Самуил Лурье

Химеры

Художественное электронное издание

Редактор Вера Копылова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Верстка Оксана Куракина

Корректор Татьяна Трушкина

Оформление Валерий Калныньш

Фото Андрея Андреева

© Лурье С. А., наследники, 2021

© «Время», 2021

⁂

Вместо предисловия. Виктор Шендерович

Писать про Самуила Лурье трудно – ведь надо написать так, чтобы перед ним не было стыдно. Чтобы его доброе и печальное лицо, стоящее перед твоими глазами, не выразило разочарованного понимания: ну да, так тоже можно, бумага стерпит…

А так, как писал Лурье, не сумеет уже никто. Феноменальная пластичность его языка, иногда притворявшаяся потоком сознания, делала нас свидетелями рождения мысли – и это совершенно неповторимо!

Самуил Лурье ощущал литературный процесс как часть истории. Он знал о нем, кажется, все, но его тексты были не диссертационным литературоведением, не складом фактов и арматурой концепций, а неубитым (и оттого сигнализирующим о боли) нервом.

Блистательное перо Лурье-Гедройца исследовало николаевские и александровские времена, но не брезговало и хроникальными записями новейших девяностых и нулевых, и безнадежность русской политической и общественной жизни не описана – прожита им мучительно и многократно. Ахматовскую строку о «великолепном презреньи», пронесенном до конца жизни, можно смело отнести к историку литературы Самуилу Ароновичу Лурье.

Его нет с нами уже пять лет. Невосполнимость потери, очевидная для литературного цеха, увы, неочевидна для общества (или того, что образовалось у нас на том месте, где должно быть – общество). Говоря прямее, страна почти не заметила потери – очередной показатель ее деградации.

Впрочем, по слову Бродского, спасти человечество нельзя, но одного человека – всегда можно. Книги адресованы – людям. И тех, в ком, по Бабелю, квартирует совесть (а в придачу к ней любовь к литературе и вкус к слову), ждет под этой обложкой настоящий подарок – последние тексты Самуила Лурье.

Виктор Шендерович

Меркуцио. Повесть

Геннадию Федоровичу Комарову

1

Составляю предложения. Скрепляю обдуманную, по возможности, лексику – осмысленным, по возможности, синтаксисом. Никогда ничего другого не умел – умею ли все еще?

Какие там, на гаснущем багровом небе внутри черепа, беззвучно рвутся по швам облака.

Словесный автоскан головы.

Забавляюсь, короче. Je m’amuse. Как Фердинанд VIII. Как Франциск I.

Посему и считалка – не «шла машина темным лесом за каким-то интересом», а из Жуковского: «Перед своим зверинцем, с баронами, с наследным принцем, король Франциск сидел; с высокого балкона он плевал», – короче, все равно выходи на букву С. Или Л. Или Ш.

2

Текст заведен 23 апреля текущего года.

В апреле 1564-го, очень вероятно, что как раз 23-го, во Вселенной появился (окрещен 26-го) Уильям Шекспир. Английский сами знаете кто. Тот, кого так звали. А через пятьдесят два года в апреле же – и считается несомненным, что именно 23-го (совпадение!), – он убыл. (Погребен 25-го.) Правда, не по нашему, а по Цезареву и РПЦ календарю.

В эти моменты планета Земля пролетала сквозь одну и ту же точку некой воображаемой (школьниками) окружности. Продевалась в нее, как в игольное ушко. Не теряя тем не менее с Эвереста ни снежинки.

И пока предыдущая фраза ползла (а за нею ваш взгляд бежал) к правому краю, этот астрономический акт (или факт) случился опять.

А я застрял. Я отстал. Как раз на этой (теперь уже предпредыдущей) фразе мой текст резко затормозил. По техническим причинам. И Земля кувырком понеслась дальше без него – а я в него вцепился. Повис на нем, как паук на обрывке паутины, плывущем в пустоте.

В общем, так. Самая первая за счастье названного человека пинта алкогольного напитка была опрокинута тютелька в тютельку 450 оборотов обитаемой нами планеты вокруг озаряющего нас светила в другую сторону (по часовой стрелке, если смотреть с Полярной звезды) отмотать. И не забыть прибавить (или убавить?) 10 (или 15?) ее же оборотов вокруг собственной (опять же воображаемой) оси.

Люблю цифры, но не умею считать. Так ли, иначе ли, эта – кругла. Просвещенные британцы, а также специалисты всех стран, отпарив смокинги, отметили.

Вот и я тоже вздумал было. Моноглот с клешней.

Как человек, кое-чем обязанный покойному.

В мои десять лет, и в одиннадцать, и даже, кажется, в двенадцать Шекспир (автор всех этих пьес) был мой единственный, осмелюсь произнести, друг. Самый сильный ум тогдашнего моего мира. Надеюсь, это он успел внушить мне (или даже привить) парочку все еще ощущаемых предрассудков. Нисколько не разделяли нас эти (сейчас я все-таки подсчитал, вроде бы правильно!) 378 лет и 1 (один) день.

Шекспир ведь – писатель для детей, – вы не согласны?

3

Текст не поспел к дате.

Я опоздал на празднество Шекспира.

(Знаю, знаю: раскавычил строку шедевра – нечаянно припомнилась, – исказил, обесцветил, бесцеремонно посягнул.)

Вообще-то, для бывшей советской недо- (да еще и само-) образованщины этот юбилей – прекрасный повод сэкономить тысячу-другую слов. Сохранить молчание, сколько уж его осталось, неразменным на черный день.

Но как певал тоже помните кто: уж если я чего решил, то выпью обязательно. Так вот и я – положил в сердце своем: жив не буду, а напишу – сплету, значит, ряд предложений – не про мистера Ш., конечно, а про опубликованную в 1597 году пьесу, по-русски называемую «Ромео и Джульетта».

Зачем напишу (если напишу, тьфу-тьфу)? Низачем. Почему? Кто его (меня) знает.

То ли бес в ребро.

То ли тоска по мировой культуре (так у нас в Ленинграде называлась привычка судить о ценностях по копиям) заела, как бывшего лишнего человека – окружающая среда.

То ли просто ни с того ни с сего угораздило через шестьдесят лет перечитать – и теперь монады чужого текста мелькают в моей голове, как стрижи в метро. Или лучше сказать – витают? зависают? Как стрекозы или осы. Как путти в живописи барокко (на репродукциях, да). Не персонажи. Скорее, цитаты. Реплики, но как бы и существа. Летающие пупсы. У каждого в пухлых ручонках – плакат. Кусок рулона цветных обоев – с фразой, или метафорой, или шуткой.

Наверное, они прятались там, на крыше (в гиппокампе, небось), все время моей так называемой сознательной жизни. А я их растревожил. Нечаянно. И напрасно. Теперь не дают додумать ни одну из оставшихся мыслей – обрывают, как слабую нитку. Надоедают вообще. Попробовать отделаться. Заманить их в другой, в мой текст и там закрыть.

4

Была у меня такая блажь, я иногда ей предавался: навещать якобы умерших якобы моих персонажей. Литераторов. Тех, про кого по-настоящему думал. Пытаясь вызвать и возвратить. Да, самое большее на какую-нибудь минуту. Да, только в мое воображение. Полагаю, впрочем (да и просто верю), что пребывание человека даже в одной чьей-нибудь, не его, голове, даже всего лишь в качестве субъекта неких грамматических конструкций реально и резко отлично от распыления, от растворения, от исчезновения в Ничём с координатами Нигде и Никогда.

(Кто ясно мыслит – ясно излагает. Боюсь, нынче это не я.)

Абсолютное небытие чего-то, имевшего место и время, и само-то по себе не представляется (мне) возможным, а уж приравнивать к нему смерть – просто смешно. Знай свое место, голубушка, исполняй санитарно-гигиеническую функцию, а дальше разберутся без тебя; ступай ополосни фартук.

Как изъясняется (то ли уклонившись от пули, то ли выстрелив первым) один налетчик в стихах одного поэта: вам сегодня не везло, дорогая мадам Смерть, адью до следующего раза.

Вот с такими приблизительно мыслями – как бы выказывая смерти пренебрежение, – пил я водку (как чижик-пыжик) на Литераторских мостках, возле порфировой колонны Полевого, и прислонившись к робкой оградке Писарева, и глядя узкоплечей половинке Салтыкова прямо в залитые дождем ненавидящие медные глаза. И на Новодевичьем (нашем, Ленинградском) у тютчевской плиты, а также над мокрой пустой ямой Случевского. И в Лавре возлагал (да просто положил) розы Вяземскому на многотонный темно-серый саркофаг.

Федора Сологуба на Смоленском так и не отыскал, о чем жалею. Еще о том, что на Новом жидовском кладбище в социалистической Праге поднял (и унес на память) камешек из рассыпанных перед стелой с надписью про Кафку: «пражский жидовский списователь». Надо-то было, наоборот, камешек туда принести.

Совсем-совсем пустынное было кладбище. Сплошь заволокшееся какой-то нитевидной травой.

Камешек потерян.

Распивать, как варвар, спиртное на могиле Шекспира никто бы мне не позволил, конечно. Да и в мыслях не было. Что вы, что вы.

5

В общем, как только жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась (опять же известно, кем написано), – я тотчас ею воспользовался, чтобы продолжить эту работу.

Извините. Я, конечно, хотел сказать: эту игру. Объявленная научная калорийность – нуль. Уровень претензии – соответствует соглашению, которое заключили мы с И. А. (он поставил условие, я добровольно принял): над каждой страницей бубнить про себя, себя же предостерегая:

– Эй, берегись. Тебе говорят! Не желаешь быть совсем смешным – смотри держись, моноглот, своего ординара —

не выше сапога

Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник.

6

А что? Очень непротивная, совсем не бездарная тетка была. Ее вклад в существовавшую здесь культуру неоценим – и не оценен. А между прочим, ведь это благодаря ей Чехов к тридцати пяти годам нанес последний штрих на свою эстетику: да, прекрасно должно быть все, – но и чтобы рукам было мягко:

– Мне нужно двадцать тысяч годового дохода, так как я уже не могу спать с женщиной, если она не в шелковой сорочке.

Ну а недо-, полу-, само- и т. д. образованщина (хотя бы и в моем лице) благодаря ей же полагает (возможно – заблуждается), что прочитала почти всего Ростана, и драму Гюго «Рюи Блаз», и много-много еще всякого разного, и в том числе сколько-то произведений мистера Ш., эсквайра.

7

Несколько слов зацепили меня то ли в так называемом детстве (канал Грибоедова, 79, под роялем), то ли в так называемом отрочестве (Калашниковская наб., 24, на подоконнике). Острота Меркуцио:

– Эта дурацкая любовь похожа на шута, который бегает взад и вперед, не зная, куда ему сунуть свою погремушку.

Вот насколько свысока. Пленительно пренебрежительная интонация ума, обложенного сухим льдом. Так говорил Базаров. И Ницше, само собой. И Фрейд.

Только, если вы такой блестящий, отчего же острота ваша так слаба?

Кого мы видим в окошке сравнения? Шута. (Джокера из карточной колоды. Клоуна из цирка.) Что он делает? Мечется по комнате, пытаясь избавиться от потешного музыкального ударного инструмента. Как будто за дверью православный ГБ-джихад с ордером на обыск. В сезон отстрела безродных скоморохов. Ну и при чем тут —?

(Не обязательно по комнате – по улице; по площади; как Иван Яковлев, цирюльник; как если бы в погремушке находился завернутый в бумажку нос майора К. Но и опять же: при чем тут —?)

А ни при чем. Текст нелеп нарочно – чтобы у вас была причина заподозрить: перевод фальшив. И сообразить – почему: конечно же, в оригинале – непристойность. Нетрудно даже догадаться (непристойности не больно-то разнообразны): из самых прозрачных, судя по глаголу «сунуть» и обороту «взад и вперед».

И действительно:

– For this drivelling love is like a great natural, that runs lolling up and down to hide his bauble in a hole.

Гугл-переводчик затрудняется, так где уж мне. Но кое-что все-таки разобрать можно.

Никаких шутов. Ни погремушек.

A great natural вроде бы опознается через строчку Бродского (тоже вульгарную): «валял дурака под кожею», – или нет?

Что бесспорно (по-моему) – содержанием фразы является возвратно-поступательное движение – как бы работающего поршня – мото- (или бензо-) Приапа с человеческой спиной; эта штука пристроена (или уродец сам пристроился) к некоему отверстию: входит в него, выходит, входит-выходит.

Мало-мальски способный актер изобразит эту реплику («Пава, изобрази!») с неизбежным успехом: публика – «Глобуса» ли, довлатовской ли «Зоны» – счастлива.

8

Кстати: эффект опробован в «Двух веронцах». (Эта пьеса – в некотором роде эскиз, черновой набросок «Р. и Дж.». По-моему. Но полагаю и даже уверен, что Наука снисходительно, полусоглашаясь, кивнет.) Там два придурка – два клоуна – двое слуг – беседуют про то, как один из них представляет себе отношения взаимовлюбленных, в таком ключе:

Ланс. Какой же ты чурбан, если ничего не можешь представить! Моя палка и та может что-то представить.

Спид. На основании твоих слов?

Ланс. И моих действий. Смотри, я ее ставлю перед собой, и она уже что-то представляет.

Забыл, чей перевод. Морозова, кажется. Не Кузмина. У Кузмина чуть игривей:

Спид. В чем же состоит дело?

Лонс. Ни в чем. И у него отлично стоит, и у нее прекрасно обстоит.

Спид. Вот осел-то! Я не в состоянии ничего понять.

Лонс. Так это ты чурбан, что не в состоянии. У меня палка и то в состоянии.

9

Похабному домыслу порочного невежды – то есть моему – противопоставим творческую удачу Большого Поэта, который к тому же пользовался консультациями Большого Филолога:

– А эта чертова твоя любовь – как слюнявая юродивая, которая ходит из угла в угол, укачивая деревянную чурку и кутая ее в тряпки.

Вот попался бы десятилетнему мне – или тому, кто был мной в 1952 году, – вместо перевода Татьяны Львовны перевод Бориса Леонидовича, – возможно, в течение всей жизни немножко иначе понимал бы я иронию, да и про подлежащее обсуждаемого предложения воображал бы не совсем то, что воображал. А значит, и эта так называемая вся жизнь была бы тоже отчасти другая – не исключено, что веселей для меня и полезней для некоторых. И теперешний, окончательный я мог бы оказаться кем-нибудь еще глупей, но зато хоть чуть поположительней того, который зачем-то (сказано же – ни за чем!) сочиняет этот текст; кто вот сейчас, например, с удовольствием поставил бы после точки смайлик.

Кто не удосужился в свое время заглянуть в перевод Аполлона Григорьева:

– Эта нюня-любовь мечется вечно, высуня язык, из угла в угол да ищет все дырки, куда бы свою дурь всунуть.

(Какая фраза! Русская разночинная. Прямо из шинельной Московского университета сороковых позапрошлого.)

Только нынче узнал, что существовала еще одна модель данного афоризма; первая советская; почти в натуральную величину; из сырой, даже не обструганной древесины:

– А эта слюнявая любовь похожа на длинного дурня, который мечется взад и вперед, чтобы спрятать свою шутовскую палку в дыру.

(Анны Радловой перевод. Одно время – самый ходовой, но потом вместе с нею отправленный в Переборский лагерь – это под Рыбинском, – где, впрочем, в помещении КВЧ тоже бывал, хотелось бы надеяться, исполняем иногда; в отрывках, разумеется.)

10

А вот забавный эпизод, в котором они все облажались; не справились и махнули рукой; только Большой поэт при поддержке Большого Филолога (уже другого) напрягся, извернулся и блеснул – но так, что уж лучше бы и не блистал.

Это в самом начале пьесы: люди Капулета (Capulet) на городской площади задирают таковых же гвардейцев Монтекки (Montegue).

Самсон. …Я им кукиш покажу. Такого оскорбления они не стерпят.

Абрам. Это вы нам показываете кукиш, синьор?

Самсон. Я просто показываю кукиш, синьор.

Абрам. Вы нам показываете кукиш, синьор?

Самсон (тихо, к Грегори). Будет на нашей стороне закон, если я отвечу да?

Грегори. Нет.

Самсон. Нет, синьор! Я не вам показываю кукиш, синьор! Я его просто показываю, синьор!

И т. д. Перевод Татьяны Львовны. Что значит – потомственная почетная гражданка кулис: каким-то волшебством смешное сохранено. В переходах интонаций. Но демонстрируемая на итальянской площади в британской пьесе конечность, увенчанная «кулаком с пропуском под указательным большого пальца» (Даль) не может быть ничем, кроме импортного протеза; какое уж тут веселье, когда текст – инвалид. С выраженным физическим, как писали раньше в трамваях.

Несчастный этот кукиш введен в оборот задолго до Т. Л. Уже в переводе Григорьева фигурирует.

А что поделать, если в оригинале болван Самсон зачем-то сует себе в рот собственный палец (вроде бы – большой) и делает вид, что покусывает, или прикусывает, или просто кусает его.

Чей-нибудь извращенный ум, пожалуй, повелся бы на возникающую (в нем, в уме извращенном) идею отдаленного сходства с концепцией длинного дурня, изложенной выше. (Нынешний-то театр не запнется: поменять большой на средний – доля секунды. Но в РИ, а потом в СССР до самой перестройки произведенный таким приемом жест был неизвестен. И невозможен.)

Б. Л. Пастернаку, мы видели, была ближе концепция слюнявой юродивой. Благовоспитанность Поэта, подкрепленная дотошностью Филолога (А. А. Смирнова), принесла удивительный плод.

Филолог добыл (не умею даже предположить, из какого источника, но не сам же он выдумал) занимательную историческую подробность, и Поэт приклеил ее к пьесе как примечание.

Для полного успеха распорядок действий требуется, стало быть, такой.

Вот разгорается перепалка.

Самсон. Я буду грызть ноготь по их адресу. Они будут опозорены, если смолчат.

Абрам. Не на наш ли счет вы грызете ноготь, сэр?

Самсон. Грызу ноготь, сэр.

Абрам. Не на наш ли счет вы грызете ноготь, сэр?

Самсон (вполголоса Грегорио). Если это подтвердить, закон на нашей стороне?

Грегорио (вполголоса Самсону). Ни в коем случае.

Самсон. Нет, я грызу ноготь не на ваш счет, сэр. А грызу, говорю, ноготь, сэр.

По сцене пробегает Примечание (какой-нибудь заслуженный артист) и шепотом кричит:

– Грызть ноготь большого пальца, щелкая им о зубы, считалось оскорблением (таким же, как показать язык).

Ну а уж после этого – мечи наголо, и пылай, потасовка.

Кто я такой (антрополог ли я? этнограф ли?), чтобы усомниться. Да и повода нет. Что тут странного? Наверняка где-нибудь когда-нибудь кем-нибудь практиковался и такой способ унизить себе подобного. Правда, первыми почему-то являются в память приматы; а как поразмыслишь – нет, скорее птицы: грызть ноготь, щелкая так громко, чтобы противник, а тем более зритель, внял, – по-моему, легче клювом.

Это, впрочем, дело техники (театральной). Но сколько же ваты советской, хлопчатобумажной, высшего качества должен затолкать себе в уши человек (Поэт!), чтобы своей рукой выводить на русском (на родном!) языке безумные предложения типа «я буду грызть ноготь по их адресу» и «не на наш ли счет вы грызете ноготь?». Таким слогом писали заявления в Литфонд на соседей по даче. Ну, еще в теперешней «Литгазете» так пишут. Моя мать помнила, как донимал ее в 37-м, когда бабушку посадили, комсорг курса, не то староста группы, какой-то, словом, активист: «По какому вопросу плачешь, Гедройц?»

11

Перерыв. Производственная гимнастика.

Как хороши бывают русские предложения. (Педант использовал бы прошедшее время, эстет добавил бы: в старину; предпочитаю остаться при иллюзорной претензии: предложения по-настоящему хорошие – срока годности не имут.)

Давеча на странице Тургенева бросилось в глаза:

«Когда же Базаров, после неоднократных обещаний вернуться никак не позже месяца, вырвался наконец из удерживавших его объятий и сел в тарантас; когда лошади тронулись, и колокольчик зазвенел, и колеса завертелись, – и вот уже глядеть вслед было незачем, и пыль улеглась, и Тимофеич, весь сгорбленный и шатаясь на ходу, поплелся назад в свою каморку; когда старички остались одни в своем, тоже как будто внезапно съежившемся и подряхлевшем доме, – Василий Иванович, еще за несколько мгновений молодцевато махавший платком на крыльце, опустился на стул и уронил голову на грудь».

А? не восхитительно ли? При всей как бы громоздкости. Похоже на простую старинную мебель, на какой-нибудь буфет старательной крепостной работы. Дверцы открываются одна за другой без малейшего скрипа. (Безотказные петли – точка с запятой и запятая с тире, я тоже их любил.)

Как идет голос вверх и где падает. Курсив, понятно, мой. На всякий случай. Для рассеянных. Не обижайтесь.

(И там же – нарочитый образчик синхронного автоперевода. Прозрачная калька, но с какими оттенками наклонения! Фенечка спрашивает:

– Вам больше чаю не угодно?

А Николай Кирсанов ей в ответ:

– Нет, ты можешь велеть самовар принять.)

12

На чем мы остановились? Ах да! Смешно же, правда ведь, и проще простого. Закругленный стержень и равного диаметра кружок. По этой самой схеме – врезанной перочинным ножом в липкую, крашенную словно кофейно-ореховым маслом крышку парты, – мне и самому преподавали ars amandi в 167-й мужской школе на Старо-Невском (где теперь военкомат).

Вы тоже, конечно, помните этот граффито. Им разрисованы стены общественных пещер всех эпох. В нем действительно закодирован абстрактный порномультик, оглашаемый на веронской улице обаятельным Меркуцио. Доисторический, животно-народный концепт: нефиг, нефиг естественную надобность возводить, хотя бы и на словах, в необходимость одного и того же другого человека. В зависимость от суверенного физлица.

Тогда как love (drivelling ли, не drivelling) – лозунг аристократической сексуальной контрреволюции. Раздуваемый ветром с загнивающего северо-запада. Попытка ввести в реальную половую жизнь – как утонченное извращение – элемент литературного вымысла. Бредни, короче, шакалов лютни: миннезингеров разных, труверов.

И это еще только цветочки. А лет через сто (ну, через двести) в европейскую моду войдет и вовсе бесстыдный обычай – ложиться лицом к лицу: раз мы якобы не животные. (Потом из моды выйдет, а станет нормой, – и детские куклы научатся закрывать глаза.) Покойный супруг Кормилицы явно практиковал эту позу. И несовершеннолетняя Джулиэт, без сомнения, давным-давно знает, в чем соль многажды рассказанного при ней семейного анекдота.

«Что, – говорит, – упала ты на лобик?

А подрастешь – на спинку будешь падать.

Не правда ли, малюточка?»

Как видим, семья Капулетти – продвинутая семья. Опередившая свое время. Как и Меркуцио: ведь он уже читал Петрарку. И не одобрил. Даром что Петрарка еще ничего не написал. Кстати, после «Канцоньере» (то есть после 1348-го) шутка про длинного дурня была бы – типичный отстой, и Меркуцио, будьте уверены, сказал бы совсем другую. Меня, например, не удивило бы, если бы она совпала (в переводе обратном) с вариантом Пастернака. До компромиссного «Декамерона» тоже надо дожить, и не всем суждено.

13

Поскольку на дворе – в смысле, на этой улице – фанерной, картонной, бумажной, намалеванной на тряпках – один из первых июлей XIV века. То есть это я предпочитаю так думать, а в принципе диапазон возможных дат: 1262–1387. Годы правления Скалигеров (делла Скала); см. афишу, перечень действующих: Escal, Prince of Verona.

Автор исходного сообщения про двойное самоубийство на веронском кладбище (Шекспир читал или видел на сцене переделку переводного пересказа; обожал мелких плагиаторов; заглатывал их живьем и целиком) уточняет: данное ЧП произошло «во времена синьора Бартоломео делла Скала».

Как назло, одноименных синьоров было, по «Википедии», двое: Бартоломео I и Бартоломео II.

Времена одного – несколько первых лет треченто, времена другого – конец третьей четверти. Так вот, я голосую за предка – по двум (да, неосновательным) соображениям.

При нем в Вероне поселился Данте Алигьери; тот, без сомнения, регулярно посещал своего партайкамрада Монтекки (руководителя местной гибеллинской ячейки). Обидно же не припутать Данте к сюжету Шекспира, когда есть такая возможность.

Соблазнительно ведь вообразить, как за кулисами, по ту сторону задника, он читает молодежи – тому же Меркуцио, и Бенволио, и Ромео – терцины (в переводе, конечно же, Михаила Лозинского) из Песни Пятой Ада – про Паоло Малатесту и жену его старшего брата, про две смерти (или две жизни – как считать) за единственный поцелуй. Все произошло не так давно и совсем неподалеку – лет двадцать назад, 3 часа 15 минут на электричке.

В досужий час читали мы однажды

О Ланчелоте сладостный рассказ;

Одни мы были, был беспечен каждый.

Над книгой взоры встретились не раз,

И мы бледнели с тайным содроганьем;

Но дальше повесть победила нас.

Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем

Прильнул к улыбке дорогого рта,

Тот, с кем навек я скована терзаньем,

Поцеловал, дрожа, мои уста.

– Дивные стихи, мессер Дуранте, – говорит, предположим, Меркуцио после бесшумных аплодисментов и когда все тяпнули из горла кожаной фляги по глотку граппы. – Впервые в мировой литературе вы показали прямое опасное воздействие художественного текста на судьбы реальных людей. Как крысы – черную заразу, распространяют романы чертов amor, drivelling love.

– Это если версия синьоры Франчески правдива, – возражает, допустим, Бенволио.

– В аду, молодой человек, не лгут.

– Не в обиду будь сказано, мессер, – но ведь это легенда ее семьи – ваших друзей да Полента. Дескать, ничего такого не было; ничья честь не пострадала; подумаешь, поцелуй; единственный, случайный, непроизвольный: читали страницу щека к щеке – столкнулись краями губ.

– Прочитали про поцелуй – поцеловались! И ворвавшийся муж насадил обоих в таком слипшемся виде на заранее обнаженный меч!

– Наевшись груш, дорогой Меркуцио, предварительно наевшись груш. Ни за что не поверю, что эти двое устраивали тайные свидания только для того, чтобы вместе читать новинки тамиздата.

– А почему бы и нет, дорогой Бенволио, почему бы и нет? Одна-то, без него, она, скорей всего, читать не могла: не умела. «Смотрите, высокочтимая невестка, что я сегодня вам привез! “Рыцарь телеги, или Ланселот”, последний роман Кретьена де Труа. Только что переписан, еще чернила не просохли». – «Какая радость, любезный деверь! Я прямо вне себя от восторга. Поднимемся же как можно скорей в круглую башню, где нам никто не помешает, устроимся поудобней на чем-нибудь широком и мягком и предадимся неистовой страсти, сжигающей наши сердца!» Она-то – про страсть к чтению. А снизу по винтовой лестнице крадется босиком законный муж, поглаживая свой шампур. Бедняга Джанчотто думал, что пресек акт измены. На самом же деле – сорвал слет друзей книги.

– Смешно. И выглядело бы правдоподобно, будь они дети. Или если хотя бы синьора Франческа была маленькая девочка – скажем, ровесница Джульетты.

– Кто это Джульетта?

– Мисс Джулиэт Капулет. Новая пассия нашего влюбчивого друга. Ей всего тринадцать.

– А вот свистеть – не надо. Четырнадцать ей. Через две недели.

– Мои поздравления. Синьора Франческа так называемая да Римини оставила сиротой семилетнюю дочь. Синьор Паоло Малатеста тоже был семьянин со стажем. Крупный администратор, между прочим. Такие люди, стали бы они рисковать жизнью ради чтения вдвоем?

– Да ведь не просто вдвоем, а рядышком, рядышком! Плечом к плечу, бедром к бедру, виском к виску. Склоняясь над страницей либо вперяясь в нее снизу вверх. Наслаждаясь, так сказать, муками гравитации.

– Подобным образом проводили время, – краснея, вступает Парис, – один офицер с одной старой девой в одной повести одного русского писателя. Они не помнили, что сколько-то лет назад стояли в церкви, под венцом. Категорически не узнавали друг дружку.

– Поразительно, граф! Как вы угадали? Я нарочно умолчал про отложенный поцелуй. Какая это страшная вещь. Сшивает мужчину и женщину рыболовной леской с крючками на обоих концах, очень короткой. Франческу выдали (и взяли) замуж обманом: к алтарю с ней шел, и произнес «да», и обменялся с ней кольцами – Паоло. Как законный представитель – имея нотариально оформленную доверенность – старшего брата. За которого Франческа не хотела, очень не хотела. Он же был, говорят, урод: искривление позвоночника, что ли. Она поняла, как над нею подшутили, только ночью, на брачном ложе.

– И через восемь лет зазвала, вовлекла Паоло в ролевую игру. Как, знаете, уговариваются маленькие дети: давай ты был рыцарь Ланселот, давай я была королева Гвиневера. Давай ты был Тристан, а я Изольда Белорукая… Или Белокурая?

– Ну и доигрались. Века-то наши все еще практически Средние; тет-а-тет разнополых равняется прелюбодеянию: презумпция, извините, такова.

– А после смерти извольте превратиться в двухголового нетопыря, швыряемого из стороны в сторону черным ледяным вихрем.

– Это еще поблажка бедной Франческе. Другие-то сладострастные пары в этой стае теней навеки разлучены.

И т. п. Отчасти даже жаль, что я не Умберто Эко в переводе Елены Костюкович.

14

К тому времени, когда главой судебной и исполнительной власти в Вероне стал Бартоломео II делла Скала, мессер Дуранте давно уже (1316) находился в одной из обследованных им сфер. Куда отбыть предпочел из Равенны (которою, кстати, правил Гвидо да Полента, племянник Франчески).

В Вероне изменилась обстановка. Был просвещенный авторитаризм – стала наглая тирания. Последние делла Скала омрачили репутацию фамилии. Дали отдельным историкам повод навесить на нее ярлык: «кровавые Скалигеры».

Шекспиру, будь он хоть трижды, как и я, моноглот, – это могло быть небезызвестно.

Однако же Эскал его пьесы ни капельки не кровав. Солидный гарант гражданского мира. Согласно воскресному, вчерашнему (нашему собственному) указу, Ромео в понедельник за убийство Тибальта должен быть немедля казнен. Немедля-то немедля, но он – Монтекки, тогда как Тибальт – всего лишь племянник синьоры Капулетти. Приговор суров до предела – почти, почти: к смерти через ностальгию; беспощадно выдворить; лишить веронского гражданства. Народным массам, слегка разочарованным, дадим понять: усопший Тибальт, будем справедливы, сам поставил себя вне закона, прикончив Меркуцио. Нашего (решающий юридический довод упомянем в скобках) родственника. Массы поймут. А хоть бы и не поняли. Show, знаете ли, must go on: решающий – не юридический.

15

Бартоломео II на такую роль Эскала не годился. Не успел наесть авторитет. Позволил себя прикончить, еще будучи молодым.

Допустил, чтобы его закололи на улице – как Меркуцио, как Тибальта.

Закололи, или зарубили, или зарезали – точно не скажу. Вообще-то, до 1500 примерно года обычно рубились мечами – а передвигались в кольчугах и/или в латах, так что результативные бои чаще решал колющий удар кинжала. Но в доспехах так потеешь – все тело зудит, да еще в средиземноморскую летнюю жарынь. И если положиться на скорость выпада и точность укола (alla stoccata в самый разъем), то рапира или шпага даже эффективней меча. И, похоже, в Италии Шекспира, в Дании Шекспира, в Иллирии дерутся только так. (Античный Рим – дело другое. Шотландские вересковые пустоши – подавно.) Иначе Тибальт не достал бы Меркуцио. Из-под руки Ромео – он его, конечно же, заколол. Сами попробуйте зарубить кого-нибудь из-под чьей-либо руки. Лично я не берусь.

И что Бартоломео II умер именно на улице – тоже не факт. Тело нашли на ступенях лестницы (справа от входа), ведущей к верхним этажам дома, где проживала красавица, на которую он имел виды. Страсть ли он питал или слабость, или просто положил глаз, – но в городе знали, что барышня была против, поскольку что-то из вышесказанного переживала, думая о человеке другом.

И вот, значит, в одно недоброе утро под окнами ее дома обнаруживается продырявленный труп руководителя государства. Он положил на нее глаз – а его положили к ней на лестницу. Такой вот скверный каламбур.

Было бы довольно грубой исторической бестактностью – заставить этого беднягу провозглашать (с чувством, с чувством!) знаменитую заключительную реплику: нет повести печальнее на свете (печальнее не слыхано на свете, останется печальнейшей на свете) и т. д. «Несчастный недальновидный глупец!» – подумает о таком Эскале образованное меньшинство.

16

Кстати, это и вообще неправда, кто бы ее ни декламировал. Таких историй – от Санкт-Петербурга до Киото и дальше на восток: про мальчика и девочку, мальчика и мальчика, девочку и девочку, принужденных или возжелавших – или вообразивших, что вынуждены или что они сами хотят (вряд ли, впрочем, во всех случаях оба одинаково сильно) как можно скорей умереть вдвоем.

Вот, скажем, на следующий день после того, как начат был читаемый вами текст, какое сообщение мелькнуло в новостях (и моментально кануло в пучину):

В селе Тылгыны Вилюйского улуса Республики Саха (Якутия) поздно вечером 24 апреля два 11-классника совершили двойное самоубийство. Эту информацию ЯСИА подтвердили в правоохранительных органах и администрации муниципального образования.

Как оказалось, ранее подростки уже высказывали друзьям о (синтаксис информагентства ЯСИА. – С. Л.) своих намерениях совершить суицид. В частности, непосредственно перед смертью они разговаривали по телефону со своими одноклассницами и попрощались с ними.

По предварительным данным, ребята зашли во двор маслоцеха, где один из ружья застрелил своего одноклассника, затем выстрелил себе в голову.

Можно подумать, двор маслоцеха в Вилюйском улусе (автор романа «Что делать?» отбывал ссылку в тех местах) отрадней для предсмертного взгляда, чем внутренность склепа. Или что выстрелить в собственную голову из ружья легче, чем достать кинжалом до сердца – тоже своего, увы.

17

Все одно смерть от своей руки – не своя. Парадокс не только грамматический. Когда убийцы (или молния – как Петрарку; а также землетрясения, наводнения, пожары, транспортные катастрофы и прочие мрачные шалости так называемой судьбы; а в художественных произведениях – писатели) нас убивают, они крадут и уничтожают, помимо остатка биографии, еще и спрятанную в него нашу так называемую свою смерть. Как бы лотерейный билет еще не разыгранного тиража, дающий право на некоторую беспечность. Типа – не факт, что в эпилоге непременно ужас-ужас: кто сказал, что именно мой номер ни за что не выиграет? А между прочим, джек-пот – когда-нибудь, неизвестно когда (конечно, не завтра) и совершенно ни с того ни с сего просто не проснуться. К этому моменту мы, ясное дело, успеем соскучиться и станем ко всему безразличны.

Это «мы» здесь – не риторический прием. Не хочу, не могу, наконец – не желаю говорить за всех. Оставим каждому местоимение его. Мы – в данном тексте означает: мы с Каем. Разумеется, вы знаете, кто это: герой – нет, не сказки Андерсена, а самого знаменитого силлогизма. Простого категорического, – однако наша с ним общность не так проста. В принципе, она требует для глаголов не множественного, а двойственного числа – а его теперь в русском языке ищи-свищи. Не я тут виноват.

Кроме того, мы не равны по статусу. Меньшая посылка того силлогизма давно сделалась аксиомой, так что Кай – человек несомненный. А что я тоже отчасти человек – только моя, заинтересованного лица, гипотеза. (Доказываемая лишь вероятностью – довольно, впрочем, высокой, – что и я, как он, смертен. Хотя он если и смертен, то не как я. Не первое столетие.) Есть разница?

А зато нас, может быть, не двое, а трое. Кто-то же когда-то кому-то клялся: где ты, Кай, там и я, Кайя.

Если на то пошло, риторический прием здесь – «вы».

А – порвать билет, отказаться от своей смерти? Такой поступок якобы обижает Устроителя Лотереи (термин Т. Карлейля; виноват, соврал: мистера Теккерея): билетик-то даровой. (Но разве кто-нибудь его выпрашивал?) Не только капельдинеры – зрители тоже негодуют, когда какой-нибудь Онегин, ступая по ногам, направляется в гардероб. По Алигьери, за суицид – второй ярус круга аж седьмого.

Когда душа, ожесточась, порвет

Самоуправно оболочку тела,

Минос ее в седьмую бездну шлет.

Самоубийца падает с лестницы Ламарка и становится, разбившись, диким растением. Кустом. Немым, неподвижным. Но по-прежнему способным чувствовать отчаяние, запах, тяжесть и боль. А на него всю вечность напролет с черного твердого неба пикируют гарпии (огромные такие грифы с женскими железными грудями, с женскими железными лицами) – и, ломая на нем ветку за веткой, рвут с него листья, и жрут, и обдают его жидким пометом, невыносимо зловонным.

(Это же самое привиделось однажды Некрасову. Верней, передалось через систему литературных зеркал – исключительно четко:

Гром глушит их вечным грохотом,

Удушает лютый смрад,

И кружит над ними с хохотом

Черный тигр-шестокрылат.)

Никогда больше не дотронуться. И даже издали не увидеться больше никогда, никогда – ни даже на Страшном суде:

Пойдем и мы за нашими телами,

Но их мы не наденем в Судный день:

Не наше то, что сбросили мы сами.

Мы их притащим в сумрачную сень,

И плоть повиснет на кусте колючем,

Где спит ее безжалостная тень.

Не понимаю. Куда притащим наши тела – обратно в ад? Или где эта сумрачная сень? И почему тень – безжалостная?

Т. Б. Лозинская, наверное, понимала. Но в тот день, когда она была вдовой, не до стихов ей было, не до стихов.

Ждала: стемнело бы за окнами поскорей. В Ленинграде зимой солнце садилось не раньше и не позже, чем в нынешнем Петербурге.

Могила на Литераторских мостках, на участке мастеров искусств. Найти легко – совсем неподалеку есть приметная: каменный портик с фигурками лошадок (кажется, и собачек): лежащий тут преуспевал, по-видимому, в цирковой дрессуре.

А через ряд стоит человеческого роста параллелепипед (слово из тетрадки в клетку), по центру лицевой стороны – металлический муляж как бы книжки; тут же, если не ошибаюсь, и гусиное перо. Над книжкой выбито:

Михаил

Леонидович

Лозинский

21·VII·1886 – 31·I·1955

Под книжкой:

Татьяна

Борисовна

Лозинская

30·XI·1885 – 1·II·1955

Литераторские мостки – чем не сумрачная сень? Очень даже сумрачная.

18

Но грубой, грязной, ледяной, отвратительно чужой рукой сдирает с человека теплое, недотраченное тело – смерть насильственная, бесстыдной наглостью и страшна.

Длинный железный дурень выковыривает меня из меня. Как мерзко. Как унизительно.

И обида тем сильней, что чаще всего и даже, как правило, не своя смерть оказывается результатом беспорядочной толкотни дураков.

Скажем, граждане Вероны, услыхав (1375) от глашатая (местное СМИ), что Бартоломео II делла Скала покинул их, администрацию же отныне возглавляет безутешный младший брат покойного Антонио I, так поначалу и подумали: не от большого ума, подумали они, шатался злосчастный диктатор без охраны по ночным улицам. На подчиненный ему правопорядок, что ли, полагался или на свой длинный кинжал, – ну и напоролся на такого же самонадеянного и тоже нетрезвого, но с кинжалом еще длинней. Нехилое угощение, надо надеяться, выставят народу в день похорон.

Однако буквально через час глашатай объявил: виновные в теракте – такой-то и такая-то – задержаны и в настоящий момент дают признательные показания. С ними, разумеется, будет поступлено по всей строгости.

Тогда граждане Вероны подумали – и опять были по-своему правы: здравствуйте, не женившись, дурак и дура! не нашли, значит, другого способа избавиться от нежелательного, но слишком сильного претендента (она) и соперника (он). А что бы им просто убраться подальше. Эмигрировать. Хоть в Мантую, 25 миль отсюда. Не сообразили, не догадались, не решились, – а убить разве безопасней? Еще и труп зачем-то выложили напоказ, а сами спокойно разошлись по домам. Ну не дураки?

Действительно: эту девушку, на чьей лестнице и т. д., а также того человека, который ей нравился, отвели в тюрьму. И там их пытали. Подробностей лучше не знать – к счастью, я и не знаю. Только убежден, что Антонио присутствовал. Из любви к брату, а как же, и ослепленный горем и жаждой мести.

К тому же фамилия девицы (имени я сразу не нашел, а поискать как следует – недосуг, простите) была Ногарола. Из семьи, стало быть, известной странным чудачеством: вот уже несколько поколений эти графы Ногарола всех своих дочерей (а не только сыновей, как нормальные) и всех невесток учили читать! Мало этого – еще и писать! Некоторые из них потом, уже в следующем веке, что-то даже сочиняли, чуть ли не стихи.

Ну так интересно же посмотреть на эту девку (грамотная, видите ли, тварь!) – как она голая стоит на коленях в луже собственной крови, рвоты и мочи.

(А в другом углу ее хахаль рвется с цепи. Прикованный за шею.)

И послушать, как они сознаются в преступлении, причем валят вину друг на друга.

19

Тут вышла неприятность: не сознались. Ни она, ни он. Умерли под пыткой в ту же ночь – не прося ни прощения, ни пощады.

Я думаю, они сговорились. Применили уловку – ну, пусть будет № 23. Смерть по-итальянски: задержать дыхание, сжать кулаки и терпеть, пока сердце не разорвется. Наверное, один все-таки умер от внешнего воздействия (он), а она сумела сама. Вряд ли удалось обоим. Я даже не уверен, что этот способ осуществим. Он описан как вполне надежный в «Декамероне» – не помню, в которой новелле которого дня. Но, как заметил «лучший и талантливейший» поэт так называемой советской эпохи, мало ли что можно намолоть в книжке (у него-то был револьвер). Мне попалась у одного или двоих авторов смерть по-англосаксонски: выпить залпом стакан виски; для человека упомянутой – моей – формации это просто смешно: а как насчет неразбавленного медицинского? не пробовали? (Правда, водкой лучше не запивать.)

Антонио на закрытом совещании силовиков выразил мнение – допустил такую дурацкую ошибку, – что в данном случае имела место недоработка пыточной группы.

Но у веронских палачей была собственная гордость. Уж они-то знали, что они делали с этими двумя и что те двое чувствовали, пока с ними это делали. И что если после всего этого человек – мужчина ли, женщина, но особенно женщина, – после таких мук все-таки не колется, – объяснение возможно лишь одно: он чист – в смысле пуст. Нельзя извлечь из человека то, чего в нем нет. В этих изуродованных головах не имелось никакой информации о последних часах Бартоломео II.

Улик нет. Мотив слаб. Свидетелей – ни единого. Телохранители, которые должны были хоть издали сопровождать отца нации (Capitano del Popolo), провалились – вся смена! – под землю или на дно Адидже (тамошняя, веронская, река).

У палачей были семьи. Родня. Соседи. Граждане Вероны гордились своими мастерами заплечных дел. Верили в них, верили им. Как, может быть, не верили себе.

Всплакнули о незаконно репрессированных, конечно. Такие молодые. Положим, тирану нет закона. Как ветру. И как орлу. Но разве обязательно быть тигром? Антонио выместил на бедняжках свою лютую скорбь о любимом брате и начальнике. Импульсивный такой, совсем без тормозов. О, скорей бы наступила эпоха Просвещения, осточертели эти Средние века!

20

Ум независимого, как мы с вами, наблюдателя тоже огорчен и рассержен, но – как бы это выразить? – сердце не уязвлено. (Или поменять местами сказуемые; у кого как.) История прежалостная, но порядок вещей не нарушен. В порядок вещей входит риск попасться зверю или дураку. Вообще – ассортимент неудач. И он широк. Все это чудно изложено в «Голубой книге»:

«То есть, кроме неудач, у них как будто мало чего и бывало. Нищие бродят. Прокаженные лежат. Рабов куда-то гонят. Стегают кнутом. Война гремит. Чья-то мама плачет. Кого-то царь за ребро повесил. Папу в драке убили. Богатый побил бедного. Кого-то там в тюрьму сунули. Невеста страдает. Жених без ноги является. Младенца схватили за ножки и ударили об стенку… Как много, однако, неудач. И какие это все заметные неудачи».

Попасть на всю жизнь в так называемое неправовое государство, в бессовестное – неудача из крупных. Раз оно опирается на худшее в людях, то и власть над ним нередко достается худшим из людей. А в промежутках – злым глупцам обыкновенным; те борзеют постепенно, в процессе осуществления полномочий.

Ну а кто слишком грамотен, чтобы быть свирепым, или даже кто просто не особенно зол, даже если и не так уж умен, – делай свой исторический выбор, дружище. Это совсем не сложно: будь податлив, будь повадлив, будь, короче, подл или хотя бы подловат, хотя бы притворно, – или ты пропал!

Такой простой выбор; кажется, и раздумывать не о чем. И вот надо же: многие пропали, многие пропадают и многие еще пропадут.

Все ведь жили, живут, живем, будем жить в неправовых государствах. (Кроме некоторого меньшинства. На некоторых пространствах. Да и там лафа, похоже, кончается. И продлилась-то какие-нибудь полтораста лет в лучшем случае.)

Все это так обыкновенно, так привычно, никто и не замечает. Врожденная, можно сказать, неудача. Прилагается к жизни. Коварные шуруют, подлые терпят. И спасибо говорят.

Все мы, разумеется, предпочли бы, чтобы дело обстояло по-другому.

Чтобы за мирозданием приглядывали, прогуливаясь под ручку, справедливость и юмор.

А то – ну куда годится? Достоинство – понимаете ли, до-сто-ин-ство! – просит подаянья, вдохновению зажимают рот, праведность неизвестно с какого перепуга прислуживает пороку, ложь глумится над простотой (этой, впрочем, так и надо), и ордена и премии вечно достаются не тем, и ничтожные позволяют себе одеваться шикарно.

Так тяжело смотреть. Просто хоть не живи.

Но это, настаиваю, не трагедия, а 66-й сонет в переводе Самуила Маршака. Утирай слезу, поехали ужинать.

21

Тут она и обернулась. Прежалостная история этой Ногарола и ее друга. В прямом смысле: как оборотень.

Сюда просятся строки Шиллера (в переводе, конечно, Николая Заболоцкого, а Жуковский покамест отдохнет):

И вдруг, как молния средь гула,

В сердцах догадка промелькнула!

Палачи – действительно как Ивиковы журавли (и тоже невольно) – заронили в коллективный мозг искру дедукции.

У всех на виду гарцевал и красовался реальный выгодополучатель. Причем единственный, кто с легкостью мог бесследно устранить киллера и прочих исполнителей и всех свидетелей. И мотив у него имелся – о-го-го какой мотив! (И опять же только у него.)

Через некоторое (наверное, недолгое) время не осталось в Италии человека, который не был бы убежден, что Антонио делла Скала – гнусный братоубийца.

А знаешь ли, чем сильны мы, Басманов? И т. д. Когда (1387) пришли Висконти (предки кинорежиссера), чтобы взять Верону под свой контроль, население поленилось сплотиться вокруг вождя. Антонио бежал и даже, возможно, умер своей смертью, – но не все ли равно.

Над двумя безымянными молодыми людьми зло одержало чистую победу.

Про что и сочиняются трагедии. Настоящие, то есть (по-моему) в которых утешения нет и прощение невозможно.

Вот и спросим себя: чья повесть печальней. А заодно уж (извините, порой приходится использовать слова с несколько неотчетливым значением): чья взаимная любовь испытана (тут смысл, к сожалению, буквальный) страшней?

Но турбизнесу небольшого, как Верона, города эксплуатировать сразу две легенды в лом и ни к чему. Мрачную пустили на впечатляющие детали трогательной. Фокус-покус, know-how безвестного креативного чичероне (Довлатов почти так развлекался в Пушгорах, а я – тоже с похмела – в Царскосельском парке): подвести экскурсантов к особняку Ногарола и таинственно так, торжественно: видите, синьоры, этот дом? и лестницу справа от входа? вы стоите перед casa di Romeo!

И т. д. (Пошлость усваивает только то, в чем уже содержится хотя бы атом ее.) В том же районе, шагах в двухстах, отыскался дом с мраморной шляпой над аркой, веке в семнадцатом принадлежал каким-то Капелли, да хоть в девятнадцатом, не важно; по заказу киностудии пристроили (будем считать – реставрировали) балкон: а вот с этого самого балкона говорила с Луной синьорина Джульетта, полуодета, в ту самую ночь! Когда Ромео подслушивал в саду. Ну и что же, что этот балкон нависает над улицей, а сад если когда-то и был, то позади дома, – ваши придирки утомляют, отстаньте. Сам синьор Диккенс – вам знакомо это имя? – стоя на этом самом месте (а тогда в здании располагался вовсе не музей, как сейчас, а траттория), сам синьор Диккенс, говорю, чувствовал тут восторг:

«…Гораздо приятнее было бы найти дом совершенно пустым и иметь возможность пройтись по его нежилым комнатам. Но изображение шляпы все же доставляло невыразимое утешение, и место, где полагалось быть саду, едва ли меньшее».

Хотелось бы и мне одним глазком взглянуть. На ту лестницу. А также – все-таки узнать имена тех двоих, казненных. Фамилию молодого человека «Википедия» помнит: он был Маласпина.

22

Итак. Некоторые печальные истории печальнее других, на вид не менее печальных. Они ядовиты: содержат трагизм. Активируемый коварством.

История просто (и сколь угодно) печальная неприхотлива, как ромашка. Ей достаточно, чтобы симпатичный персонаж пал от руки несимпатичного. Скорей всего, это будет дурацкая смерть, – что ж, мы ее с удовольствием оплачем. И не позволим опустить занавес, пока несимпатичный невредим и на свободе.

Трагическое же содержит (по-моему) горечь неподслащаемую, как цианид. Правду, несовместимую с жизнью. Невыносимую. Не понять или/и забыть – другого спасения нет.

И уж разумеется, гораздо здоровей, чем или, просто и: забыть, не поняв. Наилучшее средство – сосредоточить взгляд на блестящих гранях сравнений, метафор, гипербол и литот. Как легко и приятно припоминать к месту и наизусть крылатые восклицания: что? крыса? ставлю золотой, – мертва! чума на ваши домы! полцарства за коня! слова, слова, слова; есть многое на свете…

(В морге у гроба Рида Грачева нас было трое: Андрей Арьев, Яков Гордин и я. Чтобы перенести гроб в автобус-катафалк, нужны четверо. Попросили водителя автобуса помочь. И в тот момент, когда мы подняли гроб, в голове у меня закрутилось – и крутилось всю дорогу до кладбища:

Пусть Гамлета поднимут на помост,

Как…

Я все не мог припомнить – как кого, потом вычислил:

Как воина, четыре капитана…

Гроб лежал на полу автобуса, а мы сидели на боковых скамейках.)

Главное – не обращайте внимания на зигзаги событий. Читайте трагедию, как басню с отломанной моралью. Приделать не так уж сложно. Как воздушному змею хвост. Будет немного скучно, зато не надо понимать. Раз все понятно:

«Трагедия в том, что ничего другого, кроме раз навсегда отринутой зависимости от потустороннего, нечеловеческого авторитета, он не находит для опоры и действия, для того, чтобы поставить на место “вывихнутые суставы” эпохи. Одну эпоху ему приходится судить по нормам другой, уже ушедшей эпохи, а это, по Шекспиру, немыслимо».

Вот «Гамлет» и готов. Дело мастера боится. Вообще-то открыть (Фортинбрасу, конфиденциально) «причину всех событий» отравленный принц завещал другу, но разве Горацио, с его-то схоластическим виттенбергским образованием, сумел бы так завернуть абзац?

О наука филология! приемную твою мать Каллиопу воспеваю.

23

Сам же – не более чем семенящий между букв муравей. Знай перебираю своими шестью. В капле остывающей смолы.

Еще раз: у печального столько же общего с трагическим, как у случайной смерти – с предательским убийством.

По-моему. Или это всем известно, а я только сейчас дошел своим умом сенильного дилетанта.

Методом сравнения последних вздохов.

Вот смерть Меркуцио. (Мы болеем за него и расстраиваемся, это все понятно, но.) Ведь дурацкая чистой воды. Банальная смерть слишком храброго.

Ему говорит благоразумный приятель: не стоит зависать на центральной площади. Капулеты шныряют повсюду. (По умолчанию – после вчерашнего; а это ведь мы от нечего делать затеяли десант на ихнюю танцульку; они восприняли это как вызов; они раздражены.) Давай посидим сегодня дома. Посмотрим футбол или бокс. Опять же – по пиву. В жару всегда сильней бушует кровь.

Меркуцио поддразнивает благоразумного безответственной болтовней. Причем болтает очаровательно, как умеет только он. Шутит – в предпоследний раз – практически как сам Шекспир: устройство шутки настолько затейливо, что пересказывать – ищите другого зануду. Как бы карикатура и вместе как бы автошарж, прямо на поверхности кривого зеркала, – а заодно (и явно не по собственному желанию) самому себе надгробное слово. Короче, не вредно и перечитать. Но:

– Атас! – шипит Бенволио. – Клянусь моей головой, сюда идут Капулетти.

– Клянусь моей пяткой, – улыбается Меркуцио (до чего же он хорош!), – мне это совершенно безразлично.

Отчасти жаль, что это не последняя его фраза.

Тут, конечно, на площади возникают Тибальт и другие.

24

Тибальт у нас, как известно, несимпатичный. Один Шекспир знает почему. А я, например, ничем, кроме как воздействием гипноза, объяснить даже самому себе не умею. Мы видим этого юношу в третий раз, и в предыдущие два он вел себя ничуть не хуже никого из прочих молодых дворян.

(Все-таки это фантастика. Ведь нет никакого Тибальта. Есть 23 неполные строки русского пятистопного ямба, в них 120 слов, плюс-минус два-три союза, два-три предлога. И эта горстка печатных знаков вынуждает меня обращаться с ней – и считаться – как с так называемым живым человеком.

См. у Льва Толстого: «“Откройте, – говорил я таким хвалителям, – где хотите или где придется Шекспира, – и вы увидите, что не найдете никогда подряд десять строчек понятных, естественных, свойственных лицу, которое их говорит, и производящих художественное впечатление” (опыт этот может сделать всякий)».

Насчет художественного впечатления – не спорю, поскольку не знаю, что это. Но драматической техникой Шекспир владел – дай бог, только не обижайтесь, каждому. И вот Тибальт, например, – если произвести над ним предлагаемый Вами опыт, – окажется нисколько не мертвей, чем, допустим, я. И, может быть даже, – чем Вы, глубокоуважаемый Л. Н.)

В первой сцене: увидав, что трое чужих рубятся с двумя нашими, причем на одном из троих – кольчуга, тогда как на остальных – кожаные (в лучшем случае) латы или просто нагрудники, – разве вы, не говоря уж – Меркуцио или Парис (насчет Ромео – я не совсем уверен), не бросились бы очертя голову в бой?

Самое время опять помянуть добрым словом Татьяну Львовну. Помните, как в этой первой сцене появляется Тибальт? Ремарка гласит: входит Тибальт, – но какое там входит! Произнося на бегу шесть слов, составляющих первую строку, —

Как, бьешься ты средь челяди трусливой? —

он успевает обернуть плащом левую руку и освободить меч из ножен.

Вторая строка – церемониальное (с издевкой) приветствие и вызов: четыре коротких взмаха клинком крест-накрест (пять слов – четыре такта):

Сюда, Бенволио, смерть свою встречай!

Мастер-класс господина де Бержерака. Ничего не скажешь – веников не вязала. Сравните у Б. Л.:

Как, ты сцепился с этим мужичьем?

(Положим, почти не хуже.)

Вот смерть твоя – оборотись, Бенволио!

(По-моему, значительно слабей. Скорость не та, и слишком много гласных.)

А уж у Радловой —

Бенволио, повернись, на смерть взгляни! —

вся надежда только на актера, авось прорычит, не пустит петуха.

Но каков бы ни был перевод, Тибальта эта фраза не порочит. Нормальный предупредительный рыцарский возглас. Иду на вы. Сам Дон Кихот, сам д’Артаньян бросился бы в схватку с таким же кличем.

Другое дело, что Тибальту плевать – есть ли повод для драки, нет ли: ему не повод нужен, а драка. Он ищет ее и жаждет. Мировую не предлагать: впадет в исступление, как если бы у него попытались отнять самое дорогое.

Мне даже слово это ненавистно.

Как ад, как все Монтекки, как ты сам!

Трус, начинай!

И это он, Тибальт, первый в пьесе произносит слово «смерть».

И выглядит (и, наверное, чувствует себя) ее чрезвычайным представителем. Пока не отозван. Пока не предан ею.

Как бы Азазелло, разве что без очков. Зловещий агрессор. Но, правда, и комичен. Самую малость. Совсем чуть-чуть. Со сдвигом на один глагол. Показания Бенволио:

…Мне бросив вызов, стал над головою

Мечом он ветер разрезать, а ветер,

Не поврежден, освистывал его…

25

Тут я виноват перед Татьяной Львовной. Я подозревал, что она присочинила это: «освистывал». Уж очень (и очень внезапно) превращается мнимый ангел смерти в шута – в того самого, придуманного ею шута с ею же придуманной погремушкой; и прыгает туда-сюда, и сует куда попадет.

Однако Гугл-переводчик, мой верный товарищ, махая крылом, удостоверяет: hiss’d him in scorn примерно и значит – подсвистывал ему презрительно. (Возможно, Бенволио всего лишь хочет подчеркнуть, что на Тибальта никто не нападал; но мало ли кто чего хочет; карте место; слово, знаете ли, не воробей.)

Тогда и шута Т. Л., стало быть, взяла не с потолка, а из воздуха пьесы. Истыканного остриями клинков, располосованного лезвиями; ветер разносит скрежет металла, смешанный со свистом.

(Звуковой фон в хрониках, в «Макбете», в римских трагедиях глуше и ниже; там не свист, а вой. Но так же толкаются ярко раскрашенные пузыри, туго накачанные волей, машут приспособлениями для протыкания, – и сдуваются один за другим.)

Но это к слову. Я отвлекся и вышел за рамки, каюсь. Позвольте напомнить, мы пытаемся разобраться: отчего нам с вами (признайтесь) больше понравилось бы, если бы Меркуцио «погасил» Тибальта, чем наоборот. И я по-прежнему утверждаю, что в своей первой сцене наш якобы несимпатичный проявил себя совсем не некрасиво. Ну да, Т. – вспыльчивый храбрец, встреча с таким в узком и неосвещенном переулке не обещает ничего хорошего. Да и в освещенном, пожалуй. Но из театрального партера он смотрится молодцом.

А уж во второй сцене (строго говоря, в 5-й I акта, – но это для нас; для него она вторая) Тибальт заслуживает полного сочувствия.

Я говорил, да все и так знают из афиши: он не Капулет. Всего-навсего родственник, и, скорей всего, бедный. Грубо говоря – приживал. Какое у него будущее? Что ему светит? По-хорошему-то, нанялся бы в какую-нибудь действующую армию. Тем более так любит драться. А в Европе где-нибудь всегда идет война. Но дело в том, что у главного Капулета нет сыновей; все активы рано или поздно перейдут к супругу дочери. А ведь могли бы – могут! – остаться в семье. Браки двоюродных – сплошь да рядом. Принять фамилию супруги – легко. Шанс, не шанс – не отнимете же вы у молодого человека право на мечту. Ставлю том Шекспира против пачки сигарет – Тибальт влюблен; да знаете вы в кого. Короче, см. «Крестный отец-3».

Но если даже предыдущий абзац весь состоит из моих досужих и заведомо ложных измышлений, – будь вы даже не влюблены, а просто молоды и храбры, – что вы-то сделали бы на месте Тибальта, услыхав, как замаскированный незнакомец обсуждает с приятелями внешность вашей маленькой кузины? Наподобие комментатора на конкурсе красоты. Щеголяя не высокопробными, скажем прямо, стилистическими находками: девочка похожа на жемчужную сережку в ухе африканца. И даже так:

Как белый голубь в стае воронья —

Среди подруг красавица моя.

Положим, это наглое «моя» – отсебятина Татьяны Львовны (удобная подвернулась пара рифм). Но и без нее ситуация нетерпимая, а вдобавок вы узнаете голос: этот замаскированный тип – из компании парней, с которыми вы дрались нынче утром; с ними, небось, и явился на дискотеку в чужой квартал. Уверяю вас, мой несуществующий читатель: вы тоже послали бы своего пажа за мечом. Чтобы не с пустыми руками подойти к тому нахалу и тихонько сказать: а давай выйдем на минутку, чувачок, есть разговор. И если бы глава вашей семьи удержал вас и угомонил грубой нахлобучкой – вы тоже ушли бы в ярости, какая за одну ночь не скисает.

А не уйди он – тут и представлению конец. Славная пошла бы резня, если бы Ромео решился при Тибальте поцеловать Джульетту и успел бы выманить ответный поцелуй.

(Каким дешевым приемом! Каким пошлым, сказал бы с вялой улыбкой Е. О., мадригалом! Типа: о святая! разреши паломнику приложиться. А после:

Ромео

Твои уста с моих весь грех снимают.

Джульетта

Так приняли твой грех мои уста?

Ромео

Мой грех… О, твой упрек меня смущает!

Верни ж мой грех.

Поверить не могу. Вы тоже не поверите. В «Декамероне» есть новелла: монах растлевает дурочку точь-в-точь такой же ханжеской демагогией, только прямо похабной. В тебе есть ад, а у меня – смотри! – дьявол; давай же совершим богоугодное дело: загоним дьявола в ад. Шекспир – наука подтверждает! – читал Боккаччо. Неспроста этот затекст. Какая-то усмешка тут таится.)

26

И вот, как голодный, кровожаждущий, с торчащим жалом, неистовый комар, он влетает, несимпатичный нам Тибальт, на площадь, где через пять минут убьет, через десять – умрет. А здесь на солнцепеке наслаждается игрой своего ума и даром слова наш симпатичный Меркуцио.

– Синьоры, добрый день, – говорит Тибальт. – Мне очень надо сказать словечко одному из вас.

Его учтивость свирепа. И раз уж Т. Л. не перевела: «одному из ваших» (слог лишний), – Меркуцио следует быть начеку. Но нарываться-то зачем?

Меркуцио. Как, словечко одному из нас – и только? Прибавьте к словечку еще что-нибудь. Ну, хотя бы удар.

Тибальт. Я всегда готов это сделать, синьор, если вы подадите мне повод.

По-моему, нормально. Ответ приемлемый. Все равно что: в данный момент лично против вас я ничего не имею, отвяжитесь.

Не отвязывается. Дразнит. Лениво и презрительно. Как бы развлекаясь.

Меркуцио. Неужели вам трудно самому найти повод?

Дальше – обмен угрожающими репликами. В переводе звучат они кое-как, но все-таки ясно, что Тибальт пытается сдержать гнев, а Меркуцио, наоборот, распаляется так, словно смертельно оскорблен. Хотя ничего такого уж обидного вроде не сказано. Буквальный смысл: звучишь, как Ромео, или подпеваешь, или вторишь; переносный, предположим, – обнаглел, как он. И, придравшись к буквальному, Меркуцио первый хватается за меч – то есть за рапиру, или что там у них у всех привешено слева:

…Вот мой смычок. Он тебя заставит поплясать. Черт побери! Пою в один голос!

Через шестьдесят лет одни и те же слова читаешь совсем по-другому. С грустью должен я допустить, что кумир моего детства здесь и сейчас, на этой дощатой площади, не только не прав, но даже и не то чтобы честен. Бесстрашен – это да. Но и то через страницу (я же помню, а теперь и понимаю) окажется, что эта храбрость едва ли не вся состояла из уверенности в своем превосходстве. Но, скажем, Портос – великан, силач, и тоже храбрец, и тоже вспыльчивый – никогда не затеял бы вооруженную ссору совсем без причины. Разозлиться из-за ничтожного пустяка – это сколько угодно. Притворяться, будто разозлен, – даже и для великана слишком дорогое баловство: как ни крути, в настоящую храбрость входит и готовность (или скажем суше: она учитывает – и тут же сбрасывает со счетов, как не самую существенную, – возможность) погибнуть.

А Меркуцио, по-моему, лишь изображает бешенство. Заигрался. Выделывается. Провоцирует. Позер.

С большой неохотой пишу я эти слова. И сейчас же попытаюсь их опровергнуть.

Во-первых, весь этот домик из библиотечных карточек с чернильными попреками моментально обрушивается от дуновения одного-единственного слова.

Молодость.

Ромео старше Париса (называет его мальчиком), Тибальт старше Ромео (обзывает его мальчишкой), Меркуцио, похоже, старше всех – и навряд ли ему больше двадцати лет. Не то для него уже нашлось бы (или сам бы уже нашел) занятие получше, чем слоняться по душным веронским улицам в компании лоботрясов. Окончил (по-моему, да) университет (падуанский? болонский? хотелось бы думать – виттенбергский: на одной скамье с Гамлетом, Розенкранцем, Гильденстерном; староста группы – Горацио, комсорг – Бенволио) – путешествуй. Нет средств (а я подозреваю, что при герцогском дворе он – то же самое, что Тибальт в доме Капулета) – ищи богатую невесту или выгодную службу. Хотя бы дипкурьером. Знатное имя, образован, язык подвешен правильно – нехилая стартовая позиция, доложу я вам. Для четырнадцатого-то века. И потерять ее – и партию – из-за одного нелепого хода уже на старте… Когда б он знал, что так бывает. А он не знал.

Молода, в Саксонии не была. И уже не побывает. Очень глупо. И очень жаль. И остальных тоже: и Р., и Дж., и Париса, и Тибальта. Все они – люди опасного, отчаянно неблагоразумного возраста.

(Борис Пастернак в молодости не знал, как бывает, когда строку диктует чувство. Не то, проговорился однажды, ни за какие коврижки не избрал бы своим поприщем лирическую поэзию, чума на нее.)

Но это еще только во-первых. А есть еще смягчающее во-вторых. И альтернативное в-третьих.

Во-вторых, я не исключаю, что все эти веронские уличные бои ведутся отчасти понарошку. Не до смерти. Не вендетта. И не за власть. Ритуал застарелой политической вражды, но что и когда не поделили – никто не помнит. Ни грана личной, адресной ненависти. Люди сходятся стенка на стенку, квартал на квартал – просто от скуки жизни. Что в Москве или Новгороде, что в Вероне. Там – с мороза, тут – от жары. Простолюдины бьются палками, а обладатели клинков стыкаются – как в моей 167-й школе – до первой кровянки. В противном случае город давно уже обезлюдел бы, а уж Меркуцио-то с Тибальтом сто процентов заняли бы ниши в своих фамильных склепах, не дотерпев до начала спектакля.

Они оба, судя по некоторым обмолвкам, посещают один и тот же фехтовальный класс, тренируются в одном амбаре или ангаре, присмотрелись друг к другу; изучили, как говорится, сильные стороны и слабости; у Тибальта техника новомодная французская, Меркуцио привержен старой доброй отечественной манере. Тот и другой, по-видимому, мастера; ни у того, ни у другого нет оснований опасаться серьезной травмы. Так отчего бы и не схватиться, когда нефиг делать? Приправив показательный поединок перебранкой, как это делают боксеры. (У боксеров есть такой обычай, – чем они хуже поэтов?) Если так все и было – беру назад свои несправедливые неодобрительные слова. В первом раунде Меркуцио практически безупречен. С поправкой на его возраст, на его темперамент и на нравы спортивной среды.

А во втором, роковом раунде – расклад совсем другой. И это будет – как в шараде – мое третье.

27

В этом месте я сворачиваю на скользкую дорожку. Она приведет меня – в лучшем случае – в лужу. (И сидяща в ней меня оплевывать и пинать сбегутся дураки всех мастей.) Но не хочу ее не замечать.

Осознав, что с минуты на минуту перестанет жить, Меркуцио, как всем известно, проклинает оба враждующих клана – по-видимому, за то, что встрял в их бессмысленный конфликт. За свое в чужом пиру похмелье. Как если бы он был зернышко или А. И. Солженицын и угодил между двух жерновов – и вот, в отличие от А. И., смолот. Короче говоря – в моей смерти прошу винить. Пал на гражданской микровойнушке.

Чума, чума на оба ваши дома!

Я из-за них пойду червям на пищу,

Пропал, погиб. Чума на оба ваши дома!

Персонаж вправе и даже обязан говорить все, что автор предписал. Тем более – под конец роли. Шекспир при каждом мало-мальски удобном случае напоминает публике, про что его пьеса. Хотя и так все в курсе. Кто читал и кто не читал.

Конечно же, про то, как мальчик и девочка взаимно влюбились, но его папа и мама ненавидели ее папу и маму, и тоже взаимно, – и по причине такого непримиримого разногласия страстей мальчик и девочка, и мама мальчика, и двоюродный брат девочки, и еще двое юношей вынуждены были умереть.

В конечном итоге это правда. По большому счету. По очень большому. Вот если бы в начале нашей эры у дикарей в лесах Германии не случился демографический взрыв. Если бы Римская империя распалась не тогда и не так, как распалась. Если бы в 962 году Оттон I, немецкий король из рода Людольфингов, не учредил Римскую священную империю германской нации. Если бы через 200 лет баварские Вельфы и швабские Штауфены не стали домогаться ее короны. Если бы элиты итальянских княжеств и городов за еще 200 лет не раскололись на партию Императора и партию Папы – и т. д., – то, пожалуй…

Да, Шекспиру пришлось бы подправить главную вводную. Воздвигнуть между влюбленными другую стену (в виде закона кровной мести, самое простое) либо пропасть (скажем, социальную: Д. – дворянка, а Р. – мелкий буржуа; или еще так: они – брат и сестра, но не догадываются об этом, тогда как их родители… И прочее).

Но я не вижу, как это изменило бы участь Меркуцио. (Разве что в одном из вариантов он лишился бы своей последней, самой достопамятной реплики.) Переберем реальные (театральные) факты: оттого ли он проливает свекольный сок, валяясь на этих подмостках, что отцы двух веронских семейств придерживаются – или когда-то отцы их отцов придерживались – противоположных воззрений на геополитику?

Да никто в этой пьесе, ни один персонаж не погибает из-за этой мнимой вражды. Мнимой: говорит же так называемый старик Капулет во второй же сцене:

Мы оба одинаково с Монтекки

Наказаны; и, думаю, нетрудно

Нам, старым людям, было б в мире жить.

Если еще внимательней взглянуть, все они умирают из-за Ромео. За Ромео. От руки Ромео. Вместо Ромео.

Меркуцио, заколотый из-под его руки, убит вместо него и за него.

Открутим часовую стрелку на несколько цифр влево. Меркуцио и Бенволио плетутся к дому Монтекки – приглашены на обед. Толкуют: куда девался Ромео после вчерашнего приключения? Дома он, по словам его слуги (Бальтазар зовут слугу; по-моему, Бальтазар), не ночевал. А между тем:

Бенволио

Ему Тибальт, племянник Капулетти,

Прислал какую-то записку в дом.

Меркуцио

Клянусь душою, вызов!

Бенволио

Наш друг ответить на него сумеет.

Меркуцио. Любой грамотный человек сумеет ответить на письмо.

Бенволио. Нет, он ответит писавшему письмо, показав, как он поступает, когда на него наступают.

Все-таки он очень странный, этот Бенволио. Буквально накануне только что не рыдал (по заданию родителей Ромео, прямо как Полоний): поделись со мною, ну поделись, о друг и брат, чем ты так удручен, в чем причина твоей тоски.

А сейчас, когда другу и брату явно угрожает опасность (независимо от исхода поединка), его занимает только игра собственных слов.

Положим, в этой компании нельзя иначе. Ее хороший тон чем опасней, тем небрежней.

Но именно это позволяет нам услышать в голосе Меркуцио всамделишную тревогу:

Меркуцио. О бедный Ромео, он и так уж убит: насмерть поражен черными глазами белолицей девчонки. Любовная песенка попала ему прямо в ухо. Стрела слепого мальчишки угодила в самую середку сердца. Как же ему теперь справиться с Тибальтом?

Бенволио. Да что особенного представляет собой этот Тибальт?

И Меркуцио объясняет: очень сильный фехтовальщик. Сущий дьявол. «Дуэлянт, дуэлянт». По умолчанию: а Ромео которую ночь – включая сегодняшнюю – не спит, и вообще он в плохой форме. И первые слова Меркуцио при появлении Ромео – а стало быть, и первая мысль – об этом же:

Бенволио. А вот и Ромео, вот и Ромео.

Меркуцио. Совсем вяленая селедка без молок. Эх, мясо, мясо, ты совсем стало рыбой!

Теперь крутанем стрелку вправо, вернемся на площадь после обеда. Вот стоит Меркуцио, вот Бенволио. Чуть поодаль кучкуются пажи и слуги. Пойдем отсюда, умоляет Бенволио. День жаркий, всюду бродят Капулеты и т. д., вы помните.

А Меркуцио не трогается с места. Как я теперь понимаю – дожидаясь Тибальта: в этой Вероне, я думаю, ниоткуда никуда не попасть, минуя площадь. Меркуцио помнит про письмо и уверен, что в нем – картель; Ромео этого письма еще не получил, Бенволио про него как бы забыл; и я как бы забыл, когда разбирал эту сцену.

Но теперь все смотрится и читается иначе. Меркуцио цепляется к первой же фразе Тибальта – чтобы переключить его ярость на себя. Тибальт не поддается, но огрызается – и Меркуцио симулирует вспышку гнева, делая вид, будто страшно оскорблен. А может быть – и не симулирует; может быть, невнятное (по крайней мере, для переводчиков) замечание Тибальта означает: игра разгадана, а вот каким типом отношений объяснить столь трогательную заботу старшего товарища о младшем, – мы, веронское хулиганье, золотая молодежь, еще разберемся на досуге.

Короче, сказано достаточно, сейчас они бросятся друг на друга – но появляется Ромео, и Тибальт поворачивается к нему.

И сразу отвешивает ему грубое ругательство.

Теперь вмешательство Меркуцио – да кого бы то ни было – просто невозможно.

Ответить Тибальту должен Ромео – и только ударом, либо он опозорен навсегда.

А он не понимает. Не врубается в ситуацию. Вчерашнего инцидента не заметил. Письма с вызовом не получал. И вообще – счастлив. Полночи объяснялся в любви, полчаса назад женился, и скоро опять ночь, и есть один такой балкон, на котором лежит, свернутая в кольцо, веревочная лестница, – короче, оставьте его в покое, он вас всех обожает, – да, и тебя, новый родственник, милый двоюродный шурин, не лай, пожалуйста, не лай, скоро все поймешь, и все поймут, а сейчас некогда, некогда, всем пока-пока и общий привет.

И порывается уйти. Чуть ли не убежать. Под свист и злобный смех ватаги Тибальта. Приветливо улыбаясь. Как жалкий трус.

Какую-нибудь минуту назад вы любили человека. Готовы были отдать за него свою жизнь. А теперь вам тяжело на него взглянуть. Совестно и противно. Потому что это не он, а зачем-то разыгравший вас незнакомец с актерским дарованием. И, значит, никого вы не любили, потому что тот, про кого вы думали, что любите его, – не существовал. Тот, кого презираешь, – не существует. Спокойно уйти и спокойно напиться с безмолвным Бенволио.

А он кричит, Меркуцио кричит:

О низкое, презренное смиренье!

Его загладит лишь alla stoccata.

(Обнажает шпагу.)

Тибальт, ты, крысолов, – что ж, выходи!

Через минуту (или сколько отведет режиссер) все кончено.

Известно из разных текстов (откуда же еще), что бывает тоска, называемая смертной. И смертельная скорбь. Как-то сопряженная с незнакомым никому из живущих чувством одиночества абсолютного.

– Чума на оба ваши дома! Черт возьми! Собака, крыса, мышь, кошка исцарапала человека насмерть!

Жизнь уходит, теряя цвет и ценность. На экране – пустой кусок черно-белой пленки, пляска царапин, фильм 1958 года, из динамиков невозможный голос (Михаила Рыбы) оглушительно ноет невозможные слова (Марка Соболя) на невозможный (Моисея Вайнберга) мотив, – воет из последней глубины советского коллективизма:

Но пуля-дура вошла меж глаз

Ему на закате дня.

Успел он крикнуть и в этот раз:

Какое мне дело до всех до вас?

А вам – до меня?

История Меркуцио печальна весьма.

Но вот – для сравнения – другая; на вид – почти точно такая же.

28

Джеймс Крайтон (James Crichton; фамилия пишется также Кричтон, Крихтон, Крейтон; шотландская фонетика загадочна) родился четырьмя годами раньше Шекспира, на несколько градусов севернее, в гораздо более высоком социальном слое; с самого детства удивлял окружающих необыкновенным блеском умственных способностей (не исключаю, что на самом деле лишь одной – памятью), а повзрослев, отличался, говорят, могучим телосложением и красотой лица. Короче, с Шекспиром ни малейшего сходства (и Шекспир тут приплетен мною ни к селу ни к городу), только и общего, что оба – островитяне. К семнадцати годам, то есть в 1577-м, этот любимчик судьбы окончил престижный университет (Св. Эндрю), а вскоре поднялся на борт корабля и отплыл во Францию.

То ли на ловлю счастья и чинов, как Квентин Дорвард. То ли сеять разумное, доброе, вечное, как тоже не придуманный еще Дон Кихот. Не все ли равно, раз ничего не удалось.

Он был католик, а в Шотландии разрезвились фанаты кальвинизма, и дело шло к тому, чтобы поставить католиков вне закона.

И он был как-то связан с кланом Стюартов. Чуть ли не родством. По крайней мере, бывший регент Шотландии Джеймс Стюарт, граф Морей, определенно приходился ему какой-то водой на киселе, поскольку был потомком лорда Крайтона из Крайтона, канцлера и пэра.

– Но если дядя считается дворянином в своей Шотландии, – вмешался в свою очередь де Кревкер, – это еще не означает, что и племянник тоже дворянин.

– Он родом из семьи Дорвардов, – сказал Кроуфорд, – потомок того Аллена Дорварда, который был Великим сенешалем Шотландии.

«Википедия» утверждает, что и отец нашего Джеймса был крупная шишка: при королеве Марии Стюарт и малолетнем Якове VI – лорд-хранитель Шотландии, ни больше ни меньше.

Но королева уже седьмой, что ли, год томилась (выражение такое, романтическое) в Англии, в замке Шеффилд; граф Морей был убит (и, может быть, по ее заказу) еще раньше; юного короля, как куклу, рвали друг у друга из рук могущественные бароны. И очень похоже, что Крайтоны заплохели; что Джеймсу уже не досталось титулов и крепостей и вообще нечего было терять на родине, кроме наследственных врагов.

Как говорит в том же «Квентине Дорварде» (в XV, значит, веке) король (Людовик XI, если не ошибаюсь; и вообще цитата не точная): узнаю шотландца! Пятнадцать поколений предков, отцовская шпага – и ни гроша в кармане.

Король забыл главное – рекомендательные письма к нужным влиятельным людям. То есть не берусь судить – насколько нужным. Но влиятельным настолько, что в Париже наш полумилорд очень скоро был представлен ко двору. И приглашен участвовать в рыцарском турнире, из тех, что время от времени устраивал в Лувре Генрих III. (Кстати, забава не из дешевых: полный рыцарский прикид, по моде нарядный и по последнему слову науки надежный, плюс конь, а лучше два коня, плюс щит и запасной щит, опять же копье, меч, кинжал. Все это у юного Джеймса нашлось – взялись, стало быть, откуда-то денежки.)

А накануне того дня, когда должен был состояться турнир, Парижский университет специально для Крайтона по распоряжению ректора организовал публичный диспут не диспут, экзамен не экзамен… Одним словом: в актовом зале Наваррского коллежа на любые вопросы из всех наук, заданные досточтимыми профессорами на любом из двенадцати языков (иврит, греческий, латынь, персидский, арабский и т. д., список прилагается), даст на том же языке исчерпывающие ответы прибывший из Écosse шевалье Крайтон. Вход свободный. Спешите услышать! Только один день!

Так было написано в расклеенных по Парижу рекламных афишках. Последние две фразы я, конечно, присочинил. Для смеха. Потому что ничего не вижу в этой затее, кроме тщеславия – простительного, разумеется.

Но немножко странного. Ученость в то время в Европе (а кое-где – и через триста лет) отнюдь не украшала человека благородного, тем более – знатного. («Он – физик? Он – ботаник? Князь Федор, мой племянник!»)

Вы, конечно, возразите: а Пико делла Мирандола? Очень кстати: несомненно, ему-то Крайтон и подражал. Лет сто назад Пико воззвал к научной общественности всех стран: приезжай, дорогая общественность, в Рим (проезд в оба конца оплачу), я представлю тебе 900 тезисов о смысле бытия, ты попробуй их оспорить, а я буду отстаивать. (Тезисы оказались идеологически не выдержанные, папа Иннокентий который-то конференцию запретил.)

Но ведь Пико, извините, не нуждался ни в заработке, ни в карьере. Он был так знатен и настолько обеспечен, что мог себе позволить даже гениальность (если бы она у него была и если бы кто-то умел правильно ее диагностировать).

– Ну и причудник этот граф Моденский. Только подумать: выучил двадцать два языка!

– Чтобы разговаривать с самим собой, хи-хи!

А безвестному чужестранцу зачем? Да еще и неизвестно, точно ли двадцать два, или двенадцать, или сколько. Кто удостоверит? Сказку «Новый наряд короля» читали ль вы?

Если же не шарлатан – то не колдун ли.

Короче говоря, триумф (а был триумф) на университетском диспуте никак не мог поднять курс акций Крайтона при королевском дворе.

Но на следующий день на турнире он все исправил. Показал себя искусным наездником, могучим копьеметателем, чемпионом по фехтованию. Кого-то выбил из седла, кому-то разрубил шлем – а притом и одет был изысканно, и раскланивался с противниками, и приветствовал зрителей-зрительниц с достоинством и обворожительно учтиво. Главный приз (дорогое какое-то кольцо) присужден был ему единогласно и вручен под восторженные клики.

Но это был его единственный серьезный успех во Франции. Если не считать (и если это правда) того, что сколько-то месяцев или недель фигурой шотландского шевалье якобы интересовалась Маргарита Валуа, будущая так называемая королева Марго. (Оставим этот слух на совести Уэйнворта: исторический беллетрист; толстый такой буфер между Скоттом и Дюма; вроде Лажечникова.)

Крайтон был зачислен в армию и отправлен отбивать Ла-Рошель у гугенотов. На чужбине гражданская война, должно быть, дается легче, чем на родине: не так утомительна для совести. Ну и мы знаем от Декарта (см. «Рассуждение о методе»), а также читали в «Трех мушкетерах», что на фронте у офицера масса свободного времени, можно подолгу валяться в палатке и размышлять – если неохота пьянствовать. Крайтон совершенствовался в игре на различных музыкальных инструментах, выучил еще несколько языков, сочинил сатирическую комедию в стихах.

Через два года он вернулся в Париж (отпуск? отставка?) и, видимо, опять немного повращался при дворе, а потом отправился в путешествие по Италии. Точнее – на гастроли. Представлялся местным научным светилам и главам административных единиц, заводил знакомства с вельможами. Удивлял. Восхищал. В Павии вызвался разбить (и разбил) сборную итальянских философов на специальном семинаре. (Что-то такое: кто из вас, о светлейшие умы, скажет наизусть больше цитат из Аристотеля, чем я? кто истолкует их глубже?) В Мантуе поставил на придворной сцене свою комедию, причем сыграл в ней все роли (числом 15), мгновенно изменяя внешность и голос, как Аркадий Райкин. А также, само собой, участвовал (и побеждал) в любых и всевозможных спортивных состязаниях.

Мантуанский герцог Гульельмо Гонзага предложил ему остаться при его дворе. В качестве советника, условно говоря. Как бы доверенного лица. Ну и попутно довершить образование Гонзага-младшего, Винченцо. Особенно налегая на фехтование и рыцарские манеры.

Для бедного изгнанника покровительство владетельного князя, да еще такого выдающегося, – подарок фортуны. Для одного из как-никак Стюартов должность фактически гувернера при одном из Гонзага – не такая уж ослепительная честь.

На фига вообще двадцатилетнему малому наставник, да еще двадцатидвухлетний? Должно быть, герцог Гульельмо полагал, что его сын (нелюбимый, как поговаривали) нуждается в положительном примере. Ну и в присмотре.

(Винченцо был юноша, как бы это сказать, испытавший разочарование в жизни. Вряд ли нашему шотландцу не рассказали (или он не прочитал на сайте «Ворчалки об истории») про его прошлогоднюю свадьбу. После которой наутро прямо из спальни он прошлепал в родительскую и пожаловался маме с папой, что не смог дефлорировать новобрачную – четырнадцатилетнюю Маргариту Фарнезе – по причине непреодолимого дефекта в ее организме. Консилиум врачей – мантуанских, естественно, – подтвердил: да, дефект; в XVI столетии, к сожалению, неустранимый, поскольку уровень медицины оставляет желать.

Маргариту отослали домой, в Парму. Куда теперь с глаз долой как можно скорей убрать бедняжку – решала специальная, римским папой назначенная комиссия. Председатель – кардинал Борромео; а как же, гинеколога взять негде, кардиналов – тьма. Да и чего там решать: в монастырь до конца дней (так и поступили). А Винченцо пусть попытает счастья с новой суженой – теперь за него сватали пятнадцатилетнюю Элеонору де Медичи. Но maman (вообще-то – мачеха) Элеоноры сказала: ага! сейчас! А потом у нашей тоже обнаружится непреодолимый дефект? Нельзя ли сперва проверить надежным, тщательно запротоколированным экспериментом – у вашего-то нет ли дисфункции?)

Возможно, Крайтон воображал, что завоюет доверие принца, симпатию, а там, глядишь, и дружбу. И они, как Чичиков с Маниловым, – как Меркуцио с Бенволио, – станут, ежедневно прогуливаясь, весело беседовать обо всем на свете.

Как Ф. Ц. Лагарп – с Александром I Павловичем. Как В. А. Жуковский – с Александром II Николаевичем. В таких разговорах ум принца как бы сам собой усвоит идеалы гуманизма. И, взойдя когда-нибудь на престол, Винченцо I Гонзага станет великим государственным деятелем. Скажем, установит в Европе вечный мир. Или повысит скорость прогресса.

Обстоятельства шотландца были все-таки не слишком хороши, перспективы – неясны, добытая столькими усилиями слава – неудовлетворительна. Ах, несравненный Крайтон! изумительный! великолепный! admirable! Как если бы он был аттракцион шоу-бизнеса. Не всесторонне развитая личность – мечта человечества (и Чехова), – а бродячий цирк с поющим слоном.

В общем, он согласился. Принял предложение. Остался.

В Мантуе так в Мантуе. Ненадолго. Навсегда.

Был зачислен в свиту принца. Все шло вроде бы недурно. И дамы, как повсюду и всегда, влюблялись пачками. Сам он не думаю, чтобы решился на поступок непедагогичный. То ли не успел разобраться, которая чья. То ли сплетня пробежала как кошка. То ли вообще это даже не слух, а позднейшая гипотеза.

3 июля (1582) ночью в переулке налетели с обнаженными шпагами трое (четверо? пятеро?) в масках. Двоих (троих? четверых?) уложил за полминуты. А еще через полминуты сам рухнул на угловатый мантуанский булыжник. И слушал, как насвистывает, удаляясь, его убийца.

Написано про Джеймса Крайтона в одной из энциклопедий: «находясь на вершине славы и успеха, погиб в банальной стычке на улице города».

Ну в точности как Меркуцио. Такая же неудача.

29

Да не такая.

Крайтон поднялся на ноги и добрел до лавки аптекаря.

Ну вы помните: крохотное помещеньице в полуподвале, мигающая свеча, с потолка свисают панцирь огромной черепахи, чучело крокодила…

И кожи всяких страшных рыб; на полках

Склад нищенский пустых коробок, склянок,

Зеленых глиняных горшков, бичевок,

Семян, засохших розовых пастилок…

Переведено, что называется, спрохвала. Как, впрочем, и написано: точно ли коробки пустые, горшки зеленые, а пастилки розовые, – и кому это интересно? уж не Ромео ли, только что получившему известие о смерти Джульетты? Но это все пустяки, а важно, что мантуанский аптекарь, чья жизнь, по мнению Ромео, не стоила сорока золотых:

Я вижу голод на щеках увядших.

В глазах – немую скорбь и угнетенность,

А за спиной – презрение и бедность.

Не друг тебе – весь мир, не друг – закон…

Отчаянный этот фармацевт (учился же он где-то чему-то; и вот – осмеливается жить – безоружный, дверь нараспашку – в городе убийц, в эпоху убийств) пересказал следователям заявление, сделанное окровавленным Крайтоном в ту ночь.

Когда, прикончив нескольких бандитов, Крайтон выбил из руки оставшегося шпагу и приставил к его горлу свою, тот произнес умоляющим голосом: «Сдаюсь, синьор Крайтон, не убивайте меня. Я – Винченцо!» Сорвал с лица маску – и действительно оказался наследным принцем Мантуи, лепечущим: это недоразумение, синьор Крайтон, только не говорите отцу.

И человек, владевший не то двенадцатью, не то двадцатью языками, знавший наизусть всего Аристотеля и не только, – поступил как подросток, начитавшийся рыцарских романов. Встал на одно колено. Взялся за клинок левой рукой и перевернул шпагу эфесом вперед. Произнес одну из этих невыносимо вежливых, прекрасно идиотских фраз. Типа: ваша светлость не дали совершиться ошибке, которую мне пришлось бы горько оплакивать всю оставшуюся жизнь, каковая, без сомнения, продлилась бы недолго. Победа за вами, а я – ваш неоплатный должник, пленник вашего великодушия.

И с этими – или еще более глупыми – словами распрямил левую руку, державшую шпагу за клинок, – и пальцы правой руки Винченцо обхватили эфес.

Возвратно-поступательным движением сверху вниз невежда-недоросль вскрыл последнему рыцарю Европы грудную клетку.

30

Эту сцену можно передать изречениями русской литературы. Крайтон: мне порукой ваша честь, и смело ей себя вверяю. Винченцо Гонзага: а получай, победитель-учитель, от побежденного ученика!

Я думаю – я уверен, – что, пока стальное острие разрывало рубаху, кожу, мышцы – в эту долю секунды убийца и убиваемый смотрели друг другу прямо в глаза. И убийца убиваемому ободряюще так, по-свойски так подмигнул.

Джеймс Крайтон увидел самое ужасное из всего, что бывает.

Презрительную усмешку зла. Радость коварства. Красноватый такой огонек в зрачках.

Показаниям аптекаря дан был ход. Гонзага-старший лично допросил сына. Винченцо не отпирался: ну да, заколол, пришлось. Он толкнул моего спутника, тот его обругал, завязалась драка. Двое на двое, между прочим: с Крайтоном был слуга. Куда девались трупы? без понятия. Аптекарь – вероятно, бредит, будучи наркоманом. Вообще – сколько шума из-за какого-то бродяги-варвара.

И шум прекратился. Все случилось в 1582-м.

(Таком удачном для юного Уильяма Шекспира: от него забеременела и за него вышла замуж Энн Хэтэуэй, старше его лет на семь или восемь, но зато помещичья дочка и не без средств. Вполне возможно, что это был брак по взаимной страсти. Откуда нам знать, и нас не касается, – но в этом случае поздравляем особенно горячо.)

В «Образах Италии» (книге вообще-то чудесной) П. П. Муратов рокочет (или грассирует) про этот сюжет: «одна из самых странных историй барокко». Что странного-то? Что был человек – и сгинул? Или что заколотый не умер на месте (как и Меркуцио, между прочим), а докуда-то доплелся, проговорил несколько слов и кем-то был услышан? Странен – я отчасти согласен – героический аптекарь. Был ли он злостный диссидент, пытавшийся дестабилизировать мантуанский режим? Или ему заплатила какая-нибудь вражеская (допустим, веронская) разведка? После той карнавальной ночи он в Мантуе, безусловно, был не жилец. Но успел ли вернуться на базу?

П. П. про аптекаря – ни слова. Брокгауз и Ефрон – тоже. Признают: есть такой слух, что к гибели Крайтона приложил (в буквальном смысле) руку Винченцо Гонзага, – «но рассказ об этом, как и вся биография К., представляет много темного; по некоторым данным, в 1585 г. он был еще жив».

«Википедия» обвиняет Винченцо без колебаний (извещает, между прочим, что напали на Крайтона не втроем, а вшестером – и прикончил он, соответственно, пятерых, – и «хотел было уже прикончить и шестого, как обнаружил, что его противником был молодой ученик, Винченцо. От удивления он опустил свою шпагу, и Винченцо нанес ему удар прямо в сердце»), – но позвольте: откуда она знает, если никто не рассказал?

Приснился мне, что ли, этот аптекарь?

А сам-то Крайтон был ли?

Имя это встречается в английских текстах – по крайней мере, до Диккенса включительно – как нарицательное, обозначая человека исключительных дарований. Но:

«…сохранившиеся сочинения его не оправдывают его славы», – злорадно (или это мне тоже мерещится?) заключает биосправку Брокгауз. Или Ефрон. Или наемный невидимка.

Слышу тебя, слышу, почти что вижу, собрат из XIX века. Сам-то ты, интересно, много ли гениальных сочинений создал к своим двадцати двум годам? А после? Или так и спился, карточки в каталоге перебирая?

Энциклопедия clubook.ru уточняет: не осталось от Крайтона ничего. Ни клочка исписанной бумаги:

«К сожалению, К. не оставил после себя никаких материальных свидетельств своей гениальности (не сохранилось ни одного принадлежащего ему научного либо художественного произведения), и последующим поколениям приходится лишь верить на слово его восторженным биографам».

В том числе, значит, и мне. Хотите – верьте на слово, хотите – нет.

Несносно думать любителю справедливости, что в этом, хотя и мелком, случае она потерпела, пусть временное, поражение. Ничего подобного – просто слегка замедлила с неумолимым сокрушительным ответом. У нее не как у Сталина: сын за отца отвечает, и внук – за дедку, а дедка – за репку до седьмого колена.

«Винченцо I, – повествует нараспев г-н Муратов, – не был должно наказан судьбою за это злодеяние, но Немезида подняла свою карающую десницу над всем его родом. В год смерти его не только умер его сын, Франческо IV, но и его внук, маленький Лодовико. Мантуанский престол перешел» и т. д.

Ай да Немезида. Неукоснительный какой судебный исполнитель. Генофонд Гонзага рассеялся по биосфере, их престол достался дальним французским родственникам; не прошло и полвека – Мантуя потеряла независимость и была дочиста разграблена войсками австрийского императора. Единственную, говорят, в своем роде библиотеку Гонзага, коллекцию живописных картин, драгоценную мебель и даже столовое серебро увезли куда-то на девяноста военных фурах, – будет он помнить про царскую дочь. То есть я хочу сказать (то есть не я, а г-н Муратов): сожалеет, небось, вмороженный, наподобие креветки, в придонный слой ада Винченцо I о своем неэтичном поступке.

(Якобы раз в год их оттаивают. Предателей. Ну и прочим мерзавцам дают отгул. В ночь накануне Международного дня солидарности трудящихся. Ад запустевает, дисциплина падает. Надзиратели летят, натурально, на Брокен, к ведьмам. Авторитеты же, напялив фраки, – на сходку: поцеловать коленку какой-нибудь неверной супруге красного командира, и далее с аппетитом по известному тексту.)

Тогда как мы с вами бесперечь наслаждаемся созерцанием бывших картин семьи Гонзага, бывшей ихней мебели: вы – в европейских музеях, я – в альбомах репродукций. (Картинами, кстати, не очень-то: самые лучшие Винченцо II и последний успел до разгрома толкнуть английскому королю, и, когда в Англии сложилась революционная ситуация, ликующие потомки зрителей Шекспира, нравственности для, пожгли еретическую – в смысле католическую – живопись на уличных кострах.)

Но Крайтону-то какое дело до нас до всех (а нам – до него) и до мантуанского суверенитета, не говоря о столовом серебре? И при чем тут справедливость? Немезида, главное, при чем?

31

Будете в Летнем саду – подойдите к ней поближе. Практически голая, в простынке, как бы прямо из сауны. Вся из натуральной мраморной крошки, точная копия той, из советского портландцемента, что была точной копией мраморной, так сказать, кусковой. (С падежными окончаниями разберетесь?) Эффектная такая, высветленная брюнетка. Дочь ночи от кого-то из основных. Жаль, выражение лица несколько тупое и как бы кислое. (Почему-то вспомнилось, как писал Чехов, рекомендуя Суворину заняться подругой Татьяны Львовны: она немножко халда, но это ничего.) А так – фигура гладкая, грудки тугие, прическа – волосок к волоску; носик опять же греческий. В правой руке (виноват, г-н Муратов: в деснице!) меч. Огромный, в половину ее роста (головка эфеса – на уровне пупка) – явно ей, сказал бы С., невподым. Похоже, кто-то, отлучившись (скажем, под предлогом нужды), попросил подержать. (Постой здесь минутку, я мигом. И – с концами. И одежду снес.) Воткнула меч острием в пьедестал, как перевернутый закрытый пляжный зонт, и опирается слегка. Никогда не спит – как акула. В режиме онлайн фиксирует каждую несправедливость. Дескать, ни одна не останется неотомщенной. Аз раздам – якобы недаром прозываясь Неотвратимой – всем сестрам. По серьгам – которая какую заслужила. И мышонок, съеденный кошкой, может твердо рассчитывать на достойную компенсацию и подобающую сатисфакцию за каждую свою невинную слезу. (Раньше надо было думать, кошка! А теперь поздняк метаться и рыдать.)

Гиблое дело. Немезиде ли – дочери ли ночи – не знать, что в мире смертных (принятое у древнегреческих небожителей обозначение нашего брата, нашего вида; да, мы для них – не сапиенсы, а bratoi) идея справедливости абсурдна просто по этому самому определению. Тут уж, знаете, одно из двух: справедливость или смерть.

(Я и сам удивляюсь: кажется, даже у меня, если бы хватило сил создать вселенную, да еще способную к самосознанию, – наверное, нашелся бы и ум для мало-мальски приличного решения проблемы утилизации отработанных нейронов и облегающих клеточных структур. Не погнался бы за дешевизною recycle. Придумал бы что-нибудь поизящней, чем тупо копировать технологии советского мясокомбината.)

Плюс частности и прочие трудности. Наказание подражает преступлению – и практически всегда становится им. Возмездие всегда больше вины – или меньше, это все равно, разность неизбежна, что является залогом бессмертия ненависти.

Кроме того, в реальном мире никто не любит справедливость – хотя бы потому, что там никто не видел ее никогда.

Другое дело, что мы с вами, bratoi, охотно выдвигаем так называемые справедливые (прилагательное) требования – собственно говоря, только два (все остальное выпрашиваем, а на них, бывает, и настаиваем): долива пива после отстоя пены до черты и – расстрелять кого-нибудь, как бешеную собаку. Какого-нибудь отщепенца народной семьи. (Бешеных собак расстреливают, не правда ли? А лес – рубят. И отщепенцы летят.) Но заметьте, bratoi: никто не желает, чтобы справедливо (наречие) обошлись с ним самим. Потому что если каждому по справедливости (существительное, хотя не без предлога), а от каждого всего лишь по способностям либо по труду, то – Вот эта самая мысль и тормозила Гамлета. Серьезный был человек – как все по-настоящему остроумные.

32

Всю дорогу – скоро уже два столетия как – русские литературные критики (что характерно: всё народ худосочный, щуплый) шпыняют Гамлета: отчего не погасил злого дядю в первом же акте? А во втором почему не? А в третьем? Слабак, что ли? Прямо приплясывают за письменными своими столами, ножонками сучат: убей дядю, убей!

Потом уже советские, не все, а которые подобрей, стали изобретать за него всякие оправдания, в смысле – отмазки, вы же видели. Типа он слишком умный, чтобы руки марать индивидуальным террором, а пойти другим путем – скажем, создать партию нового типа – условия не созрели, век недостаточно расшатался.

Или так: заявление (тем более устное) о преступлении, сделанное призраком потерпевшего, для обладателя буржуазного правосознания юридически ничтожно, как анонимный донос. Выпускник Виттенберга (не важно, какого факультета) не мог себе позволить приобщить его к делу без проверки тщательнейшей. На каковую, собственно, и ушли два с половиной акта, ну а потом… Потом он устал, упустил инициативу, и партия двинулась к проигрышу как бы сама собой.

Соображение насчет презумпции невиновности по якобы неведению отчасти резонно. Отчасти даже позволяет разъяснить едва ли не самый загадочный и почти самый позорный факт в истории некоторой страны: что никто никогда ни разу не попытался физически уничтожить Сталина. А ведь он убил миллионы людей, и в каждом миллионе у каждого были ведь родители, у большинства – братья, сестры, у многих – дети, и не все же они сидели – многие, наоборот, ходили по улицам, ели мороженое и так далее. По праздникам таскали на себе портреты и лозунги, кричали «да здравствует» и «ура». Ни один не попытался отомстить за единственного, например, сына, или за любимую женщину, или за родную (простите избитый эпитет) мать.

Или даже оставим в стороне – отвергнем, если хотите, как варварский – обычай кровной мести. А просто чтобы предотвратить новые убийства, спасти другие миллионы других людей. Остановить неутомимого людоеда. Положить, как говорится, живот свой (тут без вариантов) за други своя. Либо ради блага, как говорится, будущих поколений. Не нашлось желающих. Ни одного на сотни опять-таки миллионов.

А вот вы и видите, в чем дело. Дело, видите ли, в том, что так называемые советские люди просто не знали (сами говорили и говорят еще: ну не знали мы), что это Сталин убил у кого мать, у кого сына, у кого дочь или внучку. Не знали даже – знал ли он, Сталин, про эти все убийства. Нельзя было это узнать. Не от кого. (Тени и призраки, конечно, являлись, но их нейтрализовала круглосуточно работавшая в каждой голове глушилка.) Только понять. Извлечь правду из предъявляемых сознанию фактов. Умом. Исключительно своим, личным, уж какой у кого был. И в расстрельных комнатах многие, наверное, понимали. (Что в лагерях – это даже известно точно.) Но у находившихся на так называемой свободе была подавлена и отключена область головного мозга, отвечающая за ориентацию в больших структурах. За пределами семьи, подъезда, отдела, бригады. Таким образом, советские не являлись животными политическими – Аристотель, извините! – а процветали на правах, развивавших веселую дефиницию Платона: двуногие без перьев. Поэтому они, если можно так выразиться, любили Сталина. (Как, должно быть, он презирал их за это!) С некоторыми даже при виде его изображений, даже просто при артикуляции этого псевдонима случался оргазм, так любили. И не только не стерли с лица земли, а – когда за них это сделал некто Кондратий, – оросили труп своего палача мегалитрами искренних слез. (Вот он, зенит позора.)

В день его похорон я не был в школе. То ли накануне опять избили, то ли простудился – не помню. Лежал, короче говоря, в постели (в железной кровати). Совсем один в комнате и в квартире. Родители и соседи ушли на работу; сестру, наверное, отвели в детский сад. Помню, что был один, и тишину. И как взвыли в полдень трубы: заводов – где-то за Невой, а прямо под окнами (выходившими на Калашниковскую – теперь Синопскую – набережную) – речных буксиров.

Я поднялся, встал босиком на пол и стоял – двуногий без перьев читавший Шекспира идиот в исподнем – по стойке «смирно», пока они не кончили выть. Мне было одиннадцать лет – правда, еще не полных.

На днях раскрыл, чтобы перечитать (для этого текста), «Повесть непогашенной луны». На последней странице помета: «Москва, на Поварской, 9 января 1926 года». Последние два предложения последнего абзаца:

«Гудки гудели долго, медленно, один, два, три, много, – сливались в серый над городом вой. Было совершенно понятно, что этими гудками воет городская душа, замороженная ныне луною».

33

Гамлет заскучал в середине третьего акта, в самый опасный момент. Как только убедился насчет Клавдия. Как только сделал то, что было необходимо сделать, чтобы убедиться (с точки зрения литературы – это одно и то же): пустил в упыря серебряную пулю. То есть, конечно же, стрелу.

Без метафор говоря – написал текст. Говоря для чужих ушей – освежил чужую инсценировку некой итальянской новеллы, как делывал Шекспир. Якобы вписал пару монологов, а сюжет, уже готовый – включая убийство ядом, введенным в ушную раковину, – только его и дожидался. Что-то не верится: это значило бы, что Шекспир сам себя (заодно и Клавдия) ловит на плагиате; даже для него это слишком тонкая игра. Да и не нашлось такой новеллы, или похожей, а уж какие доки искали.

Король. Как называется пьеса?

Гамлет. «Мышеловка». Но в каком смысле? В переносном. Эта пьеса изображает убийство, совершенное в Вене; имя Герцога – Гонзаго; его жена – Баптиста; вы сейчас увидите; это подлая история; но не все ли равно?

А я, наоборот, полночи, а потом еще полночи, и еще – думал: а кто еще из авторов вот так, вместе с текстом, бросал и свою голову под топор? Кто еще осмелился – или кому посчастливилось (в кавычках) – публично оскорбить заглавного негодяя? То есть громко сказать (литература не умеет шепотом): не настолько умный вы злодей, чтобы никто не догадался, до чего вы подлый!

Какой-то скальд какому-то конунгу проскандировал (или пропел?) вису, близкую по содержанию, – и немедленно лишился головы.

Один арабский мастер политэпиграммы примерно тогда же, в IX веке, понес заслуженную кару: палкой с отравленным наконечником – по пяткам (само собой, после омерзительных истязаний).

Других прецедентов моя хилая эрудиция не выдает. А также и после Гамлета ничего подобного «Мышеловке» в литературах европейских не вижу, припоминайте сами, я – пас.

Зато в литературе русской, всего-то за 275 лет (считая, как В. Ф. Ходасевич, с «Оды на взятие Хотина»), таких писателей – вот чтобы написал сам себе, своею собственной рукой (притом еще и заботясь о правильности слога), смертный приговор – сознательно написал, исключительно оттого, что не смог стерпеть затмения истины и надругательства над справедливостью, – таких людей набралось трое. Без сомнения, реально было даже больше, но некоторые погибли безвестно, не прочитанные никем.

Прошу понять правильно: храбрых – и даже безумно храбрых – людей, поступков и текстов было больше и в литературе прочитанной. В полном (моем) списке (от Радищева до Политковской) – около дюжины имен.

Но случай Гамлета: когда текст смотрит тирану в глаза и обращен прямо к его совести (которой, допустим, у него нет вовсе), к его самолюбию (чувствительному бесконечно); текст, содержащий презрение и правду, только правду и презрение; текст, после которого тиран должен бы прекратить собственную, сделавшуюся отныне невыносимой жизнь, но вместо этого, конечно, истребит и сам текст, и автора его, – случай Гамлета повторился в русской литературе трижды.

М. Ю. Лермонтов, «На смерть поэта».

Б. А. Пильняк, «Повесть непогашенной луны».

О. Э. Мандельштам, «Мы живем, под собою не чуя страны…».

Неоспоримый (признаю, что и загадочный) факт: «Повесть непогашенной луны» – самый полный и точный аналог «Мышеловки». Подробно описано коварное политическое убийство и указан – едва не назван по имени – заказчик и организатор: фактический глава государства.

Наверное, Б. А. не вполне отчетливо представлял себе, на что идет. Что его ждет, если он посмеет прожить еще двенадцать лет. Во всеуслышание сказать подлеца властителю средневековому – ну да, верная смерть, и пытка тоже возможна, но все-таки перед казнью не будут, как в Москве-1938, —

34

Боже, куда это меня занесло! Отнесло. Кормило отпустил, а шумило непослушно. (Ветрило, я хотел сказать.) Заплутал в окрестностях Немезиды. (Славные там окрестности, между Прачечным мостом и Цепным!) А плыл-то к Мнемозине – но перепутал богинь, за титаниду-бабушку принял декадентку-внучку. Вот мысль и удлинилась, – а была коротенькая совсем – куда же запропастилась? – а, вот!

Видно, звон итальянского колокола донесся до Альбиона, – Шекспир слышал про то, каким образом пятнадцать лет назад умер несчастный Джеймс Крайтон. Тоже и Гамлет представляет себе образ его смерти, да.

– Ну-ка, дети,

Кто подлее всех на свете? (Строчка украдена – мною – из стихов Саши Черного, если не ошибаюсь; и перелицована.)

Неужто Великий Винченцо I Гонзага, герцог Мантуанский, ценитель музыки и физики, щедрый работодатель Рубенса и Монтеверди, спонсор Галилея (подарил ему какую-то золотую цепь) и проч.? Тот самый, на чьих портретах из-под шелка и атласа отовсюду выпирает такой мощный стальной доспех (на груди – просто форштевень; прижав мягкого человека к такой груди, можно разрезать его вдоль пополам; и под штанами-буф наверняка проволочный памперс)? Еще у него детки чудные – трое мальчиков и девочка.

Как вам сказать. Скажем уклончиво (международные осложнения нам ни к чему): люди его фамилии бывали еще совсем недавно устроителями подлых историй. Вот, полюбуйтесь – просто бросьте на сцену взгляд.

Луциан

…Да истребится ныне жизнь в живом.

(Вливает яд в ухо спящему.)

Гамлет. Он отравляет его в саду ради его державы. Его зовут Гонзаго. Такая повесть имеется и написана отменнейшим итальянским языком. Сейчас вы увидите, как убийца снискивает любовь Гонзаговой жены.

Офелия. Король встает!

35

В 1832-м Виктор Гюго написал пьесу «Король забавляется». «Le roi s’amuse». После первого – не то после второго – представления (в «Комеди Франсез») цензура запретила ее. Будто бы за подрыв престижа королевской власти, – а я так думаю – за утонченное порно; в этой пьесе Франциск I (1494–1547) насилует дочь своего шута в режиме реального времени, прямо на сцене – за закрытой дверью, возле которой папаша терзается и скорбит, на злую радость прочим царедворцам. Таков уж неистовый романтизм. А вы бы хотели чего?

Через восемнадцать лет музыкальный композитор Джузеппе Верди, либреттист Франческо Марио Пьяве и опять же цензура (теперь итальянская) превратили эту пьесу в популярную оперу.

Для чего Пьяве пересказал звучные (чеканные, как говорится: сужу по переводу П. Г. Антокольского) французские стихи бесформенными речитативами и примитивными куплетами на итальянском. И убрал пару лишних монологов шута, которые не про его поруганную честь, а насчет, например, роли личности в истории либо эффективности террора. По ходу санобработки понизили короля французов до итальянского герцога; правда, не простого, а владетельного: раз главный терпила сюжета – шут придворный, без двора (и трона) не обойтись. У исторического Франциска шутом был некий Трибуле, – герцогу придумали итальянца с прозвищем Риголетто. Он поет баритоном. А герцог – тенором. Баритон горек. Тенор сладок.

Вдохновенная музыка жадно впитала всю пошлость текста. Арии так мелодичны, что мы хоть и сострадаем баритону, но не в силах не сочувствовать тенору.

Притом что если отключить партитуру – то перед вами два отпетых (каламбур невольный) мерзавца.

Тенор – сексуальный рекордсмен с лицензией на всех, как у Николая или Лаврентия Павловичей. (Но только Николай добросовестно вознаграждал дам, исполнивших свой долг, и поощрял их супругов; а маршал, Герой Труда и член президиума политбюро, прямо из койки, говорят, отсылал на зону; нежноголосый оперный ветреник рядом с этими двумя не более чем невинное дитя, заурядный охотник на самок, тщеславный коллекционер: повалил – позабыл.)

Терпила же баритон – преданный (в обоих смыслах) соучастник, пособник. Бессовестный, но щепетильный; коварный, но чадолюбивый; главное – глуп, как Самсон Вырин: не понимает, какую власть имеют над противоположным полом тенора. Особенно – которые не просят. (Когда в 1882 году эта пьеса вернулась на французскую сцену, Гюго переименовал ее в «Месть глупца»: видать, за полстолетия-то поумнел.)

Герцога в опере на всякий случай не зовут никак. Но в либретто, представьте себе, сказано, что герцог он – мантуанский. А это означает, что, конечно же, фамилия – Гонзага. Крайне сомнительно, что Пьяве или Верди слышали когда-либо про Джеймса Крайтона и про то, как он был предательски умерщвлен. Но когда тенор, невредимый счастливчик, заливается из кулис, покидая сюжет: Но изменя-а-аю им первый я! – а на сцене вместо него, за него умирает преданное (опять же в обоих смыслах) сопрано… Проглядел, короче, неконтролируемую ассоциацию венецианский горлит. Такая вот шутка Мнемозины.

Вообще-то она глуховата и к тому же плохо различает добро и зло. Но упущения Немезиды умудряется иногда восполнять.

Когда бы не склероз, не маразм, не Альцгеймер, не краеведы с экскурсоводами.

Ну разумеется – какие могут быть сомнения? – стоит в Мантуе памятник Риголетто. Бронзовый урод со всеми шутовскими причиндалами. В том числе с погремушкой. Стоит во дворе дома, и это, представьте, тот самый дом, где шут и его дочь жили-были. Casa di Rigoletto, внутри – экскурсионное бюро. Ничего не скажешь, удобно.

Мнемозина, кстати, – не статуя. Река. Берущая начало, как известно, в Лейбадее (Беотия, область Греции), вблизи пещеры Трофония (влиятельный пещерный прорицатель), – там же, где и Лета. Но Лета – полноводная, широкая, холодная, быстрая – как Нева. Мнемозина же – извилистая, с грязной почти стоячей водой, с несметными залежами коммунального хлама на дне, – канал Грибоедова (так называемый), одним словом. По булыжнику его набережной влачились, повизгивая, мои детские санки: в туберкулезные ясли возили меня в 1946-м. От Вознесенского моста, через Вознесенский проспект (так называемый Майорова), к тому дому, к той перекошенной подворотне, где на этот самый булыжник, заливая его кровью, в 1866-м упала Е. И. Мармеладова, – дальше не помню.

36

Я к чему, собственно, клоню. (Пусть это будет мой личный, никому не нужный вклад в теорию трагического. Благотворительный взнос.) Что не бывает (по-моему) трагизма без коварства.

У злодея обыкновенного – глупца свирепого – не та квалификация, чтобы раскрутить трагический сюжет. (Умные свирепые встречаются редко и еще реже успевают реализовать свой потенциал: их убивают до.)

А у простого подлеца – не та хватка. Подлость атакует снизу, всегда готовая поддакнуть коварству, подыграть, но не способная самостоятельно подстроить большую неудачу. (Подлец, по Далеву словарю, – это человек, готовый достигать своих целей низким искательством, в ком нет чувства чести и самоуваженья.)

В трагедии всегда есть место подлости, тем она и похожа на так называемую жизнь. Но в трагедии настоящей, заправской, непременно (по-моему) трудится некто – как определяет его Даль, – лукавый, злорадный, хитрый, скрытный и злобный, замышляющий, двуличный, проискливый на зло. Якобы есть и существительное – коварник, – но почему-то (стоило бы подумать почему) в языке не прижилось.

37

Коварство – наиболее устрашающая способность вида Homo Sapiens. Возможно, именно благодаря ей он обыграл всю остальную природу. Природе было просто нечем крыть.

«Ну, там, скажем, кошки, собаки, петухи, пауки и так далее. Или даже в крайнем случае взять – дикие звери. Слоны там. Отчасти жирафы. И так далее.

Так у этих зверей, согласно учению Брема, ничего подобного вроде того, что у нас, не бывает. Они, как это ни странно, коварства почти не понимают. И там у них этого нету.

И это, вообще говоря, отчасти даже курьезно, что у людей это есть, а у остальных этого нету. А люди все-таки, чего бы там ни говорили, в некотором роде есть венец создания, а те наоборот. И тем не менее у тех нету, а у этих есть. Вот это даже странно. И как-то нелепо».

Отнюдь. Не курьезно и не нелепо, а совсем наоборот – глубоко логично. Сам-то М. М. Зощенко окончил 8-ю петербургскую гимназию, а воспитанием внука интересовался, думаю, не особенно. Вот и не видел захватывающей картинки в учебнике истории СССР для четвертого класса, год издания 1951 и др. Два цвета: густой-прегустой зеленый (доисторическая таежная растительность) и жирный светло-коричневый, так называемый телесный (как чулки советских женщин, как так называемый кофе с молоком из оцинкованного бачка в общепите). Телесного цвета были голые дикари, доисторические соображающие, с копьями и дротиками. Они суетились и копошились по краям глубокой ямы (песок и суглинок потемней телесного), а в яме топтался, размахивая хоботом, кирпично-коричневый меховой мамонт. И смекалистые швыряли в него камнями, кололи его копьями, бросали дротики, стараясь ослепить, и каменными топорами рубили извивающийся хобот.

И так все это было толково нарисовано. Вся стратегия – как на ладони. Выследили, окружили, загнали, заманили вот на эту поляну, где предварительно выкопали яму, а поверх положили крест-накрест жерди и забросали их каким-нибудь лапником – замаскировали. Кто-нибудь из телесных еще и жизнью, небось, пожертвовал для коллектива: поддразнил мамонта, как пикадор – испанского быка, чтобы тот бросился на него прямиком по настилу.

Разделение труда. Вроде передвижной скотобойни, странствующей за свежим мясом вслед.

Вот до чего сильна была сметливость первых людей – объясняла училка. (Не забыл, как звали, но пусть будет NN – вдруг ее правнуки ею почему-либо гордятся. Расхаживала между рядами парт, имея в руках металлическую линейку. И сзади прицельно била ею нерадивых, невнимательных, неуспевающих, списывающих – по ушам, так соблазнительно оттопыренным ввиду стрижки под ноль.) Вот благодаря чему сапиенсы пришли на смену неандертальцам (теперь формулируют тоже культурно, но понаучней: вытеснили; на самом деле, как я понимаю, – истребили, поедая, иногда предварительно насилуя). Те были примитивные. Имели мозг такой же величины, но в нем не было коварства. А туда же: пользовались, например, огнем. Но нерационально: жарить живьем себе подобных даже и не пробовали небось.

Зато наши как изобрели колесо, так почти сразу додумались и до колесования. (См. миф об Иксионе: тоже история по-своему печальная.)

Я ведь разорвал цитату из «Голубой книги». В следующих двух абзацах М. М. фактически обобщает всю проблематику Шекспира. Сделать это лучше, чем он, невозможно (и незачем, и тем лучше для самонадеянного меня):

«Это всегда отчасти коробило и волновало наиболее честных специалистов-философов, проповедующих общее развитие и душевную бодрость.

“Нельзя допускать, – сказал в свое время славный философ Платон, – чтоб птицы и звери имели нравственное превосходство перед людьми”.

Но с тех пор в ужасной, можно сказать, сутолоке жизни прошло что-то там, кажется, две тысячи лет, и эти так и продолжали иметь то, чего не было у зверей».

За мамонтов, между прочим, Немезида рассчиталась с теми, из палеолита, что на картинке: наслав на них (в год смерти Крайтона, между прочим) Ермака, за ним оспу и алкоголь, а впоследствии закрепостив для «Дальстроя»: чтобы снабжали олениной администрацию лагерей и вохру. Были у этих племен языки, а у иных, говорят, и письменность. Нынешний образ их жизни описан в превосходном (да уж получше этого моего) тексте Шуры Буртина на сайте «Русский репортер» (большое спасибо блогеру Татьяне Мэй за наводку).

«Алеуты, айны, камасины, кереки, сиреники, юги уже вымерли. Эскимосы, нивхи, кеты, ульчи, ороки, орочи, негидальцы, нанайцы, наукане, удэгейцы, алюторы, ительмены, энцы, юкагиры – находятся буквально на грани исчезновения. Долгане, эвенки, эвены, ханты, манси, нганасане, селькупы, коряки, шорцы окажутся на ней через десять лет».

38

Что ж, пора оглянуться, то есть перечитать написанное (перечитал; раньше надо было, но не мог) и признать: привычка заходить издалека и доводить до точки с запятой завела меня далеко слишком. Текст растекается, разбегается, как ртуть, вокруг крошечного тезиса. Вот я сейчас его еще раз выскажу, а потом докажу еще на одном наглядном примере, и те из вас (вы ведь помните: это «вы» – фигура речи), кто дочитал до этой страницы, окончательно поймут: не стоило тратить время на такое огромное всего лишь предисловие неизвестно даже к чему.

Зато – кто, как я, имеет привычку читать с середины, может отсюда и начать.

Итак, тезис: да, жизнь каждого состоит в основном из неудач и как целое тоже представляет собой неудачу, если судить по видимым результатам и не забывать про запрограммированный, однообразный финал. Каждую неудачу можно рассказать как печальную и даже прежалостную повесть, – но не любая тянет на трагедию. Сюжет истинно трагический равен неудаче подстроенной. Такими неудачами развлекается искусство зла, творческая фантазия агрессивной воли, называемая коварством. Эта вечная и неодолимая (как жестокость; как глупость; как пошлость; как мать их – смерть) сила, действующая в истории людей, – по-видимому, подражает чему-то, заложенному в механизм обитаемого нами мироздания. Какой-то константе, вроде тех, что вычислены физикой, – но только константе невычисляемой, непознаваемой, трансцендентной (извините). Иначе с какой бы стати, по какой такой мало-мальски разумной причине приговоренные к смерти – bratoi – тратили бы драгоценное время ожидания казни на то, чтобы отнимать его у других приговоренных. Как если бы кто-то там, во Тьме, радовался нашим, bratoi, неудачам, и подстроенным, и не. Впрочем, это всего лишь интуиция агностика (догадка невежды). Кстати: некоторые институты (например, госбезопасность) и болезнетворные идеологемы тщатся представлять на Земле эту темную, скажем, энергию – и ей соответствовать.

Помните ведь: собака, крыса, мышь, кошка могут исцарапать человека насмерть. А без людей – кранты этой вселенной: потеряв сознание, она впадет обратно в никогда и опять станет ничем. Так вот, лично я опасаюсь, что она не прочь. Каждая из вселенных не прочь. Их ведь, говорят, много.

Возвращаясь к изящной словесности: трагический писатель, и прежде всех – сочинитель трагедий, необходимо нуждается в некоем внутреннем соавторе. В играющем драматурге неудачи. Это может быть какой-нибудь мстительный античный бог (или злобная богиня – скажем, Геката), какой-нибудь Яго или Эдмунд, или пусть он возьмет псевдоним: Судьба. Некто коварный.

А также нужен некто глупый – или, как отозвался А. С. Пушкин об Отелло, доверчивый. Злоупотребление доверием – вот на чем держится неудача, подстроенная как следует. Бедный глупый Лир, бедный глупый Макбет. Бедный-бедный, глупый-глупый Тит Андроник! Глупый, гордый, великодушный Кай Марций, Кориолан! Казалось бы: Гамлета голыми руками не возьмешь, уж он-то не доверяет никому; ан доверится, да еще заведомым врагам; ан возьмешь; на что ум, когда жить незачем.

Как только неудача доведена до непоправимого конца – на сцену, предводимая нашей славной Немезидой, врывается кавалерия справедливости, за ней – похоронная команда. Коварному – карачун, желательно – мучительный (Гекату, однако, фиг достанешь), доверчивым и примкнувшим, а также подвернувшимся под руку – Marche Funebre. Занавес.

Первая трагедия Шекспира – «Тит Андроник» – приготовлена в точности по этому рецепту.

(И это трагедия – наука не станет спорить – плохая. Слишком густо в ней кипящее коварство, перебор рубленой человечины, прямо ложка стоит. А уж какой отъявленный там подлец. Зовут, между прочим, – Арон. Не возбуждайтесь, не возбуждайтесь: он черный мавр и атеист. Впрочем, действительно, задуман как клон Вараввы, мальтийского еврея из одноименной трагедии Марло. Но сразу несколько других персонажей, не уступая ему в подлости, превосходят его жестокостью – и это, знаете ли, немного чересчур.)

Четвертая, пятая, шестая, седьмая («Гамлет», «Отелло», «Король Лир», «Макбет») – в общем, соблюдают, хотя и аккуратней, без излишеств, такой же стратегический сюжетный трафарет, обогащая его разными блестящими тактическими новинками.

В восьмой («Антоний и Клеопатра») применена схема с другим передатчиком зла. Не от коварства врагов пропадает ни за понюх табаку великий воин и политический оратор. А оттого, что подкаблучник: рабской зависимостью прикован (сам лучше всех это понимая, страдая от этого, наслаждаясь этим) к созданию, состоящему (как нарочно – то есть именно нарочно – целиком: как сказано известно кем – от гребенок до ног) из вздора, каприза и лжи. Его привязанность помножить на ее стервозность – результат абсолютно тот же самый, что у коварства с глупостью.

В третьей трагедии («Юлий Цезарь»), в девятой («Кориолан»), в десятой («Тимон Афинский») главная причина неудач – та, что жизнь вообще не рассчитана на людей большого размера. Сапиенсы типичные, сбившись в стаю, с энтузиазмом роют им могилы и загоняют туда, как мамонтов.

Само собой, коварства хоть отбавляй и в исторических хрониках Шекспира. В комедиях тоже, но там оно – в виде, скажем, лукавства – применяется в мирных целях. Есть и сложный случай: с подлецом прощенным («Мера за меру»), и особо сложный: когда воплощением свирепого коварства выставлен простак, а за победу справедливости выдана пародия на правосудие («Венецианский купец»). Я сказал бы, что это пьесы нечестные; наука предпочитает термин «проблемные».

Ну вот. А «Ромео и Джульетта» – трагедия по хронологическому порядку вторая. (Года через полтора после «Тита Андроника», тремя годами раньше, чем «Юлий Цезарь».) И в ней как будто ничего этого нет! Ни капли ничьего коварства! Неудача нетерпеливых молодоженов никем не подстроена. Никто не желает им зла, не жаждет погубить. Как же вышло, что они погибают?

А вот и посмотрим.

39

Начать действие с массовой драки. Скоротечной (продолжительность – по вкусу режиссера), без жертв и разрушений, – только чтобы зритель не волновался: заплатил не за фуфло – кровь непременно прольется, и много, и скоро. Трагедия же.

Хотя разговаривающие на сцене, буквально все, – молоды и на вид здоровы. Старухе Капулет, например – не больше 25: говорит, в возрасте Джулиэт «давно уж» была ее матерью. К человеку, женившемуся на ней – 11- или 12-летней, – стоило бы приглядеться внимательней, – но как бы там ни было, старику Капулету максимум лет 45. И старику Монтекки навряд ли намного больше. Меркуцио, Бенволио, Тибальт, Ромео, Парис – вообще юнцы. Возраст девочки четко обозначен – неоднократно оглашен и обсужден. Как на рынке. Короче, ни у кого нет причины скончаться в самое ближайшее. Кроме как у Ромео.

Но сказано: трагедия – значит трагедия. Как если бы автор заключил пари с театральной тусовкой всего мира – ставлю полный сбор от спектакля против цены собрания сочинений: шестеро из тех, кто перед вами расхаживает и разглагольствует, через пять дней будут мертвы. Предположим (и, между прочим, не ошибемся), на сцене воскресное утро, – нет возражений, леди и джентльмены? Так вот – шесть трупов к утру пятницы.

Что там бормочет Кормилица: у девочки совсем скоро, через две недели – день рождения? В Петров день – то есть 1 августа, так? Не доживет, не беспокойтесь. Никогда, никогда не исполнится, бедной, четырнадцать лет. И если нынче действительно 18 июля, ей придется (как положено – и не стоит делать вид, будто вы не в курсе) покончить с собой не поздней июля 23-го. Ромео – того же числа, компания гарантирует.

Учитесь искусству (для искусства) доведения до самоубийства двоих, с параллельной зачисткой окружения.

Полюбуйтесь чистотой эксперимента. Пустотой между ладоней. Никому неохота убивать, ни тем более помирать. Кроме Тибальта и опять же Ромео.

Но уровень опасности, веющей от Тибальта, разве минуту назад не понижен новым указом? Вот пусть только попробует оружие обнажить.

Ну да, Ромео слишком часто и слишком охотно повторяет слово «смерть». (В первых двух актах я насчитал около десятка раз – и плюнул.) Ночами шататься, громко рыдая, по лесу, а дни проводить в комнате с занавешенными окнами, – тоже не норма. Но пусть за него тревожатся его родители, а вам-то, чувствительная сударыня, неужто не смешно?

Я мертв – хоть жив и говорю об этом. ‹…›

…В темницу заперт, голодом измучен,

Избит, истерзан…

Из-за того, что ну никак не довести до желательной температуры некую Розалину.

Но пьеса называется вы же помните как.

40

Впрочем, пройдем по этому ложному следу шажок-другой. И обнаружим, что заглавный герой поражен чувством, которое, по его описанию, представляет собой

Бесформенный хаос прекрасных форм,

Свинцовый пух и ледяное пламя,

Недуг целебный, дым, блестящий ярко,

Бессонный сон, как будто и не сон!

А поконкретней? – допытывается Бенволио.

Пожалуйста. Предмет обсуждаемой страсти обладает тремя качествами: пол (женский; это жирно подчеркнуто), красота (без комментариев) и (вот горе так уж горе) недоступность.

Не поддается нежных слов осаде

(не отвечает, стало быть, на письма. – С. Л.),

Не допускает поединка взоров

(по-видимому, не строит глазки. – С. Л.)

И даже золоту – святых соблазну —

Объятий не откроет никогда.

Последний пункт, признаться, ставит меня в тупик. Будем надеяться, что Татьяна Львовна снебрежничала, а в оригинале смысл какой-нибудь переносный. (Или там гипербола, типа: не поступится невинностью за все золото мира. Сличать почему-то лень.) Как-то не хочется верить, что Ромео выведывал у этой Розалины – в какую сумму, например, наличными обошлось бы ему избавление от целебного недуга и бессонного сна. Юноша с таким высоким слогом. И речь ведь не о горничной (как убедимся).

Или, возможно, это небрежность автора. Не стал тратить воображение на невидимку. Придумывать, отчего она так упорно отвергает такого завидного соискателя, как наш заглавный.

Что тут думать? Питает отвращение к мужчинам. К половой жизни. К идее брака.

В принципе, вполне достаточно. Но век-то XIV, с такой установкой у барышни дорога одна. Приходится, воленс-ноленс, на эту дорогу ее и поставить.

Иль целомудрия обет дала? – догадывается Бенволио.

Ромео ничего не остается, кроме как подтвердить:

– Я заживо убит ее обетом!

А и нужна-то эта Розалина едва ли не только (но все-таки не только) для того, чтобы Р. и Дж. встретились. Причем не в церкви, где нельзя ни заговорить, ни дотронуться. Значит, на балу, больше негде. Но с какой стати наш безутешный поплетется туда, где танцуют?

Как миленький поплетется (дав себя уговорить), раз там будет она.

(Как подогнать шар поближе к другому шару? Толкнув его третьим, то есть битком, так называемым желтым.)

А откуда он узнает, что она там будет?

Из списка приглашенных.

А список-то как ему подсунуть?

Легко. Капулет вручит его кому-нибудь из неграмотных слуг (наверное, есть и грамотные, но всех не упомнишь, правда?): найди вот этих всех господ и передай, что я буду рад видеть их у себя нынче вечером.

Слуга, естественно, обратится за консультацией к первому грамотному встречному. Первым встречным, само собой, окажется Ромео.

И всё. Калитка мышеловки приподнялась, пахнуло приманкой: добро пожаловать, мышонок, милости просим!

Некоторые подробности не сходятся. Некоторые мелочи.

a) Дать обет целомудрия – не то же самое, что дать зарок избегать сексуальных контактов. Статус другой. Мысль, что никто из переводчиков не знал разницы, – отметаю. (Какой, однако, дворницкий глагол. Правда, на нем верхом – иллирийский гусар.) Дала обет – означает: приняла постриг. Поступила в монастырь. Но, извините, монахинь – даже и послушниц – на вечеринки не зовут. И они не танцуют. А домогаться их – неприлично и немножко непорядочно, что ли, хотя забавно.

b) Капулет записал: «моя прекрасная племянница Розалина». Стало быть, она тоже из этого клана, из этой семьи, просто-напросто кузина Джулиэт и Тибальта!

Неплохая, казалось бы, мотивировка ее поведения с Ромео. (А насчет обета – наверняка вранье, не важно чье.) Но даже не рассматривается. Не приходит в голову ни Шекспиру, ни Ромео. Никаких таких отчаянных возгласов, типа: ай-а-ай, ну надо же! Кто бы мог подумать? Is she a Capulet?

Т. Л., желая помочь Шекспиру скрыть неувязку, вместо «она» пишет: «дочь». Как если бы Ромео полагал, что племянницу клеить допустимо хоть чью; а вот связаться с дочкой ее же дяди – может выйти боком:

Дочь Капулетти!

Так в долг врагу вся жизнь моя дана.

Должен признаться, эта строчка меня злит. Достали эти конфронтационные существительные. Врага, врагу, с врагом, о враге. Вражда, вражды, вражду. И прилагательные тоже: злейший, лютый, смертельный.

Даже девочку автор заставляет лепетать все эти клише:

Одна лишь в сердце ненависть была —

И жизнь любви единственной дала…

…Но победить я чувство не могу:

Горю любовью к злейшему врагу.

Я понимаю: Шекспир сочинял пьесы не для читателей. А чтобы у актеров были слова для объяснения проделываемых телодвижений. Ударов, объятий, прыжков. Ну и чтобы голоса убедительно передавали страсти. А также он использовал текст как материал для изготовления времени.

Сочинив, сам не читал тоже.

Но вот я, например, – читатель и больше никто. Не слышу музыки из так называемой оркестровой ямы, не вижу, кто из действующих во что одет. И перламутровый бабушкин бинокль не помогает различать выражения лиц. Я всего лишь растягиваю цепь событий: проверяю, насколько она прочна.

И я не люблю, когда меня дурачат.

Например, вот этой строчкой. Ах, ах, отныне вся жизнь отдана в залог (как серебряный портсигар Р. Р. Р.) наиболее вероятному противнику! Но где и когда Ромео декламирует эту строчку? На выходе из Капулетова дома; любезно откланиваясь; провожаемый добрыми пожеланиями; поплясал, поволочился; и, хотя был узнан, выпить предлагали и закусить.

Ничего себе вылазка во вражеское логово. Впрочем, разве выдвинул бы Бенволио эту идею, будь она рискованной хоть чуть?

На празднике обычном Капулетти

Среди веронских признанных красавиц

За ужином и Розалина будет —

Красавица, любимая тобою.

Ступай туда, пусть беспристрастный взгляд

Сравнит ее кой с кем из жен Вероны…

И т. д.

Таким ли голосом рекомендуют: а не наведаться ли тебе, друг и брат, инкогнито в дом лютого, злейшего, смертельного врага, где тебя, если узнают, зарежут? Так предлагают: а сходим к соседям, на телок позырим.

Пойду не с тем, чтоб ими любоваться,

Но чтоб красой любимой наслаждаться,

– вяло соглашается обожатель вражеской племянницы. И хотя вообще-то он заполошный паникер (еще увидим), но не хватается за случай разразиться очередной тирадой, типа: опознают, зарежут – ну и пусть, и тем лучше.

Эта пресловутая вражда семей, – говорит и показывает Шекспир, – в самих семьях практически не ощущается (никем, кроме Тибальта, увы); строго говоря – это потешная война слуг.

Главный Капулет, вы же слышали, против и старшего-то Монтекки злобой не пышет, а о младшем – вообще высокого мнения:

Себя он держит истым дворянином;

Сказать по правде – вся Верона хвалит

Его за добродетель и учтивость.

Не дам его здесь в доме оскорблять я…

41

И весь этот первый день – 18 июля, условно (пока) говоря, воскресенье – проходит в режиме наибольшего благоприятствования Р. и Дж.

Все случайности дня со всех сторон толкают их друг к другу. Все сделано, чтобы никто не помешал им увидеться, дотронуться, поцеловаться.

Единственное препятствие – влюбленность Ромео в Розалину – преодолевается на раз.

Опасность печальных последствий в случае, если поцелуй Р. и Дж. превратится в любовь, – представлена чуть ли не мнимой.

Явись в указанном крайнем случае старик Монтекки мириться и сватать сына (для понта – при посредстве, скажем, Эскала – а тому подаст эту счастливую идею, скажем, Меркуцио), – позовут (опять же для понта) раскрасневшуюся Джулиэт, она, как говорится, прильнет заплаканным лицом к отцовскому камзолу (кафтану?)… Честным пирком да за свадебку, альтернативы нет.

Правда, вырисовывается на горизонте облачко, называется – Парис: полуобещано ему, и тоже родственник властителя. И первое слово дороже второго.

Но это же было только полуслово. Парис поставлен Капулетом в лист ожидания. Через два года, через два года. А если раньше – то все-таки не прежде, чем она сама свободно отдаст вам свою любовь. Дерзайте, граф, нравьтесь, нынче же вечером приходите познакомиться. Дальнейшее зависит от вас – но не только; от нее тоже.

Так что и с этой стороны заглавные защищены: насильно и немедленно за другого ее не выдадут, – слово любящего отца.

Ну а с Тибальтом разберемся по ходу событий. Не побоится Эскала, не послушает Капулета – что ж, мы тоже не без шпаг.

Короче, наступают уже вторые сутки сюжета, а у симпатичных по-прежнему все очень неплохо, и благополучный, даже счастливый финал абсолютно не исключен.

Неужели мы все-таки попали на комедию? Впечатление такое, что автор сам еще не решил.

Бьет полночь, Ромео перелезает через стену, окружающую дом Капулетов, и оказывается в саду.

Возможно, все определится сейчас – в наступающую роковую ночь с условного (пока что) воскресенья на таковой же понедельник.

42

Хотя для мальчика и девочки все решено уже часа два как. Они разок-другой прошлись по комнате под музыку, держась за руки. Они обменялись несколькими (идиотскими) репликами. Они поцеловались. Они влюбились. Взаимно.

Ума не приложу, как все это произошло. Как ставил Шекспир эту сцену в своей голове. Куда девались на момент поцелуя Парис, Тибальт и все прочие гости. Как целоваться в маске. Как влюбиться в маску, да еще при свете факелов, черт возьми.

А любопытному на днях прищемили нос в дверях. Постыдился бы размышлять о глупостях, тем более – имея организм с таким солидным пробегом. Прокатом.

Ну и что. Вот нарочно возьму и поразмышляю. Всю жизнь меня занимали пустяки.

Почти никто на свете, кроме Шекспира, не видел написанную каким-то неустановленным его предшественником пьесу о Ромеусе и Джулиэт. Из населяющих сегодня Землю 7 200 000 000 сапиенсов – самое большее, думаю, пяток уже до исступления любознательных пролистал поэму Артура Брука «Трагическая история Ромеуса и Джулиэт» (1562 год, 3020 строк).

Наука совершенно уверена, что Шекспир ни в коем случае не передрал пьесу, а только инсценировал поэму.

Пьеса и сама была инсценировкой английского перевода, а поэма – переложением французской литобработки (1559, креативный редактор – Пьер Буато) новеллы (1532) итальянца Маттео Банделло.

Тот, хотелось бы заподозрить, позаимствовал сюжет и многое другое из «Новонайденной истории двух благородных влюбленных» (автор – Луиджи Да Порта), напечатанной годом ранее (1531), а написанной (доказано) еще в 1524-м.

Но все-таки нельзя исключить, что это была не кража, а просто дележка. (Вот и я не сам же собрал, как грибы, все эти имена и даты, а почерпнул, так сказать, на замечательном сайте Ольги и Владимира Николаевых «Ромео и Джульетта».)

Что дают названные авторы и тексты в разрезе волнующей нас проблемы? (Слог-то, слог-то!)

Неустановленный драматург, а также Буато и Брук – увы, ничего. (Последние двое – в силу моего личного невежества.)

Банделло про маску написал без затей: в какой-то момент Ромео снял ее – просто так, потому что надоела. («И сел в угол, откуда мог видеть всех находящихся в зале, которая освещалась множеством факелов и где было светло как днем».) Позволил себе, значит, блеснуть красотой лица. (Дал девочке возможность влюбиться.) Quod erat, казалось бы, demostrandum: не боялся, значит, быть узнанным. Вот и решение (частичное: а с освещением-то что делать?) проблемы поцелуя – Шекспиром, понятно, измышленного: итальянский-то плагиатор был реалист.

Однако позвольте: с главным текстом не согласуется (как бандиты и банкиры говорят – не бьется). Ведь опознал Ромео только Тибальт и только по голосу. Слепец на сцене выглядел бы, нет слов, эффектно, но в этой пьесе он же должен фехтовать. Еще проткнет кого-нибудь реально. Станет звездой драмкружка в «Крестах». И режиссера там пристроят. Но директор пойдет на общие.

А вот Ромео на балу в новелле Да Порта:

«В маске, как и все другие, наряженный нимфой, привлекал он взоры всех ‹…› своей красотой, превосходившей красоту любой из пришедших туда женщин…»

Невероятно! В женском платье (как И. А. К. плясал перед русской императрицей)! Тогда уж, скорей всего, – в полумаске (стандартный размер 18 на 10 см; всегда в продаже и с доставкой на дом, но, что особенно радует, возможен самовывоз): как бы оправа для глаз – из золотой какой-нибудь бумаги, из серебряного шелка, из черного какого-нибудь бархата, прах его побери, закрывающая брови и переносицу вырезная лента.

Если что-то такое вообще было, то было именно так. И если так, то даже похоже, что действительно было. Не настолько талантливый писатель этот Да Порта (полегче на поворотах! кому было сказано, и кто обещал: не выше сапога? про другие опыты Да Порта в худпрозе вроде бы ничего никому не известно; для печати он работал в non-fiction), – ну или трудно поверить, что настолько дерзкий, – чтобы прямо из головы, лично от себя сочинить невозможный, неслыханный в мировой литературе комплимент – зачин романа Джульетты и Ромео:

– Клянусь вам, Ромео, честным словом, что здесь нет женщины, которая казалась бы мне столь же прекрасной, каким кажетесь вы.

43

А давайте я восстановлю весь этот разговор. Короткий: реплик пять. Как любителю пустяков, мне это доставит удовольствие, а вам перейти на следующую страницу – только пальцем шевельнуть.

Главная забота – заставить Р. и Дж. взяться за руки. Поскольку это случилось лишь под самый конец праздника (а до того Р. сидел в углу и никого не приглашал), Да Порта говорит, что последний танец был – «факел и шляпа»: в нем не только кавалеры приглашают дам, но и дамы – кавалеров. И кто-то (очевидно, какая-то барышня; почему бы не Розалина?) пригласил Р. и якобы случайно подвел к Дж. Она почему-то не танцевала, а стояла у стены рядом с молодым человеком по имени Меркуччо и почему-то держала его за руку. Приблизившись, Р. взял ее за другую руку.

Все это не то чтобы неправдоподобно, а как-то неуклюже. Ну не все, а что стояла с Меркуччо рука в руке, не танцуя. И что Р. так невежливо ее пригласил. Подойти и молча схватить за руку, тем более – барышню незнакомую, тем более – когда она стоит не одна, – это и на танцплощадке ДК им. Ф. Э. Дзержинского в Ленинграде не считалось comme il faut.

Поэтому Банделло вносит в текст Да Порта корректив: да, Ромео весь вечер просидел в углу, но напоследок все присутствовавшие встали в круг, взялись за руки и начали какие-то манипуляции с венком или там с гирляндой, не важно. Скорей всего – передавать друг дружке этот самый венок, кланяясь и произнося какие-нибудь условные волшебные слова. Игра. Хоровод. И вот в этом хороводе Джульетта оказалась между Маркуччо (справа от нее) и Ромео (слева).

Меркуччо в тексте Да Порта и Маркуччо, «прозванный косоглазым», в тексте Банделло, – без сомнения, – Меркуцио, наш, тот самый. «Он был придворным, – добавляет Банделло, – и славился своей учтивостью; все его любили за острый язык и всякие прибаутки, ибо у него была всегда наготове какая-нибудь веселая выдумка, дабы рассмешить компанию, и он умел позабавиться, не обижая никого».

Теперь открывается, что он был косоглаз и что руки у него были всегда, хоть в какую жару и сколько бы он ни отогревал их у камина, холодные.

Как лед, – лаконично сообщает Да Порта.

Холоднее, чем альпийский лед, – дает волю творческому воображению художник слова Банделло.

И это оказалось для Джульетты чрезвычайно кстати. Потому что, когда рука Ромео коснулась ее руки, с девочкой что-то случилось. Не стану и пробовать формулировать: у каждой читательницы была хоть одна такая минута в жизни, непостижная нашему, читатель, уму. Да и качество пера влияет: я пишу вороньим, а тут надобно гусиное.

Забывшись и вряд ли слыша свой голос, она, – пишет Да Порта, – произнесла:

– Благословен ваш приход ко мне, мессер Ромео.

(В передаче Банделло эта фраза тоже звучит не слабо:

– Да будет благословен тот миг, когда вы оказались рядом со мной!)

Ясно, что порядочные барышни вообще-то так себя не ведут. Тем более с малознакомыми. Все равно что броситься на шею. Да еще богослужебная лексика припутана.

Судя по ответной реплике, Ромео буквально остолбенел. Тупо переспрашивает:

– Как это благословен мой приход?

(В тексте Банделло:

– Мадонна, за что вы меня благословляете?)

Она уже пришла в себя настолько, чтобы отыграть назад свои опрометчивые слова:

– Да, благословен ваш приход сюда ко мне, ибо вы хоть левую руку мою согрели, пока Меркуччо мою правую застудил.

(В редакции Банделло:

– О, не удивляйтесь, благородный юноша, что я благословляю ваш приход: мессер Маркуччо своей холодной рукой меня совсем заморозил, а вы, по милости вашей, согрели меня нежным рукопожатием.)

На слух постороннего – неубедительно, причем красноречивый плагиатор вообще попадает впросак: получается, все-таки Да Порта прав – Дж. и М. держались за руки достаточно долго, прежде чем встали в круг? Интересно все-таки почему.

Ромео тоже, видать, потрясен. Пройдя суровую школу Розалины, он, должно быть, совершенно не готов к тому, что незнакомая красивая девушка выказывает ему искреннее доброжелательство. И его отклик на ее приветливые слова тоже немедленно нарушает границу обычной любезности; впрочем, еще не поздно выдать – и принять – его признание за шутку.

– Если я моей рукой вашу руку согрел, то вы прекрасными своими глазами мое сердце зажгли.

Но девочке не до шуток. И вот в этот момент она и говорит:

– Клянусь вам, Ромео, честным словом, что здесь нет женщины, которая казалась бы мне столь же прекрасной, каким кажетесь вы.

На что он («весь загоревшись», по словам Да Порта):

– Каков бы я ни был, я стану вашей красоты, если она на то не прогневается, верным слугою.

Банделло вычеркнул обе эти фразы – и Джульетты, и Ромео.

Само собой, у него ни слова про то, что Ромео наряжен нимфой.

Тогдашней итальянской публике, понимал он, эта деталь пришлась бы по душе ничуть не больше, чем народам нынешней РФ.

А ведь она, деталь, – ключ ко всему этому разговору. О чем, правда, не догадывается ни Банделло, ни Да Порта, – вообще, я тщеславно надеюсь, никто на свете.

Самое красивое, что видела в своей жизни Джульетта до встречи с Ромео, было, несомненно, Благовещение на стене какой-нибудь церкви (например, веронской Сан-Фермо или кафедрального собора; юный архангел, держа в руке цветок, говорит Марии: Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна ты в женах. (Лк. 1, 28; это церковнославянский текст; в русском синодальном переводе единственное отличие: благословенна ты между женами; современный научный перевод с греческого оригинала: Привет тебе, избранница Божья! С тобой Господь! См. также «Гавриилиаду» А. С. П.) Эти слова Евангелия превратились в излюбленную молитву христианок. По-латыни: Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus… На церковнославянском: Богородице, Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою: благословенна Ты в женах…

Вот я и думаю, что Джульетте как бы ударил в лицо яркий луч: Ромео был похож (или не был; ну, померещилось ей; имеет, что ли, значение?) сразу и на ангела, и на Мадонну; ей привиделось Благовещение и послышалось – благословение. И она проговорила его вслух: благословен ваш приход ко мне. Благословен. Benedetto.

Если это так – если три предложения, произнесенных Джульеттой, не являются беспорядочным лепетом, а выражают одну мысль, ее захватившую (притом что девушка попыталась ее скрыть), и если Да Порта эту связь идей в упор не видит (или тоже прячет), – для меня это убедительный знак, что ее слова не сочинены. Персонаж, полностью выдуманный, прозрачен: его голова – место встречи мыслей автора и читателя. Если девушка из художественного текста вставляет в свой разговор фразы необъяснимо неожиданные – значит, кто-то (автор или его информатор) такой разговор когда-то подслушал. Или даже участвовал в нем; тогда это, скорей всего, сам Да Порта.

И только тут я вспомнил, что его новелла имеет посвящение: «Прекрасной и изящной мадонне Лючине Саворньян». И что на сайте, упомянутом уже, рассказано: была у графа Луиджи Да Порта (1485–1529) своя печальная история, своя несчастная любовь. Даже с попыткой самоубийства.

44

А Банделло – ну что Банделло (1485–1561)? Прошелся по чужой брошюрке рукой мастера. Как если бы это была какая-нибудь фольклорная повесть о горе-злосчастье. Подумаешь – издана; не считается: в далекой Венеции, мизерным тиражом. Да Порта сам (как Белкин И. П.) признается в предисловии, что автор сюжета – не он; эту историю рассказал ему некий Перегрино из Вероны. Ну а мы признаемся, что слышали ее от нашего знакомого сеньора Чезаре Фрегозе, а ему ее сообщил его знакомый – тоже Перегрино! Капитан Алессандро Перегрино. Впрочем, почему тоже? Кто сказал, что мы читали некого Да Порта? Кто вообще его читал? А главное – кто переводил? (Третий постулат теории литературной славы: без семьи – можно, без переводчика – никак. Банделло живал во Франции, дружил с тамошними литераторами; умел выбрать перспективного человечка и подарить ему свой четырехтомник. Где таких новелл – 214 штук!)

В общем, столкнул он графа Луиджи в Лету. Невдолге, конечно, сам туда же бух. Но три важные услуги мировой словесности – и лично Шекспиру – оказал. Во-первых, стибрил и выставил напоказ впечатляющий сюжет. Во-вторых, сохранил (как и переводчик, и последующие переделкины; машинально; не зная зачем) в разговоре Дж. и Р. – словечко из молитвы, это самое benedetto – благословен. Шекспир положил на этот мотив весь диалог – шутливо-ханжеский – и конвертировал его в два поцелуя.

И, наконец, Банделло в сцене бала не просто вычеркнул последние две реплики (см. выше). Нет, он вписал две другие.

Для Ромео – довольно тривиальную. Ничего особенного. Дешевым разбавителем (на синтетическом розовом масле) 17 слов текста Да Порта он развел до 76, профессионал:

– Мадонна, то, что я мог доставить вам приятность, каким бы то ни было способом, меня безмерно радует, и я ничего другого в мире так не желаю, как услужить вам, и буду почитать себя счастливым, если вы соблаговолите приказывать мне, как вашему последнему слуге. Если моя рука вас согревает, то огонь ваших прекрасных глаз воспламенил меня, и, если вы не поможете мне потушить этот пожар, не пройдет и минуты, как я весь сгорю и обращусь в пепел!

Но зато какую заключительную реплику придумал Банделло для Джульетты! Пожалуй, я почти готов взять назад переделкина и плагиатора. Эта поправка дает ему некоторые права соавтора Да Порта и законного предшественника Шекспира:

«Не успел он произнести последних слов, как игра с “венком” кончилась. Поэтому Джульетта, загоревшаяся любовью, со вздохами пожимая ему руку, успела только промолвить в ответ: – Увы, что могу я вам сказать, кроме одного, что я больше принадлежу вам, чем себе самой!»

Из семи последних слов Шекспир сделал всю Джульетту. Ее чувство, ее характер, ее судьбу.

45

Актер, играющий Ромео, должен постараться не выглядеть смешным. Это трудно, потому что Шекспира это не заботило. Один из его фирменных приемов: персонаж влюбленный должен вести себя либо как сумасшедший – то есть молоть бессвязную чепуху; либо как поэт – то есть молоть чепуху напыщенную.

Его, допустим, спрашивают: как ты пробрался в этот сад? (Хотя и так ясно, что перелез через стену.) Он отвечает: перенесся на крыльях любви. Ему говорят – это же смертельный риск, мои родственники тебя увидят – убьют на месте. Он возражает: твои глаза для меня опасней, чем двадцать мечей. «Взгляни лишь нежно – и перед их враждой я устою».

Поэт из него, впрочем, так себе, эпигонишко, и художественных средств у него мало, фактически – для Джульетты – одно: гипербола. (Розалину воспевал оксюморонами.)

Луна больна от зависти к Джульеттиной красоте; две прекраснейшие звезды, отлучившиеся на время с неба, умоляют ее глаза сиять вместо них, «пока они вернутся».

Но будь ее глаза на небесах,

А звезды на ее лице останься, —

Затмил бы звезды блеск ее ланит…

То есть глаза у нее ярче звезд, а щеки ярче глаз, – это сильно. (Может быть, Т. Л. немножко запуталась.)

И он мечтает быть ее перчаткой, чтобы коснуться такой ослепительной щеки.

Хотя это, кажется, не гипербола. Это, если не ошибаюсь, литота.

Но смеяться над влюбленными детьми нехорошо, и я здесь не для того, чтобы подслушивать шепот, робкое дыханье.

Развинчиваю сюжет – ищу пружину подстроенной неудачи. Скоро найду, потому что время поджимает, – но здесь и сейчас, в саду Капулетов, ночью на понедельник, все покамест идет, можно сказать, как надо.

Да, решение принято безрассудное, и темп взят безумный. Даже не понять, кто кого поймал на слове; обвенчаться предложила Дж., но, конечно, имея в виду перспективу, хотя бы и краткосрочную: чем скорей, тем лучше, но она же не знала, что у Р. в церковных кругах крутой блат и провернуть это дело можно мгновенно.

Так уж вышло. Это завязка. Условие игры. Этюдная позиция. Что решено, то решено. Сбывающееся двойное сновидение.

Катастрофа совсем не неизбежна, – а реакция брата Лоренцо, францисканского монаха (понедельник, раннее утро), прямо обнадеживает. Патер не считает нелепой идею тайного брака без разрешения родителей и заведомо против их воли; не видит оснований для особой тревоги; даже собирается заработать на этой авантюре политические очки:

От этого союза счастья жду,

В любовь он может превратить вражду.

Так что в понедельник, часов с десяти утра и почти до вечера дела обстоят хорошо, практически прекрасно. Ромео обедает дома, в компании веселых друзей. Джульетта собирается в церковь, якобы на исповедь. Верный Бальтазар обходит магазины в поисках веревочной лестницы нужных параметров.

…Сегодня

По ней на мачту счастья моего

Взберусь я смело под покровом ночи, —

декламирует Ромео, соблюдая единство своего стиля. (Давно ли мечтал стать перчаткой?)

«Под вечер», то есть вряд ли позже 17 часов, брат Лоренцо совершает таинство брака. Немножко криво: не перед алтарем, а в исповедальне, без свидетелей и, по-моему, без записи в метрическую, или как там она называется, книгу.

Никого, кроме меня, это не волнует, молодожены прощаются до очень скорой встречи, расходятся по домам, путь Ромео лежит через площадь, – а там Тибальт и Меркуцио схватились уже за шпаги.

Мы видели эту комбинацию Шекспира: размен боевых коней. Меркуцио мертв, Тибальт мертв, Ромео не позже как завтра утром должен покинуть Верону, – и вот (около восьми вечера) он опять в келье брата Лоренцо: рвет на себе волосы, катается по полу, колотя каблуками, рыдает и вопит – и в истерике импровизирует отменную речь на тему: изгнание хуже смерти! хуже! Потому что любая веронская муха может сколько угодно ползать по Джульеттиным рукам (чуду белизны), по Джульеттиным губам! —

любая муха; а Ромео – нет!

Свобода ей дана; а он – изгнанник, – и т. п.

Вдруг новая мысль им овладевает: Джульетта не перенесет потери двоюродного брата; она, конечно, умрет от горя. Что ж, пора покончить с двойным убийцей, носителем гнусного имени – Ромео.

И он вынимает шпагу, но почему-то снова ложится на пол.

Положение, что говорить, осложнилось серьезно. Пролилась кровь – и застарелая вражда Капулетов и Монтекки теперь, конечно, разгорится по новой. Но не все потеряно, шансы на благополучную развязку остаются. Со временем все наладится, главное – не падать духом; понял, нет?

Ну, вставай!

Мужчиной будь! Жива твоя Джульетта,

Из-за кого хотел ты умереть, —

Ведь это счастие! Тибальт тебя

Хотел убить, а ты убил его, —

И это счастие! Закон, что смертью

Грозил тебе, как друг к тебе отнесся

И смерть тебе изгнаньем заменил, —

И это счастие! Ты взыскан небом,

И счастие ласкать тебя готово;

Ты ж дуешься на жизнь и на любовь,

Как глупая, капризная девчонка!

Смотри, таким грозит плохой конец.

Ступай к любимой, как решили мы,

Пройди к ней в комнату, утешь ее,

Но уходи, пока дозор не вышел,

Иль в Мантую не сможешь ты пробраться.

Там будешь жить, пока найдем возможность

Брак объявить, с ним примирить друзей,

У герцога прощенье испросить

И с радостью такой сюда вернуться,

Что в двадцать тысяч раз превысит горе,

Которое сейчас ты ощущаешь.

В высшей степени взвешенный проект излагает служитель культа. Главное – делать прямо сейчас ничего не надо. Разве что исполнить приятный долг – утешить девочку. Все остальное устаканится само.

– Со временем, птенцы, со временем! – доносится из XIX века сиплый голос Салтыкова.

На самом-то деле единственная возможность спасти Джульетту, – если бы кто-то ставил перед собой такую задачу, – это не утешать ее подразумеваемым способом, а именно прямо сейчас увезти ее в Мантую. Достать лошадь (не проблема) и мужской костюм (тоже не проблема) – и, пока Капулеты отсыпаются после похорон Тибальта, преодолеть втроем (Р., Дж. и верный Бальтазар) эти 25 миль (километров 40 – как от Удельной до Зеленогорска). Да, страшновато мчаться под хладною мглой; да, встреча с разбойниками вероятна; но за нас – два клинка и авось.

С другой стороны – действительно, реальной угрозы ниоткуда не видно. Разлука, понятно, невыносима, но ведь не вечна, перетерпите как-нибудь. Оптимизм духовного отца обоснован и заразителен. Взбодрившись, Ромео сморкается, причесывается, ополаскивает заплаканное лицо —

О, как опять душою ожил я! —

и отправляется в гавань любви – карабкаться на мачту счастья. Любители предвкушают следующую сцену: трогательный диалог про соловья и жаворонка. Действие течет дальше.

46

И мало кто помнит – не все и замечают – небольшой как бы водоворотик. Вставной эпизодик – словно страничка из другой пьесы. Как если бы в карточной колоде внезапно обнаружился внекомплектный джокер, и очень странный: скелет в одежде шута, вооруженный косой.

Комната в доме Капулетов. Поздний вечер все еще понедельника. Сэр и леди Капулет (синьор и синьора), судя по одежде, выражению лиц, да и по их собственным словам, собирались на боковую, когда пожаловал нежданный гость. Чего он хочет? О чем они говорят?

Синьор, могу вполне ручаться вам

За чувства дочери моей: уверен,

Что будет мне она повиноваться.

Жена, зайди к ней, прежде чем ложиться:

Ей о любви Париса ты скажи…

Парис! Что он здесь делает на ночь глядя? Заявился прямо с кладбища, где хоронил Меркуцио (а они – Тибальта). Так это ему они сдают, продают, выдают головой свою дочь! Что же такое необыкновенное случилось? Что изменилось? Почему такая спешка? Чем оправдана такая бесцеремонность претендента? А – льстивая угодливость Капулета? Не далее как вчера, в воскресенье днем, английским (итальянским) языком Парису этому было сказано: годика через два, и только если Джульетта почувствует к вам любовь. А что мы слышим теперь?

Изволь предупредить ее, что в среду…

Нет, стой: какой сегодня день?

Парис

Синьор,

Сегодня понедельник.

Капулетти

Понедельник?

Вот как! Нет, в среду будет слишком рано,

В четверг. Скажи ей, что ее в четверг

Мы с благородным графом обвенчаем.

Готовы ль вы? По сердцу ль вам поспешность?

О, низкое, презренное смиренье! – как говорил Меркуцио. Этот, нынешний Капулет – совсем другой человек, чем был вчера.

Что же это такое? Хоть намекните на мотивировку: шантаж? подкуп? Почему от этого внезапного предложения – просто чтобы соблюсти достоинство – нельзя отказаться? Или хотя бы приличия ради (в семье как-никак траур – по Тибальту).

Единственное, что приходит в голову, – политический расчет. Смерть Меркуцио может аукнуться фракции Капулетов, слишком отдалив ее от городничего (ну, от подесты; от главы администрации, короче). Не говоря уже, что после смерти Тибальта некому руководить службой собственной безопасности. В такой момент дать герцогу еще один повод для недовольства, обидев отказом человека из его семьи, – слишком большая роскошь. И Парису незачем быть вежливым.

(Сразу насторожил меня этот Парис. Как только Капулет ему сказал: дочке рано замуж, ей нет и четырнадцати, – а этот хлыщ парировал: я матерей счастливых знал моложе. Все равно что вместо: она мне мила – хохотнуть: вот увидите, я вашу несовершеннолетнюю мигом обрюхачу. Изящный воздыхатель. Его ночной визит, между прочим, знаете что напоминает? Явление Свидригайлова в квартиру родителей невесты, на Третьей линии В. О.)

Но это всего лишь мой домысел. Шекспир на этот раз (только на этот раз, если не ошибаюсь) не затрудняет себя объяснением побуждений.

Молча вырывает из календаря страницы. Оставляет только три. Завтра еще и часы переведет. Вы понадеялись на помощь времени, молодые люди? Времени у вас больше нет. Вы в цейтноте.

Включить ускорение, фактически подменив персонажа. Блестящий трюк, мистер Шекспир. Хрестоматийный образчик чистого коварства.

Однако, что характерно, ничья участь не отягчена. Не Шекспир приготовил для Дж. и Р. ужасный финал. Он только сделал его неотвратимым.

У итальянских полусоавторов история растянулась на несколько месяцев; родители уговаривали Джульетту, упрашивали

(«Меня с слезами заклинаний

Молила мать…»),

– для ее же пользы: чтобы половая жизнь вывела ее из депрессии (они думали: она оплакивает Тибальта), – и ей долго удавалось отнекиваться и уклоняться, прежде чем любящий отец предъявил ультиматум (я тебя искалечу, сделаю тебя самой несчастной девушкой на свете, – как-то так).

В течение этих месяцев похитить ее – как я и предлагал – можно было раз сто. Но Ромео – утверждают итальянцы и за ними француз – попыток не предпринимал и даже как будто не замышлял. Болтался в Мантуе (небось, при дворе Гонзага); в письмах просил еще немного потерпеть, советовал держаться стойко и особенно настаивал, даже приказывал (используя, так сказать, супружескую власть): родителям о нашем браке ни в коем случае ни звука. И только узнав, что Джульетта умерла, Ромео почувствовал вину и возненавидел себя – и пошел за ядом.

Выходит, Шекспир его приподнял. Теперь его роль не сомнительна. Он вообще ни при чем. Утро вторника встречает его прохладой на дороге в Мантую. Он едет себе на лихом коне, перебирает в уме разные милые подробности миновавшей ночи, – пока на Джульетту любящий благородный отец орет:

Не выйдешь замуж? Как тебе угодно!

Пасись где хочешь, только вон из дома!

Смотри обдумай, я ведь не шучу.

Коль ты моя – отдам тебя ему,

А не моя – так убирайся к черту!

Хоть нищенствуй, подохни под забором —

Клянусь, ты будешь для меня чужой.

Мое добро тебе не будет в помощь.

Так поразмысли: клятву я сдержу!

Плевать на приданое (искалечу, изуродую, – как обещал не этот, театральный, а тот, прозаический, Капулет, – звучит не в пример жутче), – но представить этот скандал: вытолкают на улицу, – и что делать? куда идти? А следом увяжется толпа зевак, станут гоготать, выкрикивать похабщину, – немыслимо ведь; смерть лучше.

И намного, намного легче умереть, чем сказать: папа, сегодня ночью я…

(Он так любил ее, этот Капулет! Говорил с нею таким голосом, что несколько строк Щепкиной-Куперник не уступают, по-моему, ничьим на русском языке:

Что, девочка-фонтан, ты вся в слезах?

Все ливень? В маленьком и юном теле

Все сразу – море, ветер и ладья!

И еще:

Твое взметаемой бурей тело…)

Признаться нельзя. Бежать – поздно. Отправиться об руку с Парисом как ни в чем не бывало в церковь, – подло.

Дело не в том, что она – влюбленная девочка. Дело в том, что она – честный человек. Впрочем, для нее любовь и верность – одно и то же.

А все вокруг понуждают ее предать – то есть предают ее.

И у Джулиэт Монтэг больше нет друзей, кроме кинжала и фра Лоренцо, типа скользкого.

Вообще-то, он гарант законности ее брака. И он ее так называемый духовный отец. Да и независимо от этого, его религия (не говоря – сан) просто не позволяют ему допустить ни двоемужества Джульетты, ни ее самоубийства. И то, и другое, по его же понятиям, погубило бы ее душу, – но уж его-то душа полетела бы в самую низину адской бездны – к предателям; где в беспредельной муке корчится Винченцо Гонзага; и еще глубже.

И в романе, предположим, Диккенса он так и сказал бы: будь что будет, а не допущу. Попросил бы аудиенции у герцога и все рассказал; не принял бы его герцог – бросился бы к родителям Ромео, к родителям Джульетты. Сослали бы его, заточили, расстригли – Джульетта все равно была бы спасена, и он был бы доволен собой, а мы бы им восхищались – в романе Диккенса.

Но он трус. Он боится за себя. Он недвусмысленно дает понять, что готов обвенчать Джульетту вторично. (Говорил я: нет документа! Ничего не стоит лукавому священнослужителю отпереться: как это она замужем? за каким еще Ромео? о чем вы вообще?) И его вполне устроило бы, если бы Джульетта вдруг тихо умерла. Но нет уверенности, что все не раскроется. И он предлагает ей аферу со смертью искусственной, мнимой.

Аферы ведь иногда удаются. Сегодня вторник, свадьба назначена на четверг. В среду Джульетта примет перед сном наркотик и отключится на 42 часа. Очнется, значит, в пятницу, во второй половине дня. К этому времени монах перенесет ее из склепа в свою келью, и там же будет прятаться Ромео, вызванный письмом, а письмо ему доставит брат Джованни, который сегодня же отправится в путь и, стало быть, окажется в Мантуе не позже завтрашнего вечера. Ромео прибудет самое позднее в ночь на пятницу, а то и в ночь на четверг, – и уик-энд они с Джульеттой проведут уже за границей, как автор этих строк и предлагал. Времени хватит. Сок мандрагоры и арифметика – на нашей стороне.

Дальше – чистый садизм. Джульетта, воодушевленная, возвращается из монастыря – а Капулет уже нанял двадцать поваров и, главное, переназначил венчание на завтра, на среду. Так даже не бывает, так не делают. Есть же какие-то обычаи, какие-то формальности. Сам Гаврила Афанасьич Ржевский не поступил бы так:

Послать за графом! Известить его!

Я завтра ж утром обвенчаю вас.

Но выхода нет. Завтра утром так завтра утром.

Ромео,

Иду к тебе! Пью – за тебя!

Поздний вечер вторника. Десять вечера – или ближе к полуночи. Теперь, если доза подобрана правильно, она проснется во второй половине дня в четверг. Часов, надо думать, в 16. Не позже 18. Время пошло. Время еще покуда есть.

47

А теперь пускай сердчишко зрителя попрыгает, как на качелях. Как на американских горках.

Брата Джованни поместят в карантин, он не доберется до Мантуи, не доставит письмо, – Ромео не успеет попасть в Верону к ночи на четверг.

Верный Бальтазар, проводив катафалк до кладбища, сразу же (во вторник вечером) вскочит на коня и помчится в Мантую, – значит, Ромео успеет.

Но увы: Бальтазар не догадался перед отъездом из Вероны переговорить с фра Лоренцо; если бы догадался, монах послал бы с ним хоть записочку – и Ромео знал бы, что Джульетта жива, и не кинулся бы к аптекарю за ядом.

И тут мы все падаем в непонятное. Если Бальтазар действительно сразу, не дожидаясь окончания похорон, вскочил на коня и действительно помчался, то в Мантуе он около полуночи. Выслушав его, Ромео (наверное, после долгой-предолгой паузы) произносит:

Так вот что! Звезды, вызов вам бросаю! —

Беги в мой дом. Дай мне чернил, бумаги

И лошадей найми: я еду в ночь.

И почти нет сомнения, что он имеет в виду эту, уже наступившую ночь – ночь на среду. И оставшись один (Бальтазар уходит на почтовую станцию или в контору дилижансов), Ромео повторяет:

С тобой, Джульетта, лягу в эту ночь.

Другие переводчики тоже так поняли.

Григорьев:

Хорошо, Джульетта!.. Лягу нынче ночью

Я с тобою вместе….

Радлова:

С тобой, Джульетта, лягу нынче ночью.

Пастернак:

Джульетта, мы сегодня будем вместе.

Если он выедет прямо сейчас (приобрести яд – дело минут, написать родителям прощальное письмо – полчаса), то будет в Вероне под утро среды. Вдруг в дороге он додумается заглянуть побеседовать напоследок с лучшим другом, с отцом духовным. Но даже если не додумается, а проследует прямо на кладбище и в склеп и покончит с собой, – Джульетта проснется еще только через сутки с лишним после этого. И фра Лоренцо, конечно, ее разбудит, спрячет и спасет.

Однако декорация следующей сцены – как раз келья этого самого фра. И он сам себе напоминает:

Джульетта через три часа проснется.

Стало быть, она находится в склепе уже 39 часов. То есть если бы в келье висели часы, они показывали бы около трех пополудни четверга. Ромео нет как нет (где же он находился целую ночь и половину дня? нет ответа), появиться днем он не может. Ничего не поделаешь: вскрывать склеп придется самому. (Итальянцы недоумевают: какая причина помешала монаху сделать это прошедшей ночью? ответа нет.) Брат Лоренцо посылает брата Джованни за железным ломом.

Брат Джованни отвечает:

Брат, принесу немедля, —

уходит, и больше мы не увидим его никогда.

А лом увидим: в руках у Лоренцо; а также заступ; а также фонарь – поскольку давно наступила ночь (на пятницу), и Ромео уже убил Париса и умер сам. Со словами, обращенными поочередно к яду, к Джульетте, к аптекарю:

Сюда, мой горький спутник, проводник

Зловещий мой, отчаянный мой кормчий!

Разбей о скалы мой усталый челн! —

Любовь моя, пью за тебя!

(Пьет.)

О честный

Аптекарь!

Быстро действует твой яд.

Вот так я умираю с поцелуем.

(Умирает.)

Брат Лоренцо брел из монастыря на кладбище примерно 12 (двенадцать) часов! Его зелье держало Джульетту в оцепенении не 42 часа, а все 50! Все это отдает, простите, халтурой. Даже халатностью. Л. Н. Толстой отчасти прав: бывало, бывало и такое с величайшим бардом всех времен.

Из-за этого горе-ботаника Лоренцо я даже пропустил точку невозврата. Известно, что лет сто или двести после смерти Шекспира пьесу «Ромео и Джульетта» театры (правда, больше на континенте) играли со счастливым концом. Скажем: Ромео проникает в склеп, – а Джульетта как раз пришла в себя, – и, предводительствуемые ликующим фра Лоренцо, они убегают к нему в монастырь (выбросив пузырек с ядом и аккуратно закрыв за собой двери склепа).

Но это было возможно только до поединка Ромео с Парисом. До того, как паж Париса поднял тревогу, до того, как появилась ночная стража и за ней толпа с факелами.

Пока Парис не прошепчет:

О, я убит! Когда ты милосерден —

Вскрой склеп и положи меня с Джульеттой, —

выдать эту трагедию за мелодраму – за серьезную лирическую комедию – легко.

А Шекспиру смерть Париса понадобилась как ложный ход: чтобы зритель в последний раз поверил на минуту-другую, что все еще может кончиться ничего себе: например, Парис будет ранен, а Джульетта, разбуженная лязгом оружия (да и вообще давно пора), выползет из склепа, и паж не побежит (Парис ему запретит) за полицией, а все объяснятся, помирятся и обнимутся.

Но Парис падает, факелы приближаются, Джульетта пришла в себя, монах убегает. Ничего страшней ее пробуждения представить себе я не могу.

И это единственная в мире трагедия, заставляющая зрительный зал чуть ли не молиться о том, чтобы прекрасная героиня успела умереть до того, как занавес шевельнется.

Ромео ведь мог и бросить кинжал на кладбище, и потерять в схватке с Парисом.

Джульетта

Сюда идут? Я поспешу. Как кстати —

Кинжал Ромео!

(Хватает кинжал Ромео.)

Вот твои ножны!

(Закалывает себя.)

Останься в них и дай мне умереть.

(Падает на труп Ромео и умирает.)

Что вы хотите? Без дурного вкуса театральный эффект не создашь. «Вот твои ножны!» Фу. (И переводчик бессилен.) То ли дело проза.

Да Порта:

«…решила больше не жить, глубоко вздохнула и на время затаила в себе дыхание, а затем исторгла его с громким криком и упала замертво на бездыханное тело Ромео».

Пушкин, думаю, предпочел бы, как и я, фразу Банделло:

«Дыхание ее стеснилось, она легла в могилу рядом с Ромео и, не произнеся ни слова, скончалась».

48

Ничего страшней, да? Пока я плел этот текст, вот что случилось в стране Пакистан (180 млн населения, несколько атомных бомб), в городе Лахор (столица провинции Пенджаб, 10 млн, промышленный, культурный и транспортный центр; имеется даже Лолливуд, киностудия).

До 27 мая сего года включительно проживала в этом мегаполисе Фарзана Парвин (Farzana Parveen, 25 лет, третий месяц беременности).

Три месяца назад она вышла замуж за Мухаммада Икбала (Mohammad Iqbal, 45 лет, вдовец, пятеро детей). Сочеталась законным браком. По любви, но против воли отца, старших братьев и дядьев. А также к негодованию разных двоюродных. Одному из двоюродных ее предназначали. Она была с ним помолвлена. Или за него просватана, поди разбери.

В Пакистане, говорит «Википедия», если девушка вступает в брак, не одобренный старшими родственниками (скажем, их не устраивает – или вовсе не выплачен – калым), – это бесчестье для них, в первую голову – для главы семьи. (Его авторитет резко упадет. С его мнением, в том числе и по хозвопросам, перестанут считаться.) Но если ее убить, честь будет спасена.

По Шекспиру, этот обычай практиковался в Древней Греции, даже был возведен в закон. В комедии «Сон в летнюю ночь» (написанной тотчас за «Р. и Дж.» или даже одновременно) некто Эгей приводит к Тезею, герцогу Афин, свою дочь Гермию и просит санкционировать вынесенный им, Эгеем, отцовский приговор: если Гермия не выйдет за назначенного им, Эгеем, жениха по имени Деметрий, а будет упорствовать в своей любви к другому, к Лизандру,

…так если

Она при вас, мой государь, не даст

Согласия Деметрию, взываю

К старинному афинскому закону:

Раз дочь моя, могу всецело ею

Располагать; а я решил: Деметрий

Или – как предусмотрено законом —

В подобных случаях – немедля смерть!

Герцог несколько размягчен предвкушением собственной свадьбы, ему жаль девушку, он ее увещевает, пытаясь образумить:

Отца должна считать ты как бы богом:

Он создал красоту твою,

И ты – им отлитая восковая форма;

Ее оставить иль разбить – он вправе.

Вот именно. Лучше не сказал бы и Мухаммед Азим, наш современник, папаня покойной Фарзаны. (Матерей, понятно, не спрашивают. Ни в Пакистане, ни в пьесах Шекспира. Где, похоже, у всех дочерей, кроме Джульетты, отцы – вдовцы.)

«Сон в летнюю ночь» – веселый сон, вы помните. Есть в природе, оказывается, такое растеньице – «Любовь в праздности». (Во всяком случае, так переводит его название Татьяна Львовна.) Если выжать из цветочка сок и обработать им веки спящего человека, то, проснувшись, этот человек всей душой полюбит того, на кого упадет его первый взгляд. А кого любил прежде – возненавидит и станет осыпать словами отвращения.

(Шекспир любил фармакопею; гипотеза о биохимическом происхождении чувств была ему ближе, чем минеральная сказка Ариоста: дескать, где-то в горах протекают два ручья: ручей Любви и ручей Безлюбья, и вода в них – соответствующего действия, только добудь.)

Кратчайший способ соединить Гермию с возлюбленным Лизандром – отвадить от нее Деметрия, второго, навязанного жениха. Пусть эльф по имени Пэк смажет ему, спящему, веки волшебным раствором и подгонит к нему поближе Елену, его прежнюю пассию. Чтобы первой попалась ему на глаза.

Конечно, тут возможны варианты: можно, наоборот, влюбить Гермию в Деметрия или Лизандра – в Елену (Пэк по ошибке либо из озорства пробует такой поворот). Но тогда счастливы не все.

А так у нас три новобрачные пары, гневный отец вообще исчезает со сцены, и мы все вместе – действующие лица и зрители – смотрим спектакль самодеятельного коллектива афинских ремесленников – «Пирам и Фисба».

Отчаянную пародию на «Ромео и Джульетту». А чего такого: чужого сюжета не жалко.

– Лучшие пьесы такого рода – и то только тени; а худшие не будут слишком плохи, если воображение поможет им, – говорит Тезей.

49

Пакистан – государство современное. Член ООН, имеет опять же Лолливуд, и все такое. Поэтому некоторые семьи для спасения чести нанимают киллеров. Это, должно быть, недорого, поскольку безопасно. Процедура отлажена: убийца исполняет заказ, полиция вяжет его и тащит в суд, а суд, признав его виновным, запрашивает родственников убитой: не хотят ли они, случайно, его простить? Они говорят: ну так уж и быть, дорогую усопшую все равно не вернуть, прощаем, – и он свободен.

Однако родные Фарзаны на семейном совете (за пловом, я думаю) решили обойтись собственными силами. Сохранить деньги и, главное, верность традиции. Духовную ценность суверенной культуры. К тому же посторонний человек сделал бы все кое-как, шаляй-валяй, наскоро, а для семьи важнее процесс, чем результат. По той же причине не стали поручать ликвидацию никому из братьев и кузенов. И потом, убийце заинтересованному, в отличие от постороннего, пришлось бы, хоть и ненадолго, сесть (такая странность местного закона), если бы попался. А при дружной массовой атаке поди разбери, кто палач, а кто просто свидетель (рассеянный, конечно, и близорукий); обвинить некого, и кончится ничем.

Имелась одна трудность: как зазвать, заманить, приволочь блудную дочь на семейный митинг. Сама не придет, а выслеживать ее на городских улицах (дежурить у магазинов и т. д.) целым табором неудобно. И долго. А хотя бы у некоторых членов семьи (например, у двоюродных) наверняка были и другие дела.

Мухаммед Азим обратился в полицию: дочь похищена, прошу принять меры.

Полицейские, будучи рожденными не вчера и не в Америке, разгадали его коварный замысел. Конечно, они, как положено, вызвали Фарзану и ее мужа для дачи объяснений, – но поставили у входа в райотдел дополнительный наряд. И отбили Фарзану, когда поджидавшая родня набросилась.

Но чтобы закрыть дело, женщина должна явиться еще и в суд и лично подтвердить, что вышла замуж добровольно. Заседание было назначено на 27 мая, вторник.

50

Пирам и Фисба, повествует Овидий, жили в древнем Вавилоне и любили друг друга. Но не любили друг друга их отцы – и не позволяли встречаться. Поэтому молодые люди общались через щель в стене. Что это была за стена – капитальная ли, римский поэт не сообщает; вероятно, считал само собой разумеющимся, что она разделяла садовые участки. Он же не знал про эту сравнительно недавнюю сенсацию: годами английские археологи копошились на раскопках знаменитого месопотамского города Ур, раскопали все строения, вычертили план каждого, расшифровали таблички со списками жильцов – и впали в ступор. Не бьются цифры: семей больше, чем зданий, жильцов гораздо больше, чем комнат. Как если бы эти урцы (или уряне) обитали в них, скажем, в три смены. Пока советская экспедиция не внесла ясность (хотя, по-моему, и так было очевидно): а просто-напросто квартиры урян (или урцев) были коммунальные, каждая – на несколько семей. Вот я, например, почти две трети жизни провел в такой.

Как бы то ни было, однажды Пираму и Фисбе надоело шептаться через щель, и они условились встретиться ночью за городской чертой, в лесу. А там водились львы. Фисба пришла первая, и на нее из кустов вдруг выпрыгнула львица. Фисба бросилась бежать – и убежала, и спряталась в какой-то пещере. По счастью, львица была сыта – вся морда в крови, – и не стала преследовать новую жертву – только разорвала в клочки – испачкав их кровью, – накидку Фисбы, зацепившуюся за куст.

Черт, у Шекспира все это получается короче. И даже у Т. Л.

Фисба

Не ты ль, Стена, внимала вопль печали,

Что от меня отторжен мой Пирам?

Вишневые уста мои лобзали

Твою известку с глиной пополам.

Пирам

Я вижу голос; дай взгляну я в щелку.

Увижу ль Фисбы я прекрасный лик?

О Фисба!

Фисба

Ты ли к щелке там приник?

И т. д.

В общем, Пирам появляется в лесу, видит изорванную, всю в кровавых пятнах, накидку Фисбы и после очень смешного монолога закалывается от горя (надо думать, кинжалом) с воплем:

Несчастный, умирай!

Ай-ай-ай-ай-ай-ай!

Фисба выходит из пещеры, находит труп Пирама и тоже после монолога, тоже смешного, от горя закалывается (почему-то мечом: «Приди сюда, мой верный меч!» – откуда у нее меч?):

Рази скорей – вот грудь моя.

(Закалывается.)

Прощайте, все друзья:

Кончает Фисба жизнь свою, —

Адью, адью, адью!

(Умирает.)

Гениальная (что бы ни значило это слово) находка режиссера (плотника Питера Пигвы) – Стена. Ее играет медник Рыло. Он выходит на сцену в комбинезоне, запачканном известкой и глиной, разводит руки на ширину плеч и растопыривает пальцы на обеих. Это две щели – на выбор. Через них влюбленные целуются. За такой вот формализм (хотя, наверное, не только) Мейерхольда долго пытали, прежде чем расстрелять.

51

Высший суд Лахора располагается на одной из центральных улиц.

Братья и кузены взяли с собой револьверы, чтобы отпугнуть прохожих. Расставили по углам квартала дозорных тетушек и кузин. Еще прежде всей семьей посетили ближайшую стройплощадку и набрали кирпичей. Кавалеры, очевидно, сунули их в карманы пиджаков, насчет дам – понятия не имею.

Когда показались Икбал и Фарзана, их окружили. Икбала оттеснили и отогнали. Раздались выстрелы и ругательства. Началось, понятно, с пощечин и таскания за волосы. Потом одна из двоюродных сестер достала (предполагаю – из-за пазухи) свой кирпич и ударила им Фарзану в грудь.

За ней – отец, Мухаммед Азим, – по закрывающей лицо руке.

Восстановив этим ударом свой авторитет. Свой престиж.

Икбал бросился к полицейским, стоявшим на другой стороне улицы. Это ваши семейные разборки, сказали ему.

Прохожие – это мы все представляем себе хорошо – ускоряли шаг и отворачивались.

Фарзана упала на тротуар, и нескольким следующим родственникам пришлось свои кирпичи в нее бросать. Сверху вниз. С размаху. Но это было неправильно, неудобно: так можно нечаянно попасть в голову, – и Фарзана умерла бы сразу. Не помучившись. Не покричав.

(Вот в стране Иран все это, говорят, более упорядочено, на все – регламент. Под сению закона. Участвуют исключительно сапиенсы пола так называемого сильного. Первым делом женщину закапывают по шею в землю, предварительно для верности связав. Кирпичей не положено – только камни. Специально калиброванные: вес, диаметр, все оговорено и проверено. Чтобы никто не вздумал – из озорства или, того хуже, из жалости – покончить с развратницей сразу. А если бы кто вздумал – такая же казнь, только закопают по пояс. А вот как это делают в стране Судан или в стране Сомали – не скажу, не стал уточнять.)

Сообразили приседать рядом с жертвой на корточки, бить кирпичами прицельно. По очереди, по очереди. Никто никуда не торопился: по сообщениям прессы – цитирующей полицию, – казнь продолжалась минут пятнадцать, в ней приняли участие около двадцати сапиенсов обоего пола.

Стало тихо – поспешили разойтись. (Пути отхода продумав заранее.) Благородный отец замешкался. (Бояться особенно нечего, а минута славы не помешает.) Перейдя улицу, приблизились полицейские – черные береты, черные усы, черные рубахи, кремовые брюки, длинные стволы. Появилась пресса («Canberra times», вообразите, откуда ни возьмись) – брать у мужа покойницы интервью. Папаша пожелал тоже сделать заявление.

Мухаммад Икбал сказал: мы любили друг друга. Мухаммад Азим: я убил свою дочь, поскольку она оскорбила всю нашу семью, выйдя замуж без согласия родных. Это было каро-кари – убийство ради спасения чести семьи. Это было каро-кари!

Наконец прибыла машина скорой помощи, перекатила окровавленный ком на носилки, увезла. Искра жизни – невыносимая боль – вроде бы еще была, угасла по дороге в госпиталь.

(Переставить ударение. Как в стихотворении Огарева:

…А сквозь строй как проведут —

Только ком окровавленный

На тележке увезут.)

В 2013 году каро-кари в Пакистане зарегистрировано 869. Пока я вожусь с этим текстом (сегодня уже 1 декабря), – восемьсот Джульетт, не меньше, погибли там. Только в одной этой стране. Только по официальным сведениям. Надеюсь, Немезида ведет свой собственный учет.

Непостижимо: они влюбляются. Девушки. Сотни, тысячи девушек. Зная, какая будет расплата.

52

Справедливость есть чистый продукт литературы (подобно Милосердию, Великодушию, не говоря уже про Любовь) и бывает почти исключительно в ней. И в так называемую жизнь попадает из нее же.

(Спросите у ГБ, спросите у мусульманского агитпропа, у православного; хунганы и мамбо – иерархи вуду – и те, я думаю, не откажутся подтвердить: общечеловеческие ценности – чистый вымысел; конечно, литературный, какой же еще?)

Возможно, оттого, что, как сказал Салтыков, одна только литература не признает смерти.

Сказанные несуществующие объекты образуют что-то вроде другого неба, тоже полупрозрачного; выше – Красота, Истина, Тьма; если формат мира в каком-то из ракурсов может напомнить картину в раме, или столешницу, или экран (допустим, компьютерный), смерть – в правом нижнем углу.

53

Пока я выводил эти буквы и составлял эти предложения, 8 июня сего года в городе Балашове Саратовской области один человек, Павел К., слушал, слушал, как кричит от боли его умирающая жена.

Диагноз – рак; здравоохранение государства РФ, как известно, старается не давать безнадежным больным обезболивающих лекарств; за этим следит и держит в страхе (сумы и тюрьмы) врачей и аптекарей одна из спецслужб.

Слушал, слушал (который уже день), потом достал из чулана обрез охотничьего ружья, из холодильника – бутылку водки. Выпил, послушал еще, нашел коробку с патронами, вынул два и вставил в магазин. Прошел в комнату, подошел к постели жены. Она кричала. Павел К. выстрелил ей в грудь. Прошел к телефону, позвонил в полицию, назвал адрес: тут два трупа, приезжайте. Отпер входную дверь, вернулся на кухню, сел писать предсмертную записку. Но краткость слога требует навыка. И что тут напишешь, кроме: будьте вы все прокляты. Пока Павел К. искал нужные слова, группа захвата прокралась по коридору.

Так изложены факты в сообщении NEWSru.com от 23 сентября. Привожу два абзаца – главным образом ради первого. Застрелиться стоило бы тому, кто его написал. Курсив мой.

В Саратовской области вынесен приговор мужчине, который убил смертельно больную супругу из сострадания. Злоумышленник застрелил женщину из обреза, когда она мучилась из-за онкологического заболевания.

По решению суда житель города Балашов Павел К. проведет за решеткой шесть лет и 1 месяц. Отбывать наказание он будет в исправительной колонии строгого режима, сообщает официальный сайт областного управления СК РФ.

Стало быть, пока я набирал одну из страниц, Павла К. избил конвой (после приговора – таков ритуал), потом его закрыли в камере для отправляемых на этап, потом отвезли на железную дорогу, в тюремный вагон.

А сейчас он уже отбывает срок своей жизни в уголовном бараке. За то, что не успел. Ну и за обрез: незаконное хранение.

Не надеюсь и – раз не надеюсь – не собираюсь никого разжалобить. Просто проверяю мою самопальную теорию. Содержится ли трагизм в печальной судьбе Павла К.? (М. Е. однажды обмолвился такой формулировкой: как хотите, а есть в моей судьбе что-то трагическое.) Я чувствую, что – да. (Не знаю, как вы.) Но если да, то, согласно моей самопальной, в ней непременно должен присутствовать и деятельно участвовать какой-нибудь коварник. А тут?

На мой взгляд – двое. Cancer и так называемое государство (коллективный псевдоним, сказал бы Оруэлл, Внутренней партии). Cancer молча уполз и грызет сейчас кого-нибудь другого. (Многих, увы.) Про государство – я, разумеется, ни слова.

…………………

…………………

…………………

…………………

В этом же выпуске новостей, под заголовком: Россия потратит 321 млрд рублей на космическую программу и начнет осваивать Луну в ближайшие десятилетия – один из заправил (жирняй) радостно орет: хорош заниматься пресловутым международным сотрудничеством! У нас у самих найдутся средства! Построим на Луне казармы для боевых роботов и, к чертовой матери, аннексируем исконную нашу спутницу! А ты, так называемая цивилизация, жди своей очереди и трепещи!

То есть, разумеется, не орет, а торжествующе артикулирует, и термины бреда употребляет другие, чтобы лунные жители не с ходу расшифровали. Так что это мой личный перевод официозного пересказа. («…Обратил внимание, что в настоящей геополитической ситуации, учитывая развитие экономик ведущих стран мира, Россия обязана быть максимально прагматичной».) Но мы, местные, реагируем правильно. Не говоря, что Оруэлл уже прочитан.

И умирающие в РФ кричат от боли.

Трагедия ли? Разряд неудач (см. выше) тоже, в общем, подходит: в неправильное время и в неправильной стране пришлось умирать несчастной жене несчастного Павла К. Это бывает. Это с каждым может случиться. Кроме заправил, да и то, наверное, не всех, а дальновидных.

Как полагаете, высокочтимая Немезида?

А вы, великая Мнемозина, – забудете, конечно, Павла К.?

54

К вопросу о качестве предложений. Пейзаж работы Салтыкова:

«Сиротливо раскинулась по обеим сторонам дороги родная равнина, обнаженная, расхищенная, точно после погрома. При взгляде на эти далекие, оголенные перспективы не рождалось никакой мысли, кроме одной: где же тут приют? Кто тут живет? зачем живет? в каких выражениях проклинает час своего рождения?»

Самый умный русский писатель. Автор лучшего русского романа. Обладал и пользовался абсолютно всеми средствами русского языка (как Шекспир, говорят, – английского).

Только один недостаток. Не умолкал, пока было что сказать. Не останавливал ни фразу, ни период. Не ставил точку, пока не договорит мысль. Всю ее вбивал – ввинчивал – в предложение. Не любил пауз.

Из людей, писавших русскую прозу в девятнадцатом веке, только Салтыкова читали бы мыслители века двадцать второго. Если бы такой век наступил. А он отчасти оттого и не наступит, что некому было читать Салтыкова.

55

…………………

…………………

И тогда я обернулся и, как мог безмятежно улыбаясь, сказал самому крупному из шедших за мной по пятам дураков:

– Что ты ходишь за мной, как тень отца Гамлета?

За мою не короткую жизнь я всего раза два или три поступил правильно. И это был первый раз. А в остальное время – огромное, вообще-то, – практиковал я главным образом тактику низкого, презренного смиренья. Без всякой, между прочим, выгоды и пользы для себя.

Но ни за что не решился бы я тогда обернуться, если бы не звенел у меня в голове голос Меркуцио – если бы не эти слова: низкое, презренное.

O calm, dishonourable, vile submission!

Холодное, бесчестное смиренье! (Перевод А. Григорьева)

Трусливая, презренная покорность! (Перевод Б. Пастернака)

О подлая, бесчестная покорность! (Перевод А. Радловой)

…………………

…………………

…………………

Такая забава была в 167-й мужской: распинать Христа. В полутемном коридоре человека – того, кто был мной в 1952 году, – два сапиенса постарше и, соответственно, покрупней ставят спиной к стене и к ней же прижимают разведенные руки. А еще один сапиенс берет этого человека за подбородок – и бьет об стену его затылком.

…………………

…………………

…………………

…………………

Тринадцать сотрясений мозга! (За два года насчитала тогда и уверяла меня впоследствии моя мать. Наверное, все-таки меньше.) Я их даже немножко полюбил: не надо было в школу; однажды (наверное, не однажды) купили плитку шоколада; я лежал в постели, и мать читала мне Диккенса: «Жизнь и приключения Николаса Никльби».

…………………

…………………

…………………

Разбитое колено, сломанный нос. Какие пустяки. И даже самый мрачный день – 14 января 53-го – теперь вспоминать почти смешно. Хотя и не смешно.

Эй, однокорытники! Если кто из вас еще жив и если кого иногда, случайно, пощипывает совесть, – не горюйте! Страна боролась с космополитизмом; в частности, вы – со мной. Все нормально. Мне посчастливилось: видать, крепкая была башка. Вам не удалось выбить из меня, как пыль из коврика, – этот самый космополитизм.

…………………

…………………

…………………

…………………

Не то чтобы я этим гордился, гордиться тут нечем, да и не умею я чувствовать гордость (как выяснилось – и страх; да, представьте; сам удивляюсь). Но как-то радует меня, что я жил и умру безродным космополитом. Как всякий разумный человек.

Как лучшие из всех, кого я встретил в жизни; кого читал; про кого читал.

Называю наугад: как Спиноза. Как Лермонтов. Как Шаламов. Как Оруэлл. Как Брэдбери.

Как мой Меркуцио.

56

Без пафоса, без пафоса, пожалуйста. Все равно последнее слово – всегда за Пошлостью:

– Отдельный вид динозавров – пситтакозавр сибирский – открыли палеонтологи из Томска, говорится в статье на сайте Санкт-Петербургского госуниверситета. При раскопках в Кузбассе они обнаружили рядом два целых скелета, один чуть меньше, другой побольше, с выступами на голове. Ученые предположили, что это самец и самка, и назвали их Ромео и Джульетта.

8 декабря 2014 года

Смысл всего

А теперь, значит, начинается травля неверующих. За инакомыслие. Наплевать, что нас – большинство. При социализме – когда было объявлено, что он дошел до восковой зрелости, – тоже большинство понимало, что он гниет, – а все-таки «диссидент» сделалось ругательством, обозначавшим отброс общества.

Давно ли номенклатура увлекалась теннисом и волейболом. Нынче – горными лыжами и православием. Стало быть, и низшим классам положено. Горные лыжи дороговаты. Поэтому откуда ни возьмись тьма православных ораторов и публицистов.

Само по себе это не плохо. Потому хотя бы, что с любого легального дохода взимается налог, поступающий в госбюджет.

Но эти люди подчас позволяют себе проявлять наглость.

Не трогают – хватает же ума (и трусости, и лицемерия) – мусульман и буддистов, зато неверующих оскорбляют совершенно бесстыдно.

Уже один идеологический работник прокукарекал – и хор подхватил: атеист – не человек; атеист – это всего лишь больное животное. (А больных животных – додумывайте, додумывайте, не стесняйтесь, – их усыпляют, не правда ли? лечение, тем более принудительное, вряд ли даст надежный эффект.)

Эх вы, ораторы: ваши собственные бабушки и дедушки, папы и мамы не верили в Бога (и писали это слово со строчной). Вы обзываете их больными животными? Возможно, это по-христиански (или по-православному, вам видней; как там насчет того, чтобы чтить отца и мать?). Но как-то некрасиво. Или вы произошли не от советских граждан?

Миллионы и миллионы воспитанных в атеизме – и хуже того: в сталинизме – не питая, то есть, надежды на загробную жизнь, – рисковали и жертвовали – например на войне – жизнью земной. По-вашему, они были животные? больные?

Андрея Сахарова, Лидию Чуковскую, Василия Гроссмана, Анатолия Марченко – вам уже не усыпить, опоздали. Вам желательно, чтобы такие люди не появлялись в России больше никогда.

Остановить мозги. Установить монополию на истину. Отменив свободу сомневаться.

Так объявите православие государственной религией, что вам стоит? Одно заседание Штемпелевальной Машины, триста, или сколько их у Единой Кормушки, кнопок нажать – и вы в дамках. Слабо?

Покамест вы колеблетесь, я вот что напоследок вам скажу.

Наука и все авраамические религии (к которым, вы ведь не станете возражать, относится и православие) согласны в одном-единственном пункте: объект, именуемый Богом, для человеческого ума невидим. Доказать его существование нельзя.

В Бога можно только верить. Или не верить.

То есть чувствовать Его присутствие, Его участие – в явлениях природы, в событиях истории, в произведениях искусства, в собственной жизни.

Или не чувствовать.

Многим случилось, и не раз, почувствовать. Мистики, поэты, живописцы описывали эту свою интуицию как невыразимое ощущение невыразимого смысла Всего. Как переживание истины.

Многим другим не посчастливилось так. И те из них, кто считает себя верующими, составляют свою картину мира понаслышке, с чужих слов. И те, кто считает себя неверующими, – точно так же.

Но есть еще (и всегда были) и такие люди, которым столь же пронзительная интуиция говорит: есть только то, что есть, и оно не означает ничего другого. А смысл (да, относительный) в жизнь привносит только – да, ограниченный, да, близорукий, да, несчастный – человеческий ум.

Бывает, да, и такое переживание истины. Довольно охотно, кстати, поддерживаемое естествознанием.

Идею авторского права на Вселенную (типа: кто-то же ее создал; подобно тому как культура создана творческими личностями, должен же быть и на природу у Кого-то копирайт) эти люди полагают наивной. Не говоря уже о посмертной перспективе и проч. Другое дело, что тут целый мир – огромный и прекрасный – бесконечно продуктивных метафор.

Невеселое мировоззрение. Малоутешительное. Вас, ораторы, оно тревожит, пугает, оно разжигает в вас интеллектуальную зависть, – а вы успокойтесь. Займитесь своими проблемами. У вас вон Лев Толстой – про которого человечество полагает, что Россия им гордится, – пребывает на положении Салмана Рушди.

А что с Аввакумом Петровым? Вроде бы вы его недавно амнистировали. Но ведь сначала сожгли. За оскорбление ваших чувств. А Михаила Булгакова какой ожидает приговор?

Просто возьмите себя в руки. Потерпите. Когда (и если) РПЦ и ФСБ создадут межведомственную инквизицию, – кому, как не вам, НТВ доверит вести репортажи с площадей, на которых нас усыпят.

Но это не даст вам счастья, вот увидите. Не сплотит вокруг вас послушную толпу навсегда. Человеческий ум – вечный вольтерьянец. Неисправимый, не надейтесь. А человеческая душа, если прав Тертуллиан, – по самой своей природе христианка – и тоже, значит, не любит хитрых и злых.

Октябрь 2012 года

Совсем один

«Ах! как бы мне хотелось, как бы мне хотелось оставить по себе хоть какую-нибудь память на земле русской! Хоть одну печатную страницу, заявляющую о существовании некоего Владимира Сергеева Печерина. Эта печатная страница была бы надгробным камнем, гласящим: здесь лежит ум и сердце В. Печерина».

Ну разумеется. Должна же Россия отдавать себе отчет, что Бобчинский был ни в коем случае не Добчинский, совсем другой индивидуум. Священное право Гильденстерна – отличаться от Розенкранца.

Потрясающая книга. (В. С. Печерин, «Apologia pro vita mea. Жизнь и приключения русского католика, рассказанные им самим».) Выдающийся памятник человеческого трудолюбия, самоотверженного прилежания (ред. и сост. С. Л. Чернов). Но также – замечательное, хотя и не веселое, приключение ума, переоценившего себя.

Собственно говоря, не журнальному щелкоперу судить о таком труде. Хвалить (или, допустим, порицать) его имеет право лишь тот, кто хотя бы отдаленно представляет себе, что это такое: разобрать, переписать, подготовить к печати сотни три пространных рукописных документов и осветить их двумя без малого тысячами (!) обстоятельных примечаний.

Я, признаться, не надеялся, что одолею этот томище. Думал: стану про него писать – ограничусь возгласами почтительного восхищения. Если беглое, поверхностное знакомство даст соответствующий повод. Ну а не даст – промолчу.

И что же? Не поверите: прочитал от корки до корки. И не жалею. Верней, жалею – о времени, потраченном в ходе предыдущей жизни на чтение чепухи, написанной про Печерина прежде, раньше, разными другими людьми, начиная с Герцена. Чепухи в общей сложности тоже набралось бы, наверное, с полкило. Описываемая книга весит около килограмма. То есть физическая масса антидота вдвое больше, чем отравлявшего вещества. Пропорция не выглядит оптимальной – но:

во-первых, упомянутая чепуха отныне обезврежена навсегда и впредь употреблять ее никто не станет;

во-вторых, лентяям, желающим поумнеть быстро и легко (выражусь мягче: приобрести разумное понимание некоторого эпизода из истории русской литературы), достаточно пробежать глазами вступительную статью С. Л. Чернова, в которой все главное сказано.

В 30-е девятнадцатого, после смерти Гнедича, в России практически не осталось людей, толком знающих древнегреческий. Министр просвещения, министр юстиции, один профессор Санкт-Петербургского университета – немец Грефе – и всё, обчелся. Всем троим такое положение вещей казалось катастрофическим и нестерпимым. Грефе втемяшивал студентам свой предмет изо всех сил, но они относились – как советские к якобы живым иностранным: на черта учить язык, на котором не с кем общаться; сдать зачет – и забыть. Какова же была радость немецкого профессора, когда один из выпускников вдруг выказал необыкновенные способности к этому языку и продемонстрировал на экзамене превосходные познания. Многообещающего юношу (а это и был Владимир Печерин) тотчас и сверх квоты отправили в Дерпт, на курсы повышения квалификации, наименованные Институтом красной профессуры – шучу: просто Профессорским институтом – и специально созданные для укрепления вузовских кадров. А из Дерпта – вместе с другими будущими светилами отечественной науки – в Берлин, в тамошний университет. Через два, что ли, года они все вернулись на родину и получили распределение; Печерину выпало – доцентом в Москву.

А в Москве ему не понравилось. И там с ним что-то случилось. Нервный срыв, осложненный культурным шоком, или наоборот. Ужаснула перспектива провести всю оставшуюся жизнь в этой огромной деревне, принимая у провинциальных недорослей зачеты и экзамены. Ужаснула тщета, бесцельность и безвестность. А у него были – или казалось ему, что есть – какие-то основания считать себя человеком, заслуживающим лучшей или хотя бы более эффектной судьбы. Он стал копить лихорадочно деньги; стал выпрашивать отпуск и загранпаспорт – под туманным предлогом (для начальства и коллег), что долг чести призывает его вернуться ненадолго за бугор, дабы увенчать законным браком некую историю любви. Министр Уваров к нему очень благоволил, возлагая надежды. Паспорт, в виде исключения, выдали. После первого же семестра, на первых же каникулах Печерин свалил – и не возвратился. Попечитель МГУ написал ему увещевающее послание, типа: вернись, мы все простим. Он, хотя и не сразу, ответил письмом, по-видимому, искренним, потому что совершенно бредовым:

«…Ношу в сердце моем глубокое предчувствие великих судеб. Верю в свою будущность, верю в нее твердо и слепо…

Юношеское ли это тщеславие? Или безмерное честолюбие? Или безумие? – Не знаю. Мой час еще не настал.

Провидение никогда не обманывает. Семена великих идей, бросаемые им в нашу душу, всегда суть верный залог прекрасной жатвы славы… Слава! Волшебное слово! Небесный призрак, для которого я распинаюсь! О Провидение! Прошу у тебя лишь дня, единого дня славы, и дарю тебе остаток моей жизни!»

Может быть, немножко и симулировал (уж больно неумный текст), – но, во всяком случае, никаких, даже стилистических, разногласий с царизмом. Попечитель пожал плечами, Уваров пожал плечами, Николай I пожал плечами: ну спятил бедняга, заучился (в древнегреческом два вида ударений, два знака придыхания), – бывает. Объявлять его в международный розыск (pro forma дело, само собой, завели), требовать экстрадиции, а потом еще лечить в Обуховском дурдоме за казенный счет… Гуманность гуманностью, а целесообразность? Короче, предпочли махнуть рукой.

Затем года три в биографии Печерина покрыты более или менее непроницаемой тьмой. Плана, судя по всему, никакого не было, да и какой мог быть план? Что делать в Европе 1830-х филологу-античнику (пусть даже и отличному) без вида на жительство? Искал (не понимаю зачем) контактов с оппозиционными кружками в разных государствах, просил подаяния, служил, если не ошибаюсь, в лакеях. В 1840-м свел знакомство с каким-то французским священником, потом еще с одним. По их наущению перешел в католичество и вступил в монастырь – и все. Успокоился. Остальные две трети жизни (он родился в 1807-м, а умер в 1885-м) провел на всем готовом, заполняя обильный досуг, остававшийся от различных ритуальных действий, чтением книг и прогулками на свежем воздухе.

И все позабыли бы о нем навсегда, не навести его в Англии Герцен.

Но не мог же Герцен его не навестить – упустить такой сюжет: встречу второй волны с первой. (Пересечение кругов на воде.) И, когда встреча состоялась, не написать блестящего эссе: «Reverend Petcherine!.. И этот грех лежит на Николае» и т. д.

Ну а после этого не могла же загадка Печерина не стать пищей для других пронзительных умов – от Аксакова до Гершензона, далее везде. Духовный самоубийца? Жертва режима (советская делегация дружно аплодирует) или католической пропаганды? Псих-русофоб (двумя-то строчками – в ранней молодости, но фактически много после своей смерти – местную ноосферу пополнил: «Как сладостно отчизну ненавидеть / И жадно ждать ее уничтоженья!») или революционер? или же религиозный фанатик (ведь, как известно, для христиан и пролетариев отечества нет)?

В новейшем словаре формула его фигуры уклончивей: «В 20 в. П. вызывает интерес прежде всего как мыслитель и творец (и в жизни и в литературе) собственной биографии, личность которого выразилась вполне в признании, сделанном в письме к Чижову: “На голове моей ни единого седого волоса, а сердце-то ужасно как молодо! Того и гляди, что я затею какое-нибудь новое преображение. Мне невозможно остановиться: я непременно должен идти вперед”».

Уклончивей – а все-таки сомнительная. Возможно ли, – закрадывается вопрос, – чтобы чья-либо личность выразилась вполне в одной-единственной фразе (да еще явно хвастливой; к тому же описывающей предположение либо предчувствие, насчет которого ничего не известно: сбылось, не сбылось)? Но допустим: перед нами именно такой случай – параметры личности действительно сопоставимы с объемом фразы. Не позволительно ли поддаться соблазну заподозрить и ценовой паритет?

Так вот: здесь, в этой восхваляемой мною книге, собрана вся переписка Печерина с этим самым Чижовым (и с несколькими другими людьми). Составитель читал ее и перечитывал не один год, именно с намерением и надеждой выявить и воссоздать печеринскую личность, штрих за штрихом. И пришел к выводу, который, по-моему, его не порадовал: специалисты всех мастей напрасно в один голос титуловали Печерина «большим ученым, замечательным педагогом, мыслителем, философом, поэтом. В действительности, как свидетельствуют его же письма, он не был ни тем, ни другим, ни третьим, то есть никем».

Это в высшей степени похоже на правду. В этой переписке, продолжавшейся много лет (а кроме нее да нескольких клочков мемуарной прозы и нескольких малоталантливых стихотворений, ничего не осталось), Печерин не роняет ни единой оригинальной мысли, не проговаривается ни о каком сильном поступке. Ему ничто не дорого, ему не бывает больно. Похоже, все, чего он желает, это чтобы его оставили в покое; чтобы никто не приставал; не подходил слишком близко, тем более – не дотрагивался; сутана и граненая шапка гарантируют ему такую неприкосновенность; защищают, как скафандр; избранная роль – устраивает.

Но зачем ему покой? А чтобы мечтать о славе. Теперь уже, конечно, посмертной, но все равно. Вот, например, напечатают когда-нибудь эти письма к бывшему однокурснику, – и потомство догадается, что Печерин был замечательный человек, а что ровно ничего замечательного не сделал – простит.

Короче говоря, перед нами – приложение к роману «Обломов»: переписка Обломова со Штольцем. (Чижов – очень яркий Штольц, гораздо интересней, чем у Гончарова; а сравнение Печерина с Обломовым принадлежит, к сожалению, не мне: С. Л. Чернову.) Эта книга переводит Печерина из литературных деятелей – в персонажи. Да, типичный лишний человек. То есть лишний, оттого что не типичный. Обязан был спиться, а не спился. Выбрал другой наркотик – интеллектуальный. Стал режиссером и единственным актером бесконечного воображаемого кинофильма. (Передернем предложение из словаря: П. был мыслитель собственной биографии.)

Книга его и читается, простите за тривиальность, как роман. На последней странице переписки двух стариков даже чувствуешь как бы укол в область сердца. Бесстрастным эгоистом овладевает – впервые! – невыносимая тревога утопающего:

«Наконец всякому терпению есть конец. Скажи ради Бога, что сталось с тобою, любезный Чижов? Твое последнее письмо лежит у меня на столе. Оно от 10 октября, а теперь, по-вашему, 11 января, стало быть, целых три месяца. Ты никогда не оставлял меня так долго без ответа. Что же это значит? Если ты так сильно болен, что писать не можешь, то ты мог бы уведомить меня через какое-нибудь третье лицо. Не забудь, что ты единственная и последняя нить, связывающая меня с Россиею, – если она порвется, то всё прощай. В крайнем недоумении, не зная ни как, ни что, я больше писать не могу и с нетерпением буду ожидать ответа».

А какой уж там ответ, любезный Печерин. Дальше – тишина.

Так древнегреческий ни на что и не пригодился. Впрочем, нельзя же исключить, что под самый конец Печерин взял и перевел всего, предположим, Плутарха. И рукопись перевода сжег в камине.

Хамелеон и канарейка

Плохое состояние. Плохое настроение. Плохое состояние настроения. (До чего же слова опустошены. До полной прозрачности.)

То ли прилив тоски, переходящий в порывы тревоги, то ли дважды наоборот.

Скажем, – как все и говорят, – депрессия.

Дадим ей имя. Женское. Как если бы я был местность, а она – циклон.

Точечный, одноместный, односпальный смерч.

Назовем – Кармен.

Такая простая вещь. Простая, как сложный фокус. Который не разоблачить.

Что ж, перечитаю в тридцатый примерно, в последний раз.

Про что «Кармен»?

Во-первых (и бросается в глаза) – про никотиновую зависимость. Как приятно вдыхать продукты сгорания правильно обработанных листьев лучшего из пасленовых.

«– Вот эта недурна, – сказал я, предлагая ему настоящую гаванскую регалию.

Он слегка наклонил голову, запалил свою сигару о мою и принялся курить со всей видимостью живейшего удовольствия».

(Перевод М. Лозинского; тоже считается лучшим. Цитирую по шикарному двуязычному изданию – Academia: М. – Л., 1936; в последующих изданиях текст подвергался правке, мелкой, иногда забавной: скажем, вместо «у жида бен Юсуфа хранятся наши деньги» – «у еврея бен Юсуфа…»)

«– Ах! – воскликнул он, медленно выпуская первый клуб дыма изо рта и ноздрей. – Как давно я не курил!»

Какое удобное сюжетное средство: персонаж персонажа угощает табачным изделием – вот и завязка! В условиях государственной монополии, дороговизны и дефицита.

Идеальная взятка. В отсталой, нищей стране. Убогому туземцу.

Разделенное наслаждение моментально сближает.

Проспер Мериме, отправляясь в Испанию в июне 1830 года, набил саквояж под завязку (под бронзовую пряжку, наверное) французским куревом: кто-то, видать, ему подсказал, что испанское хуже и/или дороже.

Ну и его двойник – конфидент дона Хосе, клиент Кармен, по легенде – научный турист, а по функции – просто крючок сюжетный, – оказавшись в Андалусии ранней осенью того же года, имеет в багаже, кроме эльзевировского издания Цезаревых «Записок» и смены белья, коллекцию разноцветных коробочек и лакированных ящичков, а в жилетном кармане – всегда полный портсигар.

Строго говоря – с таможенной точки зрения – он тоже контрабандист, как и те двое. Хотя и фраер. Кстати, наименуем его как-нибудь. Тоже ведь персонаж. Пусть он будет у нас господином М.

«В Испании угощение сигарой устанавливает отношения гостеприимства, подобно тому как на Востоке дележ хлеба и соли».

Ах, эти первобытные, цельнокроенные натуры так простодушны. Так отзывчивы на ласку и подачку. Бросьте доберману кусок вырезки – да и почешите его за ухом. Главное – не бойтесь.

«– Будьте так добры, – обратился я к нему, – спойте мне что-нибудь; я страстно люблю вашу национальную музыку.

– Я ни в чем не могу отказать столь любезному господину, который угощает меня такими великолепными сигарами, – весело воскликнул дон Хосе и, велев подать себе мандолину, запел, подыгрывая на ней…»

А сплясать?

Ничего себе разбойник. Положим, Пугачев Гринева тоже угощает вокалом в стиле country; лично дирижирует хором бандитов. Но дон Хосе вообще-то дворянин; вообще-то офицер (ну, разжалованный; драгунский ефрейтор, я думаю, примерно равен гусарскому корнету); притом по национальности (как сейчас выяснится) баск, а мы все читали про басков, что они не очень-то услужливы.

Вообразим Дубровского: как он, повстречав на постоялом дворе английского, предположим, путешественника и разомлев от еды, вина и гаванской сигары, исполняет романс «Я в пустыню удаляюсь…». Аккомпанируя себе на балалайке.

Какая-то тут непродуманность правдоподобия. Живущий в моей голове, как в клетке, буржуазный попугай критического реализма грассирует: невермор.

А Мериме, юбиляру нашему, на это – плевать. Найдите сами, если сумеете, более экономный способ заставить героя отбрасывать тень. Кратчайший путь в его так называемую судьбу.

«Если я не ошибаюсь, – сказал я ему, – это вы пели не испанскую песню. Она похожа на сорсико, которые мне приходилось слышать в Провинциях, а слова, должно быть, баскские.

– Да, – мрачно ответил дон Хосе.

…Освещенное стоявшей на столике лампой, его лицо, благородное и в то же время свирепое, напоминало мне мильтоновского Сатану…»

Кого же еще! 1830 год на этом постоялом дворе. Г-н М. моложе г-на Мериме на шестнадцать лет.

«…Быть может, как и он, мой спутник думал о покинутом крае, об изгнании, которому он подвергся по своей вине…»

Изгнанник, непременная рифма – странник, все по моде. Проникнитесь, читатель, невольной такой, отчасти тревожной симпатией.

Но, с другой стороны, представить мильтоновского Сатану играющим на мандолине – трудно.

И не идет к свирепой физиономии грудной проникновенный полушепот, каким говорят в русских романах нервные падшие из полуобразованных:

«– Я не настолько уж плох, как вы можете думать… да, во мне что-то есть еще, что заслуживает сострадания порядочного человека…»

(Если только это не нарочно. Если это не отблеск некой задней мысли. Если, допустим, Проспер Мериме не заключил сам с собою пари, что напишет роман, в котором так называемый мужчина и так называемая женщина поменяются ролями, предписанными массовой мифологией. Авось я к этой идее вернусь еще.)

Г-н М., что характерно, отвечает:

«– …Нате, вот вам сигары на дорогу; счастливого пути!»

Крутим дальше рекламный ролик. Надеюсь, какая-нибудь солидная фирма (скажем, «Филип Моррис») заинтересуется.

Простейший дебютный ход: мужчина, угостите папироской.

«Подходя ко мне, моя купальщица (вальяжный какой оборот. – С. Л.) уронила на плечи мантилью, “и в свете сумрачном, струящемся от звезд” (из Расина, подсказали мне, цитата. – А вот и нет, поправляют с другой стороны: из Корнеля! – С. Л.), я увидел, что она невысока ростом (а в мантилье – что, казалась высокой? – С. Л.), молода, хорошо сложена и что у нее огромные глаза. Я тотчас же бросил сигару. Она оценила этот вполне французский знак внимания и поспешила мне сказать, что очень любит запах табака и даже сама курит, когда ей случается найти мягкие “папелито”. По счастью, у меня в портсигаре как раз такие были…»

Ну надо же! Какой портсигар. Просто самобранка.

«…и я счел долгом ей их предложить. Она соблаговолила взять один и закурила его о кусок горящей веревки, которую за медную монету нам принес мальчик. Смешивая клубы дыма, мы с прекрасной купальщицей так заговорились, что остались на набережной почти одни».

Вот еще про что «Кармен»: как хорошо быть двадцатисемилетним и совершенно свободным совершенно одному в чужом городе чужой страны и теплой осенью при свете звезд курить на набережной, вообразим, Гвадалквивира. (Который – нельзя же не припомнить – шумит, бежит.)

Ну и конечно – про запах, ощущаемый скорее как матовый отблеск: про то, как разговариваешь с молодой женщиной, зная, что эту юбку и эту блузку она только что надела на голое, на мокрое тело; поверх тончайших лоскутков речной воды.

Вообще – про эту связь идей: как сверкает испарина на горячей женской коже и как, испаряясь, опьяняет подвергнутый брожению табак. В сигарном цехе севильской Real Fábrico de Tabacos. (Не знаю, впрочем, попал ли туда Мериме; похоже, только полюбовался грандиозным фасадом. Современник, который побывал внутри, утверждает, что тогдашние тамошние работницы почти все были цыганки: труд тяжелый и низкооплачиваемый.)

Насчет испарины согласен: домысел. Как, может быть, вам известно, такая уж моя специальность – домыслы о вымыслах.

Но зато факт – что гаванская сигара спасла г-ну М. жизнь. И она же вместе с papelito (скорей сигарета, чем папироса, не знаю точно) погубила Кармен.

Пересказывая этот сюжет, приходится почти все время вместо «потому что» и «за то что» – проставлять: после того как.

Я не понимаю – или не умею сказать, – за что дон Хосе убил бедную Кармен. (Ясно же, что не за ночь или день с пикадором.) И уж подавно не понимаю почему. Полагаю, никто, кроме Кармен, – даже и сам Мериме – не понимал.

Дон Хосе убил Кармен после того, как она от него отказалась.

Она отказалась от него после того, как провела ночь или день с пикадором.

Она провела ночь или день с пикадором после того, как дон Хосе ее ударил.

А вот почему ударил – понятно. Потому что она в очередной раз сказала ему (несомненно, сказала), что у него цыплячье сердце. Раз ему слабо прикончить терпилу-паильо. Она сказала эти (или другие) обидные слова, и он ее ударил. Поэтому. Но не за это. А за то, что она требовала, чтобы он зарезал г-на М.

Все это передано у Мериме двумя предложениями. «Мы сильно поспорили, и я ее ударил. Она побледнела и заплакала».

Представить – страшно.

Помните ведь? Ночью дон Хосе входит в дом и застает ее с мужчиной. Она бросается навстречу и что-то там тараторит; даже не знающим цыганского нетрудно догадаться что: наконец-то! я уж думала, никогда не придешь! Гадаю ему, гадаю, заговариваю зубы, надоело. Этот тип – интурист, у него при себе куча денег. Гаси его скорей, гаси! Мне нужен его перстень, сейчас же!

Ну и какие у дона Хосе причины ей верить? В смысле – не про деньги, не про перстень, а что ничего не было, кроме гаданья?

Между прочим, и я отчасти сомневаюсь. Вернее сказать, г-н М. заставляет усомниться – нарочито неправдоподобно объясняя, по какой, собственно, нужде он ночь-полночь поплелся за первой встречной в какую-то трущобу:

«По выходе из коллежа, – признаюсь к своему стыду, – я убил некоторое время на изучение тайных наук и даже несколько раз пытался заклинать духа тьмы. Давно уже исцелившись от страсти к подобного рода изысканиям, я все же продолжал относиться с известным любопытством ко всяким суевериям и теперь рад был случаю узнать, на какой высоте стоит искусство магии у цыган».

То есть цель сугубо научная. Повышение квалификации. Тема: к вопросу о пси-феноменах, используемых мигрантами в традиционных бизнес-практиках. Но как же – на грани издевки! – скудно составлен отчет о результатах эксперимента:

«Не к чему излагать вам ее предсказания; что же касается ее приемов, то было очевидно, что она и впрямь колдунья».

Недвусмысленно двусмысленно; кавалеры весело переглядываются, дамы старательно окаменевают; графиня де Монтихо изучает картинку на своем веере.

Только что, две минуты (одну страницу) назад, расписывал красоту этой цыганки. Не сводил глаз и в подробностях разглядел при свече под стеклянным колпачком, пока болтали в кафе, поедая мороженое. Потом «попросил хорошенькую колдунью разрешить мне проводить ее домой; она легко согласилась…». Что-то мне подсказывает, что за старой и страшной, будь она хоть профессор проскопии, не поплелся бы ночь-полночь. Никто не поверит в такую бескорыстную любознательность. А я, кроме того, не верю, что г-н М. настолько храбр.

Но про это – после, после. Про ее красоту, про его отвагу.

А пока что дон Хосе стоит в дверях – и мизансцена ему очень не нравится. Настолько не нравится (хотя, казалось бы, что такого, обстановка самая невинная, из горизонтальных поверхностей только стол да пол), – что и в последний день своей жизни —

«Не буду говорить о последней нашей встрече, – все-таки скажет, с горечью скажет он г-ну М.: – Вы об этом знаете, может быть, даже больше моего».

Принципы сеньориты Кармен, ее, так сказать, взгляды на святость гражданского брака слишком ему известны. Как и нам. Ее изобретательность в сфере обмана и притворства – также.

Нет, собой она не торгует. Контрамарка на вход в нее – не товар, а валюта. Так расплачивается Кармен, когда нельзя украсть.

Если, чтобы завладеть перстнем г-на М. (и бумажником; а золотые часы с репетиром уже у нее в кармане юбки; но главное – перстень!), надо всего лишь дождаться дона Хосе – придет, зарежет, снимем с пальца у мертвого, – ничего, кроме карточных фокусов, г-ну М. не перепадет. Ну а на случай, если бы дон Хосе чересчур припозднился, – план Б имеется, безусловно. Раз уж она вбила себе в голову, что этот перстень – какой-то волшебный талисман и ей необходим.

А у дона Хосе выбора нет. Врет она или не врет. Было или не было. Случилось бы или не случилось бы. В темной глубине комнаты неизвестный мужчина уже примеривается к ножке табурета – швырнуть ему в голову.

Включаем вторую камеру.

«Тот резко оттолкнул цыганку и двинулся ко мне; потом, отступая на шаг:

– Ах, сеньор, – сказал он, – это вы!

Я в свой черед взглянул на него и узнал моего друга дона Хосе. В эту минуту я немного жалел, что не дал его повесить».

Узнаете интонацию? Скрадена, как и сюжетный шов, из «Капитанской дочки». Заячий тулупчик = гаванской сигаре. Разбойники добро помнят.

Положим, тут Мериме убедительней Пушкина. Дело все-таки не в сигаре; г-н М. несколько дней назад выручил дона Хосе из настоящей беды. Предотвратил ночной арест – разбудил, предупредил, что скоро явятся жандармы.

(Но почему разбудил? По причине взаимной приязни. Возникшей в какой момент? Когда г-н М. предложил дону Хосе – сигару!)

И вот теперь дон Хосе перед г-ном М. в долгу. Который, естественно, красен платежом.

А между прочим, если бы тогда, в Вороньей венте, г-н М. вместо того, чтобы препятствовать органам правопорядка, с головой укрылся одеялом и отвернулся к стене, – глядишь, Кармен дожила бы до глубокой уродливой старости, Бизе не сочинил бы марш тореадора, Блок не влюбился бы в Дельмас и в поэме «Двенадцать» не было бы этих стихов:

Лишь у бедного убийцы

Не видать совсем лица…

А если бы не подаренный Гриневым заячий тулупчик, Емельян Пугачев помер бы от пневмонии, не успев разжечь протест народных масс, – и никто, никто не написал бы «Капитанскую дочку».

Насколько я понимаю, на Западе в первой половине XIX века только двое читали русскую литературу: Мериме и Мицкевич.

И кем-то, говорят, уже замечено, что на этой странице г-н М. попадает в непонятное, совершенно как Печорин в «Тамани».

Но Лермонтов убедительней, чем Мериме: Печорин – военный, и он вооружен (и он не один: денщик сойдет за телохранителя); и, ввязываясь в шашни с подозрительной ундиной, он, попутно и отчасти, исполняет долг верноподданного (на границе тучи ходят хмуро; контрабанда – куда ни шло; а вдруг – шпионаж?). А г-н М. рисуется искателем приключений, чрезмерно уж беспечным, – мой попугай снова каркает: невермор.

Да это все, впрочем, не важно; главное – вот только что была Гётевой Миньоной или пушкинской Земфирой – и двигалась изящно, и улыбалась (тебе, тебе!) заманчиво, – и вдруг, внезапно, прелестная оболочка лопается по швам, взрывается изнутри, как в кино про монстров: это не женщина, вообще не человек, а могучий, свирепый хищник, жаждущий твоей (твоей!) смерти:

«Ее глаза наливались кровью и становились страшны, лицо перекашивалось, она топала ногой. Мне казалось, что она настойчиво убеждает его что-то сделать, но что он не решается. Что это было, мне представлялось совершенно ясным при виде того, как она быстро водила своей маленькой ручкой взад и вперед под подбородком…»

Дон Хосе выведет г-на М. на улицу и вернется. Кармен закатит скандал: сейчас же ступай за ним, догони, убей. Дон Хосе ударит ее. Она заплачет. Вскорости отомстит. Потом умрет. А потом умрет и дон Хосе.

И все из-за г-на М., если разобраться. Из-за его предусмотрительной привычки каждое утро наполнять свой портсигар.

Кстати, обратите внимание: что является лучшим подарком для приговоренного к смерти.

«Пересчитав сигары в пачке, которую я ему вручил, он отобрал несколько штук и вернул мне остальные, заметив, что так много ему не потребуется».

Эй! Сеньор коррехидор Кордовы! На два юридических слова. Забавно вы подпрыгиваете на этой сковороде – как если бы она была батут. Перебирайтесь на мою, здесь покамест попрохладней.

Осенью 1830 года вы приговорили к смерти через удушение железным ошейником одного идальго из Страны Басков – дона Хосе Лиссаррабенгоа. Говорят, он был обвинен (как известный – орудовавший в сьерре под кличкой Хосе Наварро – разбойник) во многих преступлениях, хотя сознался, если я не ошибаюсь, только в одном – в убийстве женщины по имени Кармен.

Я-то, может быть, и согласен, что и одного вполне достаточно, – а вот вам тогда показалось: мало. Вменить закоренелому злодею один-единственный эпизод, да еще и со смягчающими (состояние аффекта, явка с повинной, сомнительный моральный облик жертвы) обстоятельствами? а с другой стороны (каким бы демократическим государством ни была Испания в ваше время) – казнить дворянина только за то, что он прикончил цыганку легкого поведения? – короче, вы, по-моему, побоялись, что общественность вас не поймет.

И вы, как я понимаю, повесили на обвиняемого несколько других преступлений. Тяжких и особо тяжких. Нераскрытых. Но приписываемых ему народной молвой.

Могу предположить – разбойное нападение и убийство (с целью ограбления) английского офицера на дороге из Гибралтара в Ронду. Там же, поблизости от места засады, был зарыт труп одного цыгана – Гарсиа Кривого, – возможно, ваши альгвасилы откопали этот труп. И, возможно, вы догадались (правильно, кстати), что цыгана зарезал и офицера застрелил один и тот же человек.

Но я сильно сомневаюсь, что вы нашли свидетелей. И даже – что искали.

И я совершенно уверен, что дон Хосе ничего вам не сказал, кроме того, что захотел сказать. Цитата:

«Я сказал, что убил Кармен, но не желал говорить, где ее тело».

Допускаю, что в итоге указал (и то не вам, а поддавшись на увещания церковников) местоположение могилы – для проведения всех этих ритуальных действий. (Но и то навряд ли. Потому что у него были причины не выдавать.)

В конце концов, он явился к вам не для того, чтобы помочь повысить процент раскрываемости по району, а только чтобы вы как можно скорей приказали задушить его железным ошейником.

Все подписал (если подписал) безмолвно. И не стал объяснять, каким путем попали к нему найденные у него при аресте золотые часы с музыкальным механизмом.

А один доминиканский монах опознал их как вещь, принадлежавшую его знакомому интуристу. Который отбыл из Кордовы в Севилью несколько месяцев назад, и с тех пор о нем – ни слуху ни духу.

Таким образом, у вас был один факт – правда, непроверенный: пропал человек. И была улика – тоже одна, но крайне подозрительная: дорогая вещь, принадлежавшая этому человеку, а найденная у другого. У заведомого преступника, про которого народная опять же молва говорит, «что он способен застрелить христианина из ружья, чтобы отобрать у него песету».

Ну, еще допускаю, что дон Хосе числился в розыске как дезертир, подозреваемый к тому же в нападении на своего начальника. Это если у органов Севильи и Кордовы в 1830 году имелась общая база данных.

И всего этого вам хватило, чтобы с легким сердцем (не правда ли?) послать дона Хосе на эшафот не за одно лишь убийство из, предположим, ревности (тоже, думали вы, нашелся герой романса!) – но по совокупности преступлений, в том числе – убийств, и в том числе – низких (это до чего же надо докатиться – укокошить мирного иностранного ученого ради золотой безделушки).

Ведь это от вас – от кого же еще – тот доминиканец узнал формулу, так сказать, обвинительного заключения:

«– Добро бы он еще только воровал. Но он совершил несколько убийств, одно другого ужаснее».

Однако вы составили (понятно, в уме) это заключение и огласили соответствующий приговор, руководствуясь исключительно классовым чутьем и реакционным правосознанием.

Фактически, кроме непроверенных подозрений и непроверенных сообщений, у вас не было на дона Хосе ровно ничего. Одна-единственная улика – эти самые часы с репетиром.

Как вдруг их владелец, мирный иностранный ученый, объявился в Кордове, вполне живой, ни малейших повреждений. То есть из дела выпал целый эпизод – причем практически единственный, представлявшийся доказанным. А пресловутая улика много потеряла в весе и стала несколько загадочной. И это накануне дня исполнения приговора.

Конечно, вы не стали его пересматривать из-за такого пустяка, – очень даже вас понимаю. Но помимо правосознания – простой инстинкт ищейки разве не подсказывал вам: на всякий случай – допроси этого мнимого потерпевшего, допроси, что-то с этими часиками не тик-так?

Что вы говорите? Заявление? Какое заявление? Куда же вы, сеньор?

Исчез. Только что приплясывал рядом – и как не было его. Правильно Данте описывал это место: как многоколенчатый, бесконечный пищевод гигантского пылесоса. И душа человека, когда-то родившегося от женщины, здесь ну ничем не отличается от души человека, придуманного каким-нибудь писакой. Такая же пылинка. И все мы куда-то летим. Куда-то в страшное.

Хорошо, что исчез. Я уже и не знал, как развязаться с этой риторической фигурой. А связался – в надежде, что юридический ракурс особенно ярко высветит всю неприглядность поведения г-на М.

Не припомню другого такого произведения ни в одной литературе, кроме разве советской: чтобы симпатичный автору герой – чуть ли не автопортрет автора в молодости – по ходу сюжета имел возможность спасти не спасти, но хотя бы просто сказать правду в пользу приговоренного к смерти, – а вместо этого сказал ложь ему во вред.

Причем из корыстных побуждений.

«– Я с вами схожу к коррехидору (говорит г-ну М. монах-доминиканец. – С. Л.), и вам вернут ваши чудесные часы. А потом посмейте рассказывать дома, что в Испании правосудие не знает своего ремесла.

– Я должен сознаться, – сказал я ему (рассказывает г-н М. через шестнадцать лет. – С. Л.), – что мне было бы приятнее остаться без часов, чем показывать против бедного малого, чтобы его потом повесили, особенно потому… потому…»

Да понятно, почему особенно, сударь. Потому, что вам придется прилгнуть.

Ладно, из чистого милосердия предположим, что тогда, 16 лет назад, в молодости, г-н М. был настолько туп, настолько не разбирался в людях и ситуациях, что действительно считал вероятным, что (третий раз это «что»! разучился я совсем составлять фразы) прекрасные его котлы увел у него дон Хосе. Пока волок его по темной улице под руку. Спасая от разъяренной Кармен. Ну, вы помните:

«Дон Хосе взял меня под руку, отворил дверь и вывел меня на улицу. Мы прошли шагов двести в полном молчании. Потом, протянув руку:

– Все прямо, – сказал он, – и вы будете на мосту.

Он тотчас же повернулся и быстро пошел прочь».

Вот на этой прогулке, дескать, и спер часы. Хотя, мне кажется, это даже технически невозможно: вести человека под руку, а другой рукой залезть ему в карман.

И разницу между бандитом и карманником г-н М. тоже должен был понимать.

И помнить, что этот бандит несколько дней тому назад имел превосходную возможность отнять у него все, включая жизнь.

И чувствовать, что на той темной улице, после той сцены в той темной комнате (три раза «той», будь я проклят!), его счеты с доном Хосе больше не исчисляются в материальных предметах.

Повторяю: дадим ему шанс – предположим, что он ничего этого не понимал, не помнил и не чувствовал. В тот – чисто конкретно и единственно в тот – момент, когда решился дать показания; когда его молодую совесть вытащили за ушко на солнышко и оглушили старым как мир аргументом для предающих впервые:

«– О, вам не о чем беспокоиться, он достаточно себя зарекомендовал, и дважды его не повесят».

Более того: согласимся, что в тот – но только в тот – момент г-н М. даже мог себе позволить воображать, что сообщит коррехидору чистую правду, только правду, ничего кроме: часы золотые с музыкальным механизмом, предъявленные мне как вещдок № 1 в уголовном деле дона Хосе Лиссаррабенгоа, опознаю как свое имущество, а каким образом эта вещь оказалась у дона Хосе Лиссаррабенгоа, мне неизвестно.

А ведь и то верно: каким образом? Очень хороший вопрос. Но не к г-ну М., а к господину Мериме.

Г-ну же М. я на месте коррехидора так и сказал бы: вас и не спрашивают, каким образом завладел этой вещью осужденный; а спрашивают, при каких обстоятельствах владеть ею перестали вы? где и когда?

Вот этого-то вопроса г-н М. и боялся. Ах, в логове цыганки, ночь-полночь? Ах, просто хотели погадать на картах? Маленько поколдовать? А не пройдете ли с нами, тут недалеко, в райотдел святейшей инквизиции? (Которую ведь упразднят только через четыре года. Когда окончится политический кризис. А покамест законный король – Фердинанд VIII – еще ходит инкогнито по Невскому проспекту в Петербурге и по ночам шьет себе мантию из кусков разрезанного вицмундира.)

Но приговор дону Хосе уже подписан, мелкие подробности никого не интересуют и даже вредят концепции. Ваша, стало быть, вещица? Распишитесь в получении.

Не погубил и даже участь не отягчил, а так – подвернул на какой-нибудь градус на железном ошейнике винт.

В тот же день узнает, что все-таки маленько – и невольно, о, разумеется, невольно – наклеветал: не дон Хосе, а Кармен, это Кармен стащила часики. (По ходу сеанса черной магии. Пока он раскатывал губу и пускал слюни.) Но и через шестнадцать лет будет повествовать о своем поступке без тени стыда. Светской прозой. Мелкий хлыщ – ну что с него взять.

А вот г-ну Мериме, если случайно здесь встречу, скажу обязательно: изящнейшая композиция, дорогой мэтр! Как ловко вы подвесили сюжет на тонкой золотой цепочке от этих часиков.

Не польстись на них Кармен – вообще ничего бы не произошло или произошло бы иначе. Не привела бы к себе французика, дон Хосе не застал бы его там – и поссорился бы с Кармен в какой-нибудь другой раз; из-за другого кого-нибудь, чего-нибудь; и, может быть, не так жестоко.

А г-н М., оказавшись опять в Кордове, спокойно переночевал бы в доминиканском монастыре, да и укатил наутро, как и собирался, в Мадрид и оттуда домой, в Париж. И никогда не узнал бы, чем все кончилось у того бандита с той цыганкой. Городская уголовная хроника – не то, чем угощает иностранных коллег местная интеллигенция. Ну, сидит один мошенник в часовне – осужден и приговорен, завтра будет казнен. Какое до него дело нам, специалистам по исторической географии?

Как какое дело, сын мой? Это же тот самый – который вас обокрал; взял ваши часы —

«эти прекрасные часы, которые вы в библиотеке ставили на бой, когда мы вам говорили, что пора идти в церковь. Так они нашлись, вам их вернут.

– То есть, – перебил я смущенно, – я их потерял…»

И все срослось. Только еще пририсовали сбоку этого доминиканца. Хорошая зрительная память, любопытен, болтлив и с коррехидором на дружеской ноге.

А не устрой он г-ну М. (как полезному свидетелю обвинения и заодно независимому, в некотором роде, наблюдателю) свидания с осужденным – никто не услышал бы печальную повесть дона Хосе; а значит, не было бы знаменитой новеллы «Кармен», вот и все. Вашего прославленного шедевра.

Грубая уловка, да тонко сплетена. Проза ведь – по крайней мере, наполовину – и есть искусство грубых уловок, не так ли?

Кто же заметит, что есть причины, по которым эти часы с репетиром не могли вообще-то найтись в седельной сумке дона Хосе и затем оказаться на столе у коррехидора.

Причины, положим, слабые: простые подсказки здравого смысла. Первая: отправляясь на ночную прогулку в незнакомом городе, в чужой, не особо цивилизованной стране – например, подсмотреть, как стадо голых испанок бросается в Гвадалквивир, – зачем вашему г-ну М. брать с собой вещицу класса люкс из драгметалла? Благоразумный путешественник сунул бы ее в саквояж, а саквояж оставил бы у кастеляна. В монастыре, где его поселили, был же какой-нибудь кастелян?

Ну а этот путешественник – неблагоразумный. Мальчик. Двадцатисемилетний пижон. Хорошо, так и запишем.

Вторая закорючка посерьезней: вот дон Хосе, закопав труп Кармен, садится на коня; доскакать до первой же кордегардии, сдаться властям – чтобы задушили железным ошейником. Ему-то для чего, с какого перепуга брать с собой какие-то проклятые краденые часы: послушать в дороге бой музыкального механизма? Самый правдоподобный ответ: забыл выбросить, да и наплевать ему было, что там в седельной сумке, какое барахло.

И тут нас нетерпеливо поджидает главная проблема. Тот самый хороший вопрос. Каким все-таки образом дон Хосе присвоил эту цацку? Отнял у Кармен, чтобы когда-нибудь, при нечаянной встрече (или через стол находок?) – возвратить доброму г-ну М.? Так-таки взял и отнял? Ударил и отнял? Как обыкновенный кот у обыкновенной шмары?

Невозможно. Невермор. Этот человек – такой, каким вы его придумали, дорогой мэтр, – выше пошлостей.

А раз так, у вас остается всего одна возможность заставить эти часы сыграть в сюжете убедительно. Последний способ доставить их в распоряжение следствия. Но эта возможность отвратительна, и этот способ неисполним.

Не отнял у живой – значит, ограбил мертвую? Вы хотите, чтобы я по умолчанию позволил себе загрузить в мозг такой видеоклип: дон Хосе, прежде чем опустить труп Кармен в яму (вырытую ножом! – украдено? у старика Прево? да что вы говорите? кто бы мог подумать?), проверяет на ощупь – не зашита ли в подол юбки, по обыкновению цыганок, какая-нибудь ценная добыча? И распарывает подол, или рвет, или режет ножом, достает часы, бросает в сумку?

Лично я отказываюсь. Осмелюсь предположить, что автору и самому недостало бы силы дурного вкуса. А главное – дон Хосе уже выдуман, и выдуман прочно. Его легче задушить, чем переписать. Автору нужно, чтобы он оставил отпечатки пальцев на этой штуковине, – чтобы, значит, в беллетристической композиции третья грань мнимой призмы прилегла наконец к двум другим? Мало ли что автору нужно. (А никто и не заметит, что хваленая композиция – туфта.) Дона Хосе, когда он бродит вокруг этой ямы, волнует исключительно участь двух душ. И занимают другие побрякушки:

«Я долго искал ее кольцо и наконец нашел. Я положил его в могилу рядом с ней, вместе с маленьким крестиком. Может быть, этого не следовало делать».

Ведь, правда же, «Кармен» – точно не про то, что какая-нибудь избирательная биохимия якобы вольна как якобы птица, то есть принуждает человека ради торжества ее реакций превозмогать и выгоду, и страх?

И точно не про свободу – (любой глагольный эвфемизм по вашему вкусу) с кем больше нравится или сильнее хочется.

Все равно приходится, знаете ли.

С Гарсиа Кривым: потому что он ее ром – цыганский, гражданский муж; как не дать родному рому? (И ведь как-то же он этим самым ромом сделался; полагаете – обольстил? соблазнил?)

С тюремным врачом в Тарифе: чтобы организовать Кривому досрочное освобождение по состоянию здоровья.

С тем драгунским поручиком (если бы дон Хосе не помешал): чтобы коррумпировать его в интересах ОПГ.

С милордом офицером: якобы чтобы потом заманить в засаду, убить и ограбить, – но кто же знает наверное? может, с ним и нравилось.

Плюс ночные уличные знакомства (с господами типа М.): от скуки, но ради денег или просто за деньги.

«– А, ты ревнуешь! – отвечала она. – Тем хуже для тебя. Неужели же ты настолько глуп? Разве ты не видишь, что я тебя люблю, раз я ни разу не просила у тебя денег?»

С ними со всеми – и одновременно с доном Хосе.

А потом еще с пикадором.

И опять с доном Хосе.

Такая свобода. Такая гордая независимость. Как у последней замызганной горничной при номерах «Мадрид и Лувр», что на Тверской. Презираешь, ненавидишь, видела в гробу – а подол заворотить. Хучь (извините провинциальное произношение: цитата!) еврей (к примеру, наш старый знакомец бен Юсуф), хучь всякий.

А, кстати, для личной гигиены – только Гвадалквивир. Или Гибралтар.

Постоять по горло в темной теплой воде; пошляться по городу, как рысь прямоходящая на каблуках, светящимися глазами отпугивая умных, приманивая глупых. Днем – отоспаться в норе, в лачуге. На полу, завернувшись в тряпье.

Нехорошо – как рысь? Претенциозно? Примитивно? Не взыщите: наша с доном Хосе палитра художественных средств бедна. То ли дело – г-н М.: и стишок классический подпустит, и антропологические замеры проведет.

А у нас для описания Кармен всего два приема.

Самый легкий – задействовать картинку из детгизовской книжки про животный мир. (Шучу.) Политипаж из английского, французского, русского журнала. (Опять шучу; а впрочем, в чемодане ограбленного, например, англичанина мог оказаться и журнал.) Короче говоря:

«…она шла, поводя бедрами, как молодая кобылица кордовского завода»;

«…пошла за моими людьми, кроткая, как овечка»;

«…легкая, как козочка, она вскочила в коляску»;

«…разразилась своим крокодиловым хохотом» (а? что я говорил? этот хохот не переиначен из слез: Кармен хохочет не лицемерно, а как Пушкин; дон Хосе определенно видел на картинке – не в зоопарке же – крокодила с распахнутой пастью; возможно, это была иллюстрация к сказке Чуковского; шучу); Пушкин, кстати, тоже использовал политипажи: Германн трепетал, как тигр;

«никакая обезьяна не могла бы так скакать, так кривляться и куролесить»;

«приехала с радостным лицом и веселая, как птичка».

Другой прием, понятно, – переодеть.

Севильской гризеткой: юбка красная, чулки белые, туфельки красные с лентами огненного цвета, мантилья черная.

Цыганской плясуньей: «вся в золоте и лентах, платье с блестками, голубые туфельки тоже с блестками, всюду цветы и шитье».

Дамой из общества – скажем, супругой какого-нибудь чиновника: Кармен – под зонтиком! Очень смешно. «Эти дураки приняли меня за приличную женщину».

Содержанкой английского полковника: «Никогда еще я не видел ее такой красивой. Разряженная, как мадонна, надушенная…»

А вот в рассказ г-на М. – на набережную по лестнице – она поднимается, одетая «просто, пожалуй, даже бедно, во все черное».

В черном, конечно же (в том же самом, наверное), платье она и уходит из повести дона Хосе – в яму в лесу.

А теперь – внимание! Шляпы долой, господа! На цыпочках, на цыпочках, проходите, становитесь полукругом; и боже вас упаси кашлянуть; мастер не должен знать, что мы тут, у него за спиной. Сейчас вы увидите, как он будет делать ей глаза, делать глаза Кармен!

Техника такая: он заставит г-на М. написать, а дона Хосе – выговорить несколько предложений, торчащих из остального текста как бы под углом. Странных и резко запоминающихся. И наталкивающих (довольно бесцеремонно) на одну и ту же мысль. Которая, дескать, сама собой возникает в уме, отражающем этот взгляд – взгляд Кармен.

Смотрите: он начинает. Вот Кармен, войдя в текст, открывает лицо (я вынужден еще раз выписать эту цитату, уж простите):

«Подходя ко мне, моя купальщица уронила на плечи мантилью, покрывавшую ей голову, “и в свете сумрачном, струящемся от звезд”, я увидел, что она невысока ростом, молода, хорошо сложена и что у нее огромные глаза».

Да, внутрь предложения вмонтирован классический стих. Да, ни с того ни с сего. Можно подумать, г-н М. таким изысканным способом всего лишь напоминает нам, что Кармен подошла к нему практически в полной темноте. Можно подумать, мы не верим, что г-н М. окончил гимназию или даже коллеж; можно подумать, нас это хоть капельку интересует.

(В азарте литературоведения кто-нибудь, пожалуй, нырнет глубже: за этим стихом в трагедии Корнеля «Сид» следуют несколько других – про какой-то вражеский флот – как он подходит ночью к какому-то городу, – но Мериме, судя по всему, писал для нормальных людей.)

Но все не так и даже совершенно наоборот. Акустическому эффекту (как если бы г-н М. середину фразы сыграл на скрипке, – или как в цирке, когда объявляют смертельный номер, раздается барабанная дробь) – сопутствует шикарный эффект оптический. Правда, рассчитанный на читателя очень внимательного, – а остальные как хотят.

(Ох, боюсь, что все изобретаемые мною здесь велосипеды – трехколесные; для французских исследователей младшего возраста: скажем, от двух до пяти.)

Но тем не менее. Место действия, сказано нам, освещено исключительно звездным небом – то есть фактически никак. Г-н М. в предыдущем абзаце уже обмолвился, что на набережную Гвадалквивира выходил обычно в такое время, когда «только кошка могла бы отличить самую старую торговку апельсинами от самой хорошенькой кордовской гризетки». Но для верности повторяет и тут:

«Однажды вечером, в час, когда ничего уже не видно, я курил, облокотясь на перила» и т. д.

Что же получается: секунду назад не было видно ничего; пресловутый и прекрасный свет, струящийся от звезд, секунду назад не давал г-ну М. отличить каргу от особи аппетитной. Но вот Кармен сбрасывает мантилью – и надо же, какие подробности открываются: и рост, и возраст, и телосложение.

Одно из двух: или он надел очки ночного видения, или усилилась освещенность.

Если выбираем второй ответ, остается догадаться: фосфоресцируют белки этих огромных глаз или горят зрачки?

Либо голова окружена каким-то сиянием – сумрачным, конечно, – почему г-ну М. и припомнился сказанный стих.

Потом они с Кармен идут в кафе, и он пытается рассказать, как выглядело ее лицо, озаренное свечой. Но вместо этого описывает какой-то экспонат музея этнографии. Типа: голова цыганки; раскрашенное дерево, воск.

«Ее кожа, правда безукоризненно гладкая, цветом близко напоминала медь. Глаза у нее были раскосые, но чудесно вырезанные; губы немного полные, но красиво очерченные, а за ними виднелись зубы, белее очищенных миндалин», и проч.

Он же у нас ценитель. Классификатор. Коллекционер. Другой бы на его месте сбежал, заметив в этих чудесно вырезанных глазах «…какое-то чувственное и в то же время жестокое выражение, какого я не встречал ни в одном человеческом взгляде».

Ни в одном человеческом! Это очень серьезно. Вы, сударь, в большой опасности.

Но, по-видимому, он всего лишь хотел сказать, что никогда прежде не встречался с цыганами лицом к лицу. Зато теперь набрался опыта и готов обобщать.

«Цыганский глаз – волчий глаз, говорит испанская поговорка, и это – верное замечание».

Скверное. А поговорка – тупая. Не удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что г-н М. сочинил ее сам.

«Если вам некогда ходить в зоологический сад, чтобы изучать взгляд волка, посмотрите на вашу кошку, когда она подстерегает воробья».

(Ну, это он, положим, украл у Анны Андреевны, – громко шепчет ахматовед. – Все мы бражники здесь, блудницы. Тринадцатый год.)

Но если воробей – вы, то за мгновение перед тем, как она на вас бросится, вы увидите – вы помните эту сцену:

«Ее глаза наливались кровью и становились страшны, лицо перекашивалось» и т. д.

Налитые кровью, на перекошенном лице – противно, даже отвратительно, но и только. Необходимо добавить жуткого – леденящего жуткого – и гадливости, и безнадежной тоски. Задействовать беднягу дона Хосе.

На него Кармен смотрит «этими своими глазами» (avec les yeux que vous savez, буквально: вы знаете, какими глазами, говорит он, как товарищу по несчастью, г-ну М.) лишь однажды: назначая первое свидание.

Но зато несколько раз почему-то получается так (блестящий ход!), что она обращена к нему только половиной лица.

«“Идем. Где моя мантилья?” Она накинула ее на голову так, что был виден только один ее большой глаз, и пошла за моими людьми…

«Ее ставни были отворены, и я увидел ее большой черный глаз, который меня высматривал».

Наконец:

«Я как сейчас вижу ее большой черный глаз, уставившийся на меня; потом он помутнел и закрылся».

Ваши аплодисменты. Нечеловеческая фраза. И смерть – не человека. Не женщины. (Не говоря уже – не чужой.)

А помните: когда дон Хосе вошел в сигарный цех, и у Кармен уже отняли нож, и ее держали (вероятно, заломив руки) несколько теток, – «она стиснула зубы и ворочала глазами, как хамелеон»?

Читатели Мериме никогда не видели живых хамелеонов. (Разве что опять-таки на картинках – где они ну очень похожи на дьяволов.) Севернее Севильи они в Европе как будто не водятся. Что стоило дать под строкой (скачав из Интернета) небольшое примечание:

«У хамелеонов глаза огромные и могут свободно и независимо друг от друга поворачиваться на 180 градусов в горизонтальной плоскости и на 90 градусов по вертикали».

…Всех линий таянье и пенье, —

Так я вас встретил в первый раз…

И это все про глаза Кармен.

Дон Хосе умертвил, кроме нее, как минимум еще двоих.

Гарсиа Кривого – в честном поединке на ножах.

И английского офицера – тоже вроде как не подло и без обдуманного намерения: тот выстрелил первым; а дал бы себя ограбить – глядишь, остался бы в живых. (Если бы Кармен позволила.)

Что же до той мальчишеской драки после футбольного матча – кто знает: может быть, противник дона Хосе отделался ушибом мозга; или сотрясением. Хотя, конечно, палка с железным наконечником – оружие серьезное.

И насчет офицера-испанца (если быть точным – поручика Альмансского драгунского полка), которого дон Хосе, по его выражению, «пронзил саблей», – тоже не факт, что поручик погиб; вполне возможно – выжил. И дал показания. И, как человек чести, должен был признать, что первый обнажил саблю, первый ударил и ранил дона Хосе (мы видели рубец у него на лбу). То есть со стороны дона Хосе это была чистая самозащита. Да, воинский устав и все такое, – но не забудем: оба – солдат и офицер – находились не при исполнении, а в частном (чтобы не сказать – публичном) доме.

Короче – нам аккуратно, но постоянно намекают: дон Хосе – не злодей. Не негодяй.

Старается поступать по-человечески. Договариваться с жизнью по-хорошему. Положительный.

Стал бы отличным офицером – или, действительно, полезным предпринимателем в Южной Америке, – если бы не то роковое утро.

«И, взяв цветок акации, который она держала в зубах, она бросила его мне – щелчком, прямо между глаз».

Хамелеоны охотятся так: со скоростью молнии (точнее – за 0,05 секунды) выбрасывают язык, снабженный ловчей присоской, – буквально стреляют им в жертву.

«Сеньор, мне показалось, что в меня ударила пуля…»

Между прочим, ради этого магического жеста Мериме принудил Кармен поступить на фабрику. Только чтобы она пульнула в дона Хосе цветком. На площади перед воротами это выходило как-то естественней, чем в переулке, – и наплевать, трижды наплевать: что Кармен ни к чему грошовая зарплата; что, целый день находясь на рабочем месте, координировать акции шайки контрабандистов крайне затруднительно, пока мобильная связь не изобретена; и что никогда – никогда – никогда – никогда Кармен не пойдет на работу! Не вольется в коллектив. Не подчинится трудовой дисциплине. Не такую Мериме ее выдумал. Не на такую напал. Не для того она создана, чтобы сажать капусту или обрезать кончики сигар.

Кармен – отрицательная.

Из-за чего они всю дорогу и ссорятся. Каждый раз, когда он пытается что-то сделать, как положено положительному, – ее словно бьет электрическим током.

«– Мне пора в казарму на перекличку, – сказал я ей.

– В казарму? – промолвила она презрительно. – Или ты негр, чтобы тебя водили на веревочке? Ты настоящая канарейка, одеждой и нравом. И сердце у тебя цыплячье».

Он не соглашается пропустить контрабандистов через пролом в городской стене. Кармен говорит: как хочешь; раз ты такой несговорчивый, обращусь к твоему командиру; пересплю с ним – небось, решит вопрос.

Дон Хосе сдается, уступает. Поздно. Незачет.

«– Я не люблю людей, которых надо упрашивать, – сказала она. ‹…› А вчера ты со мной торговался. Я сама не знаю, зачем я пришла, потому что не люблю тебя больше».

Потом она таки приводит к себе офицера. И дон Хосе, вместо того чтобы немедленно и потихоньку, как подлый трус и сутенер, слинять – нарывается на сабельный удар и наносит ответный. Что же Кармен?

«– Глупая канарейка! – сказала она мне. – Ты умеешь делать только глупости…»

Вот она советует ему подвести Гарсиа Кривого – ее, между прочим, в некотором роде мужа – под пулю англичанина. Дон Хосе решительно отказывается:

«– Нет, – сказал я ей, – я ненавижу Гарсиа, но он мой товарищ. Быть может, когда-нибудь я тебя от него избавлю, но мы сведем счеты по обычаю моей страны. Я только случайно цыган; а кое в чем я всегда останусь, как говорится, честным наваррцем».

Кармен в бешенстве:

«– Ты дурак, безмозглый человек, настоящий паильо. Ты как карлик, который считает, что он высокий, когда ему удалось далеко плюнуть. Ты меня не любишь, уходи».

Предпредпоследняя ссора:

«Я предложил Кармен покинуть Испанию и попытаться честно зажить в Новом Свете. Она подняла меня на смех.

– Мы не созданы сажать капусту, – сказала она, – наш удел – жить за счет паильо…»

Предпоследняя ссора: какой идиотизм – отпустить этого французского барашка! Ступай за ним, не строй из себя (словечко на цыганском), перережь ему горло, скорей, скорей!

Ну и последняя: давай станем оба положительными, умоляет дон Хосе, пожалуйста, позволь мне не убивать тебя. Или, в крайнем случае, давай останемся отрицательными, только вместе, только позволь мне не убивать тебя.

А она говорит: ненавижу себя за то, что любила тебя. За Кривого, за милорда, за пикадора – не ненавидит себя, – а за дона Хосе ненавидит.

О, какой она нигилист! По сравнению с нею Базаров – просто щенок. И Ницше – щенок. Ляпкин-тяпкинский. Ноздревский. (И Хулио Хуренито тявкает свое знаменитое «нет» откуда-то из-под дивана.)

Разве что Ленин с такой же силой презирал семью, собственность, государство, религию, мораль, цивилизацию (что там еще осталось? культура?) и человечество.

«Минчорро, – говорила Кармен. – Мне хочется все здесь поломать, поджечь дом и убежать в сьерру».

Если бы глупый милорд сделал ее герцогиней и увез на Альбион – подожгла бы замок.

Если бы она могла, она украла бы весь мир, чтобы сразу же разломать его и сжечь!

И сплясать ромалис на ковре из пепла.

Щелкая осколками фаянсовой тарелки не хуже, чем если бы это были кастаньеты из черного дерева или слоновой кости.

Отчего она такая – отрицательная?

Четыре гипотезы.

№ 1: оттого что цыганка. Постулат глупца. Оспаривать – инструмент тупиц. Но зачем-то же Мериме приложил к новелле реферат по этнографии. Ну да, есть такое нацменьшинство. Такая диаспора. Люди как люди. Бедны, невежественны, нечистоплотны, хитры. Однако же никакой разрушительной идеологией не одержимы и угрозы для общества не представляют. Отдельно о цыганках: проявляют необычайное самоотвержение по отношению к своим мужьям. А верны ли им – желающий может выяснить, показав красивой хитане два-три пиастра.

Г-н М. вообще сомневается насчет национальности Кармен: слишком красива для цыганки; этот пункт его почему-то сильно тревожит.

«– Так, значит, вы мавританка или…

Я запнулся, не смея сказать: еврейка».

Самое поразительное – что сомневается и дон Хосе. Его последние слова:

«Бедное дитя. Это калес виноваты в том, что воспитали ее так».

И это как раз гипотеза № 2. Плоская теория среды. Кармен такая, потому что она – дочь мафии. Ученица Гарсиа Кривого. Воспитана в понятиях криминального мира. По ним и живет. Не верь, не бойся, не проси. Мы не созданы сажать капусту. И – умри ты сегодня, а я завтра.

(С поправкой для дона Хосе: «Сначала я, потом ты. Я знаю, что так должно случиться».)

№ 3: Кармен – такая, какой бывает самка человека, когда в ней выходит из строя программа «идеальный раб» с опциями «кротость» и «верность». Про что и эпиграф: Всякая женщина – зло; но дважды бывает хорошей – / Или на ложе любви, или на смертном одре. Короче и грубей: вполне безопасна, только когда лежит. В остальных ситуациях возможен сбой: она овладевает инициативой – и все вокруг погибают.

И № 4: она – демон; суккуб. «Кармен» – как гофмановский «Песочный человек», как гоголевский «Портрет» – история про дьявола.

Обладающего, как известно, свойствами муравейника и пролитой ртути. Как легион разновидных монад с огромными глазами.

Дон Хосе и Кармен оба так думают.

Эта бедная девочка внушила этому бедному мальчику, что, если ее не убить, она уйдет к себе, в ад, и унесет в зубах его душу.

Мериме, разумеется, не верит во все эти глупости, но ему-то что. Была бы проза.

Какой смысл придумывать историю, не имеющую смысла? Наверное, тот, что в таком виде она ну совершенно ничем не отличается от любой непридуманной. (Мериме был, все в курсе, чрезвычайно удачливый мистификатор. Производитель самого лучшего славянского фольклора, например.)

Смысла нет, раз люди смертны и безумны.

Смысла нет, – но человеческая речь иногда доходит до идеальной чистоты звука. Как правило, это бывает, когда говорящий смертельно устал.

«– Я тебя прошу, – сказал я ей, – образумься. Послушай! Все прошлое позабыто. А между тем ты же знаешь, что ты меня погубила: ради тебя я стал вором и убийцей. Кармен! Моя Кармен! Дай мне спасти тебя и самому спастись с тобой.

– Хосе, – ответила она, – ты требуешь от меня невозможного. Я тебя больше не люблю; а ты меня еще любишь и поэтому хочешь убить меня. Я бы могла опять солгать тебе; но мне лень это делать. Между нами все кончено».

И вот эта самая чистота звука почему-то представляется мне похожей знаете на что? на истину. Хотя, казалось бы: какая может быть истина в отсутствие смысла?

Однако же нельзя совсем исключить, что «Кармен» – про любовь.

Октябрь 2013 года

Графиня Минская, урожденная Вырина

Удивительный рассказ титулярного советника А. Г. Н., записанный с его слов помещиком И. П. Белкиным, которого придумал А. С. Пушкин. Боюсь, я не заглядывал в этот текст с тех пор, как учился в средней школе.

Дописал фразу и не верю сам себе: какая непроходимая невинность! какая – поистине спасительная – бездарность! до какой же степени руководители той школы, составители ее программ были ослеплены вульгарно-социологической схемой, если осмелились подсунуть несовершеннолетним учащимся эту новеллу!

Да, некоторые мальчики (я в их числе) извлекли из нее сведение, которое пригодилось в дальнейшей жизни, – а именно узнали, чем занимаются любовники с любовницами, оставшись наедине; или, выражаясь грубей, но исторически конкретней: для чего петербургские офицеры навещали своих содержанок в специально арендованных квартирах на Литейной; до сего дня не изгладился из моей памяти этот первый (и только он один) из всех прочитанных эротический абзац:

«В комнате, прекрасно убранной, Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. (Плевать, что Самсон Вырин не знаток мод; да и наездниц на английских седлах вряд ли видал когда-нибудь; ну и что? – мы тоже; зато следующая фраза выведена – смотрите – горящими буквами! – С. Л.) Она с нежностию смотрела на Минского, наматывая черные его кудри на свои сверкающие пальцы».

Вот зачем гусарам девушки! Вот ради чего гусары их похищают; ради каких мизансцен.

Мальчики, бог с ними, пусть так и думают. Но девочки вынуждены быть умней. И, согласитесь, каждый мало-мальски ответственный родитель обязан проследить за тем, чтобы «Станционный смотритель» попал в руки к его дочерям как можно позже.

Потому что какие бы значения ни придавали мы слову «порок» и слову «добродетель» – неоспоримо, что в рассматриваемом сюжете первый поощрен, а традиционный взгляд на вторую жестоко наказан и вышучен.

Очень жестоко вышучен и наказан: смертью.

В самом деле – отчего умирает сказанный работник путей сообщения? От алкоголизма, верно? а не было ли у него, помимо всех обычных, какой-либо особенной причины запить горькую чашу? А как же, была. У него было горе. Собственно, горе и свело его в могилу, под эту самую груду песку. А в чем же его горе, дамы и господа? А в том, что его единственная, горячо любимая дочь, совращенная и похищенная, обретается в столичном городе, не подавая о себе вестей, и, как он полагает, давно уже перешла из содержанок в проститутки – юбкой улицы метет в компании с Катькой из поэмы «Двенадцать» (Блок и повторил было про юбку буквально, но по совету Прекрасной Дамы заменил двусмысленным оборотом насчет шоколада «Миньон») – «…с голью кабацкою. Как подумаешь порою, что и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле согрешишь да пожелаешь ей могилы…» Ну и сопьешься, добавим от себя. Такое страдание. Такая участь дочери, что лучше бы ей умереть. И самому, да поскорей.

Но фишка в том, что страдание хоть и настоящее, а горе-то Самсона Вырина – как выяснил после его кончины титулярный советник А. Г. Н. – дамы и господа, оно было воображаемое! Ничего дурного с Авдотьей Выриной не случилось: все эти годы, проведенные в разлуке с отцом, она явно каталась как сыр в масле, и очень похоже, что Минский или кто-то из его преемников на ней реально, то есть официально (хотя и воспользовавшись каким-то подложным документом, – но об этом потом) женился. И довольно давно, раз детей уже трое.

Выходит, Самсон Вырин погиб (в смысле – прекратил функционировать на несколько, кто знает, лет раньше гарантийного срока и пребывая в отчаянии) только потому, что в душе он был не кто иной, как литературный критик реалистического направления. Верил в так называемую логику сюжета. Иначе называемую правдой жизни. Которая твердила, ссылаясь на статистику прецедентов: ну не женятся привилегированные пассажиры на придорожных солдатских дочерях. «Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал да и бросил». Вырин полагал примерно так: уж если типические обстоятельства сложились тупиком, что остается делать типическому характеру? будем гибнуть откровенно.

Причем реалист он был непоследовательный, а критик – близорукий.

Непоследовательность – в его уступке идеалистической морали: по здравому-то смыслу говоря и с точки зрения ревдемократического цинизма – карьера, избранная Дуней, гораздо привлекательней обычного замужества в сельской местности. См. сравнительный анализ обоих вариантов (кстати, именно за него В. Г. Белинский выдал Н. А. Некрасову почетный диплом):

…Поживешь и попразднуешь вволю,

Будет жизнь и полна и легка…

Да не то тебе пало на долю:

За неряху пойдешь мужика.

Завязавши под мышки передник,

Перетянешь уродливо грудь,

Будет бить тебя муж-привередник

И свекровь в три погибели гнуть.

От работы и черной и трудной

Отцветешь, не успевши расцвесть,

Погрузишься ты в сон непробудный,

Будешь нянчить, работать и есть.

Ужас, не правда ли?

И в лице твоем, полном движенья,

Полном жизни, – появится вдруг

Выраженье тупого терпенья

И бессмысленный, вечный испуг.

И схоронят в сырую могилу…

Про могилу все понятно. Рифмуется с силой, бесполезно угасшей; попутно упоминается ничем (ну кроме передника) не согретая грудь; а то ли было бы, если бы корнет не просто загляделся, красиво подбоченившись, – а подхватил и увез!

Вы скажете: какой еще передник! Вырин числился в 14-м классе; его дочери светил не неряха-мужик, а как минимум деревенский писарь; вполне возможно – опрятный, даже не исключено – щеголь. (Кстати, в плане у Пушкина писарь-то и был, – но и про это чуть ниже.) Передник отпадает. И как бонус добавляется надежда, что писарь станет бить не так часто и беспощадно, как человек физического труда. (Впрочем, и корнет вполне мог оказаться не толстовцем.) Остальные типические обстоятельства, как то свекровь, дети, дефицитный бюджет, – по-прежнему налицо, на сто лет вперед и на двести. В российской глубинке современницы Блока – а не то что Некрасова – слонялись вдоль рельсов, мечтая:

Быть может, кто из проезжающих

Посмотрит пристальней из окон…

Самсон Вырин, много чего, надо думать, повидавший за двадцать пять лет армейской службы, а еще более наслушавшийся из разговоров своих мимолетных постояльцев (сколько их промелькнуло за – тоже ни много ни мало – пятнадцать лет! хватило бы на большую энциклопедию русской жизни), – казалось бы, мог сообразить, что для бедной Дуни все жребии более или менее равны; и утешаться хотя бы тем, что зато в Петербурге у нее есть шанс встретить – например, вечером на Невском проспекте – Пушкина! А впрочем – нет, ведь Пушкин уже находился в южной ссылке. И Грибоедов уехал в Персию, как назло.

Ну ладно, не циник. И не стоик. Разбитому сердцу не прикажешь. Но чего он, Самсон Вырин, не учел, в чем, прямо скажем, просчитался – это что в сюжете задействован характер как раз не типический. А вот А. Г. Н. просек это буквально с ходу – и сумел дать понять И. П. Б., – и А. С. П., само собой, оценил.

Разумеется, речь не о Минском. Тот вообще заурядный романтик. С Шиллером в башке и с нагайкой в руке. С одной стороны – все дозволено, с другой – что-то такое способен чувствовать, вроде вины или угрызения совести за поруганную им чужую честь. Вырин эту проблему обходит как нерелевантную, он беспринципно кроток: «Что с возу упало, то пропало; отдайте мне, по крайней мере, бедную мою Дуню. Ведь вы натешились ею; не погубите ж ее понапрасну». Минский – должно быть, записной театрал – лучше представляет себе переживания оскорбленных отцов: «Ни ты, ни она – вы не забудете того, что случилось». А потом: «Что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать?» Интересно, с чего он это взял; найти бы источник. Гюго ведь еще не сочинил «Король забавляется». Ни тем более Верди – «Риголетто». Значит, все-таки, наверное, Шиллер: «Коварство и любовь». Что женился (если барыню, легшую в финале на груду песка, и вправду зовут теперь Авдотьей Минской) – это наш гусар, конечно, молодец, ставим ему жирный плюс.

Но сильно сомневаюсь, что он решился бы, будь она существо обыкновенное.

Вы припомните: как реагировали на нее мужчины – все, без исключения, – когда она была еще нимфеткой. (И как же она умела с ними обращаться – и как, вероятно, презирала, а не только жалела, своего отца, который ведь эксплуатировал ее красоту и обаяние в интересах дела и даже – в чисто шкурных. «Господа проезжие нарочно останавливались, будто бы пообедать аль отужинать, а в самом деле только чтоб на нее подолее поглядеть. Бывало, барин, какой бы сердитый ни был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает».) Титулярный советник А. Г. Н. в темных сенях просит у нее, у четырнадцатилетней, поцелуя – и всю оставшуюся жизнь не может его забыть. И мы догадываемся, что не он первый, хоть Пушкин и вычеркнул «ее томные глаза, ее вдруг исчезнувшую улыбку, теплоту ее дыхания и свежее напечатление губок». Также не стоит сомневаться, что А. Г. Н. заплатил – или, во всяком случае, попытался заплатить – за этот поцелуй никак не меньше, чем рыжему кривому мальчику за последнее сообщение о ней.

Удивительно ли – если сообразить, в какой обстановке выросла эта девочка, – что она так скоро и ловко устроила свой побег? Применив способ единственно возможный и, конечно, давно обдуманный. Ни один ямщик не повез бы ее никуда без ведома отца, сколько бы ни размахивал Минский своей нагайкой. С его разрешения подвезти до церкви, а там – мало ли какой каприз – и до следующей станции – дело другое. Но в церковь Дуню отпускали по воскресеньям. Минский прибыл вечером в четверг. Уже в пятницу к обеду план побега обсужден и принят, и доктору за пособничество, за фальшивый диагноз выданы 25 рублей. Как бы ни был Минский красив, убедителен и находчив – маловато времени с утра и до обеда, чтобы преодолеть хоть самое слабое сопротивление, особенно если папаша соблазняемой девицы тут же, возле, снует взад-вперед, а сама она – отнюдь не простушка робкого десятка. Короче, я подозреваю, что инициатором идеи был не Минский, а если все-таки он, то поддержка оказалась энергичней, чем он рассчитывал. Присовокупим свидетельство ямщика, «что во всю дорогу Дуня плакала, хотя, казалось, ехала по своей охоте». Вырин совсем ничего про нее не понимает, раз воображает, что она – заблудшая овечка, которую стоит только найти, чтобы она вернулась домой.

Возобновим в уме тот эротический абзац. Прибавим обморок – несомненно, притворный, а иначе необъяснимый: не такие, знаете ли, нервы у Авдотьи Выриной, чье детство прошло на почтовой станции, среди нескончаемых скандалов, под пьяный мат и угрожающие выкрики, чтобы ей терять сознание, едва завидев отца, которого она не очень-то боится. Но говорить с ним в присутствии Минского было бы ошибкой очень дорогостоящей (нужны ли пояснения? полистайте «Отца Горио»), – «и с криком упала на ковер», ни дать ни взять вчера из пансиона.

Только такая женщина – решительная, волевая, с актерским талантом – могла заставить Минского жениться на ней. Тем самым переменив вроде бы неизбежную, почти состоявшуюся развязку повести. А также сделав оплаканную ею и нами смерть героя отчасти нелепой, – разве нет? В защиту Вырина можно только сказать, что этот брак действительно слишком неправдоподобен, и от такого человека, как Минский, никак нельзя было ожидать, что он справится со всеми трудностями (примите во внимание хотя одну, формальную: у невесты нет никаких документов).

Правда, у него был очень сильный мотив.

Потому как воля, решительность, актерский талант – все это побочные рефлексы. Отблески того неугасаемого пламени, которое наполняет ярким внутренним светом то некую Манон Леско, то некую Долорес Гейз, то некую Нину (если вам знакомо такое название – «Весна в Фиальте»). Ничем не могу доказать ни одного из этих утверждений. Разве что повествовательная конструкция Пушкин – Белкин – А. Г. Н. – Вырин очень похожа на приемы аббата Прево. Разве что в черновом конспекте у Пушкина Дуня убегает от отца ни с каким не с гусаром, а одна, и вслед за нею срывается в Петербург влюбленный в нее писарь – и отыскивает ее там и, горько разочарованный, возвращается и умирает, как и ее отец. Но ведь все это ровно ничего не значит.

А имеет (возможно, только для меня) значение – что «Станционный смотритель» есть история безнадежной страсти, занявшей человека на всю жизнь. Человек – вы давно догадались – обозначен инициалами А. Г. Н. Он приезжает на почтовую станцию трижды, с промежутками в несколько лет. Каждый раз очень волнуясь и проявляя нетерпеливую, тревожную любознательность. Его последнее появление выглядит бессмысленным, если не безумным: узнав, что станция упразднена, А. Г. Н. отправляется в село Н. за свой счет, хотя дорога неблизкая, а цель – «посетить знакомую сторону» – неопределенная, мягко говоря.

И эта поездка полностью окупается. А. Г. Н. добывает наконец и доставляет нам необходимую развязку – столь неожиданную, столь утешительную.

«И я дал мальчишке пятачок и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных».

Он прощает судьбу и заключает с нею мир. Раз уж ей достало ума поступить с его бедной Дуней великодушно.

А Белкин сказал себе – и Пушкин с ним согласился: женщина, сумевшая вызвать чувство, которое спрятано в этой фразе, – без сомнения, заслуживает его.

Совершенно допускаю, что и Самсон Вырин заливал сивухой не столько скорбь о ее моральном падении, о мнимо-бедственной участи, сколько самую простую, нестерпимую тоску разлуки. Тут она в самом деле кругом виновата: открытку-то в почтовый ящик что ей стоило бросить? Так нет же: готовила эффектный сюрприз – и на несколько месяцев опоздала.

Выводы, увы, бедны: литературный критик, как и товаровед, живет в каждом человеке; но любой текст, прежде чем высказать о нем суждение, необходимо дочитать до конца; каждый, кто умер, приобретает бытийный статус литературного персонажа – и наоборот; поэтому для литературы мертвых нет; и нельзя исключить, что вообще никто из нас не умирает насовсем.

Февраль 2012 года

Свист свахи

1

Случалось и с Гоголем, что он говорил правду, даже в письмах. Например, в письме к Жуковскому от 10.01.1848: «Я решился собрать все дурное, какое только я знал, и за одним разом над всем посмеяться – вот все происхождение “Ревизора”!» Нет никаких причин не верить. Двадцати семи лет от роду, с образованием средним, имея несколько месяцев канцелярского стажа да сколько-то семестров педагогического, положение в обществе занимая невысокое, вращаясь почти исключительно в литературной среде, – какие такие особенно обширные сведения мог он собрать о так называемом дурном, скажем – об изъянах государственного строя Империи Российской?

Но зато довольно сомнительно, что Николай I искренне сказал на премьере:

– Ну, пьеска! Всем досталось, а мне – более всех!

Якобы это слышал собственными ушами Петр Каратыгин, «находясь за кулисами при выходе государя из ложи на сцену», а впоследствии пересказал сыну, а тот лет через пятьдесят вспомнил и напечатал, на радость будущей советской науке и школе.

Что такое досталось Николаю Павловичу и заодно еще каким-то всем?

Неужто император в самом деле призывал публику к обобщениям в духе Белинского, опять же позднейшего? Принимал на себя ответственность за коррупцию в глубинке?

Ну, встречаются там, на периферии, в отдельных райцентрах такие начальники УВД, как Скозник-Дмухановский.

Которые глушат поборами малый бизнес («Именины его бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ни в чем не нуждается; нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? И на Онуфрия несешь»).

Пользуются откатами при госзаказах («А кто тебе помог сплутовать, когда ты строил мост и написал дерева на двадцать тысяч, тогда как его и на сто рублей не было? Я помог тебе, козлиная борода!»).

Наконец, прямо присваивают бюджетные средства («Да если спросят, отчего не выстроена церковь при богоугодном заведении, на которую назад тому пять лет была ассигнована сумма, то не позабыть сказать, что начала строиться, но сгорела. Я об этом и рапорт представлял. А то, пожалуй, кто-нибудь, позабывшись, сдуру скажет, что она и не начиналась»).

Ну, бывают там и судьи, не брезгающие подарками от тяжущихся. И почтовые работники, самовольно, скуки ради, перлюстрирующие переписку. А в лечебных стационарах администрация экономит в свою пользу на медикаментах и питании для больных. А рядовые сотрудники правоохранительных органов склонны к неоправданному применению силы и охотно берут, а то и вымогают взятки. А также многие вообще госслужащие, даже будучи при исполнении обязанностей, – попивают

Вот, собственно, и все. Все дурное, что удалось Гоголю разузнать. Что кое-кто кое-где у нас порой честно жить не хочет. Что попадаются среди чиновников низового звена плуты и воры.

Реплику императора (если он ее действительно произнес) надо, видимо, понимать так, что, дескать, распустили мы с вами, господа, кадры на местах. Не проявляем в работе с ними необходимой требовательности.

И адресована эта реплика была, конечно, никаким не актерам.

«На спектакле государь был в эполетах, партер был ослепителен, весь в звездах и других орденах. Министры… сидели в первом ряду. Они должны были аплодировать при аплодисментах государя, который держал обе руки на барьере ложи. Громко хохотали…»

Посмели бы они не хохотать: были в курсе – пьеса читана во дворце, поставлена чуть не по именному повелению, цензура подмахнула разрешение, практически не заглядывая в текст, автору назначен от монарха ценный подарок…

Но про себя имели что возразить. Что автор сочиняет понаслышке и знаком с административным механизмом весьма приблизительно. Что даже и званий таких нет – попечитель богоугодных заведений, смотритель училищ. Что в уездном городе первое лицо – уездный предводитель дворянства, городничий же – всего лишь начальник исполнительной полиции, так сказать – зам. исправника, – и, таким образом, в комедии перековеркана вся реальная вертикаль власти.

Что назначают городничих из отставных военных и гражданских чиновников, преимущественно же из уволенных от службы раненых офицеров.

Что это должность архитрудная, о которой сами Брокгауз и Ефрон через полвека напишут:

«В качестве начальника исполнительной полиции в уездном городе Г. ведал все отрасли полиции безопасности и благосостояния; производил суд по маловажным полицейским проступкам и взыскания по бесспорным обязательствам; имел обязанности по делам казенным, по делам военного ведомства; одним словом, на Г. с подчиненными ему частными приставами и квартальными надзирателями возлагались все обязанности дореформенной исполнительной полиции, столь многочисленные и разнородные, что точное выполнение их фактически было невозможно».

Наконец – что все обвинения против Антона Антоновича голословны: если и подтверждаются, то не документами, а прослушкой, материалы которой откажется приобщить к делу даже Ляпкин-Тяпкин.

Все обвинения голословны, да и вины простительно тривиальны, за исключением одной. Городничему вменяется нарушение прав человека. В терминах эпохи – прав состояния.

Некой Ивановой. Унтер-офицерской жены.

Которую вся Россия и по сей день считает вдовой, хотя в комедии написано ясно.

В школьный канон вошел текст второй редакции, 1841 года. А в традицию – тот, что играли на премьере и долго еще после. В том, 1836 года, тексте Иванова не появлялась. Существовала как безымянная обиженная тень. В совести и страхе Городничего. Услыхав, что предполагаемый ревизор прожил в городе уже полторы недели, А. А. вскрикивал:

– Полторы недели! Что вы! (В сторону). Ай-ай-ай (почесывая ухо), в эти три недели высечена почти напрасно унтер-офицерская жена!..

Поскольку все эти дела с откатами – поди разбери да поди докажи, а вот за унтер-офицершу точно по головке не погладят. У нее такие же права, как у мужа. А унтер Иванов вроде бы практически ничем не отличается от рядового, от нижнего чина, – ан нет, как раз практическое отличие есть, одно-единственное, но отнюдь не маловажное: от телесных наказаний он избавлен; как в законе сказано – изъят.

Городничий по небрежности, захлопотавшись, посягнул на святое: на деталь системы – системы привилегий снизу доверху – системы, крепящей вертикаль.

То-то он, прознав (а в первой редакции – только вообразив), что жалоба подана, и вбегает впопыхах, с воплем: «Ваше превосходительство! не погубите! не погубите!»

Вот и запомнилась публике унтер-офицерша. Как жертва явной, очевидной, беззаконной несправедливости. А вдовой сделалась – должно быть оттого, что вдову жальче. Но сострадание это было заочное. И во второй редакции сменилось презрительной насмешкой. Сама себя, дура, высекла: «Мне от своего счастья неча отказываться, а деньги бы мне теперь очень пригодились».

2

Подзаголовок «Женитьбы» – «совершенно невероятное событие в двух действиях» – не комическая ужимка. Он точен абсолютно, и тогдашний зритель, как и тогдашний читатель, отчетливо это понимал.

Дело не в каких-то там несообразностях, типа того, что Агафья Купердягина принимается за поиски жениха на двадцать седьмом году девичества явно впервые и с бухты-барахты.

Не в том, что сваха закидывает невод уж очень широко («все дома исходила, по канцеляриям, по министериям истаскалась, в караульни наслонялась…»).

И уж, разумеется, не в том, что надворный советник, человек пожилой и вялый, прыгает из окна.

Но есть такая точка, в которой сюжет решительно превозмогает всякое вероятие. Вступает в сферу совсем невозможного. Почему в ней и возможно всё. В область «так-не-бывает» – в паутину бреда наяву, – отчего бы человеку, хотя бы он был и Подколесин, не попробовать прорвать ее тоже невозможным движеньем?

До поры до времени сватовство Ивана Кузьмича идет хотя ни шатко ни валко, но, в общем, благополучно. Знакомство состоялось, взаимная симпатия обозначилась, препятствий не видно. Фактически назначено и свидание – на екатерингофском гулянье, 1 мая (а действие происходит 8 апреля; год, судя по биографии жевакинского фрака, – 1825). Вдобавок получено – и дано – разрешение-приглашение-обещание заглянуть когда-нибудь вечерком… Немножко (а вернее – очень) странно, что Агафья Тихоновна принимает претендента наедине, – и вообще, что незнакомые мужчины преспокойно разгуливают по дому, – но странность эта авось сойдет за театральную условность.

Короче говоря, до самого XVI явления второго действия события следуют более или менее нормальному, приличному, естественному порядку. Иван Кузьмич откланивается. Теперь самое бы время вернуться домой, успокоиться, подремать, помечтать. Совершенно не исключено, что он поедет на екатерингофское гулянье. И даже – что ранее того соберется навестить дом в Мыльном переулке.

Но вот наступает роковое XVI явление: дорогу Подколесину преграждает Кочкарев. И пристает с глупостями – женись немедленно, через час в церковь под венец и проч. Умоляет на коленях, потом скверно бранится. Иван Кузьмич вполне благоразумно ему отвечает, что так не делается, что надобно взять тайм-аут, – и спокойно уходит, не обращая внимания на страшные, необъяснимые слова: к дьяволу, кричит ему Кочкарев, «к дьяволу, к своему старому приятелю!».

В XVII явлении Кочкарев беснуется – и вовсе не похож на доброго малого с неугомонно юрким характером, как изображают его разные специалисты по Гоголю. Он уже ненавидит Подколесина. Для него непереносима мысль, что Иван Кузьмич не подчинился, поступил по-своему, как если бы имел право на собственную жизнь. «Так вот нет же, пойду нарочно ворочу его, бездельника! Не дам улизнуть, пойду приведу подлеца!»

И в явлении XIX все это оборачивается сущей поистине дьяволиадой, циничной пародией на христианский свадебный обычай. Кочкарев силой выталкивает Подколесина на сцену, от его имени скороговоркой сквозь зубы объясняется Агафье Тихоновне в любви – после чего благословляет жениха и невесту! Без иконы. Без свидетелей. В отсутствие тетушки Арины Пантелеймоновны. Сверх всего, выясняется, что он «послал уже за каретою и напросил гостей. Они все теперь поехали прямо в церковь…»

Каких гостей? Откуда он их взял? В какую церковь? Уж не в ЗАГС ли советский? Какой священник решился бы обвенчать эту пару – без оглашения, без так называемого обыска? (Ивану Кузьмичу, я думаю, надо было представить, помимо стандартного набора документов, еще и разрешение начальства на вступление в брак.)

Ни один из современников Гоголя не поверил бы, что действие пьесы происходит наяву. Подколесин тоже был современник Гоголя. И рискнул испытать на прочность декорацию сна…

Занавес должен был упасть под свист. Не публики, а персонажа. Сам Гоголь всегда только так «Женитьбу» и читал.

«Читал Гоголь так превосходно, с такой неподражаемой интонацией, переливами голоса и мимикой, что слушатели приходили в восторг… Кончил Гоголь и свистнул…»

«Гоголь читал однажды у Жуковского свою “Женитьбу”… При последних словах: “но когда жених выскочил в окно, то уже…” – он скорчил такую гримасу и так уморительно свистнул, что все слушатели покатились со смеху…»

Никакая актриса не пошла бы на такое вопиющее нарушение приличий. Театральный цензор, инспектор сцены ничего подобного не дозволили бы. Гоголь вымарал свист, заменил бледной идиомой («мое почтение!») – словно стер точку.

Март 2008 года

Палец Гарпократа

1

Указательный. Поднесен ко рту. Детям подобает помалкивать. Как советские – кудрявого Володю Ульянова, скульпторы Древнего Египта с удовольствием лепили малолетнюю ипостась бога Гора: Гор-дитя, Гор-па-херд. Косичка («локон юности») над правым ухом, палец у губ – и ребенок готов. Вообще-то – олицетворение восходящего солнца. Но впоследствии древние греки истолковали – и использовали – эти статуи наподобие плакатов типа помни: болтун – находка для врага.

Если о каких-то вещах долго-долго не говорить ни слова, они как бы теряют существование, хотя бы и оставались у всех на виду. По так называемой науке о русской литературе палец Гарпократа прошелся как бы ластиком. Например: где сказано, что «Ревизор» – автобиографическая пьеса? верней, что Хлестаков написан Гоголем как автошарж? А разве это не приходило в голову каждому, кто заглядывал в последние тома собрания сочинений?

– Доктора советовали мне меньше сидеть на одном месте. Этому случаю я душевно был рад оставить чрез то ничтожную мою службу, ничтожную, я полагаю, для меня, пожалуй что иной бог знает за какое благополучие почел бы занять оставленное мною место… Я мог бы остаться теперь без места, если бы не показал уже несколько себя. Государыня приказала читать мне в находящемся в ее ведении институте благородных девиц. Впрочем, вы не думайте, чтобы это много значило. Вся выгода в том, что я теперь немного больше известен, что лекции мои мало-помалу заставляют говорить обо мне, и главное, что имею гораздо более свободного времени… Осенью поступит ко мне Екатерининский институт и еще два заведения; тогда я буду заниматься двадцать часов и жалованья буду получать вчетверо больше теперешнего… Более всего удивляюсь я уму здешних знатных дам (лестным для меня дружеством некоторых мне удалось пользоваться)…

Не слабо? Государыня ему приказала. Его лекции заставляют о нем говорить. К черту скучные подробности: что, будучи представлен (Дельвигом, издателем Литгазеты) инспектору Патриотического института Плетневу, наплел ему, будто питает страсть к педагогике, и Плетнев пристроил его преподавать историю с географией в младших классах. И рекомендовал домашним учителем еще в две семьи.

Нет уж, пусть-ка Марья Ивановна (Гоголь-Яновская) немного потрепещет от восторга и тревоги: не испортит ли Никошу общество знатных дам; впрочем, надо надеяться, что государыня за ним присмотрит.

Что Марья Ивановна! Он с легкостью надувал людей столичных, образованных. Университетских профессоров. Не говоря уже об А. С. Пушкине. Чье знакомство с министром Уваровым вздумал использовать, чтобы сделаться профессором самому, и врал буквально в глаза:

– Если бы Уваров был из тех, каких немало у нас на первых местах, я бы не решился просить и представлять ему мои мысли, как и поступил я назад тому три года, когда мог бы занять место в Московском университете, которое мне предлагали…

И Пушкин верил. И хлопотал за него перед Уваровым. Да и как не верить молодому специалисту, когда он помещает в официозной газете, которую регулярно читает лично самодержец, – так сказать, в ЦО – объявление о своем капитальном научном труде – о написанной им Истории Малороссийских Казаков:

«Около пяти лет собирал я с большим старанием материалы, относящиеся к истории этого края. Половина моей истории уже почти готова, но я медлю выдавать в свет первые томы…» и проч.

Удивительно – и восхищения достойно – что Гоголь эту свою интонацию передал Хлестакову и сделал такой смешной. Правда, он вынужден был слегка мотивировать ее воздействием алкоголя под рыбу лабардан. Чтобы была по-человечески понятна.

Сам-то он лгал трезво и без улыбки – вроде как по расчету, но по расчету загадочному, едва ли не безумному, иногда рискованному. Скажем, когда (если, конечно, не врут в свою очередь попутчики) в собственной казенной подорожной выскребал после слова «коллежский» слово «регистратор» и вписывал: «асессор».

Собственно, и сам сюжет комедии если не напоминает, то, по крайней мере, должен помнить про себя одну из самых эффектных мистификаций Гоголя: как он, вчерашний гимназист из провинции, притом отнюдь не отличник, сумел, обведя вокруг пальца некоторых влиятельных лиц, попасть на кафедру Санкт-Петербургского, прикиньте, университета.

Ну не профессором. Ну адъюнктом. Не все ли равно. Авантюра-то удалась. Продержался целый семестр (формально – кажется, даже два). Разыграл гениального ученого, как настоящий честолюбивый шарлатан, – и все (кроме студентов) поддались, подыграли – в том числе министр просвещения, а это вам не Городничий.

Который, видимо, в курсе дела, произнося знаменитое:

– Чему смеетесь? Над собою смеетесь!.. Эх вы!..

Но в действительности все обстоит еще замысловатей. Поскольку оболочка сюжета Гоголю не принадлежит.

А всю эту историю про то, как вся элита уездного города, вся его властная вертикаль, от Городничего до Почтмейстера, обмишурилась, приняв некоего незнакомца за знатного вельможу, и засуетилась на вверенных должностях, – сочинил славный писатель Вельтман, Александр Фомич, и напечатал в журнале «Библиотека для чтения», в октябрьской книжке 1835 года. Гоголь, как известно, еще 7 октября мучительно тосковал по сюжету («рука дрожит написать тем временем комедию»), а после этого числа тосковать перестал и написал «Ревизора» очень быстро. И, разумеется, комедия вышла несравненно лучше, чем эта повесть Вельтмана – «Провинциальные актеры». Хотя многие подробности совпадают.

И это вышло не совсем ловко. А наоборот, именно как в той сцене, где Марья Антоновна замечает, что «Юрий Милославский» – сочинение господина Загоскина, и Хлестаков вынужден признать ее правоту, присовокупив, однако: «а есть другой “Юрий Милославский”, так тот уж мой».

Могло случиться так, что критика закричала бы о плагиате. Но Гоголь, по-видимому, осознал опасность только после премьеры. Не исключено, что кто-то, чьим мнением он дорожил, обронил какую-нибудь шутку. Вполне возможно, это был Пушкин.

Доказывать предположения скучно, обойдемся фактами. Гоголь поспешно и надолго убыл за границу. Почти ни с кем, даже с Жуковским, не простившись, а с Пушкиным как будто и рассорившись.

Считается, что его вогнали в панику и депрессию неодобрительные рецензии Булгарина и Сенковского. Но самая первая из них появилась (в «Северной пчеле») 30 апреля 1836 г., а вот письмо Гоголя Щепкину от 29-го того же апреля:

«Все против меня… Полицейские против меня, купцы против меня, литераторы против меня…»

За него, как мы знаем, был император. И вообще, все обошлось. За отрицательными рецензиями последовали положительные. В отрицательных, кстати, ни про какого Вельтмана не оказалось ни слова, и сам Александр Фомич, будучи прелестным человеком, тоже с претензией не возник. А Пушкин вскоре погиб, после чего выяснилось, что замыслом «Ревизора» Гоголь обязан ему и больше никому.

И Гарпократ скрепил этот догмат свой печатью – оттиском пальца.

2

Это, имейте в виду, очень серьезная линия русской литературы – от «Женитьбы» до «Крейцеровой сонаты». Посредине еще «Обломов».

Проблема, в сущности, не имеет решения пристойного.

Евангелие, например, – на стороне Подколесина. Апостол Павел прописывает верующим брак исключительно для профилактики: во избежание блуда, – и тут же подчеркивает, что это с его стороны не более как уступка:

«Впрочем, это сказано мною как позволение, а не как повеление.

Ибо желаю, чтобы все люди были, как и я; но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе.

Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я;

Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться».

Это, наверное, единственный разумный аргумент в пользу женитьбы: она полезна для тела, так как умиротворяет гормональный фон.

Демографический же аргумент (не волнующий апостола нисколько) убит Гоголем при помощи Кочкарева: приведен к ослепительному абсурду. Дескать, взгляни, братец, в зеркало (кстати, минуту назад разбитое): что ты там видишь? «Глупое лицо – больше ничего. А тут, вообрази, около тебя будут ребятишки, ведь не то что двое или трое, а, может быть, целых шестеро, и все на тебя как две капли воды…»

То есть брак – это такая копировальная машина, тиражирующая ничтожества. Соблазнительно ведь явиться вдруг сразу в шести лицах, а, глупец? и ты, урод, согласен, не правда ли?

Закон исполнил? Бог благодать послал? Дело христианское, необходимое даже для Отечества? Ну-ну.

«А там и девочки пойдут; подрастут – выдавай их замуж. Хорошо еще, если выйдут за хороших, а если за пьяниц…»

Нет, конечно, почему бы не жениться для пополнения бюджета за счет приданого. Для упрочения социального статуса. Или от скуки, от нечего делать. Или просто по примеру всех других.

Сформулируем последнюю причину: «Что, в самом деле? Живешь, живешь, да такая наконец скверность становится». Звучит убедительнее всего. Как абсолютно бессмысленный вопрос, требующий столь же абсолютно бессмысленного ответа. Окончательного и непоправимого. Как, предположим, суицид.

А тут еще Кочкарев и с ним заодно – художественная литература, применяющая в таких случаях, как последнее, решительное средство, лексему любовь со всеми ее однокоренными. И в пустоты речи, слишком просторной для таких мелких, как люди, существ (а ведь, между прочим, все святые говорили по-русски), – внедряется пошлость.

И рекламирует, допустим, колготки – прочные, как истинные чувства. (Логика пошлости, заметьте, необратима: считать ли истинными чувства, прочные, как колготки?)

– Так что ж, сударыня! Решаетесь вы сему смертному доставить счастие?

Нет уж, спасибо. Лучше выпрыгнуть из окна – обратно, в бессмыслицу прежнюю, без обмана. Остаться, по апостолу, безбрачным. Подколесина подталкивает в спину моральный инстинкт. Категорический, так сказать, императив. Если угодно – совесть. А не один лишь себялюбивый здравый смысл.

Спрыгнув, Подколесин сразу перестает быть смешным.

А ты, Офелия, ступай в монастырь. А Кочкарев – остолбеней. А сваха – давай свисти как только можешь пронзительно.

Потому как бывают ситуации, когда лучше свистеть, чем говорить.

О чем якобы и предупреждает Гарпократ, поднося палец к губам.

Май 2008 года

Человек со вздохом

Он был – Иван Иванович. И отец его, и дед по отцу были Иваны Ивановичи тоже.

Зато фамилия прекрасная: Панаев. Настоящая старинная. Правнучатый племянник Державина и все такое.

Он родился в 1812 году на брегах Невы. Точней – на правом бреге. Которого линия на протяжении километров восьми – примерно от нынешнего моста Александра Невского до нынешнего моста Володарского и далее – принадлежала отцу его матери. То есть Панаев должен был со временем унаследовать почти весь Невский район – всю арендную плату от располагавшихся вдоль берега заводов, складов и мастерских.

Оба деда и отец умерли, когда Иван был еще мальчик. А мать любила тратить, не любила считать, доходами ведал плут управляющий – к началу 30-х годов хватало уже только на жизнь. На жизнь в большом собственном доме, с прислугой, с экипажем, с приживалками, но без затей.

Кстати, это Иван Иванович придумал слово: приживалка. И ввел в литературу. Панаеву же были обязаны жизнью хлыщ, лев, львица, камелия, но век этих существ оказался недолог. Впрочем, они все удостоены погребения в словаре. Кроме камелии, конечно. (Нравы смягчились настолько, что хотя народный термин, обозначающий эту профессию, все еще используется как главный замедлитель русской речи, но в обиходе светских людей обычно подменяется фонетически близким наименованием тонкой лепешки из жидкого теста, испеченной на сковороде.)

Литературу он полюбил в Благородном пансионе при Санкт-Петербургском университете: было такое, специально для дворян, учебное заведение ниже среднего, но с привилегиями высшего. Аттестат давал право на чин 10-го класса (отличникам), 12-го (троечникам), 14-го (остальным). Несмотря на нуль по математике, Панаев получил 10-й (коллежского секретаря), поскольку свободно владел французским и с эффектом произнес речь о значении русской словесности.

Оставалось приняться за карьеру, по примеру отцовских братьев: дядюшки были довольно важные чиновники. Мамаша мечтала видеть его камер-юнкером.

Панаев обманывал ее лет шесть подряд: по утрам уходил из дома, как будто на службу, а сам слонялся по Петербургу. От книжной лавки до книжной лавки, от кондитерской до кондитерской. Затесался в несколько гостиных, где собирались писатели, там и проводил свои вечера. Как заядлый окололитературный трутень: только и делал, что читал и пил. Впрочем, опубликовал две повести, но сам полагал их ничтожными. Не верил в свой талант и не понимал, зачем жить.

В 1834 году с ним случилось нечто важное. Прохаживаясь по Невскому, он заглянул в кондитерскую Вольфа – Café chinois, – подошел, как обычно, к столу, на котором разложены были печатные издания, и взял свежий номер московской «Молвы». Прочитал статью Белинского «Литературные мечтания», впервые почувствовал себя счастливым, с этой минуты сделался его фанатом. Говоря более высоким слогом, обрел в нем властителя своих дум.

Белинский ставил выше всех Шекспира и Фенимора Купера (отчасти колеблясь утвердить окончательно, чей гений крупней). Панаев решился их переводить – с французских переводов. В 1836-м изготовил «Отелло» и принес Якову Брянскому – актеру Александринского театра: не возьмет ли (разумеется, даром) для своего бенефиса. Брянский трагедию взял, в следующем году ее сыграли. У Брянского были две красавицы дочери. Старшая, Нимфодора, только что поступила на сцену, и Дездемона была ее первая роль. И последняя: в нее влюбился и тотчас женился на ней некто Краевский, чиновник Минпроса, начинающий издатель. Панаев же по ходу репетиций увлекся младшей дочерью – семнадцатилетней Евдокией, Авдотьей. Но жениться без позволения матери (о котором не могло быть и речи) – значило ввергнуть Авдотью в нищету. Он был человек без определенного положения – работал в журнале Краевского «Отечественные записки», но будущий свояк ничего ему не платил.

Между тем Авдотье дома жилось тяжело. Сценического дарования – следовательно, мало-мальски интересного будущего – у нее не было. Разве что имелся шанс приглянуться императору и заслужить, по обычаю, приличное приданое. Неизвестно, насколько такая перспектива ужасала молодую особу, но Панаев презирал бы себя как предателя, если бы не попытался ее спасти.

(Все это – и многое из дальнейшего – описано в романе, всем известном, – «Что делать» Чернышевского, – но литературная так называемая наука замела следы. Я первый настолько нагл…)

А у Панаева был еще какой-то дедушка, не то дядюшка – страшный богач и, очевидно, самых честных правил. В конце 1838 года он скончался – и Панаеву досталось по наследству имение в Казанской губернии: большая деревня и лес. Таким образом, Иван Иванович вдруг превратился в самостоятельного хозяйствующего субъекта – стал помещиком. Не теряя ни минуты, он похитил Авдотью Яковлевну, потихоньку с нею обвенчался и увез в Москву. Где первым делом отыскал Белинского, чтобы уговорить его перебраться в Северную столицу и писать для «Отечественных записок». Добившись согласия, съездил в Казанскую губернию, на скорую руку облегчил положение доставшихся ему крестьян (отменил, само собой, барщину и убавил оброк). Оттуда опять в Москву, перезнакомился и за две недели подружился навеки со всеми передовыми людьми (благо их считалось немного: Грановский, Герцен, Огарев, Кетчер), после чего с молодою женою и с Белинским возвратился домой, в Петербург.

Мать его простила, и вообще жизнь пошла весело и с пользой для литературы.

Он играл с Белинским в карты по маленькой, а также переводил для него и для Eudoxie французские романы и научные труды по истории, по философии: не для печати, а единственно чтобы расширить их кругозор и свой заодно. Всю неделю переводил, а по субботам читал вслух. На эти чтения допускались избранные приятели, понемногу образовался подобный московскому круг передовых людей (Тургенев, Анненков, Григорович, Некрасов). И Белинский произносил потрясающие монологи, писал потрясающие статьи, а сам Панаев писал очень даже недурные повести и фельетоны, и все вокруг только и говорили, что об «Отечественных записках». А Eudoxie разливала чай.

Кроме того, она родила девочку. Но девочка очень скоро умерла.

Чтобы развеяться, Панаевы предприняли путешествие за границу.

В Париже Иван Иванович познакомился с отличным, тоже передовым, человеком по имени Григорий Михайлович Толстой. Который поделился с ним своей мечтой: всю жизнь и все силы, главное – все свое достояние (сотни крестьянских душ и тысячи десятин земли) отдать на борьбу за освобождение человечества. Он уже сделал соответствующее предложение одному немецкому публицисту – доктору Карлу Марксу, – тот отнесся благосклонно, однако сказал, что должен подумать. А Григорию Михайловичу не терпелось, и он советовался с Панаевым – как быть.

По возвращении в Петербург этот парижский разговор припомнился как нельзя кстати. Белинский был плох. Болел и бедствовал. Его угораздило жениться, и шести тысяч, которые платил ему в год Краевский, не хватало катастрофически. Дружественные литераторы как раз уговорились было собрать альманах (составился уже пухлый том под условным названием «Левиафан») – от кого повесть, от кого статья, и никакого никому гонорара, весь барыш – великому критику. Но теперь возникла идея получше. Имея оборотный капитал, можно было завести новый журнал. В котором Белинский писал бы что хочет, печатал кого хочет (ясно, что гениальных друзей), получал бы денег сколько хочет.

Так все удачно сложилось, все необходимое было в наличии. Во-первых, груда первоклассных материалов («Левиафан»); во-вторых, высококвалифицированный менеджер (каким уже проявил себя Некрасов; кстати, Белинский нашел у него и поэтический талант); в-третьих, творческий коллектив из самых ярких русских писателей; в-четвертых, харизматический лидер. А теперь намечалась, в-пятых, и финансовая база в виде сотен душ этого замечательного Толстого (хотя Панаев планировал и свое долевое участие: решился продать лес).

И летом 1846 года Панаевы и Некрасов отправились к Толстому в гости: обсудить детали, заодно и поохотиться на дупелей, а Eudoxie пусть разливает чай.

Поохотились действительно славно и договорились обо всем. И вскоре приобрели пребывавший в анабиозе петербургский журнал «Современник», и в 1847 году пустили его в ход.

Правда, Григорий Толстой оказался обыкновенным фанфароном, не дал ни копейки, так что Панаеву пришлось продать не только лес, но и деревню.

И передавать редакцию Белинскому оказалось неразумно. Некрасов считал: это было бы все равно что расписаться в политической неблагонадежности, да и просто – никто не позволит. И долю в прибыли выписывать умирающему нелепо, разбирайся потом с вдовой. Белинский действительно умирал – и в 1848 году умер. Панаеву тоже никакого пая не досталось, верней – неудобно стало насчет него спрашивать, поскольку выяснилось, что Некрасов и Авдотья Яковлевна, что называется, любят друг друга, и теперь они с Панаевым (предполагалось и прибавление) – одна семья, с общим бюджетом, в коммунальной, стало быть, квартире.

Как это выяснилось и устроилось – рассказано (пересочинено) опять же в романе «Что делать». Дескать, Лопухов сам уговорил Кирсанова и сам развеял предрассудки Веры Павловны.

(«– Муча себя, ты будешь мучить меня.

– Так, мой милый; но ведь ты будешь страдать, если я уступлю этому чувству, которое – ах, я не понимаю, зачем оно родилось во мне! я проклинаю его!

– Как оно родилось, зачем оно родилось, – это все равно, этого уже нельзя переменить. Теперь остается только один выбор: или чтобы ты страдала – и я страдал через это; или чтобы ты перестала страдать – и я также».)

Чернышевский вообще симпатизировал Авдотье Яковлевне. Хотя, как сам кое-кому после говорил:

– Невозможная она была женщина.

На самом-то деле она просто была принципиальная. Но принцип у нее был один: не отказывать себе ни в чем. И она никогда им не поступалась.

У Некрасова принципов было несколько разных.

Жизнь этой странной семьи протекала как сплошной скандал. То он занеможет и всю Россию заставит его оплакивать, пока Авдотья Яковлевна не найдет толкового врача, способного отличить от горловой чахотки тривиальный сифилис. То ее потянут к суду за кражу больших денег у близкой подруги, а Некрасову платить, да еще терпеть от Герцена презрительную брань.

Любовь и деньги шли темными волнами – прибывали, убывали. Обходя Панаева.

Пока Некрасов с его как бы женой мирился и ссорился, разъезжался и съезжался в Париже и в Риме – и сочинял про все про это стихи для «Современника», – Иван Иванович редактировал журнал и вообще занимался исключительно литературой. Попивал – но слегка, насколько позволяли гонорары. Вообще – приближаясь к пятидесяти, окончательно присмирел. Говорил, прикладывая руку к груди: я человек со вздохом.

– Я знаю, что мои писания с точки зрения высшей, с художественной точки рассматривать нельзя, да я и не имел никогда на это претензии; я на них смотрел всегда как на беллетристические произведения, удовлетворяющие требованиям минуты, способствующие журналу так, как неглупый и небесталантливый актер способствует ходу пиесы, в которой играют высшие таланты. Я себя считаю литературною полезностью (utilité), вот и всё. Мне было бы только тяжело расстаться с этим убеждением…

Последний день масленицы 1862 года прошел так: Некрасов отправился, по обыкновению, в Английский клуб, Панаев – к двоюродной сестре на блины (тонкие лепешки из жидкого теста, испеченные на сковороде), Eudoxie – в театр.

Спектакль ей надоел, она уехала, не досмотрев последнего акта. Дома лакей сказал, что Иван Иванович дурно себя чувствует. Она зашла в его комнату. Он лежал на кровати, но приподнялся, сказал:

– Прости, я во многом ви…

На этом умер. А она и Некрасов жили еще долго и несчастливо.

Иван Иванович всегда, возвращаясь с чьих-нибудь похорон, говорил ей, «что не желал бы лежать ни на одном из петербургских кладбищ, кроме Фарфорового завода, расположенного на возвышенном, песчаном берегу Невы».

Поэтому могилы Панаева не существует. Там, где она была, – пока что сквер, а скоро будет супермаркет.

Черное домино

Средь шумного действительно бала: на маскараде в Большом театре – и действительно случайно граф Алексей Константинович Толстой попался на крючок, закинутый другому.

Дело было в Петербурге в январе 1851 года.

Толстой сопровождал – по долгу придворной службы – государя наследника, как бы инкогнито замешавшегося в толпу. Но приотстал, будучи окликнут одним знакомым. Фамилия знакомого была Тургенев. Человек, в общем-то, чужой, но – не виделись давно, встрече оба почему-то обрадовались, остановились у колонны поболтать.

К ним подошла молодая дама в черном домино и под черной маской. Принялась Тургенева, как это называлось, – интриговать. Такая игра, типа: маска, я тебя знаю! Всякий фамильярный французский вздор. Стройная, голос красивый, грудной.

Стало интересно – условились (шутя) увидеться еще раз, в другом месте – и через день увиделись. Втроем.

Хотя как все устроилось – ума не приложу: ни у кого из них не было мобильного телефона. Должно быть, судьба: Тургенев как бы невзначай обронил, в какой гостинице стоит, дама прислала ему по городской почте записку (дескать, если, m-r Тургенев, вам угодно продолжить знакомство, то адрес такой-то, – спросить Софью Андреевну Миллер, – пью мой чай в пятом часу; если хотите, возьмите с собой вашего молчаливого приятеля), – Тургенев же сел на извозчика, поехал к Толстому, застал его дома – и они отправились. Поднялись по лестнице, позвонили в дверь квартиры, отдали прислуге шубы, вошли в гостиную. Давешняя незнакомка встала им навстречу – конечно, без маски.

– Что же я тогда увидел? – горестно вопросил Тургенев, рассказывая эту историю через много лет в гостях у другого Толстого – Л. Н. Выдержав комическую паузу, сам и ответил с грустью комической же: – Лицо чухонского солдата в юбке!

И другие современники упоминают, что С. А. была собой нехороша. Но тут же прибавляют: зато стальной ум, непогрешимый литературный вкус плюс четырнадцать иностранных языков (не знаю, кто считал).

Как бы там ни было, Иван Сергеевич не влюбился, хотя разговор за чаем оказался приятным удивительно. Влюбился Алексей Константинович. И чуть ли не той же ночью, усталый, не прилег, как обычно, а сочинил стихи для пения по радио:

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид…

В следующий раз Иван Сергеевич и Софья Андреевна увиделись наедине. О «Записках охотника» и пьесе на Малом театре потолковали подробно. Иван Сергеевич разнежился, даже выдал (с возвратом, лишь на несколько дней) только что переписанную копию «Месяца в деревне». После чего переключились на литературу вообще, и Тургеневым уже пущен был в дело томик Монтеня, всегда находившийся под рукой: для первого тет-а-тета некоторые страницы – самое то.

Но что-то не срослось. И Тургенев сетовал потом:

«Из числа счастливых случаев, которые я десятками выпускал из своих рук, особенно мне памятен тот, который меня свел с вами и которым я так дурно воспользовался… Про вас мне точно сказали много зла – но это нисколько не подействовало… Видно, тогда не судьба была!»

Вероятно, он просто-напросто струсил. У него был приятель – тоже литератор – Григорович, автор «Антона Горемыки», знаменитого гуманного романа, болтун и сплетник. И этот Григорович про эту m-me Миллер, в девичестве Бахметеву, знал, как выяснилось, буквально все: соседка по имению. В Пензенской, что ли, губернии.

– Отец умер. У Sophie трое братьев, сестра. Прожились. Мать старалась не только сбыть ее, но продать. Не выходило. Князь Вяземский – не тот, не тот! – сделал ей ребенка. Брат ее вызвал князя на дуэль, но брата этого сослали на Кавказ. Возвратившись оттуда, он написал Вяземскому письмо: не приедете драться – публично оскорблю. Князь Вяземский приехал и убил его на дуэли, за что сидел в крепости года два. Sophie тем временем вышла за Миллера, ротмистра, конногвардейца. Тот был влюблен безумно, она же терпеть его не могла и скоро бросила. Как чепчик за мельницу, mon cher, как чепчик за мельницу!

Моральный облик несколько зловещ, не правда ли? С непредсказуемым ротмистром на заднем плане. Главное же – грубое какое-то лицо.

И Тургенев не поехал за рукописью. Другого же никакого ни предлога, ни случая не представилось никогда.

Зато у графа Толстого дела сразу же пошли на лад, как это видно из стишков, датированных тем же январем:

Пусто в покое моем. Один я сижу у камина,

Свечи давно погасил, но не могу я заснуть,

Бледные тени дрожат на стене, на ковре, на картинах,

Книги лежат на полу, книги я вижу кругом.

Книги и письма! Давно ль вас касалася ручка младая?

Серые очи давно ль вас пробегали, шутя?..

Никогда ни с кем ему не было так интересно. (А было ему уже за тридцать, а сколько ей – кто же знает?) В его кругу таких таинственных женщин не было ни одной. У него тоже была тайна, и некому было открыться: что на самом-то деле, по призванию, он не чиновник, а художник!

Однако же покамест служил, и роман шел с перерывами. Свидание – письмо, свидание – письмо. Г-жа Миллер сохраняла суверенитет. Летом взяла и укатила из Петербурга в Пензенскую губернию, в Смальково, к своим.

Заскучав, совершила увеселительную поездку в Саратов – с подругой, с одним из братьев и с подвернувшимся кстати Григоровичем. Который даже и на старости лет рассказывал всем, кому не лень было слушать, как он «употребил ее, когда она сидела на качелях».

– Дорогой употреблялись страшно, до изнеможения. Она была необыкновенно страстная и все просила нового.

Но тут будто бы случилось так, что он заболел, и компания оставила его – в Нижнем, что ли. А когда он выздоровел и вернулся домой, а оттуда помчался к Бахметевым – M-me Миллер встретила его прохладно и рассеянно. Была грустна, пожаловалась на слабость.

– У ног ее сидел граф Алексей Константинович Толстой. Я не хотел мешать, и мы расстались.

В тот летний день в Смалькове Софья Андреевна рассказала Алексею Константиновичу всю свою жизнь. Как человеку, которого любит, причем это горькое блаженство ей совершенно внове. И он понял, что не расстанется с нею никогда, потому что она без него пропадет, погибнет. А что вместе они, наоборот, будут счастливы. Лишь бы она позабыла свое несчастное, оскорбительное прошлое. Вдали от света, в сельской местности, наслаждаясь покоем, музыкой и литературой.

Отныне у него была одна цель.

И три препятствия (если угодно – с половиной): его мать (никому не позволявшая даже имени произносить ужасной женщины, погубившей Алешу), его придворная должность (наследник престола ни за что не хотел его отпускать) – ну и Синод с ротмистром (вообще-то уже полковником) Миллером.

Мать умерла, отставку дали, ротмистр не возникал, Синод утихомирился.

На все это потребовалось 12 лет. Протекшие не особенно весело. (Если не считать разных творческих успехов – «Князя Серебряного», проделок Козьмы Пруткова, колокольчиков моих в день веселый мая.) Холодность Софьи Андреевны граф объяснял себе двусмысленностью ее положения, уязвляющей гордость, но все-таки немножко тосковал.

Хотя во время Крымской войны, когда он заболел в Одессе тифом и чуть не умер, она пренебрегла всеми условностями приличия – приехала. И он поправился, и они путешествовали по Крыму, и она казалась почти счастливой – или нет?

Обычной полная печали,

Ты входишь в этот бедный дом,

Который ядра осыпали

Недавно пламенным дождем;

Но юный плющ, виясь вкруг зданья,

Покрыл следы вражды и зла —

Ужель еще твои страданья

Моя любовь не обвила?

В 1863-м наконец обвенчались – в Дрездене, в греческой церкви.

И следующие 12 лет прожили в состоянии, которое Тургенев оценивал так:

«Кого тешит эта трудно и скучно разыгранная трагикомедия? Вопрос!» И прибавлял: «Жаль мне Толстого – как отличнейшего человека; как писатель – он ужасен…»

Положим, не ужасен: только наивен в сюжетах так называемых серьезных, так называемых исторических – про варягов и царей. Но что правда, то правда: неправдоподобно хороший – храбрый, веселый, остроумный, великодушный был человек. Взрослые такими не бывают. Должно быть, какая-то фея наворожила, чтобы он навсегда остался мальчиком Алешей, героем детской сказки, написанной для него и про него родным дядей (согласно сплетне – родным отцом): «Черная курица, или Подземные жители».

Софья Андреевна с ним скучала. Зимой скучала в Европе, разоряясь на безумную роскошь (денег было больше, чем у всей остальной русской литературы); летом скучала в деревне (имение Красный Рог в Черниговской губернии: дворец и парк, необозримые леса). Звала его по фамилии: «Какие глупости ты говоришь, Толстой!» Он ее раздражал. Она даже не считала нужным скрывать от него, что ставит Тургенева как писателя много выше.

Алексей Константинович огорчался. К тому же здоровье стало ему изменять. Невралгия, астма, потом какая-то новомодная зона – это когда кожу по всему телу точно поливают кипятком. Неимоверные головные боли каждый день. Он стал ходить медленно, осторожно, боясь пошевелить головой, как будто нес на плечах непосильную тяжесть. А лицо сделалось постоянно багровое, все пронизанное толстыми синими жилами. В иные дни мучительно было на него смотреть.

И кто-то в Париже (говорят – Тургенев) присоветовал ему лечиться инъекциями морфина. Он попробовал – и резко повеселел.

В Париже он жил один, на холостую ногу. Съездил с Тургеневым в Карлсбад. Устроили чтение – для заграничных русских – в пользу погорельцев города Моршанска. Имели успех, и А. К. написал графине: «Я был очень хорошо принят, не хуже Тургенева». И что Тургенев про одну его балладу сказал: прекрасная вещь.

В другом письме из Карлсбада – не к ней – тон другой, немножко странный:

«Тургенев выразил было мне желание, чтобы я сделал ему вспрыскивание, но потом на попятный двор. Надеюсь, что у него в непродолжительном времени заболит известное место и что я буду иметь случай избавить его от страданий».

Сам же он к морфину пристрастился. И умер от передозировки. В 1875 году, пятидесяти восьми лет от роду. Дома, в Красном Роге. Заснул в кресле и не проснулся. Последние слова его были:

– Как я себя хорошо чувствую!

Софья Андреевна после похорон, распорядившись замуровать склеп наглухо (ввиду «ненадежного и буйного характера местного населения»), переехала в столицу и зажила наконец, как ей хотелось. У нее в гостиной регулярно собирались по вечерам умные люди – поговорить и влиятельные люди – послушать. Это называлось – салон графини Толстой. Вошедший было в страшную моду, когда она завела – в последний раз – новое знакомство.

«Встретив моего отца, – вспоминает Любовь Федоровна Достоевская, – она поспешила пригласить его к себе и была с ним очень любезна. Отец обедал у нее, ходил на ее вечера, согласился прочесть в ее салоне несколько глав из “Братьев Карамазовых” до их публикации. Вскоре у него вошло в привычку заходить к графине Толстой во время своих прогулок, чтоб обменяться новостями дня. Хотя моя мать и была несколько ревнива, она не возражала против посещений Достоевским графини, которая в то время уже вышла из возраста соблазнительницы…»

Вообще – дружили. Он доверял Софье Андреевне свои мысли. В том числе самую важную: позволял ей знать, что он знает, кто он.

Какое письмо ей прислал про свой триумф – про эффект пушкинской речи. Как люди в толпе обнимали друг друга и клялись быть впредь лучшими. Как одни дамы крепко держали его за руки, чтобы другие дамы могли их целовать. Как все плакали, «даже немножко Тургенев».

Примерно два с половиною года, пока он не умер, Софья Андреевна чувствовала смысл своей жизни.

Между прочим: он лет двадцать мечтал раздобыть большую и хорошего немецкого качества фотографию Сикстинской Мадонны – чтобы висела в кабинете. Она была для Достоевских слишком дорогая. Софья Андреевна выписала ее из Дрездена. Но, конечно, Анна известная нам Григорьевна не могла допустить, чтобы над постелью Ее Мужа висел подарок графини.

И не допустила. Употребив чудеса мещанской хитрости и женского садизма. Разыграла двух- или даже трехходовку.

«…Кроме выдающегося ума, графиня С. А. Толстая обладала нежным, чутким сердцем, и я всю жизнь с глубокою благодарностью вспоминаю, как она сумела однажды порадовать моего мужа.

Как-то раз Федор Михайлович, говоря с графиней о Дрезденской картинной галерее, высказал, что в живописи выше всего ставит Сикстинскую Мадонну, и между прочим прибавил, что, к его огорчению, ему все не удается привезти из-за границы хорошую большую фотографию с Мадонны, а здесь достать такую нельзя. Федор Михайлович, отправляясь в Эмс, непременно хотел купить хорошую копию с этой картины, но все не удавалось исполнить это намерение. Я тоже разыскивала большую копию с Мадонны в столичных эстампных магазинах, но тоже безуспешно. Прошло недели три после этого разговора, как в одно утро, когда Федор Михайлович еще спал, приезжает к нам Вл. С. Соловьев и привозит громадный картон, в котором была заделана великолепная фотография с Сикстинской Мадонны в натуральную величину, но без персонажей, Мадонну окружающих.

Владимир Сергеевич, бывший большим другом графини Толстой, сообщил мне, что она списалась с своими дрезденскими знакомыми, те выслали ей эту фотографию, и графиня просит Федора Михайловича принять от нее картину “на добрую память”. Это случилось в половине октября 1879 года…»

Внимание! ход первый. Следите за рукой!

«…и мне пришло на мысль тотчас (интересное слово! См. ниже. Подарок прежде всего, конечно, следовало немного охладить. – С. Л.) вставить фотографию в раму и порадовать ею Федора Михайловича в день его рождения, 30 октября. Я высказала мою мысль Соловьеву, и он ее одобрил, тем более что, оставаясь без рамы, фотография могла испортиться. Я просила Владимира Сергеевича передать графине мою сердечную благодарность за ее добрую мысль, а вместе с тем предупредить, что Федор Михайлович не увидит ее подарка ранее дня своего рождения. Так и случилось: накануне 30-го прекрасная, темного дуба резная рама со вставленною в нее фотографиею была доставлена переплетчиком и вбит для нее гвоздь в стену, прямо над диваном (постелью Федора Михайловича), где всего лучше выдавались на свету все особенности этого chef-d’oeuvr’a…»

Ход второй.

«…Утром, в день нашего семейного праздника, когда Федор Михайлович ушел пить чай в столовую, картина была повешена на место; после веселых поздравлений и разговоров мы вместе с детьми отправились в кабинет. Каково же было удивление и восторг Федора Михайловича, когда глазам его представилась столь любимая им Мадонна! “Где ты могла ее найти, Аня?” – спросил Федор Михайлович, полагая, что я ее купила. Когда же я объяснила, что это подарок графини Толстой, то Федор Михайлович был тронут до глубины души ее сердечным вниманием и в тот же день поехал благодарить ее».

Без комментариев. А впрочем, вы же представляете разговор во время этого визита.

А вот и благостный финал:

«Сколько раз в последний год жизни Федора Михайловича я заставала его стоящим перед этою великою картиною в таком глубоком умилении, что он не слышал, как я вошла, и, чтоб не нарушать его молитвенного настроения, я тихонько уходила из кабинета. Понятна моя сердечная признательность графине Толстой (понятна, еще бы непонятна! – С. Л.) за то, что она своим подарком дала возможность моему мужу вынести пред ликом Мадонны несколько восторженных и глубоко прочувствованных впечатлений! Эта фотография составляет нашу семейную реликвию и хранится у моего сына».

Потом опять все кончилось. Оставшееся время ушло на то, чтобы, не торопясь, сжечь в камине большую часть полученных когда-то писем, а из других ножницами аккуратно вырезать где фразу, где слово. Все лишнее, пустое, смешное.

Как, например, – Монтень. Мадонна. Качели. Ревность. Сострадание. Самолюбие. Самообман.

Слеза дрожит в твоем ревнивом взоре —

О, не грусти, ты все мне дорога!

Но я любить могу лишь на просторе —

Мою любовь, широкую, как море,

Вместить не могут жизни берега…

Литература возможна исключительно благодаря тому, что никто никого не понимает.

Кино по Гончарову

1

Садимся в машину времени, взлетаем, зависаем над точкой.

Координаты: XIX век (половина 1840-х, плюс-минус 5), Россия, черноземная полоса (Ульяновский район Ульяновской области).

Дворянская усадьба, аллея из акаций, в аллее – дерновая скамья, на скамье – двое. Летний вечер; атмосфера прозрачна; освещенность быстро убывает.

Включаем инфра-оптику, настраиваем микрофоны.

Тенор (вкрадчиво, задушевно):

– Скажи, Марфенька, не скучно тебе здесь? Не надоели тебе: бабушка, Тит Никоныч, сад, цветы, песенки, книжки с веселым окончанием?..

Говорит брюнет лет тридцати пяти; высокий лоб, волосы зачесаны назад; недавно отпущены борода и усы. Летние брюки, просторное легкое полупальто нараспашку.

Простодушное сопрано:

– Нет. Чего же мне еще нужно?

Лет восемнадцать, блондинка. Соломенная шляпа, холстинковая блуза (открытая шея, короткие рукава), длинная пышная (под ней подразумевается по умолчанию еще одна) юбка, поверх юбки хлопчатобумажный передник. Фасон обуви нам отсюда, сверху, неразличим.

– Не кажется тебе иногда это… однообразно, пошло, скучно?

– Пошло, скучно… Нет! Разве здесь скучно?

– Все это ребячество, Марфенька: цветы, песенки, а ты уж взрослая девушка…

Внимание! Ремарка! Полевой наблюдатель передает с места действия: «он бросил беглый взгляд на ее плечи и бюст»! Наш молодчик обозначил подтекст этого пресного, якобы от нечего делать, разговора. Тут же и приподнял его на полтона:

– Ужели тебе не приходит в голову что-нибудь другое, серьезное? Разве тебя ничто больше не занимает?

Самое время дать на монитор вводные: брюнет – приезжий из столицы, отставной чиновник, а ныне тунеядец-рантье; думает (и говорит), что он художник, – поскольку время от времени на него нападает охота пописать что-нибудь прозой или стихами, а то – порисовать; прибыл в творческий отпуск; дополнительная цель – законсервировать и охладить одну свою петербургскую не особенно взаимную влюбленность; а эта юная особа возле него на скамье – местная, провинциалочка, дальняя родственница (троюродная, что ли, сестра). Хорошенькая; невинная; наивная; а ему, значит, интересно – насколько? не просто глупенькая ли?

– …Ты слыхала про Москву, про Петербург, про Париж, Лондон: разве тебе не хотелось бы побывать везде?

– Зачем мне?

– Как зачем! Ты читаешь книги, там говорится, как живут другие женщины… Разве тебя не тянет, не хочется тебе испытать этой другой жизни?

– Что бы я одна делала там, в Петербурге, за границей? Я бы умерла с тоски…

– Ты бы не одна была.

– С кем же? Бабушка никогда не выедет из деревни.

– Зачем тебе бабушка? Со мной… с мужем. Поехала бы со мной?

Это уже с неделю продолжается; по утрам приятно ему ожидать, пробудившись (он тут, в гостях, исключительно калорийно питается и подолгу спит; свежий воздух, знаете ли): когда же она, «еще с томными, не совсем прозревшими глазами, не остывшая от сна, привставши на цыпочки, положит ему руку на плечо, чтобы разменяться поцелуем»; а днем она «ходит около него или под руку с ним по полю, по садам – и у него кровь бежит быстрее…».

Эвфемизм, не травмируя девического слуха, прозрачен: у него на нее… Нет, выразимся приличней: он к ней (или – он ее?) сыто так, лениво так, нежно и сонливо так – вожделеет.

«…Она слишком мила, тепла, нежна, прикосновение ее греет, жжет, шевелит нервы… И ответные его ласки были не ласки брата, а нежнее; в поцелуй прокрадывался какой-то страстный змей…»

Как известно, в таких случаях организм ставит интеллекту неотложную задачу: отыскать способ понизить гормональный фон.

Учитывая всякие условности XIX столетия, простейшее из решений не проходит: все-таки не горничная; хотя, конечно, всего лишь бедная сирота в захолустье, но покамест еще не так все невозбранно, как будет лет через шестьдесят для какого-нибудь поэта Блока («ведь грудь моя на поединке не встретит шпаги жениха; ведь со свечой в тревоге давней ее не ждет в тревоге мать; ведь бедный муж за плотной ставней ее не станет ревновать»); и даже насчет шпаги ничего наверное не известно (на всякий случай расспросить); а перед общей, хотя и двоюродной, бабушкой Татьяной Марковной как неудобно; на громкий скандал она, положим, не решится, но полностью выйдешь из образа порядочного человека (а стоит ли оно того?), – если не женишься, – а это уже способ № 2, отчего бы его тоже не обсудить с самим собой? Раз так приспичило.

– Я боялась бы, что вам скучно со мной.

– Ты привыкла бы ко мне.

– Нет, не привыкла бы… Вот другая неделя, как вы здесь… а я боюсь вас.

– Чего же? Кажется, я такой простой: сижу, гуляю, рисую с тобой…

– Нет, вы не простой. Иногда у вас что-то такое в глазах…

Между прочим, в досье объекта (Райский – фамилия; Борис Павлович Райский) имеется уже история с некой Наташей; тоже бедной и невинной, тоже сиротой. Ну – почти сиротой: познакомились – и взаимно влюбились, – когда ее мать была уже при смерти; красиво говоря: «оба нашли счастье друг в друге, оба у смертного одра матери получили на него благословение»; просил, стало быть, руки; дал себя осенить, небось, иконой; в тогдашнем, строителей феодализма, моральном кодексе такие церемонии описывались формулой: «связал себя словом»; а все равно исхитрился не жениться.

Просто повезло: у Наташи этой самоконтроль оказался не на высоте. Дала (извините: отдалась), не дожидаясь совершения таинства брака. Впоследствии, задним числом, Райский, будучи великодушен, не отрицал и своей вины, так и написал в автобиографической повести: «Он уважал ее невинность, она ценила его сердце – оба протягивали руки к брачному венку – и оба… не устояли».

Ай-а-ай. Мало что траур: еще и медицинские какие-то имелись противопоказания; ей бы уйти в глухую защиту. «Доктора положили свой запрет на нетерпеливые желания. “Надо подождать, – говорили им, – три месяца, четыре”». Не сумела дать отпор. Не соблюла. Райский, будучи справедлив, подобрал ей (потом) смягчающее обстоятельство – буквально как себе: «Брачный алтарь ждал, а любовь увлекла их вперед».

Но изящная объективность хороша в беллетристике (от нее до равноправия полов – рукой подать). В практической жизни, понятно, тяжесть проступка (и последствий) квалифицируется по-разному: молодого человека – да, увлекла вперед любовь, – а про барышню, извините за прямоту, каждый скажет: барышня пала. И не то чтобы после этого жениться на ней стало совсем нельзя, – но как-то не необходимо. Тем более сама все поняла, повела себя правильно – «любила, ничего не требуя, ничего не желая, приняла друга, как он есть…».

Ну он и пожил с ней немножко – и еще потом в течение года-другого заезжал – раз в квартал – осчастливить. И лишний раз похвалить себя, как некто Ионыч, за кадровое чутье. («…Думал часто, сидя, как убитый, в злом молчании, около нее: “Нет, это не та женщина, которая, как сильная река, ворвется в жизнь, унесет все преграды”», и т. п. художественные образы. «Где взять такую львицу? А этот ягненок нежно щиплет траву, обмахивается хвостом…») Потом ситуация – все-таки неуютная – сама собой рассосалась. Плохая наследственность, недоедание, беспомощность медицины, – и вот уже охотник на львиц плетется с поникшей головой за гробом падшего ягненка, «то читая себе проклятия… то утешаясь тем… что не в нем, а в ней недоставало материала, чтоб поддержать неугасимое пламя…».

Дело прошлое, и с кем не бывает, и быль молодцу, как известно, не укор.

Молодцу – не укор. А девицам вместо поэта Блока читать бы поэта Асадова: «И может, все вышло не так бы, случись эта ночь после свадьбы!»

В настоящий же, в наблюдаемый нами момент объекту не терпится разобраться с этой Марфенькой. По имеющимся сведениям, он «дал себе слово объяснить, при первом удобном случае, окончательно вопрос, не о том, что такое Марфенька: это было слишком очевидно, а что из нее будет, – и потом уже поступить в отношении к ней смотря по тому, что окажется после объяснения».

Вот он – этот самый случай. Он удобен. Время пошло.

Первым делом – установить, нет ли у нее кого-нибудь – или не было ли. В обоих случаях – экзамен однозначно ею провален, но это всего лишь результат, а как сладок сам процесс этого словесного раздевания: ну признайся в чем-нибудь, ну отдай свой неблаговидненький какой-нибудь секрет. Как брату.

– Не мучаешься ты ничем внутренно? Нет ничего у тебя на душе?..

Глубокий вздох. Пауза.

– Как не быть! Я взрослая, не девочка!

– А! грешки есть: ну слава богу! А я уже было отчаивался в тебе! Говори же, говори, что?

(Ишь как оживился. Ремарка: «Он подвинулся к ней, взял ее за руки».)

– Что! А совесть?

– Что же может быть у тебя на совести? Доверься мне, и разберем вместе. Не пригожусь ли я тебе на какую-нибудь услугу?

Спешит, спешит. Запредвкушал: не запахнет ли каким самодельным развратцем? Как облегчилась бы вся перспектива! Но – не тут-то было. Разочарование, фактически – облом:

– Послушайте-ка проповеди отца Василья о том, как надо жить, что надо делать! А как мы живем: делаем ли хоть половину того, что он велит? Хоть бы один день прожить так… и то не удается! Отречься от себя, быть всем слугой, отдавать все бедным…

Ну и прочий детский лепет на целую печатную страницу. Перетерпеть, потом прервать:

– И больше нет у тебя заботы, счастливое дитя?

– Как будто этого мало! Разве вы никогда не думаете об этом?

Пошутить:

– Нет, душенька: ведь я не слыхал отца Василья.

– Как же вы живете: ведь есть и у вас что-нибудь на душе?

Отличная подача! Превосходный повод вернуться к делу:

– Вот теперь ты!

Выражено тупо, но ошибиться насчет смысла (ты у меня на душе, ты!), когда тебя уже минут пятнадцать держат за обе руки, – кажется, нельзя. Нет, невинность все превозмогает:

– Я! Обо мне бабушка заботится, пока жива…

– А как она умрет?

Повторить (внедрить идею) раза три, неумолимо подавляя всякие там «боже сохрани», «бог с вами» и «перестаньте, ради бога», – пока не замолчит. Тяжелый вздох – и закрыла рот; давно бы так.

– От этого и надо думать, что птичек, цветов и всей этой мелочи не станет, чтоб прожить ею целую жизнь. Нужны другие интересы, другие связи, симпатии…

– Что же мне делать?

Ага! Напугана! почти в отчаянии; отбита, как бифштекс; готова к температурной обработке; масло-то на сковороде шипит.

– Надо любить кого-нибудь, мужчину…

(Ремарка: «наклоняя ее лоб к своим губам». Но ей все еще невдомек.)

– Выйти замуж? Да, вы мне говорили, и бабушка часто намекает на то же, но…

– Но… что же?

– Где его взять?

– Разве тебе не нравится никто? Не заметила ты между молодыми людьми…

Проверочный вопрос. Пусть еще полторы страницы пощебечет про какого-то Викентьева; одну ее руку прижать к левому своему боку, другую стиснуть; главное – не оставлять стараний, авось возбудится, – но нет, нет! давайте-ка опишем деятельность его головного мозга классической прозой:

«Может быть, одна искра, – думал он, – одно жаркое пожатие руки вдруг пробудят ее от детского сна, откроют ей глаза, и она внезапно вступит в другую пору жизни…» Так что там насчет Викентьева? Ах, он славный?

– Славный! И ты славная! Как жаль, что я стар, Марфенька: как бы я любил тебя!

– Что вы за стары: нет еще!

– В самом деле, я не кажусь тебе страшен и стар?

– Вовсе нет.

– И тебе приятно… поцеловать меня?

– Очень.

– Ну, поцелуй.

«Она привстала немного, оперлась коленкой на его ногу и звучно поцеловала его и хотела сесть, но он удержал ее».

Тут, извините, приходится полностью перейти на классическую прозу: на такой дистанции нам не разобрать подробности начавшейся возни в темноте.

По мнению эксперта Тургенева И. С., наблюдаемый джентльмен попросту, без затей, усаживает барышню к себе на колени. Говоря классической прозой:

«Она попробовала освободиться, ей было неловко так стоять, наконец села, раскрасневшись от усилия…

…Она хотела привстать, чтоб половчее сесть, но он держал крепко, так что она должна была опираться рукой ему на плечо

– Пустите, вам тяжело…»

Не знаю, не знаю, Иван Сергеевич. По-моему, усажена она скорее на бедро. (Тургенев настаивает: «Может ли что-нибудь быть безобразнее его немотствующего мления, когда Марфинька сидит у него на коленях?» И с отвращением восклицает: «Ох, как все это придумано!!») Или на одно колено – верхом. Но какой бы ни была конкретная конфигурация – всем, кроме ангелов, абсолютно понятно – что предъявляет изо всех сил героине герой, чтобы открыть ей глаза и пробудить от детского сна. Какую тайну анатомии человека.

Но Марфеньке – по-прежнему хоть бы хны, и такая простота, согласитесь, хуже воровства; теперь в случае чего сама и будет виновата, не правда ли?

«…Пальцы ее, как змеи, ползали по его нервам, поднимали в нем тревогу, зажигали огонь в крови, туманили рассудок. Он пьянел с каждым движением пальцев.

– Люби меня, Марфенька: друг мой, сестра!.. – бредил он, сжимая крепко ее талию…»

Нет, господин читатель, уж вы извольте дотерпеть. Это ведь великая русская литература, ее золотой запас, – или вы сомневаетесь?

Когда И. А. Гончарову стукнуло 70, литературная общественность не придумала ничего лучшего, как торжественно преподнести ему мраморные часы с бронзовым изображением этой самой Марфеньки (не на дерновой ли скамье?).

Празднуя, как один человек, двухсотлетний юбилей корифея, – отчего бы не припомнить знаменитую мизансцену и нам?

Правда, там еще невероятно много букв. Ну так отметим лишь ключевые телодвижения.

– Ох, больно, братец, пустите, ей-богу, задохнусь!

– Хорошо тебе?

– Неловко ногам.

(Ремарка: «Он отпустил ее, она поправила ноги и села подле него». Все? Отстал? Ничуть не бывало. Атака возобновляется.)

– Зачем ты любишь цветы, котят, птиц?

– Кого же мне любить?

– Меня, меня!

– Ведь я люблю.

– Не так, иначе!

Ремарка: «положив ей руки на плечи». Это словесная – и физиологическая – кульминация. Тут уж все настолько недвусмысленно, что какая дура ни будь, а волей-неволей ответит по существу. Она и отвечает:

– Вон одна звездочка, вон другая, вон третья: как много!.. Скоро ужин…

И т. д. Полторы страницы она болтает без умолку, а он типа отключился.

Ремарка: «…и задумалась, наблюдая, как под рукой у нее бьется в левом боку у Райского. (Подлежащее в придаточном пропущено не мной! – С. Л.) Потом хотела привстать, но почувствовала, что он держит ее крепко. Ей стало неловко…»

– Больно, пустите… ах, как неловко.

А этот продолжает изображать мертвого жука. Лично я догадываюсь, что случилось. Вы, полагаю, – тоже. Дело житейское, – а не надо было так себя растравлять; мышца – не камень. Но классическая проза видит вещи иначе: впал в каталепсию (на последнем отрезке, учтите, не отвечал за себя: такая мощная вспышка темперамента, что нервы не выдержали) – практически потерял сознание – очнувшись, выдал частичную амнезию:

«Он вдруг отрезвился, взглянул с удивлением на Марфеньку, что она тут, осмотрелся кругом и быстро встал со скамейки. У него вырвался отчаянный: “Ах!”»

Теперь истерика, а как же, – страницы на полторы: не подходи близко, не ласкай меня! – не отвечай никогда на мои ласки! – если я когда-нибудь буду слишком ласков или другой также… Этот Викентьев, например… – Ни ему, ни мне, никому на свете… Люби цветы, птиц, занимайся хозяйством… Ты перл, ты ангел чистоты… – Никогда не подходи близко ко мне, а если я подойду – уйди! – Не хочу ни ужинать, ни спать.

И – в кусты (буквально: «бросился с обрыва и исчез в кустах»).

Наконец-то! Признаюсь, мне тоже маленько поднадоело. Сеанс окончен. Возвращаемся в XXI столетие. Напоследок прочитаем еще одну расшифровку сигналов мозга этого Райского. Интересно же, как передаст классическая проза подбиваемый им итог свиданья. Попробуем угадать. Скверно ему, небось, и совестно. Какого дурака свалял. Разлакомился, распустил слюни. А если она бабушке расскажет? Да и без бабушки – каждый так называемый честный человек русской литературы в такую минуту осознаёт – с дрожью запоздалого испуга, – что побывал на самой грани, за которой законный брак неизбежен.

Так вот, представьте себе, мы попали пальцем в небо! Этот вариант просто не рассматривается. Ход мыслей Райского не банален. Он гнусен. Судите сами, сейчас воспроизведу полностью – хотя слог И. А. Гончарова, впадая в рассуждения, делается как-то уж совсем невыносим.

«Боже мой! – думал он, внутренне содрогаясь, – полчаса назад я был честен, чист, горд; полчаса позже этот святой ребенок превратился бы в жалкое создание, а “честный и гордый” человек в величайшего негодяя! Гордый дух уступил бы всемогущей плоти; кровь и нервы посмеялись бы над философией, нравственностью, развитием! Однако дух устоял, кровь и нервы не одолели; честь, честность спасены…»

«“Чем? – спросил он себя, останавливаясь над рытвиной. – Прежде всего… силой моей воли, сознанием безобразия… – начал было он говорить, выпрямляясь (особенно ремарки эти меня умиляют. – С. Л.), – нет, нет, – должен был сейчас же сознаться, – это пришло после всего, а прежде чем? Ангел-хранитель невидимо ограждал? бабушкина судьба берегла ее? или… что?” Что бы ни было, а он этому загадочному «или» обязан тем, что остался честным человеком. Таилось ли это «или» в ее святом, стыдливом неведении, в послушании проповеди отца Василья или, наконец, в лимфатическом темпераменте – все же оно было в ней, а не в нем…»

А? Каков красавец? Мы-то (я, по крайней мере) как понимали записанную сцену: соблазняет; пытается разжечь, распалить; да, вульгарно; да, бесцеремонно; трогает, поглаживает, пощупывает, злоупотребляя отсутствием у простушки навыков самообороны; да, не особенно благородно себя ведет, но, как говорится, – кто первым бросит камень, инстинкт – не тетка, см. «Лолиту» (а Марфенька достигла брачного возраста, так что уголовного состава нет). В конце-то концов, ничего рокового не случилось. Результат комично противоположен ожидаемому. Думал довести ее – довел себя; конфуз? неприятное ощущение? так ему, распущенному, и надо: не мог ведь не видеть (как воочию видели автор и мы), что девушка категорически не хочет и даже не умеет еще хотеть.

Но нет. Мы (по крайней мере, я) не вникли. Не врубились как следовало. За что он там, в кустах, похваливает себя, разбирая полет? За то, что не изнасиловал, – мы не ослышались (звучит как цитата из поэта Григорьева)? Вон чего! Знойный какой у него организм. Плоть какая всемогущая. Спасибо, что там обитает гордый дух, а не то дефлорировал бы Марфеньку эту в два счета, еще до ужина. (Мы с вами пропустили – неверно прочитали – момент, когда он обдумывал эту возможность; должно быть – когда якобы отключился; симулировал, значит.) После чего, естественно, она превратилась бы для него в жалкое создание. (Как покойная Наташа, царство ей небесное.) Ну а как иначе может смотреть гордый дух на ту, которая позволила повалить себя на дерновую скамью?

«– О, как скверно! Как скверно! – твердил он, перескочив рытвину и продираясь между кустов на приволжский песок».

Стоп, стоп! Как он, собственно, это себе представлял (а вы? а Гончаров?). Она совсем не будет сопротивляться, даже не пикнет? Хорошо, но не могут же не возникнуть хотя бы технические трудности; что-то там расстегнуть, развязать. И потом – это только в литературе так говорится: сорвать цветок; не обязательно все произойдет так же быстро. А времени на все про все какие-то полчаса; а то и раньше позовут к ужину; опять же место не совсем уединенное: прислуга – нельзя же не отдавать себе отчет – шастает по саду; лично я думаю, что при таких обстоятельствах даже и бывалый, серийный маньяк не всякий осмелится.

А уж господину Райскому и подавно слабо.

Господин же Гончаров, я думаю, в такие неприятные подробности попросту не входил.

Почти ничего не знаю – и знать не хочу – про интимную жизнь этого великого писателя. Но похоже, очень похоже, что он был скорее теоретик, а по преимуществу – даже фантазер. Черпавший материал для своих грез в основном из художественной словесности. (Главным образом – зарубежной, что подтверждает и разбираемый абзац: в русской литературе позапрошлого века насильникам не симпатизировали; припоминается Быков из «Бедных людей» и еще парочка педофилов у Достоевского; впрочем, Базаров, если не ошибаюсь, в сцене с Одинцовой душит в себе какой-то зверский порыв, позыв. Вообще же, русская традиция освоила тактику Дон Жуана, на худой конец – Казановы. Насилие и наглый обман – не наш путь: тут образцы – Вальмон из «Опасных связей», Ловелас из «Клариссы». Не забыть и героев де Сада. Русскую литературу Гончаров недолюбливал – читал по долгу службы; а для души регулярно брал из книжной лавки – бесплатно, с возвратом – иностранные романы.)

По мне, так и весь вышепересказанный текст не опирается на чей-либо реальный опыт физических контактов с противоположным полом. Как если бы Гончаров был о них осведомлен не отчетливей, чем вовсе не получившая сексуального воспитания и едва не поплатившаяся за это Марфенька. Соответственно, и Райский должен быть оправдан (не вчистую, а в рамках последнего абзаца). Как жертва крайне неубедительного самооговора. Как репродуктор фантазий своего создателя.

«– О, как скверно! Как скверно!»

2

Да уж. Но прежде всего – уф! Впредь обязуюсь воздерживаться от цитат. Постараюсь быть по возможности голословным. А у вас, читатель, прошу прощения за жестокий эксперимент. Ну не нашел я другого способа принудить вас прочувствовать качество текста. Чтобы не понаслышке и не по обрывкам впечатлений отрочества, а непосредственно – так сказать, на шкуре собственного ума – убедиться, каков стилист И. А. Гончаров.

Не прелестный. Из авторитетов школьной литературы разве один только Чернышевский писывал хуже (и то не факт).

Потому что не каждый пишет, как он слышит. Некоторые – как видят, а еще некоторые – как видят, закрыв глаза.

Актив Гончарова – не слог, а воображение. А с воображением ведь как? Его энергия зависит от памяти, от ее плотности и массы.

Соответственно, и у прозы Гончарова – несколько уровней, а именно – три.

Многое он видит – как помнит. Быт, распорядок, уклад, штат Адуевки, Обломовки, Малиновки – все исполнено превосходно. И сколько-то персонажей второго ряда (тоже, несомненно, отражения реальных лиц).

От себя самого тоже никуда не деться – хотя бы от самообмана о себе; три главных героя трех главных историй похожи друг на друга и на героя четвертой – не главной, но самой печальной – «Необыкновенной». А если задержаться в ней, если из нее посмотреть на все написанное – получится история болезни одного и того же человека (она же – и правда самообмана). Такой привлекательный был человек; жизнь и люди не умели с ним обращаться – и сломали, как дорогую игрушку. Простите: опять без цитаты не обойтись; к счастью – из письма, то есть без красот:

«С той самой минуты, когда я начал писать для печати (мне уже было за 30 лет и были опыты), у меня был один артистический идеал: это – изображение честной, доброй, симпатичной натуры, в высшей степени идеалиста, всю жизнь борющегося, ищущего правды, встречающего ложь на каждом шагу, обманывающегося и, наконец, окончательно охлаждающегося и впадающего в апатию и бессилие от сознания слабости своей и чужой, то есть вообще человеческой натуры».

Этот – ну да, не особо оригинальный, но в прямом смысле выстраданный – взгляд на вещи постоянно ощущается в романах Гончарова. От руки, от головы пишущего падает на бумагу огромная тень. Печать ипохондрии. Обида на человечество, особенно – на так называемый прекрасный пол, не способный оценить по достоинству (то есть предпочесть всем и всему) прекрасную душу. Гончаров пишет, как видит, а видит – как понимает. И мы говорим себе: он – писатель искренний. Очень обаятельная черта, не каждому присущая даже из гениев.

И есть третий уровень. На котором свойства прозы Гончарова таковы – да что говорить, вы сами только что освежили восприятие; зря я, что ли, с цитатами возился (еще и сокращал беспощадно – из сострадания к вам).

Как бы вы на моем месте этот уровень охарактеризовали (извините за выражение)?

А охарактеризовать его (еще раз извините) вроде как надо: вы ведь обратили внимание на заголовок данного текста? я всего лишь перечисляю трудности, с которыми столкнулся советский театр, а также советское кино и телевидение, разрабатывая месторождение полезного ископаемого «И. А. Гончаров».

И тут, на третьем-то уровне, главный источник всех трудностей и есть.

Казалось бы – дело техники: пустить бескрайний русский пейзаж, включить задумчивую симфоническую музыку, пошить крепостной массовке лохмотья, дворянам наклеить (не положенные, впрочем, никому, кроме кавалеристов) усы, дворянкам строго-настрого (но тщетно) запретить раскачивать бедрами, – а теперь все по местам – и произносите классический текст – разговаривайте, разговаривайте же!

Лицедеи – тем более заслуженные, а еще тем более народные – справятся, беспокоиться нечего. Произнесут всё.

Провалы между диалогами режиссер, как мастер своего дела, вместе со сценаристом (или вместо него) уж как-нибудь изобретет чем заполнить – и сверху покроет местно-историческим колером поярче.

А чтобы окончательно выявить свою творческую индивидуальность, подделает (пересочинит) сюжет, – и все окей.

Однако настоящего – стоящего – ничего не получится. И не по вине выдающихся деятелей советского искусства. А такая уж материя прозы у этого Гончарова И. А., что не обэкранишь: слишком непрочное на третьем уровне вещество.

Это же иллюзия – что каждый его роман представляет собой серию разговоров. На самом деле все они вместе – один разговор, один и тот же (отдельно – цикл комических перепалок Белинского с Марлинским, в смысле – старшего Адуева с младшим): одного и того же человека – представителя автора – с разными воображаемыми женщинами. Бесконечный и без конца повторяющийся. По одному и тому же плану или сценарию, с вариациями. Репетиция одного и того же – скажем, шахматного – этюда; точней – дебюта.

Вот все это же самое, что г-н Райский сегодня лепил этой Марфеньке: совсем никого не любишь? абсолютно? никого-преникого? а меня бы могла? как же это – никого не любить, это же скучно, несовременно; а давай я буду тебя развивать – по-братски, чисто как друг; и поклоняться твоей красоте; всего лишь один поцелуй! не хочешь? значит, кто-то все-таки есть? я так и знал! ну скажи мне, кто он, чисто как брату – и т. д., и т. д., и т. д., – всю эту канитель он заведет завтра же с Верой.

Причем не фигурально завтра, а прямо с утречка (поскольку, что характерно, «Марфенька со вчерашнего вечера окончательно стала для него сестрой: другим ничем она быть не могла, и притом сестрой, к которой он не чувствовал братской нежности») и практически до упора (только однажды отвлекся на часок: переспал с женой приятеля).

А раньше он изводил таким же нескончаемым допросом с провокациями Софью, петербургскую кузину; занимался этим всю первую часть «Обрыва».

И оба его двойника – Адуев-младший и Обломов – проводят свои партии в том же темпе. Головокружительном – если следить только за чередованием фаз; усыпляющем – поскольку каждая новая фаза ознаменована новым разлитием фраз (простите и за рифму).

Каскад – вот с чем бы я сравнил такую композицию. Гидротехническое сооружение; система искусственных водопадиков: водопадик – пруд, водопадик – пруд.

На третий день знакомства:

«– Вы любите Андрея? – спросил ее Обломов и погрузил напряженный, испытующий (знаем, знаем! – С. Л.) взгляд в ее глаза».

И (после удовлетворительного ответа) в тот же вечер, на замечание: как глубоко вы чувствуете музыку:

– Нет, я чувствую… не музыку… а… любовь!

При следующей встрече просил прощения – она почему-то не обрадовалась – стал просить улыбки и вообще дружбы, а то у него даже колени дрожат.

«– Отчего? – вдруг спросила она, взглянув на него.

– И сам не знаю, – сказал он, – стыд у меня прошел теперь; мне не стыдно от моего слова… мне кажется, в нем…» Короче, он повторяет свое признание, она отвечает улыбкой и позволяет поцеловать руку; не иначе как и с ее стороны возникла любовь, – уверяется он.

Однако на другой день разуверяется, причем с осложнением: «Что, если тут коварство, заговор… И с чего я взял, что она любит меня? Она не сказала: это сатанинский шепот самолюбия! Андрей! Ужели?.. быть не может…» (Из этих трех фраз и сделал Н. С. Михалков сюжет фильма «Несколько дней из жизни И. И. Обломова») И немедленно дает ей понять, что обуреваем сомнениями и нуждается в подтверждении. А она, представьте, не признается ему во взаимности ни при этой пятой встрече, ни при шестой, ни даже при седьмой.

А восьмой – он решил – не бывать, потому как тяжело, скучно. Ну что это такое, в самом-то деле: никакой инициативы с ее стороны!

Через несколько дней таки проявила: назначила свиданье в парке; но разговор пошел какой-то бессодержательный, чуть ли не о смысле жизни. «Однако это скучно, если это так продолжится, если из нее ничего добыть нельзя, – думал он». И все-таки добывает – и на обратном пути из парка домой, оглядывая ее «головку, стан, кудри», твердит себе: «Это все мое! Мое!»

Водопадик – пруд. Две-три недели они видятся каждый день и разговаривают исключительно о своей любви: у кого из них это чувство сильней. Он отчасти недоволен ее слишком спокойным поведением, а о самом себе говорит: «Перед вами сумасшедший, зараженный страстью!» К концу третьей недели решает – ну вы помните: это у нее вообще не любовь, а предчувствие любви к кому-нибудь другому, который когда-нибудь придет; пишет ей в этом духе письмо, прощается навсегда. Подглядывает, как она его со слезами читает, – бросается утешать – это еще десять страниц, причем на десятой он просит поцелуй в залог невыразимого счастья (не тут-то было: «Никогда! Никогда! Не подходите!»), а на одиннадцатой «она бросила на него стыдливый, ласковый взгляд, взяла обе его руки, крепко сжала в своих, потом приложила их к своему сердцу»: слышите, дескать, как бьется…

Опять это мягкое порно. Не могу больше. Хотя всего-то осталось два-три тура вальса – и кончен бал. Да вы и так все помните: в школе проходили.

Действительно помните? Например – что думает Обломов в первую же минуту после того, как сделал Ольге предложение, а она его приняла?

«…Ни порывистых слез от неожиданного счастья, ни стыдливого согласия. Как это понять?

В сердце у него проснулась и завозилась змея сомнения… (Господи! Сколько же в прозе Гончарова этих змей! – С. Л.) Любит она или только выходит замуж?

– Но есть другой путь к счастью, – сказал он.

– Какой? – спросила она.

– Иногда любовь не ждет, не терпит, не рассчитывает… Женщина вся в огне, в трепете, испытывает разом муку и такие радости, каких…»

И т. д. В смысле – замуж за меня пойти – не фокус, а вот настолько ли ты сильно чувствуешь, чтобы просто так? в содержанки, допустим?

Такими аргументами, надо думать, Райский доставал (и достал) покойную Наташу, царство ей небесное. Кстати: вы не забыли, что и у чистого, как голубь, Ильи Ильича была в свое (довольно продолжительное) время содержанка? Миной звали – немка, вероятно. Или такой профессиональный псевдоним.

В общем, две страницы тратит бедная m-lle Ильинская на то, чтобы m-r Обломов удостоверился: она предпочитает быть женой, а не любовницей не оттого, что меньше любит, а совсем наоборот. Инквизитор ставит вопрос ребром – подозреваемая пускает в ход решающий довод:

«– Отчего же бы ты не пошла по этому пути, – спросил он настойчиво, почти с досадой, – если тебе не страшно?..

– Оттого, что на нем… впоследствии всегда… расстаются, – сказала она, – а я… расстаться с тобой!..»

Ну и т. д. Она договаривает свое «никогда», он испускает радостный вопль и падает на траву к ее ногам; занавес.

Да, занавес. И пора потолковать о том, что экономика, основанная на труде крепостных, и надстроенная над ней система воспитания калечат типичных (но нетипично симпатичных) представителей эксплуататорского класса, высасывает из них энергию, лишает предприимчивости. Причем до такой степени, что типичный представитель не в состоянии провести аудит своего имущества и решить жилищный вопрос. Не правда ли? Сам Добролюбов настаивает.

Ну разумеется, неправда. Что у нас – глаз, что ли, нет? Не видим мы разве, что с этого самого мгновения (ее тихое «расстаться?.. никогда!» – и его радостный вопль) Ольга Ильинская не существует более для Ильи Обломова, он хватается за любой предлог, лишь бы не видеться с нею, дальше ему с нею не интересно (а интересно с Агафьей Матвеевной, квартирной хозяйкой, у которой такие аппетитные локти).

Тогда возьмем другую интерпретацию. В. И. Ленин тоже читал Добролюбова (а Гончарова навряд ли, до того ли ему было), но пошел дальше и обобщил шире. Много у нас еще Обломовых! – говаривал вождь пролетариата, осуждая нехватку деловых качеств и ненависть к труду как отрицательные черты национального менталитета (сложившиеся в условиях и т. д.).

Концепция, само собой, прижилась и сделалась общим местом, но сам-то Ленин давно разоблачен как русофоб и вообще – не при делах; поэтому поступило предложение о переименовании: а пускай Илья Ильич будет у нас не тип – а архетип. Сохраняя пассивность (некоторую, относительную), – воплощает душевность.

А и в самом деле, скажете вы: мало ли вокруг нас ошивается граждан, похожих на Обломова (формально – как две капли: таких, которым только бы поесть да поспать, и с дивана не вставать, а работает пускай телевизор)? Да полно. Но, во-первых, они, как правило, – алкоголики (а как иначе поддерживать постоянную сонливость?), а во-вторых, отнюдь не чураются брачного сожительства – а то кто бы их кормил?

Опять же – хиппи; опять же – бомжи…

А также те из творческих личностей, которым посчастливилось пристроиться к постоянному источнику нетрудового дохода.

Вот и спрашивается: кого играть тому, кто вздумал бы (или должен) сыграть Обломова? например, в кино?

Да и Райского. И Адуева Александра.

У всех троих одна и та же странность: обладая удивительно нежными душами, безответственны до неприличия, словно жизнедействуют во сне.

Вот как Райский – с Марфенькой. А до того – с Наташей. А после того – с Ульяной Козловой. И когда выслеживает Веру. И когда подглядывает за ней и Волоховым в той пресловутой беседке (то есть они – в беседке, а он подглядывает). Во всех этих положениях он выглядит мерзко, за каждый из этих некрасивых поступков (их тогда, если верить остальной литературе, считали подлыми) мог получить по лицу от любого порядочного и сколько-нибудь заинтересованного человека – хоть от юного Викентьева, хоть от Тушина, хоть от Козлова, даже и от Волохова, – и читатели бы аплодировали, – если бы его не защищало от их презрения, не сбивало с толку явно выраженное сочувствие Гончарова.

То же самое относится к Обломову. Тогдашние читатели, не говоря уже о читательницах, отлично знали: то, что он делает с Ольгой, называется – завлекать; а также – компрометировать. Ну ладно она такая беспечная, что бегает к нему на свидания и допускает перетирать про страсть; молода, росла без матери, тетка потеряла бдительность, – все понятно. Но он-то вполне взрослый дяденька: не может не знать (и знает), что фактически с первого слова (как только ляпнул, что «чувствует любовь») взял на себя совершенно определенное обязательство. А он все тянет и тянет – и предложение делает (буквально выдавливает из себя) под нажимом – стало быть, губил репутацию девушки, не имея обдуманного серьезного намерения, – вообще-то в XIX веке такое поведение не воспринималось (посторонними; окружающими; так называемым светом; читательской общественностью) как честное.

Не говоря уже о совершенно позорной полосе, полной лжи и трусости, – о нескольких месяцах, в течение которых Обломов – разумеется, разумеется, неумышленно! – делает все, чтобы Ольга вернула ему слово.

И уж на этой-то странице вроде у него не остается ни малейшего шанса сохранить харизму – он так ничтожен, какие бы фразы ни декламировал, – разве что пожалеть, и то не без отвращения, какими бы горячими (так и написано: «горячими») слезами ни капал на Ольгины пальцы.

Выговорил свой диагноз – «обломовщина», – и прощай. Ступай к своей Агафье – круглые локти, будь счастлив, с какой стати читателю продолжать сострадать?

А на это у Гончарова имеется – и тотчас идет в ход – испытанная уловка, даже две: Илья Ильич в ту же ночь свалится в горячке – и на целый год скроется из виду. А через год, в четвертой части романа (она же – и эпилог) опять нам – и всем – будет мил: такой трогательный! такой слабый! положительный, несмотря ни на что.

Вот если бы кто-нибудь другой выкинул что-либо подобное – предположим, барон Ландваген: влюбил бы Ольгу в себя, дал обществу повод для сплетен о ней, потом попросил бы руки и сердца, потом бегал бы от нее полгода, пока не сообщил бы: прости, дорогая, но придется нам вооружиться терпением бог знает на какой еще срок: не могу собраться в жилконтору за справкой по форме № 9, а надо еще в налоговую… – ему не поздоровилось бы. Живо и навсегда стал бы отрицательным, в лучшем случае – смешным. Штольц показал бы ему, где раки зимуют, да Обломов и сам не оставил бы так.

Но то Ландваген, а то – Обломов: автор заслоняет его собой – или просвечивает сквозь него. И удерживает на некой необъяснимой моральной высоте.

Возможно, он обращается к нашему подсознанию. Сигнализирует через Обломова (и Райского, и младшего Адуева): все мы – участники тайного заговора – все мы знаем, но вынуждены скрывать: не дать себя женить – основной инстинкт мужчины. Как не сочувствовать человеку, не дорожащему (и даже – не брезгающему) ничем, лишь бы избежать принудительной моногамии, запрета на свободу поиска.

Адуев… Это ведь самый настоящий обман зрения: что будто бы он лишь в самом конце «Обыкновенной истории» превращается из романтика в циника. Это просто ловкость пера. «Обыкновенная» тянется – по авторскому (вообще-то неверному) счету – около четырнадцати лет. А не более как лет через пять после приезда в Петербург на Александре Федорыче – если, не слушая его речей, взглянуть на него беспристрастно, – уже пробы негде ставить.

Только в первом любовном приключении он безупречен – Гончаров помог: надо же было такому случиться, чтобы в тот самый день, когда Адуев явился просить у Наденькиной maman ее (то есть Наденькиной же, а не maman) руки, – в тот самый, как назло, день Наденька познакомилась с каким-то графом и с ходу охладела к Адуеву. В противном случае ведь и роман окончился бы (все равно оправдав свое название) в этот же день.

Когда примерно через год он за гонорар (правда, символический: две фарфоровые вазы; это, скорее, почти пари) берется влюбить в себя богатую вдову, – не такие уж мы пуритане и филистеры, чтобы осуждать фривольную шутку; чего вы хотите? молодой человек разочарован, озлоблен, презирает женщин, – это так естественно, ведь одна из них его обманула! изменила ему! предала! Вот он и берется влюбить – и влюбляет – и влюбляется сам; все чудесно, но в разгар счастья – привычный вывих воли: он опять просит руки – теперь этой Юлии; да в каких еще выражениях! Обращаясь к ней в третьем лице:

«– Приобрести право не покидать ее ни на минуту, не уходить домой… быть всюду и всегда с ней. Быть в глазах света законным ее обладателем… Она назовет меня громко, не краснея и не бледнея, своим… и так всю жизнь! и гордиться этим вечно…»

Дьявольская усмешка Гончарова: эта мечта сбывается, как входит в силу приговор, немедленно, еще до свадьбы. И в один прекрасный день, довольно скоро, Адуеву становится смертельно скучно, – и сказать, что он сбегает, как Подколесин, – это ничего не сказать; по сравнению с ним Подколесин – рыцарь Круглого стола.

Третье приключение мало чем отличается от игр Райского с Марфенькой; грязней, потому что кокетство расчетливей; а умысел и жертва такие же самые, только за девушку есть кому заступиться, и Адуеву приходится проглотить (молча) некоторое количество горькой правды о себе – и как поступают с такими франтами.

В это время он уже всего лишь пятью годами моложе Обломова, семью годами – Райского. В сущности, они – близнецы; типичные представители одного и того же ума; никакой Адуев не романтик, Райский – не художник и Обломов – ничуть не более лишний человек, чем они оба. У всех троих одно назначение: они – испытатели воображаемых женщин. Ни одна не соответствует идеалу, поскольку в принципе способна делать это, а значит – способна это сделать с кем-нибудь другим, а не только с кем должна. Идеал, впрочем, мыслится как целый пакет совершенств. Прекрасна, как античная статуя, чиста, как ангел, верна, как такса. Плюс вулканический темперамент, послушный характер и первое место на конкурсе по домоводству.

Но главное – самое главное – чтобы всю жизнь ждала встречи с ним, а до встречи и после ни разу не взглянула ни на кого другого. А при этом первом взгляде мгновенно распознала: в этой не особенно презентабельной – отчасти коренастой – возможно даже – толстенькой фигуре (а еще залысины на лбу) обитает лучший человек на свете.

А как только поймет это и докажет (на деле, на деле!), что готова ради него абсолютно на все, – его охватят ужас и тоска. Ему станет с нею скучно.

Даже скучней, чем вам со мною, дорогой читатель.

Вы ведь давно поняли, к чему я веду, не так ли? Причем, возможно, поняли давным-давно, еще когда впервые прочитали, что любимое (и единственное) занятие Обломова – мечтать – то есть проигрывать в уме сюжеты прочитанных книг, воображая себя их героем.

Что-то мучительно знакомое. Типичная черта – нет, не социального слоя, не национального характера, – а среднего и отчасти старшего школьного возраста. Пубертатного сознания.

В романах Гончарова заперт – и проявляет себя этой прозой третьего уровня – мнительный подросток.

Кажется, никто еще не сказал про это смелей, чем г-н Михалков, режиссер фильма «Несколько дней из жизни И. И. Обломова». Он использовал для этого чрезвычайно остроумную метафору: потребовал от актера – по внешности вполне половозрелого (г-на Табакова), – чтобы он перед кинокамерой изображал семилетнего малыша. Или вроде как совершеннолетнего дауна, но без дефектов моторики и речи.

Но, разумеется, пришлось перешить и сюжет: пускай не Обломов свалит от Ольги, а она его предаст. Пусть она не любит его, а бессердечно мистифицирует под диктовку Штольца. И за это ей в эпилоге невыразимая душевная мука.

Да, это не совсем как у Гончарова, даже совсем не как. Но разве искусство (в том числе и искусство г-на Михалкова) не требует жертв?

Я видел и фильмы, поставленные по двум другим романам Гончарова: «Обыкновенную историю» г-жи Волчек и «Обрыв» г-на Венгерова. Ну что сказать? Сюжеты и фигуры ретушированы старательно, последовательность разговоров сохранена. Вера в гуманность, прогресс и настоящую, самоотверженную любовь – под надежной защитой. Каждый из лицедеев знает свой маневр. Адуев, например, так забавно неумен. Марку Волохову (помните такого?) не повезло: обязан, по Гончарову, напоминать волка, а подстрижен под пуделя.

Кстати (все, все, это предпоследний абзац, клянусь): обратили внимание, отчего «Обрыв» (и роман, и фильм) кончается так печально? Вернее – фильм-то как раз ясно отчего: Вера утратила девственность, и кто же на ней теперь женится, кроме Тушина, ведь увлечение Райского тотчас угасло и вообще ему пора в Рим. Но в романе, между прочим, не так. Роман вполне готов окончиться скромным свадебным застольем. Гончаров отменяет хеппи-энд своею собственной рукой. Беззаветно жертвуя всяким правдоподобием. Исключительно для того, чтобы проучить Веру. Наказать ее, а попросту – отомстить. Будет знать, как смеяться над Райским. Будет помнить, что бывает, если ему предпочесть – да все равно кого!

Волохов-то хоть завтра готов идти с ней под венец; он любит ее, она любит его; препятствий никаких, даже бабушка – только за (еще бы!); но дело, видите ли в том, что…

Сентябрь 2012 года

Химеры

– А вот это сам журавль! – не унимается Сюсин, подходя к журавлю, стоящему около одной из клеток. – Родился в России, бывал перелетом на Ниле, где с крокодилами и тиграми разговаривал. Прошлое самое блестящее… Глядите: задумался, сосредоточен! Так занят мыслями, что ничего не замечает… Мечты, мечты! Хо-хо-хо… «Вот, думает, продолблю всем головы, вылечу в окошко и – айда в синеву, в лазурь небесную! А в синеве-то теперь вереницы журавлей в теплые края летят и крл… крл… крл…» О, глядите: перья дыбом стали! Это, значит, в самый разгар мечтаний вспомнил, что у него крылья подрезаны, и… ужас охватил его, отчаяние. Хо-хо-хо… Натура непримиримая. Вечно эти перья будут дыбом торчать, до самой дохлой смерти. Непримиримый, гордый! А нам, тре-журавле, плевать на то, что ты непримиримый! Ты гордый, непримиримый, а я вот захочу и поведу тебя при публике за нос. Хо-хо-хо…

Сюсин берет журавля за клюв и ведет его.

А. Ч.

1

Для среднего школьного, да и то бесполезно.

Про одну принцессу.

Про настоящую принцессу. В этом сюжете я сноб, как Сван. (Или кто там у Пруста отсчитывает поколения, регистрируя породу.) Пять советских паспортных пунктов играют (sic!) значение.

В общем, так. Королевство Кастилия образовалось – если верить Брокгаузу и Ефрону (подчеркиваю: Ефрону!) – в 1057 году. Наибольшего могущества и блеска достигло при короле Фердинанде III Святом (1217–1252). Который объединил Кастилию и Леон и завоевал у арабов Кордову, Севилью (и почти всю Андалусию), а также Кадикс, расширив границы королевства до самого моря.

А после него правил Альфонс X Мудрый, или – Философ (по-испански – El Sabio), 1252–1284. Прозвище отдает отчасти насмешкой, как у Пушкина – вещий Олег (о человеке, которого тщетно предостерегали: не ходи босиком).

Этот Альфонс тоже, по примеру предка, кое-что у мавров оттяпал (кажется, Херес) и что-то существенное (вроде бы королевство Мурсию) в состав державы включил – короче, в военном отношении был молодец. Но – политический неудачник. Зачем-то полез в германские императоры (типа: вакансия свободна, а я по совместительству король Германии, родной внук Филиппа Швабского, – голосуйте же за меня, имперские князья). Потратил на интриги полжизни, на подкуп избирателей – чуть не весь золотовалютный резерв. Кончилось пшиком: римский папа (Григорий который-то) всю эту игру перекрыл.

А тем временем непочтительный младший сын короля – Санчо – повел себя как Левка в пьесе Бабеля «Закат»: восстал. Кое-как, ценою гражданской войны, удалось его утихомирить.

Но взаимное раздражение, видать, оставалось в полной силе. И когда старший, почтительный сын, Фернандо де ла Серда, внезапно и безвременно умер и, стало быть, наследником кастильского престола вроде бы автоматически сделался Санчо, – король сказал ему и всем грандам: а вот это видели?

И распубликовал закон: так и так, мы божией милостью завещаем корону возлюбленному нашему внуку и тезке, малолетнему сыну почтительного Фернандо – инфанту Альфонсо де ла Серда.

Ну и все. Санчо, естественно, опять собрал войска и гонял папашу из угла в угол по всей Кастилии, пока не поставил ему мат в Севилье (из всех городов только она одна старому королю не изменила).

И стал Санчо IV Смелым, а малыша Альфонсо увезли во Францию, под защиту кузена – Филиппа IV Красивого.

Под этой защитой малыш вырос и процвел. То есть лично сам ничего достопамятного не совершил, но заложил целую линию первостатейных вельмож, владетельных сеньоров. Его сын был адмиралом Франции, князем Счастливых (Канарских, значит) островов. И внук, и правнук, и прапра, и прапрапра – все были кто герцог, кто адмирал, кто коннетабль, а кто и вице-король, – а графств, да маркизатов, да баронств и не считаем. (Хотя с течением времени многие обеднели, конечно. Особенно – младшие сыновья.)

Но помимо и поверх прочих титулов все они были – де ла Серда. (В переводе – как бы Щетинистые; или, пожалуй, даже Щетинкины: дело в том, что вышеупомянутый принц Фернандо, первенец Альфонса Мудрого, родился с жесткими, как свиная щетина, волосами на груди; вот счастливый отец и наградил его как бы дополнительной фамилией; по-видимому, не нашел лучшего способа выразить свою радость и проявить чувство юмора.) Прямые потомки старшего сына законного короля. Носители, так сказать, королевского гена.

Который катился себе, катился потихоньку с запада на восток – и на самом краю Европы вдруг остановился.

Представим себе такую запись (самой нарядной кириллицей, самым лучшим гусиным пером, декабрь 1848 года) в метрической книге сельской церквушки: младенец Мария де Роберти де Кастро де ла Серда.

А село – Казацкое, Балтского уезда Подольской губернии.

У черта, прямо скажем (и Гоголь подтвердит), на рогах.

Шутка судьбы. Похожая на ошибку переплетчика. Который, предположим, нечаянно сброшюровал вместе первый том «Дон Кихота» и второй – «Мертвых душ». И какой-нибудь персонаж соскользнул со своей страницы и застрял между строк чужой. Влюбившись в прекрасную панночку.

Все просто. Один из обедневших де ла Серда – из фландрских – чей-то, видимо, младший сын – во время Семилетней войны перешел капитаном из прусской армии в русскую. Служил долго, усердно, без блеска, от столиц вдалеке. Лишь под старость лет фортуна ему улыбнулась – однако же несколько иронически. Император Павел произвел его в полные генералы, пожаловал тысячу крестьянских в Малороссии душ – и чуть не посадил (если верить легенде) на испанский трон. Поскольку в те поры (1798, скажем, год) очень гневался на Испанию и всерьез, говорят, подумывал: не показать ли ей кузькину мать? (Н. В. Гоголь откуда-то знал про Россию все.) Потом император передумал – а потом кузькину мать показали, как известно, ему самому, – но Яков Антонович де Кастро де ла Серда скончался в новообретенном своем подольском имении еще до того, в 1800 году, шестидесяти семи лет от роду.

Он был женат. Под старость лет нашел себе в Ревеле (то есть Таллине), где служил комендантом крепости и гарнизоном командовал, молоденькую, предполагаю, фон-баронессу. Та родила дочь. Которая вышла за господина де Роберти (должно быть, эмигранта: противника тирании Наполеона; выбрал Подольскую губернию и свободу) и родила сына. И этот сын – Валентином звали, – действительно, видать, влюбился в прекрасную панночку; в местную.

2

Так что Мария Валентиновна, заполняя в советских анкетах графу «социальное происхождение», писала чистую правду: из дворян. Но очень хорошо знала из каких. Ее родной прапрапрапра и т. д. в XIII веке издал свод законов (фактически похеривший, между прочим, крепостное право); сколотил научный коллектив, которому поручил перевести Библию на испанский (кастельяно) язык (не без основания предполагаю, что один из экспертов звался ребе Лурия); а другая группа евреев (разбавленная маврами) под руководством короля составила новые (взамен устаревших Толедских) таблицы движения небесных тел – Альфонсовы таблицы. Он был король-звездочет, ее прапрапрапра и так далее прадед; а также поэт: сочинял какие-то кантиги на галисийско-португальском; еще и музыку к ним. В тринадцатом-то столетии – такой титан культуры! Его современник Гедрос – основоположник Гедройцев, мелкий литовский феодал, – был огнепоклонник, питался кониной (хорошо, если не сырой) и, боюсь, по сельхозпраздникам пускал отловленных неандертальцев на корм озерным богам. В России дворянство древней, чем у де ла Серда, было только у Рюриковичей: у Голицыных, у Трубецких. Гедиминовичи – младше: Гедимин попал в историю (зарезав Витена, великого князя) в 1316-м. Андрей же по кличке Кобыла (потомки которого впоследствии образовали клан Романовых) проявился в дружине Симеона Гордого как звеньевой еще только через полвека.

В Третьем, а также и во Втором отделении Собственной Его Величества канцелярии, да и в министерстве двора, имелись компетентные люди, которые все это довольно хорошо представляли себе и без анкет. И поэтому – а также, конечно, и потому, что m-lle де Роберти (фамилия, удобства ради, сложилась как веер) окончила курс в Смольном (в каком же еще) институте с отличными оценками по всем предметам, и с чудесным прилежанием, и блестяще выдержала экзамен, честно заслужив главную награду (шифр – такую спецброшь из драгметалла: вензель государыни), да еще прочитала на выпускном акте самостоятельно сочиненное – очаровательное! – французское стихотворение – короче, за чайным столом директрисы Смольного в тот выпускной вечер, весной 1865 года, М. В. досталось место напротив государя. Александр II говорил с нею много и приветливо, даже ласково, она отвечала на вопросы бойко, даже остроумно. Он ее запомнил. Она в него влюбилась (обожала и прежде, само собой: освободитель крестьян, инициатор Перестройки).

К счастью для нее, император (как известно, например, из повести Тургенева «Дым») предпочитал фигуры продолговатые, гибкие, типа лилий, а Мария Валентиновна была скорее маргаритка. И вообще – даже в юности практически не имела промыслового значения. Просто личико, светящееся добротой, да быстрая, никогда не банальная фраза.

Поэтому первая любовь прошла в жанре комического флирта. Правда – но тем смешней, – длительного необычайно. Девять лет подряд m-lle по утрам, как на службу, спешила в Летний сад, где царь имел обыкновение прогуливаться. Увидать, просто увидать его издали – чтобы жить дальше. А вдруг и посчастливится заслонить его собой от нового Каракозова с пистолетом. Александр II узнавал ее в толпе, с благосклонной улыбкой отвечал на поклон. Иногда и останавливался на минуту – сказать шутливую любезность.

В остальное время она овладевала, видите ли, языками: поверх французского (и, разумеется, испанского) зачем-то еще английским, немецким, итальянским, португальским.

Тогда как более разумные ровесники и ровесницы овладевали в тот период друг дружкой. Имея коллективную сверхзадачу – народить поколение старых большевиков и матерых контрреволюционеров. И водителей парижского такси.

А Марию Валентиновну в эти пятнашки не вовлекли. Значит, выглядела недостаточно заманчиво. Не соответствовала тогдашнему сексуальному ГОСТу.

Хотя по фотографии ничего такого не скажешь. Ретушер, конечно, знал свое дело. Но и помимо него известно: никаких выраженных физических.

Ну, предположим, невеличка. Ну – в худшем случае – толстушка. Ни то ни другое никогда в истории ни одной молодой особе не мешало осчастливить какого-нибудь смертного.

Были же у нее подруги, у подруг – женихи, у женихов – друзья-приятели. Каждый искал (для вышеуказанной цели) родную душу, почти каждый ведь нашел.

Размер приданого тоже, конечно, имел значение – судя по всему, отмена крепостного права лишила М. В. каких-то дополнительных шансов.

Но и основных, похоже, не хватало; вычисляется какой-то важный минус; вероятно, в ней рано сделалась заметна черта, которую впоследствии один ее друг и почитатель назвал дефектом чувства реальности.

То есть дура не дура, а вроде того что дурочка. Принимает жизнь за литературу и обратно. Скучно с такой танцевать.

Ну и пусть; ей тоже, между нами говоря, никто сердца не разбил; идеал все так же расхаживал по Летнему саду; а в романе «Что делать?» (1863) зарифмовано великодушной кокоткой раз навсегда: умри – но ни-ни – без любви.

Уж лучше будь синий чулок.

3

Тем более самообразование в такой моде. Публичные лекции, частные курсы, концерты такие, сякие, литературно-музыкальные. Чаепития в Кружке художников, чтения в Пушкинском кружке. Спиритические вечера.

Интересная, короче, досталась эпоха. Эпоха великих реформ. Читатель, само собой, в курсе: гласность, свобода передвижения, передел собственности; акции, облигации, погибель сбережений; роскошества наглых нуворишей на фоне народной нищеты, угрожающие происки сепаратизма, теракты, аресты; полицейский произвол снизу доверху, тотальная коррупция. Нам ли, короче, не понимать.

Официальная идеология неизменна: все идет хорошо, а будет еще лучше, только бы пресса не вмешивалась, не отравляла безответственной болтовней любовь населения к руководству.

Поэтому весь административный ресурс обращен против так называемой свободы слова. Цензурный устав перетряхивают, как лежалый матрац. Поливая либеральную журналистику кипятком и керосином. Ради патриотического воспитания учащейся молодежи.

Чтобы, значит, запрограммировать идейную устойчивость будущих героев будущего писателя Чехова, таганрогского гимназиста пока.

А у М. В. – я забыл сказать – было двое братьев, старший и младший, один – ученый, другой – военный. И старший – ученый – был, знающие люди говорят, гений или вроде того. Основатель (или один из) – ни много ни мало – лженауки социологии, пионер другой лженауки – социальной психологии, автор капитальных трудов и провидческих концепций, все такое. А также смелый политический оратор и сильный публицист; в свое время сам В. И. Ленин изругает его печатно, как пьяный извозчик – бродячую собаку. Потом его зарежут бандиты. (К слову: младший брат, генерал-майор, умер вроде бы своей смертью; его сын, полковник добровольческой армии, перешел в Красную, стал агентом ГПУ, попытался сорвать операцию – похищение Кутепова – ну и подвал, понятно, расстрел.)

Но это когда еще будет – в XX веке. А покамест Евгений Валентинович де Роберти писал в газетах. Разное прогрессивное научно-популярное. Из-за границы еще (как окончил Александровский лицей, так сразу и покатил по университетам: Гисен, Гейдельберг, Йена, Париж) присылал тексты; и, возвратившись, то и дело поручал сестре то одно, то другое. Отнести рукопись; продержать корректуру; получить гонорар. И она постепенно перезнакомилась в литературе со всеми. И сделалась вполне своим человеком как раз в редакциях либеральных: «Санкт-Петербургских ведомостей», «Отечественных записок».

Обе редакции состояли из людей, известных порядочностью. В журнале – Некрасов, Салтыков, Плещеев, Михайловский, в газете – Корш, Ватсон, Суворин, Буренин. (Тот самый, кстати, Буренин! легендарный! бывший сотрудник запрещенного «Современника»; автор самиздатского стихотворения про гражданскую казнь Чернышевского; для тамиздата потрясающе перевел гневные «Ямбы» Барбье; бесстрашный фельетонист, язвительный пародист.)

В случае чего – сборник ли составить в пользу голодающих, петицию ли против какой-нибудь очередной репрессии, да и просто денег собрать (скажем, неимущему – на стипендию, сосланному – на дорогу), – люди обеих редакций действовали заодно. Скажем, под маркой Общества для пособия литераторам и ученым – Литературного фонда.

И вот оказалось, что Мария Валентиновна словно создана для всей этой благотворительно-политической тревожной суеты. Ездить к разным чиновникам, к сановникам – часами дожидаться приема – просить, чтобы такое-то мероприятие дозволили, а такому-то человеку смягчили участь, – стало главным ее занятием и чуть ли не смыслом ее жизни.

Она никогда не сомневалась в успехе своего ходатайства – и действительно, ей довольно часто шли навстречу. «Ее убежденность в том, что просящему надо дать, как-то сообщалась тем, кого она просила», – с некоторым недоумением замечает один мемуарист.

В 1874-м команду «Санкт-Петербургских ведомостей» разогнали: министр просвещения, обозлившись на критику своей концепции классического образования, разыграл вроде как спор хозяйствующих субъектов и субъект-победитель объявил, что Корш не может оставаться редактором, Ватсон – соредактором, а Буренина чтобы духу впредь не было в газете, чтобы ни строки.

Когда в прозрачной черно-белой аллее Летнего сада Александр II, увидав Марию Валентиновну, улыбнулся, благосклонно кивнул и спросил, хорошо ли ей живется, она вдруг сказала: да не совсем хорошо. Газету очень жалко. Министр Толстой поступает не по закону, и если бы ваше величество знали всё…

– Как, и вы с ними! с этими! – гневно вскрикнул царь. Сдержался. Глядя поверх ее шляпки, уронил: – Я переговорю с министром.

И прошел, как мимо скульптуры, заколоченной в ящик.

Кончилась молодость.

4

В том же году М. В. вышла за Ватсона. Двадцатишестилетняя старая дева – за тридцатипятилетнего вдовца. Я думаю – ради Лики, его дочери. А впрочем, об Эрнесте Карловиче все в один голос: исключительно порядочный, знающий, дельный; заведовал отделом политики еще в «Современнике», состоял под полицейским надзором. (К слову: отчасти шотландец – на четверть, что ли.)

Его взяли в «Биржевые новости». Но как там платили – с «Ведомостями» не сравнить. Для заработка он переводил (выдал, например, чуть не всего Гюго). М. В. тоже стала печатать в журналах переводы, статьи из истории западных литератур. И по-прежнему едва ли не каждый божий день обивала пороги всевозможных начальников, ходатайствуя за разных несчастных.

Приобрела некоторую известность. Особенно – после 30 декабря 1877 года: на похоронах Некрасова г-жа Мария Ватсон прочитала у раскрытой еще могилы, окруженной цветами и венками, стихотворение, «вызвавшее знаки всеобщего сочувствия».

Хотел бы я знать, что это были за знаки. На кладбищах вроде не аплодируют.

На самом-то деле – так себе были стишки. Могильный сон, глубокий, непробудный, навек сковал уста певца, иссяк родник живительный и чудный в груди холодной мертвеца. И проч.

Однако припомните обстановку. Тысячная толпа. Весь литературный мир плюс возбужденная молодежь, причем некоторые, неизвестно зачем, – с револьверами. (Ох, догадываюсь я, почему Некрасов не оставил родным ни копейки: небось, пожертвовал капиталы на революцию, как бы возмещая покойному Огареву похищенный Панаевой миллион.) Достоевский говорит речь; что-то такое: Некрасов – третий великий русский поэт, вслед за Пушкиным и Лермонтовым; фразу не расслышал толком никто; зато всем запомнилось, что из толпы студентов раздались выкрики: Некрасов был выше их! выше! выше! Достоевский возразил. Шум усилился. В общем, скандал.

И вдруг – женский голос. Скандирующий нечто с правильным размером и даже со смыслом. Полагаю, это первый случай в России (а то и в Европе – а то и в мире), когда женщина осмелилась прочитать уличной толпе свои стихи. Это было, я думаю, почти так же удивительно, как если бы взяла слово одна из лошадей, запряженных в погребальные дроги.

Многим понравилось. И Достоевскому. Хотя в «Дневнике писателя» сказано туманно: «Между прочим, прочтены были чьи-то прекрасные стихи…»

Но, скажем, Буренин – который теперь писал фельетоны для «Нового времени» – не удостоил этот эпизод ни строкой.

5

В общем, m-me Ватсон была весьма почтенная литературная дама. Ей исполнилось (полгода как) уже тридцать пять, когда ее познакомили с этим – почти однофамильцем – подпоручиком Надсоном.

А ему стукнуло (полгода как) двадцать один, он напечатал дюжины две стихотворений (штук шесть – очень недурных), Полонский, Плещеев и сам беспощадный Салтыков находили у него несомненный талант, – а доктора нашли чахотку. Впрочем, в свой поэтический талант он не очень-то верил, а про чахотку еще не знал: в одном легком, сказали ему, катар, в другом плеврит, отсюда и кашель с кровью; а что нарыв на ноге – так это просто нарыв; разрезать, и дело с концом.

А это была так называемая туберкулезная фистула. И всем вокруг это было известно, поскольку летом 1884 года Надсон жил на даче у Плещеева, на станции Сиверская, по соседству с тем же Салтыковым. Который так и написал кому-то: «Бедный, по-видимому, немного поживет. Головин (доктор) говорит, что у него чахотка».

Надсон же на этот нарыв даже возлагал надежды: типа – вот если бы медкомиссия признала, что с такой ногой в строю оставаться нельзя, операция же в настоящее время невозможна, потому что опасна, – и ура! отставка – в кармане; прощай, армия – здравствуй, литература! Хоть корректором, хоть рецензентом, хоть кем.

М. В. нашла гуманное военно-медицинское светило, и отставка оформлена была за несколько недель. Сыскалась и литработа: в газете «Неделя», секретарем редакции. До конца лета все шло прекрасно, в сентябре Надсон начал умирать.

Шанс оставался один-единственный: в Ментону, к доктору Белоголовому, приятелю Салтыкова, – от него в хирургическую клинику, какую Белоголовый посоветует (если операция еще имеет смысл); а там – кто знает? – итальянский климат и швейцарские минводы производят иной раз чудеса. Но у Надсона совсем не было денег. М. В. велела ему написать заявление в Литфонд. А также навестила – приятельницу не приятельницу, а порядочную, очень интеллигентную женщину – Александру Аркадьевну Давыдову.

Салтыков писал Белоголовому в ноябре:

«Вот прочтете письма Тургенева – увидите, как литературные бара живут. Таков же и Толстой. Говорит о вселюбви, а у самого 30 т. р. доходу. Живет для показу в каморке и шьет себе сапоги, а в передней – лакей в белом галстуке. Это не я, дескать, а жена. А Михайловскому, Скабичевскому и иным есть нечего. Особливо последнему. Обиднее всего то, что ни Некрасов, ни Тургенев ни обола Литературному фонду не оставили, а от Толстого и ждать нечего.

Жаль Надсона: юноша талантливый и хороший, а должен умереть. Где тут справедливость? И если б не Давыдова (жена виолончелиста), которая достала для него где-то денег, то он и на юг не попал бы, а так и изныл бы где-нибудь на Песках…»

500 рублей выплатил в виде ссуды Литературный фонд (с уговором, что ему пойдет весь доход от книги, которую фонд же издаст). 1500 рублей дал благотворительный виолончельный концерт, устроенный А. А. Давыдовой (супругой директора консерватории! – попробуй, музыкальная общественность, сэкономь на билетах, не явись). 1000 рублей пожертвовал (вероятно, А. А. ввела его в курс дела) хороший молодой человек, только что получивший огромное наследство, – С. П. фон Дервиз: очень любил камерную музыку.

Всего, стало быть, что-то около 10 000 франков. В обрез на дорогу и лечение. Ни франка на сиделку, не говоря о переводчике. А Надсон был совсем плох. Отпустить его за границу одного – усадить в вагон и помахать платочком вслед поезду – выглядело ненамного красивей, чем, скажем, бросить его под колеса и отвернуться, зажав уши.

Никто не удивился, что г-жа Ватсон решилась сопровождать больного. Лишь бы удалась операция; а к тому времени, как Надсон пойдет на поправку, в Италию собирается, например, один молодой человек, некто Фаусек (приятель Гаршина, между прочим), он охотно заменит М. В., так что это вопрос недель.

6

Собственно, так все и случилось. В начале ноября в Ницце Надсона оперировали, через месяц М. В., оставив его на попечение этого самого Фаусека, возвратилась в Петербург. Надсон написал Эрнесту Карловичу замечательно сердечное письмо (1 декабря 1884 года – в день своего рождения), как бы исчерпывающее весь инцидент:

«…Считаю теперь наиболее уместным поблагодарить вас за ту великую милость, которую вы мне оказали, решившись расстаться для меня с М. В. на такой сравнительно долгий срок. Есть еще хорошие люди на свете, стоит еще жить! Не думайте, чтобы я был совершенным невеждой в общественных отношениях и чтобы я не знал, что принято и что не принято на свете. Я отлично знаю, что принято выражать человеку участие только на словах или, что еще менее имеет цены, – помогать ему материально; а относиться к людям так, как отнеслись вы и М. В., в глазах обыденных людей – не принято. Тем дороже для меня ваше великодушие, тем глубже моя искренняя благодарность вам. Горячо желаю, чтобы судьба когда-нибудь доставила мне возможность доказать это. Я знаю, как тяжело было со мной М. В.: не говоря уже о тех хлопотах и беспокойстве, которые неизбежны при участии к человеку серьезно больному, – я видел, что она постоянно скучает о вас и Лике и постоянно за вас беспокоится. Но теперь, когда она будет с вами, я думаю, что ей доставит некоторое нравственное удовлетворение та мысль, что она поступила высоко великодушно и – скажу не прибавляя – просто спасла человеческую жизнь. Как бы мало эта жизнь ни стоила, – это все-таки жизнь! Знаю и знаю очень хорошо, что, должно быть, нелегко было и вам. ‹…› Нельзя также, конечно, поручиться, что и к самому факту отъезда М. В. все отнеслись так, как бы следовало, и хотя я, зная вас, уверен, что вы стояли всегда выше толков и пересудов людей, не могущих понять ничего, выходящего вон из круга, – я в то же время понимаю, что такие толки, если они были, должны были очень и очень раздражать вас. Все это делает ваш великодушный поступок бесконечно дорогим для меня, меня просто подавляет. Как мне заплатить вам за все это, дорогой Эрнест Карлович?»

В сущности, почти ничего не известно про ум и характер этого несчастного мальчика. Он успел высказать только три желания: быть любимым, здоровым и участвовать в литературе. Сирота, почти всю жизнь провел в военно-учебных заведениях, и немного в этой жизни насчиталось бы дней, когда он чувствовал себя хорошо. Но держался достойно. Позволил себе всего лишь один малодушный поступок. А именно – 5 января 1885 года написал Марии Валентиновне (в ответ на некий упрек, о содержании которого нетрудно, впрочем, догадаться):

«Милая, дорогая М. В., вы неправы, неправы и тысячу раз неправы! Все дело в том, что я не хочу быть Молохом и принимать ваши жертвы как должное… Не писал я вам еще и потому, чтобы не показать вам, как я хандрю, и тем бесполезно не огорчать вас; а хандрю я ужасно: вы мне необходимы, а в возможность свидания весной я не верю, не верю! ‹…› Не могу больше чувствовать себя одиноким, никому не нужным, – одним словом, отрезанным ломтем. Ради бога, устройте что-нибудь: или ваш приезд, или дайте мне возможность уехать. Лучше погибать в России, чем жить здесь. ‹…› Несмотря на антипирин, лихорадка у меня каждый вечер весьма солидная; грудь тоже болит каждую ночь. Я вас огорчаю, моя дорогая, но я и сам в эту минуту плачу. Я обещал вам не хандрить, потому что верил немного в ваш приезд, а теперь не могу, не могу. Если я заболел и всю жизнь был несчастлив – это было от моего одиночества, не добивайте же меня им и теперь. Еще раз, ради бога, умоляю вас как-нибудь устроить или приезд ваш, или мой возврат в Россию – иначе мне будет очень плохо. Добро бы я еще здесь заметно поправлялся – а то и этого нет, да при таком состоянии духа и не будет. ‹…› Об одном прошу вас: верьте, что все это не минутная тучка, которая пройдет, и что тоска моя не есть следствие отъезда Фаусека, а нечто вполне серьезное. Я не могу жить один, вдалеке от России и долго ждать перемены моего настоящего положения тоже не могу: я заложу или продам часы и все из вещей, что можно продать, и уеду назад! Видите, какая трагедия, мое солнышко, а я знаю, что и вы приехать не можете! Что делать, что делать! У меня голова на части ломится!.. Я в отчаяньи! Посоветуйтесь с кем-нибудь и спасите меня, ради бога, иначе я сам с собой кончу. Мне больше силы нет. Прощайте… Больше писать не могу – опять слезы».

Через какое-то время он опомнился – залепетал в письмах, что ничего, ничего, что это был приступ хандры, а теперь все прошло; что и нога – хоть сейчас в пляс; и что вообще-то он имел в виду: как славно было бы ей изыскать возможность отдохнуть в Италии.

«А всего бы лучше, если бы и Э. К. мог приехать. Право, тут так хорошо, что невольно желаешь, чтобы и другие этим пользовались…»

Но М. В. все уже для себя решила. Нет, нет: раньше, чем прочитала смешные слова «какая трагедия, мое солнышко». Да и знала она, что эти слова – не от любви и не про любовь.

7

Возьмем в скобки график их совместных скитаний, медицину, бюджет и внутренние дела. Названия иностранных городов, адреса клиник, имена врачей, ход и результаты хирургических манипуляций. И так понятно: надежда и деньги таяли одинаково быстро. (Март 1885-го, Салтыков – Плещееву: «Белоголовый пишет, что Надсону несколько лучше. Но тоже, по его мнению, это не более как отсрочка».) Деньги кончились к августу. Хватило на железнодорожные билеты до Петербурга.

Тут оказалось вдруг, что Надсон знаменит. Книга вышла, и вся тысяча экземпляров раскуплена. Литфонд запускает второе издание, в чистую для себя прибыль. Редакции просят новых стихов. Читатели (а пуще того читательницы) добиваются личного знакомства. А некоторые старинные друзья (откуда ни возьмись) – желают возобновить. У этих старинных друзей – какая удача! – есть имение в Подольской губернии.

(Где у Марии Валентиновны, кстати, давно уже никакого имения нет: не знаю, продано или разделено; почему-то ей ничего не досталось, – а гениальный старший брат приобрел поместьице в губернии Тверской.)

Поэту вреден, для поэта опасен северный климат? Так милости просим к нам, на юг, в окрестности железнодорожной станции Жмеринка; погостите сколько захотите, почтем за честь.

Что ж, теперь ему не нужна была переводчица. Добровольная, даровая сиделка, пожалуй, нашлась бы легко. А любовницей М. В. не была. (Приходится это сказать всеми буквами, хоть нас и не касается совершенно; как же горько, как отчаянно она, уже старухой, обижалась, когда кто-нибудь – какой-нибудь журналист новой желтой волны – позволял себе усомниться в этом; а более правдивой женщины не видел мир.) Надсон мог бы прожить и без нее. Но жить ему, как оба они знали, не предстояло. А предстояло умереть, и очень скоро, и очень мучаясь. И обоим было одинаково страшно даже подумать, что он может умереть без нее. Не держась за ее руку. Не касается это нас. Просто допустим как возможность: разные бывают чувства и странные, на чужой взгляд, отношения.

Короче говоря, осень, зиму и весну провели в Подольской губернии, летом 1886-го снимали дачу под Киевом, в сентябре переселились в Ялту. Консилиум киевских докторов почему-то рекомендовал Грис в Южном Тироле, однако Надсон сказал М. В., что желает умереть в России. Ялта так Ялта.

8

Домик на окраине. Зябкая, против ожиданий, осень. Ноябрь просто холодный. В декабре приходится топить печку каждый день. Но кроме погоды все, в общем, неплохо. Надсону присуждена Пушкинская премия Академии наук (половинная, 500 рублей). Сборник его стихов уже дважды переиздан. Десятки писем от восторженных читательниц. Овации на концертах. Правда, концертов было только два – летом, в Киеве, проездом. И стихи почти не пишутся. Но зато пишутся (хотя тяжело) обзоры литературных новинок для одной киевской газеты. Все не так уж плохо. Надсон каждый день играет на скрипке. Развязка, кажется, далека.

Но в Петербурге, в кабинете своей квартиры на Надеждинской улице, Виктор Петрович Буренин уже вскрыл костяным ножичком конверт, полученный на его имя редакцией «Нового времени». На конверте не было обратного адреса, однако почерк отправителя был Виктору Петровичу как будто знаком: по-видимому, этот же неизвестный доброжелатель в июне прислал ему газетную вырезку из киевской «Зари» – тщедушную заметку, в которой молодой наглец, ничтожный поэтик, нечаянно пригретый модой (мы же сами, по дурацкой снисходительности, поспособствовали: кто первый назвал обнадеживающим его жалкий дебют?), ни с того ни с сего набросился на Виктора Петровича, позволив себе дерзости немыслимые и тон нестерпимый; должно быть, от провинциальных аплодисментов спятил с ума.

(От себя замечу, что это и правда было безумие – безумная самонадеянность: начинающему литератору атаковать, да еще вот так – с бухты-барахты, без подготовки – первого критика страны. То есть по справедливости – по глубине ума и силе таланта – первым критиком, кто же теперь не знает, был Михайловский. Но он, во-первых, писал серьезно, длинно, с уклоном непременно в публицистику; а во-вторых, печатался – с тех пор как правительство прихлопнуло журнал «Отечественные записки» – нечасто и где придется. А Буренин – под известным всей России псевдонимом «граф Алексис Жасминов» – развлекал публику каждую пятницу. Была в «Новом времени» такая – его фирменная – рубрика: «Критические очерки». Где он, клоун и диктатор, создавал и рушил литературные репутации, тщательно соблюдая непредсказуемость своих вердиктов, да еще и приговаривая: почему я этого хвалю, а этого ругаю? а по кочану; по независимости ума; таков, стало быть, мой вкус, мой каприз. Никого не хвалил, не обругав кого-нибудь другого. Да, и еще: кроме фельетонов и пародий, он вполне всерьез писал стихи, повести и драмы. Вообразите же, что бедняга Надсон позволил себе выражения типа: «порнография самого низкого качества» – о буренинской беллетристике, «преспокойно лежат себе на полках книжных магазинов» – о буренинских стихотворных сборниках, и даже – «всевозможные пакости» – о каких-то буренинских пасквилях, спровоцировавших судебные тяжбы. Не важно, прав он был или нет, – похоже, прав, но все равно – это было настоящее литературное самоубийство. Так и запишем: самоубийство. Литературное, да.)

Ту заметку Виктор Петрович, понятно, так не оставил: тогда же, летом тиснул в НВ фельетончик «Урок стихотворцу» – небрежно так дал вьюноше щелчка: недоучка, «неопытный стихотворец с очень сомнительным образованием». Даже молодой Мережковский и тот пишет получше, потому что пообразованнее.

«А г. Надсон для рифмы так и чешет, так и чешет в своих стихах, и выходит у него все банальщина да несообразный со здравым и художественным смыслом вздор».

Большего вьюноша и не заслуживал. Он вроде бы попытался огрызнуться (и попутно самым жалким образом подставился: дескать, не вам судить о моем таланте; меня сам Плещеев благословил), – но Виктор Петрович тратить на проходимца чернила и время больше не хотел: много чести. Кто он и кто – г-н Надсон. Где какая-то захолустная «Заря» (от силы, небось, полторы тысячи тираж) и где – столичное, всероссийское НВ, восемьдесят пять тысяч.

Но ненависть, конечно, никуда не делась. А ненавидеть Виктор Петрович любил. Был не просто и не только, как почти все литераторы, самолюбив и злопамятен: нет, он был зол истерически, сладострастно. См. эпиграмму Минаева – года через два – «Бежит по улице собака…», см. фельетон Дорошевича – лет через пятнадцать – «Старый палач». Сохранился и такой про Буренина мемуар: едет он на извозчике; завидит гимназическую фуражку – велит взять поближе к тротуару и ехать шагом; пристроится вровень с подростком – и протяжно так, весело так напевает: – Прыщавый! Прыщавый!

Только сорок семь. И такой вот гневный маразм. Разумеется, несчастен был человек. И ни в коем случае не забудем, что два года назад умер у него сын; двадцати лет; поэт Константин Ренин.

9

В конверте оказалась сложенная вдвое четвертушка бумажного листа. Киевский аноним где-то раздобыл и не поленился переписать (из чьего-нибудь, наверное, альбома) стихотворение Надсона (так его и озаглавил: «Стихотворение г-на Надсона»). Разумеется, нигде не напечатанное (только через пятнадцать лет Мария Валентиновна решится опубликовать его).

Я рос тебе чужим, отверженный народ,

И не тебе я пел в минуты вдохновенья.

Твоих преданий мир, твоей печали гнет

Мне чужд, как и твои ученья.

И если б ты, как встарь, был счастлив и силен,

И если б не был ты унижен целым светом —

Иным стремлением согрет и увлечен,

Я б не пришел к тебе с приветом.

Но в наши дни, когда под бременем скорбей

Ты гнешь чело свое и тщетно ждешь спасенья,

В те дни, когда одно название «еврей»

В устах толпы звучит как символ отверженья,

Когда твои враги, как стадо жадных псов,

На части рвут тебя, ругаясь над тобою, —

Дай скромно стать и мне в ряды твоих бойцов,

Народ, обиженный судьбою!

Виктор Петрович, конечно, и раньше подозревал. Но фамилия такая неопределенная, как бы скандинавская. Или шотландская – как Ватсон. А теперь ненависть, тлевшая в клетке мозга, вдруг дала язык пламени, ослепительно осветивший все: и скандалезную историю старой дуры, и за что проходимец напал – не на Виктора Петровича, нет! – а на «Новое время»! на орган здоровых сил! Который недаром же, значит, седьмой год подряд оглашает империю тревожным кличем: «Жид идет!»

Ничего, ничего; вот мы сейчас включим остроумие; в ближайшую пятницу читайте.

«В одной жидовской газетке не дальше как нынешним летом поэт Надсон расписывал о своем первом вступлении в литературный круг…»

10

Ругаю себя: в свое время я сплоховал, не разобрался толком – на второй или на третий день поступала в Ялту петербургская пресса. А сейчас нет под рукой источников, кроме «Мастера и Маргариты». Помните – Варенуха высчитывает Римскому: «До Севастополя по железной дороге около полутора тысяч километров. Да до Ялты еще накинь восемьдесят километров. Но по воздуху, конечно, меньше». При средней скорости от 40 до 50 км/ч – отправленный рано утром почтовый вагон, получается, прибывал к месту назначения во второй половине следующего дня. Но совершенно не факт, что железные щупальца капитализма в 1886-м уже дотянулись до Крыма. В любом случае, 9 ноября было воскресенье – почта и библиотека закрыты – только 10-го Надсон прочитал Марии Валентиновне вслух этот критический очерк.

Строго говоря, до критики на этот раз Буренин не снизошел, а, наоборот, воспарил в теорию творчества. Придав ей, будем справедливы, животворный импульс на сто двадцать семь, по крайней мере, лет вперед. Тысячи негодяев в России и в Европе (особенно в Германии) попользовались его идеей – которую следовало бы так и назвать: постулат Буренина, – но ни один не сказал ему спасибо, никто даже не упомянул. (Впрочем, на то они и негодяи.) Наконец-то мне представился случай восстановить его приоритет, я очень рад. Так вот, не кто-нибудь другой, а именно Виктор Петрович Буренин первый сформулировал это. Что литературный якобы талант человека с подозрительной фамилией – скорей всего, поддельный. См. «Новое время» от 7 ноября 1886 года.

«У евреев, – написал там Виктор Петрович, – вследствие космополитического склада их чувства, недостает его реальной поэтической сосредоточенности: оно расплывается в блестящую и цветастую по внешности, но тем не менее по существу холодную и фальшивую риторику. Отсутствие эстетического вкуса, понимания эстетической пропорциональности – это также один из еврейских характеристических недостатков…»

С такой умственной высоты Надсон был, разумеется, практически не виден. Неотличим от Минского и Фруга, между которыми и помещен. Других подозрительных фамилий Виктор Петрович с ходу не припомнил, потом уже добавил Бернета и Губера, которые, если по правде-то, были ну уж совсем ни при чем, – но такова, знаете ли, логика фельетона, попробуй ей не потрафить. Прибегнешь и к множественному числу: «гг. Надсоны и Фруги, судя по началу их деятельности в ряду второстепенных и третьестепенных стихотворцев, не пойдут далее Губеров и Бернетов…», как-нибудь так. Теперь вздохнуть презрительно и устало: увы, дескать, увы; посредственные поэтики, снискавшие известность в крохотных кружках, начинают поднимать свои головы, увенчанные дешевыми лаврами.

«И нет ничего удивительного, если вослед за “начинающим” г. Надсоном явится какой-нибудь “начинающий” г. Дудкинсон, который начнет рассказ(?)ывать читателям, как он (?) написал, будучи еще четырнадцатилетним гимназистом, ‹…› задушевный куплет «К ней», <и?> о том, как он принес этот чудесный куплет на прочтение известному и маститому Фалалею Грустилину…»

Прошу прощения за испорченную цитату: такого качества был микрофильм. (А газету мне в НРБ, сами понимаете, не выдали.) Но месседж, как говорится, прозрачен. И ни Надсона, ни Марию Валентиновну не потряс. (Она его, кстати, предупреждала: Сеня, не связывайтесь.) Чего другого было ожидать. Буренин – это Буренин, а «Новое время» – «Новое время». Стадо жадных псов. Главный идеолог – писатель Житель, сочинитель промежуточного решения: не давать никаких прав, но всячески поощрять эмиграцию – сообразительных выдавить, зазевавшихся на березки – выдворить; всех до одного.

Ну а правила приличий переменились. Чего было прежде нельзя, теперь стало можно, и наоборот. В январе Владимир Соловьев осмелился прочитать (в Санкт-Петербургском университете, не на рынке на Ситном) лекцию про то, что христианство и юдоедство – две вещи, дескать, несовместные. Не дочитал: ошикали его студенты (по-нашему сказать – освистали).

11

Разумеется, все было рассказано еще в Сиверской: «Знаете ли вы страшную тайну моей жизни? Я – еврей!» Разумеется, она спросила: «Ну и что?»

Которые, недоумевая искренне, говорят (в глаза и даже когда вас нет): ну и что? – с теми легко. А жизнь без них была бы, наверное, невозможна. Но и с теми, которые отвечают: – Ах, вот оно что! – тоже легко, по-своему. Человеку все понятно про вас, вам – про него, ну и ладушки.

А утомительно-неловко, когда вас принимаются утешать и защищать.

«Вы похожи на еврея так, как я на англичанина», – смеясь, говорил подпоручику Надсону капитан Щеглов, он же – литератор Леонтьев, впоследствии приятель Чехова. (Дело было в 1882 году, на даче в Павловске, летней ночью: выпили, пустились в задушевности, Щеглов обронил – к слову как-то пришлось, – не терплю всяких, знаете, жидовских комедий; тут Надсон, побледнев, как мертвец, и выпалил эту фразу – про страшную тайну своей жизни.) – «Да если б это было и так, то разве это умаляет талант? Мать ваша русская, воспитывались вы и выросли чисто русским человеком», и проч.

То же самое, слово в слово, втолковывала (1927 или 1928 год) М. И. Цветаева Д. П. Святополк-Мирскому и П. П. Сувчинскому – редакторам парижского журнальчика «Версты», двоим из троих (а третьим редактором числился С. Я. Эфрон, ее муж).

Журнальчик был так себе, эфемерный альманах, однако не без идеи, а идея называлась – евразийство. Идеологи любили при случае порадоваться за советскую Россию: у диктатуры пролетариата проклюнулась тяга к национальному делу, Сталин, топча оппозицию, очищает ВКП(б) от сами понимаете кого; это залог славного будущего.

В. Ф. Ходасевич в другом журнале – в «Современных записках» – возразил – вернее, предположил (глядя как в воду): а не надо ли понимать дело так, что просто-напросто мировая социалистическая революция плавно переходит в следующую фазу – в «славный еврейский погром»? И что мыслителям «Верст» эта перспектива не представляется такой уж неприемлемой.

Естественно, мыслители «Верст» оскорбились – и сочинили было Ходасевичу отповедь. Про «ничем не обоснованное желание ‹…› усмотреть ‹…› погромный антисемитизм». Дескать – какой вздор. Какой антисемитизм, когда среди ближайших сотрудников в редакции «Верст» есть евреи. (Что интересно: у мыслителей этого склада такое сообщение сходит за аргумент.)

Но тут (вероятно, прочитав проект отповеди) оскорбилась и пришла даже в ярость супруга одного из ближайших сотрудников. И написала контротповедь.

«“Среди ближайших сотрудников в редакции «Верст» есть евреи…” Тут кончается ваше письмо и начинается мое.

Когда редактора – счетом три и имена их: Сувчинский, Святополк-Мирский и Эфрон, ссылка на редакторов-евреев, естественно, относится к последнему. Итак:

Сергей Яковлевич Эфрон – довожу до вашего сведения – Сергей Яковлевич Эфрон родился в Москве, в собственном доме Дурново. Гагаринский пер<еулок> (приход Власия). Отец – Яков Константинович Эфрон, православный, в молодости народоволец. Мать – Елисавета Петровна Дурново. Дед – Петр Аполлонович Дурново, в молодости гвардейский офицер, изображенный с Государем Николаем I, Наследником Цесаревичем и еще двумя офицерами (один из них – Ланской) на именной гравюре, целой и поныне. В старости – церковный староста церкви Власия. Мой муж – его единственный внук. Детство: русская няня, дворянский дом, обрядность. Отрочество: московская гимназия, русская среда. Юность: женитьба на мне, университет, военная служба, Октябрь, Добровольчество. Ныне – евразийство. Если сына русской матери и православных родителей, рожденного в православии, звать евреем – 1) то чего же стоят и русская мать и православие? – 2) то как же мы назовем сына еврейских родителей, рожденного в еврействе, – тоже евреем?

‹…› Делая С<ергея> Я<ковлевича> евреем, вы 1) вычеркиваете мать 2) вычеркиваете рожденность в православии 3) язык, культуру, среду 4) самосознание человека и 5) всего человека».

Почти то же самое (минус православие; а еще он не знал, что моя мать – урожденная кн. Гедройц) внушал мне (1958 год) в паспортном столе милицейский сострадательный майор. Не опускаясь, однако же, до пошлостей глубоких, типа:

«Кровь, пролившаяся за Россию, в данном случае была русская кровь и пролита была за свое.

Делая С<ергея> Я<ковлевича> евреем, вы делаете его ответственным за народ, к которому он внешне – частично, внутренно же – совсем непричастен, во всяком случае – куда меньше, чем я!

Наднациональное ни при чем, с какой-то точки зрения Heine и Пастернак не евреи, но не с какой-то, а с самой национальной точки зрения и чувствования – вы неправы и не вправе.

‹…›

P. S. Евреев я люблю больше русских и, может быть, очень счастлива была бы быть замужем за евреем, но – что делать – не пришлось».

И всегда-то они, сострадательные, одно и то же говорят. Нам, химерам. И охотникам на нас, на химер.

Сын Гумилева от Ахматовой ввел эту бирку в обиход. Но сам концепт принадлежит профессору Л. П. Карсавину (брату балерины). Еще тогда, в 1928-м, в тех же «Верстах» (страниц через несколько от «Новогоднего» М. Ц.), описывая наиболее опасного врага евразийской империи – ассимилированного еврея, – профессор употребил такой образ: это культурная амфибия – уже не еврей, но еще и не «не-еврей», а некое промежуточное существо. Сын Ахматовой от Гумилева вывел через тридцать лет из чужой метафоры почти что собственный почти что термин: химера!

Чтобы первым делом разобраться с новой, особо зловредной разновидностью – с полукровками (но не только). Обозначить: полукровки полукровкам рознь. Например, в литературе: Жуковский, Некрасов, Григорович, та же Цветаева, да хоть бы и Герцен (если он вправду тоже полу-) – добро пожаловать. А есть такие (как Надсон, как я), которым лучше было бы не родиться. Минус на минус иногда еще дает плюс. Но плюс на минус – всегда минус.

Мы, химеры, не способны к творчеству и вообще к созидательной деятельности. Каждый из нас – ошибка природы, нежелательный побочный продукт исторического процесса. Химеры мы!

Так я понял и так запомнил, проверять не стану: дойдя до этого места, я закрыл книжку и больше никогда Гумилева, сына Ахматовой, не читал.

Насчет лично меня – соглашусь: без меня, наверное, было бы – будет! – веселей. Я грамотен, я нежелателен, я опасен. Я – химера! И все, что я делаю лучше других, – никому не нужно, потому что ненастоящее. (Как деньги Варьете.)

И, безусловно, я в ответе за крушение как минимум двух империй.

Но Глупость все-таки не люблю, а точней – презираю.

12

Жизнь Надсона только и состояла из мрачных тайн. Его отец умер (в сумасшедшем доме), когда Надсону было два года. Его отчим, истерзав его мать сценами ревности, повесился чуть ли не у него на глазах (Надсону было десять лет). Его мать умерла (от чахотки), когда ему исполнилось тринадцать. Он не помнил отца, никогда не видел никаких его родственников, мать не оставила никаких документов (или ее братья позаботились, чтобы не осталось), кроме метрики. Где про отца: дворянин, надворный советник, православный – и всё.

Вполне возможно, что отец отца или дед отца (отец деда! какая разница?) был выкрест. Скажем, из кантонистов. Крестился, в отставку вышел унтером, а православный сын поступил уже чиновником в канцелярию, а православный внук – уже дворянином – в университет.

Но не факт. И другие варианты не исключены. Фамилия-то действительно скорей скандинавская. Прадед Knudson, лютеранин, прибыл из Шлезвига, его сын учился в Дерпте, а внук, перешедший в православие, в Петербурге дослужился до надворного советника (полковничий, между прочим, чин) – что такого невероятного?

Ни в гимназии, ни в юнкерском училище ни командиры, ни товарищи никогда не чувствовали (иначе за столько-то лет чем-нибудь выразили бы), что воспитанник Надсон – якобы другой, якобы чужой, жук в муравейнике. Там, наоборот, его любили: он был веселый, притом же и внеклассные сочинения писал за всех, только попроси.

А дразнили его и обижали, часто до слез, – дома, то есть в семьях, где мальчик проводил воскресенья и каникулы: у дяди Ильи Степановича, у дяди Диодора Степановича, – у Мамонтовых. Оба были женаты, так что имелись у Надсона, понятно, и тетки. Которые не могли же при мальчике лишний раз не вздохнуть: не тем будь помянута покойная сестрица Антонина Степановна, а ведь безумная была; кем пленилась, опозорила фамилию, Мамонтовы же – столбовые.

Да уж, действительно: странная, должно быть, девушка была. Писарева да Зайцева, небось, начиталась. Они, нигилисты, любили Генриха Гейне, его ослепительный ум. К слову: как раз в том – 1860-м – году, когда А. С. выходила замуж, поэт Мей – успокойтесь, полунемец, – напечатал стихотворение «Жиды». Вполне возможно, для нее – роковое. Советская цензура терпеть его не могла:

Жиды, жиды! Как дико это слово!

Какой народ!.. Что шаг, то чудеса…

Послушать их врагов – ревниво и сурово

С высот жидам грозят святые небеса.

Быть может, и грозят, но разве только ныне.

Где вера в небеса, там и небесный гром,

А прежде без грозы народ Свой вел в пустыне

Сам Бог, то облаком, то огненным столпом.

Теперь презренней нет, проклятей нет народа,

Нет ни к кому такой, как к ним, жидам, вражды,

Но там, где понят Бог и понята природа,

Везде они – жиды, жиды, жиды!..

(Но любопытно также – какое приданое отслюнила ей столбовая родня. Умерла-то А. С. нищей матерью нищих сирот.)

Мей был поэт маленький, к тому же алкоголик. А братьям Мамонтовым поставил интонацию – лет через пятнадцать – поэт великий, практически непьющий:

Денежки есть – нет беды,

Денежки есть – нет опасности

(Так говорили жиды,

Слог я исправил для ясности).

Если мальчик плохо себя вел – например, возражал взрослым, или, например, вдруг плакал ни с того ни с сего, или жаловался, что болит голова, и просил оставить его дома, не отправлять в классы, – ему говорили брезгливо: опять эти жидовские комедии? постыдился бы, племянничек!

– Детские обиды, – через силу улыбалась Мария Валентиновна, – закаляют душу. Что вам теперь какой-то фельетон, хоть бы и буренинский? не стоит плевка.

13

Через две недели, 21 ноября, появился еще один. Про маленького поэтика, сидящего на насесте в маленьком курятнике; про то, как этот субъект, одаренный куриными силами, воображает, будто весь мир – не что иное, как его курятник; про куриный, одним словом, пессимизм (про какой же еще? разве бывает другой?) и про г. Надсона – «наиболее выразительного представителя этого нового направления».

(Нытики нам не нужны. Настоящий комсомолец никогда не скажет боевой подруге:

Нашим счастьем пусть будет несчастье вдвоем…

Не заведет провокационную болтовню о так называемом смысле жизни: якобы его нет.

Ну и т. д. См. журналы «На посту» и «Молодая гвардия». Советская литературная критика питалась принципами Виктора Петровича и пользовалась его приемами до конца своих дней.)

А по ходу разоблачения упаднических настроений – несколько темных слов про одного какого-то «недугующего паразита», симулянта, приживала, обиралу легковерных спонсоров.

(Как-то так. Эту фразу цитируют все. Но мне выдали микрофильм слишком скверного качества.)

В некоторых некрологах (в двух, по-моему) сказано, что именно этот оскорбительный попрек запустил, так сказать, механизм агонии. Наши взвешенные современники пожимают плечами: смерть всегда найдет причину. Без антибиотиков туберкулезнику хана. Месяцем раньше, месяцем позже. Ну или годом. Да, у Надсона последних дней клиническая картинка не вполне типичная; но мало ли что; бывает.

Надсоном действительно сразу же овладело страшное, лихорадочное беспокойство. У него тряслись губы, дрожал голос, и говорил он только о Буренине – стреляться с ним, стреляться! Рыдая, умолял Марию Валентиновну купить ему билет и отпустить в Петербург. Она, рыдая, умоляла его: образумьтесь. Какая дуэль – вы офицер, он штатский, вы молоды, он старик, вы дворянин, он внук крепостного. Стреляться, чтобы доказать, что вы больны смертельно? Это же глупо, это так глупо. Я сама поеду – и в редакции «Нового времени» при всех швырну Виктору Петровичу на стол заключение врача и квитанцию из Литфонда.

Но она-то понимала, что случилось на самом деле. Что на самом деле сделал с Надсоном Буренин. Каким способом убил.

Между прочим, граждане криминалисты: перед вами чуть ли не единственный реальный пример идеального убийства. Убийства по касательной, гениально (извините за нечаянные рифмы, да еще такие банальные), да, гениально рассчитанным рикошетом.

Дело в том, что Надсон все еще любил (все еще думал, что все еще любит) эту Наташу, о которой в его книге половина всех стихотворений (и посвящение на титульном листе – ей: Н. М. Д. – Наталии Михайловне Дешевовой). Сестра одноклассника, умерла семнадцати лет, и Надсону было тогда семнадцать.

Это про нее:

Мне больше некого любить,

Мне больше некому молиться!

Это про нее:

Приникнуть пламенем последнего лобзанья

К ее безжизненной и мраморной руке…

И вообще, если хотите знать, Ты в поля отошла без возврата и проч. – музыкальная тема Надсона.

И это был его постоянный сюжет. Он говорил с Наташей. Как если бы она его слышала. Ему необходимо было верить, что она его слышит. Что бытие и любовь длительней, чем жизнь. Но в последнее время, сам себя совестясь и попрекая, мечтал о чем-то или ком-то другом, о каком-то счастье.

А у Буренина была интуиция. Мыслитель он был никакой (недаром же антисемит, юдофоб: у них, мне кажется, мозг местами вскипает и превращается в губчатую пену, как при коровьем бешенстве; и это укрепляет презумпцию невиновности), – но слабые места жертвы чуял безошибочно; малейшая потертость шкурки сама просилась под ядовитый зуб.

Он нашел, где тонко, – и разорвал. Он сделал так, что Надсону сделался отвратителен собственный голос. Виктор Петрович вставил в этот фельетон чрезвычайно грубую, чрезвычайно уродливую, чрезвычайно эффективную пародию:

…Не я скриплю пером моим,

Но ты, хотя в могиле спишь,

Водя рукой моей, скрипишь

И водишь по бумаге им.

И каждый ложный скрип пера

В могиле мучил бы тебя…

И проч.

Он не хотел убивать – хотел попасть. А если даже и убить – то не глупого же мальчишку, а только его ложный якобы талант.

Наутро 24-го Надсон не смог подняться с постели: отнялась левая половина тела. (Врач сказал: нервный паралич; ошибался, – но это уже не важно.) Надсон бредил и в бреду страшно кричал на Буренина. Очнувшись, требовал, чтобы М. В. сию же минуту отправилась в Петербург – рассказать все Плещееву, Михайловскому, Салтыкову: «Если вы не хотите, чтобы я умер опозоренный, медлить нельзя».

Она пробыла в Петербурге один только день. Успела встретиться только с Михайловским и, главное, с Сувориным. В конце концов, «Новое время» принадлежало ему. А он был человек не без сердца. И они были знакомы так давно. Но что он мог ей обещать, даже если все понял? Только – что попросит Виктора Петровича оставить Надсона в покое. Даже вероятно, что и попросил. И сделал это – если сделал – напрасно.

М. В. вернулась в Ялту. Взглянем напоследок, как они с Надсоном молча курят, кутаясь в пледы, – он в кресле, она на соломенном стуле. Очень холодно. Море, наверное, скучно шумит.

14

Третий фельетон грянул после Нового года, 16 января. К сожалению, я вынужден выписать из него чуть не половину. Ничего ярче – надо отдать должное – Буренин не писал ни прежде, ни после. Ничего подлей не бывало ни в русской, ни в какой другой критике. Хотя этот «критический очерк» был, собственно, не про Надсона. Он даже и не назван; опять пригодилось множественное число:

«Молодые певцы, из которых, впрочем, иные благополучно перешли уже за тот возраст, в котором Пушкин создал “Бориса Годунова”, а Лермонтов “Мцыри” и “Героя нашего времени”, разливаются теперь не в шутку, а с какой-то поистине идиотской серьезностью, словно совершают священное и важное дело, в школьнических жалобах и завываниях, а настоящие школьники, с неменьшей идиотской серьезностью, вникают в эти рифмованные завывания, им сочувствуют и аплодируют. Как не воскликнуть, созерцая такую прелестную картину, что мы дожили до настоящих счастливых времен для поэзии!»

Это все уже было. А вот чего еще не было и даже не бывало:

«Что касается до поклонниц теперешних поэтов, то я даже боюсь говорить о них: это особы самого законченного психопатического типа, и, встретив свою приблизительную характеристику, они могут дойти до опасного бешенства. По большей части такие поклонницы принадлежат к категории дам, которым стукнуло за сорок и которых Бог не наделил женским благообразием, но зато щедро наградил запоздалой пламенностью чувств…»

Это, значит, про Марию Валентиновну: безобразная похотливая старуха.

Теперь про нее же – дура тщеславная:

«В мечтах обладательниц запоздалой пламенности чувств рисуются будущие биографии российских Байронов, биографии, в которых их имена будут фигурировать рядом с именами “питомцев муз и вдохновенья”. Оне, эти сорокалетние поклонницы юных гениев, заранее уже читают такие страницы в упомянутых будущих биографиях».

Теперь все то же самое на бис – но в ритме фарса: вот и пародия на такую будущую биографию – понятно чью.

«Весна 188… года для молодого поэта осветилась ярким заревом пламенной любви: в кухмистерской у Калинкина моста поэт встретился с Василисой Пуговкиной. Любовь между двумя гениальными натурами вспыхнула разом и объяла их существо скоропостижно. Василиса в то время находилась в полной зрелости своих нравственных и физических совершенств. Ей было сорок три года. Она была необыкновенно хороша, несмотря на некоторые важные недостатки, например, медно-красный цвет угреватого лица, грушевидный нос, черные зубы и слюну, постоянно закипавшую при разговоре в углах губ, так что во время оживленной беседы Василиса как будто непрерывно плевалась. Ее зрелая душа кипела пожирающим огнем и широко открывалась…»

Честно говоря, я не понимаю. За одну такую вот фразу надо бить очень прочной палкой сколько хватит сил. У Марии Валентиновны было двое братьев; был Эрнест Карлович. Как это вышло, что Буренин дожил до 1926 года? (Пенсионером республиканского, кстати, значения; на спецпайке; полагаю, что и органы приплачивали – как внештатному литконсультанту.)

«…Поэт, страдавший катаром желудка, привязался к Василисе страстно. Они провели вдвоем чудное лето на берегах Карповки. В это лето, под влиянием нежных попечений любимой женщины, поэт возродился телом и духом: катар желудка ослабел, и песни изумительной красоты по форме и изумительной глубины по содержанию изливались из его души в изобилии. В это лето были созданы чудные перлы гражданской лирики: “Скрипы сердца”, “Визги молодой души”, “Чесотка мысли”, “Лишаи фантазии”; кроме того, необычайно поэтический эпос “Дохлая мышь” и исполненный нежности и страсти романс, представляющий высочайшую вершину, на которую когда-либо воспаряло чувство: “Василиса, Василиса, ты свяжи набрюшник мне”, и т. д.».

Вот и все. Буренин утомился. Уже не смешно. Давится злобой, повторяется. Синтаксис ни к черту. Опять про поклонниц во множественном числе:

«Они всюду пропагандируют эти стишки, забегают к редакторам, критикам и рецензентам и уговаривают последних отзываться о стишках как можно благосклоннее, предупреждая при этом, что у автора стишков злейший геморрой, который может усилиться от строгих отзывов. К критикам, которые не обнаруживают особой благосклонности относительно протеже российских Терез Гвичиолли, последние преисполняются неистовой ненавистью, считают и объявляют их хуже всяких извергов, угрожают им “скандалами”, отлучением от “либеральной интеллигенции” и – самой ужасной карой, какую только они могут придумать, – неподаванием критикам своей честной и всегда потной от запоздалой сантиментальности руки…».

Все тот же вопрос – о сроках доставки. Но думаю, что этого номера «Нового времени» – даже если 18 января вечером он в Ялте материализовался, – Надсон не видел: Мария Валентиновна не могла это допустить.

Через несколько часов наступила агония. То невообразимое, о чем говорят: воспаление мозговых оболочек. Или: он умер у нее на руках. Или: она закрыла ему глаза. Утром 19 января. Придавила веки медными монетами. Подвязала челюсть шарфом.

15

Вы думаете: конец.

А Марии Валентиновне только-только исполнилось 38. Она разговаривала с Надсоном еще 46 лет почти каждый день. Иногда он отвечал. По крайней мере, один сеанс обратной связи зафиксирован документально.

Зимой 1905-го, заглянув по какому-то делу в Драмсоюз (бывшее Общество драматических писателей), М. В. встретила там мужа Маши Давыдовой (приемная дочь той самой А. А., – помните благотворительный виолончельный концерт?) – писателя Куприна. Приятный был человек, а когда хотел – приятный неотразимо. С веселым таким, горячим коньячным выхлопом. Да еще кстати вдруг припомнил другой концерт.

– Там я впервые вас увидал. Киев, 86-й год, молодежь внесла С. Я. на эстраду на руках, буквально. Ему просто поклонялись. А слушали как!

В общем, за какой-то час – пока вместе дожидались кассира – возникла взаимная симпатия. Каждый из нас достаточно беллетрист, чтобы придумать, отчего и каким образом повернулся разговор. Сама ли М. В. обмолвилась, что верит в общение с умершими, – или А. И. тут вдруг вспомнил (а знал – от жены), что есть у милой старушки такой пунктик. Также не ясно мне поведение других драматических писателей, находившихся в комнате, – Алексея Свирского, Акима Волынского, Изабеллы Гриневской: купились на розыгрыш или сознательно участвовали? Будем считать, что купились, – а то выходит немного подло.

Что касается Куприна – им владели вдохновение, юмор и коньяк. Он рассказал свой секрет: недавно и нечаянно он осознал, что у него в голове помещается аппарат наподобие телефонного; и по крайней мере раз в месяц, ближе к полнолунию, голова начинает гудеть и сквозь гул прорываются чьи-то голоса. (Вот и сейчас, кстати, почти такой момент.) Поначалу Александр Иванович был очень встревожен; вообразил, что сходит с ума. Пока один тибетский врач не объяснил ему: вы просто-напросто медиум, причем очень чувствительный, не пренебрегайте этим. С тех пор Александр Иванович изредка, время от времени, только для своих, устраивает спиритические вечера. Критик Волынский откуда-то знал, что полнолуние – завтра. Прозаик Свирский предложил свою квартиру – на Коломенской, дом 42, места много, завтра – очень удобно, заодно и поужинаем. Переводчица Гриневская: Мария Валентиновна, миленькая, поедемте вместе, а?

На следующий вечер все состоялось и как нельзя лучше удалось. Кроме названных, присутствовал еще молодой журналист из Одессы (приехал издавать – почему-то на деньги певца Собинова – журнал политической сатиры «Сигнал», при участии Куприна) – кажется, Николай (фамилия неразборчива) Емельянович или Эммануилович.

По совпадению, все, кроме Куприна и М. В., были евреи. (Журналист из Одессы – химера.)

Сидели в темноте, положив ладони на большой круглый стол. Вызывали Наполеона, Лессинга, Екатерину II, Тургенева, Скобелева, Марию Стюарт, недавно убитого министра Плеве.

Куприн работал и впрямь как телефонная барышня: устанавливал заказанное соединение, объявлял, что оно состоялось, громко повторял задаваемые душам вопросы, растолковывал ответы.

Стол вращался то по часовой, то против, стол стучал ногами. Души говорили откуда-то издалека, почему-то исключительно мужскими голосами – то баритоном, то дискантом, хрипло и невнятно, но Куприн все ловил на лету.

Настала очередь М. В. Она сказала, кто ей нужен (возможно, автор «Мастера и Маргариты» что-то слышал про эту сцену), и тот, кто был ей нужен, сказал из темноты: я здесь. Она задала три вопроса (их легко угадать), и на первый он ответил: нет, а на третий: о да! А середина нас не касается, но, когда дамы и Волынский (страшно довольные) отбыли, оставшиеся – и присоединившийся к ним подручный Куприна по кличке Маныч (чей и был баритон – и дискант) – очень веселились, обсуждая. Все-таки разница в возрасте между М. В. и Надсоном теперь была уже – двадцать два.

Ах да, после сеанса ужинали. Гриневская читала свои стихи. Упросили почитать и Марию Валентиновну: у нее только что вышла книжка.

Пред твоим крестом, отчизна,

Что мой крест, мои мученья!

Всю тебе несу я душу,

Грезы все и помышленья,

Всю любовь мою, все силы,

Сердца каждое биенье!..

И еще:

А меж тем своей я доли

Не кляну: горел так ярко

Правды луч мне и в ненастье,

И любви я столько знала,

Сколько счастия в несчастье!..

И еще:

Не могут быть закрыты

К свободе нам пути,

И солнце над Россией

Не может не взойти!..

Трогательная тетка. Отличный коньяк. Журналист из Одессы, спасибо ему, все запомнил и впоследствии забавно изложил. Кстати, он произвел на М. В. очень хорошее впечатление. И она огорчилась, когда года через три, сделавшись известным переводчиком и литературным критиком, под громким уже псевдонимом Корней Чуковский он напечатал статью «Евреи и русская литература».

Про то, что нечего им в ней делать. Шли бы к себе в идиш или, не знаю, в иврит.

16

«Правда, если бы не евреи, русская культура едва ли существовала бы.

Пойдите в любую библиотеку, читают почти сплошь евреи. Театр, выставка, публичная лекция, митинг – везде евреи, изучающие, спорящие, слушающие, работающие. Много ли без них расходилось бы русских книг, журналов, газет и могли бы говорить о русской литературе, о русской опере, о русской революции, если бы не поддержка, не помощь, не сотрудничество этого культурнейшего народа?

Но акушерка не то же, что родильница; и, может быть, главная трагедия русского интеллигентного еврея, что он всегда только помогает родам русской культуры, накладывает, так сказать, на нее щипцы, а сам бесплоден, и фатально неспособен родить…»

У кого-то мы это уже читали, не правда ли?

«Он так близок к литературе русской – и все же не создал в ней вечной ценности. Это почти загадочно: Толстой, Тургенев, Достоевский, Писемский, Лесков, Андреев – среди них нет ни одного еврея. Пушкин, Тютчев, Полонский, Фет, Брюсов, Бальмонт – ни одного еврея. Полевой, Белинский, Добролюбов, Григорьев, Писарев, Михайловский – ни одного еврея.

Какой-то незримый градоначальник, фантастический Гершельман какой-то, словно раз навсегда, запретил евреям въезд в заветный круг русской литературы, установил черту оседлости там, где, казалось бы, нет никаких преград, шлагбаумов и таможен.

А они все же полчищами устремляются сюда, обманутые широко раскрытыми воротами, но волшебный круг, начертанный чьей-то рукой, отбрасывает их прочь, отталкивает, со страшной силой сопротивления, и они отхлынывают обратно, и идут в компиляторы, переводчики, рецензенты, в репортеры, интервьюеры, хроникеры…»

Читали 22 года тому назад – и опять прочитаем еще через 20. В упомянутом журнальчике «Версты» упомянутый Карсавин украдет у Чуковского эту блестящую мысль; вот она, держите его!

«Именно чужеродностью ассимилирующегося еврея всякой органической и потому национальной культуре объясняется тот факт, что в ней евреям принадлежат лишь вторые и третьи места. Ни в философии (за исключением, может быть, Спинозы), ни в науке, ни в искусстве евреям руководящей роли не принадлежало…»

Славный какой способ: Чуковский за Буренина, Карсавин за Чуковского, мышка за Жучку – вытащили репку. Называется – безродный космополитизм. Довольно скоро за него будут убивать. От некоторых обвинений защититься невозможно.

«…Ассимилирующийся и отрывающийся от своего народа еврей неизбежно становится абстрактным космополитом. Он не находит себе места ни в одном народе и остается в пространстве между нациями, интернационалист. Он исповедует не национальные идеалы, которые кажутся ему ограниченными и частными, но идеалы “общечеловеческие”, которые вне своих национальных индивидуаций абстрактны, безжизненны и вредоносны…»

Так скучно писал Карсавин.

Чуковский – несравненно веселей:

«Вы думаете, что достаточно выбросить из своего прошлого две тысячи лет, забыть талес, и тору, и микву, и шолом-алейхем, и выучить наизусть:

Птичка Божия не знает, —

чтобы сделаться Достоевским или Тютчевым? Нет, чтобы только понять Достоевского, вам нужно вернуться назад, по крайней мере на десять веков – ни годом меньше! – и поселиться, по горло в снегу, средь сосновых лесов, и творить с дикими “гоями” их язык, их бедную эстетику, их религию, ходить с ними в деревянные церкви, и есть кислый хлеб, – и только тогда придти на Невский проспект и понять хоть крошечку изо всего, что здесь делается».

Тут бы спросить ехидно: а Достоевскому, а Тютчеву, чтобы понимать, например, Иисуса из Назарета, не надо поскитаться сколько-нибудь тысячелетий по какой-нибудь пустыне? Но аналогии тщетны, и сарказм не утешает; голос ума, злорадно насилуемого самим собою, наводит ужасную тоску.

«Я утверждаю, что еврей не способен понять Достоевского, как не способен понять его англичанин, француз, итальянец, иначе либо Достоевский не Достоевский, либо еврей не еврей. И я не уважал бы еврея, не считал бы его личностью, если бы было иначе».

26 лет. Две химеры: сын и дочь. Всю оставшуюся жизнь только и делал, что понимал русскую литературу да переводил иностранную.

«Прочтите, что пишут американцы о Толстом, или французы о Чехове, или англичане о Мопассане – и вы поймете, что духовное сближение наций – это беседа глухонемых. ‹…› Чем больше поэт, тем он национальнее; чем он национальнее, тем менее он понятен чужому слуху, чужой душе. Певцы классового сознания, а не национального жизнеощущения – Рылеев, Плещеев, Горький, Надсон, Скиталец, – доступны всем и понятны евреям – но за то же они фатально второстепенны и не поднимаются выше известного уровня. Их очень легко перевести на любой язык, – ибо корни их неглубоки в нашей земле, но легче вырвать с корнем дуб и забросить его в Лондон, чем передать англичанам красоту “Войны и мира”…»

Неразгаданный человек. По-моему, он ни разу ни про что не написал того, что думал на самом деле, и даже никому не сказал.

17

Но он помнил про спиритический сеанс. Куприн тоже помнил. Весной 1919-го, незадолго перед тем, как исчезнуть из России, Куприн просил Горького что-то сделать для М. В. Что-что. Выездную визу, конечно. Не договор же на перевод для «Всемирной литературы». В том-то и дело, что М. В. отказывалась даже от такой – культурной, да и фиктивной – работы на власть негодяев. Обзывая, между прочим, Горького – их двуличным агентом. Так вели себя только она и Мережковские. Но те сидели тихо в своей квартире на Таврической, готовясь к побегу. А Мария Валентиновна фактически поселилась в Доме литераторов. И дребезжащий ее голосок был там слышен с утра до ночи. Она уже вошла в анекдот: «Здравствуйте, Марья Валентиновна! Какая сегодня прекрасная погода!» – «Погода-то прекрасная, да вот большевики…» Не дай бог арестуют – моментально наговорит ровно сколько надо, чтобы получить пулю, а нам будет стыдно. Стольких людей она выручала из разных бед. Сколько лет Литфонд существовал фактически на деньги Надсона. Дайте ей спокойно окончить жизнь, заслужила.

Горький, а как же, что-то пообещал. Переговорить с Луначарским, наверное.

Действительно – руководителей Литфонда (М. В. много-много лет возглавляла ревизионную комиссию) и Союза журналистов диктатура пролетариата не застала врасплох. Значительную часть капитала удалось заблаговременно изъять из банков и конвертировать в загранвалюту. Месяца через два после путча, зимой 1918 года, когда словесность Петрограда представляла собой просто горы раскисшей макулатуры на площадях и толпу (человек 500) голодных нищих, – Литфонд и СЖ заняли (по ордеру из Смольного, конечно; по знакомству и/или за взятку) чей-то брошенный особняк на Бассейной улице, № 11, и превратили его в Дом литераторов с платной (писателям и журналистам – скидка) столовой. Из офиса Литфонда привезли и установили в вестибюле алебастровую голову Надсона. Завелись литературные вечера. Отметим юбилей Данте, господа. И Пушкина, конечно, Пушкина. Да еще М. В. завела целых три книжных магазина.

Такой островок литсопротивления. День простоять да ночь продержаться. Пережить диктатуру, по возможности не замаравшись. Пока деньги Надсона (не только: и Елисеева, и других мертвецов) не кончатся, ни один литератор с голоду не умрет. А тем временем придут немцы или Юденич с эстонцами или восстанет Кронштадт.

Главное – сберечь людей.

Настал и такой день – не мог не настать, его ждали и предвкушали, – когда в столовую на Бассейной нерешительно вошел тощий старик в потертом пальто, с мрачным лицом – Буренин! И все, кто там был, посмотрели на М. В.: что она? А вы как думаете – что? Молча кивнула раздатчице. Буренина усадили за стол, принесли ему – как всем – суп, котлету с пюре и компот. И он обедал здесь, говорят, регулярно, пока Дом литераторов не закрыли (арестовав и выслав руководителей – кроме академика Котляревского, тот сам временно отбыл за границу, и кроме М. В.) осенью 1922-го.

Главное – сберечь людей, повторял и Корней Чуковский. И через Горького раздобыл (осенью 1919-го) ордер на квартиру банкира Елисеева (Невский, 15) – под социалистическое общежитие деятелей культуры: Дом искусств.

Сберечь людей – для чего придать им статус совслужащих и внести в списки получателей пайка. По линии Академии наук и Наркомпроса. Только ведите себя хорошо. Не болтайте лишнего. Улыбайтесь негодяям – хотя бы притворно.

И все так и шло – ни шатко ни валко – до страшной осени 21-го года.

В конце августа Корней Чуковский забежал вечером, как обычно, на Бассейную, 11. На какое-то заседание, на совещание, на лекцию – не важно. Зал, много людей, гул разговоров.

Вдруг стало тихо. Подошла Мария Валентиновна. Все смотрели. Заплаканная маргаритка с трясущейся седой головой.

– Ну что, Чуковский? – выговорила она. – Не помогли вам ваши товарищи спасти Гумилева?

– Какие товарищи?

– Большевики.

Было очень, очень тихо. Было много, очень много свидетелей. Необходимо было мгновенно найти единственно верный ответ. Как говорится – хотел бы в единое слово я слить свою грусть и печаль.

И Корней Иванович нашел такое слово. Он крикнул Марии Валентиновне:

– Сволочь!

(Впоследствии записал в дневнике:

«– Сволочь! – заорал я на 70-летнюю старуху – и все слышавшие поддержали меня и нашли, что на ее оскорбление я мог ответить только так. И, конечно, мне было больно, что я обругал сволочью старую старуху, писательницу…»)

Это, конечно, случайность, и не надо ее символически обобщать, – но все-таки нельзя же и не отметить, что «сволочь!» – было последнее слово, публично сказанное ей литератором при других литераторах, то есть в конечном счете – последнее, что М. В. услыхала от литературы.

Тут есть еще забавная рифма.

Чуть ли не в день похорон Надсона Антон Чехов писал брату Александру:

«…Студенчество и публика страшно возмущены и негодуют. Общественное мнение оскорблено и убийством Надсона, и кражей из издания Литературного фонда и другими злодеяниями Суворина. Галдят всюду и возводят на Суворина небылицы. ‹…› Меня чуть ли не обливают презрением за сотрудничество в “Новом времени”. Но никто так не шипит, как фармачевты, цестные еврейчики и прочая шволочь».

18

Вообще-то надо было бы подробно расписать, как русская литература тогда, в 1887-м, решила не наказывать Буренина за то, что он сделал с Надсоном и с М. В. Сдала их, грубо говоря. Трусливо и сознательно. («Того, что проделал Буренин над умирающим Надсоном, не было ни разу во всей русской печати. Никто, в свое время читавший эти статьи, не может ни забыть, ни простить их», – писал потом – потом! – Короленко.) Как махнул рукой и в отчаянии отвернулся Салтыков. Как притворился мертвым жуком прихлебатель Суворина – Григорович. Промолчу про Фета и подавно про Гончарова. Но как удалось бессовестному Буренину (надо бы тщательно разобрать употребленные им грубые приемы!) выставить полным глупцом вмешавшегося (по настоянию Михайловского) Льва Толстого! Толстой даже просил у Буренина прощения за то, что пытался вмешаться!

Совсем неохота писать правду про Чехова. Бог с ним: от Буренина и от «Нового времени» зависела его литературная судьба. Буренин видел его насквозь и унизил по полной.

Не буду про это. Во всяком случае, не сейчас. Я устал, вы устали, и надо опять приводить подлые буренинские тексты, – а противно.

(«Наш выцветший и выдохшийся либерализм в добровольном союзе с пронырливым жидовством старается подорвать великое и глубокое значение тех творческих созданий гр. Л. Толстого, которыми обнаруживается его гений в последнее время…» Ловко, а?)

Неохота перечитывать рассказ «Тина», пьесу «Иванов».

Чехов, как известно, жил последние годы в Ялте. Один человек встретил его возле дома, в котором умер Надсон. И Чехов ему сказал:

– Был у Надсона! – сказал он. – Грустно, знаете! Человека читают как никого, может быть, чуть не каждый год – новое издание требуется, а поставить в его память хоть крошечный бюст здесь, в Ялте, – никому и в голову не приходит. Свиньи мы, знаете!

Нечего добавить.

19

Мария Валентиновна умерла в советской богадельне для престарелых и бездомных ученых и писателей.

Дирекция Пушкинского дома засвидетельствовала ее литературные заслуги. Первый полный, причем с испанского, перевод «Дон Кихота». Книги серии ЖЗЛ про Шиллера и Данте. Шесть выпусков «Итальянской библиотеки» (биографии Манцони, Альфиери, Леопарди и др.). Две книги собственных стихов. Тома и тома переводов: стихи и проза. Целая книжная полка.

Эти книги уже не существовали. Никто их не читал, и негде было прочесть, кроме как в Публичной библиотеке. Никто и не знал уже, что была когда-то такая писательница. Как если бы старух в эту богадельню (официально – дом творчества, не то отдыха) отбирали по другому признаку. В коридор выходили комнаты Менделеевой (которая в свое время, значит, делила ложе с человеком, открывшим периодическую систему элементов), Гаршиной (вдовой самоубийцы), Маклаковой (в молодости, до замужества, жила с писателем Слепцовым), Летковой-Султановой (50 лет назад не дала Михайловскому).

Ну и про М. В. сохранялось в медперсонале предание, что она когда-то была невестой какого-то поэта: за изголовьем кровати, на тумбочке, стояла огромная алебастровая голова.

(Из-за этой головы М. В. не решилась зимой 1922-го бежать в Финляндию. Ночью в Лисьем Носу спуститься с берега на лед залива, пройти километр или два вперед, потом взять вправо и – до Белоострова. Она не боялась замерзнуть, не боялась провалиться в полынью, не боялась попасться бандитам или чекистам. Ей было все равно, что будет с нею. Налегке она бы, наверное, дошла. Но голова Надсона была тяжелая, санки не дотащить.)

Когда 16 июня 1932 года М. В. не проснулась, администрация выяснила – где похоронен тот поэт, ее жених; и ей путевку выписали, слава богу, тоже на Волково.

Я встречался глазами с женщиной, которая встречалась глазами с М. В. (Такая конфигурация зрительных лучей похожа на стальную английскую булавку.) Однажды она, будучи в 1918 году двенадцатилетней девочкой Лидой, нечаянно подслушала, как на кухне коммунальной писательской дачи М. В. – в пальто вместо халата – беседует с приготовляемой (на керосинке) едой:

– Не хочешь быть котлеткой, – говорила прапрапра и т. д. правнучка Альфонса Мудрого Кастильского и Людовика Святого Французского, размешивая что-то на шипящей сковороде, – будь кашкой, будь кашкой!

Январь 2014 года

На траве дрова

Да, вот и 115 лет прошло, и даже больше, с тех пор как Лев Николаевич в последний раз поссорился с Софьей Андреевной.

Последние приблизительно 40 – эта история никого уже не волнует.

Сплетня лежит на подкладке из черного искусственного бархата в стеклянной музейной витрине, постоянно просвечиваемая узким электрическим лучом.

– Обратите внимание – перед вами реальный эпизод: вот эта мошка, покрупней, явно пыталась отползти от второй, помельче, – когда накатила, как цунами, капля прозрачной смолы, и они навсегда застряли в ней на бегу.

Но вот пришел очередной аспирант – на этот раз иностранный, из Великобритании, – отпер витрину, повертел экспонат в руках, положил на место, несколько сдвинув по вертикальной оси.

Снял (еще в 2010 году) анимационный фильм. Реанимационный. Мушки машут лапками, как живые, и видно, что испытывают боль. Спасибо тебе, сострадательный, великодушный англичанин, за то, что догадался: никто никого не несчастней. Кто бы мог подумать.

Но ты маленько опоздал. Будь эта реконструкция хоть идеальной – успех не светит. Избавляясь от вредной привычки читать, человечество заодно теряет интерес к интимной жизни писателей.

Хотя и этот интерес вел – правда, извилистым путем – к освобождению от наркозависимости. От синдрома, известного под названием «любить литературу».

Действительно, ведь было время, когда сотни и даже тысячи людей относились к какому-нибудь Толстому или Чехову почти так же горячо, как теперь миллионы – к Майклу Джексону или Алле Пугачевой.

Вникая в их биографии внимательней, чем в свои. Ближе принимая к сердцу.

Но поп-звезд (и топ-див) не ревнуют. (На изобретателей, на разных там композиторов или химиков вообще наплевать, хоть они бегай с топором за своими подругами каждый день.) Королей и генсеков ревнуют исключительно к женам.

Вообще, начальников и тип-топ-звезд любят за то, что они начальники и звезды. За то, что они – это они, то есть похожи на свои фотографии. Это настоящая любовь.

А в писателя всего лишь влюбляются, причем по недоразумению. Принимая как аксиому заведомо ошибочную гипотезу: будто писатель похож на свой текст. Власть обаятельного текста тягостна. Ее необходимо свергнуть. Для чего нет вернее средства, чем перестать писателя уважать. Автор должен стать смешным. Сделаться персонажем анекдота. Анекдот возникает из сплетни. Сплетня – из мемуара. Враги писателю – домашние его.

Пока писатель жив и хорошо пишет, его любят с единственной целью – разлюбить. Разочароваться. Разоблачить.

Впрочем, все это – в прошедшем времени. Когда образованным людям полагалось иметь убеждения. Или даже принципы.

Жить без убеждений среди образованных людей было так же странно, как ходить по паркету босиком.

Убеждения извлекались главным образом из книг, но обладали противным свойством: назойливо требовали поступков.

И казалось, что это сочинители книг укоризненно смотрят на вас из каждого угла. Как бы активируя совесть.

А сами-то, сами. Небось, имущество не раздают. И жен тиранят. А те – их.

Какой же он величайший мыслитель, если его семейная жизнь – сплошной скандал.

Смотришь теперь этот английский фильм – сюжет скандала почти забавен: кому завещать копирайт – народу или семье? Десяти лет не пройдет – копирайт конфискуют, большую часть произведений запретят, сторонники убеждений пойдут в лагеря, семья… тоже ни с кем не случится ничего хорошего.

А потом все умрут.

А теперь английские актеры их сыграют. Справедливости ради. Типа того, что симпатичные, в общем, люди были эти ныне мертвецы.

У английских актеров умные российские лица.

Немного чересчур типичные: Толстой смотрит Солженицыным, Чертков – почему-то Березовским.

Английский режиссер – добрый человек: роль Софьи Андреевны поручил актрисе красивой и умной. Графиня не ужасна – даже когда изменившимся лицом бежит пруду.

И вся кинобеллетристика тут на диво опрятна, почти без нелепостей. (Я заметил всего одну. В проходном эпизоде. Двор Ясной Поляны, на дворе трава, на траве дрова, и рубит их топором молодая женщина, а на женщине – джинсы не джинсы, а похоже на то. Sorry, но это уж слишком.)

Что в реальности все было совсем не как в этом кино, и вообще не как в кино, – само собой разумеется.

Зато какой добропорядочный ключевой трюизм: да, никто никого не несчастней, потому что каждый умеет сделать каждого другого несчастным абсолютно, – иначе для чего же и любовь.

15 ноября 2010 года

Тени в зеркалах

Лужин

В набоковском Петербурге – торцовые мостовые. Причем всегда под нежным слоем фиолетовой такой грязцы из снежка, взбитого с навозцем. Лета не бывает – ведь летом в городе не живут. Булыжник неизвестен: впрочем, велосипедная шина догадывается, что им вымощен ад. Васильевский остров, Петроградская сторона, Охта – миражи другого берега, обитаемая же часть памяти расположена вдоль оси, совпадающей с кратчайшим расстоянием от Исаакия до Смольного. Версты две, от силы.

Никому, кажется, из людей русской литературы не жилось в Петербурге удобней, чем юному Набокову. То-то он вывез оттуда привычку к ежеутренней ванне – а, например, Блоку такой аристократический шик долго был не по средствам.

Вообще, по мемуарам Набокова судя, он был до третьей революции счастливчик, любимчик, праздничный принц во дворце на Большой Морской.

Совсем не то – в романах, в новеллах. Там главный мальчик мучительно отчужден от своего детства, как от противного спектакля, в котором заставляют участвовать. Вспомним хоть Лужина. Родители перед ним трепещут – не просто потакают его капризам, но еще и выискивают в нем прихоти, слабости, чтобы, угождая, приручить, – а он ведет себя как разгневанный принц. Маленький Гамлет, окруженный изменниками.

Несчастные страсти взрослых бесцветными холодными облаками проходят у него над головой. Слишком рано догадался, что не является для родителей – а стало быть, ни для кого на свете – абсолютно необходимым существом! Они чувствуют, что виноваты, и, стало быть, втайне признают его правоту – но внушают себе и друг другу, что ребенок не может читать в их нечистых сердцах и гневается просто потому, что гневлив, – странный характер: неженка и нелюдим.

Это и для читателя остается тайной: отчего детство Лужина такое нестерпимое, сплошь из хаоса и фальши? Талант или душевная болезнь заставляет ребенка страдать от пошлости, когда он и слов-то этих еще не знает?

Что, собственно говоря, стряслось? Барчуку наняли французскую гувернантку. Заурядная биографическая ссадина представлена как первый акт катастрофы. Огромная тяжесть вдвигается в жизнь и накреняет ее:

«…медленно и тяжко, при звуке скрипевших ступеней, стрелявших половиц, передвигаемых сундуков, наполнив собою весь дом, появилась француженка».

И с маленьким Лужиным случается что-то такое, вроде припадка, жуткое, о чем в семье боятся вспоминать. Что-то настолько важное, что личное имя отныне теряет для него смысл – как разоблаченный псевдоним или отнятый титул. Мы никогда не узнаем, как его звали в детстве.

Это не просто приступ обиды. Это кризис миросознания. Это не я – счастливчик-то и любимчик! – перестал быть центром вселенной, – это вселенная утратила центр симметрии, распалась на бессвязные эпизоды, в которых все зачем-то друг другу лгут и при этом еще притворяются, будто им есть до меня дело.

Лужина тошнит от дисгармонии. Странное дитя! Другой безымянный мальчик, в другом рассказе Набокова (впрочем, автор «Защиты Лужина», как известно, – В. Сирин, псевдоним), погибает по причине вроде бы прямо противоположной: именно от того, что вселенная имеет смысл и вся к этому смыслу обращена, и этот смысл – он, ее центр, безумец бедный!

«В этих случаях – очень редких – больной воображает, будто все, что происходит вокруг, содержит скрытые намеки на его существо и существование. Он исключает из заговора реальных людей – потому что считает себя умнее всех прочих. Мир явлений тайно следует за ним, куда б он ни направлялся. Облака в звездном небе медленными знаками сообщают друг другу немыслимо доскональные сведения о нем. При наступлении ночи деревья, темно жестикулируя, беседуют на языке глухонемых о его сокровеннейших мыслях. Камушки, пятна, блики солнца, складываясь в узоры, каким-то ужасным образом составляют послания, которые он обязан перехватить. Все сущее – шифр, и он – тема всего… Плывут над огромными равнинами увеличенные в миллионы раз очертания его кровяных телец; а еще дальше громады гор, невыносимой крепости и высоты, выводят на языке гранита и горюющих елей конечную истину его бытия».

А маленький Лужин, наоборот, инстинктивно ищет спасения от беспорядка – угрожающего столь же головокружительно, – и прячется в пространствах мнимых, перестраиваемых умом согласно правилам игры:

«… В тот год английская мода изобрела складные картины для взрослых – “пузеля”, как называли их у Пето, – вырезанные крайне прихотливо: кусочки всех очертаний, от простого кружка (часть будущего голубого неба) до самых затейливых форм, богатых углами, мысками, перешейками, хитрыми выступами, по которым никак нельзя было разобрать, куда они приладятся, – пополнят ли они пегую шкуру коровы, уже почти доделанной, является ли этот темный край на зеленом фоне тенью от посоха пастуха, чье ухо и часть темени ясно видны на более откровенном кусочке. И когда постепенно появлялся слева круп коровы, а справа, на зелени, рука с дудкой, и повыше небесной синевой ровно застраивалась пустота, и голубой кружок ладно входил в небосвод, – Лужин чувствовал удивительное волнение от точных сочетаний этих пестрых кусков, образующих в последний миг отчетливую картину».

Этих русских мальчиков по-разному терзает одна и та же гносеологическая боль («гносеологическая гнусность» – сказали бы в романе «Приглашение на казнь») – словно кантовские Тезис и Антитезис в них грызутся; не может быть подлинным бытие, состоящее из бестолкового столкновения фактов; в неподлинном же бытии существовать невыносимо; пусть я только знак в невообразимой шараде – все-таки хоть намекните, где ключ.

Ничего такого, конечно, не думая – просто убегая от этой боли, – маленький Лужин эмигрирует в другую вселенную – шахматную – и там проводит большую часть жизни: восемнадцать лет, три месяца и сколько-то еще дней; городок в табакерке, заводная модель мировой гармонии; но время и случай сильней – он выпадает обратно в детство немолодым тучным господином в чужой стране – бывший шахматный мастер, а ныне пешка под боем.

«Все те же шестьдесят четыре квадрата, великая доска, посреди которой, дрожащий и совершенно голый, стоял Лужин, ростом с пешку, и вглядывался в неясное расположение огромных фигур, горбатых, головастых, венценосных».

А расположение фигур таково, что шансов на ничью почти нет. Он все тот же странный мальчик, мечтающий о покое, но теперь абсурд его не раздражает, и петербургскому детству он все простил, хотя бы за то, что оно куда-то делось, как не было. Только тот и в силах переносить реальность, кто чувствует ее бессвязной и отрывистой, как сон. Ничего нет страшнее призрачных признаков смысла. Насколько блаженней играть в куклы, чем в шахматы!

«Неповторим как будто был тот далекий мир, в нем бродили уже вполне терпимые, смягченные дымкой расстояния образы его родителей, и заводной поезд с жестяным вагоном, выкрашенным под фанеру, уходил, жужжа, под воланы кресла, и бог знает, что думал при этом кукольный машинист, слишком большой для паровоза и потому помещенный в тендер».

Но шахматы гонятся за Лужиным, как повторяющийся из разных окон на незнакомых улицах музыкальный мотив. Внезапные чужие голоса, чередуясь, обдают его памятью о покинутой игрушечной вечности; она обступает его, создавая новую реальность, нисколько уже не нелепую, совсем напротив – проникнутую зловещим умыслом… Подобно герою рассказа «Знаки и символы» (двоюродному, кстати, брату одного знаменитого шахматиста), Лужин кончает с собой: пребывание в этой жизни для него ужасней, чем падение в другую.

Очень петербургская, между прочим, сказка. И не только оттого, что участь героя предопределена событиями, происходившими в начале века на Большой Морской или на какой-нибудь там Фурштадтской. Там этот город есть материализованная метафора творческой воли – вот и внушает навязчивую идею, будто жизнь обладает свойствами художественного, скажем, текста. Отсюда до мании, например, преследования – только шаг, а при свете счастья она так легко превращается в талант!

Вдохновение, как и отчаяние, оба в ближайшем родстве с безумием. Не найдя выхода в подвиге либо шедевре, вдохновение превращает человека в безумца – как правило, несчастного.

Герман

Вот и герой романа «Отчаяние» – петербургский, притом сумасшедший человек. Настолько петербургский и сумасшедший, что в захолустном немецком городке бродит вокруг Медного Всадника, словно бедный Евгений (а зовут его Герман – почти как в «Пиковой даме», одной буквы недостает):

«Я дважды, трижды обошел памятник, отметив придавленную копытом змею, латинскую надпись, ботфорту с черной звездой шпоры. Змеи, впрочем, никакой не было, это мне почудилось».

Все его отвратительное предприятие основано на такой же галлюцинации. Он воображает, что встретил своего двойника, похожего, как близнец, – а этот двойник похож – если действительно похож – только на его отражение в зеркале. Но ему это мнимое, асимметричное сходство представляется исключительным, прямо сверхъестественным – потому что с выдающимися людьми случаются необыкновенные вещи, – а он, Герман Карлович, всю жизнь, всю свою ничтожную жизнь знал, что он не такой как все (именно, именно что ни на кого не похож!), и только ждал утвердительного знака, поощрительного кивка судьбы: дескать, действуй, Герман! докажи им всем!

Докажи – что ты не зря чувствуешь себя единственным – и прекрасным! – живым существом в толпе уродливых пошлых марионеток; что имеешь право на презрение к ним и на благоговейную нежность к себе; что глубоко заблуждаются глупцы, принимая тебя за личность заурядную – за мелкого, к тому же неудачливого дельца с банальной биографией, с дурным характером, скверными привычками, главное – без дарований. Невдомек жалкой мелкоте, что под этой скучной маской скрывается гениальный художник жизни, которому только великодушная скромность не позволяла прежде проявить себя во всем блеске. Но теперь – маску долой, пора!

«Один умный латыш, которого я знавал в девятнадцатом году в Москве, сказал мне однажды, что беспричинная задумчивость, иногда обволакивающая меня, признак того, что я кончу в сумасшедшем доме. Конечно, он преувеличивал, – я за этот год хорошо испытал необыкновенную ясность и стройность того логического зодчества, которому предавался мой сильно развитый, но вполне нормальный разум. Интуитивные игры, творчество, вдохновение, все то возвышенное, что украшало мою жизнь, может, допустим, показаться профану, пускай умному профану, предисловием к невинному помешательству. Но успокойтесь, я совершенно здоров, тело мое чисто как снаружи, так и внутри, поступь легка… и тайное вдохновение меня не обмануло, я нашел то, чего бессознательно искал».

Искал – тайной, но явственной подсказки Рока. Нашел – живое отражение, запасное тело: распоряжайся им, твой час настал, заветная карта дана.

Ослепительный шанс мерещится самодовольному мономану – и реализуется в затее убогой, уголовной, нелепой.

Уничтожить двойника – объявиться убитым – начать новую жизнь с чужими документами – оставить кредиторов с носом… Какой плоский проект! Убить человека – копеечной корысти ради, переменить заурядную участь только для того, чтобы затеряться в толпе… Бестолковое злодейство, и дурно исполненное, и обреченное на неуспех, потому что двойник мнимый, расчет ложный…

Потому что бездарность, помноженная на безумие, приводит прямехонько в ад.

Но ведь склониться над убитым двойником – это же почти все равно что самого себя увидеть мертвым, все равно что сказать: я мертв – следовательно, существую… Тень любуется своим отражением. А Бога нет, а смысла – и подавно, жизнь – колода крапленых карт, пасьянс ужасных случайностей.

«Отчаяние» – трактат о свободе небытия. Поприщин в роли Раскольникова рассуждает о великой мечте перестроить мироздание рукой палача!

«Посему думаю, что советской молодежи будет небесполезно прочитать эту книгу и проследить в ней, под руководством опытного марксиста, рудиментарное движение заложенной в ней социальной мысли».

Смуров

Этот Смуров из романа «Соглядатай» сочиняет себя таким, чтобы «непременно открыть чуткому наблюдателю, что Смуров принадлежит к лучшему петербургскому обществу».

При этом внушает себе, будто верит, что на самом-то деле не принадлежит уже ни к какому человеческому обществу, поскольку на первых же страницах покончил с собой.

Застрелился, и в больнице умер, а остальная часть сюжета – мираж умирающего мозга, греза последней секунды. Ведь есть в литературе и такая – недоказуемая, как все прочие! – догадка, будто ум в момент агонии успевает впасть в самообман другой жизни.

Как в рассказе Амброза Бирса «Случай на мосту через Совиный ручей»: на перилах этого моста северяне вешают шпиона южан – или наоборот, не важно, – и пока тело несчастного содрогается на веревке, он успевает вообразить, что сорвался в воду, и выплыл, и добрался до родного дома, и обнял жену…

Смуров что-то такое, конечно, читал, его не проведешь. Пускай сколько угодно толкует больничный врач о несмертельной якобы ране и что все обошлось благополучно, – Смуров знает, что врача этого придумал сам – и вообще все, что видит и слышит, воспринимает отныне только как игру собственного ума.

«Я полагал, что посмертный разбег моей мысли скоро выдохнется, но, по-видимому, мое воображение при жизни было так мощно, так пружинисто, что теперь хватало его надолго. Оно продолжало разрабатывать тему выздоровления и довольно скоро выписало меня из больницы. Я вышел на улицу – реставрация берлинской улицы удалась на диво – и поплыл по панели, осторожно и легко ступая еще слабыми, как бы бесплотными ногами. И думал я о житейских вещах, о том, что надо починить часы и достать папирос, и о том, что у меня нет ни гроша…»

То есть реальность, вроде бы покинутая, опять смыкается над головой. Грошовая служба, наемная комната, пустые разговоры у кого-то в гостях… Эмигрантский быт, неинтересные лица.

Странное дело: Смуров уверен – или, по крайней мере, не устает уверять себя, – что ничего этого нет, что все это ему снится и потому не имеет значения, – но как мучают его эти сны! как скверно пользуется он своей волшебной свободой – как пошло подличает. Стоило ли уходить из жизни, чтобы попасть в такой постыдный кошмар! Наконец, он усомняется в своем несуществовании, да и не все ли равно – чувствовать себя живым или мертвым: в обоих случаях не являешься собой и себе не принадлежишь, и никому не нужен – и для всех невидимка…

Лучше быть зеркалом, чем тенью:

«И все же я счастлив. Да, я счастлив. Я клянусь, клянусь, что счастлив. Я понял, что единственное счастье в этом мире это наблюдать, соглядатайствовать, во все глаза смотреть на себя, на других, – не делать никаких выводов, – просто глазеть. Клянусь, что это счастье. И пускай сам по себе я пошловат, подловат, пускай никто не знает, не ценит того замечательного, что есть во мне, – моей фантазии, моей эрудиции, моего литературного дара… Я счастлив тем, что могу глядеть на себя, ибо всякий человек занятен, – право же, занятен! Мир, как ни старайся, не может меня оскорбить, я неуязвим. И какое мне дело, что она выходит за другого? У меня с нею были по ночам душераздирающие свидания, и ее муж никогда не узнает этих моих снов о ней. Вот высшее достижение любви. Я счастлив, я счастлив, как мне еще доказать, как мне крикнуть, что я счастлив, – так, чтобы вы все наконец поверили, жестокие, самодовольные…»

Сирин

Короче сказать, среди романов Набокова есть такие, что похожи на петербургские доходные дома: фасады изрисованы лепниной, а внутри лабиринт коридоров и лестниц, и в темноте водятся привидения, – и так мало счастья!

Издали представляется, что Набокову некогда было страдать. 1899–1977: яркое детство, вдохновенная молодость, долгая беззаботная старость; неизбежные посредине утраты, измены, равно и укусы бедности – не в счет: нельзя же совсем без этого.

Но, должно быть, подростком, в Петербурге, случайно разбив одну из иллюзий, он увидел за ней что-то страшное – и не забыл.

Немудрено: ведь человеческая жизнь – как этот город – висит над бездной.

Март 2000 года

Миньона

– Ну что ж, – сказал муравей попрыгунье. – Раз такое дело – заползай! Оборудую нам спальное место в большой северной кладовой. Но сперва попиши! Как провела красное лето. Соблюдая хронологию: первое па-де-де, второе и так далее. С кем и под каким листом. Про па-де-труа тоже не забудь. Вот карандаш, вот бумага. Не хочешь? не можешь? Лапка дрожит? Тогда я сам. А ты просто припоминай вслух. Как будто диктуешь личному секретарю, окей?

Надо думать, намерения у него были наилучшие. Санобработка памяти – да, отчасти для профилактики рецидивов полигамии. Но и как средство от депрессии – чтобы снять предполагаемый синдром вины. Удалось же поэту Некрасову – верней, не ему лично, а его второму, продвинутому «я» (если никто из них не врет) – благодаря подобной процедуре создать здоровую семью. (Как ненавидел Достоевский эти стихи!)

…Когда, забывчивую совесть

Воспоминанием казня,

Ты мне передавала повесть

Всего, что было до меня;

И вдруг, закрыв лицо руками,

Стыдом и ужасом полна,

Ты разрешилася слезами,

Возмущена, потрясена, —

Верь: я внимал не без участья,

Я жадно каждый звук ловил…

Я понял все, дитя несчастья!

Я все простил и все забыл.

………………………………..

Грустя напрасно и бесплодно,

Не пригревай змеи в груди

И в дом мой смело и свободно

Хозяйкой полною войди!

А впрочем, кто знает: может быть (хотя и вряд ли), она сама вздумала выдать ему такой залог. Полностью разоружиться. Ради прозрачности отношений. Ради их прочности. А он, наоборот, возражал, как поэт Пушкин (или его второе «я») в стихотворении «Наперсник»:

…Но прекрати свои рассказы,

Таи, таи свои мечты:

Боюсь их пламенной заразы,

Боюсь узнать, что знала ты!

Опять же неизвестно, читал ли он Пушкина и Некрасова, этот русскоговорящий норвежец (шпион, скорее всего; агент Антанты; а не то с чего бы ему держать дома, в ящике ночного столика, – револьвер).

В общем, она надиктовала ему 256 страниц. И собственноручных вставок набралась 21 страница. Как вышла замуж без любви, а потом был («для сравнения») один грек – «художник, урод и отвратительное существо»; потом один авиатор пытался из-за нее покончить с собой, однако выздоровел и много лет докучал своей любовью (а скучный муж – истерической ревностью); потом она сама влюбилась («лицо не установлено», сообщает комментатор), потом опять в нее («один 16-летний милый лентяй»); вскоре после этого Бориса появился Анатолий («это были чудесные часы полной откровенности, нежнейшей дружбы и взаимного понимания»), но тут опять возник Борис, потом Саша, потом еще один Саша; потом некто Лев Ржевский увез ее в Мурманск, там и расписались, но неожиданно она «почувствовала себя совершенно не на месте в этом доме с этим человеком» и вернулась в Ленинград, и т. д.

Зачем я это пересказываю? Зачем я это читал? Зачем это напечатано («Возможна ли женщине мертвой хвала?..» Воспоминания и стихи Ольги Ваксель. – М.: РГГУ, 2012)? Кому какое дело, с кем развлекалась бедная красавица между 1921 годом и 1931-м?

Правильно поступала, между прочим. Очень разумно проводила время. (Другое дело, что все эти люди совершенно не умели вести себя после, тем более – уходить, и расклевывали ее, как воробьи – червяка). Впереди был 34-й, а за ним 37-й, а ее прадед сочинил ноты государственного гимна «Боже, царя храни!», а дед стоял на эшафоте рядом с Достоевским. И Гумилев приходился ей каким-то там кузеном, хоть и седьмая вода на киселе. Ничего хорошего после 34-го случиться с ней не могло, – ну и все, закроем чужую тетрадь. Насвистывая стихотворение поэта Пушкина «Иной имел мою Аглаю…».

Но видите ли что: у поэта Мандельштама есть стихи про эту Ольгу Ваксель. Очень такие неравнодушные. «Жизнь упала, как зарница…»

А в этой ее тетради есть страничка про встречу в 1925 году «с одним поэтом и переводчиком». Как он ей не нравился. И как она, конечно, приходила к нему в «Асторию» и в «Англетер», но, конечно, исключительно для того, чтобы лишний раз объяснить ему, что ей это совсем не нужно. И записать стихи. «Я очень уважала его как поэта, но как человек он был довольно слаб и лжив. Вернее, он был поэтом в жизни, но большим неудачником».

Теперь вы видите: эти воспоминания имеют огромную научную ценность. И, стало быть, должны принадлежать народу.

Последние тридцать пять, что ли, страниц написаны без участия муравья. Про огромное к нему чувство. Первое такое сильное за всю жизнь.

28 сентября 1932 года он увез ее в свою Норвегию. 26 октября он отлучился из дома – скажем, в аптеку, – а она выдвинула из ночного столика ящик, достала револьвер, застрелилась.

Поэт Мандельштам, когда узнал, что она умерла, сочинил стихотворение, в котором были такие слова:

…Но мельниц колеса зимуют в снегу,

И стынет рожок почтальона.

Будем считать, это и есть самое лучшее из всего, что могло случиться.

Антигона

Книжка называется: «И. А. Бунин в Прибалтике. Литературное турне 1938 года». Автор – А. В. Бакунцев.

Жарко сейчас в Петербурге. Художественную прозу читать невозможно: расплывается перед глазами; слова стекают с букв.

А тут факты – холодные, кислые, мелкие.

21 апреля 1938 года классик прибыл из Парижа в столицу тогдашней Литвы – Каунас.

12 мая, уже из эстонской столицы, убыл восвояси.

Между этими числами побывал еще в Риге, Даугавпилсе и Тарту.

Выступил перед публикой в общей сложности семь раз: читал свои (опубликованные) воспоминания о Льве Толстом, Шаляпине и о других, кого пережил, а также рассказы про любовь.

Это называлось – лекции. После лекций непременно бывали банкеты. Выслушивал здравицы, благодарил. Раздавал интервью. («…Проявлял живой интерес к литовской культуре и признавался, что никогда не читал литовских авторов…»)

Представители общественности всю дорогу здороваясь и прощаясь и после каждого тоста норовили троекратно, по-русски, облобызать. Пройтись скользкой щетиной своих бород по беззащитному лицу. Это раздражало; наконец в Таллине, когда очередной бывший соотечественник поплыл навстречу с хлебом-солью и нацелился щекой…

– Сбрить! – оскалился классик. – Украшение вот это ваше – сбрить!

Скука смертная, погода скверная, и заплатили, по-видимому, гораздо меньше, чем он ожидал. По гонорарной ведомости Литовского государственного театра А. В. Бакунцев установил: за первую лекцию – всего 200 литов, то есть около тысячи франков; ну и, стало быть, на круг хорошо если тысяч десять, и то не факт. Это нобелевскому-то лауреату. Стоило тащиться через пол-Европы. Если бы хоть двадцать тысяч – куда ни шло. На несколько месяцев тишины. Премия, как известно, давно профершпилена, я сейчас не помню – каким способом (вы-то, конечно, помните), но восхищаюсь.

Изволь теперь на старости лет ублажать провинциальную публику модуляциями голоса. Безрассудный, несчастный, простуженный.

Обычное его средство примирения с действительностью – разговориться о пустяках с новой миловидной знакомой – на этот раз не помогло. Подвернувшиеся миловидные – все три – полагали, что уж кто-кто, но великий-то писатель должен понимать, какие они глубокие личности. Их совершенно не устраивал разговор о пустяках.

Одна разгневалась; подруге написала: «Увидев меня, он начал немного пускать слюни, но я очень скоро смылась. Отвратительный грязный старикашка! Вот еще одним разочарованием больше…»

Другая тоже осталась недовольна и даже пеняла впоследствии (тоже в письме) самому Бунину: зря он, дескать, разговаривал с ней так: «то и дело прячась за тон легкой беседы с недурно выглядящей женщиной за тридцать лет, у которой непременно должна случиться вскоре какая-нибудь сердечная катастрофа…».

А третья была графоманка. Пустякам она (самая молодая из всех) внимала, конечно, и кое-какие приберегла для мемуаров («Вы чувствительная. Когда полюбите – будете мучиться. Я тоже был такой. И много мучился…»). Но неуклонно стремилась к поставленной цели: заставить классика выслушать как можно больше ее стихотворений. Опомнилась только у вагона. Сообразила, что больше никогда. «Хотелось сказать, что очень его люблю, а сказала только: “Иван Алексеевич”. Он наклонился и крепко, бережно поцеловал меня в щеку».

Ну и еще кое-что случилось. Накануне, в последний вечер, в концертном зале «Эстония». Подошла, улыбаясь, округлая старушка: «Узнаёте меня?» Оказалась его первой любовью и вообще первой женщиной. Орловская губерния, шестнадцать лет, он в третьем классе гимназии; она – гувернантка в помещичьем доме. По-видимому, между второй и третьей Мойрой стоит вязальная машина. К счастью, его торопили: прощальный банкет в «Золотом льве», цвет интеллигенции, неудобно заставлять ждать.

Все эти замечательные события рассказаны уже в нескольких других книжках. Однако ж, по мнению А. В. Бакунцева, там не обошлось без ошибок, а кое-кто кое-что и приврал. Главное же – ни один из его предшественников не озаботился созданием «научного аппарата, столь необходимого в подобных изданиях».

А он сверил воспоминания и письма персонажей этого сюжета с сообщениями прессы и разными официальными документами. Каждый сообщенный факт подтвердил (иногда и отменил) цитатой, про каждую цитату написал, откуда она. Изготовил и приложил именной указатель. Хорошая, одним словом, работа.

Вот если бы еще без политики. «Здешние русские не могли разделять радости коренных народов этого края, якобы “угнетаемых царизмом”». Да, вероятно, не могли. Но какой смысл в этом язвительном «якобы», если через две строки – мечтательный вздох: «Когда Прибалтика еще была частью Российской империи, местные русские наравне с немцами считались господствующей нацией»? Фраза уничтожает фразу. Ну да ничего.

Летом 1940-го независимые государства Прибалтики перестали существовать. Как и публика тех концертов и тех банкетов. Кого увезли в лагеря, кого убили на месте. Графоманка уцелела. Гувернантка, сказано в книге, «бесследно исчезла». Осенью 40-го Бунин написал «Антигону».

Во тьме любви

Это просто письмо. Написанное 13 февраля 1946 года из города Свердловска на тот свет. Но женщина, которая писала его, не знала адреса. В тот день ей самой очень уж сильно захотелось умереть, а единственный человек, который стоил того, чтобы ему сказать почему, – находился, как ей официально сообщили, в заключении, на десять лет лишенный права переписки. Срок его должен был окончиться через два с половиной года. Столько ждать, ей казалось, она уже не могла.

«Юрочка мой, пишу Вам, потому что думаю, что долго не проживу. Я люблю Вас, верила в Вас и ждала Вас – много лет. Теперь силы мои иссякли. Я больше не жду нашей встречи. Больше всего хочу я узнать, что Вы живы, – и умереть. Будьте счастливы. Постарайтесь добиться славы. Вспоминайте меня. Не браните. Я сделала все, что могла…

Л. Д. Блок сказала мне как-то: “Я восхищаюсь Вашей энергией, Олечка! Я не ожидала ее от Вас. Я думала, что Вы только Сильфида…”»

Да, на конкурсе «Мисс Чудное Мгновенье» она, без сомнения, победила бы и петербургскую Прекрасную Даму, и псковского Гения чистой красоты, не говоря уже о московской Маргарите.

Такие поэты писали о ней! Такие стихи! Гумилев назвал валькирией. Мандельштам – Психеей. Такие художники ее рисовали! (Маврина подписала под ее портретом: «Богиня Ольга»: портрет, конечно, пропал.) Однажды Мейерхольд, столкнувшись с нею в дверях театра, выпалил вдруг: «Арбенина, я вас люблю!»

А на фотографиях – ничего особенного. Никакой такой неземной красоты, роковой прелести. Лицо как лицо – хорошее, впрочем. И светится тихим весельем. В двадцатые годы, в начале тридцатых.

«Почти все наши друзья умерли, Юрочка. Ваша мама умерла весной 38-го года…

…Я думала о Вас все время. Я боялась и запретила воображать себе реальную жизнь, реальную встречу. Но я молилась о Вас, вспоминала Ваше гадание – и свой и Ваш гороскоп – меня утешали друзья, верившие в Вас и Вашу внутреннюю силу, – и готовилась к встрече, не думая о ней. Мама продала пианино и купила для Вас отрез Вашего любимого коричневого оттенка. Я перештопала все Ваши носки и накупила новых: целый чемодан…

…Было сперва очень страшное время. Всех забирали. Я стояла часами в тюрьмах, у прокуроров. Правда, мне никто никогда не нагрубил и не оскорбил меня – это тоже было удивительно».

По социальному положению она была – никто. Не то маленькая актриса, не то большая художница. Дочь артиста Гильдебрандта-Арбенина. Крестница (г. р. – 1897) Варламова, знаменитого премьера Александринки. Участница выставок распавшейся группы «13». Ничья не жена.

«…Покаюсь в единственном реальном сильном впечатлении за все эти годы. Это был Рыбаков, которого я встретила на Пасху у Анны Радловой в 38-м году. Мы остались одни на несколько минут, и он осыпал меня словами восхищения, как цветами… Я не решилась на вторую встречу с ним, потому что не смела позволить себе радость, когда Вы в таком горе. Летом я узнала, что его забрали… Еще позже я узнала, что он умер в тюрьме.

…Я написала так подробно, потому что все мои дневники – за всю жизнь – погибли; если бы до Вас они дошли когда-нибудь, Вы бы узнали, как много я думала о Вас, плакала о Вас, верила в Вас…»

Бог его знает, что за человек был этот Юрий Юркун, которого она предпочла всем гениям и героям. Живописец-самоучка – поверим ей на слово, что замечательный, раз картинки все погибли. Сочинитель дурной, скучной прозы. Красавец, если судить по фотографии, где отрезана голова (чтобы не опознали, не отобрали при обыске). Где голова не отрезана – взгляд с каким-то недоверчивым, опасливо-презрительным прищуром.

Вот мемуарная зарисовка:

«Стук в дверь. – Войдите! И вошли двое: античная богиня в белой шляпе с вуалью, в перчатках – Ольга Николаевна Гильдебрандт-Арбенина, и с ней молодой еще человек в элегантном сером костюме, чем-то похожий на запятую рядом с прямой Ольгой. (Это был Ю. И. Юркун)».

На запятую – или на вопрос – какая разница! Главное:

«Бедный мальчик, он, вероятно, очень меня любил».

Вероятно – очень. Совместная жизнь запомнилась ей как непрерывный – с 22-го года по 38-й – увлекательный разговор про живопись, музыку и литературу. На самом деле сюжет (и бюджет, и жилплощадь) приходилось делить натрое: бедного мальчика, в свою очередь, очень любил – еще в 1912 году практически обратил в рабство – Михаил Кузмин, знаменитый писатель Серебряного века. Быт пропах старческим безумием и приторными духами. Но раз принц эльфов дал обет не покидать нору полевой мыши – Дюймовочке деться некуда; приходится воображать, что это игрушечный дворец. В марте 36-го Кузмин умер; остались вдвоем; но 3 февраля 38-го принца похитила злая жаба – НКВД.

«…Сейчас у меня нет никого и ничего. Никаких надежд и даже никаких желаний. Рисовать я больше не <буду> могу. Без Вас исчез мой талант. Мои родные – хорошие люди, но далекие мне. Из двух людей, с которыми я подружилась на Урале, один был убит потом под Сталинградом, другой – и сейчас здесь, но он так опустился, поблек и поглупел, что стал для меня как запылившийся и вылинявший галстук. Я спасла щенка, подобрав его в лесу; назвала его Гвидоном; это был чудный черненький щеночек, но он погиб, пока мы были в Свердловске. После смерти моей мамы у меня нет никакого долга ни перед кем. А Вам, мне кажется, будет без меня легче…»

Ему давно уже было совсем легко. Побоями и пытками добившись полного признания (хотя в последнем слове он все-таки сказал, «что просит суд судить его только за те преступления, которые он совершил»), его расстреляли в ночь на 21 сентября того же 38-го. За участие в антисоветской правотроцкистской террористической и диверсионно-вредительской организации, – как сказано в судебном документе, изданном через двадцать лет: «якобы действовавшей среди писателей г. Ленинграда». Он давно уже истлел в Левашовской пустоши, а она писала ему:

«Я ничего, ничего больше не могу дать Вам. Всю жизненную силу, всю волю я отдала на спасение и сохранение наших картинок, наших писем. Мы – умрем, но это бы могло жить века, и в этом была моя и Ваша душа, мое и Ваше сердце, моя и Ваша кровь, быть может (?) Ваш и мой гений…

…Я думаю об этом, и не могу, и не хочу, и не смею больше жить».

В тот день она не умерла. Только через тридцать четыре долгих года. В ленинградской коммунальной квартире. Адрес: угол Заячьего переулка и Суворовского проспекта.

Долго еще жила – и тихо, как тень. Настаивала водочку на калгане. Рисовала иногда картинки, – кое-кто и покупал. Писала разные разности в ученических разлинованных тетрадках:

Мой бедный Мальчик,

Ты стал мне Сыном,

Неясным смыслом

Прощальных дней.

А был мне Братом,

Во тьме – Вергилием

Не знавшей счастья

Любви моей.

Тетрадок набралось, говорят, много. Их еще когда-нибудь издадут, говорят.

Июль 2008 года

Белый балахон

Казалось бы, текст, называемый «дневники Евгения Шварца», должен обладать некоторыми предсказуемыми свойствами. Однако – нет, не обладает. Не так прост.

В жизни – по воспоминаниям знакомых, да и по собственным его словам – не просто веселый, а безумно веселый был человек. И умел смешить и забавлять. Как же не предположить, что в дневниках его остался порядочный запас пиротехники. Юмористический запал.

Ан нет. В дневниках – не шутит. Совсем. Ни разу. И практически не обращает на смешное никакого внимания.

Теперь что касается политики. Сочинитель «Дракона», похоже, был наделен историческим ясновидением; лучше всех своих сограждан понимал содержание трагедии, в которой вместе с ними обозначал толпу. (Спектакль шел под условным названием – наше время; кровь заливала сцену, действующих лиц утягивали крючьями во тьму кромешную одно за другим; но мучительней всего было отсутствие смысла.)

Но странно было бы ожидать от автора «Тени», что он вдруг хоть на секунду позабудет про недреманный, неизбывный сыск и доверит бумаге какие-нибудь свои политические мнения. Максимум, на что можно рассчитывать, – что невольно проговорится о самочувствии: каково это – понимая, что происходит, быть живым в эпоху Сталина в одной с ним стране.

И в самом деле – проговаривается, хотя очень редко. Встречаются в этих дневниках упоминания о событиях роковых и попытки передать угрюмую их окраску. Ужас, и тревогу, и тошноту.

Но как раз понимания Шварц себе словно бы не позволяет. Словно запрещал себе додумываться до выводов.

По крайней мере, террор довоенный дан сквозь тусклую мглу такого же нестерпимого недоумения, какое оцепеняло всех тогдашних нормальных людей.

«Мы в Разливе ложились спать умышленно поздно. Почему-то казалось особенно позорным стоять перед посланцами судьбы в одном белье и натягивать штаны у них на глазах. Перед тем как лечь, выходил я на улицу. Ночи еще светлые. По главной улице, буксуя и гудя, ползут чумные колесницы. Вот одна замирает на перекрестке, будто почуяв добычу, размышляет – не свернуть ли? И я, не знающий за собой никакой вины, стою и жду, как на бойне, именно в силу невинности своей…»

В терроре послевоенном очертания кошмара подробней, человекообразней: различимы подобия лиц и низость презренных речей разборчива. Но ведь и «Дракон» уже написан. И вообще, опасность никуда не делась, но думать о ней стало легче, потому что почти не осталось иллюзий, в том числе самой коварной: что если уничтожат, то по ошибке.

«Страшно было. Так страшно, что хотелось умереть. Страшно не за себя. Конечно, великолепное правило: “Возделывай свой сад”, но если возле изгороди предательски и бессмысленно душат знакомых, то, возделывая его, становишься соучастником убийц. Но прежде всего – убийцы вооружены, а ты безоружен, – что же ты можешь сделать? Возделывай свой сад. Но убийцы задушили не только людей, самый воздух душен так, что, сколько ни возделывай, ничего не вырастет. Броди по лесу и у моря и мечтай, что все кончится хорошо, – это не выход, не способ жить, а способ пережить. Я был гораздо менее отчетлив в своих мыслях и решениях в те дни, чем это представляется теперь. Заслонки, отгораживающие от самых страшных вещей, делали свое дело. За них, правда, всегда расплачиваешься, но они, возможно, и создают подобие мужества. Таковы несчастья эти, и нет надежды, что они кончатся…»

Как стал (где-то в начале 30-х) советским человеком, так до конца из наркоза и не вышел. Однако сумел задолго предугадать очередную перемену декораций, более того – наиграть еще не звучавшую оркестровую тему, – похоже на случайную вспышку гениальности, но кто же верит в такие вещи.

Как бы то ни было, прямое политическое содержание данного документа стремится к нулю.

Тогда, быть может, представлена, так сказать, история личного творчества?

Никоим образом. Ни в малейшей мере. Ничего подобного. Говорить о своей литературе Шварц отказывается наотрез. И о театре. Так, две-три реплики в сторону и как бы сквозь зубы. Нет сил перечитать «Ундервуд» (1929), а лучшая из пьес – нигде не сыгранная, не напечатанная «Одна ночь» (1942). А «Дракона» закончил в Сталинабаде, но вообще-то написал бы его даже в аду. Вот, собственно, и все. Как если бы все, чем можно было бы гордиться, запачкано уступками бесчисленным цензорам, редакторам, режиссерам, а главное – самому себе.

Чем же заполнены тридцать семь конторских книг за шестнадцать лет? Ежедневными, что ли, случайностями быта: погода, здоровье, впечатления? Но кому же это по-настоящему нужно, кроме биографов.

О да: биографам тут есть чем поживиться. И мелочей хватает, как же без них. Но предпринят этот труд не ради мелочей.

Он поражает именно значительностью замысла. Который по причине смерти автора и по другим, столь же не зависевшим от него причинам оказался недовоплощен.

Евгений Шварц предвидел такую возможность. И, чтобы не отчаяться, уверял себя и других, что ни на что и не надеется, а просто так, спустя рукава, от нечего делать сочиняет «нечто ни для чего и ни для кого».

Детство, отрочество, юность провинциального поэта; его злоключения на пути к славе; друзья, враги, мечты, нужда, поденщина, удачи, катастрофы; и работа, работа, работа, и финала все нет как нет, и не проходит предчувствие чего-то не случившегося самого важного – не исключено, что даже счастья.

Когда-то, давным-давно, одна дама ненадолго взяла в любовники одного тринадцатилетнего мальчика; а потом этот мальчик смертельно влюбился в одну девочку, но поцеловал ее за три года только однажды; а потом эта девочка предпочла ему какого-то юнкера; впрочем, сделалась, говорят, видным в СССР селекционером.

Повествование от первого лица, героя зовут Евгений Шварц, даты и факты соответствуют документам. Только этот Евгений Шварц никогда не станет взрослым, не растолстеет, не купит дачу, не получит ордена Красного Знамени.

Ничего не добьется, поскольку сам себе не нравится. И невероятно много времени тратит на любовь. Которую всякий раз переживает как полную зависимость. А в независимость впадает – как в мертвую пустоту.

Во всей художественной словесности ни одна мужская роль не включает признаний, выдающих такую беззащитность.

На шестом десятке вспоминает человек и, преодолевая тремор, изображает чернилами в разлинованной конторской книге, как пылко бывал несчастен из-за силы своего чувства.

Стоило, например, только подумать, что мама когда-нибудь умрет. Что Милочка Крачковская выйдет замуж за кого-нибудь другого.

Или когда заболевала дочь.

И всегда – с невыносимой весны 1937 года, когда Екатерине Ивановне померещилось, что она влюблена.

Но зато ведь и лучше ничего не было, чем с нею же год 1929-й, совершенно новая жизнь.

Нет, было однажды – 10 июня старого стиля 1912-го – на следующий день после объяснения с Милочкой:

«Впервые со всей ясностью ощутил я, что произошло, и поверил, что можно радоваться. Эти дни сорок лет назад во многом определили мою жизнь. Началась полоса радостей, а больше мучений такой силы, что заслонили от меня весь остальной мир. История с неудавшимся поцелуем тоже определила многое. Я был немыслимо почтителен к Милочке. Я не смел “назначать ей свидание”, самая мысль об этом приводила меня в ужас. Поэтому я бегал по улицам, искал встречи. Я не смел сказать ей ласкового слова. Но любил ее все время. Всегда. Изо всех сил».

Вдруг припоминается, что «Тень» начата в 1938-м и написана про предательство и про измену. Вдруг догадываешься, отчего в «Обыкновенном чуде» принцессу целовать запрещено.

Вряд ли, однако, Шварц рассказывал про себя самому себе только для того, чтобы развлечь каких-нибудь посторонних потомков.

Поначалу это было просто упражнение для правой руки – чтобы живей ходила по бумаге. А также – на непрерывность бегущей в мозгу строки. Наконец, для развития силы воли: мало ли что не хочется – пиши. Раз писатель. Мало ли что не нравится. Не отрывая пера. Желательно – не поправляя, ничего не зачеркивая. По возможности – каждый божий день.

И вошло в привычку, и даже стало удовольствием.

Но сама собой появилась другая цель. Разогнаться до такой глубины, где ум работает, не слыша своего эха. Чтобы образовалась проза, равняющаяся истине. А верней – чтобы нашлась истина, ради которой только и стоит писать прозу. И, главное, ради которой стоило прожить эту жизнь: так сильно страдая и радуясь, в такой полноте запоминая, как если бы все случившееся было необыкновенно важно; как если бы этой тысячью мизансцен его, Евгения Шварца, тысячу раз о чем-то спросили – и спрашивают до сих пор, – потому что все еще ждут ответа.

Нечто подобное почти в то же время затеял, как известно, Михаил Зощенко. Писать, не сочиняя, – чтобы даже нечаянно, даже случайно не солгать. Но задачу себе задал другую: разгадать сугубо личную судьбу. По собственному «я», как по многоэтажному неосвещенному дому, пройти с фонарем – и найти мину, и обезвредить. Вылечиться от меланхолии (заодно и от таланта, но кто же знал и как было предвидеть).

Шварц воспользовался таким же средством. То есть отсутствием средств. Литературой без литературных приемов. Тоже отключил воображение. Обезоружил слог. Писал, как на экзамене, под диктовку памяти, буква в букву.

Но рассчитывал – предчувствовал – а точнее сказать, мечтал, что произойдет чудо. Что в какой-то момент этой почти механической работы текст прямо под рукой выйдет в другое измерение. И отопрет имеющуюся реальность, как ключом.

Окружающей литературе это не удавалось. В сущности, она и не пробовала. Евгений Шварц за это ее презирал.

Однако ведь и в своей сооружал финалы на грани самообмана. Наскоро – несколько фраз ясными такими, звонкими голосами – организуется победа добра над злом. Фактически вещь кончает самоубийством, даром что остается в живых, по-видимому, навсегда. (С полдюжины их таких, бессмертных. А куда девать поденщину?)

Собственно, в этих дневниках он пытался набрести на верный тон для настоящего последнего акта. А получалось только похоже, и то приблизительно – как-то не свободно. Как если бы зря он верил в свою гениальность. Как если бы всю жизнь дыхание близкого якобы счастья обманывало его.

«Все перекладываю то, что написал за мою жизнь. Настоящей ответственной книги в прозе так и не сделал. Видимо, театральная привычка производить впечатление испортила. Да и не привык работать я последовательно и внимательно. Сразу же хочется начать оправдываться, на что я не имею права, так как идет не обвинение, а подсчет. Я мало требовал от людей, но, как все подобные люди, мало и я давал. Я никого не предал, не клеветал, даже в самые трудные годы выгораживал, как мог, попавших в беду. Но это значок второй степени, и только. Это не подвиг. И, перебирая свою жизнь, ни на чем я не мог успокоиться и порадоваться…»

И по ночам ему снились дьяволы («ничем не отличались от людей, я просто знал, что они дьяволы»). Иногда он думал, что ад и устроен наподобие сна. Смерть приближалась как-то стремительно. Становилось все скучней. Писать, вообще-то, не хотелось – только читать и только Чехова.

«О чем же писать? О вечных и тщетных попытках сохранить чистый белый балахон?»

Что ж, займемся, например, друзьями-знакомыми, всеми этими деятелями искусств. Подряд по алфавиту. Какую кто избрал стратегию, чем поплатился. Или вот отчет о собрании в Союзе писателей. О пленуме. О съезде. Впрочем, не перейти ли на ту скамейку позади купальни – на юге, тысячу лет назад.

Мелькают факты. Ничего, кроме правды, нелепой и печальной. Неотвязной. Явственной и призрачной – как тень.

Когда-то – году так в 1918-м – Евгений Шварц, говорят, по первому слову одной злой красавицы прыгнул с моста в реку Дон – как был, в пальто и в галошах. Буквально как рыцарь Делорж.

В этих дневниках он изо всех сил учился быть серьезным, сообразно опыту перенесенных утрат и унижений. Говорить собственным голосом, глядя зеркалу прямо в глаза. Верил, что только так добьется свободы. Которая, наполнив текст, превращает его в источник света.

Но ведь именно это и происходит в пьесах Евгения Шварца.

Вот, кстати, исключительно наглядный пример. Разговор серьезного человека с шутом гороховым. Про собак и людей, а вообще-то дело идет о жизни и смерти. Серьезный человек добродетелен без страха и упрека, занят реализацией справедливости, понапрасну слов не тратит.

– Вы думаете, это так просто – любить людей? Ведь собаки великолепно знают, что за народ их хозяева. Плачут, а любят. Это настоящие работники. Вы посылали за мной?

Педагогическая такая, душеполезная, тяжеленькая острота резонера. Ее можно записать в дневнике, но невероятно трудно произнести не фальшиво со сцены.

Если бы не шут. Изображающий хитрого негодяя, притворяющегося сумасшедшим. Благодаря чему текст рубит канаты, сбрасывает балласт – и воспаряет:

– За мной, воскликнул аист, и клюнул змею своим острым клювом. За мной, сказал король, и оглянулся на королеву. За мной летели красотки верхом на изящных тросточках. Короче говоря, да, я посылал за вами, господин Ланцелот.

Ах, если бы положительные персонажи умели изъясняться так.

2014 год

Белый клоун в рыжем парике. Заметки от случая к случаю

Декабрь 1995

Вышла – и продается в редакции «Звезды» – книжка «Малоизвестный Довлатов», составленная А. Ю. Арьевым. Довлатова, после того как он умер, многие полюбили, так что проблема новогоднего подарка сегодня решается легко.

Когда в наши дни эпигон и завистник хвастает, что прозу, как у Довлатова, он будто бы способен писать погонными километрами, – он и не догадывается, до чего смешон. Обаяние и ценность прозы Довлатова – как раз в том, что ее мало; что автор слишком серьезно относится к литературе и достаточно несерьезно – к себе и потому – из печальной гордости – чаще помалкивает.

Дело и в тембре: у Довлатова – баритон; а погонные километры такой прозы легче одолеть тенорком, фальцетом.

Не знаю, у кого еще достало бы мужества сказать, как Довлатов:

«Мои книги публикуются и будут опубликованы все до единой. И я должен быть к этому готов. Потому что мои иллюзии собственной гениальности рассеются окончательно.

Видимо, я окажусь средним писателем. Пугаться этого не стоит. Ведь только пошляки боятся середины».

Храбрый был человек, причем талантливый и добрый. А в наши дни в нашей стране храбростью обладают главным образом злые и глупые – и то лишь потому, что на их стороне численное превосходство.

Сентябрь 2005

Никак не оставят беднягу в покое. Наверное, сам виноват.

Во-первых, судя по всему, не только не обладал манией величия, но даже позволял окружающим не притворяться, что они считают его гением. Еще и сам, должно быть, проговаривался, типа того, что какой я гений? я ворон…

Во-вторых, несмотря на это, посмел после смерти приобрести значительную известность.

В-третьих, действительно, кажется, был не гений, а всего лишь дошел своим умом до одного гениального подозрения.

Вот Корней Чуковский, как известно, полагал, что все дети – сумасшедшие.

Я со своей стороны думаю, что некоторым детям в некотором возрасте становится совершенно очевидно: стать взрослым – значит спятить и с важным, солидным, серьезным (унылым либо восторженным) видом городить чепуху, молоть вздор, нести чушь – короче, бредить.

Впоследствии почти у всех это пугающее чувство проходит. У Довлатова не прошло. Правда, он научился использовать его для комических эффектов.

«Состояние у меня нервное. Бывает тоскливо, бывает ничего. Я знаю хорошего человека, который утверждал, что будет абсолютно счастлив, если домоуправление заменит ему фановую трубу».

Но это только в литературе смешно. В рассказе – или в письме к Людмиле Штерн. Вообще – в тексте. А так называемая жизнь у человека с таким взглядом на вещи протекает, конечно, в нормальном режиме дурдома.

И он должен быть крайне осторожен. Соблюдать меры безопасности. Лучше всего – купить уединенную виллу в приятном климате и большую часть времени проводить там, лишь изредка приглашая самых верных друзей и самых веселых красавиц.

Не забывая, однако, что и они, если его переживут, вполне могут поддаться соблазну стать авторами, а он тогда сделается их персонажем. Окажется наконец-то в их полной власти.

Постоянно быть начеку. Протягивая руку, например, к женщине – например, чтобы погладить ее по голове, – помнить, что там находится записывающее устройство.

Писатели с манией величия – помнят (и то, бывает, попадаются). Но у Довлатова, как сказано, не было этой мании. Не было, насколько я понимаю, даже виллы. И всем, кого он имел несчастье обидеть, доступна теперь сомнительная радость справедливости.

Сентябрь 2007

Сегодня в три пополудни случится событие культурной жизни. На стене одного дома на улице Рубинштейна окажется мемориальная доска. Тут жил Сергей Довлатов. И ему исполнилось бы в аккурат 66.

И, во-первых, как жаль, что не исполнилось. Правда, в этом случае не было бы и доски, – ну и пусть. Навесили бы ее потом – скажем, в середине века. А зато – минуя житейские сантименты – зато не было бы так совестно за литературу.

Которая, мы же видим, ходит по историческому отрезку на цыпочках, всей фигурой выражая: только не обращайте на меня внимания, кушайте, кушайте, а я пристроюсь где-нибудь в уголку.

Довлатов, мне кажется, не позволил бы себе поглупеть ни от старости, ни от славы. Измена уму была для него невозможна.

Хотя ум буквально изводил его: без конца придирался и дразнил, и был недоволен каждой написанной строчкой, не говоря уже обо всем остальном.

Не давал вздохнуть спокойно и решить раз навсегда: я писатель настоящий и притом хороший.

Поэтому Довлатов себя все время переписывал. Стараясь угодить уму: чтобы, значит, ему в тексте жилось удобней. И – по крайней мере, в некоторых вещах – добился странного и очень редкого эффекта: они выигрывают от перечитывания.

И это во-вторых: что все получилось по справедливости: живая слава и – довеском – доска на фасаде Рубинштейна, 23.

Он писал про то, что жизнь – цирк, а люди все – клоуны. Поскольку жил в такое время и в такой стране, где эта метафора – или, если хотите, гипербола – полностью осуществилась. Воплотилась. Реализовалась. В системе маразма и нищеты, непоколебимо прочной ввиду их абсолютного равновесия. Где при малейшей попытке добиться чего-нибудь теряешь больше, чем приобретаешь. И не имеет смысла так называемый труд. Постыдно ничтожен ассортимент призов так называемой судьбы. Смертельно опасна любая так называемая правда. И вообще – быть не дураком нестерпимо: все время тошнит. А когда социализм доходит до такой зрелости, единственное средство – алкоголь.

Погружающий в безумие с остроумием пополам.

Видите ли, существование состоит из поступков и слов. Но в силу данного общественного строя перед каждым обнажилась тщетность поступков. Соответственно, в речевой деятельности возобладал и господствовал вздор. И люди различались главным образом по интонации: произносят ли они вздор серьезно – или же насмехаясь над собой. Или просто в пьяном бреду.

Три сорта вздора – три сорта, три сорта – что в уголовной зоне, что в литературной, с позволения сказать, среде.

Персонажи несут вздор, автор – сортирует. Этот говорит смешно, потому что кретин. А этот говорит смешно, потому что циник. А этот – потому что он в белой горячке.

Во всех случаях содержание высказывания стремится к абсурду. Это искусство для искусства, лагерная самодеятельность.

«Законы языкознания к лагерной действительности – неприменимы. Поскольку лагерная речь не является средством общения. Она – не функциональна.

Лагерный язык менее всего рассчитан на практическое использование. И вообще, он является целью, а не средством…»

Биография Довлатова словно нарочно сложилась так, чтобы открыть ему глаза на роковое сходство двух зон. На смысловую пустоту по обеим сторонам запретки.

Но пустота – она и есть пустота. Медицинский факт, с которым ничего не поделаешь. Всем известный, кроме придурков. Повергающий в отчаяние. Не забавный, сколько ни остри. Уму в пустоте нечего ловить. Ожидая своей очереди кувырнуться на манеж, клоуны потихоньку переговариваются:

«– Мишка, – говорю, – у тебя нет ощущения, что все это происходит с другими людьми… Что это не ты… И не я… Что это какой-то идиотский спектакль… А ты просто зритель…

– Знаешь, что я тебе скажу, – отозвался Жбанков, – не думай. Не думай, и все. Я уже лет пятнадцать не думаю. А будешь думать – жить не захочется. Все, кто думает, несчастные…

– А ты счастливый?

– Я-то? Да я хоть сейчас в петлю! Я боли страшусь в последнюю минуту. Вот если бы заснуть и не проснуться…

– Что же делать?

– Вдруг это такая боль, что и перенести нельзя…

– Что же делать?

– Не думать. Водку пить.

Жбанков достал бутылку…»

Это в-третьих: что Сергей Довлатов не просто писатель. А герой трагической легенды. Символ отчаяния от пошлости. Власть которой в чистом виде и называлась советской.

Он увез это отчаяние с собой в Америку и погиб от его метастазов.

И вот прошло столько лет – а тут опять мочало реет на колу. Снова стиль жизни – бесчеловечная фальшь. В цветных лучах бесстыдного оптимизма красуется небоскреб произвола.

И как будто почти всем хоть бы что. Тексты Довлатова отчасти растолковывают почему.

А потому что люди довольно легко обходятся без свободы. И способны бесконечно долго молоть и слушать исключительно вздор. Лишь с безнадежным опозданием замечая, что они превратились в клоунов, а их жизнь – в цирк.

Май 2009

Есть – вернее, был – такой разряд писателей-мучеников: очень взыскательных к себе; когда где-нибудь на середине страницы текст замирает, писатель-мученик бросает, к черту, на пол эту страницу и начинает ее с первой строки. И так до сотни раз. Я думаю, Довлатов так работал.

У него не было сюжетного воображения. И он его в себе не развивал. Довлатовская проза – это тот сухой остаток, который остается от речевой деятельности окружающих. Когда ты, человек, который знал Довлатова, читаешь его прозу, то вдруг вспоминаешь: так пошутил такой-то человек, а так – такой-то, а это переписано на других персонажей, и, в общем-то, сделан вид, как будто Сергей Довлатов сам все сочинил. А он не сочинял реплик. Реплики Сережа, как золотоискатель, добывал из окружающего пространства. Он сочинял, скорее, атмосферу легкого абсурда, сквозь который доносятся эти его часто безумные реплики. И сознательные остроты.

Он создавал ситуацию разговора и всегда был в ней, в этой ситуации, главным героем. Человеком, который всю дорогу смешит. Чтобы собеседник вместе с ним ощутил некоторую абсурдность жизни. Весь наш круг так и воспринимал доставшуюся нам реальность: что вот как-то все абсурдно и как забавно. Это еще не была ожесточенная насмешка. Как я теперь понимаю, через столько лет, – это были только первые попытки борьбы с удушающей скукой. А потом страна дошла до застоя, а жизнь до ощущения тошноты. Когда уже просто физически тошнило от того, что говорят по радио, по телевизору, от того, как люди себя ведут.

Немного странно, что Довлатова так охотно читают молодые люди. Так ценят. Так любят. Как будто принимают за кого-то другого. Вероятно, за того, кем он хотел казаться. (А вдруг на самом деле был?)

Ведь слишком часто его смешное – смешно лишь благодаря не кон- и не под-, а как бы за-тексту: по контрасту с риторикой эпохи.

А тип отчаявшегося, изверившегося, пропадающего интеллигента, лишнего человека – физически вымер.

Выбили из политики, вытеснили из культуры, выдавили из страны, оставшихся втоптали в ничтожество нынешней пенсией и здешним здравоохранением.

Этот персонаж – носитель свободного ума – более не существует.

И атмосфера шутки, горькой шутки, которая давала интеллигентному человеку возможность как-то сохранять собственное достоинство, делается невообразимой.

Ужасно не хотелось бы, чтобы молодые люди, которые сегодня читают Довлатова как смешного и веселого писателя, когда-нибудь дожили до такого положения вещей в стране, которое отображено в его книгах.

Пусть им будет не очень понятен юмор Довлатова, лишь бы они не ощутили отчаяние Довлатова – как свое. Лишь бы оно их не настигло. Лишь бы русская история их не завела в такой же тупик, в каком жили мы.

Июль 2008 года

Монетизация мата

Не такие уж они недоумки. Мыла не едят и стеклом не утираются. Знают, где зимуют раки.

Вот был бы номер, если бы они запретили говорить и писать нехорошие слова – вообще. Всем, а не одной только прессе. Наверняка ведь были желающие вырвать зло с корнем. А что? Поскольку ненормативная лексика может быть использована для вредных оценочных суждений об инновациях в сфере законотворчества – сего числа постановляем: изъять ее на фиг из русского языка. Кто против? Кто воздержался? Принято единогласно.

И – все. Прощай, правопорядок. Прощай, обороноспособность. Прощай, производительность труда.

В казарме и на плацу – мертвая тишина. В полицейских участках – ускоренные курсы глухонемых. Группы захвата врываются в квартиры и офисы тишком и вяжут несогласных молча.

Земляные, строительные, слесарные, монтажные, аварийные работы, ремонт тепло- и электросетей, а равно железнодорожного полотна – пиши пропало. Трудящиеся копошатся на объектах, как осенние мухи. Приветливо улыбаясь начальникам. Охотно откликаясь на их разумные просьбы.

А сельское хозяйство? Говоря стихами классика: затихли ветерки, замолкли птичек хоры и прилегли стада.

Да что стада. С самой Вертикалью-то что будет, если нарушится прохождение сигнала сверху вниз?

Вот какую опасность удалось предотвратить. Нашелся, значит, кто-то сообразительный, перенаправил ихнюю энергию. Обратите взор внутрь, коллеги, – сказал – припомните свой жизненный путь. Спросите себя со всей прямотой: откуда в наших с вами головах столько нецензурных выражений? Молчите, стесняетесь? Тогда скажу я: из газет, откуда же еще. Из газет, журналов, из радио- и телепередач. Шарахнем же прицельно по СМИ. Чтобы, значит, прекратили с утра до вечера сеять заразу и обучать население неприличным словам.

Это я излагаю вкратце. А ведь заседали день, два, три. В течение которых, стало быть, никому не причинили слишком большого вреда. Всегда бы так. В таком же духе. Запретить, например, заваривать чай морской водой. Им ведь, я думаю, безразлично, что запрещать, на зарплату не влияет.

Кстати, вот еще плюс: что они это дело монетизируют. Послало их физическое лицо – такой-то штраф, послало юридическое – вдесятеро больше.

То есть в принципе можно себе позволить хотя бы раз в год такую роскошь. Если с каждой пенсии понемножку откладывать. Накопил необходимую сумму, внес предоплату, получил квитанцию – и бегом в ближайший печатный орган. И пишешь от своего физического лица ихнему коллективному юридическому. Дескать, так и так. Тревожит ужасное подозрение: боюсь, в прошлом я вступал (и неоднократно) в интимный контакт с вашей почтенной родительницей.

Есть и бесплатные варианты. Раз основной глагол способен заменить практически все другие – значит, и вместо него позволительно использовать любой другой. Типа: ласкал. Или: вращал. Все зависит от интонации. Вращал я ваши поправки, гетера. А также имел их, гетера, в виду со всех доступных точек.

С главным существительным – хуже. Придется что-то придумать. (Делегировать в афедрон – согласитесь, не то: слишком дружелюбный оборот.) Но зато в русском устно-письменном не менее трехсот синонимов дурака. И вполне вероятно возникновение новых.

Вплоть до того, что лет через несколько из детсадовской песочницы, чего доброго, услышим: отдай мой совок! кому сказал, гетера? еще плюешься! совсем, что ли, шестой созыв?

И это будет историческая несправедливость. Говорю же: мыла они не едят.

Февраль 2013 года

Oбмокни

М. Щербакову

Черт знает что такое! Ей нужно было написать: «Евдокия», – а она написала: «Обмокни».

Гоголь, «Тяжба»

18 мая 2015 года

Это когда слова уворачиваются из-под голоса.

Как, например, самое последнее произнесенное Тургеневым:

– Прощайте, мои милые, – прохрипел пискляво (или пропищал хрипло?) – мои бе-ле-со-ва-тень-ки-е.

Обмокни – и в плащ широкий завернулся.

Собака доедена, песенка спета.

29 мая 2015 года

А все хочется еще текстик сочинить. Последнюю поставить карточку. Со дна дырявого кармана. Шестерку не козырную. Никуда не вывезет, но и баловством никто – по крайней мере, в глаза – не попрекнет. Текстик не от нечего делать, а как бы для порядка. Дескать, вот и еще есть в русской литературе страничка, никем не прочитанная правильно, кроме меня. Наплевать, что никому она не нужна, страничка эта, лепесток макулатурный. Швыряю на стол. Как предлог для личного (беззвучного, понятно) обмокни – сойдет, надеюсь.

После 5 июня

А впрочем, как это никем? Главный в то, свое (не совсем отринутый и в наше) время Авторитет уронил пару слов, тяжелых, как капли горячего сургуча, – Панаеву ли сказал, Некрасову ли, но до автора, конечно, довели (Григорович ли, Лонгинов – какая разница?). Хотя и не абсолютно точно. Есть важные разночтения.

То ли заветная резолюция гласила:

– Куриный бред младенческой души!

То ли было сказано о бреде младенческом души куриной.

Я присоединяюсь к тем (если они есть), кто считает аутентичной формулировку вторую – как более неприязненную. Простая логика: какая у вчерашнего выпускника Лицея, ныне сотрудника Военной контрразведки, – какая у собутыльника (практически – приживала) известного кутилы графа Бобринского, – наконец, какая у автора «Отечественных записок» (то есть принятого как свой ненавистным теперь, в 1848 году, Краевским) может быть душа? Младенческая (намек на беспомощность ума)? Или все-таки ближе к куриной (опять намек на беспомощность, но скорее моральную: скажем, беспринципность).

Хотя, если шире взглянуть, в контексте взглянуть, автор обсуждаемой странички характеризуется прежде всего как дурак, это его главное свойство, и куриными могут считаться одинаково как его текст (его бред), так и его душа (его личность, как она выразилась в его бреде; хотя вряд ли младенцы бредят, разве что при очень высокой температуре).

Ведь это уже второй отзыв: на вещь вторую. А про первое того же автора произведение тем же Авторитетом было брошено вскользь, но без тропов и экивоков:

– Идиотская глупость!

Так или иначе, психологическая, художественная и эстетическая оценка дана. Попробуйте оспорить. Лично я не берусь. Когда известный своим выдающимся интеллектом литератор утверждает про неизвестного дебютанта, что он глупец, – как ему возразить, даже если хочется? Сам-то я, что ли, не глупец?

8 июня 2015

1

Собственно, в настоящий момент я представляю собой еще не вскрытый (но срок для разгерметизации назначен, и вряд ли он превышает несколько месяцев) мешок биомусора, годного лишь на рутинные анатомические препараты. Однако во мне еще работают сердце и мозг. Последний решено (медициной) смыть вместе с проникшим в него венком опухолей. (Ради чего и недопустима мысль – отключить насос.) Срок уничтожения этого испорченного мозга – недели полторы-две. Но я собираюсь сопротивляться: считаю, что мозг у меня большой и нейронов в нем достаточно, чтобы хотя бы дописать до точки данное обмокни.

Соревнование уже началось. Должен признать, что изобретатель персонального компьютера (говорят – на русских, правда, сайтах, – что Стивен Джобс воплотил, осуществил, сделал возможной идею, высказанную впервые человеком по имени Сергей Горохов, – вранье, наверное, – который не знал, как ее осуществить-воплотить, но зато придумал шикарное название: Русский интеллектор) был настоящий гений. Мой мозг по ночам сканируют, как жесткий диск, причем я все вижу, но не могу вмешаться. Верней, вмешаться очень могу, даже заставляют, но не могу ничего изменить.

Например, всю прошлую ночь я должен был читать наизусть стихи Маяковского, от корки (серой, шершавой) до корки (такой же, естественно), следуя составу 2-го (или 9-го) тома полного собрания этого поэта за 1922 (или 1929) год. Было ли вообще такое издание? Видел ли я его? Сомневаюсь. Но стихи (мне вообще-то не знакомые) откуда-то знал и, читая их вслух, не мог не отмечать виртуозных рифм и примитивных, лживых мыслей.

А нынешняя ночь посвящена была Чехову. Мне показали десятка полтора короткометражных порнофильмов, где автором сюжетов (циничных, но не бездарных) и реплик (неожиданных и довольно остроумных) был именно он, хотя нигде не значился, ни в каких титрах, которых и не было.

Что-то даст сегодняшний сеанс? Но пока он не начался, постараюсь написать еще страничку – не для сюжета, так для объема. Глаз еще вдобавок, собака, болит.

2

Была такая игра: словесность. Название сохранилось, но правила изменились. А были такие: составляешь из ничьих (общего пользования) готовых слов предложения якобы свои. Как правило – якобы. Настоящие свои получаются редко. Только когда расстановка слов не позволяет никакой другой интонации, кроме прозвучавшей в голове у автора. Бывает, впрочем, что она не вся умещается в одном предложении; воссоздается их последовательностью. Но все равно – настоящая (стоящая) интонация не допускает разночтений.

Потому и не допускает, что ничего лично вашего, кроме интонации, в предложении нет. Даже (и даже особенно) в тех случаях, когда вы изображаете речь чужую.

Ваше присутствие в предложении является его правдой. И каждое хорошее предложение стремится к ней. Чтобы доставить как можно больше наслаждения – вам, это главное, но также невидимому и, как правило, безмолвному игроку напротив, по ту сторону текста. Преобразующему ваш синтаксис в воображаемый голос, а его – в затеи собственного мозга.

Короче, та, старинная словесность была игрой в конечном счете в правду. (Так называемую, конечно. Как бы само слово-то это определить? И что авторы подразумевали? Совпадение движения голоса с ходом текста?) Говорят, и до сих пор ею развлекаются иногда за границей. А на территории бывшей РИ, нынешней РФ, она была в ходу всего два века (ну, с припеком, рыхлым и со следами крови).

Считая, как В. Ходасевич, с 1739 года, с оды Ломоносова на взятие Хотина.

(А много ли в той оде содержалось правды? Подозреваю, что одна лишь и была: что русские предложения поддаются рифмовке и могут быть упакованы в немецкий ямб.

Вообще не понимаю, с чего Ходасевич это ляпнул. Привык, наверное, в эмиграции, что не возразят. И ведь не возразил никто, даже Адамович. Утонченные троечники.)

А князь Антиох Дмитриевич Кантемир сочинил первую свою Сатиру в 1729 году, а первая русская книга (первая книга на русском языке!) вышла из печати (!) в 1740-м, а до того ходила в самиздате ровно десять лет. И это были переведенные Кантемиром «Разговоры о множестве миров» Фонтенеля.

Но ведь «Езда в остров Любви», роман Тальмана, вышла в Петербурге еще осенью 1730-го!

И вообще: историю возникновения русской словесности следует рассказывать как сказку.

3

Например, так. Их было трое. Один был принц (сын низложенного правителя иностранного бывшего государства), другой – попович, а третий – кулацкий (по-нынешнему уважительно говоря) сын. Но тогда это звучало не столь почтенно, и ради образования справку о социальном происхождении пришлось подделать. (Как все равно еврею или дворянину двумя столетиями позже.)

Истовые верноподданные русского царя, все трое, тем не менее, выучив европейские языки, возлюбили цивилизацию.

И, воспользовавшись слабиной постпетровского ОВИРа, уехали в Европу. Попович – первый (1726) свалил в Голландию, оттуда в Париж, за свой счет и едва ли не на своих двоих; принц (1732) – за госсчет и с дипломатическим паспортом в Лондон, потом в Париж; перекрасившийся государственный крестьянин (сын рыбника, косящий под дворянского) – в Германию (1736), в командировку от Академии наук (уже была, представьте!).

Вот эти-то трое, не зная друг о друге, изобрели, сообразили, сварганили прямо на священном булыжнике Европы русскую словесность. К 1739 году в ней уже были, как видим, любовный роман, и философский, и политический (Кантемир умудрился перевести еще и «Персидские письма» Монтескье). Это не говоря о популярных любовных песенках Кантемира (на манер, я думаю, Висбора или Окуджавы) и о резких, но, разумеется, искренне лояльных сатирах на всевозможных глупцов.

Ну и шинельная ода, конечно. Как без нее в агрессивной автократии. Гранты нужны (в частности, Ломоносову – на реактивы и приборы и на возвращение с ними домой для научной карьеры). А Тредиаковскому и вовсе нечем было жить. Счастье, что он все-таки стал российским академиком (причем первым из россиян, а Ломоносов – вторым. И стали они жить да поживать при этой Академии, писать стихи и друг на дружку доносы. Ломоносов еще и Университет основал).

Но Ходасевич-то, а! Как ударил лицом в грязь с этой «Одой на взятие Хотина»! Забыл про Кантемира. Да и про Тредиаковского.

А может, и не забыл. Два года назад один ленинградский профессор книгу издал: «Русская литература для всех». Три тома. Кантемир упомянут однажды, мельком. Потому, я думаю, что не русский был князь Антиох. Понаехали тут. И профессор получил, конечно, грант. И, по-моему, какую-то премию.

Но Ходасевич-то, Ходасевич! Далась ему эта ода. (О гранте не могло быть и речи.) Ну да, произошла крупная кровопролитная стычка между турецкими войсками и русскими. Русские победили: взяли крепость и разрушили. Правда, в следующем году руины вернули. До штурма в Хотине кое-где были приличные мостовые. Теперь – говорится на сайте администрации этого райцентра Черновицкой области Украины – некоторые дороги асфальтированы. Крепости присвоен статус: Седьмое чудо Украины.

Как в XVII веке и как до него, основной бизнес города (предполагаю, а реальных цифр никто не знает) – импорт славянских девственниц. За контроль над этим бизнесом и шла (полагаю, идет и сейчас) война. Запорожские казаки и крымские татары воровали их, местные евреи (и вряд ли без греков обошлось) устанавливали цены (повышавшиеся за каждым речным поворотом вниз по течению). Чухонки шли одноразовым вторым сортом – в основном для дальнейшего использования по хозяйству. Славянкам велено было говорить, будто их везут (на барках) из Польши: полячки ценились дороже: считались самыми красивыми, а эстетическое чувство в карман не спрячешь! Младые полячки эти, мнимые и нет, все Средневековье напролет работали Аринами Родионовнами в бесчисленных замках и сералях.

Ну вот. Представлять этот эпизод как победу православия и «прекрасной Анны» над мировым мусульманством – глупо, и больше ничего. Но Ломоносов в международную обстановку не вникал, сидючи над опытами (за обедом – над газетами) в Марбурге. А грант был нужен, да и новизна и сложность задачи, поставленной самому себе, воодушевляли. Поэтому он пошел по пути советского и теперешнего ТВ.

Не медь ли в чреве Этны ржет

И, с серою кипя, клокочет?

Не ад ли тяжки узы рвет

И челюсти разинуть хочет?

То род отверженной рабы

(потомки Агари, мусульмане то есть. – С. Л.),

В горах огнем наполнив рвы,

Металл и пламень в дол бросает,

Где в труд избранный наш народ

(в смысле ни в коем случае не как в Библии, а именно мы: смелая богословская находка, хоть сейчас на Russia Today. – С. Л.)

Среди врагов, среди болот

Чрез быстрый ток на огнь дерзает. ‹…›

Пускай земля как понт трясет,

Пускай везде громады стонут,

Премрачный дым покроет свет,

В крови Молдавски горы тонут;

Но вам не может то вредить,

О россы, вас сам рок покрыть

Желает для счастливой Анны.

Уже ваш к ней усердный жар

Быстро проходит сквозь татар,

И путь отворен вам пространный. ‹…›

Герою молвил тут Герой:

«Не тщетно я с тобой трудился,

Не тщетен подвиг мой и твой,

Чтоб россов целый свет страшился.

Чрез нас предел наш стал широк

На север, запад и восток.

На юге Анна торжествует,

Покрыв своих победой сей».

Свилася мгла, Герои в ней;

Не зрит их око, слух не чует.

Крутит река татарску кровь,

Что протекала между ними;

Не смея в бой пуститься вновь,

Местами враг бежит пустыми,

Забыв и меч, и стан, и стыд,

И представляет страшный вид

В крови другов своих лежащих.

Уже, тряхнувшись, легкий лист

Страшит его, как ярый свист

Быстро сквозь воздух ядр летящих.

Шумит с ручьями бор и дол:

Победа, росская победа!

Но враг, что от меча ушел,

Боится собственного следа.

Тогда увидев бег своих,

Луна стыдилась сраму их

И в мрак лице, зардевшись, скрыла.

Летает слава в тьме ночной,

Звучит во всех землях трубой,

Коль росская ужасна сила. ‹…›

Целуйте ногу ту в слезах

(нога в слезах! Симпатичный образ. – С. Л.),

Что вас, агаряне, попрала,

Целуйте руку, что вам страх

Мечем кровавым показала.

Великой Анны грозной взор

Отраду дать просящим скор;

По страшной туче воссияет,

К себе повинность вашу зря,

К своим любовию горя,

Вам казнь и милость обещает.

Ну и т. д. Стих действительно довольно гладок, и это действительно важное достижение. (Ломоносов полюбил это дело. Это хобби. В минуту отдыха сочинить размышление о Божием величестве или про женские органы какую-нибудь похабель.)

А у Кантемира спотыклив. Как бы не по рельсам, а по шпалам. Но у Тредиаковского-то – как раз по рельсам. (Интересный, кстати, случай: человек за всю жизнь написал две отличные строчки – самые-самые свои первые:

Начну на флейте стихи печальны,

Зря на Россию сквозь страны дальни…

И много-много довольно плохих. Какие бывают дебюты.)

Настаиваю: русская словесность к 1739 году уже десять лет как существовала, господин товарищ Ходасевич. Я хоть и имени Аль Капоне окончил Университет (в смысле – имени Жданова: это Сережа Довлатов, кажется, так пошутил), но все-таки хрестоматию расстрелянного Гуковского читывал. (Отец мой был его учеником.) Правда, тот, «ленинградский», нынешний профессор тоже наверняка читал, но для него это, видимо, вопрос не эрудиции.

А потом ей, словесности, страшно повезло. Посчастливилось. Явились великие люди (Новиков, Радищев) и писатели с очень хорошим слогом (Карамзин, Дмитриев). Поэты с проблесками гениальности (Державин, Крылов, Батюшков). И, наконец, настоящий, природный, первоклассный гений, какого давно уже, говорят, не было в литературах поопытней. А за ним – толпа подражателей, целая школа.

Этого мало – как усмешка демона из грозового облака, показался Гоголь.

Все всё это знают, в школе проходят: всю историю (у словесности была уже история!) собрал в уме и изложил Николай Полевой, а Белинский присвоил (ну – усвоил) концепцию и изложил темпераментно, с пеной у рта. Потом советская филология упростила как могла. С изъятиями: я лично участвовал, хоть и пассивно, в воскрешении аполитичного Батюшкова; будучи перво- или второкурсником, присутствовал на спиритическом сеансе (шутка: на открытом заседании кафедры), когда профессор Макогоненко (опять же ученик Гуковского) говорил о нем доклад. Сравнивал с Парни, читал стихи. Многие преподаватели, бьюсь об заклад, слышали их, как и я, впервые. Георгий Пантелеймонович был впечатляющий чтец. И я на всю жизнь запомнил как бы надпись на могиле древнего моряка:

С отвагою в душе и с пламенем в крови

Я плыл. Но с бурей вдруг предстала смерть ужасна.

О юный плаватель, сколь жизнь твоя прекрасна!

Вверяйся челноку! Плыви!

Короче, за какое-нибудь столетие стало в нашей пещере посветлей. Да, она была огромна, и в лучах света клубилась доисторическая пыль, но ведь у этого прошлого было будущее! Эта словесность даже дошла до поразительного правила этики:

Голубка, под кустом прижавшись, говорила:

Ах, ястреб пролетел! какая злость и сила!

Но, право, я должна судьбу благодарить,

Что ястребом она меня не сотворила!

Не лучше ль жертвою, а не злодеем быть?

(Василий Пушкин. 1806 год. Тут, правда, и опыт двоемыслия. Читатели понимали, что лучше – в смысле красивей – быть жертвой, но очень твердо знали, что гораздо, гораздо лучше – в смысле выгодней – быть именно хищником.)

Полагаю, впрочем, что под ястребом надо понимать мадам Пушкину, урожденную Вышеславцеву, с которой В. Л. только что развелся. А что касается читателей, вся эта словесность обращена была к одному-единственному – ну и к членам его семьи. По-русски читали Александр I (докладные записки, а также сочинения господина Карамзина) и Николай I, его приохотил к этой ненавистной забаве Пушкин, племянник предыдущего.

В 1806-м Николаю было десять лет. Мог бы про хищника и жертву и запомнить. Но не тут-то было. Его слишком часто секли.

Салтыков подозревал, что петербургская словесность кончается прямо при нем (ста лет, и то не получалось, от роду). Угадывал роковые признаки.

И знал, что говорил.

Словесность ведь как слон (хотя Фурье считает в нашем животном царстве почему-то жирафа иероглифом Истины: такой же беззащитный и бесполезный, видимо): отдельные, даже самые крупные, враги снаружи ей не страшны. Слон погибает, я читал, главным образом по внутренним своим причинам: истираются и выпадают зубы и нечем становится перемалывать необходимые три центнера листвы, ботвы. Ну или по причинам политическим-экономическим: зубы еще целы, зато по джунглям прошелся топор дровосека, листвы этой, ботвы ищи-свищи, на полста км вокруг – свежие пни, вырой хоботом себе между ними яму, укройся ухом.

Словесность же, как этих коренных зубов (не бивней разве?), перед смертью лишается необходимых слов.

– Были, знаете, слова, – говаривал разным литературным людям Салтыков накануне своей. – Ну, совесть, отечество, человечество… другие там еще… А теперь потрудитесь-ка их поискать!

Что Правду съест свинья – сам же и предсказал, причем давно. Но в той его сказке Правда была еще не просто существительное, а существо (даже скорее сущность), означалась с прописной и отличалась от неправды… Как от свиньи, вот так и отличалась: не перепутаешь.

Потому что скажем прямо, не тратя времени, которого нет, на доказательства, – и злитесь сколько угодно: Истинной Правдой русской словесности (и, конечно, Салтыкова) был утопический и христианский (ну, не очень-то христианский: конструктор Вселенной – безусловно, Бог, а вот про его Сына – промолчим) социализм, ближе всего к французскому, попросту – к фурьеризму. Правдой-Истиной фурьеризма она и была жива. Не знаю, как в других европейских, а для русской это было точно так. Так уж получилось, хотите – верьте, хотите – нет. Может быть, потому, что там и была действительная Истина. (Что Шарль Фурье был настоящий Гений Человечества – вот они, слова-то, не так ли, М. Е.? – это не подлежит сомнению.)

А вообще – конечно, Салтыков ошибался; уж это известно, что краткосрочные прогнозы ни разу не сбылись в назначенное время. После Салтыкова был Чехов. И Бунин. И даже совсем потом – десятки замечательных артефактов (текстов).

Он поторопился, вышел недолет. Конец русской словесности настал только при нас. (По-моему – в этом июне.)

Но в точности как по писаному (им). Из живой речи выпали некоторые лексемы. Теперь справедливость, например, или милосердие, или свобода употребляются не иначе как в кавычках. И «счастье» осталось лишь на поздравительном глянце. Последним потеряло смысл, прямо на наших глазах, – слово «правда».

Мышка бежала, хвостиком махнула, словцо упало и разбилось, смысл вытек, осколки золоченой скорлупы растерлись в пыль. Взметаемую ветром.

Там, в овраге, во прахе, словесность и лежит. Интонация правды утрачена. Предложения опустели. Другая завелась игра.

А в той бывали минуты волшебные. Будущее русской литературы – ее прошлое: не нами сказано, и тоже довольно давно, и так и есть.

4

Чувствую по известным (мне) признакам: надо торопиться, надо как можно скорей и ближе к делу, не отвлекаясь. Но не филологию же пишу. И хочется в сторону, в сторону, жертвуя и концепцией, и композицией – чему? Не знаю сам.

Случайности, наверное, именно ей. Вот, например, все время выныривает из разговоров вокруг медицинское словцо MRI – в кириллической транскрипции ЭМ-ЭР-РАЙ (это то, что как раз вчера делали с моей головой).

А вот проходят (спинами к публике), расстегивая полутораэтажную золоченую застежку на вертикальной занавеси, строчка, а за ней другая из русской литературы, – и, оказывается, они имеют отношение к моему этому тексту!

Идут славянофилы и нигилисты;

У тех и у других ногти не чисты:

Ибо если они не сходятся в теории вероятности,

То сходятся в неопрятности,

И поэтому нет ничего слюнявее и плюгавее

Русского безбожия и православия.

(Вот ради этого ругательства Козьма Прутков – вообще-то, наверное, А. К. Толстой – эти строчки оставил; а все-таки строфу начал сначала – и сильней. Это, между прочим, пародия на церемониал погребения Николая I; подведение культурных итогов эпохи, так сказать.)

На краю разверстой могилы

Имеют спорить нигилисты и славянофилы.

Первые утверждают, что кто умрет,

Тот весь обращается в кислород.

К сожалению, с моей точки слепоты это не так. Не весь. Кислород и другие летучие уходят, но тяжелая жидкость капсулируется, что ли. Ее рано или поздно добывают (если удается добраться) и извлекают разнообразную выгоду; в ней много энергии – согреваться и продавать. Это нефть и наши так называемые души, в смысле – ценности, в смысле – тексты. (Надо признать: Виктор Пелевин первый про это – почти что про это самое – написал.)

Вторые – что он входит в небесные угодия

И делается братчиком Кирилла-Мефодия.

И что верные вести оттудова

Получила сама графиня Блудова.

Для решения этого спора

Стороны приглашают аудитора.

Аудитор говорит: «Рай-диди-рай!

Покойник отправился прямо в рай!»

С этим отец Герасим соглашается,

И погребение совершается…

Когда вам делают это самое MRI, то залепляют уши, а сверху еще натягивают наушники. И вы слышите: части машины-саркофага издают ритмичные стуки в вышеприведенном темпе. В духе Кантемира. Или рэпа. По-нашему, раешника.

5

Оно, будущее (как и прошлое, его обещавшее), наступало (или подступало) как бы откуда-то толчками. И в 1847-м как раз такой толчок и был.

Что бы вы сказали о литературе, хитами коей в течение одного года стали появившиеся в одном лишь, но самом популярном (3500 экз., что ли) печатном органе:

1) Первая, самая первая повесть, прямо утверждавшая, что крестьянин, даже помещичий, – тоже человек. Став жертвой несправедливости – страдает, за оскорбление может и обидеться и т. д. Главное – откуда-то знает разницу между добром и злом. К великодушным поступкам тоже, кажется, способен. Как бы монолог Шейлока в третьем лице: разве, когда нас щекочут, мы не смеемся?

(Кстати говоря, предыдущая, прошлогодняя повесть того же Григоровича – «Деревня» – тоже была очень и очень неслабая. Про то, как холодно и темно на этих просторах, как гибельно страшно. Некрасов ту и другую повесть зарубил (попросту забоялся печатать, хотя Белинский очень хвалил). Но все пейзажи в его стихах с тех пор проникнуты воем ветра оттуда.)

2) Первая повесть об окончательной победе благонамеренного цинизма над щенячьими, провинциальными наивностями про желтые цветы и вечную любовь – тогда как все дело в деньгах: есть они или нет и сколько. «Обыкновенная история», короче. Казалось, литература только и дожидалась, чтобы умер Николай Полевой и был изрублен в куски Марлинский – сразу же Гюго лег на полку зарубежных исторических детективов рядом с Дюма, а Гофман вообще прощай: кончился русский романтизм, у нас теперь Диккенс на дворе, «Домби и сын», да еще покруче, в смысле – не такой уж добродушный, вот мы теперь какие взрослые.

3) Первая повесть о том, что даже женщина, и даже замужняя, может любить (о ужас!) дважды! Хотя она от этого, конечно, умрет: нервы не выдержат, совесть замучает, а муж запьет). Трагический черновик романа «Что делать?», и тоже с вопросом в заглавии: «Кто виноват?».

4) Повесть опять (значит, уже не первая: вторая! Которая раньше вышла?) о том же: что и замужняя (!!!), только представьте, вправе полюбить не мужа, и если он человек благородства не дюжинного, то не только не запьет, а еще и посодействует – для повышения самооценки бывшей супруги – перевенчать. Это уже почти «Что делать?», только с оттенком самопожертвования, которое, как мы вскоре узнаем (от Чернышевского, но Достоевский перекричит), есть смешная, потому что фальшивая, чушь. Короче, это «Полинька Сакс» Дружинина – ах, какая трогательная, по-настоящему благородная вещь! И открывает линию вплоть до «Живого трупа»!

5) Еще одна повесть про свободную любовь (вот эта самая «идиотская глупость» неизвестного М. Непанова)! Ну, не то чтобы совсем свободную и не совсем любовь, а просто не надо лезть, отвалите, ханжи и ревнивцы.

6) Первые «Записки охотника» (название Панаева) – целых 8 штук, включая (или нет?) «Жида».

(Название, точно, омерзительное. Но талант не пропьешь, а правда есть правда. Моими предками никто, кроме римлян две тысячи лет назад, не владел, но зато в XIX в. в Российской империи их можно было кому и как угодно бить, а также ездить на них верхом и запрягая в различные экипажи. Офицеры расквартированных в черте оседлости войск любили и часто от нечего делать практиковали (обычно спьяна) эту забаву, отделываясь для общественного порядка штрафами, а для благосостояния полиции и вообще круговращения денег в империи – взятками. Салтыков не раз припомнит эти ристалища. По этой ли причине, по другой ли, восставшим полякам евреи помогали. Низкие шпионы! И Христа распяли, и так перед смертью – в петле – бывают смешны! И так им и надо, хотя добродушному очевидцу и противно!)

Николай Палкин не без удовольствия, надо думать, ознакомился с этим рассказом из 30-х годов.

Расслабился – и поэтому, наверное, к «Хорю и Калинычу» отнесся благосклонно, допустил ошибку. И к «Бурмистру»! Нельзя было пропускать изображения крестьян, больше похожих на людей, чем их владельцы. Это было как раз в пандан «Антону Горемыке». Строго говоря, эти двое: Григорович и Тургенев – и освободили русских крестьян. (Тургеневу даже воздвигнуты кое-где памятники – за тексты, конечно, за романы. Григоровичу, насколько мне известно, – нет нигде.) Один начал, другой кончил. Один показал убедительно, что раб – человек, другой – что раб-то да, человек, а среди рабовладельцев то и дело встречаются скоты. Положение хуже чем неприличное – смешное. Николай-то на Европу плевал, но Александру было неудобно. Небось, дошла до него (донесли) острота какого-то иностранца (у Ключевского в лекциях она приведена): что население России – раз в сорок пять меньше населения Франции – потому что во Франции 45 миллионов свободных людей.

Но каков репертуарчик словесности, а? Франция отдыхает.

И это еще не все. В феврале 47-го некто Островский читал где-то свою первую пиесу («Картина семейного счастия», что ли. Хорошо, цензор из Третьего отделения просек: «Судя по этим сценам, – написал, – московские купцы обманывают и пьют, а купчихи тайком гуляют от мужей». Ну и запретил (28 августа 1847 года). Островский, правда, сам нарвался: послал (ну, раз пиеса: вот бы поставить) в цензуру драматическую, а она была подразделением Отделения. (А как иначе? Речь ведь не просто о словах, а о произносимых громко и публично.)

Но если читать молча, про себя, то так и быть. И эта «Картина семейного счастия» напечатана 14 и 15 марта 1847 года в газете «Московский городской листок». Ничего, мол, купчики, полюбуйтесь на свои безобразия, вам полезно.

Каково? Это мы еще не считаем первых статей (Веселовского) о пауперизме и прочего дельного. И Достоевского «Хозяйки» хотя бы.

И стихов Некрасова: «Еду ли ночью по улице темной…»

И ведь Николай Васильевич – сам, лично! – присутствовал, если не участвовал; был жив и даже молод и работал (по слухам, но из ближайшего окружения) над второй книгой национального комического эпоса.

Так вот, что бы вы сказали, появись вдруг, откуда ни возьмись, у вас такая литература? Как вылупилась из грядки. И санитарный надзор допустил в розничную сеть.

Ее повелитель был, в общем, доволен. Написать сам как следует он уже был не в силах, продиктовал жене, но и в голосе удовлетворение чувствуется. Уходил утешенный. (Было ему какое-то до этого дело, хоть и уходя. Вот как даже и мне почему-то.)

«…Мы очень хорошо видим, что наша литература и теперь еще на пути стремления, а не достижения, что она только устанавливается, но еще не установилась. Весь успех ее заключается пока в том, что она нашла уже свою настоящую дорогу и больше не ищет ее, но с каждым годом более и более твердым шагом продолжает идти по ней. Теперь у ней нет главы, ее деятели – таланты не первой степени, а между тем она имеет свой характер и уже без помочей идет по настоящей дороге, которую ясно видит сама. Здесь невольно приходят нам на память слова, сказанные редактором “Современника” в первой книжке этого журнала за прошлый год: “Взамен сильных талантов, недостающих нашей современной литературе, в ней, так сказать, отстоялись и улеглись жизненные начала дальнейшего развития и деятельности. Она уже, как мы заметили выше, явление определенного рода; в ней есть сознание своей самостоятельности и своего значения. Она уже сила, организованная правильно, деятельная, живыми отпрысками переплетающаяся с разными общественными нуждами и интересами, не метеор, случайно залетевший из чуждой нам сферы на удивление толпы, не вспышка уединенной гениальной мысли, нечаянно проскользнувшая в умах и потрясшая их на минуту новым и неведомым ощущением. В области литературы нашей теперь нет мест особенно замечательных, но есть вся литература. Недавно она еще была похожа на пестрое пространство наших полей, только что освободившихся от ледяной земной коры: тут на холмах кое-где пробивается травка, в оврагах лежит еще почерневший снег, перемешанный с грязью. Теперь ее можно сравнить с теми же полями в весеннем убранстве: хотя зелень не блистает ярким колоритом, местами она очень бледна и не роскошна, но она уже стелется повсюду; прекрасное время года наступает.

Мы думаем, что в этом и есть прогресс».

Так говорил в 1847 году Виссарион еще недавно Неистовый, предводитель десяти (от силы) тысяч умов. И до поры до времени Николай Палкин (историческая народная кликуха), он же Карл Иванович (псевдоним у приближенной номенклатуры), хозяин шестидесяти, что ли, миллионов тел (в том числе и заключавших в себе эти умы), пропускал эти и подобные суждения мимо слуха. Во-первых, реализм ему действительно был как-то ближе, чем романтизм (как славно, что Бестужев-Марлинский наконец убит; если только не сбежал к горцам; да нет, конечно, романтизм и не позволил бы; присяга, честь дворянина, то да се).

Все эти повести про вторую страсть Карлу Ивановичу как активному пользователю чужих жен даже нравились – но не как воспитателю общества! тут цензура все-таки не зевай! Сексуальной революции, впрочем, бояться не приходилось – куда эти дамы без денег денутся, а будут возникать – очень пожалеют. Если же муж этими внутренними сантиметрами так уж дорожит – посидит, как молодой Безобразов, в крепости или в дурдоме – и все снимет как рукой.

Молодой Адуев – тот вообще на правильном пути: соединяй чин с капиталом и будь опорой строя.

С крестьянами, особенно с помещичьими, – действительно нехорошо, но эмансипация, хотя и неизбежна, будет, слава богу, не при нас.

В общем, ничего страшного. Хоть и обманул нелепый Мальволио – Уваров. Говорил, стоит уничтожить Полевого – и литература будет шелковая, верноподданная, оптимистическая, слуга царю, отец солдатам. Ну втоптали шута в грязь – и что?

Полезли какие-то инородцы, полукровки; малороссийский французик, непонятное среднее сословие – образованщина. Поди разбери: еще купец этот Гончаров или уже дворянин? Побродяжка этот полячок Некрасов или солидный приобретатель и плут-игрок?

Ну ничего. Разберемся, подтянем. Главное – фельдфебеля в Вольтеры. А Уварову – графский титул и совет дороже денег: не рассуждать, где надо только повиноваться.

Жезл же фельдфебельский (плетку боцманскую, строго говоря) возложим просто-напросто на морского министра. Пусть у себя в Адмиралтействе соберет как можно нелитературных людей, и пусть они пропишут ижицу цензуре. А то литературные только горазды подмигивать да плечами пожимать. Все пушкинские друзья в коллективном приступе гневного маразма полетели друг к другу со свежими номерами ОЗ. Вяземский, Корф, Плетнев.

П. А. Плетнев – Я. К. Гроту 28 марта (на следующий день после визита Вяземского и даже не дочитав до конца):

«Не могу надивиться глупости цензоров, пропускающих подобные сочинения… тут ничего больше не доказывается, как необходимость гильотины для всех богатых и знатных».

Это он про «Противоречия». Неужели не доказывается ничего больше? Или Плетнев (да и Вяземский) действительно был такой болван, как я всегда и предполагал? (И Пушкин знал, да не хотел знать.)

Чего они все так переполошились из-за этой повести? «Антон Горемыка» никого и вполовину так не встревожил (дамы пусть поплачут, им ничего, как известно, не значит). «Рассказы охотника» никого не насторожили.

А тут.

22 февраля 1848-го в Париже впервые запрещен оппозиционный банкет (вроде как митинг журналистов в ресторане (тосты-лозунги: понижение избирательного ценза, сокращение налогов, долой правительство Гизо и т. д.), и началась первая демонстрация. Доедая, допивая, прошлись по улицам толпой.

23-е – грабеж оружейных магазинов и отставка Гизо. Вечером перед зданием МИДа – непонятная стрельба, трупы. В ночь на 24-е король призывает Тьера. Ночь прошла в постройке баррикад. Король назначает премьером маршала Бижо. Отречение и бегство короля Людовика-Филиппа.

25-е – республика и трехцветное знамя.

23 февраля 1848-го, на следующий день после получения в Петербурге первых достоверных известий о начавшихся в Париже событиях, граф А. Ф. Орлов представил Николаю всеподданнейший доклад «О журналах “Современник” и “Отечественные записки”». На следующий день царю была представлена (через наследника) записка о печати барона Корфа (еще один лицеист!), а затем и графа А. Г. Строганова. А незадолго поступила в Отделение и аналитическая записка сумасшедшего, но чуткого Булгарина: «Отечественные записки» – орган масонов, а Краевский – их главный в России агент!

Это все, конечно, совпадения. Николай хоть и не был умен, но все-таки запас прочности строя (не менее полувека) представлял себе. Какой в России может быть избирательный ценз? куда избирать, кого? Как содержание модного журнала может повлиять на порядок в империи? Цветная революция ни разу не грозит. Нашлепать по попе – и все.

Но он испугался, – и как!

26 февраля – царь приказал создать особый комитет: морской министр кн. А. С. Меншиков, члены – Д. П. Бутурлин, бар. М. А. Корф, гр. А. Г. Строганов, сенатор П. И. Дегай и Л. В. Дубельт. Предписывалось начать занятия «немедля».

11 марта комитет распределил между своими членами просмотр отдельных изданий. ОЗ достались П. И. Дегаю – ученому юристу, сенатору и статс-секретарю.

19-го – правитель дел комитета К. И. Фишер запрашивает имена авторов ОЗ и «Современника». То есть Дегай их уже просмотрел. Но к повестям Салтыкова (и к чуть ли не марксистской статье В. Милютина) не прицепился – якобы по дружбе с Милютиным Н. А. – начальником отделения в департаменте полиции исполнительной, а также и с племянником гр. П. Д. Киселева – министра государственных имуществ.

И они, разумеется, кое-какие упущения – допущения вредных мыслей (в статье Веселовского про пауперизм, например) – отыскали: ну, как полагается при любой ревизии, при любом аудите. Оргвыводы, тоже как полагается: кому-то из цензоров выговор, кому отставка. Издателей призвать в Третье отделение и напугать до поросячьего визга (Некрасов всю жизнь вспоминал как).

Все шло путем (причем обычным): меры приняты, литература профилактирована. Отчетный доклад почти готов: карта минного поля составлена; перебеляй, морской писарь!

И вдруг.

Вот как это все случилось.

Я уже называл некоего Гедеонова М. Который первую пьесу Островского запретил: за то, что в ней купчики якобы пьют и даже гуляют от жен: клевета-то какая антигосударственная, непатриотичная.

Лень разъяснять его подробно. Кончил, конечно, как все. А покамест служил в Третьем, старшим чиновником цензурной экспедиции. Сфера его ответственности распространялась только на драматургию. Мог больше не лезть ни во что. И так камер-юнкер, а на карманные баловался и подрабатывал заметками в «Северной пчеле». Якобы друг Дубельта. Якобы друг Булгарина. Якобы (и конечно) родич известного театрального тоже Гедеонова – по слухам, не негодяя.

Разумеется, я с радостью зачитал бы мнение Островского об этом субчике. Из письма к Салтыкову. Или от С. к О. Прекрасный, наверное, получился бы урок чистопородного русского языка. Но, увы, невозможно: эти письма (и заодно уж Некрасова) скурил матрос.

Что значит какой? Обыкновенный. Революционный. В белом венчике из роз. Может быть, как раз тот, с которым Цветаева жила году в девятнадцатом или двадцатом. Не то чтобы я этим интересовался, но, как говорится, листая том писем гениальной поэтессы, взгляд упал. Вроде она восторгалась матросом за свежесть. Возможно, и за простоту.

⁂

Я закрыл бы эту страницу и навсегда забыл – но взгляд опять упал где-то рядом. И там стояло слово «жидовка»!

Об эту пору поэтесса устроилась ненадолго в какое-то советское учреждение. Вроде бы переводила вырезки из иностранных газет. Естественно, обстановка учреждения угнетала ее. Среди других раздражающих факторов имелся и такой: за столом напротив работала похожая на селедку жидовка. Или жидовка, похожая на селедку, – не проверять же.

А я это слово слышал только один раз в жизни. (Жид – сколько угодно.) И до смерти не забуду той презренной минуты, когда услышал. Год 1950-й. Мне – девятый. Мы с моей двоюродной бабушкой – сестрой деда, теткой отца, домашнее имя – тетя Муха, – держась за руки, идем откуда-то (из магазина, думаю) домой по Калашниковской, ныне Синопской, набережной. Какие-то подростки навстречу. Разминулись. Один, видимо, обернувшись, громко произнес нам в спины:

– Какая кислая морда у жидовки! Прямо как моя жопа!

И они исчезли. А мы с тетей Мухой (врач-эпидемиолог, ленинградская блокада от и до и т. д., военные медали) молча добрели до дому. (Или до дома.) Ее мыслей не знаю, своих не помню. Только чувство стыда, не проходящее всю жизнь.

Какая минута! Броситься и порвать. Укусить. Умереть. (На этой набережной тогда бывало, что убивали. Ножом. Ах, если бы у меня был нож. Глупо, конечно.) Но это стыд теперешний, пожизненный. А тогда было неудобно, было стыдно показать, что ты слышал это слово и что тебе стыдно. Так девушки «не видят» расстегнутую мотню затаившегося в подворотне эксгибициониста.

Я любил и даже некоторые до сих пор считаю прекрасными стихи Цветаевой.

Но если мои представления о мироздании окажутся неверными и если все-таки случайно встречу там М. Ц. (и если узнаю) – отвернусь.

⁂

Ну вот; значит, этот ее энергичный любовник (или его дружок) приехал в город Тверь – возглавить там что-нибудь. И ему, естественно, отвели лучшую в городе квартиру. Самую, то есть, престижную. Губернского предводителя дворянства. Верней, его семьи.

А предводителем был единственный друг Салтыкова и его душеприказчик Алексей Михайлович Унковский. Дочь его, Софья Алексеевна, писала в 1933 году Макашину:

«У нас долго хранились все рукописи, письма Салтыкова и Некрасова, небольшие статейки Щедрина, но когда моя сестра Зинаида в 1919 году уехала из Петрограда на лето в деревню, в квартире осталась ее знакомая и прислуга, спавшая на том сундуке, в котором хранились рукописи. Осенью к ним в квартиру вселили матроса, который навел на них такую панику, что обе женщины бежали, а он все выкрал из сундука, рукописи же и письма, как говорят, выкурил. Вот какова была судьба драгоценнейшего литературного наследства».

Другая часть рукописей осталась на квартире покойного писателя (Литейный, 64) и после смерти Елизаветы Аполлоновны перешла к их дочери, Елизавете Михайловне, маркизе да Пассано. Ее последняя петербургская квартира была на Миллионной. Часть этих бумаг погибла после отъезда Е. М. в 1917 году за границу. Молодец! С ходу сообразила, чья случилась революция (моё! сказал Евгений грозно… нет, это Владимир Маяковский сказал, и не грозно, а льстиво), успела спастись. Сын, Константин Михайлович – не успел. Невнимательно папу читал. И пришлось ему и в заключении посидеть, и еще потом немного пожить на воле лишенцем: в частности, не пускали, конечно, в библиотеку имени отца. Там же, на Миллионной, погибла и библиотека самого Салтыкова.

Да ладно. Все это ерунда, бумажки. Ничто на свете в русской истории вообще не может сравниться с одним фактом – и о нем никогда не говорят: старшая дочь великого поэта Александра Пушкина, Мария Гартунг, она же – прототип, или как это у литературоведов называется, героини романа Льва Толстого «Анна Каренина» – в 1920 году в городе Москва, в чужой пустой квартире, в чужой пустой комнате, совсем одна умерла от голода. Не нашлось, стало быть, ни поэтессы, ни матроса – подать пресловутый стакан воды.

Но это так, к слову. (Не вычеркну ни за что.) Тем более, на дворе якобы век постпостпостмодернизма. Пиши как хочешь, я так понимаю. А я и модернизмом-то не попользовался.

Да! насчет матроса и огня. Супруги Салтыкова и Унковского тоже были не промах сжечь хоть часть понаписанного. После похорон А. М. устроили специальное свидание, оно же – аутодафе. Все там же, на Литейной, 64. Велели (как кому? – прислуге) развести в камине пламя. И сперва одна достала из ридикюля огромную пачку писем, перевязанную ленточкой, потом другая. Одна сказала:

– Здесь все письма Михаила Евграфыча к моему Алексею. За всю жизнь, за всю их дружбу. Я ничего себе не оставила. Клянусь!

И другая сказала, достав свою такую же связку:

– Здесь все письма покойного Мишеля к Алексею Михайловичу. Ни одного не оставила, клянусь.

И обе части многолетнего разговора несчастных умников полетели в огонь. И там воссоединились. А не надо было жаловаться друг другу на жен: что дуры и ненавидят…

Так вот – 19 или 20 марта 1847 года, не позже 21-го, в этот самый адмиралтейский комитет откуда ни возьмись поступает из Третьего отделения секретный пакет, а в нем – рецензия того самого М. Гедеонова на повесть «Запутанное дело».

А 22 марта примчались в Адмиралтейство один за другим еще два курьера из Отделения: еще два пакета – два досье на Салтыкова. То есть взялись всерьез.

Ну что могло там быть, в тех досье? Какие-нибудь пустяки.

Зато в рецензии говорилось (после цитат с комментариями типа: какова наглость?):

«Невозможно выписать из повести все предосудительные выдержки, потому что вся повесть написана в самом разрушительном духе.

По моему мнению (а казалось бы: кто тебя, сквернавца, спрашивает? Сиди знай на своей драматургии. Солидный дядька, камер-юнкер. Статский советник как минимум. Литератор считается, какой бы уж ни был. Это же добровольный донос – и не западло? Крестика внеочередного захотелось? – С. Л.), общий смысл ее следующий:

Богатство и почести – в руках людей недостойных, которых следует убить всех до одного.

Каким образом уравнять богатство? Не карательною ли машиной кандидата Беобахтера, то есть гильотиною?

Этот вопрос, которым дышит вся повесть, не разрешен сочинителем, а потому именно объясняется заглавие повести “Запутанное дело”».

Да неужели? А ну-ка и мы попробуем заглавие это (действительно, не прозрачное) объяснить. Да и произведение понять. Перечитаем глазами тоже, допустим, цензора, но не злокачественного.

Первая русская повесть о безработном. Первая повесть о русском безработном, о петербургском.

Мичулин Иван Самойлович (Странно! А впрочем, бывает и хуже, – шутит там – намекая, разумеется, на отчество, – один полицейский; частный пристав, наверное. Нет, тогда они назывались – квартальные.) Двадцать лет, сын мелкопоместного. Собой нехорош (лицо в рябинах и притом геморроидального – не понимаю, какого именно – желтого, я в Гугле посмотрел, цвета), характер робкий. Образования, видимо, никакого (ну, уездное училище, самое большее). Ровно год назад отец отправил его в столицу, оторвав от сердца и бюджета тысячу рублей и снабдив житейской мудростью:

«Будь ласков с старшими, невысокомерен с подчиненными, не прекословь, не спорь, смиряйся – и будешь ты вознесен премного; ибо ласковое теля две матки сосет».

Из чего мы видим, что и с наследственностью у Мичулина не особо: папаша-то глуповат.

«И вот уже около года живет юноша в Петербурге, около года он добронравен, не прекословит, смиряется и на практике во всей подробности осуществляет отцовский кодекс житейской мудрости – и не только двух, но и одной матки не сосет ласковое теля.

Сунулся было Иван Самойлыч к нужному человеку местечка попросить, да нужный человек наотрез сказал, что места все заняты; сунулся он было по коммерческой части, в контору купеческую, а там все цифры да цифры, в глазях рябит, голову ломит; пробовал было и стихи писать – да остроумия нет! От природы ли его голова была так скупо устроена, или обстоятельства кой-какие ее сплюснули и стиснули, но оказывалось, что одна только сфера деятельности и была для него возможною – сфера механического переписыванья, перебеливанья, – да и там уж народ кишмя кишит, яблоку упасть негде, все занято, все отдано, и всякий зубами за свое держится».

И вот прошел год, из тысячи осталось шесть рублей, никакая должность не нашлась.

Повесть могла бы называться «Шесть последних дней петербургского безработного». Или рублей.

День первый, предположим – понедельник. И. С. примерно в 340-й раз возвращается домой после напрасной беготни по департаментам и конторам.

«Дело шло уже к десяти часам вечера. Печальное и неприятное зрелище представляет Петербург в десять часов вечера и притом осенью, глубокой, темною осенью. Разумеется, если смотреть на мир с точки зрения кареты, запряженной рьяною четверкою лошадей, с быстротою молнии мчащих его по гладкой, как паркет, мостовой Невского проспекта, то и дождливый осенний вечер может иметь не только сносную, но и даже и привлекательную физиономию.

Конечно, и в ступающем осторожно по грязи человечестве (это такая шутка. – С. Л.) рождались кой-какие мысли по поводу дождя, ветра, слякоти и других неприятностей, но это были мысли скорее черные и неблагонамеренные…

“Что же это за доля моя горькая! – думал Иван Самойлыч, всходя по грязной и темной лестнице в четвертый этаж (по моим соображениям, он живет в том же доме Жадимировской, что и сам Салтыков в первый или второй год службы: у Конюшенного моста через Мойку; не так уж плохо. Но окна, естественно, во двор, где поленницы дров, и выгребная яма, и помойка. – С. Л.), ни в чем мне счастья нет… право, лучше бы не ехать сюда, а оставаться бы в деревне! А то и голодно-то, и холодно…”

В сущности, дело было чрезвычайно просто и немногосложно. Обстоятельства-то Ивана Самойлыча были так плохи, так плохи, что просто хоть в воду. Россия – государство обширное, обильное и богатое – да человек-то иной глуп, мрет себе с голоду в обильном государстве!»

Ладно. Будем считать это антиправительственным, революционным выпадом. (Хотя на самом-то деле – антибелинским. Великий критик печатно утверждал, было дело, что в России с голоду помереть невозможно. Эти самые взял и напечатал слова.) Какая смелая, какая новая мысль: бедным, даже в этой прекрасной стране, не так уютно, как богатым. Все это, включая про карету, мы читали именно в «Бедных людях» Федора Достоевского два-три года тому назад.

Собственно говоря, это анти-«Обыкновенная история».

(«Приехал он в Петербург из провинции; жизнь казалась ему в розовом цвете, люди смотрели умильно и добродетельно, скидали друг перед другом шляпы чрезвычайно учтиво, жали друг другу руки с большим чувством… И вдруг оказалось, что люди-то они все-таки себе на уме, такие люди, что в рот пальца им не клади! Ну, куда же тут соваться с системой смиренномудрия, терпения и любви!»)

Только тут и понимаешь, какой замечательный человек – Адуев-старший. Без блата не устроиться в столице. И, скорей всего, без взяток. А взятку, понятно, можно сунуть лишь тому, кто тебе доверяет или поручится за тебя. То есть без блата оставь надежду. Без протекции с коррупцией. Без доброго дядюшки.

Ничего, поиграем с доносчиком в поддавки: пусть и эта мысль будет новая и разрушительная.

И она ноет, и ноет, и ноет (автор от волнения повторяется: ему ведь двадцать всего лет!) в мыслях Мичулина – и в повести.

И вдруг перерождается. Сперва просто в обыкновенную зависть, – но нет, глубже и ужасней – в метафизический вопрос.

«И вдруг зависть, глубокая, но бессильная и робкая, закипела в груди его. Все, решительно все, оказывались с хлебом, все при месте, все уверены в своем завтра; один он был будто лишний на свете; никто его не хочет, никто в нем не нуждается, как будто бы и век ему суждено заедать даром хлеб, как слабому, малоумному младенцу. Один он не может определительно сказать, что с ним будет завтра. ‹…›

– Да что же я, что же такое? – повторял он, с бессильною злобою ломая себе руки, – ведь годен же я на что-нибудь, есть же где-нибудь для меня место! где же это место, где оно?

Такая вот странная струна задребезжала вдруг в сердце Ивана Самойлыча, и задребезжала так назойливо и бойко, что он уж и сам, по обычной своей робости, не был рад, что вызвал ее».

Вот главная тема – ради чего и написана вещь – и высказана.

А между тем вечер первого дня продолжается, герой все еще идет домой. Приходит наконец. Он снимает комнату с пансионом у одной немки. В квартире, кроме него, еще четыре постояльца:

Самый авторитетный – Иван Матвеич Пережига, разорившийся помещик, мужчина плотный, выпивающий, неунывающий; с немкой-хозяйкой он спит. За это она его содержит: глупа, очень некрасива, влюблена.

Потом – кандидат философии Вольфганг Антонович Беобахтер. Фамилия переводится, как мы понимаем: наблюдатель. Не представляю, какой университет давал степень по философии (Московский?) и где мог служить, кроме как в учреждении Минпроса, удостоенный такой степени человек. Но где-то он служит. Философствующий чиновник со странными манерами. Описан так:

«…маленький и приземистый, быстрыми, но мелкими шагами ходил по комнате, бормотал себе под нос какие-то заклинания и при этом беспрестанно делал рукою самое крошечное движение сверху вниз, твердо намереваясь изобразить им падение какой-то фантастической и чудовищно-колоссальной карательной машины».

Третий жилец – недоросль из дворян (странное звание: не достигший 20 лет, подсказывает Даль) Алексис Звонский. Лицо свободной профессии: литератор, представьте. Шустрый какой: пописывает в газетах – фельетоны и, думаю, стихи. Чувствительный юноша, даже сентиментальный по разговору. Описан для первого знакомства с читателем повести (и явно с натуры) так:

«…вытянутый и сухой, сидел около стола и, устремив влажные глаза в потолок, обретался в совершенном оптимизме. Молодой человек размышлял в эту минуту о любви к человечеству и по этому случаю сильно облизывал себе губы, как будто после вкусного и жирного обеда».

И, наконец, некая Наденька Ручкина – «девица сведущая», но, намекает автор, «по своей части». (Мне это кажется странным, это Салтыков сочинил именно как не сведущий. Нечего девицам, тем более таким, делать в коммуналках для мужчин, см. роман «Преступление и наказание». Разве что у Шарлотты Готлибовны, хозяйки, какой-то свой интерес.) Наденька нужна автору, чтобы пронять нас глубиной невезения героя: Мичулин в эту миниатюрную, суетливую, про ее ум и профессию не будем, влюблен. Совершенно безответно. Как сказал при мне (надеюсь, не обо мне, сейчас не помню, это было в молодости) один не то русофоб, не то русофил, не то просто остряк-самоучка:

– Это какой надо быть сволочью, чтобы русская женщина не дала!

А вот и не надо быть сволочью, достаточно ее уважать. (Из Ремарка, что ли, определение влюбленности: это когда уважаешь и вместе с тем хочешь переспать.) И та, которую, кроме тебя, не уважает никто, отомстит тебе мучительным издевательством. Русская, нерусская, это все равно (см. аббата Прево, «Историю гречанки», великий, между прочим, роман. При обмене ролями сумма унижения не меняется).

О чем с нею ни заговори, все примет (сделает вид, я думаю) за любовный намек и ответит серьезно (даже не осознавая, что про себя хохочет), как деловитый торговый партнер:

– Нет, нет, и не думайте, Иван Самойлыч! Никогда, ни в жизнь не получите! Уж я что сказала, так уж сказала! Мое слово свято… и не думайте!

Ну вот. Герой дотащился наконец домой, все действующие лица в сборе. (Впрочем, Наденька еще в Александринке: плача, смотрит, счастливица, трагедию Полевого «Уголино» – естественно, с Каратыгиным в главной роли.)

Днем они уходят по своим делам, но вечерами, за ужином, составляют довольно оживленную (не без алкоголя) компанию. Выпивают, закусывают, рассуждают. В данный момент, в этот первый вечер повести – о благодетельности страдания. Аргументы сторон приводить не буду: банальны. Но героя они, конечно, задели за живое.

«Иван Самойлович между тем собрался с мыслями и заметил компании, что, конечно, может быть, любовь и страдание вещи полезные и спасительные, да обстоятельства его из рук вон плохи, – им-то как помочь? страдание, дескать, хлеба не дает, любовь тоже не кормит… Так нельзя ли уж что-нибудь такое придумать, что бы он мог применить к делу».

Воззвал, значит, о помощи (хоть советом), не выдержал одиночества. Как будто соседи сами не видят, что пропадает человек. Но им все равно. По-моему, так даже не бывает.

Но, с другой стороны, что они могут, праздномыслящие, предложить ему или хоть присоветовать?

Чувствительный недоросль Алексис – возлюбить страждущее человечество. И, сверх того, отдельно человечество, отдельно страдание. И все когда-нибудь будет хорошо.

Кандидат философии показывает своим излюбленным жестом: оттяпать головы всем богатым, то есть плохим. А чтобы хорошие – хотя бы большинство – включили мясорубку, надо довести их до отчаяния. И потом все будет славно.

(Этот служащий где-то кандидат чрезвычайно возбудил доносчика. Мысль о гильотине – действительно крамольная. По определению. Но ведь и то, надо взять в расчет, господа, что носится с нею ничтожный, смешной человечек, явно мономан и хорошо если не провокатор.

Я лично насчет этого думаю так. Литературоведы-салтыковеды (или салтыково-) давно уже опознали Звонского, прикрепили этикетку: это поэт Плещеев. Но не посмели в Беобахтере узнать бывшего редактора «Московского наблюдателя», потом главного литературного критика, распределителя ярлыков типа «идиотская глупость». А ведь это Белинский любил при случае эффектно погрозить какому-нибудь ретрограду гильотиной. Это и у Герцена рассказано, что-то такое: «он был велик в эту минуту…» Но у Салтыкова – очень невелик. Это шарж, и только. Есть и еще чей-то мемуар, какой-то дамы (не супруги ли Лонгинова: как приходил к ним на посиделки литераторов лицеист Салтыков, но, будучи нелюдим и застенчив, в гостиную не входил, а из соседней комнаты через открытую специально для него дверь жадно слушал и смотрел.)

Так или иначе, дать разумный совет способен только вполпьяна Пережига: возвращаться как можно скорей домой, к родителям, в деревню! Сколько-то крестьянских душ имеется, прокормят.

Мичулин и сам понимает, что другого выхода нет. Ну, это положим; а поступить вольноопределяющимся в армию? нет, по состоянию здоровья не возьмут; а попроситься осведомителем в Третье отделение? Но это разовые, да если без вранья – и редкие выплаты; а на вранье ни ума не хватит, ни наглости; в лакеи пойти? это уж чересчур, самолюбие не позволяет. Нет, все кончится кабаком: сидеть там с утра до вечера и выпрашивать рюмочку; обязательно кто-нибудь поднесет с каким-нибудь оскорблением вместо закуски (проходит призрак будущего Мармеладова).

Но дело оттого и запутанное, что вопрос о пропитании намертво сцепился в мозгу героя с вопросом совсем другим. И он уже не в состоянии распутать их.

«Ой, ехать бы тебе в деревню к отцу в колпаке, к матери с обвязанной щекой…

Но, с другой стороны, тут же рядом возникает вопрос, требующий безотлагательного объяснения.

“Что же ты такое? – говорит этот навязчивый вопрос, – неужели для того только и создан ты, чтобы видеть перед собою глупый колпак, глупую щеку, солить грибы и пробовать домашние наливки?”»

Он вообще болен. «В околотке давно уже носились слухи насчет какой-то странной болезни, которая ходила будто бы из дома в дом в самых странных формах, проникала в самые сокровенные закоулки квартир и, наконец, очень равнодушно приглашала на тот свет». Плюс – организм господина Мичулина потрясен и обессилен завладевшей им навязчивой идеей.

В общем, все еще кончается новелла первого дня. Иван Самойлович сидит в опустевшей (соседи разбрелись по своим комнатам) гостиной. Возвращается из театра Наденька, заводит разговор:

«– Что вы сегодня такие мрачные?

– Да я так, я ничего-с…

Но Наденька тотчас поняла, в чем дело; она тотчас же, по свойственной ей подозрительности, догадалась, что все это по тому делу, по прежнему…

– Нет, нет, и не думайте, Иван Самойлыч, – сказала она, волнуясь и махая руками, – никогда, ни в жизнь не получите!.. Уж я что сказала, так уж сказала! Мое слово свято… и не думайте!»

Порадовала, в общем. И вот уже – конец концов! – Мичулин в гостиной один со своим вопросом. С двумя вопросами, но где-то, в какой-то не очевидной плоскости, один переходит в другой. Автор нерасчетливо выкатил в этой первой главе всю сумму материальных претензий героя к миру. А они у него давно уже (целый день!) не совсем материальные.

«В это время часы уныло зазвенели одиннадцать. Но и часы били на этот раз как-то особенно злонамеренно. Ивану Самойлычу показалось, будто каждое биение часового колокольчика заключало в себе глубокий смысл и с упреком говорило ему: “Каждая дуга, которую описывает маятник, означает канувшую в вечность минуту твоей жизни… да жизнь-то эту на что ты употребил, и что такое все существование твое?”»

Уф. Скучно от этих бесчисленных повторов, – но хоть пожалейте господина Мичулина! Ему же только двадцать, как и автору, он вообще – несчастный двойник Салтыкова. Не упакованный. Ни дядюшки, ни тетушки, ни лицейского аттестата. Ни кратковременных, с чужого, так сказать, плеча, но с форсом, содержанок.

Страничка про чувство на букву Л.

«Действительно ли несчастие его происходило оттого, что другие живут, другие веселы, или просто присутствие маленького существа, к которому сам питаешь маленькую слабость, еще горче делает наше горе, – как бы то ни было, но герою нашему действительно сделалось тяжко и обидно.

Но не видала, не знала она ничего! Обидна и груба казалась ей привязанность господина Мичулина, и тщетно раскрывалось сердце скромного юноши, тщетно играло воображение его: ему предстояла вечная и холодная, холодная мгла!»

Уф! Первый день прошел, но первая глава – все еще нет. Юный автор слишком взволнован. Никак ему не выйти на нужную высоту, текст мечется то в одну сторону, то в другую, как воздушный змей, попавший в непопутный порыв или поток.

И тогда Мичулин видит свой первый сон. (В повести же – сон второй, обще-, так сказать, помещичий, потом под пером Гончарова он превратится в шедевр прозы, известный как «Сон Обломова»; к нашему «Запутанному делу» почти не относится.)

Главное – Салтыков решился на этот фокус и с тех пор применял его всегда, когда текст заводил его в затруднительное положение: он засыпал и просто смотрел: что там дальше? Не каждый раз получалось заснуть; тогда он притворялся и, что там дальше, придумывал (иногда удачно). В этом сне – как раз придумал и что-что, а внимание, да уж, привлек. Вмонтирован сон в повествование, конечно, грубо, без затей.

«Уже мозговое вещество Ивана Самойлыча подернулось пеленою, сначала мягкою и полупрозрачною, потом все более и более плотною и мутною; уж и слуховой его орган наполнился тем однообразным и протяжным дрожанием, составляющим нечто среднее между отдаленным звучанием колокольчика и неотвязным жужжанием комара; уж мимо глаз его пронесся огромный, неохватимый взором город с своими тысячами куполов, с своими дворцами и съезжими дворами, с своими шпицами, горделиво врезывающимися в самые облака, с своею вечно шумною, вечно хлопочущею и суетящеюся толпою.

…Но вдруг город сменился деревнею с длинным рядом покачнувшихся на сторону изб, с серым небом, серою грязью и бревенчатою мостовой… Потом все эти образы, сначала определенные и различные, смешались: деревня украсилась дворцами, город обезобразился почерневшими бревенчатыми избами; у храмов привольно разрослись репейник и крапива; на улицах и площадях толпились волки, голодные, кровожадные волки… и пожирали друг друга».

Со всей силы оттоптался на этой цитате гнусный якобы патриот Гедеонов М. Однако так и не посмел сказать, в чем крамола. У них, у якобы патриотов (хотя эта кличка и так, без якобы, уже стала ругательной), один ответ: сами должны понимать. (А через 90 лет арестованный должен был сам изобрести себе для органов вину.)

В чем крамола? Ну как же, сами должны понимать, не маленькие: стаи волков пожирают друг друга, и где? в царствующем граде Петербурге!

Но это же только сон несчастного заболевающего бедняка! И даже не сон, а просто метафора, графический клип. Вертящиеся внутри головы слова, их невозможно изобразить. И потом, ну и что эта метафора значит? Какие политические применения? Может быть, это битва бедных с богатыми? Но из чего видно, что одни волки лучше других? Кстати, волки обычно друг друга не едят, тем более – не бросаются стая на стаю. (Литераторы – дело другое, см. Бомарше.) Кого подставить на место волков, чтобы получилось нечто осмысленное, за что можно с достоинством выписать репрессию? Помещиков? Капиталистов? Бюрократов?

Я-то лично думаю, что на этой интересной воображаемой картинке – разграбление Петербурга китайскими войсками году так в 2048-м или даже позже. Либо просто и вообще – предчувствие гражданской войны.

Потому что Салтыков, пора бы уж догадаться, был визионер. И к нему в голову залетали видения с другой, неизвестной нам, стороны бытия.

Но следующий, тут же включенный, сон (будем считать, второй) он выдумал и записал напрасно. Все интонации этого сна фактически повторятся наяву в одной из последних глав, гораздо более сильной. Краткое содержание: г-н Мичулин в одно мгновение ока сделался решительным баловнем фортуны. Он гуляет по Невскому «под руку с молодою женой, в бекеше с седым бобровым воротником, на лбу красуется глубокий шрам, полученный в битве за отечество, а на фраке (привет от господина Поприщина! – С. Л.) – огромная испанская звезда с бесчисленным множеством углов». Но вот после моциона у него разгулялся аппетит, и, обращаясь к жене, – а это, разумеется, Наденька:

– Не прикажешь ли, душа моя, зайти в магазин, купить чего-нибудь к обеду? – воркует богатый господин Мичулин; ему, конечно, в голову (тем более спящую) не приходит, что у богатых людей для этого есть кухарки.

«– Отчего же и не зайти? – отвечает она с таким философским равнодушием, как будто бы действительно так и быть должно».

И в самом деле, люди богатые: отчего же и не зайти?

Уж четверть часа стоят они в великолепном магазине (купца Елисеева, надо думать). То есть Иван Самойлович стоит. А Наденька, «как существо живое и по преимуществу прожорливое», бегает из угла в угол, из отдела в отдел, от прилавка к прилавку, все отведывает лакомство за лакомством и складывает в свой ридикюль. Под все более подозрительным и строгим взглядом старого приказчика. Господин Мичулин, желая приказчика успокоить, да и поставить его на место, расстегивает свое роскошное пальто, чтобы показать, как бы невзначай, испанскую звезду, но вдруг с ужасом осознает, что все это было самообольщение. Он действительно находится в магазине на Невском, но – никакого фрака, никакой звезды, совсем нет денег и по-прежнему «унижен и скареден его вид».

Следует довольно тривиальная магазинная разборка: оскорбительные нотации старшего приказчика, насмешки младших, жалкий лепет оправданья, предательское отречение Наденьки, наконец – явление полицейского, страшный голос Федосея Лукьяныча, страшные слова «Взять его!» – и наконец-то господин Мичулин проснулся, слава те, вполне…

Ну да, ни единого лишнего слова, потрясающе правдоподобный (у новичка!) диалог, а сцена все-таки лишняя. В ней только интересно некоторое сходство с главой из «Мастера и Маргариты» (Коровьев и Бегемот в Торгсине), такая же начальная раскладка голосов – но тональность, конечно, совсем другая.

И крамолы ни грамма – не правда ли, Гедеонов М.?

– Не торопитесь, молодой человек! Ваш Мичулин еще не окончательно проснулся. Вы хоть прочитайте главу до конца, третий сон. Опорочить-то специалиста всякий может, а вот текст рассмотреть тщательно…

Кошмар! Этот гнусный голос прав. Сон Мичулина тут же, без перерыва, перескочил в другой – зачем? какое расточительство! И какая неловкая, искусственная композиция.

Собственно, это даже и не сон, а черно-белая фильма по мотивам стихотворения Некрасова «Еду ли ночью…». В холодной комнате, в изорванном платье, на изломанном стуле сидит жена Мичулина (все та же Наденька, понятно). Около нее стоит его сын, бледный, истомленный, и просит хлеба.

– Папа, я есть хочу, – стонет ребенок, – дай хлеба.

– Потерпи, дружок, – говорит мать, – потерпи до завтра; завтра будет! Нынче на рынке всё голодные волки поели!

(Вот зачем автор вклеил этот сон! Для многозначительной рифмы со сном первой ночи. И звучит она действительно если не опасно, то дерзко.)

«…Много волков, много волков, душенька».

Потом она, как и у Некрасова, идет к старому сластолюбцу. К счастью, это сосед, проживает на той же лестнице. К счастью, он не груб и не требует расплаты натурой немедленно. Так что до «гробика ребенку и ужина отцу» дело не доходит.

– Ешьте, – говоришь ты мужу и сыну купленный ужин, а сама садишься в угол.

– Это жадные волки дали, мама?

– Да, это волк прислал, – говоришь ты рассеянно и задумчиво.

– Мама! когда же убьют голодных волков? – снова спрашивает ребенок.

– Скоро, дружок, скоро.

– Всех убьют, мама? Ни одного не останется?

Боже, как мне надоел этот безымянный, придуманный, кровожадный ребенок!

И до чего вообще надоело пересказывать! И цитировать. Цитировать все-таки легче. Потому что если Салтыков хочет что-нибудь сказать (а пустых фраз у него нет), то сказать это короче, чем он, – невозможно. Знай переписывай подряд.

А ведь наступает всего лишь – день второй.

«…Наконец и Ивану Самойлычу пришлось выходить. На улице, по обыкновению, сновала взад и вперед толпа, как будто искала чего-то, хлопотала о чем-то, но вместе с тем так равнодушно сновала, как будто сама не сознавала хорошенько, чего ищет и из чего бьется.

И герой наш отправился искать и хлопотать, как и все прочие.

Но и на этот раз фортуна, с обыкновенною своей настойчивостью, продолжала показывать ему нисколько не благовидный свой зад.

Как нарочно, нужный человек, к которому уже в несчетный раз пришел Иван Самойлыч просить себе места, провел целое утро на воздухе по случаю какого-то торжества».

(Я думаю, эта фраза вот что значит: все сотрудники военного ведомства, строевые и нет, по торжественным дням должны были являться на парад или там развод и потом до самой ночи не снимать форму. То есть Мичулин пришел в военное министерство («дом со львами»), а Салтыков сидит в соседнем кабинете (возможно, в том, куда моего кузена, сразу как он получил в школе золотую медаль и в вузе красный диплом, усадили на всю оставшуюся жизнь придумывать и чертить разные штуки для войны) и подслушивает (и записывает) через коридор разговор просителя с «нужным человеком» – очевидно, с кадровиком. Видно, что записано с натуры, – а впрочем, читали мы такие разговоры и в «Шинели», и в «Бедных людях».)

«Нужный человек был не в духе, беспрестанно драл и марал находившиеся перед ним бумаги, скрежетал зубами и в сотый раз обещал согнуть в бараний рог и упечь “куда еще ты и не думал” стоявшего перед ним в струнке маленького человека с весьма вздернутым седеньким хохолком на голове. Лицо нужного человека было сине от свежего еще ощущения холода и застарелой и уж прогорклой досады; плечи вздернуты, голос хрипл.

Иван Самойлыч робко вошел в кабинет и совершенно растерялся.

– Ну, что еще? – спросил нужный человек отрывистым и промерзлым голосом, – ведь вам сказано.

Иван Самойлыч робко приблизился к столу и убедительным и мягким голосом стал рассказывать стесненные свои обстоятельства, просил хоть что-нибудь, хоть какое-нибудь, хоть крошечное местечко.

– Я бы не осмелился, – говорил он, заикаясь и робея все более и более, – да ведь посудите сами, последнее издержал, есть нечего, войдите в мое положение.

– Есть нечего! – возразил нужный человек, возвышая голос, – да разве виноват я, что вам есть нечего? да что вы ко мне пристаете? богадельня у меня, что ли, что я должен с улицы подбирать оборвышей… Есть нечего! ведь как нахально говорит! Изволите видеть, я виноват, что ему есть хочется….

Седенький старичок с хохолком тоже немало удивился.

– Да ведь и я не виноват в этом, посудите сами, будьте снисходительны, – заметил Иван Самойлыч.

– Не виноват! вон как отвечает! на ответы-то, брат, все вы мастера… Не виноват! ну, да, положим, что вы не виноваты, да я-то тут при чем?

Нужный человек в волнении заходил по комнате.

– Ну что же вы стоите? – сказал он, подступая к господину Мичулину и как будто намереваясь принять его в потасовку, – слышали?

– Да я все насчет места, – возразил Иван Самойлыч несколько твердым голосом, как бы решившись во что бы то ни стало добиться своего.

– Говорят вам, что места нет! слышите? русским языком вам говорят: нет, нет и нет!.. Поняли вы меня?

– Понять-то я понял! – глухим голосом отвечал Мичулин, – да ведь есть-то все-таки нужно!

– Да что вы ко мне привязались? да вы знаете ли, что я вас, как неблагонамеренного и назойливого, туда упеку, куда вы и не думаете? слышите! есть нужно! точно я его крепостной! Ну, в богадельню, любезный, идите! в услуженье идите… хоть к черту идите, только не приставайте вы ко мне с вашим “есть нечего”…»

Ну и так далее, пока смиренная просьба не переходит, как всегда в этой повести, в приступ агрессивной паранойи.

«– Так нет места! – закричал он вне себя, подступая к нужному человеку, – так пусть на улице подымут! так вот вы каковы! а другим, небойсь, есть место, другие, небойсь, едят, другие пьют, а мне и места нет!..

…Иван Самойлыч был окончательно уничтожен. В ушах его тоскливо и назойливо раздавались страшные слова нужного человека: нет места! нет, нет и нет!»

Он и не догадывается, как ему и, кстати, моему кузену (его звали Наум) повезло в истории. В 1949-м, 1950-м, 1951-м, 1952-м даже в 1953-м, – закати Мичулин, будучи еще и Самойловичем, такую истерику, да еще в учреждении военном (правда, фиг бы его туда пустили), – тюрьма не тюрьма, лагерь не лагерь, а койка в психушке и потом сто первый километр обеспечены. Хотя – нет, так обошлись бы с ним лишь после смерти тирана и, соответственно, общего умягчения нравов и режима. Так что вернее всего – лагерь, на общие. А про Наума – должно быть, еще в вузе, в первом отделе, решили: очень уж светлая голова, жалко пустить ее на преподавание математики в средней школе; чем черт не шутит: вдруг оружие нового поколения изобретет.

К счастью, не изобрел. Занимался своим попугаем. С ним – дружил.

Господи: день только еще второй! Мичулин пересказывает сожителям свою очередную неудачу. С некоторых пор (строго говоря – со вчерашнего дня) он выводит из них одно-единственное заключение.

«– Конечно, он не виноват в этом, – продолжал Мичулин, с горечью вспомнив полученный утром от “нужного человека” жесткий отказ, – конечно, жизнь – лотерея, да в том-то и штука, что вот она лотерея, да в лотерее-то этой билета мне нет…»

29 марта – последнее заседание комитета. И вот в проекте заключительного «журнала» самая вредная вещь, хуже статей Белинского, – «Запутанное дело»!

«…А лихорадка все бьет! а мысли всё лезут, всё лезут!

И Мичулин думал, думал… пока не пришел к нему рыжий плечистый мужик с огненною бородою и не стал настоятельно требовать удовлетворения (вспоминаете «Анну Каренину», а? – С. Л.); за мужиком кидалась на него, показывая самые страшные и длинные когти, Наденька – и тоже искала удовлетворения… Иван Самойлович совсем растерялся, тем более что над всем этим хаосом возвышалось бесконечное на бесконечно маленьких ножках, совершенно подгибавшихся под огромною, подавлявшею их, тяжестью.

Но всего обиднее то, что, вглядываясь в это страшное, всепоглощающее бесконечное, он ясно увидел, что оно не что иное, как воплощение того же самого страшного вопроса, который так мучительно и настойчиво пытал его горькую участь. И в самом деле, бесконечное так странно и двусмысленно улыбалось, глядя на это конечное существо, которое под фирмою “Иван Самойлов Мичулин” пресмыкалось у ног его, что бедный человек оробел и потерялся вконец…

– Погоди же, сыграю я с тобой штуку! – говорило бесконечное, подпрыгивая на упругих ножках своих, – ты хочешь знать, что ты такое? изволь: я подниму завесу, скрывающую от тебя таинственную действительность, – смотри и любуйся!

И действительно, разом очутился Иван Самойлыч в пространстве и во времени, в совершенно неизвестном ему государстве, в совершенно неизвестную эпоху, окруженный густым и непроницаемым туманом. Вглядываясь, однако ж, пристальнее, он не без удивления заметил, что из тумана вдруг начинает отделяться бесчисленное множество колонн и что колонны эти, принимая кверху все более и более наклонное положение, соединяются наконец в одной общей вершине и составляют совершенно правильную пирамиду. Но каково же было изумление бедного смертного, когда он, подойдя к этому странному зданию, увидел, что образующие его колонны сделаны вовсе не из гранита или какого-нибудь подобного минерала, а все составлены из таких же людей, как и он, только различных цветов и форм, что, впрочем, сообщало всей пирамиде приятный для глаз характер разнообразия.

И вдруг замелькали ему в глаза различные знакомые лица: вон и Беобахтер, философии кандидат, с гитарою в руках, вращающийся бессознательно в одной из колонн; вон и занимающийся литературою Ваня Мараев, мужчина статный и красивый, но с несколько пьяными глазами; и все эти знакомые лица так низко стоят, так бессознательно, безлично улыбаются, завидев Ивана Самойлыча, что ему стало совестно и за них, и даже за самого себя, что мог он водить знакомство с такими ничтожными, не стоящими плевка людьми.

– А что, если и я… – подумал он, да и не додумал, потому что мысль его замерзла на половине пути: так испугался он, вдруг вспомнив, что этак и себя может, пожалуй, увидеть в не совсем затейливом положении…

И как нарочно, огромная пирамида, до тех пор показывавшая ему, одну за другою, все свои стороны, вдруг остановилась. Кровь несчастного застыла в жилах, дыханье занялось в груди, голова закружилась, когда он увидел в самом низу необыкновенно объемистого столба такого же Ивана Самойлыча, как и он сам, но в таком бедственном и странном положении, что глазам не хотелось верить. И действительно, стоявшая перед ним масса представляла любопытное зрелище: она вся была составлена из бесчисленного множества людей, один на другого насаженных, так что голова Ивана Самойлыча была так изуродована тяготевшею над нею тяжестью, что лишилась даже признаков своего человеческого характера, а часть, называемая черепом, даже обратилась в совершенное ничтожество и была окончательно выписана из наличности. Вообще, во всей фигуре этого странного, мифического Мичулина выражался такой умственный пауперизм, такое нравственное нищенство, что настоящему, издали наблюдающему Мичулину сделалось и тесно и тяжко, и он с силою устремился, чтобы вырвать своего страждущего двойника из-под гнетущей его тяжести. Но какая-то страшная сила приковывала его к одному месту, и он, со слезами на глазах и гложущей тоскою в сердце, обратил взор свой выше.

Но чем выше забирался этот взор, тем оконченнее казались Ивану Самойлычу люди……………………….

Он сам теперь чувствовал, какая страшная тяжесть давила ему голову; он чувствовал, как, одно за другим, пропадали те качества, которые делали из него известный образ… Холодный пот обливал его тело; дыхание замерло в груди; волосы, один за другим, шевелились и вставали; весь организм трепетал в паническом ожидании чего-то неслыханного… Он сделал отчаянное, непомерное усилие – и… проснулся».

«По выслушании этого сообщения (Дегая. – С. Л.) члены Комитета нашли, что в этом сне нельзя не видеть (ишь, антисоветчики! Нельзя не видеть – что? – С. Л.) дерзкого умысла – изобразить в аллегорической форме Россию (это же бред! Почему изобразить в аллегорической форме – дерзкий умысел? – С. Л.), и что о повести Салтыкова должно быть внесено в изготовленный доклад о вредных направлениях журналов».

Обделались! Просто обделались. Подразумевается, что автор без восхищения и любви описал, как бы снаружи, вертикаль их возлюбленной власти. Трусливые дураки. Вертикаль – да, какая-то есть. Любви – да, не чувствуется. Но где хоть слово осуждения или протеста, вообще хоть намек на критику? И что это за вертикаль?

В таких случаях иногда помогает контрдонос. Но только когда другим трусливым дуракам это выгодно.

Когда журнал «Нева», где я работал, напечатал (1969 год) роман братьев Стругацких «Обитаемый остров», в обком правящей партии (наверное, не только туда) поступило письмо какого-то проницательного доцента из не то электро-, не то политехнического института. И редакцию обязали ответить проницательному. Дескать, попробуйте отмазаться, а мы воспользуемся, докажем, что не совершили идеологическую ошибку (хотя, конечно, совершили).

И я для начальства составил в обком письмо. Что человек, полагающий, будто фашистский политический строй, установленный на планете, описанной в романе: каторжные лагеря для инакомыслящих и проч. – что будто бы он похож на наш лучший в мире; что башни излучения, подавляющего способность критического суждения, придуманные авторами, будто бы не что иное, как советские, самые правдивые в мире СМИ; что даже Комитет Галактической Безопасности, если вернуть аббревиатуру, читается как КГБ, – так вот, человек с такими ассоциациями не должен, конечно, что-либо преподавать ни в электро-, ни в политехническом и вообще работать с молодежью.

И ведь подействовало! В смысле – редакцию не разогнали, роман не запретили, даже издали отдельной книжкой (изуродованный, для чего и издали). Надеюсь, что и доцента для правдоподобия уволили, но это вряд ли.

«Тогда князь Меншиков, согласившись с этим, заметил, что нельзя обременять внимание государя мелочами, и предложил исключить из приготовляемого доклада то, что там было сказано о моей статье, а ограничиться в нем одной лишь повестью Салтыкова, как более подходящею к цели доклада, с чем прочие члены комитета и согласились».

2 апреля – Николай прочел и утвердил журнал комитета.

Около 20 апреля – при очередном докладе военного министра графа Чернышева Николай заметил ему, что у него служит чиновник, напечатавший сочинение, «в котором оказалось вредное направление и стремление к распространению идей, потрясших всю Западную Европу». (Ни фамилия Салтыкова, ни его должность в докладе комитета не упоминались.)

Чернышев был взбешен и собирался «упечь» Салтыкова в солдаты, на Кавказ. В ночь на 22 апреля Салтыков арестован.

Следственная комиссия: И. А. Набоков, Н. Н. Анненков (директор Канцелярии Военного министерства), Н. Кукольник.

Кукольник 23 апреля записал в дневнике:

«Прочел “Запутанное дело”, тоже и “Противоречия” просмотрел; в этой ровно ничего нет. А в “Запутанном деле” заметно некоторое увлечение коммунистическими и западными революционными идеями. Но тоже не весть как страшно. С летами взгляд может отрезвиться. Но виден несомненный талант».

24 апреля (суббота) – резолюция комиссии. Из дневника Кукольника:

«“Противоречия”, повесть Салтыкова. Содержание доложил комиссии. Из “Запутанного дела” читал выдержки. Склоняются к снисхождению по молодости лет и увлечению по неопытности. Положено: представить министру об увольнении из канцелярии и об ограничении наказания семидневным арестом на гауптвахте, собственно за напечатание сочинения без ведома начальства в нарушение высочайшего постановления такого-то (1824. – С. Л.) года… ‹…› Завтра доклад министру».

Чернышев в ярости, с заключением комиссии не согласен. Тем не менее в солдаты не разжалует. Увольнение и высылка на службу в Вятке.

26-е – доклад Чернышева царю.

27 апреля – Чернышев представил царю справку об отце Салтыкова. Тут же состоялась и резолюция царя. Еще накануне сформулированная в письмах, заготовленных Кукольником по приказу Чернышева, министру внутренних дел графу Л. А. Перовскому, шефу жандармов графу А. Ф. Орлову и вятскому гражданскому губернатору А. И. Середе.

Вот письмо Перовскому:

«Милостивый государь

Лев Алексеевич!

Служащий в Канцелярии Военного Министерства помощником секретаря титулярный советник Салтыков, в противность существующих узаконений, позволил себе помещать в периодических изданиях литературные свои произведения без дозволения и ведома начальства, в том числе и две повести под заглавием “Противоречия” и “Запутанное дело”. По рассмотрении оказалось, что как самое содержание, так и все изложение сих повестей обнаруживают вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших уже всю Западную Европу и ниспровергших власти и общественное спокойствие.

По всеподданнейшему докладу моему, Государь Император, снисходя к молодости Салтыкова, высочайше повелеть соизволил уволить его от службы по Канцелярии Военного Министерства и немедленно отправить на служение тем же чином в Вятку, передав особому надзору тамошнего начальника губернии, с тем, чтобы губернатор о направлении его образа мыслей и поведения постоянно доносил Государю Императору…»

Интересно, что правительственное сообщение о приговоре петрашевцам, напечатанное 22 декабря 1849 года в «Русском инвалиде» (№ 276), начиналось такими словами, вписанными в декларацию лично царем:

«Пагубные учения, породившие смуты и мятежи по всей Западной Европе и угрожающие ниспровержением всякого порядка и благосостояния народов, отозвались, к сожалению, в некоторой степени и в нашем отечестве».

28 апреля в 9 вечера прямо из Арсенальной гауптвахты Салтыкова повезли в Вятку.

Если бы Салтыкова, как и было вначале решено, в 1848 году разжаловали в солдаты без выслуги и сослали на Кавказ, а там он вскоре был бы убит, больше ничего не написав, – даже и в этом случае глава IX повести «Запутанное дело» – видение умирающего Ивана Самойловича Мичулина – осталась бы в мировой литературе одной из самых сильных страниц. Поразительно, как она подействовала на императора Николая. Как разъярила и напугала. Ни о ком больше – так. И какое откровенное беззаконие. Фьюить.

⁂

«Да и не только между юристами – даже между шпионами бывают такие, которые возвышенную душу имеют. Я знал одного шпиона: придет, бывало, со службы домой, сядет за фортепьяно, начнет баллады Шопена разыгрывать, а слезы так и льются, так и льются из глаз. Душа у него так и тает, сердце томительно надрывается, всемогущая мировая скорбь охватывает все существо, а уста бессознательно шепчут: “Подлец я! великий, неисправимый подлец!” И что ж, пройдет какой-нибудь час или два – смотришь, он и опять при исполнении обязанностей! Быстр, находчив, бодр, при случае глубокомыслен, при случае сострадателен, при случае шутлив. А потом – и опять Шопен, и опять слезы, томительные, сладкие слезы…»

Таким он представлял себе своего врага, ошибочно думая (поверив сплетне-наводке Лонгинова), что это Кукольник. А Кукольник, наоборот, его спас.

Как писала старуха Жорж Санд (моложе меня по жизни на столько-то лет, а умерла столько-то лет тому):

«Заставить усомниться во лжи, пользующейся всеобщим доверием, напомнить о позабытой истине – для меня это цель более чем достаточная; на большее я и не притязаю».

Положим, это неправда. Так называемая авторская скромность.

25 июля 2015 года, Пало Альто

Content

Самуил Лурье
Химеры

Вместо предисловия. Виктор Шендерович

Меркуцио. Повесть

Смысл всего

Совсем один

Хамелеон и канарейка

Графиня Минская, урожденная Вырина

Свист свахи

Палец Гарпократа

Человек со вздохом

Черное домино

Кино по Гончарову

Химеры

На траве дрова

Тени в зеркалах

Лужин

Герман

Смуров

Сирин

Миньона

Антигона

Во тьме любви

Белый балахон

Белый клоун в рыжем парике. Заметки от случая к случаю

Монетизация мата

Oбмокни