Уильям ТРЭВОР

Общение с детьми

Рис. А. ОСТРОМЕНЦКОГО.

Малькольмсон — блондин, роста выше среднего, в зеленом твидовом костюме, который не мешало бы отутюжить, хлопнул передней дверцей своего «Вольво» десятилетней давности и, позванивая ключами, быстро зашагал от машины.

Ровно в три часа он позвонил на третьем этаже в квартиру своей бывшей жены. В ответ на звонок за дверью тут же послышались голоса его детей и их топот в передней.

— Здрасьте, — сказал он, когда одна из девочек — Дейрдре, открыла ему дверь. — Ну как, готовы?

Они вышли вместе с ним — две маленькие девочки, Дейрдре семи лет, Сьюзи — пяти. В лифте обе принялись рассказывать ему, как накануне в этом самом лифте с одиннадцати утра и до вечернего чая застрял один иностранец. Сквозь решетку ему просовывали еду и чашки чая. Он японец, коммерсант, живет в квартире на самом верхнем этаже.

— Не умеет он обращаться с английским лифтом, — сказала Дейрдре.

— Вполне мог там умереть, — сказала Сьюзи.

В «Вольво» он спросил девочек, не хочется ли им в зоопарк, но они решительно замотали головой. Он возил их туда уже два воскресенья подряд, подчеркнуто вежливо, негромко напомнила ему Сьюзи.

Он остановил «Вольво» и купил «Что идет в Лондоне». Пока он читал программу, они сидели смирно.

— Ничего нет? — спросила Дейрдре.

— Ничего подходящего.

Полтора года назад жена Малькольмсона, Элизабет, заявила ему: пусть выбирает — или она, или Диана. Разговор об этом шел у них уже не одну неделю. Она знала, что он влюблен в Диану, что у них нечто вроде романа, а Малькольмсон разрывался между ними двумя, пытаясь достичь недостижимого — не оскорбить ни ту, ни другую. Элизабет дала ему возможность преодолеть в себе эту Диану, как она выразилась, но предоставлять ему такую возможность до бесконечности она не в состоянии, и ни одна женщина на это не способна. В конце концов после потрясения, после боли и слез и призывов к благоразумию она ожесточилась. Он не осуждал ее; они были так счастливы в браке, все у них шло хорошо, ни на что они не могли пожаловаться.

Диану он встретил в поезде; они сидели рядом, долго разговаривали, и после этого что-то в его супружеской жизни нарушилось. Сама не своя от горечи, Элизабет говорила, что это глупейшее увлечение, что он ведет себя, как изверг, что он не человек, что в нем не осталось ни гордости, ни чувства собственного достоинства. Диану она называла плоскогрудой американской нимфоманкой и хищницей, мерзким типом женщины, хуже которой и быть ничего не может. Сама же она была очень красивая, гораздо красивее Дианы, приветливее, теплее, занятнее ее. В словах Элизабет чувствовалось жало правды. Сам он не мог себя понять. Под самый конец, когда они в мрачном молчании пили однажды джин с соком лайма, Элизабет вдруг закричала: «Складывай свои вещички!» Он сидел, несчастный, не сводя глаз с зеленой бутылки гордонского джина, стоявшей на ковре между их стульями. Она пронзительно вскрикнула, обливаясь слезами: «Уходи, ради бога уходи!» — вскочила с места, рванулась от него и, как одержимая, затрясла головой, так что ее длинные светлые волосы замотались из стороны в сторону, точно лошадиный хвост. Ее руки, сжатые в кулаки, стали бить его по щекам до синяков, которые потом залечивала Диана.

Долгие месяцы после этого он не видел ни Элизабет, ни детей. Гнал от себя мысли о них. Они с Дианой сняли квартиру в Барнсе недалеко от реки, и мало-помалу он уже привык к тому, что по утрам не слышно детского шума, привык к стряпне Дианы, к ее расторопности в мелочах; и к тому, что она никогда не забывала передавать ему, кто и когда звонил, в чем на Элизабет нельзя было положиться.

Потом, за неделю до слушания дела о разводе, Диана вдруг заявила, что между ними все кончено, не сложилось у нас с тобой, сказала она; ничего у нас не ладится. Сраженный такой неожиданностью, он начал спорить с ней. Он уставился на нее, насупив брови, сощурившись, точно разглядывая, кто перед ник стоит. Она держалась спокойно, была в черном платье, с бусами на шее, волосы гладко зачесаны и аккуратно собраны в узел на затылке. Она встретила человека — его фамилия Абботфорт, говорила Диана и, все еще стоя, продолжала свой рассказ.

— Можно пойти в Естественно-исторический музей, — сказала Дейрдре.

— Хочешь, Сьюзи?

— Вот уж нет! — сказала Сьюзи.

Они сидели на скамейке, наблюдая за птицей, которую Сьюзи назвала овсянкой. Дейрдре тут же заспорила: в это время года овсянок в Англии не бывает. Она читала про них в одной книге.

— Это овсянкин птенчик, — сказала Сьюзи. — Мисс Боуден говорила, что их у нас полно.

Перед самым разводом он позвонил Элизабет и сказал, что Диана ушла от него. Элизабет помолчала и повесила трубку, не дав ему добавить ни слова. Потом состоялся развод, и суд вынес определение, что дети останутся у Элизабет, а ему разрешено общение с ними в разумных пределах. «Странная формулировка, — подумал он, — общение в разумных пределах».

И тогда же начались эти воскресные дни, звонки в дверь, которая вела когда-то в его квартиру, дети в передней, лифт, «Вольво», чай в доме, где он жил с Дианой и где теперь живет один. Когда он приезжал за детьми, Элизабет, случалось, разговаривала с ним, коротко сообщая, что Сьюзи простужена и пусть поменьше будет на воздухе, что Дейрдре ленится и мало играет на кларнете и к нему просьба воздействовать на нее. Он снова любил Элизабет, убеждал себя, что никогда не переставал ее любить; хотел сказать ей, что она была права насчет Дианы. Но так ничего и не сказал, зная, что раны заживают не сразу.

С каждой неделей ему все труднее и труднее было дожидаться воскресенья. Он цеплялся за любой повод, чтобы поговорить с ней в дверях ее квартиры, когда дети уже вошли в дом. Спрашивал, как у них дела в школе и не требуется ли его помощь. Несправедливо, говорил он ей, что ей приходится воспитывать их одной; брал с нее слово, что она позвонит ему, если возникнет какое-нибудь осложнение, а если ей захочется отлучиться вечером и с детьми некому будет посидеть, он охотно приедет к ним. И каждый раз надеялся, а вдруг их разговор затянется и девочки так расшумятся в детской, что ей придется впустить его в дом, пока она не утихомирит их, но так никогда не получалось.

Каждое воскресенье, спускаясь в лифте, он думал: Элизабет красивее всех женщин на свете, и как это удивительно, что она была его женой, родила ему детей и когда-то они лежали рядом и любили друг друга, а он позволил ей уйти от него. Три недели назад она улыбнулась ему совсем как прежде. Спускаясь в лифте, он знал это, знал твердо.

Когда Диана ушла от него, ему стало трудно сосредоточиваться. Директор фирмы, где он работал, сэр Джеральд Траверс, человек с мясистой красной физиономией, отнесся к нему с сочувствием. Заверил его, что беспокоиться нечего. Личные невзгоды всегда отражаются на работе, не будь этого, тогда и человеком нельзя себя считать. Но спустя полгода сэр Джеральд вдруг сказал, к удивлению Малькольмсона, что, пожалуй, будет лучше, если он сменит работу. «Так часто бывает, — продолжал сэр Джеральд с мягкой улыбкой, сверкнувшей между его пухлых щек. — Личные дела иной раз сказываются на делах профессиональных. Вы меня понимаете, Малькольмсон?»

Малькольмсон стал подыскивать другую работу, но не сразу преуспел в этом: сейчас спад в делах, говорили ему. Но добавляли, что скоро все наладится.

Он проводил утренние часы у «Рыжего льва» в Барнсе за игрой в домино с одним пенсионером, а когда бронхит удерживал этого пенсионера дома, брал газету у хозяина бара. Днем он спал, а к вечеру снова приходил в «Рыжий лев». Иногда бывало, что, выпив несколько рюмок, он начинал думать о своих детях и об их матери. Думать о них, предварительно заправившись выпивкой, ему было приятно.

— Сегодня «Последний из могикан», — сказала Дейрдре, когда они вошли к нему в дом, и он догадался, что она еще утром просмотрела программы Би-би-си. Ведь знала, что этим дело и кончится — будут сидеть у телевизора. «Может, она скучает по воскресеньям?» — часто думал он.

— Нет, лучше «Целься в яблочко», — потребовала Сьюзи, но Дейрдре сказала, что это будет позднее. Он оставил их смотреть Рэндолфа Скотта и Бинни Барнса, а сам пошел на кухню приготовить им чай.

По субботам Малькольмсон покупал в кондитерской Фрита меренги и вафли. Пожилая продавщица улыбалась ему. Ловя на себе ее улыбку, он думал: может, она знает, для кого все это покупается? Однажды ему даже показалось, что она жалеет его. По утрам в воскресенье, слушая очередную серию «Семейства Арчеров», он готовил сандвичи с пастой «Мармайт» на ржаном хлебе и с помидорами на белом. Они любили сандвичи, он помнил это издавна. Когда «Последний из могикан» кончился, минут пять они смотрели «Распродажу», после нее переключились на «Целься в яблочко». Потом Дейрдре выключила телевизор, и они пошли на кухню пить чай.

— Вку-усно! — сказала Сьюзи, садясь за стол.

— Я хочу выйти замуж за человека вроде того дядьки в парке, — сказала Дейрдре. — С таким типчиком будет гораздо интереснее.

— А я хочу выйти замуж за папу.

— За папу нельзя.

— Ну, тогда за Ричарда.

— Папа, дай нам «Райбины», пожалуйста.

Он капнул в две кружки «Райбины» и долил туда теплой воды.

— Кто такой Ричард?

— Сьюзин дружок.

— Ну и что? — сказала Сьюзи. — Он мне нравится.

Малькольмсон вышел из кухни и в гостиной налил себе виски. Он сидел, держа обеими руками холодный бокал, и смотрел на серый телевизионный экран.

Он представил себе темноволосого человека — человека жизнерадостного, умного и тонкого, который часто бывает у них в доме, и дети хорошо его знают и уже привязались к нему. «Попрощайтесь с Ричардом», — скажет девочкам Элизабет, и они подойдут к нему и поцелуют его на ночь.

— Кто такой Ричард? — спросил он, стоя в дверях кухни.

— Приятель, — сказала Дейрдре. — Мамин.

— Добрый приятель?

— Да, очень!

— Я его люблю, — сказала Сьюзи.

Он вернулся в гостиную и быстро налил себе виски. Руки у него тряслись. Он быстро выпил, налил еще и еще раз выпил. На светлом ковре около телевизора было пятно, там, где Диана опрокинула чашку кофе. Ему было ненавистно теперь это воспоминание о ней, ненавистен ее голос, возникший у него в ушах, ненавистно напоминание о ее теле, ее помыслах. А ведь было время, когда он сходил с ума от страсти к ней. Он любил ее больше, чем Элизабет, и это безумие исковеркало ему жизнь.

Ну что ж, думал он под влиянием виски, ты погулял, потешился. Ты поставил все на карту с плоскогрудой американской нимфоманкой и хищницей и потерял все, что только можно было потерять. Теперь наступила очередь Элизабет. Почему ей не завести на время темноволосого Ричарда, который сажает себе на колени чужих детей и целует их на ночь? Он сел на пол, обняв девочек, пристроившихся по бокам от него. На полу перед ним стоял бокал виски. Электрический камин горел так уютно. Ветер швырял дождевые струи в окно, осенний день темнел к вечеру.

Он выключил телевизор, допил виски и налил себе еще.

— Рассказать вам, — спросил он, — как мы с мамой поженились?

Они слушали его. Сначала он рассказал, что встретился с Элизабет на чьей-то свадьбе, потом об их долгих прогулках вдвоем, рассказал про тот холодный, дождливый день, когда они поженились.

— Двадцать четвертого февраля, — сказала Дейрдре.

— Да.

— А моя свадьба будет летом, — сказала Сьюзи, — когда желтенькие баранчики расцветут.

Его день рождения и день рождения Элизабет приходились на одну и ту же дату — 21 апреля. Он напомнил девочкам об этом.

Они смотрели «Давайте играть». Он опять выпил. Везти их домой ему теперь нельзя. Придется сказать, что «Вольво» не заводится, и вызвать такси. Так уже случилось однажды, когда он, затосковав, начал пить, хотя было воскресенье и девочки сидели у него. Он возил их в Музей мадам Тюссо и в Планетарий, и Сьюзи сказала, что в Планетарии ей страшно. И вот так же, как сейчас, пока они ели сандвичи, ему вдруг мучительно захотелось, чтобы они были опять все вместе. Он начал пить и, пока девочки смотрели телевизор, выпил как следует. Когда пришло время увозить их, он сказал, что не может найти ключи от «Вольво» и что придется вызвать такси. Минут пять он чистил зубы, чтобы Элизабет не уловила запаха алкоголя, когда откроет им дверь. Девочки надели пальто. Дейрдре выпила еще «Райбины»; он налил себе небольшую порцию виски. И когда они втроем вышли к дверям, он вдруг понял, что не в состоянии ломать комедию: подойти к «Вольво», усадить девочек в машину и потом притвориться, будто не может сдвинуть ее с места.

— Я устал, — сказал он. — Давайте вызовем такси.

Дожидаясь машины, они слушали мужской хор Пенрика, певший «Хвалебные гимны». Он налил себе еще виски, медленно выпил, потом пошел в ванную почистить зубы. Он вспомнил то время, когда родилась Дейрдре, — родилась в деревенском родильном доме, потому что они жили в те годы в деревне. Элизабет волновалась, потому что ей чудилось, будто один пальчик у Дейрдре кривой, и все показывала его медицинским сестрам, которые уверяли, ее, что ничего такого не замечают.

Подошло такси.

— Скоро Рождество, — сказал таксист. — Вы, ребятки, поди, ждете не дождетесь Санта-Клауса? — Они захихикали, потому что он назвал их ребятками.

— Пятьдесят шесть дней осталось, — сказала Сьюзи.

Он представил себе девочек в первый день Рождества и как темноволосый Ричард объясняет правила игры, которую купил им. Представил, как они, все четверо, сидят за рождественским обедом…

Он протянул руку и опустил стекло, отделявшее их от шофера.

— Мне надо купить сигареты, — сказал он. — На Шепард-Буш-роуд есть бар «Лори Армз».

Он выпил там две большие порции виски. Купил сигареты и закурил, обводя рот языком, чтобы заглушить запах алкоголя. Возвращаясь к такси, он поскользнулся на мокром тротуаре и едва удержался на ногах. И сразу почувствовал, что сильно пьян.

Когда они шли двором к дому, он чувствовал, что походка у него нетвердая. В вестибюле, прежде чем войти в лифт, он закурил вторую сигарету и затянулся, не выпуская дым изо рта.

Он позвонил, и, когда Элизабет отворила дверь, девочки повернулись к нему и поблагодарили его. Он вынул сигарету изо рта и поцеловал их. Элизабет улыбалась. Если бы только она пригласила его войти в дом и дала бы ему выпить, тогда не надо было бы остерегаться запаха спиртного. Он готов был поклясться, что улыбается она так же, как три недели назад.

— Можно мне войти? — спросил он, не удержавшись.

— Войти? — Улыбка все еще не исчезла с ее лица. Она смотрела на него очень пристально.

— У меня, собственно, гость, — сказала она, отступая назад, в переднюю. — Но входи. Пожалуйста.

В гостиной она познакомила его с Ричардом, который оказался, как он и предполагал, темноволосым. В гостиной все было почти как прежде.

Ричард предложил пойти и уложить девочек спать. Она кивнула. Ричард вышел.

— Ну так что?

Он стоял, держа в руке знакомый ему зеленый бокал, и смотрел на нее.

— Я ничего не имею против Ричарда, Элизабет. По-моему, это твое право.

— Мое право?

— Поскольку твой роман длится уже шесть недель…

— Ты пьян.

— Я, собственно, не пьян, — сказал он. — Я, собственно, трезвый. Ко дню нашего рождения, Элизабет, у вас все будет кончено. Двадцать первого апреля мы устроим семейный чай.

— Что ты несешь? О чем ты?

— О нашем будущем, Элизабет. О нас с тобой и о наших детях.

— Сколько же ты выпил?

— Мы хотели посмотреть «Сто одного черногорца», но это нигде не шло.

— И тогда ты напился. Ты проводишь с ними всего несколько часов, и тебе обязательно надо напиться…

— Я не пьян, Элизабет.

Он прошел по комнате, стараясь ступать твердо. Бросил на нее вызывающий взгляд. Налил себе джина с соком лайма. Он сказал:

— У тебя есть право на роман с Ричардом. Я это признаю.

— Право?

— Я люблю тебя, Элизабет.

— Ты любил Диану.

— Чтобы я тебя не любил, так никогда, не было. Диана — это… это пустое место.

— Она разрушила наш брак.

— Нет.

— Мы в разводе.

— Я люблю тебя, Элизабет.

— Слушай, что тебе говорят…

— Я живу от воскресенья до воскресенья. У нас семья, Элизабет. Ты, я и они. То, что сейчас, нелепо. Нелепо готовить сандвичи с «Мармайтом» на ржаном хлебе, а с помидорами — на белом. Нелепо покупать меренги и в пятый раз смотреть «Сто одного черногорца», без конца влезать на башню Почтамта, так что нас тошнит от одного ее вида, и смотреть на пьянчуг в Гайд-парке, и слоняться по Зоологическому саду…

— Тебе разрешено общение с детьми в разумных пределах…

— В разумных пределах! О господи! — Он повысил голос. Почувствовал, что на лбу у него выступил пот. Общение в разумных пределах, крикнул он, это совсем не то, что ему нужно. Общение в разумных пределах — это бессмыслица, это идиотизм. Наступит день, когда они не пожелают проводить с ним воскресные дни, когда, что ни покажи им в Лондоне, им все опротивеет. Тогда как быть с общением в разумных пределах?

— Успокойся, пожалуйста!

Он сел в кресло, в котором ему привычно было сидеть и раньше. Она сказала:

— Ты еще можешь жениться. У тебя будут другие дети.

— Не нужно мне других детей. Дети у меня уже есть. И я хочу, чтобы мы жили все вместе, как раньше…

— Слушай…

— Среди ночи у меня начинаются боли в желудке. Я просыпаюсь и не могу больше заснуть. Дети вырастут, я состарюсь. Я не могу начинать все сначала. У меня мужества на это не хватит. После того, что было с Дианой. Такая ошибка все переворачивает.

— Я выхожу замуж за Ричарда.

— Три недели назад, — сказал он, будто не слыша ее, — ты мне улыбнулась.

— Улыбнулась?

— Как прежде, Элизабет. До того как…

— Ты ошибся, — мягко сказала она. — Прости меня, пожалуйста.

— Я не говорю, что твой роман с этим человеком надо кончить. Не говорю этого, потому что, учитывая все, я не могу пойти на такую дерзость. Ты понимаешь меня, Элизабет?

— Да, да. Понимаю. Мы с тобой можем остаться друзьями. Я уже больше не чувствую обиды. Может быть, это ты и прочел в моей улыбке.

— У тебя роман. Ну, пусть на полгода…

— Я люблю Ричарда.

— Это все рассосется. Пройдет год, и ничего не останется…

— Нет.

— Элизабет, я люблю тебя.

Они стояли лицом к лицу, но не близко друг к другу. Его тело все еще покачивалось. Жидкость в бокале чуть колебалась, доходя до края и снова отступая назад. Она не сводила глаз с его лица: он похудел, думала она. Ее пальцы перебирали кромку подушки на спинке дивана.

— По субботам, — говорил он, — я покупаю меренги и вафли в кондитерской Фрита. В воскресенье с утра готовлю сандвичи. Потом варю сосиски и картошку себе на завтрак и, позавтракав, еду сюда.

— Да, да…

— Всю неделю я жду воскресенья.

— Дети тоже любят ваши поездки.

— Ты подумаешь об этом?

— О чем?

— О том, чтобы мы были опять все вместе.

— О, боже мой! — Она отвернулась от него. — Знаешь что? Уходи.

— Ты проведешь со мной наш день рождения?

— Я уже сказала тебе. — Голос у нее стал резкий и злой, щеки вспыхнули. — Ты что, не понимаешь? Я выхожу замуж за Ричарда. Мы поженимся через месяц, когда девочки узнают его поближе. К Рождеству мы уже будем мужем и женой.

Он замотал головой, будто опровергая в своем опьянении то, о чем она говорила, и выводя ее этим из себя. Потом пытался закурить; спички упали на пол у его ног. Он так и оставил их лежать там.

Она вскипела: уселся в кресле в ее квартире, пьяно смыкает глаза, незажженная сигарета в руке, спички рассыпаны по полу. Да, дети его, но она не жена ему; он убил в ней жену, оскорбил ее, бросил исходить кровью, и она назвала его тогда убийцей.

— Если я отпраздную с кем-нибудь наш день рождения, так это с Ричардом.

— Но ведь наш день будет потом, когда…

— Да бог с тобой! О чем ты говоришь? Я люблю другого!

— Нет.

— В наш день рождения, — крикнула она, — в эту ночь Ричард будет лежать со мной на той самой кровати, на которой девять лет лежал ты! Ты общаешься с детьми и большего требовать не имеешь права.

Выражение лица у нее было злое, в нем снова проступило ожесточение. Она сказала, не глядя на него:

— Все было так хорошо. У нас был счастливый брак. Девять лет мы были счастливы.

— И опять будем…

— Нет, никогда!

Он снова замотал головой, не соглашаясь с ней. Пепел сигареты сыпался ему на зеленый твидовый костюм. Глаза у него сузились, он смотрел на нее, будто не доверяя ее словам.

— Мы были счастливы, — повторила она шепотом, разговаривая сама с собой и все еще не глядя на него. — Ты повстречал в поезде женщину, и все, — ты убил наш брак. Пострадала я, а теперь я оставляю тебя. Ты общаешься с детьми по воскресеньям. Так определено законом. И это все.

Ее глаза скользнули по зеленому твидовому костюму человека, который был когда-то ее мужем, по его осунувшемуся лицу и по волосам, явно неприглаженным в тот день.

— Ты опустился, — сказала она, ненавидя себя за такие слова, но не в силах удержать их. — Ты опустился, потому что потерял уважение к самому себе. Я слежу за тобой неделю за неделей. Женщина, с которой ты встретился в поезде, взяла с тебя свою дань, и теперь ты, опустившийся, норовишь приползти назад. Неужели тебе не ясно, что ты уже не тот человек, за которого я вышла замуж?

— Элизабет…

— Раньше у тебя не было прожженных мест на костюме. От тебя не пахло зубной пастой, когда должно бы пахнуть алкоголем. Каждое воскресенье ты, жалкий, стоишь в дверях, стараясь завести разговор со мной. Знаешь, как я к тебе отношусь?

— Я люблю…

— Мне тебя жалко.

Он замотал головой. Нечего его жалеть, сказал он, вспомнив вдруг пожилую продавщицу в кондитерской Фрита. Он осмотрел свой костюм и увидел прожженные сигаретами места, о которых она говорила.

— Пойду приготовлю кофе, — сказала Элизабет.

Она вышла. Он поступил жестоко тогда, и Диана тоже поступила жестоко, а теперь жестока Элизабет, потому что у нее есть право на это и она подчиняется инстинкту.

Он увидел в дальнем конце комнаты бутылку гордоновского джина, так красиво — под цвет зеленым бокалам — и чуть посветлее сок лайма. Он пропутешествовал туда, задевая на ходу подлокотники кресел. Джина в бутылке было немного. В холле он услышал голоса: голоса детей в ванной, негромкий разговор Элизабет с темноволосым на кухне. «Вот бедняга!» — говорила Элизабет. Он вышел из квартиры и спустился вниз.

Лил сильный дождь. Он шел под ним, думая: так лучше всего — уйти незаметно, без сцен. Все уладится, он знал это, был твердо в этом уверен. В воскресенье, примерно за месяц до дня их рождения, он приедет сюда и по лицу Элизабет поймет, что тот, темноволосый, исчез навсегда, так же, как исчезла Диана. К тому времени он снова устроится на работу, на лучших условиях, чем когда-либо предлагал ему краснолицый сэр Джеральд Траверс. В свой день рождения они покаются друг перед другом, перевернут страницу и начнут новую жизнь. Пересекая Эджуэр-роуд к бару, где обычно проходили его воскресные вечера, он услышал свой собственный голос, бормочущий, что понятно, почему она мстит ему, понятно, почему старалась унизить его, говоря: «Ты опустился». Ясно, почему она так говорит; кто же ее осудит, после того, что ей пришлось перенести. У себя дома в Барнсе он сидит вечерами у телевизора до конца всех передач. Немножко выпивает, случается, дремлет с сигаретой. Вот почему костюм у него прожжен в нескольких местах.

Входя в бар, он похвалил себя кивком головы, что не стал рассказывать об этом Элизабет. Понедельник, вторник, среда, думал он, четверг, пятница. В субботу он купит меренги и вафли, а потом придет воскресенье. Будет готовить сандвичи, слушая очередную серию «Семейства Арчеров», а в три часа позвонит в их квартиру. Он улыбнулся, думая об этом, представляя себе мысленно лица своих детей и прелестное лицо их матери. Он заронил в голову Элизабет эту мысль, и хоть она даже рассердилась на него, потом все равно подумает — подумает и поймет, что сама того же хочет.

Он пил джин с соком лайма, тихо посмеиваясь над тем, что так расстроился, когда дети впервые рассказали ему про темноволосого человека, который сажает их к себе на колени. Джин с соком лайма — настоящий «буравчик», сказал он официантке. Она улыбнулась ему. Он празднует один денек, поведал он ей, который придет в свое время. Ведь нелепо, говорил он, что женщина, с которой он случайно встретился в поезде, столько всего натворила, что теперь, когда все это кончилось, он должен неделю за неделей мазать маслом хлеб для сандвичей с пастой «Мармайт» и с помидорами.

— Вы меня понимаете? — пьяным голосом спросил он официантку. — Такая нелепость, что диву даешься!.. Тот человек уйдет, потому что так, как сейчас, это немыслимо. — Официантка снова улыбнулась и кивнула головой. Он угостил ее стаканом пива. Он заплакал, отсчитывая деньги на пиво, и кончиками пальцев тронул щеки, смахивая с них слезы. Каждое воскресенье он плакал в конце дня, когда приходил сюда после общения со своими детьми. Официантка подняла стакан, как она всегда делала. Оба выпили за тот грядущий день, когда ошибка, которую он совершил, будет зачеркнута и снова продлится счастливый брак.

— Ведь это же нелепо! — сказал он. — Просто нелепо!

Журнальный вариант

Перевод с английского Н. ВОЛЖИНОЙ.

Content

Уильям ТРЭВОР
Общение с детьми