ДЕЛЬТАПЛАН

Вячеслав ОВДИН

РАССКАЗ

Рисунок Михаила ЕРМОЛОВА

Вот я надену два крыла…

Теперь он летел над длинным склоном холма, вызолоченного лучами полуденного солнца. Тень, качаясь под крыльями, то прыгала по траве, то вдруг броском уходила с обрыва вниз, к реке, не широкой — только разойтись со встречной лодкой, — но с глубокими омутами. Он увидел, как крупная рыбина медленно прошла отмелью из одного омута в другой.

То тут, то там у воды стояли машины, конфетными обертками пестрели на лугу простыни и одеяла, и дачники, заметив его, вскакивали и махали руками, что-то крича. Он не любил пролетать здесь днем и обычно сразу уходил за гребень холма, на ту сторону, где склон был изрыт и распахан заброшенной трассой кроссовых мотогонок. Пепельные борозды и отвалы вывороченной колесами земли так и не заросли травой. Этот склон всегда прогревался лучше, и здесь можно было подолгу парить, не соскальзывая к подошве холма, где тянулась дубовая роща, однообразная в своей живописности и опасная в сумерки, когда трудно было рассчитывать расстояние между деревьями.

Но к вечеру солнце становилось над гребнем, низина у речки пустела, и даже зеньковские хлопцы, те самые, что, побросав удочки, бежали за ним следом, даже и они, смотав латаные бредешки, возвращались к себе в село. Там, на взгорье, за садами, среди высоких тополей блестело на солнце окно водонапорной башни и тянулись к небу легкие дымки летних кухонь.

Наконец он достиг схылов[1] холма, и сердце его учащенно забилось. С высоты птичьего полета он увидел, как река, ткнувшись в заросли камыша, разлилась по лугам, утонув в ряске, а дальше простиралась латунная гладь озера. Одного, другого, третьего… Дружным выводком обступив старую, местами просевшую мельничную плотину с заброшенным старым млыном[2] и горобыной[3] поодаль, озерца как бы напоследок приникли к дамбе, к ее горячему глинистому брюху, чтобы, набравшись сил, навсегда разбрестись рукавами, протоками, плесами, затеряться среди островов.

Там, над озерами, он еще никогда не летал, и теперь, при виде открывшихся далей, его охватил тот внезапный восторг нетерпенья, которым одним и влечет и манит неизвестность.

Он отыскал на схылу скользящую тень своих крыльев и снова перевел взгляд за речку. Он легко мог слетать на другой ее берег, а потом вернуться назад, не потеряв ни в скорости, ни в запасе хода, чтобы выйти вновь на вершину холма. Но для полета над плавнями этого было мало.

Привычным движением тела он изменил свой полет и, прошуршав крылом по высокой сухой траве, пошел вверх по склону. Над гребнем холма горячий ветер плотно ударил снизу; крылья, выгнувшись, дрогнули и упруго понесли его к солнцу. Он чуть прилег на крыло и сделал широкий круг в небе, затем еще и еще один, а когда посмотрел вниз, то речка была не больше ручья, который можно переступить, не замочив ног.

Это была очень приличная высота. Красное закатное солнце стояло с ним вровень, а золотистый холм стал похож на стриженую макушку зеньковского хлопца. Как всегда на такой высоте, глаза его обрели предельную зоркость. Прямо под собой со страшной этой высоты он увидел разрушенный млын и плотину, простеганную поверху тонюсенькой нитью тропинки. Крепкий бревенчатый остов млына под обгоревшею кровлей был размером с колодезный сруб с такой же гулкой и нежилой теменью внутри, и казалось странным, что кто-то ходит к колодцу, когда вокруг столько воды.

А мельничный омут, тот самый, где водились сомы и где никто не мог донырнуть до дна, лежал как на ладони, и сквозь зеленую толщу воды видны были борта затонувшей лодки, треснувший чугунок и тележное колесо с разбитыми спицами и лопнувшим ободом.

Точно навсегда прощаясь с холмом, рекой и мельницей на ее берегу, он качнул крыльями и поднялся над озерами.

Какое-то время ничто вокруг, а точнее — внизу, не привлекало его внимания. В легкой дреме лежали и острова и протоки, наполненные сочной желтизной полуденного зноя. Торчали из воды щетинистые от кустарника загривки дамб, переползавших отмели. Мягкие дуновения озерной свежести пробегали по очерету, особенно мощно встававшему там, где отмель переходила в заболоченную пойму, и тогда в густом темно-коричневом меху тростника нежно просвечивал палевый подшерсток. И только случайный, но крепкий порыв ветра, залетая с залива в плавни, трепал камыши на плесах, как перья на груди у птицы.

И все, что видел он с высоты своего полета, казалось до удивления знакомым, как на пути к родному гнезду, которым летал не однажды. Он закрыл глаза и долго слушал пение ветра в крыльях. И вновь радость охватила его. Ведь он летел туда, куда влекло его сердце.

Неожиданно снизу донесся тяжелый всплеск, как если бы в воду с большой высоты плашмя упало бревно. Почти тотчас же он ощутил дошедшую следом тугую волну болотной прели и испарений заиленного дна.

Он лег на крыло и еще раз прошелся над этой лагуной. Небольшая стайка кряковых уток, панически хлеща по воде крыльями, неслась к камышам, которые тяжело колыхались на высокой, кругами идущей волне, а там, где стояла рябь от падающих брызг, он и в самом деле заметил бревно, медленно уходившее в черную глубину омута огромна своим смолистым комлем. Напоследок оно ворохнулось, шевельнув плавниками, и широкие, землистые от лишаев и наростов жабры сурла разошлись, выпустив пузырь воздуха, от которого вода на поверхности порозовела.

Он знал, что в этих местах попадались сомы в человеческий рост и в три пуда весом, но такого громадного ему еще не приходилось видеть. А может быть даже, это и есть тот самый сом-лоскотун?

Деды рассказывали такую историю.

…Давным-давно, у ти времена, когда на месте залива текла река с хуторами и селами по берегам, ув омути пид Лупэньками объявився незвычайной величизны сом. Тий сом доив забредших на водопой коров та лоскотав дивчат, яки теплими летними вечерами тайком вид хлопцев бегали на речку скупнутысь. Ну, насчет того, кто лоскотав дивчат, ходили разные слухи, да и сами дивчата грозились выдирваты чуба тому «сому», а вот что вин стягал ув омут телка — так то Гриць Матюшок своима очима бачив. Тоди и побожился Гриць, что споймает сома соби на студень. Пошел вин к ковалю, та отковал крюка зи старого лемеху, натер воском шворку товщиной ув палец, а потим обмотал крюк потрохами та и бросил тои крюк в омут. Шворку же вид крюка, як люди кажуть, до старой ветлы привязал. Дви ночи просидел Гриць у омута — не берет крюка сом! И вот на третью ночь, едва тильки пивни заголосили, як шворка дернулась так, шо затрещала старая ветла и с корнями пошла из земли. Смекнул Гриць, шо с сомом ему не справиться. Побиг вин до села, та не людей кликать, а впрягать коня у пидводу, чтобы тишки сома на рынок свезти. Очень уж не хотелось Грицю с родичами делиться. Пригнал вин пидводу, выждал, поки шворка, на какой сом ходил, слабину даст, да и причипив ее до пидводы, накрепко примотал. А потим давай коня стегать, сома с омуту тащить. Да якись дернул сом раза и всю тою пидводу с конякой ув омута скинув, хиба тильки уха с тоей коняки и остались из воды торчать. Вот какой могучий був лоскотун! Насилу Гриць коня выпряг, а уж пидвода пропала как есть. Потим ще три дни лоскотун тою пидводу по увсий ричьци тягал уверх колисами, поки дэ-хтось тою пидводу нэ вкрав. А то добра була ув Гриця Матюшка пидвода!..

Он еще оглядел заводь, где сом схватил утку, но увидел лишь бурую полосу озерного ила, протянувшуюся к протоке в спокойной желтой воде.

Ему вдруг отчаянно захотелось скользнуть вниз, вдохнуть сухой, чуть горьковатый запах ромашки на островах и пронестись над озерами, легко взмывая у дамб и вновь прижимаясь к стене камыша. Полет внизу, у воды, дарил пьянящее чувство стремительности, которого так не хватало здесь, в спокойном парении, на этой безумной высоте, вровень с солнцем. Но сейчас у воды было слишком тесно, да и следовало поберечь запас хода для возвращения назад.

В самом деле, эти удаленные от млына озера поражали обилием утки. Молодь встала уже на крыло и сбивалась в стайки, держась на воде особняком. Над гладью озер не стихало хлопанье крыльев, плеск воды и многоголосое кряканье. То одна, то другая стайка, разом снявшись, медленно набирали высоту в затяжном пологом подъеме, словно сберегая силы для дальнего перелета, но за первой же дамбой утки дружно садились на воду. И только молодые глупые крыжни продолжали, нетерпеливо крича, кружить над стаей, втайне довольные тем, что можно у всех на виду мешать и надоедать старикам.

Один из этих молодцов, очень крупный крапчатый крыжень в изумрудном галстуке с ослепительно белыми манжетками на крепких коротких крыльях, вдруг оставил товарищей, недовольно крякнул, кувыркнулся в воздухе и свечой пошел вверх. Быстро выбирая высоту с каждым новым ударом крыльев, сорванец смело ринулся наперерез громадному чужаку. Похоже, крыжень буквально изнывал от любопытства. Вот уже хорошо стали видны тонкие глянцевые, точно вощеные, маховые перья, темно-зеленая спинка и караковый пух гузна — настигнув громадного, распластавшего в небе неподвижные крылья врага, крыжень легко ушел вперед. Но вдруг он круто развернулся, став на гузно, как суслик у норки, и, растопырив лапки, с трудом держа равновесие, с величайшим недоумением уставился на соперника.

Молодая, глупая, большеротая и щекастая физиономия крыжня излучала такой восторг и удивление, что он от души рассмеялся.

Крыжень сморгнул оранжевым глазом, озадаченно крякнул и, бултыхая в воздухе лапками, кубарем скатился вниз, к стае.

Он с благодарностью и сожалением посмотрел крыжню вслед, но вскоре потерял его из виду. Странный звук, похожий на отдаленные раскаты грома, заставил позабыть обо всем. Громыхнуло где-то там, над заболоченным, густо поросшим камышом лиманом, и от этого в небе сделалось неуютно и пусто, несмотря на безоблачный и ясный горизонт вокруг. Неужели гроза?

Во всяком случае, нужно было спешить. Он никогда не летал в грозу, но знал, как это опасно. Он прислушался снова. Бескрайняя, лишь изредка нарушаемая криком птиц тишина стояла над плавнями. Нет, наверное, ему показалось…

Он парил в вышине, привычно и чутко перебирая несмелые дуновения ветра, пробегавшие в неподвижном воздухе. Сухо шуршал о крыло неведомо как залетевший сюда горячечный, душный порыв степной поземки, ослепшей в пыли вековых большаков. Нежным теленком ласкался пряный молочный настой поймы зеньковского гирла, словно только что взятый из-под парного коровьего бока с дальних лугов в конюшине и мяте. Мелкою дрожью бежала с крыла предвечерняя сырость оврагов, крепкая грибная прель сменялась застойным дыханием стариц, а между ними, точно вплетенный в душистые девичьи косы, плыл над лиманом венок земляничных полян островов.

Почти безотчетно, подчиняясь всецело инстинкту полета, он уклонялся от встречных потоков, обходил боковые и, забирая в крыло попутный, подолгу стоял на его гребне, пока его легкий прибрежный порыв не угасал окончательно в ломком шелесте тростниковых отмелей.

Но вот уже и длинные тени деревьев упали на воды. Окаймленные осокой заводи померкли, стыдливо потупили взгляд, пряча его под густыми ресницами очерета. Протоки словно бы сделались у́же, а дамбы и насыпи выше.

Вот и солнце коснулось верхушек седых тополей на отдаленной косе. И только он не замечал, что приближается вечер и скоро начнет смеркаться. Ведь он по-прежнему летел вровень с солнцем.

Неожиданно цепь островков, поросших серебристыми ветлами, легла на его пути. Он пошел вдоль нее, отыскивая просвет, но его все не было. В отчаянии он хотел уже повернуть назад, когда впереди, за стволами, открылась протока. Кроны деревьев смыкались над нею, и лететь можно было только у самой воды. Он пронесся под этим зеленым сводом и увидел залив, в котором пылали такие яркие краски заката, что он поневоле зажмурил глаза…

Осмотревшись, он понял, что идет у самой воды, в тени крутого, обрывистого берега. Он выровнял свой полет, а когда поднялся чуть выше, то вскрикнул от удивления — до того знакомой показалась ему эта картина.

Над обрывом, широко разойдясь по ровному склону, шумела дубовая роща, насквозь пронизанная солнцем, а между деревьями — он видел это совершенно отчетливо — мелькнула тропинка, точно такая же, как в обычном дачном лесу, исхоженном вдоль и поперек.

Он двинулся над чертой обрыва, и вскоре роща исчезла за густыми кустами боярышника. Берег все уводил его вправо, и вскоре в зарослях сирени показалась кирпичная кладка парковой ограды. Теперь он точно знал, где находится, и у него перехватило дыхание: это был Заброшенный остров!

По-видимому, старый дом и усадебные строения находились где-то поблизости. Да и замшелая, с травой в проломах, решетка парка, с развалинами беседки на углу, терялась в зелени сада. Ему захотелось вернуться туда, где по склону петляла дорожка, и подняться над рощей, чтобы увидеть все сразу. Но, подумав, он решил пока что не обнаруживать себя здесь.

Продолжая свой путь, он с любопытством отметил, что крутой поначалу обрыв с торчащими из пластов красной глины сухими корнями, постепенно сходит на нет, а потом и вовсе сменился отлогим склоном с густой луговой травой и стоящими поодаль одна от другой ивами. Этот луг через заболоченную старицу примыкал к сосновому бору, стволы которого еще хранили жар уходящего дня. И снова он не мог отделаться от впечатления, что когда-то уже видел все это!

Вообще же об этом острове ходили самые противоречивые слухи. Одни утверждали, что по ночам из усадьбы доносится сатанинский хохот, другие — что никаких привидений там нет, а есть лишь подземный ход с замурованньым в нем тайником, третьи отрицали и это, но соглашались с тем, что именно в здешних местах знаменитый граф Потоцкий спрятал свои сокровища и что моторные хлопцы, ходившие к острову на карбасе, не раз находили на берегу выброшенные волной золотые браслеты, кулоны и перстни.

Но еще больше было тех, кто не верил ни тем, ни другим, ни третьим. Не верили, главным образом, по той причине, что Заброшенного острова, по их мнению, попросту не существовало, и все это — выдумки хлопцев.

За лугом с ивами редел негустой лесок, точно разрезанный надвое старой просекой или дорогой. Он полетел к нему, скользя у самой травы, и с облегчением перевел дух, когда дремотный дурман низины сменился запахом цветущих лип и жасмина. И хотя на своем пути он так и не встретил того, что пусть бы отчасти, но подтверждало ужасную репутацию острова, сердце его билось учащенно и радостно.

Неожиданно, в трех шагах от себя, он увидел ржавые прутья решетки и лишь чудом откачнулся назад, в последний момент проскочив над ними. Он так круто заложил крылья, что у него стеснило дыхание, и боль пронзила предплечье. Но он и не подумал садиться: там, в глубине широкой аллеи, показался высокий дом с мезонином и верандой у входа. Низкое солнце окрасило стены румянцем, и, казалось, в каждом окне стоит по керосиновой лампе. Густые, свежие заросли плюща взбирались по углам и перилам веранды, от ступенек которой к воротам с обвалившейся аркой шла вымощенная булыжником дорога. А на теплых ее камнях, кое-где оттесненных с привычного места беспокойной беспечной травой, трепетали рои мотыльков, переносясь голубым невесомым облачком.

Он поднялся над крышей, усыпанной пригоршнями засохнувшей вишни, заглянул по пути в слуховое окно чердака. Балки и стропила его проседали, казалось, от множества гнезд, а у столбов, подпиравших кровлю, вились золотистою россыпью пчелы. Сухая и жаркая полутьма чердака была заполнена ровным и спокойным их гулом и потрескиванием остывающей черепицы.

Неожиданный звук, как если бы где-то во внутренних комнатах захлопнулась крышка рояля, наполнил дом рокотом и глухим дребезжанием. С вишни, шелестя крыльями, посыпались воробьи.

Он догадался, что это лопнула пересохшая половица, а может, дверной косяк.

И все-таки нежилым дом не выглядел: в одной из комнат он обнаружил шкаф, украшенный резьбой и занимавший всю стену, точно иконостас в Андреевской церкви, что на Спуске; в другой — два плетеных кресла и мольберт с соломенной шляпой на треноге, а в углу — несколько рам без холстов, затянутых паутиной. И всюду: на шкафу, по углам, на креслах — лежали книги, тускло мерцая в пыли золотыми обрезами.

Он медленно шел у стены вдоль карниза, бросая на окна тень своих громадных крыльев и все более убеждаясь в нелепости ходивших об острове слухов. Дом был самый обычный, деревянный, с кирпичной рустовкой. Такие дома он встречал до сих пор на окраинных улочках Киева. Они стояли пустыми, предназначенные на слом. Летом в их комнатах было прохладно и сухо, пахло яблоками, спелой антоновкой, а зимой эти стены долго хранили тепло колосниковых печей.

В доме не было ни души. И оттого, что лишь пение птиц и задумчивый шорох листьев нарушали покой этих комнат, он понял, что уже очень давно единственный их хозяин — безвозвратно уходящие годы. Он вдруг подумал, что мог бы остаться здесь и, пожалуй, надолго. Ведь все, что могло бы ему понадобиться, в доме есть. Иначе почему и тогда, в то далекое время, люди так же любили, страдали — и все-таки были счастливы, и почему ничего другого никто на свете с тех пор не придумал?

Он сделал прощальный круг над дорожками парка и полетел к далеким, едва различимым на горизонте холмам. Он был уверен, что обязательно побывает здесь еще раз.

Вскоре ему стало ясно, что вернуться засветло он не успеет. Быстро смеркалось. Звезды нехотя проступили на небе, и так же рассеянно поплыли их отражения по сонной воде. В воздухе заметно посвежело, и, чтобы набрать высоту, приходилось подолгу кружить над каким-нибудь островом. Наконец взошла луна, полная и ясная, и точно отблески дальних костров осветили окрестность. Теперь он хорошо различал местность, над которой пролетал, — внизу тянулся тот самый застойный лиман, откуда днем докатились раскаты грома. Значит, половина пути уже позади. Что ж, он совсем немного уклонился от курса. Это в темноте боковой ветер слегка снес его в сторону.

Он уже лег на крыло, забирая вправо, как вдруг заметил внизу, на пятачке островка, багровый отсвет ожившего пламени. Видимо, ветер раздул чей-то небрежно залитый костер. Достаточно было искры, чтобы вал огня прошел по сухим камышам, сметая все на пути. Он заспешил, скользнув к укрытому лозняком островку. Навстречу уже потянуло горьковатым чадом гнилья, как вдруг в сполохах костерка поднялись и задвигались тени.

Так вот что означали те отдаленные раскаты грома, похожие на отголоски летней грозы! Впрочем, еще никогда охоту не начинали так рано.

Он облегченно вздохнул, выравнивая полет, но в этот миг что-то ярко сверкнуло внизу и тотчас же страшной силы удар обрушился на крыло, смял его и, с грохотом раздирая воздух, прокатился дальше. Второго выстрела он уже не слышал: тело его провалилось в горячую, мягкую пустоту, расставшись с усталостью; но еще долго своим инстинктом полуночной птицы он сознавал, что разбитые крылья, два верных товарища, бережно уносят его сквозь безмолвную тьму к облитым солнцем холмам…

Этот день ничем не выделялся в череде тех июльских дней, что мы с семьей проводили в окрестностях Зенькова. Жена загорала, и дети плескались в речке, а я возился с машиной, варил уху и читал, время от времени поглядывая в небо.

Я уже не надеялся, что когда-нибудь увижу его.

Но, как и год назад, мне не хотелось верить, что эта история оборвалась так печально.

Вечером, когда солнце встало над гребнем холма, а вещи были уложены в машину, жена, приложив руку к глазам, вдруг изумленно вскрикнула, указывая вдаль. Я посмотрел в ту сторону.

По золотистым склонам бесшумно скользила тень огромных крыльев…

Примечания

1

Схыл — крутой склон, круча (укр.).

2

Млын — водяная мельница (укр.).

3

Горобына — рябина (укр.).

Content

ДЕЛЬТАПЛАН
Вячеслав ОВДИН

Примечания