Лемносский дневник офицера Терского казачьего войска 1920–1921 гг

Редакторы-составители В. Е. Койсин и А. А. Коновалов

© А. А. Коновалов, 2015

© Содружество «Посев», 2015

Сведения об авторах:

Койсин Виталий Евгеньевич

Родился 24 июля 1977 г. в Ленинграде.

В 2000 г. окончил С.-Петербургский морской технический университет, с 2004 г. – кандидат технических наук.

В настоящее время – научный сотрудник С.-Петербургского морского технического университета.

Автор ряда статей по механике композиционных материалов, истории церковной эмиграции, военной истории.

Коновалов Александр Алексеевич

Родился 14 мая 1944 г. в Лёвене (Бельгия).

В 1969–1976 гг. атташе по культуре посольства Бельгии в Москве. В 1976–1979 гг. на дипломатической работе при ОБСЕ (Белград, Валетта, Монтрё, Бонн, Гамбург, Мадрид), далее на консульской работе в Алжире, Румынии, Финляндии, Люксембурге, Азербайджане и Перу. В 2001–2009 гг. сотрудник центрального аппарата МИД Бельгии.

В настоящее время – пенсионер.

Автор ряда поэтических переводов и статей на тему русско-бельгийских культурных связей.

Предисловие

Публикуемый «Лемносский дневник» написан Константином Михайловичем Остапенко, сотником Терско-Астраханского полка, и охватывает период с 16/29 октября 1920 г. по 8/21 июля 1921 г. Первые страницы описывают начало отступления из Северной Таврии, из Геническа, по Арабатской стрелке в Крым, далее эвакуацию на пароходе «Владимир» из Феодосии на о. Лемнос. Следующие страницы, за небольшим исключением, посвящены жизни на этом острове. Кроме дневника, публикуются письма К. Остапенко к своим братьям в Галлиполи (последнее датировано 19 июля 1921 г. ст. ст.) и несколько писем его сослуживца, сообщающего братьям о его кончине 23 августа 1921 г. ст. ст., переписка Н. Остапенко с дирекцией РЗИА, а также статья Б. Баньи «Лемнос, казачий остров», Отчет о работе Американского Красного Креста на Лемносе Дж. Макноба и персоналии.

История «Лемносского сидения» казачьих частей Русской армии, эвакуированных из Крыма в конце 1920 г., описана как в воспоминаниях очевидцев, так и в более поздних исследованиях. Из первых наиболее полными можно считать «259 дней Лемносского сидения» С. Рытченкова[1] и сборник «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.»[2]. Также интересны воспоминания И. Сагацкого «Лейб-казаки на Лемносе»[3], Д. Туржанского «Дневник поручика»[4], очерки В. Даватца и Н. Львова «Русская армия на чужбине»[5], П. Шатилова «Расселение армии по Балканским странам»[6] и др. В связи с данной публикацией особенно важны «Записки белого офицера» Э. Гиацинтова[7], поскольку по многим признакам можно уверенно предположить, что перед эвакуацией Крыма и в начале «Лемносского сидения» он служил в той же части (Учебно-запасной кубанской батарее), что и К. Остапенко[8].

Некоторые из этих мемуаров («Русская Армия на чужбине», «Казаки в Чаталдже и на Лемносе», два очерка Сагацкого, отрывок из воспоминаний Гиацинтова) были в 2003 г. переизданы в сборнике «Русская Армия на чужбине. Галлиполийская эпопея»[9]. Для удобства ссылки на них будут даны по этому изданию, вместо раритетных эмигрантских.

Из числа же современных публикаций стоит особо отметить книгу Л. Решетникова «Русский Лемнос», уже несколько раз переизданную[10]. Также в последние десятилетия ряд авторов (С. Попова[11], Н. Карпов[12], С. Ауский[13], И. Белоконь[14], О. Ратуш-няк[15], И. Ряховская[16], Б. Баньи[17] и др.) опубликовали результаты исследований, тоже в той или иной мере затрагивающих тему русской эмиграции на Лемносе. Некоторые «лемносские» документы собраны в 1-м и 3-м томах серии «Русская военная эмиграция»[18].

Отдельная история участия в Белом движении и эмигрантской судьбы казаков-терцев пока еще, к сожалению, не написана. Ее фрагменты рассыпаны по страницам журнала «Родной Терек»[19], других казачьих журналов, некоторые детали можно найти в работах Ф. Киреева[20] и других авторов.

Настоящая публикация станет, надеемся, ценным дополнением к уже известным источникам. Во-первых, она описывает жизнь на Лемносе Терско-Астраханского полка, почти неизвестную по другим текстам. Во-вторых, в значительной мере это не воспоминания, а дневник, передающий события и впечатления «в реальном времени»[21].

Оригиналы дневника и писем

Главным источником были оригиналы дневника и писем К. Остапенко, хранящиеся у Александра Алексеевича Коновалова (Бельгия). После кончины К. Остапенко на Лемносе эти бумаги и несколько личных вещей были переданы сослуживцами одному из его братьев, Николаю, жившему тогда в Болгарии, а с конца 1920-х – в Греции. Неизвестно, когда (возможно, после Второй мировой войны) он передал их другому брату, Владимиру, жившему в Бельгии. В свою очередь, В. Остапенко был другом Алексея Васильевича Коновалова (1908–1962) и Каролины ван Ста́верен (1917–2005) и «дядей» (он был женат на тете К. ван Ставерен, Евлалии Бо́гарт) их детей: Сергея (1941–2003)[22], Александра (род. в 1944) и Надежды (1945–2011). После кончины сестры среди ее бумаг Александр Коновалов и нашел эти дневник и письма. Неизвестно, достались ли они ей напрямую от В. Остапенко (возможно, после его кончины в 1971 г.) или же в 2003 г. из архива старшего брата, Сергея.

Оригинал дневника написан на двух тонких линованных школьных тетрадях без обложек, с листами размером 15×19 см. Записи большей частью сделаны простым черным карандашом (и в этом случае иногда сильно затерты, почти до полной неразборчивости), а на нескольких страницах – синим химическим карандашом (в большей части этого отрывка строки сильно выцвели и иногда расплылись, видимо от влаги). Страницы не пронумерованы.

Письма тоже были написаны иногда простым карандашом, а иногда синим химическим, на бланках Американского Красного Креста или на простой бумаге. Письма В. Треугафта, сообщающие о кончине К. Остапенко, написаны на простой бумаге или тетрадных листах в клеточку, синим карандашом.

В отличие от почерка В. Треугафта, почерк К. Остапенко очень неразборчив, особенно когда он был болен. Если бы не расшифровки, предпринятые его братьями, прочтение оригинала человеком, незнакомым с особенностями этого почерка, было бы чрезвычайно трудным делом.

Эти расшифровки помогли восстановить и два отрывка дневника, утраченные в подлиннике. Это самое его начало (16/29 октября 1920 г.), а также описание событий второй половины апреля 1921 г. К сожалению, несколько страниц второго отрывка (рассказ о событиях 18–21 апреля 1921 г. ст. ст.) были утрачены, очевидно, еще до самой первой расшифровки 1926 г., и восстановить их уже невозможно. Положение этих отрывков в тексте указано особыми сносками.

Расшифровка Н. Остапенко (1926 г.)

Примерно в 1923–1926 гг. Н. Остапенко сделал расшифровку дневника своего покойного брата и в мае 1926 г. послал ее в пражский Русский заграничный исторический архив (РЗИА)[23]. В 1946 г. она, вместе с большинством материалов РЗИА, попала в «эмигрантский» фонд Государственного архива России, где и хранится[24]. Написана она синими чернилами на линованной бумаге, почерк хорошо разборчив, страницы пронумерованы. Изредка присутствуют незначительные зачеркивания и исправления.

Несмотря на то, что в конце расшифровки сказано «С подлинного переписал Николай Михайлович Остапенко», при близком сравнении ее с подлинником сразу заметно, что Н. Остапенко внес в текст некоторые изменения. Кое-что упущено, причем явно намеренно, дабы не подвергнуть опасности или не оскорбить лиц, упомянутых в подлиннике. Так, в самом начале расшифровки отсутствуют фамилия и адрес человека, которому К. Остапенко оставил на хранение первую часть своего дневника. Вместо этого написано просто: «Дневник остался в гор. Геническе». Далее, уже при описании жизни на Лемносе, сокращены до первых букв фамилии двух офицеров, в апреле – мае 1921 г. совершивших поступки, по мнению К. Остапенко сомнительные с этической точки зрения.

Остальные разночтения можно объяснить литературной обработкой. Большинство из них не привносят в текст нового смысла. Например, вместо «в настоящий момент» Н. Остапенко пишет «сейчас», вместо «телеги» – «подводы» и т. п. Несмотря на это, чтобы дать читателю возможность максимально приблизиться к исходному тексту К. Остапенко, все эти изменения были убраны без оговорок, и текст следует подлиннику. Исключения составляют упомянутые выше утраченные фрагменты оригинала, в основном восстановленные по расшифровке Н. Остапенко. Только отдельные разночтения, например, при неразборчивости текста в оригинале, упомянуты в сносках.

Расшифровка В. Остапенко (1963 г.)

В начале 1960-х В. Остапенко попытался (наверное, зная о расшифровке 1926 г., но считая ее утраченной или, по крайней мере, ставшей надолго недоступной) сделать свою расшифровку дневника (а также большей части писем). Она хранится у А. Коновалова и тоже была использована при подготовке книги, но в меньшей степени, чем расшифровка Н. Остапенко. Причина в том, что у В. Остапенко гораздо больше пропусков, неправильно понятых фамилий (например, «Цугулаев» вместо «Цугулиев») и тому подобных недостатков, обусловленных, видимо, тем, что к началу 1960-х страницы уже пожелтели, текст выцвел, а сам В. Остапенко был уже в довольно почтенном возрасте.

Вместе с тем заметно, что в успешно расшифрованных местах он допускал меньше отклонений от подлинника в сравнении с довольно заметной литературной обработкой в варианте Н. Остапенко. Поэтому есть подозрение, что расшифровка В. Остапенко находится ближе к исходному тексту и для тех фрагментов оригинала, которые были позже утеряны. Но, поскольку опять-таки почти все разночтения касаются только формы текста, а не смысла, для публикации этих фрагментов был принят вариант Н. Остапенко как наиболее полный. Исключение составляют упомянутые выше детали, которые намеренно упущены или сокращены у Н. Остапенко, но даны полностью у В. Остапенко.

Для иллюстрации разночтений можно привести такие примеры: в начале второго параграфа у В. Остапенко стоит «как сейчас помнится», а у Н. Остапенко – «как сейчас помню»; в конце этого же параграфа – «жутко было ложиться спать в эту ночь» и «жутко было ложиться мне в эту ночь».

Расшифровка В. Остапенко озаглавлена как «Лемносский дневник моего брата Константина Михайловича Остапенко, офицера Добровольческой Армии в частях Терского Казачьего Войска, умершего на острове Лемнос 23-го августа 1921 года за два дня до отъезда его части в Болгарию и похороненного там же на острове Лемнос» и подписана: «Владимир Остапенко, 1963 год, гор. Лувен в Бельгии». Из этого заглавия и было взято название книги.

Расшифровка писем, сделанная В. Остапенко, была нами сверена с подлинниками и в случае ясных разногласий исправлена.

Особенности обработки текста

Оригинальный текст дневника представлял, помимо неразборчивого почерка и физических повреждений, и другие трудности для набора. Во-первых, в нем полностью отсутствует разбивка на абзацы, что повторено и в расшифровке Н. Остапенко, и почти всегда в расшифровке В. Остапенко. Во-вторых, заметно пренебрежение к знакам препинания, в том числе точкам, и часто слабое выделение заглавных букв, из-за чего иногда трудно уловить конец одного предложения и начало нового. Ввиду этого и Н. Остапенко, и В. Остапенко разбивали текст по своему усмотрению по-разному. Хотя мы в целом старались в этом придерживаться их вариантов расшифровки, разбивка текста была сделана новой, также и пунктуация частично была приведена к современной.

Старая орфография не сохранена, но оставлено свойственное тому времени употребление заглавных букв (например, «Терцы»), которому, впрочем, К. Остапенко следует не всегда. Для лучшей смысловой связи иногда сделаны небольшие вставки в квадратных скобках. В таких же скобках раскрыто большинство сокращений, кроме общеупотребительных от слов «полковник», «генерал» и некоторых других. Пропуски и неразборчивые места отмечены и прокомментированы в угловых скобках.

В подлиннике кавычки используются редко и без системы (например, название парохода на одной странице может стоять в кавычках, а на другой – без), что исправлено без оговорок.

Почти все даты в подлиннике дневника приведены по юлианскому календарю. В письмах же даты часто даны одновременно и по новому, и по старому стилю. Эти особенности сохранены при наборе.

Биографический материал

Ввиду множества упомянутых имен и фамилий все биографические справки вынесены в отдельный раздел в конце книги. Большинство их составлено по книгам С. Волкова, преимущественно по его «казачьему» справочнику[25]. Курсивом отмечено, в каких местах дневника и в каких письмах упомянут тот или иной персонаж. Поскольку целью было дать общие сведения об их судьбе, то подробности (например, точные даты) и ссылки на источники упущены для краткости. Исключение составляют биографии самих братьев Остапенко, для которых мы постарались собрать все доступные сведения. К сожалению, ни Н. Остапенко, ни В. Остапенко, расшифровав дневник своего брата, не оставили даже краткой его биографии. Не оставили они и собственных биографий (и были бездетны, так что уточнить их уже не у кого). Поэтому жизненный путь всех трех братьев известен очень приблизительно, с большими «белыми пятнами». Например, неизвестна даже дата рождения К. Остапенко[26].

По объективным причинам не удалось просмотреть архивы штаба Терско-Астраханского полка 1921–1925 гг.[27] и штаба Офицерской артиллерийской школы 1918–1932 гг.[28] Возможно, в них содержатся дополнительные биографические сведения о К. и В. Остапенко.

Иллюстрации

К сожалению, не удалось найти ни одной фотографии автора дневника. В одном из писем В. Треугафта сказано, что была сделана посмертная фотография К. Остапенко, но, видимо, и она не сохранилась. Поэтому в книге читатель увидит лишь несколько изображений двух его братьев, Николая и Владимира.

Включено также несколько фотографий из архива Чарльза Клафлина, в 1920–1923 гг. директора Юго-Западной базы Американского Красного Креста (Константинополь). Они были сняты, скорее всего, его подчиненным, лейтенантом Макнобом (в одном из лемносских воспоминаний сказано, что его часто видели с фотоаппаратом). Ныне эти фотографии, вместе с отчетом о работе Макноба на Лемносе (включенном в книгу в виде приложения), хранятся в библиотеке Школы права Гарвардского университета и доступны на ее сайте. Надеюсь, они помогут читателю немного «погрузиться» в тогдашнюю жизнь на острове, ощутить ее такой, какой ее мог видеть К. Остапенко.

Благодарности

Прежде всего, считаю своим долгом выразить глубокую благодарность хранителю дневника и писем, Александру Алексеевичу Коновалову (Бельгия), не только предоставившему подлинники этих текстов и семейные фотографии, но и написавшему небольшие воспоминания о В. М. Остапенко. Большую помощь также оказали: Олег Игоревич Бэйда (Москва), Сергей Владимирович Волков (Москва), Ирина Леонидовна Жалнина-Василькиоти (Афины), Дина Александровна Варакина (Генический краеведческий музей), Галина Анатольевна Кулясова (Феодосийский краеведческий музей), сотрудники Гос. архива России (особенно Евгения Васильева) и пражской Славянской библиотеки (особенно Ева Соколова).

Отдельная благодарность – Бруно Баньи, любезно разрешившему включить в состав книги, в виде введения, перевод своей статьи «Лемнос, казачий остров».

В заключение позволю себе, с некоторым дерзновением, повторить слова атамана Богаевского из его предисловия к уже упомянутой книге «Казаки в Чаталдже и на Лемносе»: «Долговечны не монументы из камня, бронзы и других материалов, а те, которые созданы словом и воспоминаниями. И в этом отношении память о Лемносе и Кабакдже[29] навсегда останется среди казачества, как Галлиполи – в Русской Армии, а книга эта – духовным памятником невзгод, пережитых казаками в изгнании»…

Виталий Койсин, июль 2014 г.

Слово хранителя дневника

Дядюшка Владимир Михайлович Остапенко, сумевший, невзирая на скверное здоровье и вытекающее отсюда влечение к постоянному лежанию на «досадной укушетке», хотя бы частично расшифровать и переписать то, что мы сейчас называем «Лемносским дневником» его брата Константина, был мужем тетки моей мамы (бельгийско-голландская ветвь нашей семьи). Родным дядей он не был, но, несмотря на это, все мы, дети, – и старший брат Сергей, будущий архиепископ Евкарпийский Сергий, и сестрица Надя, и я сам, – звали его просто «дядей», тогда как все друзья и знакомые отца были для нас «дядей Федей Любимовым» или «дядей Колей Колесниковым» (равно как и его тезка Березовский), или «дядей Митей Горбатовым» и т. п. А Владимир Михайлович оставался просто «дядей» – единственным и, значит, исключительным.

Родился он 23 января 1901 г. н. ст. в Алешках, что напротив Херсона, где его отец был акцизным чиновником. Отца затем направили на службу во Владикавказ, где дядя с братьями провели вплоть до Гражданской войны свои отроческие годы. Дядюшка считал себя «кавказским человеком», любил рассказывать про гимназические походы в горы, о горцах и аулах. Недаром его любимым писателем оставался Лермонтов – свой, кавказский…

Об участии своем в «гражданке», эвакуации и болгарской «каторге» он нам рассказывал весьма скупо, видимо, не желая смущать ребятишек излишними жестокими деталями. После болгарского «сидения» он попал в Бельгию, где некоторое время трудился на шахтах в Лимбурге (Звартберг), а затем в 1928 г. сумел поступить в Лёвенский католический университет. Окончив высшее образование со званием инженера в 1936 г. (с грехом пополам, поскольку его французский был невообразимо смешон), он первое время работал в Брабантской электрокомпании и разъезжал на своем «валисипеде» по окрестностям нашего Лёвена, проверяя трансформаторные будки. Затем определился в университет, на факультет химических наук, где и прослужил до ухода на пенсию заведующим лабораторией у профессора Сметса.

В душе он остался русским до самого конца, что явствует, между прочим, из того факта, что он не пожелал подавать заявку на бельгийское гражданство, и таким образом до конца жизни остался апатридом, человеком без гражданства. Его русскость, связанная с неимоверным человеколюбием и добротою, подтверждается и тем, что в первые послевоенные годы у дяди и тетушки Евлалии Эдуардовны трудилась домработницей некая Дуся, из «остарбайтеров». А после кончины нашего отца дядя (будучи уже вдовцом) всецело посвятил себя нашей осиротевшей семье. Но и раньше наша жизнь, я имею в виду детей, тоже была как-то немыслима без присутствия и участия дяди. Да и для «русского Лёвена» в целом, поскольку он долгое время был старостой лёвенского православного храма во имя святых Георгия и Татьяны.

Несмотря на прескверный музыкальный слух и полнейшее неумение петь, он ужасно любил оперу и неоднократно возил меня в Брюссель, в Театр де ля Монэ, где платил за лучшие места в партере! А ночные походы, особенно в полнолуние, по Арденнским лесам, без карт и без компаса, конечно – это просто наслаждение… Вот таким человеком и остается в моей памяти дядюшка Владимир Остапенко.

После его кончины 23 июня 1971 г. в старческом доме в брюссельском пригороде Везембеек-Оппем его немногочисленный архив попал в руки сестры Надюши (я служил тогда в Бельгийском посольстве в Москве), а после ее кончины достался мне. Многого в нем уже недостает. Между прочими реликвиями потерялись письмо матери (кажется, из Владикавказа в Болгарию) своим сыновьям в эмиграции. Как помню, оно было на французском языке и начиналось словами «Мои дорогие сыновья…». Уже не найти и сведений о фрау Барбаре Собесцианской, дряхлой старушке из Бремена, приезжавшей раз или два в гости в Лёвен, сразу после войны. Все ее звали «бабушкой», но была ли она бабушкой братьев Остапенко или тетей, или кем-то еще – неясно…

Осталась лишь одна открытка, с видом озера Туманлы-Кель, посланная дяде Володе на его адрес в Лёвене (rue de Malines, 161). К сожалению, обратного адреса на ней нет. Даты нет тоже, но из содержания понятно, что получена она была в годы его обучения в Лёвене: «Дорогой мой Водя. Я жду обещанных так давно снимков твоего университета, нового здания и твоей [фото]карточки. Как тебе не стыдно не исполнять твоих обещаний, да еще родной матери. Исправься и наконец исполни мое желание, а кроме того, пиши. Ты меня совсем не балуешь частыми письмами. Держишь ли ты экзамены? Пиши, прошу тебя, а пока целую тебя крепко. Мама».

Моему другу Виталию Койсину удалось привести в порядок дневник и сохранившиеся письма из моего скромного архива, за что приношу ему искреннюю благодарность.

А. А. Коновалов,

3 июля 2014 г.

Бруно Баньи

Лемнос, казачий остров[30]

Лемнос? – Редко говорят об этом одиноком островке на севере Эгейского моря, на полпути между островами Лесбос и Фасос, в ста километрах от Фракийского побережья. Его административный центр, Мудрос, – не более чем крупное село с 1700 жителями. В отличие от других греческих островов, живущих за счет туризма, Лемнос не особенно процветает. Он был союзной военно-морской базой во время катастрофической Дарданелльской кампании 1915 г. Именно на Лемносе в октябре 1918 г. было заключено перемирие между Антантой и Турцией. Но, похоже, все забыли о том, что в 1920–1921 гг. Лемнос был убежищем для многих тысяч казаков, покинувших Россию под конец Гражданской войны, после победоносного наступления Красной армии на Юге страны. Почему они попали именно на Лемнос? Как им удалось выжить на этом бедном и безводном острове? При каких обстоятельствах они его покинули? История «транзита» казачьих войск армии ген. Врангеля через Лемнос до сих пор основывалась преимущественно на российских архивах и свидетельствах. Как правило, действия французских властей описываются тут скорее отрицательно. Но разборка французских архивов, в первую очередь военных, по-иному освещает этот эпизод казачьего рассеяния, описывая с надлежащей строгостью поведение русских, подтверждая серьезность разногласий или недоразумений между русскими и французами.

Осень 1920 г. С апреля Белая армия ген. Врангеля в Крыму оказывает сопротивление красным. Но 10 ноября они прорывают фронт и рвутся к Севастополю. Остановить их наступление уже невозможно, и Врангель отдает приказ об эвакуации Крыма. Около 150 тысяч беженцев покидают Россию, в том числе и несколько десятков тысяч казаков. На врангелевских судах насчитывают кубанцев 19 500, донцов 26 500, несколько сот терцев и астраханцев и около 2000 калмыков[31].

Эвакуация проходит под наблюдением французского флота. Из всех союзных держав лишь французское правительство признало правительство ген. Врангеля и оказывало ему материально-техническую помощь через близкую к России военно-морскую базу. По заключении перемирия войска Антанты оккупируют Константинополь и регулярно патрулируют по Черному морю. Таким образом, в ноябре 1920 г. российские беженцы попадают в столицу побежденную и оккупированную. Для французского правительства ясно, что Русская армия как таковая перестала существовать, и что ее солдат надо рассматривать как простых беженцев. Военное и военно-морское руководство Франции придерживается иного мнения: рассеять армию без надежды на работу значит превратить Константинополь в кошмар! Поэтому военные выступают за сохранение военной дисциплины под начальством русских офицеров, дабы избежать превращения армии в потенциальных наемников, в «большие компании»[32]. Военные выступают также за постепенное рассеяние беженцев по странам, согласным их принять. Скрепя сердце, правительство Франции соглашается со всеми доводами.

Будучи тонким тактиком, ген. Врангель воспользовался оставленной французским командованием лазейкой и всеми силами противился «распылению» армии. Пропаганда, психологический нажим, угроза – все средства хороши для сохранения стойкого ядра Белой армии. Врангель мечтает о возобновлении борьбы с Советами, о захвате власти в случае, если власть большевиков пала бы сама собой.

Итак, пребывание казаков на Лемносе, а длилось оно целый год, характеризуется постоянным противоборством между Врангелем со штабом и французским руководством. Последнему хотелось бы поскорее избавиться от этих беженцев, чье обслуживание и снабжение оказываются не по карману для бюджета Франции.

Итак, ниже следует история этого противостояния, скрытой, но серьезной борьбы, исход которой определит дальнейшую судьбу многих тысяч людей.

Возникновение Лемносского лагеря

Головоломка: как быть с беженцами?

Всего за одну неделю в Константинополь на 130 судах прибыла невообразимая масса беженцев, 150 000 человек, в ужасных санитарных условиях. Французские власти в Константинополе не знают, что делать с ними. Позволить им сойти на берег просто немыслимо: город и так набит беженцами, в Турции бушует гражданская война, и под контролем Мустафы Кемаля – чуть ли не вся Анатолия.

Необходимо удалить как можно скорее всех русских из этого взрывоопасного региона. Военные корабли направляются в Бизерту, а насчет военных и гражданских лиц Франция обращается к Балканским странам. Но принять в это послевоенное время столько людей этим государствам просто не по силам. Румыния согласна предоставить убежище 2000 человек, Греция – 1700, Болгария – 3800, и только Сербия, верная своей русофильской политике, соглашается принять 22 300 человек. Включая Тунис, это составляет на 1 января 1921 г. не более 34 000. Но где поселить и как накормить еще 100 000 человек? В страхе перед призраком возрождения «Восточного вопроса»[33] англичане и французы стремятся удалить всех военных из Константинополя, но куда? Вот в чем затруднение…

Избирается о. Лемнос

14 ноября 1920 г., в день прибытия первой части беженцев в Босфор, английское правительство объявляет, что оно «отказывает им в любой поддержке и не примет их ни на Лемнос, ни на Крит, ни в Египет». На самом деле Ллойд Джордж не простил ген. Врангелю, что тот отказал ему в посредничестве в переговорах о заключении мира с Советами. Дабы всем было ясно, Foreign Office добавил, что «ответственность падает исключительно на французское правительство, так как оно, и только оно, признало правительство Врангеля». Генерал Нэраль де Бургон комментирует: «Ясно и сердечно… словно пощечина»[34]. Дефранс, Верховный комиссар Франции в Константинополе, решает тогда устроить большой, барачного типа лагерь на полуострове Галлиполи. А пока решено не допустить высадки ни одного беженца, за исключением раненых, больных, женщин и детей[35].

Грубость лондонского правительства шокирует английских военных. Ведь долгое время они были главной поддержкой белых! Уже 15 ноября Верховный комиссар Великобритании де Робек сообщает своему французскому коллеге, что «настоящие инструкции недостойны британского правительства» и что «речь тут ни о нейтральности, ни о […] политике, а исключительно о […] человеколюбии». Он обещает французам всю возможную поддержку «без открытого нарушения директив» и добавляет, что генерал Харрингтон, командующий английскими войсками в Константинополе, «полностью придерживается такого же мнения» и «готов предоставить наличное снаряжение»[36].

Суда с беженцами продолжают прибывать в Константинополь в ужасных санитарных условиях, наблюдаются случаи асфиксий из-за тесноты, грозят бунты[37]. 17 ноября Дефранс сообщает англичанам, что ввиду настоящего кризиса он готов взять на себя ответственность за высадку беженцев на о. Лемнос, даже без разрешения Лондона. Очень скоро Foreign Office дает, наконец, свое согласие, но при условии, что Франция берет на себя «все расходы и всю ответственность»[38]. Итак, все казаки (35–40 тысяч) направляются на Лемнос, а регулярные части будут расквартированы в Галлиполи. Гражданские же лица, как менее опасные, будут распределены по различным лагерям вблизи Константинополя.

Почему именно Лемнос? Будучи до 1914 г. частью Оттоманской империи, но с греческим населением, остров стал частью Греции, но пока что под английской оккупацией. Во время Дарданелльской кампании Лемнос был тыловой базой. Во время Гражданской войны в России англичане устроили на нем беженский лагерь, около деревни Мудрос. В 1920 г. от этого лагеря осталось не более 1600 палаток плюс бараки, всего на 10 000 человек[39]. Хотя Лемнос почти безводен, но при помощи водопроводной системы лагерь получал 50 000 литров воды в сутки из центральной части острова; недостающая вода получалась от опреснительной станции. В сумме для 10 000 человек это давало от 15 до 17 литров в сутки на человека. Кроме того, Российский Красный Крест располагал оборудованным госпиталем на 200 коек и двумя установками для дезинфекции[40].

Первые меры принимаются уже на следующий день по получении от англичан «зеленой улицы». На Лемнос отправляются только организованные соединения с офицерами, а также русский медицинский и интендантский персонал. Снабжение осуществляется французской армией, доставка – флотом. Французский комендант лагеря имеет в своем распоряжении четырех офицеров, представителя интендантства и роту сенегальских стрелков. Русский комендант полностью подчиняется французскому.

Флот предоставляет один корабль-стационер[41] (авизо) для поддержания порядка, морских операций, снабжения и устройства лагерей[42]. Начальником лагеря назначается ген. Бруссо. Он владеет русским языком и знаком со славянским миром, так как во время Великой войны участвовал в эвакуации и последующем возрождении сербской армии. После признания Францией правительства ген. Врангеля он назначен главой французской военной миссии при Главнокомандующем, эвакуировался из Крыма одновременно с казаками и прибыл на Лемнос 21 ноября 1921 г.[43] Первой задачей была оценка возможностей в кратчайший срок разместить на Лемносе дополнительно 20 000 казаков[44]. А со временем Франция рассчитывает поселить тут 60 000 человек!

Лагеря в Чаталдже

Однако время не терпит: беженцы на судах на рейде Моды[45] подвергнуты серьезному риску эпидемии. Решено организовать другой казачий лагерь во Фракии, в Чаталдже, под начальством майора Тэссэра. Донцы направятся в Чаталджу, кубанцы – на Лемнос. Перевозка беженцев по железной дороге начинается 22 ноября[46], а 28 ноября лагерь уже насчитывает 28 000 казаков, мужчин, женщин и детей под начальством генерала Абрамова. Не высадилось пока 5000 человек.

Чаталджинский лагерь на самом деле состоит из трех отдельных лагерей. Тот, что в Кабадже, на 4000 человек, находится в 35 км на северо-западе от г. Хадем Кеви, а Чилингирский, на 8000 человек, в 7 км от того же города. Оба лагеря использовали заброшенные фермы, где когда-то разводили шелковичных червей. Лагерь в Санджак-Тепе, на 4000 человек, расположен в 2 км севернее. Это старая казарма. По словам атамана Богаевского, казаки живут в весьма опасных гигиенических условиях: скученность, плохое питание, отсутствие медикаментов[47]. Пол Робинсон, описывая Чилингирский лагерь, говорит о «царстве тесноты и холеры»[48]. Английский писатель Филип Лонгворт, без ссылок на источники, пишет об ужасных условиях жизни: «Крыши бараков кишат клопами […], протекают, полы загажены. Коек нет, умываться негде. Кому не повезло найти местечко в бараке, тому приходится довольствоваться норой в мерзлой земле»[49]. Трудно сказать, где автор преувеличивает. Но все же жизненные условия были не из лучших, а это были только «цветочки» в ожидании воссоединения всех казаков на Лемносе.

На Лемнос прибывают кубанцы

21 ноября на Лемнос прибывает пароход «Владимир». На нем 8500 кубанцев. «По мере приближения, – свидетельствует очевидец, – нам открывается вид на желтоватую, лишенную растительности землю. Лишь один ее вид действует удручающе. […] Мы высаживаемся на полуострове, соединенным с островом узким перешейком. […] Видно одно большое здание, опреснитель морской воды, а рядом несколько деревянных бараков. Чуть подальше большой деревянный сарай; стены замазаны дегтем. […] Каждый из нас получает по куску хлеба и баночку паштета, первая пища за 4 дня! Затем нам выдали палатки на 10 человек и указали место, где разбить лагерь. Скоро возник целый палаточный городок, и остров приобрел менее отталкивающий вид. Стояла холодная погода, и мы дрожали в наших палатках, несмотря на то, что они были английского производства, т. е. непромокаемые и с отличной подкладкой. […] Около полуночи нас разбудил ужасный шум: крики, треск отрываемых досок. Все выбежали, и при свете луны нам предстало удивительное зрелище: рушили сарай! Казаки, страдавшие от холода в своих палатках, решили использовать единственные дрова на острове […] К утру сарая уже не стало, а был он размером 100×10×6! Казаки весьма хитроумны: несметное количество пустых бочек – то, что оставляют за собой современные армии, превратилось в самодельные печурки»[50].

В течение следующих двух дней прибывают «Лазарев» (1200 человек) и «Дон» (6000 человек). Высаживают лишь 2000 человек в день, так как пристать в Мудросской бухте могут только суда с самой малой осадкой, и приходится организовать очереди на барки. 29 ноября прибывает ген. Фостиков и принимает командование над Лемносскими казачьими частями. В конце месяца на Лемнос для инспекции прибывает ген. Бургон, командующий французским оккупационным корпусом в Константинополе. Несмотря на критические условия, он считает положение весьма удовлетворительным. Парадоксально, но генерал хвалит дух и поведение казаков, «несмотря на их пассивность и на неучастие в устройстве и организации лагерей». Об офицерах, напротив, он отзывается строго: «Необходимо изъять часть их из состава войск и отправить подальше»[51].

Бруссо также считает, что офицеров слишком много: «Приходится сознаться, что русские ничему не научились или не желают учиться у школы поражения, и что они намерены сохранить кадры и их вознаграждение на том же сверхуровне, как и раньше»[52]. Отметим, кстати, что артиллерийский отряд насчитывал 95 офицеров![53]

Переброска на Лемнос донцов

Решено перебросить, начиная с 3 декабря, 5000 донцов, оставшихся на судах на рейде Моды, не в Чаталджи, а на Лемнос. Первые донцы прибывают в Мудрос[54], но их селят отдельно от кубанцев: 5000 человек в лагере у самого Мудроса, 5000 в деревне Романо чуть севернее, и главный лагерь, 10 000 человек, южнее города. Из-за карантина вследствие эпидемии холеры в лагере Чилингир[55] казаки, находящиеся в Чаталджи, также направляются на Лемнос. Начало переброски намечено на 1 января 1921 г. Но принять их к назначенному сроку негде! Вот как описывает командир французского стационера положение в самом конце 1920 г.: «Казачий отряд в лагере Восточный Мудрос, 480 человек, был направлен на подготовку мест для эвакуированных. Но, несмотря на то, что на «Мариетте» за 3 рейса было доставлено около 500 штук гофрированных листов, ничего сделано не было […] На 29 декабря этими листами просто был забит мол […], а на деле, если считать по 4 человека на один лист и задействовать 200 человек, считая, что каждой команде необходим был один день, чтобы покрыть расстояние в один километр, эти листы могли быть давно на месте […] Ввиду того, что постоянных французских офицеров в Восточном Мудросе нет, нельзя ожидать от русских особой прыти, тем более, что их кадры удобно расположились в бараках бывшего портового управления»[56].

Начало переброски откладывается до января, но тут возникает другая проблема, а именно обструкция русских властей. Председателю Совета Министров Жоржу Лэг надоели эти чрезмерные расходы на помощь беженцам, и он решает, что с 1 февраля французская финансовая поддержка прекращается. Снабжать беженцев будет какое-то довольно туманное русское благотворительное общество.

Воспользовавшись этой неясностью, но также возмущенный тем, что с ним не советовались, ген. Врангель буквально до последнего дня отказывается отдать приказ о переброске казаков[57]. В конце концов приказ отдан, но казаки боятся, что их перевезут на пустынный остров без всякого снабжения. Возбуждение растет, и возникает перестрелка между казаками Калединского полка и французскими солдатами. В итоге ранено два француза и трое русских[58]. Несколько сот беженцев скрылись в сельской местности, чтобы перебраться в Грецию[59]. Турецкие власти отмечают многократные вооруженные ограбления и даже два убийства[60].

Но постепенно волнения утихают, и 13 января отправляется первая партия беженцев, 3000 человек. Неожиданно все приостанавливается «из-за задержки в устройстве дополнительных объектов в Мудросе, a также […] из-за недостаточного энтузиазма, проявляемого русским командованием»[61]. Две новые партии во главе с ген. Абрамовым, командующим Донским корпусом, и его штабом, общей сложностью 6000 человек, переправляются 23 и 24 марта 1921 г. Других уже не будет. Несколько сотен донцов останутся в Кабадже до 6 декабря 1921, т. е. уже после закрытия Лемносских лагерей.

Повседневная жизнь на Лемносе

Отношения между казаками и французскими властями

Трудности во взаимоотношениях между французскими властями и русскими, характерные для всей истории «лемносского транзита», вытекают в первую очередь из разногласий о судьбе Русской армии. А вопрос этот возник еще до прибытия первых ее частей в Константинополь. 30 ноября Совет Министров Франции принимает решение предоставить всем эвакуированным русским статус гражданских беженцев и ограничиться чисто гуманитарной помощью. Жорж Лэг объясняет это решение так: «Сохранение армии, не сумевшей воевать в Крыму, где у нее были базы снабжения, бесполезно с точки зрения чисто военной; рассчитывать на русские войска для борьбы с Советами, как и было доказано на опыте, не имеет смысла. Наоборот, сохранение армии было бы чревато самыми тяжелыми последствиями: трудности международного масштаба, опасность для регионов, где положение и без этого шатко и, наконец, расходы по содержанию и денежному довольствию не по силам бюджету Франции»[62].

Генерал Врангель не согласен: «Применение к войскам режима индивидуальных гражданских беженцев жестоко подточило бы их дух и повлекло бы за собой безвозвратное их разложение и превращение в скопище из 70 000 человек, не поддающихся никакому разумному влиянию»[63].

Это мнение находит поддержку у французских военных властей в Константинополе. Разоружение неминуемо повлечет за собой праздность! Нэраль де Бургон «считает крайне опасным объявить сейчас о том, что они превращаются в гражданских беженцев, и находит необходимым обходиться с ними, как с солдатами»[64]. А адмирал де Бон опасается возможного возникновения бандитизма или вступления русских в ряды кемалистов.

Правительству пришлось согласиться с постепенным расформированием в ожидании найти страны, готовые принять таких неудобных гостей. Несомненно, на это уйдет много времени. А пока надо сохранить дисциплину этой массы, причем французских военных на месте немного. Нейраль де Бургон заключает: «Врангелевская армия полностью организована и дисциплинирована, и, значит, выгодно сохранить ее […], но только в подчинении французского командования»[65]. Следовательно, французское правительство лишь за неимением выбора соглашается сохранить то, что Бруссо назвал «фикцией» армии. Ее оставляют под командованием Врангеля, влияние на армию которого, по словам адмирала де Бон, «является той силой, которую мы должны использовать во избежание авантюры»[66].

Эта неясность ляжет тяжелым бременем на взаимоотношения казаков и французских властей. Ведь Врангель, в отличие от того, что он заявляет французам, ничуть не намерен распылять свои войска, а наоборот, хочет сохранить их для возобновления борьбы с Советами. Скрытое вначале, это теперь провозглашается открыто, в особенности в феврале, когда генерал обращается к своим воинам на Лемносе. Секретные циркуляры комсоставу предписывают расстраивать все попытки, направленные против сохранения армии как таковой[67]. С этого момента начинают быстро портиться его отношения не только с французской властью, но и с лагерным начальством, им самим назначенным, в первую очередь с ген. Фостиковым на Лемносе.

У этого начальства довольно необычный статус: они одновременно в подчинении и у Врангеля, и у французов. Например, у Бруссо на Лемносе. Ему (Бруссо) предписывается исполнять свои обязанности «со всей предупредительностью и уважением к возрасту и чину своих коллег»[68]. Такое двойное подчинение мыслимо лишь в рамках отличного взаимопонимания, но становится проблематичным при наличии различных целей, что и будет доказано в ближайшее время.

С января Бруссо начинает жаловаться, что «русские начальники охотно ссылаются на Врангеля, когда им это удобно, чтобы встать поперек пути ему самому», т. е. Бруссо. И коварно добавляет, что «им не стыдно нарушать предписания своего Главкома, когда эти предписания нарушают их собственную халатность и лень». Первое столкновение происходит, когда Бруссо отдает приказ об изъятии неиспользуемых револьверов и передаче их французским военным. Фостиков отвечает, что не может исполнить приказание французских властей, не имея на это предварительного разрешения ген. Врангеля[69]. Генерал Шарпи сообщает об этом Врангелю, но тот одобряет это неподчинение приказу: «…я не смог бы санкционировать моим молчаньем все приказы по армии, которые отдаются помимо меня. Таким образом, я предписываю всем начальникам […] исполнять все желания французского лагерного начальства, но одновременно уведомляю их о том, что во всех принципиальных вопросах они обязаны руководствоваться исключительно моими директивами»[70].

Война объявлена!

С целью сгладить трудности в феврале Бруссо устраивает встречу с донским атаманом Науменко, ген. Фостиковым и ген. Артифексовым, представителем Врангеля. Неудивительно, что встреча окончилась провалом. В своем отчете Бруссо не скрывает горечи: «Ясно, что эти люди рассчитывают вечно жить за наш счет, как можно меньше подчиняясь французским обычаям и распоряжениям, ежедневно завоевывая все больше и больше свободы, работая как можно меньше – таков их идеал! Самым коварным образом они ведут борьбу со всеми моими попытками противодействовать их цели!»[71]

Наихудшими становятся отношения с молодым генералом Фостиковым. Бруссо постоянно описывает этого «вероломного издевателя» в самых нелестных выражениях: «…его тактика – вечно возвращаться к уже урегулированным вопросам, причем он без особого труда может опротестовать собственную подпись»[72]. И далее: «…он еле скрывает свои антифранцузские настроения […] и пользуется любым случаем, чтобы доставить нам новые трудности»[73].

Фостиков нечестен. «Его личная честность, по крайней мере, сомнительна. Каким образом кубанский штаб, прибывший сюда без всяких средств, располагает сейчас финансами на праздники, театр и прочую чепуху? Несомненно, эти средства поступают за счет скрытой торговли вещами, краденными у феодосийских греков[74], а также французскими товарами…»[75].

Вдобавок он скверный начальник и «его постоянные несправедливости […] и лицемерие сделали его непопулярным даже среди казачества»[76].

Начиная с февраля, Бруссо неоднократно требует отставки Фостикова и замены другим офицером. После очередного инцидента, в апреле, наконец, решение принимается, а именно из-за того, что Фостиков своей властью освободил русского офицера, задержанного французскими жандармами. Находится предлог отправить Фостикова в Константинополь в сопровождении атамана Науменко, но возвращение на Лемнос французской властью ему уже не разрешается[77]. А касаемо ген. Врангеля, то на все его просьбы о разрешении нового посещения Лемноса последует категорический отказ.

Вместо неконтролируемого Фостикова ген. Шарпи назначает начальником Лемносских лагерей более примирительно настроенного старого генерала Абрамова. Отношения с Бруссо постепенно умиряются, но лишь поверхностно. Более культурный, чем Фостиков, ген. Абрамов, тем не менее, придерживается его линии. Согласно французской контрразведке, в своих докладах Врангелю он называет действия Бруссо «провокационными», считает их «чистой русофобией», направленной «против русской армии». В любом случае «он не забывает выражать эти чувства». Он осуждает Бруссо за «аресты русских офицеров за малейшие грешки» и описывает его как невыносимого диктатора, прося его увольнения от должности[78]. Конечно, французы не особенно страдают от таких чувств Абрамова; они даже довольны тем, что, «по крайней мере, внешне он остается весьма корректным»[79].

В июне, когда население лагерей начинает сокращаться и когда Бруссо заменяется майором Брюном, отношения снова натягиваются. Против враждебно настроенного Абрамова Брюн принимает крутые меры, как открыто выражается в одном докладе: «Благодаря эпидемии оспы возникла возможность загнать всех в лагерь. Из-за плохо устроенной охраны интендантства мы смогли поставить наш пост в самом центре русского лагеря. Под предлогом контроля греческих барок, занимающихся контрабандой, нам удалось организовать круглосуточное патрулирование в лагере, и он приобрел вид лагеря для военнопленных. Русский начальник лагеря правильно понял нашу цель, достигнутую, не считая нескольких протестов против грубого обращения наших стрелков […] Все успокоилось, и отношения вновь стали корректными…».

Парадоксально, но Брюн оптимистично настроен насчет будущих отношений между казаками и французами: «…в конце концов, мне думается, что враждебными они не будут. Каждодневные трения забываются, среди офицеров немало франкофилов, среди казаков еще больше. А враждебно настроенные к Франции офицеры были всегда. Не думаю, что их пребывание в концлагере в итоге многое изменило»[80].

Население

Население Лемносского лагеря достигает пика между февралем и апрелем 1921 г., а затем постепенно сокращается, вплоть до закрытия лагеря в октябре того же года (табл. 1).

Таблица 1. Количество обитателей в лагерях Лемнос и Чаталджи

Жилищные условия

В Кубанском лагере насчитывается 1700 палаток конусообразного типа вместимостью около 10 человек. Эти палатки весьма некомфортны: теснота, отсутствие отопления, не сгибаясь, можно стоять лишь в самой середине. Беженцы спят не рядами, а «ромашкой». Нередко в одной палатке живут до 14 человек, в том числе 3–4 офицера. Есть в лагере и большие палатки, 80 штук, вместимостью от 30 до 60 человек. Но они служат в первую очередь для непомерно разросшихся штабов и столовых для офицеров и их семейств.

Как правило, люди спят на земле, на подстилках из травы и тряпок, а с января 1921 г. – на соломе, которую предоставляют французы. В больших палатках есть электричество, малые должны довольствоваться свечками и коптилками. Дровами снабжают в ограниченном количестве, порубка казакам строжайше запрещена во избежание полного обезлесения острова.

Лагерь расположен в северо-западной части Мудросской бухты. Кухни, прачечные, уборные устроены вдоль морского берега. Здесь можно заметить и попытку украсить быт: выбеленный камень по краям проходов! Как отмечает командующий СОС (Константинопольский французский оккупационный корпус): «гармоничное устройство лагерей вдоль побережья […] производит впечатление порядка»[81]. На этот раз согласен и Врангель: «Внешний вид лагеря производит отличное впечатление»[82]. Палаткам все же нелегко устоять против сильных ветров Эгейского моря.

Если кубанцам удалось расположиться на равнине, то донцам пришлось устраиваться на склонах холмов, порой крутых и изрезанных оврагами. Для устройства лагерей пришлось прибегнуть к земляным работам. Живут в бараках из гофрированного листа в виде полуцилиндров, закрытых с обоих концов мешками с песком, пустыми канистрами и ящиками из-под консервов. Есть и несколько палаток, больших и малых конусообразных. Бараки довольно вместительны: в центре высота 2 метра, ширина 4 метра. Летом в них царит невыносимая жара, а зимой – холод. Там и сям обитателям удалось установить самодельные печурки.

Чтобы металл не нагревался на солнце, гофрированные листы местами покрываются землей и травой. В отличие от кубанцев, большинство донцов располагают кроватями или раскладушками, но скученность та же. Для удобства передвижения казаки установили лестницы, замостили и даже украсили переходы. На Врангеля это произвело отличное впечатление: «Ясно, сколько сделано усилий и проявлено заботы для обустройства казаков»[83].

Питание

Снабжением заведует COC, которому пришлось установить строгий дневной рацион на каждого беженца. В декабре 1920 г. он состоит из хлеба, муки, консервов, свежего мяса, жиров, сухих овощей, сахара, кофе и чая (табл. 2). С самого начала он значительно уступает в количестве дневному рациону французских солдат на Ближнем Востоке. Постепенно, по приказу правительства, рацион уменьшается, не только для сокращения расходов, но также и с целью побудить русских искать убежища в других местах.

Таблица 2. Дневной рацион в лагерях на Лемносе (в граммах)

Эти сокращения вызывают протесты Врангеля: «по словам медиков», такой рацион «недостаточен для дневного пропитания нормального человека, а его сокращение в итоге приведет к голоду»[84]. Врангель шлет телеграммы в Лигу Наций, в Красный Крест, сообщая, что «истощение из-за нехватки питания повлекло за собой в Лемносских лагерях эпидемию туберкулеза, принимающую угрожающие размеры»[85]. Конечно, это басни… но они попадают в печать. Жалобы на количество и качество продуктов – явление довольно частое. Свидин говорит даже о «хроническом недоедании». Его описание приготовления пищи не особенно аппетитно: «Вот что каждый из нас получал: ломоть хлеба на пятерых […], банку корнед-бифа на четырех, ложку маргарина на человека, ложку сахара и немного чая. Всё, кроме сахара, высыпалось в большую кастрюлю, и вот этим так называемым супом мы и питались»[86].

Пищу готовили в полевых кухнях, но из-за нехватки дров она часто подавалась холодной. Неоднократно французское правительство грозило вовсе прекратить снабжение, но военные на месте постоянно подчеркивали невозможность проведения подобных мер. У ген. Шарпи, принявшего командование СОС после Нэраль де Бургона, аргументов достаточно: «Это будет голод […], так как на местах, особенно Лемносе и Галлиполи, средств или просто нет, или явно недостаточно для пропитания подобной массы народа. Не стоит и говорить об эксцессах, которые будут совершать под давлением голода эти беженцы, чье моральное состояние не из лучших. […] Это произведет самое плачевное впечатление не только на тех, кто пострадает, но и на всех, кто будет в курсе. […] Вместо чувства благодарности возникнет непримиримая ненависть. […] Считаю, что бросить русских беженцев на произвол судьбы будет поступком плачевным, бесчеловечным и неуместным»[87].

Скрепя сердце, правительство соглашается с этими аргументами. Мера не будет принята.

Обмундирование

Беженцы одеты плохо. Как правило, у них лишь один комплект обмундирования, да одна пара обуви. У многих нет ни свитера, ни одеяла. Один французский офицер обратил внимание на то, что многие казаки вообще босы[88]. По требованию Врангеля отдается приказ о раздаче в Лемносских лагерях 5000 пар обуви из груза русских судов[89]. Несмотря на это, во время посещения Врангелем лагерей 18 и 19 февраля 1921 г. церемониальным маршем смогла пройти лишь треть наличного состава. Остальные оказались без формы и босыми. Врангель обвиняет французов, что те буквально по каплям раздают привезенные из Крыма запасы, но вместе с тем не исключает утаивания обмундирования русскими лагерными службами[90]. Французами было передано русским одеял 50 000, подштанников 86 000, обуви 118 000 пар, полотенец 183 000, т. е. гораздо больше наличного состава войск! А многим вообще ничего не досталось. Один французский военный довольно деликатно замечает, что «наблюдается значительная растрата вещей в промежуток между передачей их русскому начальству и их раздачей в войсках»[91].

Кооперация

У многих казаков оказалась наличность, не особенно большая, но все же позволившая по их просьбе устройство кооперативных лавок. Генерал Бруссо ничего не имеет против. На свои сбережения казаки смогут приобретать по сходной цене добавки к питанию и одежде. В лагерях появляется несколько таких кооперативов. Им разрешается торговать с прибылью до 6 %. В продаже имеются продукты, одежда, снаряжение, одеяла… Бруссо разрешил даже спиртные напитки, правда, «в ограниченном количестве». Но вот начинают ползти слухи о гораздо большей прибыли. Бруссо велит расследовать дело; изымаются кассовые книги, производятся обыски на складах и у греческих поставщиков. Генерал не верит глазам: это не кооперативы, а акционерные общества под контролем кубанских офицеров! Дивиденды достигают 370 % за месяц! Среди товара (цены, как правило, повышены на 20–30 %) находятся также французские вещи неизвестного происхождения. «Ограниченное количество» спиртного достигло за месяц 649 бутылок коньяка![92]

Следуют аресты, в том числе и двух офицеров, пытавшихся добраться со своей добычей до Константинополя. Кооперативы, конечно, распускаются и заменяются новыми, полностью во французских руках. Прибыль ограничена 6 % и полностью идет на финансирование культурных и религиозных мероприятий. Запрещена прибыльная продажа продуктов, предоставляемых французским интендантством. Выставляются цены. Запрещается продажа спиртного[93]. Праздник закончен!

Здравоохранение и гигиена

Французы открыли несколько полевых госпиталей, на 300 и 400 коек в Западном и на 250 в Восточном Мудросе. Они управляются французским военным врачом, персонал русский. Врангель находит, что госпиталя оборудованы отлично: медикаменты в избытке, есть лаборатория для анализов, операционная, гинекологическое отделение с врачом-женщиной, зубоврачебный кабинет… Госпиталя не пустуют, наоборот: на 5 декабря 1920 г. насчитывают 447 больных, на 12 декабря – уже 518, на 21 декабря – 780, на 26 декабря – 789 и на 2 января – 926 человек больных! Эти цифры можно смело увеличить на 25 % за счет больных в полковых лазаретах.

Санитарные условия, конечно, скверные. Дюжину случаев оспы и брюшного тифа удалось пресечь, но случаев воспаления легких наблюдается гораздо больше. Самым опустошительным заболеванием стал тиф: сразу по прибытии первых беженцев насчитывают 200 случаев возвратного и 6 сыпного тифа. К концу декабря количество тифозных больных почти удвоилось[94]. Каждый день умирают 2–3 человека.

Главным виновником подобной эпидемии была, конечно, вошь. По словам Николая Свидина, лемносская вошь отличается исключительной выносливостью: «Так как мы жили в ужасной тесноте, прижавшись друг к другу не только из-за нехватки места, но и для согрева, мы очень скоро подверглись атакам целой армии вшей. Они терзали нас денно и нощно. О сне можно было лишь мечтать. Все без устали чесались и царапались. Эти проклятые паразиты боятся только огня. Я сделал все возможное, чтобы очистить свое белье от вшей. Сходил на берег, положил белье в воду, прижав тяжелым камнем, чтобы не унесли волны. Но после пяти дней пришлось удостовериться, что пребывание в холодной и соленой воде нисколько не повлияло на сопротивляемость нашего страшного врага»[95].

В январе, наконец, было установлено дезинфекционное оборудование с пропускной способностью 1000 человек в сутки. Это печи, в которых одежда нагревается до 140 °C в течение 40 минут для уничтожения паразитов. В это время люди принимают горячий душ. Санитарные условия постепенно улучшаются, и уже в апреле французы считают их отличными.

Немалую помощь оказывает французам и Американский Красный Крест. Тот снабжает госпиталя бельем, тюфяками и койками. Беженцам также достаются одежда, сладости… Подобная щедрость в конце концов начинает нервировать французов, особенно после того, как американцы предложили устроить приют для женщин и детей, а также санаторий для туберкулезников. Не станет ли это способствовать возникновению у беженцев мысли о постоянном жительстве тут, тогда как военные не могут отделаться от навязчивой идеи рассеять их в кратчайший срок по странам, способным оказать им гостеприимство?[96]

Труд

Для ремонта палаток и обуви есть швейные и сапожные мастерские (18 сапожников, 8 портных). Множество разнообразных мастерских разбросано по лагерям. Из поломанных шашек, например, изготавливают столовые ножи! Самым полным набором располагают, естественно, инженерные части (кузницы, слесарни, плотницкие…). Пекарня, оборудованная при поддержке СОС, мощностью в 8 печей, обеспечивает 18 000 суточных рационов хлеба. Грамотные могут участвовать в редактировании газеты «Курьер Донского лагеря». Она выставляется для чтения на столбах посреди лагеря. Есть, конечно, и наряды по приказу как французского, так и русского начальства. Но, мягко говоря, к ним относятся без особого воодушевления! Французы в своих докладах неоднократно жалуются на казачью леность и порою даже на неповиновение, но ген. Бруссо смотрит на это скорее снисходительно: «Не стоит забывать и те смягчающие обстоятельства, что казак уже сам по себе довольно ограничен и не всегда полностью осознает важность приказываемой ему работы, а офицерство личному составу вообще ничего не объясняет»[97].

Военные училища

Алексеевское расположилось в Кубанском лагере, Атаманское – в Донском. Занятия продолжаются, и неизменно создаются новые офицерские кадры для несуществующей армии, у которой и родины нет! В Атаманском училище насчитывают 450 учащихся и 53 преподавателя-офицера! В этих училищах большая палатка или барак служат помещением для занятий, а ученики располагаются в маленьких палатках вокруг. В каждом училище есть свой храм. В Алексеевском он украшен иконами из разрушенного греческого монастыря; сосуды и другие богослужебные предметы самодельны. В Донском училище сумели устроить небольшой корт для гимнастических занятий.

Оружие

Беженцы прибыли в Константинополь при полном вооружении, так как оставить красным надо было как можно меньше, сохранив как можно больше для дальнейшей борьбы. Но французы смотрят на это, конечно, иначе: по прибытии солдаты разоружаются, и оружие сдается на хранение в Сан-Стефано, в арсенал.

Есть исключения. Офицерам оставляют холодное оружие, а командирам разрешается носить револьвер. Для охранной и полицейской службы оставлены винтовки, по 20 штук на тысячу человек. Наконец, казакам оставляют кинжалы, так как их изъятие считается на Кубани великим оскорблением.

Но очень скоро становится ясно, что много оружия было утаено, так как имели место вооруженные нападения на местное население! А ввиду того, что чаталджинские происшествия показывают возможность антифранцузского восстания, в январе 1921 г. ген. Бруссо приказывает Фостикову разоружить рядовых и младших офицеров, за исключением кинжалов и шашек. Винтовки, служащие для «охраны порядка, будут описаны, будут храниться в одном месте и строго охраняться для нужд смотров»[98].

Но из-за Фостикова эти меры проваливаются, так как месяц спустя русскому начальству придется сознаться, что на Лемносе находятся 500 винтовок (т. е. 100 лишних), 232 револьвера, 12 пулеметов и… 4 пушки![99] Можно спокойно предположить, что эти данные сильно занижены. Одно время СОС намечает изъять все лишнее оружие силой, но из-за вероятности вооруженного столкновения пришлось от этой мысли отказаться.

Конвой генерала Бруссо

Когда Бруссо возглавлял французскую военную миссию в Крыму, Врангель назначил ему казачий конвой. Забыл ли об этом барон? Приказ как таковой никогда не отменялся, и весь конвой последовал за генералом во время эвакуации на борту «Вальдека Руссо» и дальше на Лемнос. Это была иррегулярная горская сотня[100] под командой есаула Слободинского. Все 8 ее офицеров были православными, а 19 унтер-офицеров и 70 рядовых были отчасти мусульманами (терские казаки), отчасти буддистами (калмыки). Бруссо позаботился об их скромном денежном довольствии. Надо сказать, что при наличии лишь небольшого числа французских солдат и все растущей неприязни русского офицерства подобный конвой оказывается далеко не лишним.

В своих записках Бруссо отзывается об этих преданных казаках с исключительной нежностью. Он описывает их как «замечательных солдат»; многие из них уже немолоды, не раз ранены, почти все – георгиевские кавалеры[101]. Неоднократно выражает он озабоченность их дальнейшей судьбой, подчеркивая ненужность их включения в Иностранный легион, так как «они далеки от нашей культуры и им недостает индивидуальности», «больше похожи на военное семейство, нежели на воинскую часть», и рискуют превратиться «в развалины при потери связи между собой и с начальством»[102]. И добавляет: «преданность моей персоне этих горцев такова, что возникла к ним почти враждебность со стороны самих русских. В случае моего отъезда положение их станет весьма трудным»[103].

При посещении острова ген. Нэйраль де Бургон устраивает смотр конвоя. Вот что мы читаем в его мемуарах 12 лет спустя: «Этот краткий смотр позволил мне убедиться в исключительной чистоте оружия, в замечательном внешнем виде, несмотря на поношенное, но исправное обмундирование; лица грязны, да и остальные части тела, лишенные всякого белья, наверное, тоже. Но подобный контраст лишь подчеркивает факт, что мы имеем дело с отличной войсковой частью, сохранившей верность своему воинскому долгу, несмотря на всеобщую нищету»[104].

Спустя два года Бруссо, теперь в должности начальника артиллерии в Алжире, будет продолжать попытки найти приют для есаула Слободинского, находящегося в Болгарии, «которого его соотечественники не перестают горько упрекать в том, что он якобы служил французскому делу»[105].

Дисциплина

Постараться сохранить дисциплину в подобной массе беженцев – дело, скорее, рискованное. Недисциплинированность, по словам Врангеля, проявляют главным образом кубанцы, и виноват в этом их офицерский состав: «Ясно, что в корпусе отсутствует порядок: приказы командующего не исполняются командирами подразделений, офицеры не следят за рядовым составом, а когда казак совершает серьезное преступление, вместо того, чтобы доложить о нем по начальству и помочь ему наказать преступника, офицеры преступника просто покрывают»[106].

Русская разведывательная служба подтверждает это мнение. А Бруссо просто обвиняет самого корпусного командира, ген. Фостикова: «В его корпусе […] отсутствует всякое подобие дисциплины, воровство и халатность процветают на глазах корпусного командира, а тот, безусловно, пользуется благами мелких хищений, которые делаются нам в ущерб»[107].

Донцы, по словам русской разведки, ведут себя лучше, но пьянство в их среде дело обычное.

Неуверенность в дальнейшей судьбе армии – вот одна из причин всей проблемы. В самом деле, если армии предстоит в ближайшее время расформирование, то к чему трудиться и заниматься тренировкой? Со временем, в связи с отбытиями с Лемноса отдельных частей, неповиновение все увеличивается, так как перемещаются как раз наиболее дисциплинированные части! В июне 1921 г. французская разведка вынуждена признать, что «казаки все более […] проявляют неповиновение своему начальству». Один французский офицер после инспекционной поездки по лагерям сообщает о следующем заявлении весьма многочисленной группы казаков: «Мы не желаем больше подчиняться нашим начальникам, которые нами злоупотребляют и нас обманывают. Пусть Бруссо пришлет нам последнего из своих чернокожих, и мы пойдем за ним, но подчиняться ген. Абрамову – спасибо, нет». Большинство, как сообщает разведка, «мечтает лишь о демобилизации»[108].

Действительно, работает русская демобилизационная комиссия с целью очистить армию от нежелательных элементов. Врангель просит, чтобы демобилизованных отправляли с Лемноса в гражданские лагеря под Константинополем, но французы отказывают. Во избежание инцидентов демобилизованных селят отдельно, но продолжают снабжать питанием и одеждой наравне с военными – для того, чтобы не ставить в привилегированное положение сохранивших верность ген. Врангелю.

Преступность

Кража на лагерных складах – явление частое. Бруссо трезво описывает нравственность войск: «Ограбления, кража и ложь – постоянные явления на любом уровне»[109]. Не располагая достаточными силами, ему, скрепя сердце, приходится доверить охрану складов тем русским частям, которые внушают максимум доверия, а именно юнкерскому училищу. Следует выписка из французской докладной записки: «Это отборное войско, по праву гордящееся подобным назначением, решило – руководствуясь российским методом, – что ценность подобной караульной службы оправдывается лишь в том случае, если из нее можно извлечь выгоду для себя. Итак, проломив изгороди […], юнкера прикарманивают содержание интендантских складов и переносят добычу в свои палатки, даже не пытаясь провести операцию скрытно – до такой степени все им кажется естественным и нормальным»[110].

Русская разведка докладывает, что и само интендантство не остается в долгу: «Растраты приобретают угрожающие размеры, но в ответ на жалобы русское интендантство, не стесняясь, сваливает всю вину на французское […]. Расходы русских офицеров, занятых в интендантских службах, как правило, сильно превышают их доходы»[111].

Вот один пример из многих: арестованы два офицера, завысившие свой наличный состав с целью продажи возникающих таким путем излишков продуктов питания[112]. Многие офицеры просят отпуска для кутежа в Константинополе, но, сознавая, что эти деньги были собраны «трудно объяснимыми путями», в апреле 1921 г. Бруссо вынужден им в подобных поездках отказывать[113].

Вне лагерей злодеяний еще больше. Наблюдается много «пищевых» краж – это мука, скот, алкоголь, табак и т. д. Иногда это превращается в чистый вандализм и организованный грабеж. Так, во время похода 1-го Кубанского полка, близ деревни Крумос намечается ночевка. В результате происходит ограбление лавки, битье стекол, попытка насильно ворваться в один из домов[114].

Кража барок – тоже частое явление; виноваты дезертиры, стремящиеся покинуть остров. Некоторые достигают острова Имброс, но там их задерживают. Хуже, конечно, когда дезертиры превращаются в убийц. Так, в январе 1921 г. погиб один островитянин к северу от г. Кастро, другой был ранен[115]. В феврале подобное происходит с двумя паромщиками[116]. Но, по словам ген. Нэйраль де Бургона, «подобные инциденты возможны и в самых лучших войсках, и 20 000 человек наших колониальных войск в подобном случае совершили бы злодейств гораздо больше»[117].

Отношения между казаками и местным населением

Сразу по прибытии на остров казакам дано знать, что им запрещается доступ в греческие селения. В письме к русскому начальнику лагеря ген. Бруссо объясняет причины такой непопулярной меры: во-первых, заразные болезни, свирепствующие в лагере («нельзя допустить распространения зараз на мирное население, чьим незваным гостем мы являемся»), во-вторых, подчеркивается отсутствие денежных средств у казаков и невозможность покупать («кое-какие бессовестные элементы вообще не платят за товар, другие за бесценок избавляются от ценностей, которые следовало бы сохранить на будущее») и, наконец, говорится о возможных инфляционных промахах: «…средства существования на острове вообще скудны, а если русским – тем, кто располагает финансами, – дать свободу покупать в деревнях, то в кратчайший срок цены поднимутся в такой степени, что это отрицательно отразится на положении некоммерческого населения, да и невыгодно обернется для самих русских покупателей»[118].

С улучшением санитарных условий указанные ограничения несколько смягчаются, и отношения между казаками и населением острова становятся главным образом «деловыми», к великому ужасу ген. Бруссо. Ведь он замечает, что подпольная торговля ведется в первую очередь продуктами из французских интендантских складов: «когда кубанцы прибыли сюда, денег у них не было вовсе, а сейчас они просто не знают, на что их тратить, и суточный оборот их кооперативов достигает 1000 драхм! Откуда эти деньги, если не от подпольной торговли?»[119].

Например, при соучастии начальников русских караулов у входов в лагерь интендант 2-го Кубанского дивизиона отправляется в соседние села продавать чай и муку[120]. Пользуясь выражением Бруссо, эти сторожевые посты напоминают сита. «Доказано, что большинство недозволенных отлучек происходят благодаря безалаберности, если не больше, караулов. Каждый раз, проходя мимо, я вижу, что посты не выполняют приказов, пропуская любого, кто покажет им любую бумажку, или даже вовсе без таковой»[121].

Подобное торгашество разрастается перед отъездами в Сербию или Болгарию: будучи готовы к отправке, казаки продают грекам все больше и больше мануфактуры, продуктов и медикаментов – все, что можно выкрасть из русского интендантства. Французам приходится выгонять из лагеря не одного грека, пришедшего для подпольной торговли. При облаве французской военной полицией в г. Кастро на месте преступления арестовано два спекулянта[122]. В облавах участвует, по просьбе французов, также и местная греческая полиция. В марте 1921 г. в деревне Кондия задержаны три русских офицера при попытке продажи военного имущества[123].

Месяц после прибытия на Лемнос казакам разрешается батрачить в сельском хозяйстве. Во избежание чрезмерной эксплуатации Бруссо устанавливает строгие правила: русским предоставят приют, обеспечат питанием и зарплатой не менее двух драхм в день[124]. Несмотря на это, многие дезертиры работали у греков на гораздо худших условиях. За один лишь декабрьский день русскими патрулями задерживаются по соседним деревушкам 24 дезертира, на другой день 17, в том числе и несколько офицеров. Последних немедленно разоружают, так как дезертирами было сделано уже несколько вооруженных ограблений, а револьверы стали довольно ходким товаром для греков.

Обмены имеют все же и иной, а именно культурный характер. Если верить турецкому писателю русского происхождения по имени Як Делеон, то «за короткое время казаки сумели ознакомить население острова со своей культурой. Русские песни распевались по всем трактирам, а «казачок» отплясывали прямо на берегу моря. Казаки […] составляли церковные хоры […] и, благодаря разнообразной своей деятельности, сумели внести свою лепту в многочисленные обмены, имевшие место в общественной жизни региона»[125].

Эвакуации и закрытие лагерей

Первые этапы

Лемносские лагеря лишь слабо затрагиваются первыми отъездами беженцев в другие страны. Так, 12 декабря 1920 г. пароход «Австрия», по пути в Сербию с 5000 беженцами на борту, заходит в Мудрос и забирает членов Кубанского правительства, т. е. 323 человека, включая их семьи. Французские власти не скрывают удовлетворения, избавившись так от этих «довольно стеснительных господ»[126].

Неделю спустя, 20 декабря, «Херсон» забирает 566 человек, также в Сербию. Но вдруг все останавливается: ни одно государство не желает больше принимать у себя беженцев из армии ген. Врангеля, и казакам остров Лемнос начинает казаться безвыходным тупиком.

Возвращения в Россию

Казаки начинают тосковать по родине. В начале января у ген. Шарпи складывается убеждение, что многие беженцы просят о возвращении в Россию, «не дожидаясь официального принятия Советами каких-либо обязательств». Командующий СОС пользуется благоприятными обстоятельствами и отдает приказ о скорейшем удовлетворении требований о возвращении, «дабы не допустить, чтобы распространители неверных слухов отрицательно повлияли бы на желающих уехать»[127]. Французским начальникам лагерей указывается сообщить беженцам, что «французское правительство далеко от идеи задерживать их на Лемносе, и считает выгодным для них самих репатриацию наибольшего количества беженцев». Заботясь исключительно о скорейшем рассеянии этих беженцев, стоящих французской казне огромных сумм, Шарпи в своей переписке ни разу не затрагивает вопрос о дальнейшей судьбе этих «контрреволюционеров» после возвращения в Советскую Россию.

В связи с этим приказом Бруссо просит Фостикова подытожить численность добровольных возвращенцев, подчеркивая, что «эти меры принимаются с исключительной целью гарантировать их личную неприкосновенность»[128]. Добровольцы будут разоружены и впредь до отъезда будут считаться гражданскими беженцами. Фостиков производит требуемый подсчет 25 января, но одновременно, пользуясь суматохой, отдает свой приказ, от которого у Бруссо буквально захватывает дух: «Предупреждаю, что ни Главнокомандующий (Врангель), ни правительство Кубани, ни атаман, ни я сам […] не можем нести ответственности за тех, кто желает возвращения в Россию […] их безопасность не может быть гарантирована. Этого мнения придерживается и французское правительство. Возможность перехода лиц военных в категорию беженцев предусмотрена при условии небольшого количества желающих, так как можно было предполагать, что они состоят исключительно из лиц, эвакуированных из Крыма случайно или против воли […] Сейчас стало ясно, что количество желающих достаточно велико, что я объясняю их незнанием обстановки».

В итоге Фостиков объявляет, что лишь гражданским беженцам разрешается возвращение в Россию, а что касается военных, то «те, кто выразил желание вернуться в Россию […] остаются при своих частях и продолжают нести службу, как раньше. Все уклоняющиеся от службы или от нарядов, кто не подчиняется приказам или занимается пропагандой […] подлежат аресту […] как лица, препятствующие дальнейшей борьбе с большевиками»[129].

Можно понять реакцию Фостикова и его горечь: 6931 человек выразили желание вернуться в Россию, т. е. около 40 % всего населения Лемносских лагерей. В Кубанском лагере, в самом оплоте Фостикова, это количество достигает 50 %![130]

Во время бурной встречи Фостиков объявляет Бруссо, что разрешение возвращения в Россию равнозначно расформированию Кубанского корпуса. Эту точку зрения Бруссо разделяет: «Ясно, что если допустить пропаганду и свободу выбора, уехали бы все нижние чины, бросая на произвол судьбы более 3000 офицеров, или так называемых».

Но о причинах мнения расходятся: «Фостиков объясняет этот исход пропагандой, грозящей уничтожением семейств невозвращенцев, а также слабодушием самих казаков, этих больших детей. Я скорее вижу здесь отчуждение нижних чинов от неспособного офицерства, потерявшего свое достоинство, лгунов, жуиров и воров, и отвращение к власти, оказывающей им снисхождение».

Бруссо восстает против плохого обращения, которому подвергаются кандидаты-возвращенцы со стороны офицеров: «Конфискуют одежду, одеяла, сокращают пайки, и были даже случаи актов насилия». На это Фостиков отвечает угрозой «разделаться» с теми 100 или 150 «агитаторами», которые занимаются «пропагандой» за возвращение домой. В таком случае, реагирует Бруссо, он, не колеблясь, прибегнет к помощи орудий стационера. В конце концов он добивается от Фостикова туманного обещания, что возвращенцев не станут беспокоить. Предвидя, что погрузка возвращенцев будет сопровождаться буйством, Бруссо требует подкрепления войсками и судами. Он их не получит. В сильном раздражении генерал заканчивает свой рапорт словами: «Мы в крайне затруднительном положении!»[131] Начинается битва за сохранение Врангелевской армии. Тут явно допускаются любые ходы. Врангель со штабом на деле стараются непосредственно договориться с Сербией, Болгарией, Чехословакией и Венгрией, чтобы те согласились принять у себя определенные части с сохранением их военного статуса, готовые возобновить борьбу при первой возможности. Массовое возвращение разрушает этот план.

Ввиду того, что Франция не признает Советское правительство, контакты возлагаются на Красный Крест. 20 января председатель Международного Красного Креста направляет в Москву телеграммы наркому иностранных дел Чичерину, с просьбой «разрешить и упростить возвращение россиян, изъявивших таковое желание»[132]. Ответа не последует. Тогда прибегают к иной стратегии: поставить Советы перед свершившимся фактом, направив им корабль с беженцами, с борта которого уполномоченным лицом будет направлена телеграмма, умоляющая их принять.

Первая репатриация, через Новороссийск

Желающих вернуться слишком много для одного судна. К 7000 лемносцам надо добавить 2888 донцов из лагеря в Чаталджи. По просьбе Врангеля, именно эти донцы погрузятся первыми на первый корабль. Свободных мест остается около 500; это для донцов с Лемноса.

12 февраля первые 558 человек покидают остров. Один французский моряк кратко пишет, что «все прошло спокойно, как и среди отбывших, так и у тех, кто не смог погрузиться из-за нехватки мест»[133]. На имя советских наркомов посылается подписанная уполномоченными следующая телеграмма: «Около 2000 казачьих беженцев[134] желают вернуться на Родину через Новороссийск. Перевозящее их судно прибудет к месту контроля на новороссийский рейд 15 февраля. Просят о разрешении высадиться в Новороссийске. Безоружны»[135].

После перепалки, переговоров под водку и продолжительных допросов пассажирам разрешают сойти на берег. Ввиду удачного начала намечается новая репатриация на конец марта. Советские власти готовы принять новый контингент уже в Одессе.

Вторая репатриация, через Одессу

Через неделю после первой репатриации на Лемнос приехал Врангель. В своем обращении к войскам он подтверждает, что никого не удерживает, но также клеймит тех, кто голосовал за возвращение в Россию. Командир стационера замечает, что «после этого посещения списки кандидатов на репатриацию резко сократились»[136]. Одновременно, по данным французской разведки, секретный циркуляр русского штаба предписывает начальникам лагерей бороться с пропагандой о репатриации, подчеркивая, что большевики абсолютно ничего не гарантируют возвращенцам[137], что, кстати, оказывается правдой.

Результаты этого русского «контрнаступления» чувствительны. По данным русской разведки, «число желающих возвращения в советскую Россию сократилось до ничтожных размеров: около 1000 человек на весь кубанский корпус. Эти лица сведены в отдельную группу, содержатся в неблагоприятных условиях. За ними ведется непрерывное наблюдение»[138].

16 марта Бруссо принимает у себя делегацию от этой группы с тем, чтобы сообщить им об удачном завершении первой репатриации. Пользуясь случаем, он расспрашивает их об издевательствах, которым они якобы подвергаются со стороны офицеров. Кубанцы подтверждают: «Нам не выдают ни белья, ни обуви, и многие из нас ходят босыми». Затем Бруссо хочет узнать, есть ли среди казаков, оставшихся в частях, желающие вернуться в Россию: «Все желают, но их сдерживает страх перед начальством. Мы не знаем, что нас ждет дома, но нас влечет любовь к родной земле, а вопросы политики мы отбрасываем».

Бруссо сразу же докладывает об услышанном ген. Шарпи и заканчивает следующими словами: «Мне ясно, что в тот день, когда казаки смогут свободно изъявить свою волю, под защитой французских штыков и в присутствии на рейде судна для их перевозки, большинство из них уехало бы»[139].

Выйдя от Бруссо, пятеро уполномоченных тотчас арестовываются по приказанию Фостикова официально как бунтовщики, за отказ от выполнения нарядов и бросание камней в офицеров. Плохо одетых и обутых, их выгоняют на работу под открытым небом, несмотря на «отвратительную», по словам Бруссо, погоду и несмотря на то, что в тот день никто вообще на свежем воздухе не работал[140].

При подобной систематической обструкции, в отличие от системы первой репатриации, французские власти решают погрузить на следующий рейс всех желающих, не считаясь с мнением Врангеля, и предупредить беженцев лишь за сутки до отправки. Предусмотрены два крупных судна на более чем 6000 человек[141].

Все происходит чисто по-военному. 25 марта «Решид-паша» бросает якорь у Лемноса: на борту последняя группа донцов из Чаталджи. На следующий день, 26 марта, т. е. за 24 часа до отправки, по приказанию Бруссо в лагерях объявляется следующее: «Генерал Шарпи, командующий СОС, мне сообщает, что Верховный комиссар Французской Республики на Востоке объявил генералу Врангелю, что правительство решило вскоре отменить кредиты на содержание русских беженцев, а также сообщает, что французское правительство не намерено ни способствовать, ни допустить новое выступление армии Врангеля против Советской власти. Врангелю сообщается, что в настоящих обстоятельствах у беженцев есть три альтернативы: 1) возвращение в Советскую Россию, 2) переезд в Бразилию и 3) личный поиск средств на удовлетворение нужд. При подобном ясном положении вещей необходимо пресечь различие между гражданскими и военными беженцами, и принимать и тех и других на равных началах, если они выразят желание воспользоваться одним из предлагаемых выходов. Французское правительство располагает сведениями, что […] лицам, уже направленным в Новороссийск, был оказан хороший прием и не было причинено никакого вреда […]

Итак, […] начальникам лагерей Мудрос Восточный и Мудрос Западный предписывается довести настоящий приказ до сведения своих подчиненных с тем, чтобы мне было доложено к завтрашнему дню, к 18 часам, а по возможности раньше, о количестве желающих вернуться в Совдепию[142] […]. Свобода выражения мнения сохраняется за всеми, а те, кто будут препятствовать этому, понесут ответственность перед французской властью. Настоящий приказ будет прочитан войскам полностью, а затем расклеен в лагерях»[143].

Немедля вступает в действие русская контрпропаганда. Вот как ее описывает Бруссо: «Это были лишь прогулки по лагерям, речи, крики “ура”, чистая дребедень; короче говоря, обычная инсценировка, применяемая для введения в заблуждение этих впечатлительных народностей»[144].

Офицеры распространяют разные слухи: Сербия и Крит в ближайшее время начнут принимать беженцев, снабжение за счет США… Кубанский атаман запрещает своим казакам уезжать. Наблюдаются случаи избиения офицерами желающих покинуть Лемнос[145]. За это время грузятся на борт 1430 человек, вот уж несколько недель демобилизованных в ожидании отправки. Грузятся еще около 500 человек, явившихся по собственному почину к причалу. Около 1100 донцов, прибывших из Чаталджи, объявили себя «возвращенцами», не высадившись на Лемносе. На следующее утро, с 8.30, некий капитан Мишле с конвоем из тридцати вооруженных матросов и четырех конных жандармов появляется у мест расквартирования с вопросом, все ли ознакомились с приказом ген. Бруссо, и повторяет, что каждый свободен уехать. Тем, кто выражает желание вернуться в Россию, предлагается сразу собрать вещи и немедленно направиться в порт к месту погрузки. Приказано обуздать немедленно все слова и жесты, имеющие издевательский оттенок[146].

Эффективность подобного мероприятия весьма мала, как подчеркивает один французский очевидец: «Нетрудно было предвидеть, что все увенчается лишь скромным успехом; желающие вернуться боятся покинуть ряды под насмешливым взглядом товарищей, и враждебным – офицеров. Чувствуется, что их заранее готовили: не успел офицер закончить свою речь, как раздается как по команде единодушный крик: желаем остаться в армии Врангеля»[147].

В Кубанском лагере Мишле ожидает живописный маршрут, который он детально описывает во всех своих докладах. По пятам за ним следуют Фостиков и около тридцати русских офицеров, с оружием. В «надежных» частях прием отлично отрепетирован. Например, гвардейский полк[148] единогласно выражает желание уехать… в Германию: «Этот коллективный ответ произвел у свидетелей, господ и дам из штаба […] взрыв удовлетворения и насмешек, покрытых неизбежной музыкой».

В Алексеевском училище – ни одного желающего, что неудивительно: «Не успел я закончить речь к кадетам, как те, в знак преданности начальнику училища генералу Лебедеву, стали его по русскому обычаю качать под несмолкаемое “ура”.

Тут два офицера объясняют Мишле, что настоящие казаки вернутся в Россию лишь с оружием в руках; «дабы прекратить эту бессмысленную и не раз уже слышанную болтовню, я им ответил, что коли у их казаков так чешутся руки по оружию, то зачем они им не воспользовались получше тогда в Крыму»[149]. На этот остроумный ход последовал официальный протест Врангеля.

Инциденты продолжаются, как только объявляются желающие возвращения на родину: «Желающих берут в оборот их товарищи и начальство, обвиняют в краже обмундирования. Но один из кандидатов на отъезд […] показывает мне свои босые ноги. Я требую, чтобы его экс-начальство вернуло ему обувь, на что следует частичное удовлетворение: изношенные и негодные туфли».

Тогда именно и происходит инцидент, который повлечет за собой выдворение ген. Фостикова с Лемноса. Несколько офицеров бросаются на отъезжающих с целью отобрать шинели и новую обувь: «Я приказал жандармам арестовать одно особенно грубое лицо […], что и было исполнено, несмотря на то, что этот тип яростно отбивался, поощряемый своими начальниками и даже самим генералом Фостиковым. […] Фостиков приказал офицерам, наблюдавшим за происходившим, вырвать его из рук жандармов. Приказ был исполнен охотно, и жандармам пришлось отпустить пленника»[150].

Из всех отчетов явствует, что захотело уехать лишь небольшое количество беженцев. Чем тогда объяснить факт, что погрузилось до 6000 человек? Отвечает сам ген. Бруссо: «Нужно сказать, что на призыв французского офицера отозвалось довольно ограниченное количество казаков. Зато гораздо больше их тайком покинули ряды по дороге к месту посадки, пользуясь ослаблением внимания офицеров»[151].

В Донском лагере погрузка происходит гораздо спокойнее, несмотря на то, что немало инцидентов имеют место и здесь (у желающих уехать отбирается одежда, офицеры поворачиваются спиной к говорящему и т. д.). Но на борту «Решид-паши» напряженность разряжается. Один офицер из комсостава ген. Бруссо обращается со следующими словами к 3300 беженцам. Вот его отчет: «Я попросил желающих отбытия в Совдепию встать группой […], что и было исполнено с явным удовольствием. Я поднялся на верхнюю палубу, откуда мог охватить всю массу людей […]. Простым поднятием руки я добился тишины. Я начал с того […], что сообщил от имени генерала Бруссо, что тот желает им доброго пути и благополучного возвращения. Меня прервали крики благодарности и “ура”. Простой жест рукой, и вновь наступает тишина. […] Один человек просит слова. Я, конечно, ему не отказываю. Он просит меня от имени своих товарищей поблагодарить французское командование и, в частности, генерала Бруссо за оказанное гостеприимство и за предоставленную им возможность освободиться от скверного обращения своего офицерского состава»[152].

27 марта в 12.30 «Решид-паша» выходит в море. Продолжается погрузка на «Дон». Тот, в свою очередь, выходит в море рано утром 31 марта. На борту 3188 человек. Перед отплытием тот же самый офицер поднимается на борт и произносит ту же речь: «Повторилась сцена, имевшая место на “Решиде”, но, может быть, с меньшим энтузиазмом. Тем не менее, слова мои были встречены хорошо и сопровождались криками “ура”»[153]. По прибытии в Одессу, по сведениям французской спецслужбы, они были встречены духовым оркестром, звуками Интернационала и речами: «Красные встретили солдат весьма дружелюбно. Их построили в колонны и направили в казармы, где накормили. Находившихся среди них офицеров встречали более сухо. Их построили отдельной частью, но ни о каком плохом обращении слухов нет»[154].

Советские власти объявляют даже, что будут рады принять беженцев, еще находящихся в Константинополе: «Большинство из них рядовые казаки, мобилизованные крестьяне, мелкие служащие. Никому из них не закрыто возвращение на родину, их ждут, их простят»[155]. Но одновременно те же власти сообщают, что подобная репатриация сможет произойти лишь по соглашению на уровне правительств, что для Франции совершенно неприемлемо. Похоже, что «русский выход» закрывается.

Итак, за несколько дней в Россию вернулось более 6000 человек. Не отозваться на подобное оскорбление Врангель, конечно, не может. В официальном коммюнике, а также в письме на имя французских маршалов, он пишет о явном предательстве. Врангель также направляет письмо французскому Верховному комиссару в Константинополе, донося на генерала Бруссо: «… Лемносские власти в своем служебном рвении зашли, похоже, слишком далеко и злоупотребили моим солдатским доверием…». Врангель вперемешку обвиняет Бруссо в пропаганде с целью опорочить русское офицерство, в их оскорблении и унижении использованием вооруженной силы, насильной погрузке нерешительных казаков, в запрещении покинуть судно после погрузки. Потеряв всякую надежду, как пишет Врангель, некоторые из них бросились в море, дабы избежать насильственной репатриации. Копию этого письма Врангель направил ген. Бруссо. Его рукой на полях письма трижды написано «ложь», трижды «неточно», а там, где говорится о бегстве вплавь, помечено «ложь и чепуха»[156].

Верховный комиссар США также получает письмо, в котором говорится, что Бруссо насильно под угрозой штыков погрузил 3000 казаков. История о насильственной погрузке казаков для выдачи их Советам подхватывается белогвардейской печатью, «Общим Делом» в Париже, «Русью» и «Новым Временем» в Белграде. Описываются душераздирающие сцены, как казаки рыдают, проплывая в Константинополе мимо яхты Врангеля, как три офицера выданы красным в наказание за то, что покинули Лемносский лагерь без разрешения[157]. Правая рука Врангеля, ген. Шатилов, берет на себя распространение подобных слухов во время поездки в Сербию. Российское эмигрантское общество, конечно, сильно встревожено.

Бруссо реагирует. Вот что он пишет ген. Абрамову, недавно заменившему Фостикова: «Если несколько человек спаслись вплавь, то имена их должны быть известны. Где они и кто они? Было бы интересно узнать, обращались ли они на самом деле к кому-то с просьбой разрешить им сойти на берег. Прошу Вас разыскать этих лиц и направить их ко мне. Они будут допрошены в присутствии русского офицера, Вами назначенного. Если они будут говорить правду – а Вы меня достаточно знаете, – никто их тревожить не станет. В противном случае Вы согласитесь, их обман должен быть наказан, и правда восстановлена»[158]. Через неделю поступает довольно путаное письмо от начштаба ген. Абрамова. Говорится о слухах, что якобы один казак бросился в море, но найти его не удалось, так как он утонул. Таким образом, уже невозможно доказать правду о происшествии, тем более, что прошло уже порядочно времени[159].

А Врангель получает от Бруссо краткое и весьма достойное письмо, к которому прилагается орден, полученный при эвакуации Крыма.

Другие направления

Другое предлагаемое французами направление – Бразилия. Штат Сан-Паулу согласен принять 10 000 человек сельскохозяйственных рабочих на кофейные плантации. Но к концу февраля добровольцев насчитывается не более 250. Это можно объяснить тем, что русский штаб распространял слухи о том, что вскоре русские войска готова принять Сербия. Но также и тем, что тот же штаб описывал Бразилию как страну ужасов, где свирепствуют тропические болезни и где с русскими будут обращаться, как с рабами, под плетью плантаторов[160].

В конце концов, 29 апреля к месту посадки на пассажирский пароход «Рион» явились 1029 казаков[161].

Сразу после Великой Войны некоторым успехом пользуется идея пополнить ряды Иностранного легиона за счет воинов из славянских стран. Уравновесить состав легиона необходимо ввиду того, что, по словам Аристида Бриана, в нем преобладает германский элемент[162]. Но казак Свидин придерживается иного мнения: «У Франции на плечах война в Марокко, и ей было бы неплохо воспользоваться такими замечательными воинами, какими являются казаки»[163].

Несмотря на настоящие чины, все добровольцы зачисляются солдатами 2-го класса. В военных архивах мы обнаружили следы не более 470 добровольцев с Лемноса.

Славянские страны открывают двери

С декабря 1920 г. отъезд в Сербию был невозможен, несмотря на неоднократные просьбы французских властей и Врангеля. За неимением материально-технических средств Сербии оказалось непросто принять даже те 20 000 человек, согласованных в первые дни эвакуации.

В начале апреля Врангель, тем не менее, сообщает французским властям, что сербский принц-регент желает использовать часть русской армии на государственной службе (пограничная охрана, строительство железных дорог и шоссейной дороги Ниш – Мистровица). Немного позже он заверяет, что в результате поездки в Болгарию его начальника штаба ген. Шатилова болгары готовы принять 7000 человек.

Французские военные власти относятся ко всему этому довольно скептически: ведь Врангель уже неоднократно распространял подобные слухи, а результатов так и не последовало.

Французы подозревают, что слухи эти являются попыткой, весьма слабой, кстати, подорвать отъезды в Россию или в Бразилию. Ко всем этим сведениям относятся с еще большим недоверием, так как все они исходят от ген. Шатилова, а тот за время своей поездки по Балканам яростно критиковал Францию на страницах местной печати. С другой стороны, Врангель настаивает на том, чтобы первые эшелоны отъезжающих состояли из казаков с Лемноса, а именно Кубанского технического полка. Такова якобы договоренность между ген. Шатиловым и сербским правительством. Французам, наоборот, желательно, чтобы уехали регулярные части из Галлиполи. Будучи более активными участниками Гражданской войны, они не особенно рвутся домой на родину. Разочарованный ген. Шарпи пишет, что, «продолжая свою тактику, русским хочется избавиться от казаков и одновременно сохранить целой свою армию в Галлиполи»[164].

28 апреля, наконец, следует официальное подтверждение: французский военный атташе в Белграде сообщает, что сербское правительство согласно принять 5000 человек в качестве рабочей силы[165].

Новость молниеносно разносится по острову; русское начальство отдает приказ о погрузке 1-го Кубанского дивизиона; больные, не хотящие остаться на Лемносе, выписываются из госпиталей… Рассказывает командир стационера: «Эвакуация, обещанная на Пасхальной неделе, ожидаемая изо дня в день, так и не произошла и, похоже, наступит не скоро. Царит лихорадочное, нервозное настроение и даже разочарование. Все сказывается на почти полной остановке работ: никто уже не собирается обустраиваться»[166].

На самом же деле первая крупная эвакуация на Балканский полуостров будет не в Сербию, а в Болгарию.

Отъезды в Болгарию

В начале мая болгарское правительство сообщает французскому послу в Софии, что согласно немедленно принять 2000 человек на земледельческие работы и лесозаготовки, а также как рабочую силу на заводы и железнодорожное строительство. Врангель просит, чтобы это были исключительно лемносские казаки, но Шарпи не согласен и решает погрузить по тысяче человек на Лемносе и в Галлиполи. 23 мая на Лемнос приходит «Херсон», успев уже взять галлиполийскую тысячу. Спокойно и в полном порядке происходит посадка 1030 донцов, 6 генералов, 53 женщин и 14 детей. «Этот отъезд – первый, который русское командование организует и непосредственно им руководит», – замечает командир стационера[167]. Естественно! Ведь это первый отъезд, который полностью отвечает их намерениям.

Но блаженствовать приходится недолго. По прибытии в порт Бургас болгарское начальство воспротивилось высадке. На борт поднимается полковник и показывает бумагу Генерального штаба, в которой говорится, что «погруженные в Галлиполи являются бунтовщиками, покинувшими свой лагерь без разрешения своего начальства. При таких обстоятельствах мы не можем принять их на свою территорию, так как мы просили рабочую силу и людей послушных»[168]. Наконец, после продолжительных переговоров болгары разрешают высадиться всем. На деле, если на Лемносе русским удалось погрузить два полка с офицерами, то в Галлиполи часть уехавших состояла из демобилизованных, что привело в ярость русского начальника лагеря ген. Кутепова[169].

В связи с происшедшим французское правительство немедля обращается к ген. Шарпи и Верховному комиссару: «Мне сообщают, что французские военные власти препятствуют переезду русских беженцев в Болгарию и Сербию, предоставляя эту возможность в первую очередь лемносским беженцам, и лишь потом галлиполийцам. Напоминаю, что нашей главной заботой остается избавиться от беженцев, и это соображение должно преобладать над всеми другими»[170].

Похоже, что на этот раз Врангель остается в выигрыше: кому уезжать в первую очередь, впредь будет решать его штаб!

25 июня происходит новый отъезд в Болгарию, но на этот раз организованный не русским начальством, а Казачьим Союзом: на «Самару» грузят 1089 казаков, в большинстве донцов. Но оба представителя Союза, которым был поручен отбор отъезжающих, прибывают на Лемнос с двухдневным опозданием. «Самара» отбыла. Они в ярости: им требовались кубанцы, а отнюдь не донцы! Майор Брюн, заменивший Бруссо, оправдывается: «Никто меня не предупреждал об этой детали, а тысячи кубанцев здесь и не было»[171].

На самом деле, воспользовавшись отсутствием делегатов Союза, русское начальство погрузило смешанные воинские части с двумя генералами. Далеко они не уехали: по прибытии в Константинополь, во избежание новых столкновений с болгарами, французы отправляют беженцев назад на Лемнос. Это возвращение сильно раздражило ген. Абрамова. Он отказывается отдать приказ своим войскам на выгрузку и всеми силами старается добиться мятежа на борту. Напрасные усилия. В отчете Брюна читаем, что «все попытки установить связь между берегом и судном (шлюпки, пловцы, рупор…) были перехвачены и, таким образом, за неимением поддержки на суше сопротивление на корабле оказалось не особенно серьезным»[172].

Теперь отъезжающих отбирают делегаты Союза, но это происходит в весьма напряженной атмосфере: «Регистрация на отъезд велась во французском лагере и, таким образом, все предосторожности с русской стороны оказались тщетными (запрещение записываться, угрозы, аресты, попытка оцепления лагеря часовыми и т. д.), а наплыв был таков, что русское командование очень скоро почувствовало свое бессилие. Влияние ген. Абрамова на войска сильно понизилось, и меня нисколько не удивило бы, что после новой попытки в том же духе ему придется подать в отставку. Наши с ним отношения, естественно, натянуты»[173].

10 июля «Решид-паша» берет на борт 904 беженца, отвечающих требованиям Союза. В порту Варна французам снова приходится вести бесконечные переговоры с болгарским начальством, не особенно желающим высадки после нового демарша Врангеля, взбешенного тем, что эта эвакуация произошла без его разрешения[174]. 18 июля беженцы, наконец, сходят на берег.

Последние отъезды в Болгарию происходят в конце августа и начале сентября 1921 г. На этот раз состав выбирается русским командованием; 27 августа 1186 казаков направляются в Бургас, спустя два дня туда же отбывают еще 1200 человек. В начале сентября на «Самару» грузятся 1300 казаков. А немного позже в Болгарию отправляются воинские части в составе еще 3500 казаков. За неимением архивных сведений мы не знаем обстоятельств этой эвакуации.

В Сербию

Наряду с Болгарией Сербия – место, о котором мечтают и русское начальство, и большинство беженцев. Когда в начале мая епископ Вениамин, бывший Севастопольский, в пасхальные дни прибывает на Лемнос с архипастырским визитом, он в своих речах и проповедях везде высказывается за Сербию. Врангелю это невозможно, так как он на Лемносе – персона нон грата.

Одним из препятствий массовой переброске беженцев в Сербию была перегрузка порта Котор[175]. Но 11 мая это препятствие устраняется. Греческое правительство дает согласие на высадку беженцев в Салониках и их перевозку по железной дороге до югославской границы. На пограничном пункте Гевгели беженцев ожидает устроенный югославским министерством общественных работ санитарный пост (ванные, дезинфекция, буфет). Следуя указаниям своего правительства, во избежание повтора унижения, имевшего место при первой перевозке в Болгарию, французское военное начальство не вмешивается в проведение Врангелем переезда 5000 человек в Сербию. Приоритет отдается Лемносу.

Первым судном, назначенным забрать беженцев в эту «землю обетованную», оказывается «Решид-паша». 30 мая он берет на борт в Лемносе 2634 кубанца, т. е. два полка, технический полк под командованием двух генералов, в сопровождении 136 женщин и 27 детей. Место назначения – Салоники. 3 июня «Херсон» забирает вторую партию из 2000 казаков в порт Котор. На этом сербская глава заканчивается[176].

Последние рейсы на Кавказ

С апреля возвращение в Россию невозможно, так как Советы требуют переговоров на правительственном уровне, в ущерб Франции. По данным французских спецслужб, за возвращение высказываются более 60 % донских казаков[177]. Но неожиданно возможность репатриации появляется снова.

Некий Серебровский, председатель Бакинского комитета нефтяных промышленников, 9 мая предлагает набрать среди беженцев 6240 рабочих. Он заверяет, что никто, за исключением офицеров, не подвергнется репрессиям и что к концу летнего сезона рабочие смогут вернуться к своим очагам[178]. Первая группа добровольцев из Константинопольских лагерей отбывает 13 мая в Грузию, в Батуми, и далее в Баку. 14 июня «Решид-паша» забирает на Лемносе вторую группу из 2180 человек, среди которых около 50 женщин и детей.

Кубанцы оставляют на имя ген. Бруссо следующее письмо: «Покидая сегодня о. Лемнос для того, чтобы начать совершенно новую жизнь в пока неизвестных для нас условиях, мы сердечно благодарим Их Превосходительство генерала Бруссо за внимательные, гуманные и милосердные заботы, оказанные нам за время нашего пребывания на Лемносе. В течение более шести месяцев нашей лемносской жизни мы неоднократно замечали, с каким бдительным вниманием относились к нашим нуждам представители двух благородных наций, Франции и США. Нас питали, одевали, охраняли нашу независимость, защищая ее от всевозможных попыток причинить ей ущерб. Мы, когда-то сражавшиеся вместе с франко-английскими союзниками за наши общие интересы, выражаем сегодня сожаление о том, что вместо благодарности благородной Франции было нанесено незаслуженное оскорбление за якобы насильственную отправку наших братьев-казаков в Советскую Россию, чего на самом деле не было и что остается бесчестной клеветой. Честь, слава и благодарность с нашей стороны благородным народам Франции и Америки за оказанное нам гостеприимство. Воспоминание о нем на многие годы останется в наших сердцах и, если судьба нам поможет, по возвращении на родину мы постараемся отплатить услугой за услугу. (От имени кубанских казаков, отбывающих на работу в Баку 13 июня 1921 г.)»[179]

В Константинополе французы разрешают подняться на борт представителям Серебровского и среди них некоему Исакину, делегату Бакинского союза профсоюзов. В докладной записке французской разведки читаем: «Г-н Исакин приветствовал отъезжающих от имени бакинского рабочего пролетариата. Он сказал, что приглашает их не в земной рай, а в страну, где экономические условия тяжелы и трудны. Но эта страна является их родиной, и они могут быть уверены, что их примут, как братьев, и что с ними обойдутся, как и со всеми другими. Их порой безотчетное участие в борьбе против Советской России им прощается и будет забыто. Ответом на эту речь было единодушное “ура”. Со своей стороны я объявил, что все те, кто считают недостаточными вышеуказанные гарантии и больше не желают возвращения в Россию, могут совершенно свободно и немедленно покинуть корабль […] Никто не сошел на берег»[180]. Выгрузка в Батуми проходит без проблем.

Так как два рейса не позволили перевезти всех требуемых Серебровским добровольцев, в июле планируется новый рейс на 1000 человек. Но тут провал полный. Судно прибывает в Мудрос 20 июля под вечер и грузиться будет лишь на следующий день. Таким образом, русское начальство за ночь успевает организовать противодействие. Вот что об этом пишет Брюн: «Были спровоцированы всевозможные инциденты. Один офицер Алексеевского училища […] даже оскорбил французского офицера. Его немедленно арестовывают и отводят в лагерь, но рота училища, при оружии, старается его освободить. Ей приходится ретироваться. Другое училище встретило французов свистом […] Все подступы, дороги, тропки охраняются офицерами. Их единственное видимое оружие – палки, но и этого достаточно, чтобы терроризировать отъезжающих»[181].

Позже ген. Абрамов напишет, что «глубоко» сожалеет об этих инцидентах, но тут же говорит, что ответственность за них несет французский офицер, которому было поручено обойти лагеря. Попытку освободить арестованного Абрамов объясняет слухами, что его якобы насильно собирались отправить в Батуми. Кстати, училищная рота была при винтовках, но «без затворов и без патронов»[182].

В конце концов пароход отчаливает, имея на борту… 7 казаков, сумевших пробиться. Брюн заключает: «Думаю, что после этого неудачного опыта бесполезно стараться устраивать массовые репатриации. Количество офицеров и юнкеров слишком велико, чтобы позволить мне воздействовать на простых казаков, как я делал раньше»[183]. Так оно и есть. Отъезды в Россию прекращаются. В итоге с Лемноса уехало в Новороссийск, Одессу и Батуми 9233 казаков, включая 1100 прибывших ранее из Чаталджи.

В Грецию

К апрелю 1921 г. для беженцев открывается новая возможность. В Греции объявлена мобилизация, страна вступила в войну с кемалистами. В сельском хозяйстве и на заводах – острая нехватка рабочих рук. Греческие работодатели обращают внимание на этот «садок потенциальной рабочей силы», православных, находящихся на одном из греческих островов. Бруссо замечает, что «донцы с энтузиазмом воспользовались такой возможностью». Но касаемо кубанцев добавляет, что те «по старой привычке предпочитают ничего не делать»[184].

В апреле один греческий предприниматель с о. Лесбос предлагает нанять 3000 казаков. Врангель согласен, но намерен направить лиц «надежных» с офицерами, в первую очередь юнкеров. Комментарий Шарпи: «Об этом […] и спорить бесполезно»[185]. Но последствий не будет ввиду отрицательной позиции греческих властей.

Наконец в начале июня положение меняется: Греция согласна принять беженцев, желающих работать, в неограниченном количестве, но исключительно как отдельных лиц. Если верить Бруссо, то это решение подсказывается не только исключительно экономическими соображениями, но также и тем, что открыли доступ Сербия и Болгария: «Ясно, что греки боятся отпустить слишком много русских, способных носить оружие, в другие балканские страны»[186].

В лагерях появляется следующее объявление: «Вице-префект г-н Кастро дал знать, что греческое правительство разрешает свободное передвижение по всему королевству русских беженцев, ищущих работу. В Греции ощущается острая нехватка рабочих рук накануне уборки урожая, ягод и винограда. Требуются сельскохозяйственные работники во всей Аттике и Фессалии, в Лариссе, Триале, Кардице, Фивах и т. д.; сельскохозяйственные работники и сборщики винограда необходимы на Пелопоннесе, в Пирее требуются пекари […]. Попасть в Грецию можно пароходом, раз в неделю по воскресеньям. […] Каждому эмигранту приказано выдать на дорогу 4-дневный паек. За рейс пароход может забрать от 300 до 400 человек»[187].

Бруссо получает разрешение оплатить переезд неимущих. Пользуясь оказией, 130 беженцев отправляются в Грецию первым же рейсом. Через неделю Лемнос покидают 435 казаков.

Это не по вкусу русскому начальству. Французская разведка на Лемносе отмечает «яростную пропаганду против отъездов в Грецию». Кандидаты на отбытие «должны скрывать это до последней минуты и пробираться с багажом во французский штаб под покровом ночи. Без таких мер предосторожности они рискуют быть задержанными своими офицерами, с конфискацией верхней одежды и смены белья»[188].

Но многие не решаются по иным причинам: «Удерживает казаков страх остаться без средств в стране с незнакомым языком, где никто о них не станет заботиться»[189]. Для поощрения колеблющихся Брюн добивается разрешения оплачивать их проезд, снабжать обувью, новым бельем и суммой в 50 драхм. Публикуются также письма от казаков, находящихся уже в Греции и расхваливающих жизнь.

В противовес этому штаб ген. Абрамова публикует своего рода сюрреалистический способ пользования подобными письмами: «Большинство писем запутаны и неясны из боязни цензуры и, чтобы узнать правду о Греции, надо читать между строк […]. Чем лучше описывается жизнь, тем хуже она на деле. Эти письма […] являются шифровками, ибо пишущие их договорились с оставшимися, что все положительное должно понимать отрицательно. Чем восторженнее оценки, тем хуже действительность»[190].

Отъезды отдельных лиц продолжатся еженедельно до закрытия лагерей (табл. 3).

Таблица 3. Отъезды беженцев с Лемноса летом 1921 г.

Неизвестно, полны ли данные или в архивах есть пробелы. Наблюдается несколько групповых отъездов. Так, 26 июня один британский подданный завербовал 211 рабочих, которых он отправил в Кассандру на побережье Халкидики. А 16 августа один грек вывозит 1260 казаков в Каламату. В общей сложности, по словам Поля Робинсона, в Грецию переехало около 2500 казаков[191].

Беглецы

Кое-кто покидает Лемнос тайно. Классический способ – кража или покупка баркаса у местного населения. Можно и оплатить перевозчика. Николаю Свидину удается, благодаря помощи офицера-контролера, тайно погрузиться на «Херсон» и отправиться в Котор[192].

Точное количество этих нелегальных эмигрантов установить невозможно за неимением достаточных архивных сведений. В декабре агент французской разведки замечает, что «количество офицеров и солдат, тайно покидающих Лемнос, растет изо дня в день […] Они направляются в Константинополь с целью найти работу».

Кое-кто, по слухам, нанимается в ряды кемалистов; известно даже их денежное довольствие – от 200 до 300 фунтов для офицеров, от 90 до 120 – для солдат[193]. Участие русских в войне в Анатолии, по слухам, не так велико, но невозможно отрицать, что какое-то количество беженцев в ней было замешано. Похоже, что, по словам французской разведки, некоторое количество сбежавших с Лемноса попало в Болгарию: «2000 казаков […] покинули Константинополь – Лемнос без разрешения, без паспортов, чтобы присоединиться в Софии к другой группе из 2000 беженцев»[194].

Закрытие лагерей

Таким образом, Лемносские лагеря начинают постепенно пустеть. Если в феврале – апреле 1921 г. их население достигало пика в 21 000 человек, то скоро оно пошло на убыль: 17 000 в мае, 12 000 в июне, 7000 в июле и 4000 в августе. Скоро становится ясной ненужность содержания нескольких лагерей, и с начала июня Бруссо начинает группировать остатки донцов из лагеря Мудрос Западный на мыс Калоераки, где лучше снабжение водой. 25 июня закрывается донской лагерь Мудрос Восточный.

Одновременно Бруссо обращается к своему руководству с вопросом, необходимо ли его присутствие при таком малом количестве беженцев, подчеркивая, что комендант Брюн сможет отлично справиться с этой задачей[195]. Передача власти происходит быстро: 20 июня Бруссо передает свои полномочия Брюну и покидает Лемнос.

А в конце месяца встает уже вопрос о нужности Мудросского лагеря вообще – вопрос, поднятый командиром стационера: «Общие расходы на содержание лагеря заметно не понизились. А эти расходы, т. е. военная миссия, стрелковая рота, стационер, электрическое освещение бензиновым генератором, снабжение питьевой водой, лихтеры, зарплата подсобного персонала, аренда участков и т. д. несоразмерны количеству русских беженцев»[196].

9 сентября на острове насчитывается лишь 600 беженцев, в числе которых около сотни тяжелобольных. Брюн публикует следующий приказ: «1. Лемносский лагерь упраздняется. 2. Тяжелобольные будут направлены в Константинополь вместе с медицинским персоналом. 3. Остальные будут направлены в Грецию или в Батуми. 4. Те, кто не сумел или не захотел уехать, будут направлены в Галлиполи»[197].

Последние больные отбывают в константинопольские госпиталя 16 октября 1921 г. Лагерь на острове Лемнос закрывается окончательно.

Заключение

Так заканчивается история казаков на Лемносе. Или, точнее, та история, какую можно восстановить на основе французских военных архивов. Этот эпизод, оставшийся до сих пор без должного внимания историков послевоенных лет (не считая русской эмиграции, которая использовала преимущественно архивный материал русского Генерального штаба), освещается по-новому при помощи французских источников. Они показывают резкость противоречий между партнерами. Французское командование, главным образом, старается рассеять Белые войска путем репатриаций в Россию, а также на рынки труда лимитрофных стран, т. е. рассеять их без особого шума. Русское же командование добивается диаметрально противоположного, а именно сохранения армии, полного переселения ее как единой военной силы в одну из стран региона, готовую принять ее в таком виде.

С одной стороны, есть политическая воля Белого штаба, уверенного в возможности отвоевания России, а с другой – прагматизм французского командования, намеренного как можно быстрее избавить Францию от оказания помощи беженцам.

При наличии таких противоположных целей история казачества на Лемносе выражается, в первую очередь, в почти непрерывной конфронтации между русскими и французскими офицерами. Эти разногласия, без всякого сомнения, вытекают также из давнишнего недоверия, проявляемого русским штабом к Франции. В то же время большое количество русских гражданских беженцев, в том числе и элита старой России, с целью найти приют обращается именно к Франции!

А Лемнос? Казачий эпизод – не единственный в истории острова. 28 июня 1921 г. на нем оставалось лишь 7000 казаков, ожидающих отъезда. Неожиданно у Лемноса бросает якорь большой греческий пароход «Патрис». На борту – 3000 греческих беженцев из Малой Азии, спасшихся от войск Мустафы Кемаля. Местное греческое начальство ничего не сделало для их принятия[198]. Одна человеческая драма сменяется другой…

К. М. Остапенко

Лемносский дневник

Лагерь Мудрос[199], 9-я палатка, 19 22/IV 21 г[200]

Раньше всего дневник мой, аккуратно ведшийся изо дня в день с конца [19]19 года, принужден был прекратить свое существование 16 октября прошлого 1920 года. Дневник остался в Геническе[201] у Коллазонио[202] по Соборной улице[203]. Обещали сохранить[204].

Итак, как сейчас помню, придя 16[-го] вечером домой и кое-что узнав о начавшемся наступлении красных[205], я писал: «Пришел решительный момент: мы или они». И молил я Бога, чтобы это были мы, а душой не верилось. И жутко, жутко было ложиться мне в эту ночь, ибо сердце тосковало и разум подсказывал, что против сил, брошенных на нас красными, трудно, невозможно противостоять.

События стали разыгрываться с колоссальной быстротой, скорее, чем это могла вообразить самая богатая фантазия. Часа в 3–4 ночи я проснулся от страшного стука в окно. Вскочив и открыв ставню и форточку, я увидел нашего делопроизводителя Анд. Мат. Зайченко, который сильно изменившимся голосом, бледный, сообщил мне, что красные под Геническом[206]. Все в сборе. Сейчас выступаем. Приказано собраться у полк. Федюшкина. Итак, началось[207].

Я тотчас же сменил все белье, надел фуфайку и вообще все, что налезло, и отправился поздней ночью в город. Мороз был дьявольский[208]. Градусов 18–20 ниже нуля. Федюшкина я не застал, отправился к полк. Соколову, где и был назначен и немедленно же отправлен в числе 10 офицеров на охрану моста, ведущего из Геническа на Арабатскую стрелку[209].

Часов с 10 утра 17 октября через Геническ начали проходить обозы. Первый прошел конвой ген. Кутепова, потерявший командующего армией и спешивший в Крым. Отправили и мы свой обоз. К 12 часам через Геническ обозы стали проходить вразброд, а к 3 часам они мчались в абсолютной панике.

Точно и ясно обстановку себе никто не представлял, но упорно[210] говорили, что к 12 часам ночи должна подоспеть Донская дивизия из Новогригорьевки[211], [что] в 30 верстах от Геническа. До этого времени удерживать Геническ приказано было учебно-запасной батарее[212], насчитывавшей до 500 человек, но винтовок всего только 60–80. Во всем Геническе не оказалось винтовок, и начальник пограничной стражи выдал нам 30 шт. бердан[213], которые, вследствие обильной смазки, не разбивали патрона и требовали чистки. В Геническе не оказалось или, вернее, не смогли найти отвертки.

Наступила темнота, [в] 4–5 часов. Берданы наши не работали. Нас, вместо того, чтобы отправить бойцами в окопы, отправили городовыми на мост. Охрану Геническа приняли на себя 80 бойцов (половина офицеров) и два пулемета. На мосту делалось Бог знает что. Паника невероятная, а когда красные открыли артиллерийский огонь по городу, где было битком набито обозов, поднялось нечто невероятное.

По собственной инициативе мост в свое ведение взял Терский артиллерийский взвод[214]. Пришлось ругаться, а главное, крыть матом. И не только простых возниц, но и седых генералов и даже дам и барышень, своим писком и визгом делавших какую бы то ни было работу невозможной. И только мат, один грубый сплошной мат действовал и умиротворял публику. Мату, только ему обязаны мы тому, что на Геническом мосту[215] не произошла катастрофа, не было затора, и всем[216] желающим была дана возможность уйти. Не остался никто. В час ночи наши, потеряв 2-х убитых, отошли за мост[217].

Геническ был сдан. Мы, терцы-артиллеристы, прикрывали отход. В 4 часа утра 18-го мы были в Генической Горке[218] в 7-ми верстах от города, на чудных позициях. Здесь остановились и залегли в окопы. Всего 50 человек при 2[-х] пулеметах. 18-го утром Геническ был отбит подоспевшими донцами и находился в их руках суток 2–3. Мы в Геническ не возвращались, и 22[-го] на рассвете выступили из Генической Горки дальше по Арабатской стрелке.

25-X-20 мы были вечером в Каясанах[219], уже в Крыму. Адская была дорога. Холод, пронзительный ветер, голод, отсутствие крыши, где бы можно было отдохнуть. Я спал одну ночь в конюшне на навозе и был счастлив, ибо было тепло от навоза. Нет пресной воды. Пришлось есть лед из морской пены. И голодно, страшно голодно. Купить ничего негде[220]. Итак, поздно вечером 25[-го] мы в Каясанах.

Писать о том, как стояли мы на позициях у Генической Горки, как чуть не перестреляли донцов, уходивших из Геническа и принятых нами за красных, о том, как полк. Соколов разносил своих офицеров, в значительной своей части драпанувших дальше, чем надо, о том, что в такой трагический момент дочь хозяйки нашей, где стоял взвод, вышла замуж (полк. Федюшкин был посаженный отец, а два наших офицера шаферами. Венчали в Геническе в период тех 2-х дней, когда донцы выбили красных из города и занимали его мы), – обо всем этом писать не стоит не потому, что оно внимания не заслуживает, а потому, что время и силы человеческие не позволяют.

В Каясанах нам отвели одну большую комнату у простого татарина. Обстановки абсолютно никакой. Спали все вповалку.

Надо сказать, что буквально все свои вещи мы отправили со своим обозом, который должен был поджидать нас на стрелке. Прошли мы всю стрелку, но обоза не нашли. Сидим без всяких, даже самых необходимых вещей, как мыло, полотенце, вилка, нож, ложка. С продовольствием дело обстоит несколько лучше, чем на стрелке. Хлеба, правда, нет, но выдают муку, из которой печем пышки. Обед получаем из котла. Утром, вечером варим чай. О политической и военной обстановке не знаем абсолютно ничего.

26-го полк. Федюшкин отправил меня на подводе на ст. Владиславовку[221], в 12 верст[ах] от Каясан, с приказанием разузнать, что возможно, об обозе со шт[абс]-кап[итаном] Павловским во главе, предпринять те или иные меры и привезти более или менее достоверные сведения о том, что делается на фронте. Была еще у нас тайная надежда, что большевистский прорыв или ликвидирован или ликвидируется.

Во Владиславовке о нашем обозе мне абсолютно ничего узнать не удалось; разослал телеграммы по станциям железных дорог «всем, всем, всем», с просьбой задержать [обоз] и вернуть во Владиславовку. Узнал, что стоянкой нам назначены те же Байбуги[222], где стояли мы всего 3 недели назад до ухода в Северную Таврию. На станции прочел и официальное сообщение штаба Главнокомандующего о том, что, несмотря на героизм и прочее русских войск, мы принуждены были отойти за Перекоп. Все призывались к мужеству в перенесении этого испытания. Тут же на станции шли слухи о том, что зерна в Крыму нет, что зиму прожить будет невозможно.

С грустными новостями вернулся я в Каясаны, а 27-го на рассвете пешим порядком двинулись мы в Байбуги, куда и прибыли часа в 2–3 дня. Разместили нас в Дальних Байбугах только часов в 7–8 вечера. 27-го и 28-го мы отдыхали после почти двухнедельного странствования в холод и стужу, без еды почти и без отдыха. Прошли за это время более 150 верст.

28-го вечером я получил предписание немедленно отправляться в г. Симферополь, где, по сведениям, находится наш обоз[223], разыскать его и доставить в Феодосию. На следующий день утром я отправился в Феодосию на вокзал. На вокзале объявление: «Ввиду недостатка в паровозах поезд отойдет только в 2 часа дня».

Я – на главную улицу гулять. Прохожу мимо Освага[224], на окне объявление: «Ввиду гололедки провода порваны. Связь потеряна. От Главнокомандующего сводки нет. К вечеру связь будет восстановлена».

В 2 часа дня на вокзале объявление: «Ввиду недостатка в угле поезд на Джанкой ни 29-го, ни 30-го не отойдет». Странно все это, думаю, и направляюсь к себе в Байбуги.

По дороге неожиданно встречаю полк. Яблочкова. Он, оказывается, с семьею на службе в Земск[ом] Союзе[225]. Сердечно встретил, потащил к себе обедать. Ольга Алекс. оказала не менее любезную и сердечную встречу. Яблоков говорил, что дела наши на фронте, по имеющимся сведениям, очень и очень неважны.

Вечером был дома. Опять без конца играли в шмоньку[226]. У меня уже нет ни копейки. Цены в Феодосии колоссальны. Французская булка, стоившая 3 недели назад 500 руб., стоит 1200, и так буквально все. Что-то будет? И хочется надеяться и верить, и трудно. Артиллерийская канонада слышна здесь явственно. И вот сегодня часов в 6 вечера она внезапно смолкла[227]. Что это? На пользу нам или все кончено? Не дай этого, Господи!

30-го октября. День кошмара и неразберихи. С утра и одеваться как следует не захотелось, надел фуфайку вместо рубахи да кожаную куртку, так разгильдяем и хожу. Часов в двенадцать, надев шубу, отправился в Ближние Байбуги обедать и жалованье получить. Прихожу к штабу: волнение, ординарцы приходят из города. Кавтарадзе говорит: «Перекоп сдан, наших гонят» и так далее. Ничего не разберу. Скачут из города ординарец за ординарцем, посылают [ординарцев] туда.

Пообедал я, получил деньги и тут же попал в наряд: немедленно с 20 казаками под командой подъесаула Попандопуло оправиться в Феодосию и поступить в распоряжение ген. Чумаченко.

Не возвращаясь в Дал. Байбуги, отправился в Феодосию. Четыре версты до города были чрезвычайно интересны. Это была сплошная цепь обозов, тянувшаяся в город. Шли все. Картина не из веселых. Пришли в город по темноте. Генерал Чумаченко приказал занять два поста, а остальным находиться при нем в соседней комнате.

Расположились мы в столовой «Кооператив» у Генуэзской башни. Вечер и ночь кое-как провели, конечно, без сна. Беспокоили каждые 10 минут. Разговор вертелся буквально только на том, сдан Перекоп или нет. Больше никого ничто не интересовало. Погрузка на транспорты: «Дон», «Петр Регул» и «Владимир»[228] была ночью по приказанию ген. Фостикова приостановлена. Возлагали большие надежды на то, что Перекоп взят обратно[229].

Часа в 4 ночи вышел я проверить посты и караул. На улице – целый табор: пришли первые войсковые обозы. Площадь у вокзала, вся улица, все запружено повозками, линейками, масса верховых и упряжных лошадей, костры, люди греются около них. Красивая, яркая, колоритная картина, но мысль невольно выплывает в сознание, отчего это, к чему; и становится в этом мраке ночи, озаренном пылающими кострами, еще страшнее, кошмарнее, нервнее. Видно, что все кончено.

Часам к 7–8 утра, с рассветом, картина становится кошмарной. Все это, по всем улицам, обгоняя друг друга, толкаясь, суетясь и нервничая, отправляется к пристани грузиться. У входа на пристань – большие караулы юнкеров и категорический приказ: грузиться можно, но только с ручным багажом. Кто что с собою захватит, с тем и погрузится.

Моментально начинается дикая, никогда не виданная мною картина. Стаскивают чемоданы, открывают их и в мешок набрасывают необходимые вещи, остальное бросают. Приказание это передается из уст в уста, и через полчаса на всех улицах небольшой Феодосии вы видите ту же картину: открытые чемоданы, сундуки и лихорадочно роющиеся в них руки.

На улицах валяются пишущие машинки, вороха бумаг и «дел», всевозможные канцелярские принадлежности, подушки, одеяла, опорожненные чемоданы всякого рода, вида и фасона, фураж, седла. Стоит масса пустых и загруженных фургонов, а по улицам без всадника, без хозяина, оседланные и заамуниченные, бродят кони. Конечно, вокруг и около снуют хищники до чужого добра. Вот уж где «бери – не хочу».

Часам к 12 дня картина резко меняется: что можно было растащить – растащили. Стоят осиротелые телеги, по ветру пущены хлам и обрывки казенных бумаг. Отдельные хищники образовали уже целую толпу, пытающуюся грабить подходящие войсковые обозы. По городу пущены конные разъезды, сколь-нибудь сдерживающие [эту] толпу.

Цены на все адски высокие, и продуктов к 12 дня в магазинах абсолютно нет. В том самом ресторанчике «Кооператив», где расположен наш караул, нам по знакомству, «за охрану», как говорит жид, продают махонькие пончики по 3000 руб[лей] и обед из 2[-х] блюд без хлеба [за] 12 000. Думал ли кто-нибудь из нас, воображал ли, что за обед из 2-х блюд без хлеба будет платить 12 000 рублей?

В ресторанчике появляются простые казаки и солдаты, которые за эти пончики платят 5000, а за обед 20 000. Откуда деньги? Тот коня продал, тот – фургон, а иной так и коня, и фургон, и все имущество, что было на фургоне. «А что вез? – А кто его знает. Всякие вещи. И я не смотрел, и покупатель [не смотрел]. Некогда было. Еле сам убег».

Часа в 4 дня прибыла в город из Байбуги и наша батарея. Но из караула нас не отпускали. Стало темнеть. На вокзале – пожар. Кто-то поджег состав с патронами и снарядами. К счастью, благодаря геройству машиниста состав удалось разорвать, и сгорело всего две платформы с сеном и вагон с патронами. Какой бы был кошмар, если бы стали рваться снаряды! Погрузка произведена не была бы, ибо вокзал – на самой пристани.

В 6 часов вечера ген. Чумаченко, взяв нас, направился на пристань к транспорту «Владимир»[230], где была и наша батарея. Там я присоединился к батарее. Огромная пристань и набережная запружены народом, а на транспортах [тоже] уже полно народа. Стали в импровизированную очередь.

Часов в 9 вечера стали рваться снаряды в Сарыголи[231]. Величественная, грандиозная картина сама по себе, а тут еще в такой обстановке. Американский миноносец, стоявший тут же у пристани, стал для лучшей детонации пускать снаряд за снарядом по Сарыголю[232]. Это произвело ошеломляющее впечатление: «Красные подходят, нажми, грузись скорее!». И заволновалась толпа. И стала страшной стихийной силой[233].

В этой кошмарной обстановке, в холоде, голодные, прождали мы до 12 часов, когда удалось погрузиться на борт «Владимира». Сколько переживаний за эти 6 часов стояния на пристани! Сколько жутких мыслей! Сомнений: «погрузимся или нет», «успеем или нет», «хватит места или нет»? Итак, в 12 часов ночи с 31 октября на 1 ноября мы были на борту «Владимира». Слава Богу! Теперь я спасен. Мрачные мысли должны покинуть меня. Но то, что пришлось видеть дальше, превзошло все.

Я видел, как переполненный «Владимир» стал отваливать. Я видел, дело было уже на рассвете, с какою мольбою, с каким отчаянием, безнадежной тоской смотрели на нас, умоляли нас оставшиеся. А их было много, очень много. Я видел, как более смелые бросились к веревкам и стали взбираться. Я видел, как некоторые, ослабев, срывались и падали уже в море и обратно не выплывали. Я помню, твердо помню их молящие глаза. Ах! Сколько отчаяния, сколько жажды жизни! И помню я еще, как одному смельчаку один негодяй обрубил веревку и утопил его в море. Помню и это. Не видел только лица того изверга, который сделал это, и не знаю, счастлив ли я этим или надо было видеть и это?

1-го ноября 1920 года «Владимир» вышел на рейд. Было видно, как один за другим отходят поезда. Куда? Выяснилось, что это уезжали и уходили составы на Керчь с теми, кто не успел погрузиться в Феодосии[234], ибо Акмонайские позиции[235], сыгравшие выдающуюся роль в [19]19 году, должны были спасти еще многие тысячи несчастных[236].

Часов в 6 вечера «Владимир» снялся с якоря и отошел в неизвестном направлении[237]. Ну, теперь уже окончательно мы спасены от опасности попасться в лапы «товарищей». Страшная опасность миновала. Пора оглянуться и на себя. Ехать до ужаса тесно. На «Владимире», оказывается, около двенадцати тысяч человек. Давка, духота невообразимые. Помещаемся в 3[-м] трюме.

Вылезти на палубу – один ужас. Сколько это стоит затруднений и ловкости! Битком набито. Не только лечь, [но и] сесть негде. Ночью кладешь ноги на голову vis-à-vis[238] и ощущаешь чьи-нибудь сапоги на собственной физиономии[239].

Что имеешь с собою, отправляясь в неизвестном направлении и на неизвестное положение? Ибо перед эвакуацией был приказ Врангеля, где он писал, что уехать мы уедем, но кто нас примет и на каких основаниях и правах, одному Богу известно[240]. С собою абсолютно ничего [нет]. Весь мой багаж – это то, что надето на себя в Геническе еще две с лишним недели [назад].

Нет даже полотенца, мыла, второго носового платка, шинели (ибо я в шубе), второй смены белья. Из продуктов – 5 английских банок консервов и 2 фунта черного хлеба. В кармане ни гроша, не говоря уже об иностранной валюте, ибо даже ничего не стоящих крымских денег нет. Из вещей больше всего жаль мне мое Евангелие и Нюсины письма. За это время я часто перечитывал их, и становилось как-то легче, когда читал их.

Итак, и гол, и бос, и наг, яко благ и еду за границу.

Полагаю, что очень, очень редко в прежние времена с таким багажом и таким средствами кто-нибудь пускался без руля и без ветрил в долгое плавание. Нет, вру. Без руля я даже и в настоящем положении не рискнул бы ехать, но руль есть. Это Врангель – лучший воплотитель нашей идеи – идеи спасения родины и лучшей жизни. Если не персонально для каждого из нас – ибо много, много жертв еще впереди, то во всяком случае для (не говорю [даже про] отцов, матерей) для братьев, сестер и детей.

И опять грустные мысли. Я выбрался из Крыма. Я спасен. А Коля, а Володя[241]? Где они, что с ними? Живы ли они? Успели ли, как я, выбраться до порта и погрузиться?

Кормят ли нас на пароходе? И да, и нет. Не всегда один раз в день, в самое неопределенное время удается получить кипяток. Раз в день и тоже в неопределенное время – пять, шесть ложек горячей воды и в ней 1–2 галушки. Вот и все. Двадцать четыре часа в сутки есть хочется, как зверю. От духоты и жары хочется пить, а воды не хватает, дают ее очень мало. Подышать свежим воздухом на палубе? – Очередь на выход из трюма. Выйдут 50 человек – стоп; пока не войдут обратно 50 человек, не пускают следующих. Очередь и очередь, и какая очередь! Я как-то стоял в очереди в уборную пять с лишним часов. Понятно, заболел и пролежал двое суток в трюме, в грязи, во вшах, гадости и пакости, с температурой 38,5°.

5-го ноября, на рассвете, вошли мы в Босфор, а часов в 9 утра стали на Константинопольском рейде. «Владимир», не опуская русского флага, поднял и французский[242]. Так вот он – второй Рим! Вот тот самый Царьград, на вратах которого Олег прибил свой щит. Тот Царьград, обладание которым было нашей мечтой на протяжении последних веков. Парадокс. Русская армия прибыла в Константинополь. Но так ли мы мечтали прибыть в него? Кому смешно, пусть смеется, а мне тяжело, тяжело до боли, и даже красоты действительно красивого Константинополя и берегов Босфора не радуют глаза, не манят взора. Что-то будет дальше? И одна эта мысль сидит гвоздем, и не выбить ее ничем.

6-го ноября. Рассвет. Действительно, феерическая картина. Восход солнца, бесконечные минареты и Айя София[243]. Даже отсюда сразу вы узнаете, инстинктивно угадываете, что это, именно это – Айя София.

Полон Босфор, Золотой Рог[244] кораблями военными и коммерческими. Жизнь кипит. Турки на своих изящных лодочках подвозят продукты. Красные фески, чужой говор. Но картина довольно неприятная: кушать хочется зверски, а тут чего, чего только нет. Что угодно для души[245].

Но что за волнение? Врангель! Врангель приедет! И все зашевелилось, забегало и стали даже подтягиваться. Приедет сам Врангель! Приедет тот, на ком сосредоточены сейчас все надежды, все упования. «Вот приедет барин, барин нас рассудит». Приедет Врангель, он все разберет, все скажет и обязательно только хорошее. Ибо Врангель ничего плохого не скажет, не может сказать. Вера во Врангеля у всех и вся бесконечная и беспредельная. Врангель с нами; значит, все образуется, все будет хорошо.

Часов с 7-ми утра публика стала занимать позиции. Удалось и мне протиснуться к борту у носовой части. Часов в 10 утра подошел катер с Врангелем. Громовое и бесконечное «ура» встретило его. Поднялся он на корабль. Что-то с кем-то говорил и минут через десять спустился обратно на катер. «Ура, ура, ура», без конца «ура», и с нашего корабля, и со всех русских судов, переполненных войсками.

6-го ноября 139[246] тысяч человек, сидевших на судах в Босфоре, кричали «ура», восторженное «ура» своему Главнокомандующему. Врангель сидел на корме катера и отдавал честь. Недалеко от него с биноклем в руках стоял ген. Кутепов.

Тотчас же после отъезда Врангеля пошли разговоры [о том], что он говорил и, вообще, [о] его деятельности во время эвакуации. Говорили про него массу[247], много противоречивого, но ничего, абсолютно ничего плохого. Говорили, что он до последнего оставался в Крыму. После эвакуации Севастополя, прошедшей отлично, лично отправился в Керчь и там руководил эвакуацией. Затем проехал в Феодосию; лично сходил на берег, чтобы убедиться, нет ли брошенных на произвол судьбы, и только после этого на крейсере «Генерал Корнилов»[248] отправился в Константинополь. Говорили, что [он] остался крайне недоволен порядком эвакуации Феодосии, говорили, что обругал Фостикова, кого-то стыдил, ругал. Одним словом, справедливость торжествовала. Много говорили и долго о Врангеле, но абсолютно никто не помянул его недобрым словом.

Это единственный, кажется, в истории случай, когда войска, разбитые, принужденные сдать свои последние позиции и уйти неведомо куда, голодные и раздетые, ни в чем, абсолютно ни в чем не винят своего Главнокомандующего, а с восторгом, с беспредельной доверчивостью и любовью приветствуют его и, в сознании величия возложенного на них подвига, спокойно смотрят в глаза будущему. Невольно эта картина напоминает ту картину, о которой приходилось читать в римской истории: «Caesar! Morituri te salutant»[249].

Так или иначе, но известно, что Кубанцы и Терцы едут на Лемнос, Донцы – в Чаталджу[250], а 1-я армия – в Галлиполи[251].

Мы уходим из Конст[антинопо]ля сегодня. Действительно, часов около 6–7 вечера[252] 6-го ноября «Владимир» снялся с якоря и направился на Лемнос[253]. 8-го вечером бросили якорь в Лемносской бухте. С утра 9-го начали выгружать.

Мы слезли к вечеру. Скалы, скалы и скалы, ни деревца, ни травки, ничего абсолютно. Дали нам турецкие палатки «Марабу»[254], и мы разместились. Поместились мы так: я, Кавтарадзе, Портянко, Середенко, Роменский, Буланов, Лобов, Борисов и Попандопуло.

Жрать нечего, голод отчаянный, кушать ничего не дают. 10–11-е [ноября] – это сплошное голодание, холод, отчаянный ветер норд-ост[255]. Палатки разносит. Настроение духа самое отчаянное. Наш паек: 1/2 маленькой банки консервов (150 гр.) и две галеты в 75 гр. весом обе. После почти месяца голодания и при таком холоде – это ужас. Вши заедают, а раздеться, перемениться нечем, укрыться – тоже, подстелить нечего[256].

Такое наше существование продолжалось до 15 ноября, когда вечером удалось украсть 1/2 пуда муки. Сейчас же наварили галушек и наелись до отвала.

У нас что-то появились больные. Портянко, Роменский, Кавтарадзе лежат с высокой температурой! Нет абсолютно соли, что действует еще отчаяннее. Буланов загнал шинель, и мы имеем возможность покупать соль[257].

15-го[258] распространился слух, что завтра мы уезжаем с Лемноса в Чаталджу на присоединение к Терцам. Вот было бы хорошо! Действительно, 16-го утром была объявлена Терцам погрузка, и в 3 часа дня мы отправились на барже к транспорту «Моряк»[259].

О, ужас, что за транспорт! Сплошное отчаяние. Трюм один, без света, лестница отвесная, грязь, гадость, подмести и убрать нечем. Нечего делать, слез. Стоят два автомобиля. При них мальчишка. Говорит, что Терец. «Откуда? – Пришибской станицы[260], фамилия – Крылов». И, помолчав, добавляет: «Известен более под фамилией деда, Цилинского». «Ксении Романовны родственник? – Племянник. А Вы не Остапенко будете? – Я сам».

Пригласил он меня к себе в автомобиль. Ехал я сравнительно с удобствами, иногда он меня и подкармливал. Вообще, с продуктами на «Моряке» стало несколько лучше, хотя довольно похабно. Определенно, наши интенданты воруют.

Темнота ужасная. Ночью пройти нельзя, чтобы на одного, другого не наступить и не быть обруганным. Вшей – что-то колоссальное. Масса появилась больных.

20-го только добрались до Константинополя, где из 600 терцев 97 челов[ек] было снято больных. Узнаем, что в Константинополе нас впредь до дезинфекции не ссадят, и приказывают отправиться в Босфор в Каваку[261] на дезинфекцию. Едем туда. Ждем очереди, и 23[-го] нас ссаживают на берег в баню. За эти 3 дня заболело еще 28 человек, и их снимают и размещают по лазаретам. Не дезинфекция, а анекдот или злая шутка. Душ – 2 минуты без мыла и еле-еле теплый. Только чтобы грязь размазать.

Продезинфицированное белье свалили в общую кучу на угольный пол. Пока его разобрали, оно, и так грязное, стало похоже на черта.

Этот день, ночь и следующий день до вечера провели в бараках в Каваке, а вечером погрузились опять на «Моряка». В трюмах прибрано, хотя воздух сперт и несет мочой и человеческим калом, ибо больные за эти 10 дней путешествия, в бреду, не в силах были подниматься по отвесу вверх и испражнялись тут же.

Немного отдохнули в Каваке, но вши жить не дают. Чудное место эта Кавака. Масса деревьев, море, и так приятно было отдохнуть здесь после всего кошмара и ужаса.

25-го мы ночью выехали из Каваки и 26[-го] были опять в Кон[стантинопо]ле.

Вот ужас! Нас опять отправляют на Лемнос! Публика в страхе и смятении. Многие уезжают[262].

27-го устанавливается связь с атаманом[263], и 28[-го] к нам приезжает для информации Букановский. Говорил много, интересного мало. Одним словом, мы действительно едем на Лемнос, и завтра для этой цели перебираемся на «Дон»[264]. Были сегодня у нас с «Дона» в гостях Цыганков и Грабовский. Они грузились в Севастополе[265]. От Забабурина и Бовина узнал, что Володя эвакуировался из Севастополя со всеми вещами, едет на «Херсоне»[266]. Ну, слава Богу, об одном сведения имею. Где-то Коля? Успел ли он погрузиться и уйти с Юшуня[267]?

29[-го] мы перебрались на «Дон», едем в кают-компании. Ехать лучше, чем на «Владимире» и «Моряке».

1-го декабря поздно вечером[268] «Дон» вошел в бухту Лемноса и бросил якорь.

2-го декабря часам к 2-м дня мы снова, с тоской на сердце и со страхом и ужасом, вступили на землю Лемноса. Часам к 6-ти вечера мы имели уже свою раскинутую палатку. Поселились мы там 10 человек: Грабовский, Цыганков, Кавтарадзе, Виноградов, Воротников, Бовин, Никольский, Мейзе, [и] я.

На этом месте[269] прожили мы ровно 1 месяц и 4 дня. 6-го января 1921 года, на рассвете, нас перевели в новый лагерь[270] верстах в 25 от этого, близ города Мудроса.

Как прожили мы этот месяц. Погода стояла отличная, каждый день солнце и тепло. Ходить было можно в одной кожаной куртке. Это не то, что первый раз в середине ноября, когда ветер холодный с ног валил.

Питание налажено вполне. Получаем свой паек, и довольно крупный, вполне исправно. Не хватает только хлеба. Все попытки посадить нас на котел и кормить бурдой встречают самый ярый отпор с нашей стороны. По нашим общим настояниям нас выделили в отдельную артиллерийскую сотню. Теперь мы входим в состав Терско-Астраханского полка[271], командует нами полк. Цугулиев, [а] нашей сотней – Лепилкин. Федюшкин еще с «Дона» уехал в беженцы, вместе с Выговским.

Хотя, повторяю, паек довольно большой, но нам с голодухи его не хватает. Никак не можем наесться. От вшей избавиться тоже очень трудно, хотя ходим и в дезинфекционные камеры, и три раза в день занимаемся избиением их. К Рождеству удалось даже кое-как постираться, а самому остаться на это время в костюме Адама. Ведь смена белья единственная же.

Чем занимаемся мы. Раньше всего играем в карты, в преферанс, и довольно усиленно. Во-вторых, жарим и варим. Я – за начальство по части жратвы, и меня называют «диктатором». Зубоскалим, песни поем и внимательно слушаем и ловим сплетни и рассуждаем, без конца рассуждаем по поводу всей ерунды, какую приходится слышать.

Особенно много приходится говорить о Бондаре. Полковник Бондарь, заведующий хозяйством в полку. Притворяется такой тихоней, что ужас, а сам – вор, мошенник и прохвост, каких мало. И сам он это знает, но чувствует силу в руках и никого и ничего не боится.

Несколько дней занимал нас вопрос о том, как Воротникова повар хотел черпаком по голове ударить, и как удивлен был команд[ир] полка гневным видом Воротникова, возмущенно приволокшего этого повара непосредственно к Цугулиеву.

Немало развлечения и тем для беседы доставляет и [сам] Цугулиев нам. Это хитрый, как и все осетины, но глупый и недальновидный человек, явно протекционирующий всем осетинам, крайне нетактично держащий себя по отношению к офицерам и открывший свою осетинскую «лавочку».

Много смеха вызвал его приказ в Сочельник под Рождество о том, чтобы оправляться ходили в ровики, и больные венерическими болезнями не запускали бы своих болезней и ходили лечиться. Нашел время в Сочельник! И адъютант его тоже не из умных, очевидно, есаул Коваль.

Мы в курсе всех дел, [поскольку] Мейзе назначен личным адъютантом начальника Донского лагеря ген. Секретова и бывает с ним ежедневно у ген. Бруссо на заседаниях.

Как-то было секретное заседание у Цугулиева. Что там было, одному Аллаху известно, но слухи дошли, что начали или, вернее, продолжили агитацию, начатую [еще] в Крыму против атамана и Букановского. Осетины и здесь не хотят умиротвориться.

Долго и много рассуждали о новостях, привезенных Виноградовым, ездившим в Константинополь и привезшим новости, что что-то будет, что-то ожидается, но что именно – неизвестно[272].

На Рождество написали мы своей палаткой поздравление Бруссо с праздником, и все подписали. Получили ответное письмо от Бруссо и выговор от Цугулиева в приказе за это.

Рождество мы встретили по-хорошему. Целый день не ели, а вечером ели кутью. На первый день – улучшенную пищу.

Встречали Новый год совсем по-хорошему. Пришли гости: Буланов с женою. Они устроились в лазарете и живут по-хорошему. Принесли сладкий пирог с вареньем. Мы наварили «рагу». Купили коньяк, сладкий рис. Просидели компанией в 15 человек до утра.

Наутро поздравлял Цугулиев с Новым годом, все сотни отдельно, и говорил всем одно и то же, за что и был сильно осмеян.

Из крупных событий за этот месяц – это был приезд генерала Врангеля[273]. Генерал Врангель обходил части в сопровождении своего штаба и генерала Бруссо. Затем он свел полк и сказал, чтобы держались дружнее, что далеко еще не все проиграно, что будут лучшие времена, и он обещает всех опять повести в Россию на борьбу за общее дело.

Говорил он очень энергично, твердо и определенно, хотя и не совсем точно и определенно. Да, положим, что точного и определенного мог сказать Врангель через месяц – полтора после эвакуации.

Затем он предложил задать ему вопросы по тем или иным интересующим вопросам. К вечеру он уехал к себе на яхту[274].

Целую неделю потом только и было разговора, что он сказал, на кого посмотрел, что говорил в других частях. Все, скажу откровенно, ожидали от Врангеля большего; думали, что он скажет что-то определенное. Приедет и скажет, что завтра, послезавтра едем и так далее.

5-го января 1921 г. нам объявили, что завтра, 6-го, на рассвете мы должны перейти из этого лагеря в другой, к Мудросу, верст за 30 отсюда. На рассвете 6-го мы выступили и к вечеру были на месте. К этому времени катер привез и наши вещи, и палатку.

Лагерь наш [стоит] верстах в 2-х от города, на склоне горы[275]. Придется много работать, выбивать киркой площадку[276]. Пока разместились на скорую руку, у подошвы горы. Ночью пошел дождь, налилась полная палатка воды, мы «поплыли»; пришлось в 3 часа ночи встать, одеться и устраиваться получше. Прожили мы недели 2 так, пока не устроили площадок. Лагерь получился, как картинка, даже красивый.

Пока устраивали лагерь, шло переформирование полка. Теперь полком командует ген. Агоев. Полк 7-сотенного состава, при 3[-х] командах: учебной, пулеметной и комендантской. 6-я сотня – артиллерийская, а 7-я – офицерская. В [обычной] сотне только по семь офицеров; все остальные – в офицерской сотне, где имеется свой артиллерийский взвод. Артиллерийской сотней командует полк. Бейнар-Бейнарович. Лепилкин – его старший офицер. Нашим взводом командует полк. Тарарин. Всего в настоящий момент полк насчитывает 900 с лишним человек.

Вот и двадцатые числа января. Приказ. Просит французское командование всех, желающих ехать куда бы то ни было, записываться и указать местонахождение. Особенно много говорится о Совет[ской] России. Есть записавшиеся и туда. У нас в полку мало. В остальных частях довольно много. Особенно много на «Кубанском берегу» на Лемносе. У нас на «Дону» и «Тереке» их значительно меньше[277]. Но это все предположения и ерунда, думаем мы.

Всех записавшихся выделяют в особые сотни. Отношение к ним плохое. Положение тоже гораздо хуже, чем всех прочих[278].

Наступает с середины января отчаянная погода. Норд-ост. Отчаянный холод. Особенно в первых числах февраля. Снега, правда, не было, но «крупа» шла[279]. Погода такова, что [еду] варить приходится в палатке. Дым глаза выедает, а варить приходится. Дров казенных, конечно, далеко не хватает, приходится ходить за колючкой; в холод это более чем тяжелое занятие.

Недалеко от нас, верстах в трех, [стоят] французские и английские деревянные сооружения, теперь необитаемые и неохраняемые. И вот, повалили ночами туда за дровами. Ходили и мы ночью два раза. Раз приволокли большой столб от гимнастики, а другой раз целую веранду. Этого хватило нам до половины марта. Растащили эти постройки дотла. Сняли крыши, двери, пол – все буквально.

Ходили все, весь полк, вплоть до штаб-офицеров. Но ходили обязательно ночью, и это было связано с известным риском, ибо кто наскакивал на французские посты, тому плохо было. Пока же французы организовали охрану зданий, там уже ничего не осталось.

Постараюсь вспомнить теперь, как развертывались события до 13 марта, до обнародования приказа 1515, наделавшего[280] столько шума. Жили мы до 13 марта тихо, спокойно, занятий не было. Велись маленькие интрижки, сплетничали, играли в преферанс. Мерзли от холода. В 12 ч[асов] вставали или, вернее, просыпались, ибо иногда 2–3 дня не вставали с постели, били вшей, дежурные готовили обед. В редкие безветренные дни имели возможность умыться. Спать ложились часов в 9–10 вечера.

В самом начале февраля приезжали атаманы[281]. Нового ничего абсолютно не сообщили, а в беседе с офицерами полка Вдовенко поделился сведениями с Терека. Ничего утешительного. Говорил о жизни беженцев. Рассказал об инциденте между Врангелем и Слащевым, кончившимся тем, что Слащев, по приговору суда чести, правда, заинтересованного (Шатилов, Коновалов и еще кто-то), уволен без мундира.

Намекнул Вдовенко и о том, что атаманы хотят порвать с Врангелем, образовать Юго-Восточный союз, но признавать его все же Главнокомандующим.

Дня через два уехали атаманы, а числа 7–9 февраля[282] приехал Врангель. Этот 2-й приезд Врангеля был очень не похож на его первый приезд. Врангель чувствовал себя гораздо тверже и увереннее. Довольно самостоятельно держался в присутствии Бруссо, ругал французов, предостерегал от записи в Совдепию. И в заключение своей краткой, но сильной речи сказал: «Потерпите, орлы, еще месяц, другой. Время за нас работает».

Эта его фраза комментировалась на тысячи ладов. Его самоуверенность, твердость и независимость произвели отличное впечатление. Огромное большинство записавшихся в Совдепию выписалось[283]. Все со дня на день ожидали больших событий. Как нарочно – Кронштадтское восстание[284]. Исключительные надежды [были] на него[285]. Имя Врангеля популярно, как никогда. Газеты – нарасхват.

Когда в конце февраля пришел пароход, и французы предложили ехать в Совдепию, поехало всего человек 200 из 20 000[286], а алтынников, как с легкой руки Врангеля стали звать французов, ненавидели. Уважали гораздо больше чернокожих[287], которых иначе, чем «аллеёбы» (от французского alle[288]), не звали.

За это время у нас в сотне перемены. Честолюбивый, желчный и подленький командир нашего взвода полк. Тарарин, с одной стороны, ища популярности у офицеров сотни, а с другой – подлизываясь к командиру полка Агоеву, спихнул Мистулова и сам занял его место. Став командиром сотни, он резко изменил свое отношение к офицерам и стал корчить из себя большое начальство. Подло, гадко вел себя Тарарин во всей этой истории.

Командиром нашего взвода опять стал старый знакомый М. Ив. Лепилкин.

12 марта произошло событие большой важности. В Мудросский порт вошли два больших парохода: «Дон» и «Решид-паша». На них привезли части Донского корпуса из Чаталджи.

В этот же день нам объявили приказ 1515. Приказ этот – это исторический документ. Сводится он к следующему: французы нас кормят до 1-го апреля. Нам предлагается Советская Россия, Бразилия или собственное иждивение. Агоев, читая этот приказ, расплакался. Затем [был зачитан] приказ Врангеля никому никуда не ехать. Записываться по 3-му пункту. Врангель берет на себя всю ответственность за последующее[289].

Тут же было предложено желающим принять какое угодно решение. Из нашего полка почти никто не уехал, а из всего Мудросского и Лемносского лагерей набралось до 3800 человек. Погрузили[290] на «Решид-пашу», и он уехал. «Дон» стоит.

13-го [марта] французы, не доверяя нашему командованию, сами будут обходить лагеря и предлагать ехать, прочитывая приказ 1515. Возмутительная история, которой подчиниться надо. Подчиниться силе французов.

13-го марта полк весь был выстроен. Часов в 10 утра, в сопровождении начальника дивизии ген. Татаркина, пришли два французских офицера жидовской наружности, попросили свести полк и обратились примерно со следующими словами: «Генерал Врангель, с обычным ему благородством, всеми своими силами старается как-нибудь устроить судьбу тех, кто ему вверился. Но улита едет – когда-то будет. Французы вас содержать будут только до 1 апреля. Дальше вы не получите ни куска хлеба. Выбирайте сами – или Советскую Россию или Бразилию. А обращаемся мы непосредственно к вам потому, что не совсем уверены, что все доходит до вас через ваших начальников. Все, желающие ехать, берите ваши багажи и идите под охрану французской жандармерии на пристани». <неразб. 5–6 слов>

Криками негодования было встречено это выступление французов.

Примерно такие же речи говорили они и в остальных частях. Встречали их по-разному. Донцы-артиллеристы – определенно сочувственно. Во время их речей французский миноносец следовал по берегу шаг за шагом, где говорились речи. Чехлы с орудий были сняты. Это все страшно всех возмутило[291].

Желающих ехать в Совдепию[292], конечно, нашлось. И вот, потянулись один за одним на пристань, потом пошли группами. И, одним словом, с обоих берегов набралось до 4500 человек[293]. С нашего полка ушло свыше 109 человек[294].

По этому поводу масса было шума в газетах[295]. Много, надо сознаться, неправды. Силой никого не садили, но случайно забредших попрощаться с отъезжающими обратно или вовсе не пускали, или пускали с большим трудом. Были случаи их насильственного увоза.

На душе более чем грустно; думалось, что кронштадтцы что-нибудь сделают, что через неделю, две все будет отлично, скоро будем если не дома, то в России, будем активно работать, а тут вот такая история. Кронштадт лопнул, французы определенно отказываются от нас, выступают с открытым забралом. Ну что же, перетерпим и это. Подождем еще…

Наша обыденная, повседневная жизнь течет своим чередом. Таскание воды, варка пищи, стирка белья[296]. Благо теперь есть, что стирать. Выдали нам по 1 паре ботинок, гетры, 3 пары носков, 3 полотенца, 2 смены белья.

Дрова кончились. Из этого положения вышли так. Стояла с версту от нас, у берега, огромная затопленная баржа. Отправились ночью туда и разделали ее, на следующую ночь опять. Приходилось раздеваться и лазить в воду, пилить там. Молота нет. Грабовский с Воротниковым разбивали скрепы камнями, ворочали необыкновенной величины и веса булыжники. За две ночи натащили столько дров, что завалили не только палатку, а и всю площадку у палатки. А всей баржи, конечно, не перетащили. После нас еще полк 3–4 ночи работал над ней.

Запас дров есть, решили ознаменовать это обстоятельство выпивкой. Купили 12 бутылок коньяку и «разыграли» их в 10 человек, пили с 11 часов вечера и до утра, пока, как выразился Митрич[297], «толстым концом» не попадали, кто где стоял. На следующий день – целый скандал с командиром сотни из-за этой выпивки.

Что могу написать лично о себе. В начале марта у меня опять повторилась закупорка вен. Пролежал 3–4 дня в околодке[298], потом выписался. Нога раздулась; врачи говорят, ничего опасного, но [советуют] поменьше ходить, держать [ногу] выше, побольше лежать. Но всякая медаль, кроме обратной стороны, имеет и лицевую. Я освобожден от всех занятий и нарядов. А занятия начинаются и артиллерийские, и строевые. Я же свободен, как птица.

Много толков и волнений принесло известие о так называемой чистке артиллерийского взвода. Должны уйти все неартиллеристы. Это дело Тарарина. Хочет нас разогнать. Состоялся приказ, по которому из наших должны уйти Цыганков, Виноградов. Жаль. Но мы не сдались. Подняли целый скандал. И сделали так, что всех оставили на местах.

Какая бессмыслица! Люди сжились, а их расселять. И без того кошмарные условия еще больше усугублять. Да и странно. В боевой обстановке людей держали по году, и полтора в артиллерии, они были нужны и годны, а тут на Лемносе они оказались непригодными для службы в артиллерийском взводе офицерской сотни, где все мы одним миром мазаны.

А все эта дрянь Тарарин. Ну да черт с ним. Будет время, посчитаемся и с ним. Гадкая, мерзкая личность этот Тарарин.

В конце марта месяца Агоев выехал в г. Константинополь. Итак, Великий пост прошел. Подошла Страстная неделя. На Страстной я говел. Удивительно хорошенькая церковка 1-й Донской дивизии. Иконостас из банок консервных[299], чудная работа. Хоругви, паникадила, иконостас, солея[300], все честь честью. Регентом – начальник дивизии ген. Татаркин. Хор хороший. В Страстной четверг [было] причащение[301]. На «страстях»[302] был тоже в этой церкви. Очень хорошо пропели «разбойника»[303].

Ночью служили заутреню[304]. Был и я. Очень сильное впечатление оставила эта заутреня. Здесь на Лемносе, вдали от России, от родных, в такой обстановке. Плакать хотелось, верить, любить.

Но окончилась и служба. Надо идти домой. Не хочется. Пришел домой в лагерь. А здесь – тоже картина. Вчера пришел «Рион»[305], а сегодня погрузка желающих ехать в Бразилию. Часов 5–6 утра. Только рассветает. Желающие ехать в Бразилию собираются и одеваются. Едут неплохие казаки, в большинстве случаев одни из лучших. Угроза французов прекратить довольствие, неопределенное положение с Россией, тяжелые моральные и материальные лишения, уверенность в собственных силах, вера в себя, жажда лучшей жизни заставили принять такое решение, как отправка в Бразилию, страну, безусловно неизвестную, или на неизвестное положение.

Уезжает, одним словом, самое жизнеспособное, неутомимое, неунывающее. Да и по телосложению один лучше другого, «пистолет к пистолету».

Картина такова. Восходящее солнце Страстной субботы. Повыходили из палаток уезжающие, уже одетые. Молодец к молодцу; выходят, прощаются с приятелями и отправляются на пристань. В одной из палаток задержался молодец уезжавший – еще не кончил шмоньки. Когда я ночью шел в церковь, он как раз играл. И жутко, и странно, и дико показалось, [что] человек в Страстную субботу рвет с родиной все счеты: и те, по которым сам должен, и те, по которым ему должны. В тяжелом изгнании с родины, в мечтах о родине и в страстных стремлениях к ней постепенно, незаметно, быть может, для него самого, выкристаллизовалось в нем решение ехать в Бразилию.

А судьба, злая судьба сделала так, что это свое вымученное, выстраданное решение ему приходится приводить в исполнение именно в святую Великую субботу, в тот день, который и сам по себе так грустно, так тяжко проводить вне семьи, вне дома, на чужбине, голодному [и] нравственно искалеченному. Без надежды, без перспектив ехать в Бразилию. Решение <…>[306]

Но надо и за хозяйство браться. Подколоть и нарубить дров и приниматься за жарение и приготовления к Пасхе. Часть наших отправляется в деревню за вином. Целый день проходит в хлопотах, уборке и приведении в порядок самого себя. Закончили возиться только к 9 часам вечера. Отправились в дивизионную церковь, к Плащанице приложиться.

В одиннадцатом часу возвращались обратно. «Рион» снялся с якоря и направился в Бразилию. И тут роковая случайность: отплывать, оторваться от частицы русского за границей, от лагеря, от боевых сотоварищей в Страстную субботу. А покинуть те берега, у которых живет часть России, живая связь с ней, за один час до того момента, когда запоют «Христос Воскресе»[307], когда выплывает самое светлое на душе, когда светлая струя уверенности и бодрости вольется в душу, ибо Христос воскрес, ибо Россия воскреснет. Должна и не может не воскреснуть.

Светлую заутреню и литургию отстояли в своем полку. Затем на передней линейке[308] освящали бабки[309] и нас всех поздравлял вр.и.д.[310] командира полка, наш старый знакомый полк. Цугулиев. Говорил, конечно, однообразные и бесцветные поздравления.

Передняя линейка представляла довольно оригинальный, красивый и изящный вид. Столы: на столах все честь честью, сотни стоят сзади, свечи, масса цветов, факелы.

Командир полка подошел к нам и, поздравив, сказал, что последние три дня он только и думал о том, как бы устроить разговение всем офицерам полка вместе, но это технически невыполнимо, ибо офицеров слишком много. А поэтому на разговеньях принимает участие только командный состав, а прочих офицеров он просит их извинить.

Опять и эта речь Цугулиева вызвала массу <…>[311].

Лаг. Калоераки, 1921 г. ст. ст

Сегодня уже 7 июня, а записки мои, и то в конспективном виде и с передачей одних фактов, доведены только до 22-го апреля[312]. Постараюсь еще короче, еще сжатее говорить о том, что случилось за прошлое время, и заняться записью своих настроений, замечаний. Это в настоящий момент для меня очень интересно.

Итак, 22-го вечером прибыл с очередным пароходом в лагерь ген. Агоев. Ему выстроили полк; он, поздоровавшись и поздравив с праздником Св. Пасхи, передал это же поздравление с пожеланием бодрости от Главнокомандующего и поздравил с походом. Ибо, по словам Агоева, вопрос с Сербией решен в положительном смысле: часть армии едет туда на работы, а другая часть – на пограничную службу. Мы входим во вторую группу, но уезжаем в первую очередь, вместе с Конвоем Главнокомандующего и Гвардейским Кубанским дивизионом. Уедем наипозже к 1-му мая, а то, всего скорее, дня через 3–4. Все страшно обрадовались, кричали много «ура», стали собираться в дорогу.

В речи Агоева обратило на себя мое особенное внимание то обстоятельство, что он ни единым словом не обмолвился об атамане, о ген. Вдовенко. На следующий день утром дошли слухи о том, что Агоев привез определенные сведения о крупных несогласиях атаманов и Врангеля, долженствующих завершиться полным разрывом между Главным командованием и казачеством. В суть и подробности дел Агоев никого не посвящает, отговариваясь тем, что атаман ему об этом ни слова не сказал, а знает это он сам понаслышке.

Агоев привез всем подарки: казакам по 1/4 фунта табаку, а офицерам по полотенцу и паре носков.

У нас в «коммуне» изменения: лишились двух членов ее. Хорунжий Портянко уехал в Константинополь, а хорунжия Бовина назначили в училище[313]. Бедняга страшно не хотел идти учиться, но заставили его чуть ли не силою, и он ушел. Плакал, бедный, когда уходил. Действительно, мы сжились здесь и спаялись здесь мы, своей палаткой.

В сотне идут усиленные занятия ввиду того, что скоро ехать, чтобы не ударить в грязь лицом. Всему полку шьют гимнастерки, для того чтобы все были однообразно одеты. Идет работа, настроение приподнятое. Я на занятия не хожу, потому что отек на ноге все не проходит, а по временам она у меня даже болит. Явление новое, доселе невиданное.

Собирал нас 3–4 раза командир сотни, читал приказы Главнокомандующего о предстоящем переезде в Сербию, о том, что армия, хотя бы и в скрытом виде, в виде рабочих дружин, но сохранена должна быть во что бы то ни стало.

В конце апреля, числа точно не припомню, часов в 12 дня, все офицеры офицерской сотни были созваны на заднюю линейку[314], где полк. Тарарин и прочел приказ ген. Врангеля, где говорилось о разрыве между [ним и] атаманами и прибавлялось, что он, Врангель, остается Главнокомандующим и казачьими частями [тоже], и не оставит забот о них, и категорически запрещает кому бы то ни было агитировать как за, так и против атаманов, что все желающие выступать перед войсками обязаны иметь разрешение лично от него, Врангеля. Это распоряжение, конечно, не касается [самих] атаманов.

Прочитав этот приказ, не имея абсолютно никаких данных и сведений, полк. Тарарин стал форменным образом агитировать против атамана [Вдовенко]. Он говорил, что доверять атаману ни в коем случае нельзя, ибо он на Черноморском побережье, в начале 20 года, хотел было заключить мир с большевиками. Затем бросил тень на денежные дела, обвинив его в бесконтрольном расходовании войсковых сумм, о том, что он систематически обижает войсковые части, что развел около себя целую плеяду министров и штабных, которые пожирают войсковые суммы, о том, что в штабе и правительстве исключительно проводится система протекционизма и вытаскивание за уши родственников (намек на Германа).

В заключение полк. Тарарин возмущался, что атаман, предпринимая такой рискованный шаг, не спросил войско – полк, и просил г-д офицеров, чтобы они дали право командиру полка ген. Агоеву написать отповедь Вдовенко и предупредить его, чтобы впредь он так опрометчиво не поступал. Кто за Врангеля и дает полномочия Агоеву, пусть поднимет руку, а кто за Вдовенко, пусть остается спокоен. Так окончил Тарарин.

И начался обмен мнениями. Форменный митинг, да и как же[315] это не митинг, если и вопрос-то митинговый, и предложен он тоже в митинговой форме. Шуму и крику было гораздо больше, чем надо. Большинство поняло так, что необходимо здесь сейчас же решить, за кем идти, за атаманами или Врангелем. Тарарин не нашел нужным, видя это заблуждение, разъяснить недоразумение. Потребовалось целых 1 1/2 часа, пока не было указано на непонятое г-ми офицерами и принята резолюция просить командира полка написать атаману с просьбой ставить нас в известность о делающемся в Кон[стантино]поле. Письмо это перед отправкой в Конст[антино]поль огласить на общем собрании г-д офицеров.

Остановлюсь теперь на подкладке этого дела. Осетины во что бы то ни стало хотят забрать войско в свои руки. Эта сложная политическая борьба, начатая еще в конце [19]18[-го] года, начале и конце [19]19-го года, продолжилась в начале [19]20-го года на Черноморском побережье, особо крупных размеров достигла в Крыму, в Керчи, когда Вдовенко предъявляли чуть ли не ультиматум. Было определенное желание сбросить его и посадить старшего Агоева, Владимира, внезапная смерть которого разрушила многие планы и предположения. Крымская катастрофа прервала эту политическую интригу.

Здесь в декабре, о чем я уже писал, Цугулиев снова начал свое дело, и собирал командиров сотен, и указывал им на отсутствие забот со стороны атамана – Вдовенко – о своих Терцах. Теперь Агоев [продолжает], если и не по своей инициативе и не сам, но под влиянием злого гения, если только слово «гений» можно приложить к Цугулиеву.

Цугулиев начинает или, вернее, продолжает свое грязное, низкое дело. И, зная подоплеку дела, уже по одному этому ни в коем случае не хотелось становиться в оппозицию к Вдовенко. В данном случае услужливые дураки Агоев, Мистулов, жополиз всех и вся Тарарин и прочие оказались для Врангеля опаснее или, вернее, гаже врага.

Как я сам отношусь ко всей этой истории? Безусловно, на происходящее глаз закрывать нечего. Надо полагать, что рано или поздно, но мы станем перед дилеммой: атаманы или Врангель, и компромисс найти будет трудно и, безусловно, слово, имя «Врангель» победит все. Но пока что, пока еще не все выяснено, неизвестна до сих пор судьба армии, судьба наша, пока, наконец, никто с ножом у горла не требует принять то или иное решение, будем служить там, где служишь. Слишком тяжело в такой тяжелой обстановке сживаться с новыми людьми, привыкать к новым порядкам. А с другой стороны, живя бок о бок со своими идейными в данном вопросе врагами, многое и многое можно сделать для агитации за свою идею и узнать, чем живут, чем дышат, на чем базируются твои политические противники. Ну, довольно об этом инциденте.

У нас в полку затевается «бал». Для кого, как, неизвестно было. В результате выяснилось, что [это] «бал» для приглашенного высшего начальства; из полковых будут все штаб-офицеры и командиры, и начальники отдельных команд и сотен. Та самая публика, которая была и на разговениях. Естественно, что всех заинтересовал вопрос, откуда берутся средства на такие рауты[316]. Очень много было толков по этому вопросу.

Накануне приходит полк. Лепилкин и говорит, что деньги эти вполне легальные и законные: «Я думал, что расходуются казенные деньги, возмущался даже, но оказывается, что деньги это легальные. Это прибыль от полковой лавочки». Вот тебе и фунт! Расходуют прибыль лавочки, и г-да расходующие считают их вполне законными и легальными. Вот тебе и фунт!

Между прочим, о полковой лавочке. Это действительно, в буквальном смысле слова лавочка, но только в кавычках. Что предпринимались такие меры, как недовес и смачивание сахара, так [и] сомневаться не приходится. Это полковая лавочка. Заведующий ей, наш брат-офицер, пьет и пьет, что хочет и когда хочет. Пьян 24 часа в сутки. Спрашивается, откуда это у него, на какие средства? Ясно, лавочки.

В день раута опять были созваны все взводные офицеры офицерской сотни, и им было предложено извиниться от имени командира полка за то, что всех офицеров пригласить не позволяют размеры палатки, и что он долго думал, как выйти из этого положения, и решил его так, как и Цугулиев на Пасху. Много обстоятельству этому посмеялись и решили по этому поводу напиться самим у себя в палатке.

Сказано – сделано. Купили коньяку и пили целую ночь. Надрались вовсю. Особенно Грабовский. Напившись, отправился он гулять по лагерю, подсматривать, что делается в [той] палатке, где раут. Пришел оттуда и на вопрос «Где был?» ответил: «В цирке». Действительно, там был не раут, а цирк: публика надрызгалась, стала скандалить. Началась даже драка; одним словом, нашему Старицкому оборвали рукава на черкеске и, по его собственным словам, правда, в пьяном виде, [он] в ту же ночь жаловался, что его побили.

На другой день был целый скандал. Во-первых, улаживали все конфликты и драки, которые были на рауте. Во-вторых, Грабовский, опохмелившись, опять напился [и] стал скандалить, крыть Тарарина. Принуждены были увести его из лагеря на свежий воздух в поле и уложить его там до вечера. Это [было] второе наше грандиозное пьянство.

До 1-го мая ничего интересного у нас больше не происходило, апрель дожили тихо, скромно, разговоры об отъезде пошли на убыль. Начались усиленные занятия. Готовятся к параду, всему корпусу имеющему быть 9 мая на праздник Св. Николая. [И] 9-го же именины Цыганкова. Предполагается и у нас маленький бал, с приглашенными Булановым и Лепилкиным.

9-го день прошел отлично. С утра был парад по случаю праздника ордена Св. Николая[317]. Утром ели пирожки собственного приготовления. Вечером приехали Булановы, привезли сладкий пирог; пришел Лепилкин; поужинали, напились чаю, пошли гулять по берегу моря; вернулись домой часа в три ночи и легли спать. Было очень мило, семейно, уютно.

В ночь с 9-го на 10[-е] мая произошло целое событие. Началось начало конца Лемносского жития. Того периода, который, безусловно, будет отмечен беспристрастным историком. Пришел первый пароход «Керасунд», который увез, согласно предначертаниям Главкома, в Болгарию 2-ю Донскую дивизию с нашего лагеря, в количестве 1370 человек под командой ген. Гусельщикова. Итак, первый эшелон ушел[318].

15-го мая в 6 часов вечера пришел «Решид-паша», который, согласно тем же планам, увез 2 с лишним тысячи кубанцев в Сербию. «Решид-пашу» встречали очень торжественно, выстроившись на берегу, кричали «ура»[319], на «Решиде» играл оркестр конвоя Главкома, который погрузился в Константинополе.

21-го мая пришел 3-й транспорт, опять «Керасунд», который увез еще 2 тысячи кубанцев, тоже в Сербию[320].

24-го мая нас перевезли с Мудросского лагеря на старое место на Лемносе[321]. Тут мы узнали, что через 3–4 дня приходит «Решид-паша», который будет брать рабочих в Баку[322]. Действительно, 29-го пришел «Решид» и забрал около 2-х тысяч человек в Баку[323].

Итак, параллельно с увозом Врангелем в Болгарию и Сербию французы, в исполнение своих планов, принимают все меры к вывозу нас в другие места: в Совет[скую] Россию и Грецию, куда каждую субботу отправляют партию беженцев.

К 1-му июня 1921 года нас всех на Лемносе осталось тысяч 5 или чуть больше, из общего числа к 1-му марта того же года в 22 тысячи человек. Из этого числа тысяч 10 уехало в Совдепию и Бразилию, тысяч 6 вывезено Врангелем в Болгарию и Сербию, тысячи 2 уехало в Грецию. К 1-му июня, повторяю, на Лемносе оставалось тысяч 5, из них 1–1,5 тысячи беженцев.

Жили мы безмятежно дней 8–10, когда [получили] новое известие: приезжает Фальчиков от Объединенного союза сельскохозяйственного общества казаков[324] и увезет с собой в Болгарию 1000 человек. Тут пошли разговоры: кто таковой Фальчиков, его отношение к атаманам и Врангелю, взаимоотношения между атаманами и Врангелем, наше отношение к тем и другим. Идут совещания и у начальства; выясняется, что Фальчиков [находится] в резкой оппозиции к Врангелю и к атаманам, что это, безусловно, распыление армии и так далее. Решают, чтобы Платовский полк целиком записался в эту тысячу и уехал.

Агоев рвет и мечет, говорит, что он не пустит Фальчикова в полк, что это один из предателей и людей нечестных. В полку настроение определенно фальчиковское. Записываются ехать и казаки, и офицеры. Нас, как офицерскую сотню, пока не ставят ни о чем в известность.

Почти накануне дня прихода парохода созывает нас командир полка и ставит в известность о происходящем. Объясняют нам сущность дела[325], смешивают Фальчикова с грязью, предлагают записавшимся подумать над тем, что они хотят сделать, призывают к единству, к сохранению полка.

Тотчас же, сам собою, выплывает вопрос о причинах записи офицеров к Фальчикову. Обнаруживается необыкновенное единство мнений и взглядов на этот предмет.

Офицеры возмущены, резко и открыто говорят о том, что жить в создавшейся атмосфере в полку более чем невыносимо. Говорят, что они все-таки как-никак офицеры, а с ними абсолютно не считается к[оманди]р полка. Говорят, что за эти 7–8 месяцев тяжелого, нудного Лемносского сидения Агоев ни разу не собрал офицеров, ни разу не поговорил с ними. Что, кроме резких и ненужных приказов его о водобоязни г-д офицеров и нищенском их виде, кроме систематических пощечин и ударов по самолюбию, офицеры ничего не видели от своего к[омандир]а полка.

Прения разгораются, несмотря на все попытки полк. Тарарина прекратить их. Указывают на систему протекционизма, вспоминают о гульдиевской истории. Сотник Гульдиев, родственник Агоева, командовал сотней, нещадно бил казаков, разогнал свою сотню, кого в Совдепию, кого в Бразилию, а кого прямо в беженцы.

Поднимался вопрос и о нашем есауле Грабовском. Под Пасху Грабовский потерял часы. На другой день часы эти нашел казак, как раз на том месте, где они были утеряны. Претендентами явились есаул Грабовский и протеже Цугулиева подхорунжий Гучаков[326], не представивший никаких доказательств, что это его часы. Тем не менее, часы были отданы Гучакову. Грабовский подал рапорт. Цугулиев производил дознание – устный опрос, в результате которого часы были отобраны от Гучакова и остались в полку. После Цугулиева тоже снимал дознание, опять-таки тоже устное, подъесаул Шекемов[327], тоже осетин. Результатов никаких.

Через полтора месяца Грабовский подает рапорт с просьбой сообщить ему о результатах дознания. Резолюция: «Владелец не доказан». Тогда Грабовский подает рапорт председателю суда чести, членом которого он состоит, где указывает, что ему командиром полка выказано известное недоверие, и поэтому оставаться членом суда чести он не находит возможным. Расчет был на то, что председатель суда чести соберет суд и вытребует материал по этому делу. Такового не окажется, [поскольку] дознания проведено не было. Поднимется буча.

Дело приняло совершенно неожиданный оборот; председатель суда чести направил этот рапорт командиру полка, а тот наложил резолюцию «отчислить» и отдал соответствующий приказ. Приказа этого он отдавать права не имел, ибо по закону утверждает и устраняет членов суда чести только приказом начальник дивизии.

Вот это самое дело и было поднято на собрании. Блестящую речь сказал подъесаул Попандопуло, закончив ее так: «Если будут швыряться так есаулами Грабовскими, имена которых записаны золотыми буквами в историю Терского Войска, то на мордобойцах сотниках Гульдиевых далеко не уедешь».

Это все произвело фурор. Поднялось волнение. Командир сотни просил это близко к сердцу не принимать, ибо это какое-то недоразумение, что если это все так и кончится, то и он, как член суда чести, тоже демонстративно уходит, и будет большой скандал.

Заседание закончилось при обещании командира сотни переговорить по всем большим вопросам с командиром полка и попытаться сделать все возможное для того, чтобы жизнь в полку стала более приветлива.

На следующий день пришла «Самара»[328], а еще через день на нее погрузили Платовский полк, и она ушла. Через день пришел очередной пароход-транспорт 411[329], и на нем приехал Фальчиков брать ту самую тысячу, которая накануне уже уехала на «Самаре». Сегодня после обеда он будет в полку. Как будет держать себя Фальчиков, как реагировать на отправку Платовцев целым полком вместо той группы отдельных людей, которую думал набрать Фальчиков?

Фальчиков вел себя пистолетом, констатировал факт увоза не тех, кого он хотел. Никаких громов и молний не метал, но обещал, отправившись в Константинополь, эту тысячу вернуть обратно, и недели через две опять вернуться на Лемнос и взять ту тысячу, каких ему будет угодно. «Приезжай, – думали мы. – Как это тебе французы вернут обратно тех, кого уже вывезли? Это дело невероятное».

Пошли расспросы Фальчикова о том, что делается на белом свете. Много и долго говорил Фальчиков или, вернее, отвечал на миллион вопросов. Что удивительно нового привез Фальчиков, так это то, что атаман сдал в долгосрочную аренду часть Грозненских нефтяных промыслов, за каковую комбинацию в виде задатка получил 8 миллионов франков. Затем в несколько сроков должен получить часть арендной платы, во много раз превышающую задаток, и главную сумму – по возвращении в область.

Одним словом, Терский атаман не только богаче всех остальных атаманов, но может поспорить и с самим Врангелем. Это сильно меняет всю обстановку дела и, если принять во внимание, что Терцев очень немного, то сумма одного задатка 8 000 000 франков дает возможность устроить всех Терцев. Вот, собственно, одна такая интересная новость.

Тарарин, Бондарь хотели несколько раз вызвать Фальчикова на резкость, «кололи» его, но Фальчиков легко и остро парировал их удары. Когда они определенно хотели вызвать его на политический диспут, то он очень корректно и спокойно отвечал, что он дал слово ген. Абрамову никаких политических споров не вести, своих мнений и взглядов не только никому не навязывать, но и не высказывать. А потому, не вдаваясь абсолютно ни в какие споры и изложение собственных мнений, нарисовал ту картину политических комбинаций и хода событий, которая, по его взгляду, действительно была в тот момент, предоставляя выводы и умозаключения делать самим слушателям.

Одним словом, Фальчиков вел себя очень выдержанно и с большим тактом. Между прочим, он на вопрос, какая партия в настоящий момент самая сплоченная и сильная, отвечал, что за границей это монархисты, а в России, он полагает, это не совсем так, и монархисты там не пользуются абсолютно никаким весом и значением.

На вопрос, как смотрят социалисты на Бурцева и Алексинского, Фальчиков отвечал, что более одиозных фамилий для русского современного социалиста трудно придумать. Они и Бурцева, и Алексинского иначе как предателями не называют. Интересная гримаса наших дней: Бурцев и Алексинский – социал-предатели!

С Фальчиковым расстались более или менее по-хорошему и забыли о нем, страстно ожидая Хутиева из Константинополя с лирами[330].

Сегодня у нас 26 июня ст. ст. Что произошло за это время до вчерашнего дня. Взяли мы десять человек разбирать баржу Земского Союза. Работали очень усердно, хотя и не систематически. Условия такие: четверть дров наши, питание с Земского Союза, в 4 часа тарелка жидкого и стакан кофе или кофе и 50 драхм[331].

Вели большие надежды на эту четверть дров, уступали ее в женско-детское общежитие за продукты. Действительно, отправили им фургон и двуколку [дров], но от них ни ответа, ни привета. Там приятели Грабовского, неудобно настаивать и требовать, он же тоже человек мягкий. Как бы четверть дров не пропала даром, хотя как сказать, кое-что перепадало нам из приюта: и рис, и фасоль, и манная крупа, и консервы, и какао, и спирт, и сода, и сахар, сардины, сгущенное молоко. Теперь [же] будем не только квиты, а они у нас в долгу.

20 июня Грабовский справлял день своего рождения, 27 лет. Устроил обед, на который пригласил Бейнар-Бейнаров[ича], Лепилкина, Загородного и Попандопуло. Была водка под огурцы, суп с вермишелью и плов. На сладкое сварили какао с сахаром и молоком.

После обеда принесли из приюта пирог, и пришли зять[332] Грабовского, Шевченко, и Борис[333] – станичники Грабовского. Съели пирога, еще супа, выпили. Вечером опять позвали Бейнара, Загородного, Лепилкина; пили чай, водку, ели пирог. Сидели до 12 часов ночи.

20 числа заболел Цыганков, простудился на барже, ожог получил, желудок не в исправности. 24-го ему было настолько плохо, что он отправился в лазарет. В лазарете ему сказали, что это довольно серьезная вещь.

26-го в 4 часа дня пришел на Лемносский рейд «Решид-паша» и привез обратно Платовцев, приехал и Фальчиков. Тотчас же сняли с «Решида» Фальчикова и и его <неразб. 1 слово>, встретил его французский лейтенант, подали автомобиль, alleёб нес вещи. Фальчиков одет пистолетом. Одним словом, очень мало общего с его первым приездом всего дней 10 дней тому назад. Разумеется, все в недоумении, что случилось, и нашлось много любителей отправиться вплавь к «Решиду» и узнать, в чем дело.

Пока плыли к пароходу, на пристани появилась сигнальная команда Калединского полка и стала сигнализировать на «Ре-шид». Командир корпуса приказал без его письменного приказания с «Решида» не сгружаться[334]. Была передана эта команда и принято с «Решида» одно слово: «Передайте…».

В это время появились на пристани вооруженные аллеёбы и французские жандармы, разогнали сигналистов. Для того чтобы вернуть пловцов, стали стрелять по ним; некоторые, правда, успели доплыть. По берегу установлены французские дозоры.

Вернулись пловцы. Действительно, на пароходе Платовцы; для чего их привезли, они и сами не знают. Слухов тьма, [а] достоверного абсолютно нечего[335].

Вечером Грабовский отправился в приют в надежде увидеть Фальчикова и выяснить вопрос о себе. Уходя, он предложил кому угодно его хлопоты по отъезду с Фальчиковым. Все молчали, Роменский просил[336], [а] я подчеркнул, что не хочу. Грабовский ушел.

Мне страшно нездоровится. У нас полная палатка народа. Обсуждают последнее объявление Фальчикова, что Платовцев он сгрузит, возьмет 500 кубанцев, 150 донцов и 150 терцев. Ехать или не ехать с Фальчиковым? Только в 2 часа ночи разошлась публика. Я еле дождался, чтобы лечь. Грабовского нет[337].

27-го разбудили нас очень рано, часов в 6 утра. Грабовского нет. Говорят, что он приходил, спал, но на рассвете ушел опять.

В полку скандал: все сотни отказываются идти в караул, рассчитывая уехать, кто с Фальчиковым, кто в Грецию. Как раз сегодня отправка и туда. Все караулы занимает офицерская сотня. Пошел и я в караул к опреснителю[338]. Полубольной побрел служить.

Стоя от 12[-ти] до 2[-х] на часах, видел, как проходил Грабовский в полк. Часа в 3 он проходил обратно со всеми своими вещами. Зашел попрощаться. Больше я его не видел. В 6–7 часов их погрузили на «Решид», а ночью увезли. «Решид», опять он! Поистине роковой и фатальный пароход для лемноссцев.

28-го с нетерпением ожидал конца караула с тем, чтобы отдохнуть у себя в палатке, на той самой импровизированной койке Грабовского, которую он, оказывается, передал мне. Пришел домой, а у нас Содом и Гоморра. Все устраиваются с постелями; нас [теперь] 5 человек, и к обеду удалось устроиться всем и очень хорошо. Воротников от нас ушел, он устроился делопроизводителем женско-детского приюта на место Отченашенко.

28-го после обеда я возлег после 8 месяцев опять на постель. Правда, нет подушки, постельного белья, но на этих прелестях спал последний раз еще во Владикавказе 1-го или 2-го марта 1920 года[339], и с тех пор ни разу, почти полтора года нигде.

27-го вечером на катере «Днепровец»[340] приехал полк. Хутиев. 28-го он слез на берег. Разговаривал в полку с казаками и офицерами. Он привез 6000 лир врангелевских денег Абрамову и 500 лир нефтяных[341].

Агоев, по его словам, раньше 4[-го] июля из Конст[антинополя не выедет. Хутиев, благодаря своей глупости и хитрости, был настолько осторожен, что систематически на все вопросы отвечал «Не знаю». Одно только он сказал, что в Констант[ино]поле неспокойно, и турки настолько близко, что слышна артиллерийская стрельба[342].

Хутиев [так]же заявил, что Сербия и Болгария принимают с залогом на 1 год еще 7 тысяч человек. Из них в первую очередь 3500 человек уедет с Галлиполи, и затем 3500 с Лемноса, чем Лемнос и будет ликвидирован окончательно[343]. Случиться это должно не раньше середины июля и не позже 1 августа ст. ст. Такие же сведения идут из французского интендантства.

Получил с этим пароходишком письмо от братьев с Галлиполи, меченное 5 июля н. ст. Шло всего 7 дней. Тон письма очень хороший. Их там еще 20 000 человек. В ближайшее время могут рассчитывать на вывоз 5000 человек. Остальные 15 000, вероятно, принуждены будут зимовать вторично в Галлиполи.

29-го, по случаю именин Врангеля, парад. Я болен, температура до 39,5. Разумеется, сижу дома. Приступлено и закончено дело с работами на барже. Земсоюз забрал все дрова, уплатил 100 драхм и не имеет никаких претензий. Это первые 10 драхм, заработанные своими руками. Дорого они достались. Я и Цыганков лежим.

Сегодня 4-е июля ст. ст., воскресенье. За эти несколько дней произошли два события, вызвавшие массу толков.

30-го июня неожиданно покинул нас сторожащий нас французский стационер и ушел. До сих пор его нет обратно. Событие очень крупное, ибо до сего дня ни на одну минуту он нас не покидал. Сменялись они, но раньше прихода смены предыдущий не уходил. Главное, этот только 29-го пришел из Константинополя на смену. 29-го ушел сменившийся стационер, а 30-го часов в 12 задымил и этот, и часов в 6 вечера ушел. Куда, зачем, почему: тысячи таких вопросов вертятся у всех на устах.

С 1-го июля ст. ст. французы увеличили паек муки вдвое. И затем вместо 200 гр. консервов дают так: 150 гр. мясных консервов, 50 гр. овощных консервов и 25 гр. варенья.

2[-го] июля раздавали 6-е единовременное пособие. Первые четыре пособия мы получили в размере Врангелевском: офицер – 2 лиры и казак – 1 лиру. А 5-е и 6-е, благодаря приказам ген. Абрамова о выделении из этих сумм кредитов на хозяйственные, канцелярские, командировочные и прочие нужды, выразились в таком виде: офицер – 1 лира, казак – 1/2 лиры. Вдвое меньше. Вот какую массу денег пожирают канцелярии, «хозяйство» (это на Лемносе-то!), командировки и прочее. Главным образом, наверное, пожирает «прочее».

Я болен и, вероятно, серьезно. Попаду в лазарет.

Американский Красный крест. Такое заглавие еще ни разу не встречалось в моем дневнике, а вместе с тем, по тем благодарностям, которые должны питать все мы, русские эмигранты, к американцам, можно и должно было уже многое написать об американцах.

Через месяц maximum после прибытия нашего на Лемнос приехал Американский Красный крест, в составе главы отделения лейтенанта Макноб[344], и больше никого. Это начало, говорили одни, следом едет целый состав служащих. Нет, служащих он наберет из русских[, – говорили другие]. Ошибались и те и другие. Следом за Макнобом не приехал никто. А из служащих набрал только 2[-х]: переводчика и денщика, ибо приехал даже без таковых.

Работа закипела. На первых порах он взял под свое покровительство оба лазарета на 800 больных, главным образом тифозных, и детское общежитие на 100 детей. Тотчас же в лазарете и у детей появилось у всех белье, носильное и постельное, у тяжелых больных – вино и варенье, у слабых и детей – какао, сахар. И все в таком количестве, что были довольны не только больные и дети, но и многочисленный персонал этих учреждений, каковой он сверх того еще одевал и обувал.

Как только наладилось более или менее дело с этими тремя учреждениями, Макноб развивает свою деятельность дальше. Он собирает всех женщин и детей и объявляет им, что будет еженедельно выдавать им дополнительный паек. На неделю на взрослую женщину: 2 банки молока, 2 банки мясных консервов, две банки сардин, столько-то какао, сухих овощей, муки. Детям – половину этого пайка. Кроме того, по получении дамского и детского белья он выдает им белье.

Эта вся работа на всех производится одним Макнобом при помощи переводчика. Эта вся работа идет еще тогда, когда Зем. Союз и Союз Городов сидят в Константинополе и не знают, с чего начать.

Наконец, Макноб не удовлетворен и этой работой, и всем без исключения выдает по одеялу.

В конце января приезжает из Константинополя уполномоченный ЦОКа[345] Шаповаленко, бывший прокурор вологодского суда. Макноб идет ему навстречу. Женщинам отпуск продуктов на руки прекращается; выдается все ЦОКу, который обязуется кормить всех два раза в день из двух блюд каждый раз. Кроме того, раз в день кормят на тех же пунктах всех выписавшихся из лазарета и всех малокровных, из расчета 10 человек на 100. Правда, к этому кое-что добавляет и ЦОК[346].

При непосредственной помощи того же Макноба, отпустившего палатки и инструмент, Земсоюз открывает читальни, 3 сапожн[ых], 3 швейных, жестян[ую], слесарно-плотничную, кузнечную и другие мастерские.

Дело у Шаповаленко поставлено, конечно, совсем на другую ногу, чем у Макноба. У Макноба двое служащих, а у Шаповаленко – 80, их них два помощника Главноуполномоченного. Верно говорит пословица, что горбатого исправит могила.

Макноб работает дальше. К Пасхе все получают по смене чудного белья, два полотенца, по пачке табака и зажигалку, одну на палатку. «Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь». А тут дорог и сам подарок, ибо остались совсем без белья. Виват американцам! Ура им!

С наступлением весны возникает вопрос об образовании санатория для легочных больных. Макноб на лету схватывает эту идею. Сам едет в Константинополь, через неделю привозит оттуда два чудных кабинета для исследований, а еще через десять дней верстах в трех от лагеря, на горе в ущелье, у родника под деревцами раскидывается санаторий на 40 кроватей. Санаторий обставлен отлично: есть все не только необходимые медицинские вещи, но и много запасного и лишнего. На столах – скатерти, салфетки и столовые приборы; кормят 5–6 раз в день вволю[347] – яйца, молоко, какао, варенье[348].

Все в лагере начинают получать периодически сигареты и табак; и так, что если аккуратно курить, то можно протянуть от получки до получки. Это курево является колоссальным подспорьем в лемносской жизни. Это дело тоже Макноба.

Наконец, в конце мая месяца получаем от Макноба его самый крупный и ценный подарок; все в лагере получают по парусиновому костюму (панталоны и куртка), затем фланелевая рубашка с отложным воротничком и панталоны к ней, чудный мадаполамовый[349] докторский халат, из которого выходит отличная нательная или верхняя рубаха, 3 пары носков, 2 полотенца, 2 куска мягкого мыла – подарок крупный и ценный.

Сегодня Макноб опять выдал по фланелевой рубахе и панталонам. И все, что любопытно, один без всякой канцелярщины, в один день на 5 тысяч. Да какое в один день, в полтора часа[350]. Тихо, скромно, и от всей души. Чем мы сможем отблагодарить благородных американцев? Бездну благодарности, признательности и искренней любви будет целую жизнь хранить каждый русский с Лемноса к американцам за их милую, скромную и скорую отзывчивость ко всем нашим нуждам. Земной поклон вам! Те же детишки, которых кормили и баловали шоколадом, никогда не забудут добрых американцев. В настоящий момент для русского нет более близкой нации, чем американцы[351].

8 июля. Сегодня четверг уже, [а] очередного парохода, который должен был прийти в понедельник, нет до сих пор. Нет и Агоева, нет писем, нет газет. Полная оторванность от всего живого мира.

6-го числа еще появилось французское официальное объявление, что 7-го на Мудросскую бухту придет греческий пароход «Македонец» и заберет желающих, 300 человек, в Грецию. Французы, идя навстречу русским, купят каждому отъезжающему билеты на этот пароход за 25 драхм. Кроме того, выдадут каждому по 50 драхм на руки на первые дни и снабдят продуктами на 3 суток пути. Одним словом, все удовольствия, только уезжай.

Вчера 7-го июля, действительно около 5 часов вечера, на горизонте показался корабль. Спорили: очередной или «Македонец»? Когда подошел пароход ближе, оказалось, что это и не «Македонец», и не очередной. Когда же он вошел в нашу бухту и бросил якорь, узнали в нем «Керасунда». Куда повезет, кого, зачем? Пловцы – к пароходу, но от турецкой команды добились только одного слова: «Батум».

Все в недоумении. Ведь все отправки всегда известны заранее; тут же ничего абсолютно, кроме Греции, известно не было. Не ошибка ли это?

Часов в 7 вечера появился французский приказ № 93, где говорилось, что господин Серебровский, увезший на «Решиде» через Батум в Баку 4000 рабочих, известил французское командование, что первая партия была встречена на месте очень приветливо и даже торжественно, и что ему надо еще 1200 рабочих. Французское командование любезно предоставило транспорт и завтра, 8-го июля, желающие 1200 человек, со всеми своими вещами, благоволят собираться к ближайшим пристаням.

С 5 часов утра французы расставили всех своих аллеёбов и жандармов по всему лагерю. Около каждого объявления – часовой, у всех пристаней – усиленные наряды. Конные жандармы ездят по лагерю и раздают приказ № 93[352]. Кто в состоянии связать два слова, говорит: «Казак едет Батум». Ехать со всего Лемноса не набирается и двух человек. «Керасунд» стоит.

Часов в 10 утра на автомобиле ко всем местам, где расклеены приказы, подъезжают два франц[узских] офицера с русским вахмистром, донцом Чиковым, продавшимся французам и играющим у них роль шпиона и агитатора, и наклеивают дополнительную бумажку, где говорится, что приказ № 93 – истинная правда, а лагерные слухи – это злая фантазия, а поэтому собирайтесь скорее к пристаням.

У нас в полку казаки, исключительно по своей инициативе, встретили автомобиль шиканьем, свистом и тюканьем. Чикову кричали: «За сколько драхм, собака, продался?» На что противная морда отвечала: «Ничего, ничего. Скоро все в Совдепии очутитесь»…[353]

Письма К. Остапенко и В. Треугафта

(На тетрадном листе в клеточку, без даты. Судя по содержанию и подробному адресу получателей, было первым или одним из первых в переписке. А судя по тому, что в адресе указана «офицерская сотня», было написано не ранее 6/19 января 1921 г.)

[Кому: ] Галлиполи, бывшая 1-я батарея <неразб. 2 слова> бригады. Шт. – кап. Н. М. Остапенко.

Или: Бывшая учебн[ая] батарея Арт[иллерийской] школы. Вольноопр. В. М. Остапенко[354].

Дорогие Коля и Володя!

Пользуюсь случаем и пишу. Сижу на Лемносе. Конечно, о многом хотелось бы переговорить, но обстоятельства не позволяют. Пишите мне, что думаете делать, что предпринимаете. Я никаких окончательных решений не предпринимал, да и что-либо трудно решить, не имея ни пиастра в кармане и имея вид полубосяка, я ведь все бросил в обозе в Северной Таврии и эвакуировался буквально только в том, в чем был. Пишите, Бога ради, что с Вами, в каком состоянии, что полагаете делать, каковы условия жизни. Здесь не так, чтобы очень хорошо, но и не плохо. Кончаю. Уезжает <неразб. 1 слово> Костя.

Адрес: Лемнос, Донской корпус, Терско-Астраханский полк, Офицерская сотня.

* * *

(на простой бумаге, в конце датировано 2/15 марта)

Дорогие братья!

Вот уже пятый или шестой раз пишу вам, а ответа все нет и нет. Страшно прямо. Четвертый месяц миновал, не так далеко друг от друга, а связаться все не можем. Думал приехать сам к вам, но и этому масса препятствий. I – нет монет, а II – нет шинели, а шуба уже не шуба, а одни лохмотья. Вот что, положим, так важно подумать, и подумать серьезно, о том, что делать; кажется, настал момент или настает[355].

Как вы себя чувствуете, болеете или нет? Одеты ли? Сыты или нет – об этом и не спрашиваю – сам знаю, что сыты, да не очень.

В силу многих обстоятельств я лично решил ждать и ждать. Одно только, ни о легионах, ни о Бразилии и т. п. прелестях я не думаю и думать не хочу. На крайний случай я не забываю, что в Грузии остался Зельгейм, Гамбаров, который теперь там чем-то вроде товар. министра финансов. Кахидзе, близкий родственник Буланова, помощ. заведующ. индоевропейским телеграфом в Тифлисе, в Констанинополе Чубка Станкевич с Туней и Витей имеет зубоврачебный кабинет на улице Бруссо[356].

Но все это еще в перспективе. Теперь важно: как живете там, может, очень скверно, так перебирайтесь на Лемнос. Будем жить вместе. Если у вас очень хорошо, может, я переберусь к вам. Хотелось бы только иметь связи и с 1-м корпусом[357], и с казаками. Где будет лучше, туда и курс держать. Может быть, кто-нибудь из вас приедет на время сюда. Посмотрит, поглядит, посоветуемся, к тому же это будет ближе к весне, на которую все почему-то возлагают так много надежд. Не напрасно ли только? Что-то все очень темно и неясно. Ну, пока довольно.

Лемнос. Лагерь Донского корпуса. Терско-Астраханский полк, Офицерская сотня.

Не откажите разузнать, находится ли в Галлиполи Михаил Петрович Никольский, бывший в Сергиевском артилл. училище в 1-й батарее юнкером, по слухам произведен уже в Галлиполи.

Целую вас крепко. Надейтесь на лучшее и более хорошее. Пишите все подробно.

Ваш К. Остап.

2/III н. ст.

Лагерь близ Мудроса

* * *

(на простой бумаге)

Лагерь Донского корпуса на острове Лемнос.

23–III–21 ст. ст., 5–IV–21 н. ст.

Дорогие братья! Вот уже 6-й раз пишу вам с Лемноса. Пять месяцев прошло, как мы из Крыма, а списаться никак не можем. Пробовал посылать письма разными способами, а результат один и тот же. Писал даже стар[шему] адъютанту штаба Добровольч[еского] корпуса[358] с просьбой сообщить о вас, но и от него ничего не имею.

А время наступает такое, что связь держать необходимо. Конечно, лучше всего нам было бы быть вместе, но к вам ехать что-то не хочется. Полагаю, что в настоящий момент гораздо выгоднее быть в казачьих частях. Хотелось бы перетянуть вас сюда, но понятия не имею, где вы, как устроились, хотите ли переводиться, быть может, к нам переехать. Одним словом, если получите одно из моих писем, отвечайте немедленно же, где вы, как живете, что думаете.

Я теперь напишу сразу 3 письма, одно опущу в ящик с маркой, другое перешлю через штаб корпуса, а третье передам по рукам. Может быть, какое-нибудь и дойдет.

Если решите вы переводиться, то ходатайствуйте сразу перед своим начальством, а я здесь устрою дело через брата председателя терск[ого] правительства[359].

Я пока думаю сидеть на Лемносе до обалдения. Ни в какие Бразилию, легионы, Совдепию не поеду. Быть того не может, чтобы нас все бросили и мы померли с голоду. А бросаться в житейский водоворот здесь за границей не имеет никакого смысла. Особенно как нам, без пиастра в кармане и полуголыми.

С Кубанского и Донского лагерей военных и Кубанского беженского уехало в Совдепию, из общего числа 25 000–30 000, человек 7000. Остается нас еще здесь тысяч около двадцати.

Очередная запись теперь в Бразилию, а потом опять в Совдепию и, надо полагать, по всем видимостям, что больше 10 000 ни в коем случае не останется.

Живем мы здесь, очевидно, так же, как и вы. Человек по 8–9 в маленькой турецкой круглой палатке. Довольствие такое, как и у вас. 200 гр. консервов, 150 гр. лоби[360], 500 гр. хлеба, 1 кубик[361] на 2 дня, 30 гр. сахару, кокосовое масло, соль, чай – вот и все. Кой-как перебиваемся.

Выдавали нам здесь два раза по 2 лиры офицеру и по 1 лире казаку. Терско-грозненский нефтепромышленник Беллик[362] пожертвовал полку 20 000 драхм (в руки 8 драхм). Как раз сегодня часть этих денег раздают, получу и я 16 драхм.

Получил я смену белья и ботинки. Это очень кстати, ибо в Крыму оставил все мои вещи вместе с обозом части. Выскочил я из Геническа и из Крыма только в том, что было на мне.

Из Терской области имеются, хотя и недостоверные, сведения, но более или менее однообразные – полнейшая анархия[363]. Никто ничего не знает и не понимает. Врангель пользуется колоссальной популярностью, и вся надежда на спасение возлагается только на него. Из дому, разумеется, не имею ничего. И даже о доме, о Владикавказе ничего не слышал.

Целую Вас крепко, ваш Константин.

Адрес мой: Остр. Лемнос. Лагерь Донского корпуса. Терско-Астраханский казачий полк. Офицерская сотня. Артиллерийский взвод.

Здесь сестра Николая Александрова вместе с мужем Булановым. Если что можете узнать о нем – напишите, потому что <неразб. 1.5 строки>.

На всякий случай сообщаю, что Станкевичи в Константинополе, живут на Пэра[364], улица Broissaud, напротив одного из кинематографов. Адрес пропал как-то в <неразб. 2–3 слова в кавычках>[365].

* * *

(на линованном тетрадном листке)

Остр. Лемнос

28–III–21 ст. ст., 10–IV н. ст.

Дорогие братья! Пишу, но абсолютно не уверен, получите ли вы и это письмо. Это уже что-то 8[-е] или 9[-е] мое послание к вам, а ответа все нет и нет. Не знаю, чем и объяснить отсутствие известий от вас. Где вы и что с вами?

Последние дни у нас более чем упорно говорят об отъезде не то в Сербию, не то на Дальний Восток[366]. Справедливо ли это или нет, сказать трудно, но, безусловно, в течение апреля месяца мы куда-то должны уехать, ибо французы нас кормят только до 1 мая ст. ст. К этому числу они обязуются нас вывезти на материк или вообще в такие места, где, работая, можно не умереть с голода. Одним словом, я глубоко убежден, что через месяц буду уже не на Лемносе, а где-либо в другом месте.

Вот тут-то и обидно не иметь связи с братьями. Нас, что ужасно неприятно, могут отправить в различные места или даже части света. – Это, во-первых, а во-вторых, мы и знать не будем, где кто из нас. Это все и побуждает меня при всяком удобном случае писать вам. Авось какое-нибудь письмо да получите.

Пишите, где вы, как живете, какие ваши предположения и расчеты на будущее, как обстоит ваше дело с обмундированием, относительно денег не пишу, ибо откуда им и быть. Я в этом отношении яко наг, яко благ.

Надежды на лучшее будущее, однако, не теряю. Авось как-нибудь вывернемся. Очередная наша задача – это как-нибудь устроиться в одно место, в одну часть. Или мне перевестись к вам, или вам сюда. Если вас там ничто особенно не удерживает, переводитесь ко мне. В казачьих частях, быть может, будет в настоящий момент выгоднее служить.

О себе много писать не буду. Со стороны посмотреть, положение тяжелое, но настроение хорошее. А это главное.

На всякий пожарный случай знайте, что в Константинополе живут Чубка с Витей и Туникой Станкевич. Адрес их: Пэра, улица Бруссо, зуболечебный кабинет Ришарда Станкевича, недалеко от кинематографа. Более точного адреса не знаю. Кроме того, в Константинополе должен быть и Нестор Григорьевич Гамбаров. Адрес его можно узнать в Грузинском консульстве.

Конечно, лучше всего ни к одному, ни к другому не обращаться, но все может случиться. В материальном отношении помощи они, конечно, не дадут, но помочь советом, протекцией, пожалуй, смогут. Ну да даст Бог, до этого не дойдет.

В Галлиполи ли Николай Александров? Здесь его сестра Наталия Капитоновна с мужем Булановым. Пишут они ему тоже чуть ли не 10–15[-е] письмо, а ответа все нет.

Итак, жду от вас сведений. Попробуйте ответить письмом с маркой. Адрес мой: Лемнос. Лагерь Донского корпуса. Терско-Астраханский полк. Офицерская сотня. Артиллерийский взвод. Сотнику Остапенко.

Целую вас крепко. Ваш Костя.

* * *

(на простой бумаге)

8–IV–21 ст. ст.

Сегодня получил от тебя, Коля, письмо, меченное 6–III [19]21 н. ст. Слава Богу, что связь восстановлена, и вы живы и здоровы. Завтра уходит «Самара», и это письмо передам со знакомым офицером.

Писать нет времени. У нас [есть] определенные сведения, что вы едете в Венгрию[367], а мы или с Донцами в Сербию, или с Кубанцами в Болгарию. Старайся держать связь. По приезде на новое место и окончательном выяснении нашего положения и роли, в том случае, если будем предоставлены самим себе, тогда съедемся. Пока еще немного потерпим.

Поздравляю тебя и Володю с праздником Свет[лого] Христова Воскресения и желаю всего-всего доброго. Дай Бог, чтобы следующую Пасху встретить дома и там найти всех в добром здравии. Христос Воскресе!

Целую вас крепко. Ваш Костя.

Кто из Владикавказцев у вас? Привет и поздравления знакомым.

* * *

(на простой бумаге)

Лагерь Мудрос, 19 27/IV 21 г.

Дорогие Коля и Володя!

Сегодня имеется оказия[368], пользуюсь случаем и пишу. Оказывается, достоверность того, что мы уезжаем на днях в Сербию, еще под большим сомнением. Хотя говорят об этом гораздо больше, чем следовало бы. Настроение было несколько поднято праздниками, но теперь после праздников оно упало еще ниже, чем было до праздников. Газеты последних дней нравятся мне все меньше и меньше. Приходят мысли о зиме. Апрель на исходе, пролетит лето, а там зима. Мало написал, а тоски, кажется, много нагнал. Хотелось с тобой поговорить о твоей фразе в твоем письме от 9 апреля н. ст.: «Что думают казаки? Мы с Врангелем, и без него себя не мыслим».

Что думают казачьи верхи, трудно сказать, но что думают казаки и большинство офицеров, это можно. Ты знаешь, что с Лемноса уже 2 раза отправляли в Советскую Россию и один раз в Бразилию. Уход был вполне свободным и даже с агитацией французов. После этих 3-х отправок и одиночных уездов на Лемносе из 30 000 осталось не более 15 000, из них тысячи 4 беженцев. Итого, здесь войск maximum 12 000, из них треть офицеров. Казаков 7000–8000.

Офицеры в громадном большинстве такие же казаки, как и я. Из казаков 3/4 офицеров из рядовых. Интеллигентных офицеров-казаков здесь меньше-меньшего. Ориентация в офицерской среде только на Врангеля. Из казаков остаются только те, кто верит не в казачество, а в Россию и, следовательно, во Врангеля.

На Пасху во всех палатках пили за Врангеля, и редко где вторым тостом был атаман. И если продолжаю оставаться я и подобные мне на Лемносе, а не в Галлиполи, то только потому, что в массе видим одинаково мыслящих людей и составляем мощную оппозицию немногочисленному, правда, лагерю инакомыслящих.

Лучший пример тебе Терско-Астраханский полк. Всего 800 человек, из них 190 офицеров. Командир полка генерал Агоев приехал из Константинополя на 2 дня Пасхи. Передал поздравления, пожелания, привет от Врангеля. Много говорил о его неутомимости, заботах. Кричали ему «ура». Об атаманах ни слова, от него тоже ни одного слова. И так по мелочам много всего.

Атаман приезжал только один раз, и то на 2 дня. Врангель был два раза. А саму встречу и сравнивать нельзя. Ну, довольно об этом.

Одним словом, я и много-много нас решили, что когда почему-либо казачество станет рвать с Врангелем, мы все захватим всех сочувствующих казаков, а их будет много, [и] приедем в 1-й корпус. Но не верится мне, чтобы это случилось.

Напиши, большая ли «лавочка» у вас в частях? Много ли воруют, тактично ли держится начальство? У нас в полку воровства нет, но нетактичных уйма. Подбор людей очень неинтеллигентный и довольно-таки тугоумный. Все наши лучшие люди ушли из армии в беженцы, а оставшиеся – хамло в больших чинах, затирает интеллигентные силы в малых чинах. А борьба с ними безнадежная, чересчур толстошкурые они.

На Галлиполи ли Николай Александров, сын Капитона? Здесь его сестра с мужем, Буланова. Ну, кажется, все.

Передает тебе, Коля, привет Цыганков. Живем [с ним] в одной палатке. Володе кланяется вольнопр. Архангельский, он здесь. Говорит, на днях опять будут отправлять в Бразилию и Совдепию. Это, надо думать, почти все казаки уедут, за исключением немногих, и, правда, уж крепких и, безусловно, Врангелевцев.

Целую, Костя.

* * *

(на бланке Американского Красного Креста)

11 мая 1921 г. ст. ст.

Дорогие Коля и Володя! Вчера получил письмо от тебя, Коля, от 29 IV н. ст. Слава Богу, что связь наладилась и довольно-таки аккуратно.

Раньше всего, чтобы не забыть, попытайся разузнать более определенно что-нибудь о Николае Александрове. Было бы мне это очень важно. Хотелось бы доставить его сестре более или менее точные сведения. Дело в том, что из Владикавказа Николай Александров выступил в составе Уланского Волынского полка, в составе же его 10 апреля прошлого года выехал в Крым[369]. В Крыму этот полк составил эскадрон одного из кавалерийских полков[370] дивизии Барбовича.

В конце августа 1920 г. владикавказец Сомов Александр передал Буланову, что Ник[олай] Алекс[андров] состоит вахмистром нестроевой команды этого полка и находится в селе Андреевка[371] близ станции Зейтлер[372]. После этого имелись сведения, что он, не поладив с командиром, отправился в полк на позиции. Быть может, ты разузнаешь что-либо о нем от офицеров или солдат этого Уланского Волынского эскадрона.

Вчера 10 мая на рассвете пришел, а вечером ушел турецкий пароход, забравший в Бургас на работы 1100 человек Донцов. Слава Богу, переброска началась. На этом пароходе сидело человек 700–600. Говорят, что это были ваши галлиполийцы.

Очередной вопрос – это разрыв Врангеля с атаманами. Во что это выльется, сказать, конечно, трудно, но здесь абсолютно нет никаких сведений. Полная оторванность. Получен только приказ Врангеля, что агитации как за себя, так и за атаманов он не допустит, и что впредь без его разрешения выступать с речами перед казаками никому, кроме атаманов, ни в коем случае не разрешает. Быть может, вчерашняя «Вера»[373] привезла какие-либо подробности. Ну, довольно.

Почему Володя ничего не напишет? Как он живет, как проходит день его? В каком он настроении? Я немного экипировался и, если удастся выцарапать к зиме шинель или пальтишко какое, то готов еще зимовать.

Целую вас крепко. Ваш Костя.

* * *

(на бланке Американского Красного Креста)

Остров Лемнос. 25 мая 1921 ст. ст., 7 июня 1921 н. ст.

Дорогие Коля и Володя! Последнее письмо от тебя, Коля, имел [неразб. 1 слово] Страстной седмицей. Послезавтра Вознесение. Что нового у вас произошло за этот месяц? Отсюда ушло три транспорта, увезшие с собой шесть с лишним тысяч человек в Сербию и Болгарию – только строевых, все на работы. Кроме того, до двух тысяч беженцев разошлись из лагеря по различным городам Греции, тоже на работы.

Теперь на Лемносе из строевых частей остались только 1-я Донская дивизия, 3000 человек, в состав которой входим и мы, Донское Атаманское военное училище и при нем курсы для офицеров, всего 600 человек, и Кубанское Алексеевское военное училище и при нем тоже курсы, всего 900 человек. Итого всех строевых 4700 человек. Беженцев остается здесь около 3000 человек.

Итак, из 20 000 человек около 6 тысяч казаков уехало в Совдепию и Бразилию. Свыше 6 тысяч увезено в Болгарию и Сербию. Тысячи 2 разошлись по Греции и 7 1/2 тысяч остались ждать, что будет дальше.

Теперь французы свезли всех в одно место, в один лагерь[374]. Я твердо решил ждать, и хотя бы даже пришлось зимовать здесь.

Увозили ли кого-нибудь из Галлиполи? Если увозили, то какие части и общее число, сколько и куда?

Я жив и здоров, поздравляю вас с прошедшими именинами папы и мамы[375]. Желаю вам всего-всего доброго. Адрес тот же, только не пишите «у гор. Мудроса», так как этот лагерь французы ликвидировали и перегнали нас на место Кубанского лагеря, верст за 30 от г. Мудроса. Ост[ров] Лемнос, лагерь Донкора, Т[ерско]-Аст[раханский] полк.

Еще раз крепко целую, Костя.

* * *

(частью на простой бумаге, частью на бланке Американского Красного Креста)

Лемнос, 1 июня ст. ст.

Вчера, дорогие братья, получил от вас письмо, меченое 29 н. ст., но, к сожалению, неизвестно какого месяца. Принимая во внимание, что имел от вас письмо от 28 апреля ст. ст., полагаю, что писано оно 29 мая н. ст.

Письмо ваше меня сильно обеспокоило и удивило. На мой взгляд, судя по всем данным, и частным, и газетным, дело наше очень и очень подвинулось вперед. Я смотрю с большой надеждой вперед.

Пишешь ты, [Коля,] что разговоров о Сербии много, а толку мало. Ничего подобного. Отсюда уже вывезено от 6 до 7 тысяч Кубанцев и Донцов в Сербию и Болгарию. Вчера только ген. Абрамов собирал нас и посвящал в те переговоры, которые опять ведет Шатилов с Болгарией. Переговоры, по всей видимости, окончатся успешно, и тысяч до 8 будет устроено еще в Болгарии.

На Лемносе же строевых частей тысяч 5 maximum, так что тысячи 3 из этих 8 тысяч придется и на Галлиполи. А если удастся Врангелю устроить Алексеев[ское] и Донское военн[ые] училища и офицерские курсы в Сербию учащимися, о чем тоже энергично хлопочется, то нас, строевых, останется maximum 3 тысячи, и из Галлиполи уедет тысяч 5. Как видно, дела идут, контора пишет. Вовсе не так плохо.

В Болгарии, по имеющимся сведениям, наших встретили очень хорошо. Пишут, что дают им полный паек болгарского солдата, 2 1/2 ф[унта] хлеба.

Пишете, что настала, кажется, пора подумать, что делать. Много я думал, но ничего не придумал. Да и трудно придумать, не имея денег, знакомых, да еще и полураздетым.

Умоляю вас, сидите и терпите. Не откалывайтесь от строевых частей. Много насмотрелся, как живут здесь бросившие армию и ушедшие в беженцы. О них абсолютно никто не заботится. Они в большинстве или едут в Совдепию, или уезжают частным порядком в Грецию на работы в неизвестном направлении, на неизвестные работы и условия, и снабжаются французами всего на 4 дня продуктами.

У нас сейчас стоит на рейде «Решид-паша» и берет рабочих в Батум. Погрузилось всего отсюда 1500 человек, из них 1400 из беженцев и только человек 100 из частей. Сейчас «Решид» должен уйти.

Пишешь, что если раньше было тяжело ждать, то теперь еще тяжелее. Верно. Но что же поделаешь. Дотерпим до конца.

Пишешь о каких-то предложениях и ультиматумах французов. Наплевать на них. Самое тяжелое настроение было у нас во II пол[овине] марта ст. ст., когда французы требовали немедленного распыления, отъезда в Совдепию или Бразилию, угрожали прекратить питание с 1 апреля, насильно сажали на «Решида». Об этом всем, наверное, читал в газетах. Теперь же мы имеем официальное заверение французов о том, что кормить они нас не бросят. Кроме того, на 16 июля н. ст., как тебе, вероятно, известно, в Лиге Наций будет обсуждаться вопрос о русских беженцах, сиречь нас, и об устройстве их[376].

Кроме того, сверх уехавших 7 тысяч и предполагаемых к отправке 8 тысяч, известная часть армии будет перевезена в Сербию и будет содержаться на те 400 тысяч доллар[ов], которые перевел Бахметьев. Перспектив масса. Безусловно, мы будем устроены. А по имеющимся сведениям, пожалуй, и в России, но только не в Совдепии[377].

Приехать к вам нет абсолютно никакой возможности. В Галлиполи французы категорически отказывают давать пропуска. По всей вероятности, и вам тоже трудно пробраться сюда и, если обжились со своими «коммунистами» по палаткам, то и не стоит. А то приезжайте, в полк я вас устрою, имею на то согласие.

Уверен и убежден, что скоро будем в Сербии или Болгарии, и там приложим все усилия, чтобы соединиться, и это нам удастся. А там будем уже сообща думать, что делать, как устроиться.

Правда, трудно ждать, но много уже ждали, подождем еще, осталось меньше. Меня гораздо больше угнетает мысль, что и как наши во Вл[адикавка]зе? Дал бы Бог им силы перетерпеть до конца. А в скором времени, я убежден, наступит этот конец. К тому же и в Европе, вероятно, заварится скоро ерунда, а всякая ерунда нам на пользу.

Это письмо отправляю с верным человеком, едущим в Кон[стантино]поль. В своем письме ты обещаешь дня через 4 написать по Греческой почте подробнее. Как получу его, то напишу еще. Пишите почаще. Я удивляюсь, что вы редко получаете письма. Пишу я вам часто. Последнее письмо отправил дней 8–10 тому назад по земской почте.

Еще раз прошу вас, сидите в армии, не уходите теперь, здесь в беженцы. Переносите все лишения, и физические, и моральные угнетения, и верьте, твердо верьте в то, что мы будем с Врангелем в России.

Между прочим, разрыв атаманов с Врангелем абсолютно никак не отразился на войсках; наоборот, та слабая связь с атаманами, какая была, теперь, кажется, нарушена. Мы признаем главным образом Врангеля, а атаманов постольку-поскольку.

Почему Володя ни разу мне не написал? Напиши хотя [бы] несколько слов, как себя чувствуешь, как здоровье, настроение, доволен ли новой должностью. Вероятно, сыт. Вот завидую тебе. Я тоже в своей коммуне за кашевара.

Пишите. Целую вас крепко. Костя.

1 июня ст. ст. [19]21 г.

* * *

(на бланке Американского Красного Креста)

Остров Лемнос. 3 июня 1921 г. ст. ст.

Дорогие братья! Только позавчера отправил вам письмо, а сегодня пишу еще. Только что пошли более чем определенные слухи о том, что 4–5 числа приходит транспорт за 3 тысячами человек в Болгарию. Конечно, более чем трудно сказать, правда ли это, ибо за последнее время привыкли верить [только] тогда, когда придет пароход. Надо думать, что это правда.

Попадет ли наш полк в состав этих 3 тысяч, сказать еще труднее. Но это и не так важно. Если и не с этим транспортом, то, во всяком случае, со следующим, ибо нас всех здесь остается меньше 5 тысяч, и с отходом ожидаемого транспорта не наберется и 2 тысяч.

Вот, видите, скоро очередь и за вами. Лично я, если будем ехать мимо Галлиполи и остановимся, буду всеми силами стараться слезть, повидаться с вами, если возможно, забрать вас, а если невозможно это сделать, присоединиться к вам, оставшись в Галлиполи.

Итак, еще чуточку терпения, немножко поголодать, и мы в Сербии или Болгарии, где отношение к нам, [судя] по письмам лиц, уехавших с первыми эшелонами отсюда, отличное, а главное, хлеба дают по 2 1/2 фунта.

Больше писать абсолютно нечего. Здесь у нас в полку Володин приятель, вольноопред. Архангельский, в сотне войск[ового] стар[шины] Гусакова, женатого на сестре Архангельского. Они ему кланяются. Привет всем знакомым и Владикавказцам.

Настроение поднимается, в связи со скорым отъездом и событиями на Дальнем Востоке[378]. Действительно, кажется, приходит конец г-дам «товарищам».

Целую крепко, Костя.

Почему Володя ничего не напишет?

* * *

(на бланке Американского Красного Креста)

Лемнос, 19 13/IV 21 года ст. ст.

Дорогие братья! Вот прошло 12 дней, а письма, которое Коля обещал написать дня через 4 после последнего от 29 числа неизвестного месяца, все нет. Последнее письмо отправил вам дней 10 тому назад, где подробно писал о положении на Лемносе и слухах об отправке 3 тысяч человек. Пароход действительно пришел 11[-го] июня и 12[-го] ушел, забрав 1000 человек, а не три. Но факт тот, что вывезено еще 1000 человек и, если к ним прибавить еще 600 человек беженцев, которые сегодня направлены в Грецию, то за эти 10 дней народонаселение здесь уменьшилось на 1600 человек, а всех нас здесь было всего 5 с небольшим тысяч человек.

В настоящий момент, следовательно, нас нет и четырех тысяч: 2 училища, 2 офицерск[их] курсов, 2 полка: наш и Калединский. Вот и все строевые. Безусловно, верю твердо, что нас, 4 тысячи, здесь долго держать не будут, и вопрос maximum месяца нашего отъезда.

Повторяю мой план действий: с полком я хочу закончить свою эпопею на Лемносе, а когда будем ехать, то буду всеми силами, что найдутся, если удастся, стараться слезть в Галлиполи и или взять вас, или остаться с вами (едем в Болгарию).

Есть сведения, что наш полк, ввиду своей стойкости и твердости, уедет отсюда последним, будет ликвидировать всякую всячину. Насколько это верно, сказать трудно, но во всяком случае правдоподобно, а я ничего не имею против, ибо не совсем твердо уверен, намного ли будет лучше в Болгарии или Сербии.

Пишите, как живете, уезжают ли с Галлиполи, или ждете, когда развезут всех с Лемноса. Ждите, ибо это будет очень скоро. Здесь строевых, повторяю, нет [и] 3-х тысяч! Один, два транспорта, и все будет кончено.

Почему Володя ничего не напишет?

Мы теперь очень интересуемся Владивостоком, боюсь только, чтобы он не кончил так, как Кронштадт. Бог даст, мои опасения не оправдаются. Не исключается возможность продолжить борьбу с большевиками. На Дал[ьнем] Вост[токе] еще далеко, далеко не все кончено, и я ни на одну минуту не перестаю верить в то, что с большевиками кончим.

Сейчас пришел очередной транспорт 412, который, по слухам, сегодня же ночью уходит, а потому спешу отправить письмо. Если привезли что-либо от вас, будет отлично. Уверен, что хорошее.

Дошли до нас приказы Главкома, из которых видно, что у вас идет разложение вовсю. Этому не придавайте абсолютно никакого значения. Правда, больно это все переживать, но это к лучшему. У нас этот процесс начался еще в середине марта, кончился в конце апреля. Ушла в беженцы большая половина, но зато осталось наиболее твердое, энергичное, деловое, товарищеское. Скулежа меньше, жизнь лучше, бодрее.

Целую, жду известий. Костя.

* * *

(на простой бумаге)

Лемнос, 19 19/VI 21 ст. ст.

Раньше всего поздравляю тебя, дорогой Володя, с прошедшим днем Ангела[379] и от всей души желаю следующий этот день встретить в лучших условиях и в более приличном месте, а лучше всего, конечно, если и не дома, то в России.

Поздравляю вас обоих с наступающим днем Ангела Маруси[380]. Как-то они живут дома? Мысли об этом приводят меня в ужас. Если мы здесь терпим лишения, то они там, пожалуй, во сто крат больше, не говоря уже о нравственных переживаниях.

Как твоя малярия, Володя? Не болеешь ли еще? Я похвастаться не могу. У нас такое дурацкое место, что малярия захватила меня. Правда, не очень сильно, но ослабел довольно порядочно. Какова у вас местность? Не малярийная ли?

Обещают нас всех к 1 августа по ст. ст. вывезти в Болгарию, это только меня и удерживает, а то был бы я уже в Галлиполи, ибо перемена климата необходима. Подожду еще недели две, а там, быть может, и ахну к вам.

Имеются у нас сведения, что дивизия Барбовича в составе 3771 человек (какая точность) отправлена уже в Сербию на пограничную службу, и теперь очередь отправки в Болгарию 7000 человек, 3500 человек с Лемноса и 3500 с Галлиполи[381]. Если это так, то Лемнос будет ликвидирован окончательно.

У нас страшная жара, градусов до 60. В маленьких палатках одинарных страшная жара и духота. От солнцепека и духоты спастись негде, ибо на всем Лемносе нет ни одного деревца. Часов с 12 дня и до 8 вечера мы сущие мученики.

А тут еще недоразумения с водой, здесь же пресная вода только с опреснителя, теплая, гадкая, да еще очень часто опреснитель бунтует и воды выдает прямо микроскопические порции. Так, например, мы сегодня получили на сутки на 7 человек 1 ведро воды[382]. Добрую память оставят о себе французы у сидящих на Лемносе. Войной на Францию я, кажется, пойду с особым удовольствием в союзе с кем бы то ни было[383].

Я только поражаюсь тому, что смертность здесь сравнительно невелика[384]. Можно было бы ожидать просто вымирания нашего брата. Французы, по всей вероятности, на это и надеялись.

Как отражается на вас греко-турецкая война?[385] Я всегда с особым удовольствием читаю, когда турки бьют греков. Дрянной народишко эти греки.

Пишите, крепко целую вас. Быть может, до скорого свидания. Дай Господь вам всего доброго. Костя.

* * *

(на тетрадном листке в клетку)

Гор. Ямбол (Болгария).

5 (18) октября 1921.

Дорогие Коля и Володя. Вот уже около месяца, как наш полк в Болгарии. Не писали Вам, так как у нас ходили слухи, что вы вот-вот приедете в Болгарию, что чуть ли вы уже не в дороге.

23-го августа старого стиля, за два дня до нашего отъезда с острова Лемнос, в 5 часов вечера после брюшного тифа скончался Костя, и на другой день похоронен на русском кладбище.

По получении настоящего письма дайте о себе знать. Сообщите свое будущее местожительство /полный адрес/, чтобы я мог Вам подробно обо всем написать. М.б., мы в Б[олгар]ии увидимся.

Пишите по адресу: «Болгария. Город Ямбол. Офицерская сотня Терско-Астраханского казачьего полка. Подпоручику Треугафт».

В субботу 2 октября было Косте сорок дней, и мы служили панихиду.

(подпись) [В. Треугафт]

* * *

(на тетрадном листке в клетку)

24 октября 1921. Гор. Ямбол.

Дорогой Коля. Несколько дней тому назад я послал по адресу Офицерской Артиллерийской школы на имя Володи письмо, в котором сообщил о смерти на о. Лемносе 5 сентября (23 августа ст. ст.) Кости. Там же он и погребен на русском кладбище.

Умер Костя за 2 дня до отъезда нашего полка в Болгарию, в корпусном лазарете, от брюшного тифа.

Пишу все это во второй раз, на случай, если первое письмо не дошло по назначению. Очень хотелось бы встретиться с Вами, Коля, чтобы подробно обо всем рассказать и передать имеющиеся у меня на руках: крест, медальон, кольцо и две тетрадки – дневник Кости.

Что Вам известно о будущем Вашем местопребывании? Если Вы приедете в Болгарию, то мы всегда можем встретиться. После лемносского плена кажется, что гостеприимная Болгария снова вернула всех нас к жизни. Как-нибудь напишу о нашей жизни.

Известите меня о получении писем. Привет Володе и всем Владикавказцам. Где В. Микеладзе? Жму Вашу руку.

(подпись) [В. Треугафт]

Адрес: гор. Ямбол /Болгария/, Офицерская сотня Терско-Астраханского казачьего полка. Подпоручику Треугафт.

* * *

(на простой бумаге, датировано в конце)

Дорогой Коля. Получил Ваше письмо от 28 октября. Из последних писем Кости Вы, вероятно, знаете, какая сложилась обстановка на Лемносе в августе месяце. Полуголодный паек, не для всех пригодный климат и другие дефекты нашего лемносского существования привели к тому, что вряд ли кто не переболел у нас в последние месяцы.

Месяца за полтора до смерти начал прихварывать и Костя. Все думали, что он болен малярией, лечился в полковом околотке и отлеживался у себя в палатке. На уговаривания идти в лазарет он отвечал категорическими отказами и, действительно, ему было лучше в своей палатке, среди друзей, которые разделяли его и радости, и горе уже около года и жили с ним в его палатке.

Я почти каждый день бывал в их палатке и видел, что жившие с ним все отдавали, чтобы помочь больному. Деньги в их «коммуне», после ломки ими всеми барки, были, и недостатка средств на покупку вина, сахару и др. для больного не было.

С ним в то время жили в палатке: поручик Роменский Алекс[андр] Николаев[ич] (Владикавказ, пом[ощник] присяжного поверенного), А. К. Кавтарадзе – сотник, подъес[аул] Воротников (Владикавказец), подъес[аул] Цыганков, пор[учик] Виноградов, пор[учик] Никольский (из гор. Грозного).

После долгих уговоров <неразб. полстроки на сгибе листа> времени у него установили брюшной тиф. Старшим врачом в лазарете был д[окто]р Белогорцев (наш земляк), и со стороны врачебного персонала Косте оказывалось исключительное внимание. Кто-нибудь из нас почти ежедневно, а когда Косте стало хуже, ежедневно бывали у него.

Казалось, что все пройдет благополучно. Но вот ему стало хуже, когда приходили к нему, уж чаще он был без памяти, чаще бессвязно говорил о своей болезни, французил[386] и т. д. Думали, что приближается кризис болезни. Делали всевозможные вливания.

И только за день до его смерти, когда его я в последний раз видел живым, я почувствовал, что Костя умрет. Он узнал меня, улыбался, но говорить связно уже ничего не мог. Дня за четыре он кому-то из нас говорил, что не выживет, и протянул вот-вот несколько дней.

Умер он в 5 часов вечера 23 августа, за десять минут до прихода поручика Никольского к нему, который и передал нам в полк о его смерти. На другой день его хоронили с воинскими почестями. Все учреждения В. З. С.[387] и др[угие] уже частью уехали, и гроб несли свои офицеры.

В день похорон мы получили приказание сворачиваться, так как на рейде показался транспорт «412». Ночью на 25[-е] сделали железную дощечку и рано утром 25-го ее прикрепили к деревянному кресту на могиле Кости, так как в 8 утра назначена была погрузка.

Похоронен Костя на кладбище вблизи опреснителя, место на острове называется Калоераки. На его могиле деревянный крест с дощечкой.

(Нарисована схема расположения захоронения на кладбище – в первом ряду от входа, «девятая могила с обоих концов», и надпись на дощечке: «Сотник Терско-Астраханского Казачьего полка Константин Михайлович Остапенко, скончался 23 августа стар. ст.

1921 г., 26 лет от роду».)

К счастью, мы его похоронить успели. Случись наш отъезд дня два раньше, ни мы, ни вы не знали бы долгое время о его судьбе. Так как с острова наш полк уезжал последним, исключая тяжелобольных, которые должны были идти в Конст[антинопо]ль.

27-го утром мы покинули Лемнос и отбыли в Болгарию[388]. В Галлиполи мы не остановились, и никаким образом Вам передать написанные письма на берег я не смог.

На похороны денег в полку не было отпущено, похоронили его на средства, занятые у к[оманди]ра сотни, которые мы пополнили продажей оставшихся Костиных вещей.

У меня на руках находятся: две тетрадки его записок – дневник, обручальное золотое кольцо, золотой крест и медальон. Похоронили его, надев иконку на бывшей у него цепочке. Если Бог даст нам встретиться в Болгарии, все это я Вам передам. У сотника Кавтарадзе находятся два непроявленных негатива (посмертные снимки Кости), проявить которые пока не удалось.

Приезжайте, Коля, в Болгарию, здесь встретимся, и обо всем подробно смогут рассказать жившие с Костей офицеры и я, всего в письмах не напишешь, как ни старайся, малейшие детали и подробности последних дней упускаешь.

* * *

(Присутствует обрывок, примерно половина листа такой же бумаги, с текстом, написанным такими же чернилами, который можно считать окончанием письма.)

По приезде в Болгарию наш полк расквартировали в гор. Ямболе, где стоит наша сотня, и Казанлыке[389] (остальные сотни). Кроме нас, в Ямболе Донское Атаманское военное училище. Наш Корпус[390] сохранил военную организацию, желающие получают временные отпуска для работы на стороне. Я работал две недели чернорабочим на кирпичном заводе. Вне работы мы носили полную военную форму.

Болгары как нельзя более симпатично относятся к нам, и мы получили приглашение свободно бывать в их офицерском собрании на регулярных концертах и вечеринках.

Я участвую в церковном и светском хоре нашей сотни. За этот месяц мы дали восемь концертов кавказских казачьих песен с национ[альными] танцами, в различных городах Болгарии. Вчера приехали из Софии, где устраивали концерт в пользу беженцев-терцев и где мы выступали с изв[естным] басом Запорожцем.

Если в Софии откроется Русская Высшая Школа, то рассчитываю туда попасть на юридический факультет.

Пишите мне, Коля, о своей жизни. Жму Вашу руку. Привет Володе.

(подпись подпоручика В. Треугафта)

Ямбол, 13 ноября 1921 г.

* * *

(на болгарской почтовой карточке, ценой 1 лев, рукописью)

1 VIII 26 г. (почтовый штамп 5 VIII 26 г.)

Мая месяца текущего года мною был отослан в Русский Заграничный Исторический Архив дневник брата моего, сотника Терско-Астраханского полка Константина Михайловича Остапенко. До сих пор абсолютно никакого ответа от Архива я не имею. Прошу, если дневник, присланный мной в Архив, приобретен им быть не может, то вернуть мне его обратно по нижеследующему адресу:

Bulgarie. Столица София. Министерство на Земледелието и Държавни Имоти[391]. Бюро за измерване на горите[392]. II секция. За землемер Николай Михайлович Остапенко.

Примите уверения в преданности и уважении.

Николай Остапенко

Резолюция: 10 VIII. <Неразб. 2 слова> 11 июня постановлено приобрести за 100 кр. (ис. № 82 п. 6) раньше не было адреса (подпись)

* * *

(на бланке архива, машинописью)

Н. М. Остапенко: София, II секция Министерства земледелия

Милостивый Государь Николай Михайлович,

Присланные Вами рукописи[393], согласно постановлению Хозяйственной Комиссии Архива, может быть приобретена за 100 к.ч.[394]

В случае согласия Вашего, благоволите подписать прилагаемую подписку о передаче рукописи в собственность Архива, после чего Вам будет выслана эта сумма.

Это сообщение задерживалось до получения Вашего точного адреса, так как на бандероли таковой не был указан.

Управляющий Архивом (без подписи)

Секретарь (без подписи)

* * *

(на бланке архива, машинописью)

Н. М. ОСТАПЕНКО. София.

Милостивый Государь Николай Михайлович,

10-го августа с.г. за № 1204 мы сообщали Вам: «Присланная Вами рукопись, согласно постановлению Хозяйственной Комиссии Архива, может быть приобретена за 100 к.ч. В случае согласия Вашего благоволите подписать прилагаемую подписку о передаче рукописи в собственность Архива, после чего Вам будет выслана эта сумма. Это сообщение задерживалось до получения Вашего точного адреса, так как на бандероли таковой не был указан».

Ввиду того, что просимой нами подписки мы еще не получили, повторяем эту просьбу.

Управляющий Архивом (подпись)

Секретарь (подпись)

* * *

(на бланке архива, машинописью)

В финансово-бухгалтерскую часть Архива.

Хозяйственной Комиссией Архива в заседании 11 июля 1926 г. (журн. № 82) приобретена рукопись Остапенко «Дневник – отступление от Геническа», размером в 2 печ. листа, с оплатой по 50 к.ч. за печатный лист.

Рукопись архивом получена, и следуемую за нее сумму – СТО (100) к.ч. предлагаю перевести г. ОСТАПЕНКО, отнеся расходы к п. «а» ст. III сметы Архива на январь.

Управляющий Архивом (без подписи)

Зав. Отделом материалов (подпись) 11/1 27

Записана в инвентарную книгу материалов под № 6654 января 11 1927 (подпись)

* * *

(На бланке архива, машинописью. При позднейшей регистрации лист был записан под № 1. Последняя цифра в годе уничтожена дыроколом, однако, судя по содержанию, на самом деле это письмо было последним в переписке и относится к февралю 1927 г.)

Вам Архив перевел 100 к.ч. за рукопись «Отступление от Геническа». Благоволите выслать расписку в получении денег.

Управляющий архивом (без подписи)

Бухгалтер (подпись)

Приложения

Отчет о [работе Американского Красного Креста (ARC) на] Лемносе[395]

Госпитали

Русские госпитали высадились здесь практически без оборудования, и нашей привилегией было снабдить их большей частью всего необходимого и помочь привести их в рабочее состояние.

К счастью, французы могли передать им несколько хороших бараков с железными кроватями и некоторыми постельными принадлежностями. Но в нашей первой поставке для лагеря (вскоре после прибытия беженцев) мы привезли [еще] постельных принадлежностей – матрасы, одеяла, простыни, подушки, вместе с лекарствами, посудой для кухни и столовой. [Этого было] достаточно для оборудования госпиталей, которые затем на хорошем уровне принимали более тысячи пациентов. В результате в течение пары недель мы помогли им оборудовать и запустить в работу госпитали, расположенные в хороших бараках, с достаточным количеством воды, электрическим освещением, хорошим уходом, чистыми пижамами и нижним бельем – с условиями, комфортными даже в самую холодную погоду, когда было нельзя найти дров для [хорошего] отопления палат.

Я уверен, что нам удалось создать и запустить в успешную работу первые комфортабельные, хорошие по санитарным нормам и «современные» госпитали из всех лагерей беженцев. Результаты, без сомнения, подтверждают [такую] их оценку.

Эти бараки из дерева и камня, однако, были доступны только в Кубанском лагере. В Донском же лагере, на другой стороне Мудросской бухты, использовались только палатки. Французы дали большие госпитальные палатки, а ARC снабдил большей частью медикаментов и оборудования. И все это, несмотря на отсутствие удобств госпиталей первого лагеря, [было сделано] благодаря управленческим дарованиям ответственного за это доктора Нечаева.

Подробный отчет низших подразделений уже подан.

Со времени открытия этого лагеря[396] госпитали приняли 4822 мужчин, 155 женщин и 4 детей. Приняли также 71 новорожденных, включая 3 двойни, [причем] всего 14 из них – девочки.

Когда какой-то госпиталь уезжал из лагеря в Сербию, Болгарию или еще куда-то, ARC следил, чтобы он был хорошо снабжен из наших запасов [и чтобы] не снижалась эффективность остающихся госпиталей, поскольку все больные оставлялись на острове, дабы воссоединиться со своими частями позже.

На прошлой неделе были созданы и снабжены с наших складов два небольших новых госпиталя для двух военных училищ. Прежде эти училища посылали больных в лагерные госпиталя. Но поскольку лагерь быстро расформировывается и [при переезде] училища, вероятно, не будут присоединены к какой-то части, имеющей [свой] госпиталь, было посчитано целесообразным дать им свои [госпитали]. Я просил главного врача лагеря, который принимает наши склады, выделить материалы и оборудование из запасов ARC для амбулаторий на 25 коек для каждого училища. Что и было сделано.

Поскольку все беженцы были переселены в один лагерь, госпитали были объединены. В них сейчас только около 150 больных по различным диагнозам. Сегодня я посетил все здания и нашел их в превосходном состоянии: пациенты – в чистых пижамах, а кому разрешено – с удовольствием курят сигареты, [подаренные] ARC. Главный недостаток сейчас – в недостаточно питательной пище, поскольку наши запасы истощаются.

Я нашел необходимым проводить частые инспекции большинства госпиталей, особенно когда они были под управлением двух главных врачей, позже удаленных, и постоянно настаивать на большей чистоте содержания пациентов. Для меня было довольно неожиданным обнаружить, что многие из этих докторов, казалось бы, учившихся в одних из лучших университетов Европы, окажутся столь равнодушными не только к санитарно-профилактическим мероприятиям, как их понимаем мы в наших госпиталях, но даже просто к чистоте тела, так что нередко больные были оставляемы в состоянии «грязных животных». Я это резко критиковал, несколько раз «встряхнул» лагерное начальство, и теперь рад сказать, что условия здорово улучшились. И что теперь, проходя по палатам, всегда вижу пациентов в чистой одежде, [лежащих] на чистом постельном белье.

Одним из больших поводов для моих забот в этом лагере было общее санитарное состояние, в особенности отхожих мест. Они никогда хорошо не чистились, ведра часто опрокидывались, а разлитое никогда не убиралось. Миллионы мух размножались в этих местах и разлетались по всему лагерю. Я снова и снова обсуждал это с начальниками лагеря, врачами и со всеми, кто мог иметь какое-то влияние на это дело, но без особого успеха.

Общежитие для женщин и детей

В декабре [1920 г.], когда ARC основал свою базу на Лемносе вскоре после прибытия русских беженцев с Кубани и Дона, по причине скученности и антисанитарных условий сразу стало ясно, что одним из наиболее срочных дел будет [создать] место, где женщины и дети могли бы иметь лучшие условия жизни и питания. Тогда 10–15 человек были вынуждены жить в палатках, рассчитанных максимум на пятерых. Иногда жили вместе три семьи. Под сильными ветрами, которые всю зиму почти непрерывно обрушивались на остров, эти жалкие укрытия скоро стали массой пестрых лохмотьев, удерживаемых на месте только кучками камней, наваленных по краям. Вообразим чувство беспомощности и отчаяния женщин, многие из которых привыкли к высшему уровню жизни, вынужденных жить в таких условиях. Немного хлеба, тушенки, бобов и чая, приготовленных на маленьком очаге, разведенном в старой бочке из-под горючего, под воющим ветром, часто под дождем, возможно – с ребенком, которого в это же время надо было держать на руках и о котором заботиться. И это было для этих мужественных русских женщин только одним из многих испытаний; они оказались лицом к лицу с безнадежным будущим, с отчаянием в сердцах, но и с отчаянным мужеством, которое провело их сквозь 7 лет самой лютой из войн[397].

ARC тотчас же взялся за это, и хотя сперва поддержка со стороны женщин была слабой – они не хотели покидать мужей ради своего блага, хотя все равно могли бы видеться с ними каждый день, – мы основали общежитие, где могли бы найти приют и заботу наиболее одинокие и нуждающиеся. Французские власти выделили барак, и его разделили на 16 комнат.

Сюда были поселены женщины с новорожденными, по одной на комнату. Вскоре барак был заполнен, и мы добавили большую палатку, постелив в ней хороший пол и разделив одеялами на небольшие «комнаты», с домашним удобством. Когда наполнилась и эта палатка, добавили новые, так что теперь получился целый поселок из барака и трех палаток – приют для примерно 80 женщин и детей.

Всего, в течение 6 месяцев нашей общей ссылки на Лемносе, мы в нашем «Доме» помогли тремстам женщинам и детям.

Женщины, видя много лучшее жилье и питание, которые мы могли им предложить, постепенно тянулись к «Дому». Но я уверен, что они это делали больше ради своих детей, чем для себя. Некоторых надо было уговаривать пожить тут ради блага их детей. А теперь они все с глубокой признательностью говорят, что питание, приют и забота ARC спасли жизни многих детей.

Учреждение это было вверено заботам Женского комитета, представлявшего все части лагеря. Они выработали правила управления и решали, кого принимать [в общежитие], назначали директрису и т. д. Все это подлежало моему утверждению или [было принимаемо] по моему совету.

Дома – или, правильнее сказать, тенты – были обеспечены всем возможным, чтобы сделать их удобными и приносящими радость. Одна большая хорошая палатка используется как школа и место игр детей, а в другое время – их матерями для шитья, бесед или угощений. Мы [тут] поставили две швейные машинки и граммофон, и все они постоянно используются.

Поскольку наши дамы находятся во много лучших условиях, чем другие женщины лагеря, они пробуют помочь своим менее удачливым сестрам [по несчастью] и другим. Они поочередно работают на швейных машинках, помогая [шитьем] другим женщинам, детям, училищам и т. п.

На прошлой неделе они устроили выставку разных поделок, созданных женщинами и детьми в их «мастерской» и детском швейном кружке. Я думаю, что весь лагерь пришел посмотреть на дамские наряды в «парижском» или «сибирском»[398] стиле, причудливо сделанные куклы и т. д. и т. п. Было выставлено много по-настоящему красивых и полезных вещиц. Удивляло, как много смогли сделать из такой малости доступного материала. Некоторые русские организации пытаются найти рынок сбыта для работ этих женщин и, по возможности, помогут им встать на путь самообеспечения.

Мы предоставляем «Дому» не всю еду, а только добавку к французским рационам. Мы добавляем муку, какао, кофе, свиной жир, хлопковое масло, сахар, сардины, манную крупу и молоко. Иногда – немного шоколада и табака, поскольку почти все русские женщины курят. Несмотря на то, что перечисленное выглядит внушительно, на самом деле это означает лишь то, что вместо одного блюда они могут пообедать двумя! Молоко идет или малышам, или к чаю, или к кофе. Сливочного масла и сладостей нет, за исключением небольшой порции сахара и шоколада, который мы выдаем раз или два в месяц, в весьма малом количестве. Но даже этот дополнительный паек избавляет от полного однообразия [питания] тушенкой и бобами в течение 7 месяцев и делает пищу сносной.

Другим важным делом, которому послужил «Дом», – это то, что он стал приютом для одиноких женщин. По недосмотру или халатности должностных лиц армии Врангеля из Крыма было эвакуировано много женщин, [оказавшихся] без родственников и средств существования, и обеспечения для них [выделено] не было. Во многих случаях эти несчастные женщины были вынуждены стать «временными женами» офицеров или солдат, чтобы обрести дом или хоть какой-то приют. Наше учреждение помогло спасти многих от такой судьбы и избавить от такой невыносимой жизни других. Многие из [обитательниц] общежития ARC вышли замуж, а другие нашли родных или работу в различных европейских странах.

Я надеюсь, что «Дом» сможет переехать в Сербию вместе с двумя военными училищами, так что о них будут заботиться некоторые надежные лица. И я искренне надеюсь, что ARC продолжит помощь «Дому» по меньшей мере до того времени, когда его обитатели смогут жить самостоятельно и найти свой кров. Лучшее, что мы могли бы сделать, – это найти для них работу.

Представителю ARC на о. Лемнос[399]

Капитану J. MacNabb.

Мы, нижеподписавшиеся, – некоторые из группы русских женщин (врангелевских беженцев) – считаем себя очень признательными Американскому Обществу Красного Креста за выбор кап. Макноба уполномоченным для нас [на Лемносе]. Его великодушие, доброта, вежливость, тактичность и рыцарское благородство навсегда вселили в наши сердца любовь к нему. Мы просим его принять это заверение нашей благодарности как малый знак нашего глубокого уважения и любви к настоящему сыну великого американского народа.

Каким бы ни было наше будущее, мы навсегда сохраним в сердцах благословенное воспоминание об этом человеке, который знал, как принести радость в печальнейшие дни нашей жизни на о. Лемнос, заботясь о нас в наших тяжких нуждах и создав приют для нас и наших детей, и тем сохранив многие юные жизни для будущей новой Великой России.

Комитет (подписи):

Таран (Наталья, Иван, Григорий)

Михеевы (Екатерина, Валентин(а))

Кондрашевы (Иван, Сергей, Анатолий)

Васильевы (София, Константин)

Рахлицкая Людмила

Кравченко (Мария, Ольга, Ирина)

Важевы (Мария и Нина)

Новосельцевы (Александра, Константин, Роза, Виктор, Александр, Вальдек)

Чижмакова Валентина

Сехермч Юлия и 12 калмыцких женщин (отметки[400]).

Дети

В нашем лагере, в сравнении с другими, что около Константинополя, детей было немного. В Кубанском лагере – около 260, а в Донском – около 88. Это не считая детей, рожденных уже на Лемносе.

Я сделал все возможное с имевшимися тут средствами, чтобы сделать жизнь этих детишек немного более радостной. Поскольку лагерь был очень большим и разбросанным [по местности], было найдено непрактичным организовывать для детей отдельную столовую. Поэтому паек для маленьких детей получали их матери, а дети постарше питались вместе с выздоравливающими взрослыми.

Здоровье детей было удивительно хорошим. Было только одно серьезное заболевание (тифозный случай зимой), и только четверо детей были так больны, что пришлось поместить их в госпиталь. Мы все уверены, что причиной этому [благополучию] было дополнительное питание и молоко, предоставленные ARC.

Пасха для них – такой же большой праздник, как для нас Рождество, и нам удалось вручить каждому ребенку в лагере маленький подарок. А также приготовить особое угощение для их пасхального обеда – их любимую русскую выпечку, для чего мы предоставили сахар, муку и варенье, а Земский союз – печь и поваров.

Мы сумели сделать небольшую площадку для игр, иногда собирали компанию для пикника или похода в греческую деревню, или даже для прогулки по бухте на моторной лодке. Я бы сказал, что им это очень нравилось!

Некоторые из наших наиболее интересных юных беженцев – калмыки. Происходя из наиболее дикой части Сибири, близ китайской границы[401], они и выглядят совсем как китайцы. Настоящий монгольский типаж. Для меня удивительно, и для них, наверное, тоже, как так случилось, что они оказались так далеко от родного дома. Большинство из них даже не говорят по-русски. Большинство – солнце– или огнепоклонники или последователи Магомета[402]. Самые маленькие кажутся сияющими от счастья, всегда со счастливой улыбкой, но в их глазах, похоже, есть удивленный вопрос о том, что это и к чему все это…

Хотел бы я, чтобы Вы видели первый «приз» нашего общежития – первого беженского ребенка, рожденного на острове. Он увидел свет сразу после схода его родителей с парохода «Херсон». Так что и назвали его Херсоном. Счастливейший младенец из всех, кого я когда-то видел! Всегда всем улыбается. Всеобщий любимец всего приюта. Хотя калмыки, в общем, не в ладах с цивилизацией, но его мать и еще 1–2 женщины из их народа очень хорошо держат себя в рамках приличий.

Эти женщины и дети [сейчас] быстро разъезжаются во все стороны света. Некоторые – обратно в Южную Россию, [другие] – в Сербию, Болгарию, Грецию, Турцию, Бразилию, Польшу и т. д. Вскоре для ARC уже будет невозможно делать что-то для [еще оставшихся на Лемносе] как для [отдельной] группы. Возможно, какие-то группы поедут в Сербию, и я верю, что [в таком случае] мы сможем продолжить нашу работу там, по меньшей мере, какое-то время, потому что без нашей помощи им будет нелегко.

Распределение помощи

Женский комитет

Практически все выдачи женщинам и детям производились через Женский комитет, руководительница которого была поставлена баронессой Врангель, и я не видел причины сменять ее. В целом, комитет работал превосходно, за исключением заведования столовыми, как будет упомянуто ниже.

Они обновляли списки женщин и детей, изучали все запросы и производили, под моим руководством, раздачи. Надо сказать, что ни одно дело, организованное ARC и требовавшее наших запасов, не проходило полностью вне моего контроля.

Женщины и дети получили от ARC очень многое, и, я думаю, очень признательны за то, что для них сделано. Все они были хорошо снабжены одеждой, постельным бельем, обувью, тканью, пищей и т. д.

Распределение пищи

Дополнительное и особое питание для женщин, детей, больных и выздоравливающих было одной из наших задач на Лемносе. Задачей, успешно выполненной.

Когда я прибыл сюда, я нашел в лагере столько много истощенных и малокровных, что мои первые, после организации госпиталей, усилия были направлены на помощь этим людям. Женский комитет уже существовал, и я попросил их принять заботу о питании [нуждающихся]. Они пытались наладить это в течение около 6 недель, но я нашел их систему неэффективной для достижения нужных результатов. Было создано слишком много столовых со слишком большими штатами, и продукты проходили через столько рук, что только часть достигала тех, для кого все предназначалось.

Затем я попросил взять эту работу Земский союз, ставя условием, что должно быть не более 5 столовых в обширном Кубанском лагере и одна – в Донском лагере, и освободил от этой обязанности женщин. С того времени дело удовлетворительно велось Земством.

Сперва получали питание только выздоравливающие, поскольку они нуждались больше всего. Мужчины и женщины, выписываемые из госпиталей после серьезных болезней, просто не могли жить на тушенке и грубом черном хлебе (или даже есть их), из которых состоял их рацион. Они, насколько возможно, в течение 1–3 недель были питаемы по диете, предписанной врачом. Мы начали столовые с [охватом] 200 мужчин и женщин в день, и постепенно увеличили до 1400. Это число, конечно, включало всех позже прибавившихся, т. е. женщин и детей, которых я добавил в эту программу. Вначале это было некоторой проблемой, поскольку нам недоставало помощи, кухонной посуды, дров и т. п. Но вместе мы смогли дать каждодневную дополнительную пищу всем женщинам, детям и выздоравливающим в лагере.

Я нашел необходимым настоять на том, что все достаточно здоровые женщины и дети должны питаться в столовых, а не получать продукты на руки, так как во многих случаях эти продукты отдавались мужьям или другим членам семей. Конечно, во всех случаях, когда женщины или дети были больны и не способны прийти в столовую, им продукты выдавались. Сестры, занятые в госпиталях, тоже получали свои продукты на дом, поскольку не могли отлучиться с работы в обеденное время.

Затем, с уменьшением французского рациона, мы решили дать особое питание больным в госпиталях, что было сделано под прямым руководством главного врача лагеря и с моими многочисленными инспекциями.

Мы предоставили для столовых превосходные, большие и светлые палатки, снабдили их кухонной утварью, белой клеенкой для столов и белыми передниками для официантов. Столы и скамейки были сделаны из остатков упаковочных ящиков и из обломков, принесенных морем, поскольку леса на острове [почти] нет, на весь лагерь – всего два дерева!

Персонал был предоставлен Земством, и даже получал от него небольшое жалованье. Но контроль оставался в руках ARC, и я всегда сам устанавливал линию поведения, решал важные вопросы и запрашивал строгую отчетность обо всех продуктах, поступавших в столовые.

Производит впечатление видеть этих людей за едой, собирающихся и занимающих свои места ради небольшой порции риса, какао с молоком и хлеба, или что есть в меню в этот день, – генерала-инвалида, княгиню, простого казака, офицера, лично награжденного бывшим царем, калмыцкую женщину – и получающих свою порцию в оловянную тарелку и чашку, сделанную из консервной банки. И видеть глаза, показывающие их волнение при виде этой скромной еды, которая для них сейчас – настоящее пиршество. Попробуйте пожить полгода на консервированной «конине», бобах и на половине потребной порции хлеба, и вы их поймете.

До 7 июня мы приготовили 28 179 обедов для женщин и детей и 48 206 – для выздоравливающих. В госпиталях у нас есть такие записи лишь с 5 мая, и с того времени мы выдали [больным] 11 014 рационов.

Дело это было очень важным как для физического, так и психологического [состояния беженцев]. Истощенные тела восстановились и, может быть, были спасены от смерти. В некоторых случаях, особенно среди женщин, сохранены души [людей], ибо некоторые опустились до весьма жалкого состояния и полного уныния просто от мыслей о том, что снова и снова придется есть это бесконечное «обезьянье мясо», как они прозвали [консервы].

Санаторий

Одно из учреждений [на Лемносе], которыми ARC имеет право гордиться более всего, – это санаторий для туберкулезных больных, успешно действующий в настоящее время. Хотя сперва он был одним из самых трудно начинавшихся наших предприятий, сейчас он стал гордостью и Медицинского управления, и административной службы, и лагеря в целом.

Я нашел много этих страдальцев, живших в невыносимых условиях, скученных по 10–12 человек в палатках [вместе со здоровыми], где не было места переодеться и даже редко была возможность помыться. Я решил, что наиболее важная и срочная задача – это переселить их, как ради их собственного блага, так и ради блага тех [здоровых], с кем они жили. Смог я это сделать лишь ценой больших усилий. Но в конце концов доктор Говоров, ныне главный врач лагеря, заинтересовался, и мы сделали санаторий – такой, о котором стоило бы говорить.

Когда санаторий был открыт, первыми пациентами в нем были 26 мужчин, две женщины и 6-летняя девочка. ARC предоставил палатки, полы для них, постельные принадлежности, медикаменты, еду, одежду, оборудовал лабораторию. И вообще предоставил все, чтобы сделать это место чистым и удобным.

Учреждение это было расположено напротив склона горы, у потока, с красивым видом на Мудросскую бухту, а вдали видны даже Самотраки и Афон. Здесь, укрытые от ветров, больные наслаждаются солнечными ваннами и душем, приятной тенью деревьев даже в самые жаркие часы. Это, вкупе с хорошим питанием, чистой одеждой, хорошими условиями жизни и заботливой медицинской помощью, дает весьма заметное улучшение их состояния.

Месяц спустя, из-за логистических трудностей, Донской лагерь переехал в Мудрос Западный и объединился с Кубанским лагерем. С ним переехал и санаторий. Найти хорошее место для него было нелегко, но в конце концов мы поставили его на холмах примерно в двух милях от лагеря, около главного водопровода, идущего с гор. Рядом с входом расположен большой сад, владелец которого, грек, любезно позволяет пациентам пользоваться им для воздушных ванн в особенно жаркую погоду. Мы обеспечили пациентов играми и иногда привозим русские газеты. Но [в общем] найти для них развлечение было нелегко, поскольку мы [тут] отрезаны от цивилизации и трудно что-то купить.

Санаторий обеспечил лечение 80 мужчин, 12 женщин и одного ребенка. Сейчас на лечении – 50 человек. 16 были выписаны, а другие были вынуждены покинуть нас для переезда в другие страны.

По общему мнению, это замечательное дело вполне удалось. Все начальство и пациенты столь воодушевлены, что санаторий, если возможно, переедет в Болгарию, увеличится и станет постоянным учреждением. Главный врач [лагеря] хочет заинтересовать [в этом] болгар и получить их поддержку, обещая принимать [в санаторий] и болгарских больных.

Училища

Кубанское [Алексеевское военное] училище, с 348 воспитанниками и преподавателями, было одним из первых [частей], прибывших сюда и претерпевших больше всех. Всю холодную, сырую зиму они жили, скученные по 14 человек в палатке, без кроватей, а большинство – и без матрацев. Спали на сырой земле, завернувшись лишь в шинель или бурку. Сменного обмундирования не было, как и места для его хранения. Делали уроки и проводили занятия во все тех же палатках. Условия, в которых готовили и принимали пищу – почти невообразимые. [Вдобавок] – все страшно вшивые, без всякой возможности избавиться от этой напасти.

С приближением весны условия немного улучшились: французы смогли дать больше палаток и получше качеством, лагерь был перенесен в более здоровое место. Примерно в это же время прибыли грузы ARC, и мы смогли помочь им медикаментами, одеждой, столовой для легкобольных и выздоравливающих, кухонными принадлежностями и т. д. [Также] одолжили им пару швейных машинок для шитья одежды и много других вещей.

Донское [Атаманское военное] училище, с 380 воспитанниками и преподавателями, было в тех же самых условиях, хотя прибыло на Лемнос немного позже, чем Кубанское. Ему была предоставлена подобная помощь.

К сегодняшнему дню условия жизни в обоих [училищах] значительно улучшились. [Их обитатели] наслаждаются летними каникулами, с нетерпением ожидая времени отправки в Сербию, куда их планируют послать.

Все они с большим восторгом оценивают то, что для них было сделано ARC. Всякий раз, когда представитель ARC бывает на их торжественных обедах, он и ARC в целом слышат больше здравиц, чем любой другой тост, не исключая тостов в честь их кумира, ген. Врангеля.

Фостиковское училище, для подростков 10–16 лет[403], 141 воспитанников и преподавателей, прибыло из Константинополя в марте. И тоже в очень жалком состоянии: без постельных принадлежностей, все в разношерстном обмундировании, большинство одеты в старье всякого цвета и покроя. Кто – в пиджаке, полученном через какое-то [благотворительное] общество в Париже, кто – в казачьей черкеске, все страшно грязные, вшивые и полуголодные.

Как только я узнал, что они приедут, были приготовлены продукты, нижнее белье, одеяла, матрасы и порошок от вшей. Все это было им выдано в самое короткое время, как только они расположились. Очень скоро они чувствовали себя уже значительно лучше и выглядели как человеческие существа. Через месяц мы смогли дать им большую палатку, ткань, швейные машинки и т. д. Палатка пришлась довольно кстати, поскольку жили они очень скученно. Между кроватями-раскладушками не было и дюйма [свободного пространства], спали на них по двое, да к тому же кровати были одноместными! После мы выдали им материю для пошивки формы и кое-какую готовую форму, которую можно было перекроить под меньший размер. Мы также выдали им книги, бумагу, карандаши, тарелки. И вообще сделали все, что было в наших силах, для улучшения условий их жизни и морального состояния.

Хотя состояние, в котором эти юноши прибыли сюда, и то, какими они отправились в Болгарию месяц назад, не идут ни в какое сравнение, училище все еще было далеко от идеала, какого можно было бы достичь при той помощи, которую мы дали. И в этом я обвиняю руководство [училища].

Несколько раз я жаловался в штаб лагеря, и два директора училища были уволены. Но все равно казалось, что никому это училище особенно не интересно, и воспитанники были предоставлены самим себе. Особенно это выражалось в недостатке чистоты, задержках в использовании выделенных запасов и еды, а иногда даже в их пропажах. И я был вынужден все время следить за начальством [училища], и, боюсь, стал тут довольно непопулярным! 1 июня[404] это училище отправилось в Болгарию, где будет под присмотром Земского союза и других организаций. Я выдал им в путь дополнительный паек и немного одеял.

В женско-детском приюте у нас есть маленькая школа на 12 детей. В ней малыши до 8–10 лет учат «три Р»[405] (если, конечно, у русских в их невероятном языке есть аналог такого выражения). Мы предоставили учителя, книги, бумагу и т. д. Занимаются они всего пару часов в день.

В лагерях – Донском и Кубанском – две школы организовало Земство, которое платит учителям и предоставило большинство оборудования. Но по возможности мы помогли, дав бумагу, карандаши, немного книг и т. п. Все школьники получают в полдень особое питание: какао и рис с молоком, иногда сардины или сладкое печенье. Эти две школы посещали примерно 80 детей. В одной из них (причем все дети там младше 12-ти!) есть стенгазета со статьями, школьными новостями, стихами и картинками, и все это делают сами дети!

Фельдшерская школа

Один из первых главврачей лагеря основал фельдшерскую школу. Этому мы тоже способствовали всеми возможными путями, предоставляя постельные принадлежности, одежду, некоторое дополнительное питание, школьное оборудование, ткань и швейную машинку. Эта школа много сделала для обучения санитаров (с уровнем выше среднего) тому, как быть более полезными в госпиталях. Результат был превосходным, особенно в начале зимы, когда госпиталя были полны больными.

Священники

На Лемносе было 30 или около того священников. Как они сами говорят, их часто забывали при раздачах [пищи] их же собственные прихожане. Так что я прилагал некоторые усилия, чтобы проследить, что они получают им положенное, а раз или два давал и кое-что сверх того. Кажется, они за это очень благодарны, что будет видно из их писем[406].

Образовалось много церквушек, и мы в некоторой мере им помогли, например, материалами для украшения и т. п.

Мастерские

Мы помогли в организации многих мастерских Земского союза: плотницких, жестяных, для изготовления одежды и обуви, и т. д. Мы одолжили им палатки, инструменты, [швейные] машинки, материалы. Было сделано множество превосходных вещей, разошедшихся по большей части лагеря. Много искусных вещиц было послано на продажу в [лемносские] деревни. Также поощрялось изготовление предметов для собственных нужд. При мастерских были рабочие школы.

Вначале это была моя идея учредить эти мастерские. Я уже было составил планы для швейной, сапожной и вязальной мастерских. Но это пришлось оставить, поскольку в то время Ваш офис в Константинополе решил, что выполнение моей программы невозможно. Тогда я помог всем возможным такой работе, проводимой русскими организациями. Использую возможность отметить [роль] г-на Шаповаленко из Земского союза. Это очень честный, способный и энергичный организатор. Он провел здесь огромную полезную работу для своего народа и силами своей организации, и в сотрудничестве с ARC.

Совершая нашу работу вместе с русскими, главным образом через их собственные организации, нам удалось [сделать то], что сделано. Но даже при всем при этом, поскольку я должен все время за всем следить, быть на высоте положения, присматривать за мелочами погрузки, складирования и распределения, временами трудно удержать все в руках. Поэтому, надеюсь, Вы извините задержки в посылке отчетов [и то, что они приходят не] так часто, как Вы, может быть, хотели.

Должен сказать – ради тех людей, с которыми и для которых мы работаем – что они были всегда готовы принять мои предложения и сотрудничали со мной всеми силами, и что никогда не возникало ни малейшего вопроса о полномочиях ARC, в отношении его организаций или учреждений.

Группам, отъезжающим в Грецию или куда-нибудь еще, оказывалась помощь дополнительным сухим пайком и одеждой, особенно детям и женщинам. И вообще делалось все, чтобы их путь был по возможности удобным.

Я старался помочь всем хорошим начинаниям людей и всячески поддерживал их в организации театров, хоров, спортивных соревнований и т. п. Я организовал две баскетбольные площадки, и несколько раз в неделю мы там играем после ужина.

Я получил несколько жалоб о плохом обращении, некоторые из которых я расследовал и урегулировал. Также расследовал дело о чем-то вроде тюремного заключения по политическим причинам[407] (хотя я не считаю, что это было в моей компетенции) и попросил друга из [лагерной] администрации проследить за ним. Однако я приложил руку к отстранению от дел некоторых неспособных и чрезвычайно нерадивых врачей, людей, которые фактически забирали для себя еду у пациентов.

Это всего лишь несколько примеров мелочей, входивших в мою обычную рутину.

В лагере было некоторое количество инвалидов, и я занялся вопросом, как бы оказать им особое внимание и заботу. Но по некоторым причинам так и не удалось достичь достаточного взаимодействия с [лагерным] начальством и довести это дело до конца. Самое большее, я получил обещание французского доктора, ответственного за лагерь, выделить мне для этих инвалидов хороший барак. Но их же собственные товарищи не позволили собрать их вместе. Однако я нашел возможность сделать немного для них в индивидуальном порядке, выдав дополнительную одежду, одеяла, костыли, пищу и т. п. необходимое. Эти люди практически все уже покинули лагерь с различными организациями или уехали к друзьям в другие страны.

Поскольку моя работа здесь близится к концу, хочу сказать, что все еще придерживаюсь того же мнения, что и раньше: наши усилия должны быть направлены больше на нахождение работы для этих людей, создание магазинов, нахождение рынков сбыта для их продукции и рабочих мест для них в других странах. Таким образом переводя их на самообеспечение и развивая в них самоуважение. В нынешнем состоянии беженцы получают еду и одежду слишком легко.

Все это, конечно, и так понятно. Я просто добавляю мое личное мнение, подкрепленное здешним опытом. Раз или два настроение людей было таково, что они отказывались разгружать с прибывших судов продукты, для них же и привезенные, говоря, почему они должны работать, и что кто-то обязан их кормить и одевать.

Однако не следует думать, что мы оказали бедствующим слишком большую помощь. ARC смог совершить среди этих несчастных незаменимую работу в обстоятельствах, когда было совершенно невозможно получить некоторые необходимые вещи от кого-либо другого.

Я убежден, что ARC и США имеют здесь много искренних друзей, даже если я, возможно, обрел нескольких личных врагов. Я всегда старался, чтобы запасы ARC шли тем, для кого предназначались, т. е. действительно нуждающимся. А не генералу, княгине или барону просто потому, что им вдруг захотелось чего-то такого и они думали получить это за свои прошлые заслуги или будучи частыми посетителями. Не думайте, что я чувствовал себя вправе приобрести популярность у нескольких людей за счет ARC.

Однако я верю, что подавляющее большинство людей здесь ценят честность и великие цели ARC, искренне уважают ARC за помощь и испытывают теплые дружеские чувства к американскому народу, который столь щедро им помог.

Искренне Ваш, [Дж. Макноб]

Уполномоченный ARC на о. Лемнос, Греция.

Персоналии

Сокращения: ARC – Американский Красный Крест, арт. – артиллерийский, ВСЮР – Вооруженные силы Юга России, ДобрА – Добровольческая армия, ДонА – Донская армия, кав. – кавалерийский, каз. – казачий, ОВД – Область войска Донского, РА – Русская армия, ст. – станица, ТАбр – Терско-Астраханская бригада, ТАп – Терско-Астраханский полк, ТВ – Терское войско, ТО – Терская область.

Сведения, почерпнутые из публикуемых дневника и писем, выделены курсивом.

А

Абрамов Фёдор Фёдорович (1871–1963), из дворян ОВД, генерал-лейтенант (1918). Окончил Полтавский кадетский корпус и Николаевское инженерное училище (1891), служил в конно-арт. частях. В 1898 г. окончил Николаевскую академию Генштаба, был на штабных и командных должностях. Генерал-майор (1914). С 1918 г. командовал каз. соединениями в ДонА, ВСЮР и РА. Вместе с Донским корпусом эвакуирован в Чаталджу, затем на Лемнос (с 25 марта 1921 г.), назначен начальником Лемносской группы войск. Далее в эмиграции в Болгарии, Югославии, США. В дневнике упоминается в июне и начале июля 1921 г., также в письме 1 июня 1921 г.

Агоев Константин Константинович (1889–1971), из казаков станицы Черноярской ТО, генерал-майор (1920). Окончил Николаевское кав. училище (1909), в Первую мировую войну служил в частях ТВ, есаул. Участник Терского восстания 1918 г., командир 1-го Терского полка. В ДобрА и ВСЮР командовал казачьими частями и соединениями. В РА командир ТАбр, с мая 1920 г. до эвакуации Крыма. На Лемносе командовал ТАп, с начала января 1921 г. Затем жил в Болгарии, далее переехал в США. Атаман ТВ в 1952–1970 гг. Многократно упоминается в дневнике, также в письме 27 апреля.

Агоев Владимир Константинович (1885–1920), брат предыдущего, из казаков станицы Черноярской ТО, генерал-майор (1919). Окончил Алексеевское военное училище (1906), служил в каз. частях. Участник Первой мировой войны, командир полка (1917). Участник Терского восстания 1918 г., осенью того же года командовал Терскими войсками. После их поражения воевал во ВСЮР и РА, командовал каз. и кав. дивизиями. Погиб в августе 1920 г. в бою в Сев. Таврии. Упоминается в дневнике в конце апреля 1921 г.

Адор Гюстав / Ador Gustave (1845–1928), швейцарский политик, в 1910–1928 гг. президент Международного комитета Красного Креста. Упомянут в статье Б. Баньи.

Александров Николай Капитонович, брат Н. Булановой. Возможно, Александров, корнет. Офицер стрелкового полка 10-й кав. дивизии. В ДобрА и ВСЮР; с февраля 1919 г. в дивизионе Крымского конного полка, в августе того же года переведен в полк. Ранен в августе 1920 г., убит 28.10.1920 на Перекопе. Упомянут в письмах 23 марта, 28 марта, 5 апреля, 10 апреля, 27 апреля 1921 г., где говорится, что он, состоя в 6-м Уланском Волынском полку (неполного состава), 10 апреля 1920 г. года отправился в Крым, где полк стал эскадроном 1-го кав. полка дивизии ген. Барбовича. По сведениям конца августа 1920 г., был вахмистром нестроевой команды полка, расквартированной в крымском селе Андреевка (близ станции Сейтлер), далее отбыл на передовую.

Алексинский Григорий Алексеевич (1879–1967), политик социал-демократического лагеря. Окончил историко-филологический факультет Московского университета, участвовал в событиях 1905 г. Депутат IV и V съездов РСДРП, член социал-демократической фракции II Государственной Думы. В годы Первой мировой войны жил в эмиграции. После Февральской революции вернулся в Россию, выступал против большевиков, в июле 1917 г. опубликовал материалы о сотрудничестве Ленина с германской разведкой. В 1918 г. арестован, отпущен на поруки, в 1919 г. бежал в Эстонию. В 1920 г. заочно судим Верховным ревтрибуналом по делу «Тактического центра», признан виновным в контрреволюционных заговорах и лишен права въезда в Советскую Россию. Состоял в «Русском Совете» – созданном П. Н. Врангелем правительстве России в изгнании, существовавшим с апреля 1921 г. по осень 1924 г. В эмиграции во Франции. Упомянут в дневнике при описании встречи с Г. Фальчиковым в середине июня 1921 г.

Артифексов Леонид Александрович (1887–1926), генерал-майор (1920), в РА с октября 1920 г. при ген. Врангеле для особых поручений. Упомянут в статье Б. Баньи.

Архангельский, вольноопределяющийся. Биография не установлена. Друг В. Остапенко. На Лемносе в ТАп, в сотне войскового старшины Гусакова, мужа сестры Архангельского. Упомянут в письмах 27 апреля и 3 июня 1921 г.

Ататюрк Мустафа Кемаль / Atatürk Mustafa Kemal (1881–1938), турецкий военачальник и государственный деятель. После полной оккупации Константинополя весной 1920 г. войсками Антанты создал и возглавил оппозиционное правительство в Анкаре, вел вооруженную борьбу за сохранение целостности и независимости Турции. Упомянут в статье Б. Баньи.

Б

Байе / Bahier, французский майор медицинской службы. Судя по статье Б. Баньи, заведовал санитарной службой в лемносских лагерях.

Барбович Иван Гаврилович (1874–1947), генерал-лейтенант (1920). После Елисаветградского кав. училища (1896) служил в драгунском Ингерманландском полку. Участник Русско-японской и Первой мировой войн, полковник (1916), командир 10-го гусарского полка. С лета 1918 г. в ДобрА, командовал кав. частями и соединениями, генерал-майор (1919). В РА командир Конного корпуса. В эмиграции в Галлиполи (командир 1-й сводной кав. дивизии), Югославии, Германии. Упомянут в письме 11 мая 1921 г.

Бахметьев Борис Александрович (1880–1951), ученый, политический и общественный деятель. В 1917 г. назначен российским послом в США, в 1922 г. ушел в отставку, занимался научной и гуманитарной деятельностью. Упомянут в письме 1 июня 1921 г.

Бейнар-Бейнарович Георгий Зенонович, полковник (1919). Окончил Михайловское арт. училище (1912). В Первую мировую войну капитан 43-й арт. бригады. В ДобрА и ВСЮР в 3-й отдельной конно-горной батарее, в 7-й Терской каз. конной батарее, во 2-й Терской каз. конной батарее (с января 1921 г.). В РА до эвакуации Крыма. На Лемносе командовал арт. сотней ТАп. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. В дневнике упомянут в начале января и 20 июня 1921 г.

Беллик, владелец нефтяного дела в Грозном. Вероятно, Беллик Петр Петрович (1870–1926), ротмистр, в эмиграции во Франции, член Союза русских офицеров Ниццы. Упомянут в письме 23 марта 1921 г. Его братья: Александр Петрович (ум. в 1943) и Владимир Петрович (1877–1936).

Белогорцев, старший врач госпиталя, в котором скончался К. Остапенко. Надворный советник, в 1921–1925 гг. главный врач 1-го Донского сводно-полевого запасного госпиталя. Биография не установлена. Упомянут в письме 13 ноября 1921 г., где назван «нашим земляком», т. е., видимо, уроженцем ТО.

Бовин Павел Дмитриевич, хорунжий. В ДонА, ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. На Лемносе в ТАп, сосед К. Остапенко по палатке со 2 декабря 1920 г. Примерно в конце апреля 1921 г. направлен в училище (скорее всего, Атаманское). Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Упомянут в дневнике в конце ноября и начале декабря 1920 г., а также в апреле – июне 1921 г.

Болховитинов Леонид Митрофанович (1871–1925), генерал-лейтенант (1914). Образование: реальное училище в Москве (1890), Московское пехотное юнкерское училище (1892), Академия Генштаба (1898). В 1902–1906 гг. – на штабной работе на Дальнем Востоке, во время Первой мировой войны – также на штабных должностях. В ДобрА с 1918 г. (перешел от красных), за службу у большевиков разжалован в рядовые. Летом 1919 г. восстановлен в чине, служил председателем Комиссии по оказанию помощи лицам, пострадавшим от большевиков, в 1920 г. был управляющим военным ведомством Кубанского правительства. В РА, на Лемносе и в Болгарии до 1924 г. – инспектор классов Кубанского Алексеевского военного училища.

Де Бон Фердинанд Жан-Жак / de Bon Ferdinand Jean Jacques (1861–1923), вице-адмирал (1916), с апреля 1919 по июль 1923 г. командующий французской Восточно-Средиземноморской эскадрой. Упомянут в статье Б. Баньи.

Бондарь, полковник. Бондарев Василий Павлович (1888–1961), из казаков ст. Архонской ТО, полковник. Окончил Тифлисское военное училище (1914). Офицер 1-го Волгского полка ТВ. Подъесаул, начальник пулеметной команды 2-го Волгского полка. Делегат Войскового Круга ТВ 3-го созыва (август 1917 г.). Участник Терского восстания. В ДобрА и ВСЮР в 1-м Терском полку, есаул (1919). В РА до эвакуации Крыма (в октябре 1920 г. – интендант ТАбр). Был на Лемносе, где, судя по дневнику К. Остапенко, продолжал заведовать хоз. частью ТАп. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Умер во Франции. Упомянут в дневнике в январе 1921 г., а также в рассказе о встрече с Г. Фальчиковым в середине июня 1921 г.

Борисов. В Крыму, вероятно, служил в той же батарее, что и К. Остапенко. На Лемнос эвакуирован на «Владимире», сосед К. Остапенко по палатке в первые дни жизни на острове. Упомянут в дневнике 9 ноября 1920 г. и, возможно, 20 июня 1921 г. Вероятно, Борисов Борис Иванович (род. в 1898), из казаков ст. Наурской ТО, сотник. Окончил Константиновское арт. училище (1917). Офицер 1-й Терской каз. батареи, хорунжий 4-й Терской пластунской каз. батареи. В ДобрА и ВСЮР; с февраля 1919 г. командир 6-й батареи во 2-м терском каз. конно-арт. дивизионе. В РА до эвакуации Крыма. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии.

Брезелек / Brezellec, французский прапорщик (aspirant). Судя по статье Б. Баньи, сопровождал партию казаков, перевозимых на пароходе «Херсон» с Лемноса в Болгарию в конце мая 1921 г.

Бриан Аристид / Briand Aristide (1862–1932), французский политик, с 16.01.1921 г. по 15.01.1922 г. министр иностранных дел и премьер-министр Франции. Упомянут в статье Б. Баньи.

Бруссо Андре / Broussaud Marie Emmanuel André (05.06.1869 —11.07.1955), французский генерал. В 1913 г. служил в С.-Петербурге, в Лейб-гвардии 1-й арт. бригаде. В Первую мировую войну, в частности, принимал участие в эвакуации и последующей реорганизации сербской армии. В 1920 г. возглавлял французскую военную миссию при штабе РА в Крыму, эвакуирован из Севастополя на крейсере Waldeck Rousseau. С ноября 1920 г. командовал французским гарнизоном на Лемносе, далее назначен начальником арт. частей в Алжире, покинул Лемнос 7/20 июня 1921 г. на тральщике Duperré. Соавтор книги «La Guerre Russo-Japonaise, 1904–1905. D’après les Documents Réunis par la Commission Historique Militaire et d’Autres Sources… Esquisse du Siège de Port-Arthur» (Paris, 1913, совместно с Г. Д. Романовским и А. А. Свечиным; видимо, участвовал как переводчик с русского языка, которым владел превосходно), автор книги «Les Carreaux de Faience Peints dans L’Afrique du Nord» (Paris, 1930). Многократно упоминается в дневнике.

Брюн / Brun, французский майор (эскадронный командир). Один из подчиненных ген. Бруссо на Лемносе, комендант лагеря после его отъезда с острова. Упомянут в статье Б. Баньи.

Букановский Евгений Александрович (1890–1943), войсковой старшина. Окончил Николаевское инженерное училище (1911). Штабс-капитан саперного батальона. Во ВСЮР в 1919 г. старший адъютант штаба ТВ, председатель Малого войскового круга, с 1920 г. последний председатель правительства ТО. В эмиграции в Константинополе, далее в Югославии. Упомянут в дневнике 28 нобяря 1920 г., в начале января 1921 г., а также в письме 23 марта 1921 г.

Буланов Петр Яковлевич (1892), уроженец г. Владикавказа, казак ст. Самашкинской ТО, есаул. Студент. Окончил Павловское военное училище (1915). Офицер 6-й батареи 67-й арт. бригады. Во ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. В Крыму, вероятно, служил в той же батарее, что и К. Остапенко. На Лемнос эвакуирован на «Владимире», сосед К. Остапенко по палатке в первые дни жизни на острове. Затем вместе с женой, Н. Булановой, работал в одном из русских госпиталей. Осенью 1925 г. прикомандирован к управлению Кубанской каз. дивизии в Югославии, в эмиграции там же, член Общества офицеров-артиллеристов. Выдан в 1945 г. в Лиенце. Разыскивался в 1948 г. В дневнике упомянут в ноябре 1920 г., 1 января и 9 мая 1921 г. В письмах упомянут 23 и 28 марта, 5, 10 и 27 апреля 1921 г.

Буланова Наталия Капитоновна. Биография не установлена. Сестра Н. Александрова, жена П. Буланова. Вероятно, эвакуирована на Лемнос на «Владимире», вместе с мужем работала в одном из русских госпиталей на острове. В дневнике упомянута 1 января и 9 мая 1921 г., в письмах – 23 и 28 марта, 5, 10 и 27 апреля 1921 г.

Де Бургон Нэраль / de Bourgon Pierre-Émile Nayral Martin (1862–1949), французский генерал, в 1920–1921 гг. Командующий французским оккупационным корпусом в Константинополе. Упомянут в статье Б. Баньи.

Бурцев Владимир Львович (1862–1942), публицист и издатель, социалистических взглядов. Окончил гимназию в Казани, учился в Казанском университете (курса не окончил). Состоял в «Народной воле», в 1885 г. был арестован и сослан в Сибирь, откуда бежал за границу. В 1905–1907 гг. жил в России, затем до 1914 г. – снова в эмиграции. После «июльского кризиса» 1917 г. выступил с резкой критикой большевиков. После Октябрьского переворота арестован, несколько месяцев провел в тюрьме, в 1918 г. выехал из Советской России. Осенью 1921 г. прибыл из Парижа в Крым, эвакуировался вместе с ген. Врангелем. В эмиграции во Франции. Один из организаторов и член президиума Русского национального комитета (антисоветской направленности), издатель газеты «Общее дело». Упомянут в дневнике при описании встречи с Г. Фальчиковым в середине июня 1921 г.

Буриан / Bouriand, французский капитан. Судя по статье Б. Баньи, был одним из подчиненных ген. Бруссо на Лемносе.

В

Важевы Мария и Нина – вероятно, семья есаула Важева Владимира. М. Важева состояла в Женском комитете Лемносского лагеря, вместе с дочерью (?) упомянута в отчете Дж. Макноба.

Вандье / Vandier, капитан французского флота. Судя по статье Б. Баньи, был офицером штаба Восточно-средиземноморской эскадры.

Васильевы София и Константин. С. Васильева состояла в Женском комитете Лемносского лагеря, вместе с сыном (?) упомянута в отчете Дж. Макноба.

Вдовенко Герасим Андреевич (1867–1946), из казаков ст. Государственной ТО, генерал-лейтенант (1919). Окончил Владикавказское реальное училище (1887), Ставропольское каз. юнкерское училище (1889). Служил в различных каз. частях, полковник (1915). Участник Терского восстания 1918 г. В ДобрА и ВСЮР; генерал-майор (1918), Терский атаман (1919–1945). В РА до эвакуации Крыма. В эмиграции в Константинополе, Югославии. В 1941–1945 гг. участвовал в создании каз. частей в составе вермахта и РОА. В январе 1945 г. арестован в Белграде и вывезен в СССР, приговорен к 10 годам лишения свободы, в январе 1946 г. умер в Темлаге. Упомянут в дневнике в рассказе о встрече с ним в начале февраля 1921 г. и в описании событий конца апреля того же года.

Виноградов, поручик. Был на Лемносе, сосед К. Остапенко по палатке с начала декабря 1920 г., в марте 1921 г. упомянут как состоящий в арт. взводе офицерской сотни ТАп. Упомянут в дневнике в декабре 1920 г. и марте 1921 г., а также в письме 13 ноября 1921 г. Вероятно, Виноградов Владимир Петрович (1897–1958), хорунжий (20 августа 1921 г.). Кадет Нижегородского кадетского корпуса. Студент Академии художеств. Прапорщик. Участник Степного похода. В ДонА и ВСЮР в 3-м Донском конно-арт. дивизионе, подпоручик (1919). В РА в 1920 г. в 3-й Донской каз. батарее до эвакуации Крыма. Сотник (поручик) с июня 1921. Осенью 1925 г. в Донской офицерской батарее в Болгарии. Далее жил во Франции.

Воротников Александр Иванович (?–1929), уроженец Владикавказа, подъесаул. Окончил Тифлисское военное училище (1916), офицер-артиллерист ТВ. Во ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. Сосед К. Остапенко по палатке на Лемносе со 2 декабря 1920 г. до конца июня 1921 г., когда устроился делопроизводителем женско-детского приюта. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Далее в эмиграции в Чехословакии, инженер-агроном, с 1926 г. член Общества русских, окончивших вузы в Чехословакии. Упомянут в дневнике в декабре 1920 г. и марте 1921 г., а также в письме 13 ноября 1921 г.

Врангель Петр Николаевич (1878–1928), генерал-лейтенант (1918). Участник Русско-японской и Первой мировой войн, один из главных руководителей Белого движения. Главнокомандующий РА с 1920 г. После эвакуации из Крыма в эмиграции в Турции, Югославии, Бельгии. Многократно упоминается в дневнике и письмах.

Выговский. Возможно, Выговский Петр, полковник (1919). В ДобрА и ВСЮР в 1-й легкой гаубичной батарее. Упомянут в дневнике в рассказе о событиях начала декабря 1920 г. Судя по всему, был одним из старших офицеров батареи, в которой служил К. Остапенко. Эвакуирован на Лемнос на «Владимире», но в конце ноября 1920 г. покинул свою часть во время поездки на побережье Босфора, перейдя в беженцы.

Г

Гамбаров Нестор Григорьевич. Вероятно, Гамбарашвили Нестор Георгиевич (1871–1967). Студент Московского университета (исключен в ноябре 1894 г. и выслан в Гори), с осени 1995 г. продолжил образование в Киевском университете. В 1931 г. старший охотовед и заместитель начальника Охотинспекции Грузии. В 1958 г. старший научный сотрудник Управления заповедников при правительстве Грузинской ССР. Упомянут в письме 28 марта 1921 г. как эмигрант в Константинополе. Вероятно, одно лицо с чиновником грузинского министерства финансов Гамбаровым (письмо 2 марта 1921 г.).

Герман. Судя по дневнику (запись конца апреля 1921 г.), был родственником одного из влиятельных лиц в руководстве ТВ, служил в штабе или правительстве ТВ. Вероятно, Букановский Герман Александрович, брат Е. Букановского, подъесаул. Окончил Константиновское арт. училище (1915). Офицер 2-й Терской каз. батареи. Сотник запасной арт. команды ТВ. В ДобрА и ВСЮР. До декабря 1919 г. окончил курс Учебно-подготовительной арт. школы.

Говоров Александр Владимирович. Сын священника, коллежский асессор. В ДонА. В РА корпусной врач Донского корпуса. С 28.5.1920 г. статский советник, одновременно с чином надворного советника. В эмиграции во Франции, после 1945 г. – в Южной Америке. Упомянут в отчете Дж. Макноба.

Годен де Вилен / Gaudin de Villaine, лейтенант французского флота. Упомянут в статье Б. Баньи.

Грабовский Владимир Дмитриевич (1894–1972), казак ст. Грозненской ТО, есаул. Окончил Грозненское реальное училище (1915), Михайловское арт. училище (1915). Офицер 1-й Терской каз. конной батареи. Участник Терского восстания 1918 г., ранен и эвакуирован в Баку. В РА до эвакуации Крыма; вероятно, служил в той же батарее, что и К. Остапенко. 13.10.1920 окончил Офицерскую арт. школу в Севастополе (откуда и эвакуировался; вероятно, на пароходе «Лазарев»). На Лемносе с начала декабря 1920 г. в ТАп, сосед К. Остапенко по палатке. 27 июня 1921 г. отплыл на «Решиде» в Болгарию в группе казаков, набранной Г. Фальчиковым. По некоторым данным, участник разведывательного десанта на Черноморское побережье СССР (в рамках планов ген. Улагая; вероятно, весной 1923 г.). В эмиграции в Болгарии и Франции, член Общества офицеров-артиллеристов. Упомянут в дневнике в конце ноября 1920 г. и марта – июня 1921 г. Судя по всему, был другом К. Остапенко.

Гульдиев Василий Николаевич, сотник. Окончил Екатеринодарскую школу прапорщиков (1917). Прапорщик ТВ. В ДонА, ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. На Лемносе командовал одной из сотен ТАп. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Упомянут в дневнике в середине июня 1921 г. как родственник К. Агоева.

Гусаков Георгий Петрович (1892–1944), из казаков ст. Сунженской ТО, войсковой старшина. Окончил Владикавказское реальное училище (1911), Алексеевское военное училище (1913). Офицер ТВ. Участник Терского восстания 1918 г. В ДобрА и ВСЮР в 1-м Волгском полку. Есаул (1919). В РА до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии, далее тоже в Болгарии. Упомянут в письме 3 июня 1921 г. как командир одной из сотен ТАп и муж сестры вольноопр. Архангельского.

Гусельщиков Адриан Константинович (1871–1936), из казаков ст. Гундеровской ОВД, генерал-лейтенант (1919). Окончил Новочеркасское каз. юнкерское училище (1900), служил в каз. частях. Войсковой старшина (1917), генерал-майор (1918). Во ВСЮР и РА командовал каз. дивизией, корпусом. В эмиграции на Лемносе (командир 2-й Донской каз. дивизии), далее в Югославии, Франции. Упомянут в дневнике 9–10 мая 1921 г.

Гучаков Алексей Максимович (ок. 1895–1928), из крещеных кабардинцев, казак ст. Луковской ТО, подхорунжий (к 1920). В эмиграции на Лемносе в ТАп, далее в Болгарии. Упомянут в дневнике в середине июня 1921 г.

Д

Делимарский Евгений / Delimarskij, французский лейтенант русского происхождения. В начале Первой мировой войны записался добровольцем во французскую армию, где и заслужил офицерское звание. В декабре 1919 г. получил французское гражданство. Судя по статье Б. Баньи, был одним из подчиненных ген. Бруссо на Лемносе. По некоторым данным, позже работал в русской секции французской разведки.

Депре / Despres, полковник, французский военный атташе в Белграде. Упомянут в статье Б. Баньи.

Дефранс Альберт / Defrance Albert-Jules (1860–1936), французский диломат. Посол в Сиаме (1895), Тегеране (1902–1903), член Комиссии по изучению необходимых реформ в администрации о. Крит (1906), заместитель директора по делам Леванта (1907), посол в Стокгольме (1909–?), генеральный консул в Каире (1910–1918), посол в Брюсселе (1918–1919), Верховный комиссар Франции в Константинополе с февраля 1919 г. по декабрь 1920 г., посол в Мадриде (1920–1923). Упомянут в статье Б. Баньи.

З

Забабурин, знакомый К. Остапенко, упомянут в дневнике 28 ноября 1920 г. Биография не установлена.

Загороднов Владимир Георгиевич, казак ст. Ермоловской ТО, войсковой старшина. Окончил Одесский кадетский корпус (1913), Михайловское арт. училище (1914). Офицер 1-й Терской каз. батареи. Подъесаул в 1-м Кавказском каз. конно-арт. дивизионе. Участник Терского восстания. В ДобрА и ВСЮР; с мая 1919 г. младший офицер 15-го Терского пластунского батальона, с сентября 1919 г. командир 3-й Терской каз. конной батареи. В РА до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. В эмиграции в Чехословакии, член местного Общеказ. сельскохозяйственного союза, служил в чехословацкой армии. Упомянут в дневнике 20 июня 1920 г.

Зайченко Андрей Матвеевич (в расшифровке В. Остапенко – «Заиленко»). Биография не установлена. Делопроизводитель батареи, в которой служил К. Остапенко. Упомянут в дневнике 16–17 октября 1920 г.

Запорожец Капитон Денисович (1880–1937), оперный певец (бас-профундо). Настоящая фамилия Кононов. В 1911–1914 гг. солист московского Большого театра. В эмиграции с начала 1920-х. Упомянут в письме 13 ноября 1921 г.

Зельгейм, общий знакомый братьев Остапенко. Биография не установлена. Возможно, из рода баронов фон Зельгейм (von Sellhem). Упомянут в письме 2 марта 1921 г.; на то время, по сведениям К. Остапенко, был в Грузии.

К

Кавтарадзе Александр Константинович, сотник. В ДонА, ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. Судя по дневнику К. Остапенко, служил в штабе их батареи, эвакуирован из Феодосии на «Владимире», сосед К. Остапенко по палатке на Лемносе с 9 ноября 1920 г. С января 1921 г. был в составе арт. сотни ТАп. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Упомянут в дневнике 30 октября, 15 ноября и 2 декабря 1920 г., а также в письме 13 ноября 1921 г.

Кахидзе, близкий родственник П. Буланова, общий знакомый братьев Остапенко. В начале 1921 г. помощник заведующего Индоевропейским телеграфом в Тифлисе. Биография не установлена. Упомянут в письме 2 марта 1921 г.

Коваль Владимир Федорович, из казаков ст. Прохладной ТО, войсковой старшина. Окончил Оренбургское казачье училище (1914). Офицер Волгской запасной сотни. Сотник, командир 4-й сотни 3-го Волгского полка ТВ. Участник Терского восстания. В ДобрА и ВСЮР; в 1919–1920 гг. в 1-м Горно-Моздокском полку. В РА до эвакуации Крыма. На Лемносе был в звании есаула, адъютант командира ТАп полк. Цугулиева. Осенью 1925 г. в составе ТАп в Болгарии. Упомянут в дневнике в январе 1921 г.

Коллазонио. Биография не установлена. В его доме К. Остапенко квартировал перед отступлением из Геническа. Фамилия присутствует только в расшифровке В. Остапенко, где читается неразборчиво. Из-за двойного «л» наиболее вероятно ее итальянское или греческое происхождение. В последнем случае можно прочесть как «Коллазонис». Возможен и украинизированный вариант «Коллазенко». Другой возможный вариант – семьи Конозенко (Яков и Анастасия, Дмитрий и Екатерина), жившие до революции вблизи Геническа на о. Бирючий. Сын последних – И. Д. Конозенко (1907–1997), известный физик-ядерщик.

Кондрашевы Иван, Сергей, Анатолий – вероятно, дети Кон-драшева Арсения Семеновича, сотника 3-го Донского каз. Калединского полка. Упомянуты в отчете Дж. Макноба.

Коновалов Герман Иванович (1882–1936), генерал-майор (1920). Окончил Одесское пехотное юнкерское училище (1902), Императорскую Николаевскую военную академию (1912–1914). В Первую мировую войну служил на штабных должностях, подполковник (1917). В 1918 г. в армии гетмана Скоропадского. С конца 1918 г. в Белом движении, снова на штабной работе. Полковник (1919). С марта 1920 г. генерал-квартирмейстер штаба РА. В эмиграции в Турции, Болгарии, Румынии. Упомянут в дневнике в начале февраля 1921 г.

Кравченко Мария, Ольга и Ирина. М. Кравченко состояла в Женском комитете Лемносского лагеря, вместе с детьми (?) упомянута в отчете Дж. Макноба.

Крылов (Цилинский) – мальчик-казак ст. Пришибской ТО, о встрече с которым 16 ноября 1920 г. говорится в дневнике. Племянник некой Ксении Романовны, знакомой К. Остапенко, внук некоего Романа Цилинского. Биография не установлена.

Кутепов Александр Павлович (1882–1930), генерал от инфантерии (1920). Окончил СПб. пехотное юнкерское училище (1904). Служил в 85-м пехотном Выборгском полку, отличился в Русско-японской войне. В 1906–1917 гг. в Лейб-гвардии Преображенском полку, полковник (1916), последний командир полка. В ДобрА с конца 1917 г., участник «Ледяного» похода, командир Корниловского полка, летом 1918 г. командир 1-й пехотной дивизии, далее Черноморский военный губернатор, генерал-майор (1918). Во ВСЮР командир 1-го Армейского корпуса, генерал-лейтенант (1919). В РА командир 1-го Армейского корпуса, далее 1-й армии, летом – осенью 1920 г. ведшей бои в Сев. Таврии. После эвакуации из Крыма назначен помощником Главнокомандующего и командиром 1-го Армейского корпуса в Галлиполи. Далее в эмиграции в Болгарии, Сербии и Франции. В 1928–1930 гг. председатель Русского общевоинского союза. Похищен агентами советской разведки. Упомянут в дневнике 17 октября и 6 ноября 1920 г.

Л

Лелюк / Le Luc, лейтенант французского флота, командир авизо «Ажиль» (стационера в Мудросской бухте). Упомянут в статье Б. Баньи.

Лепилкин Михаил Иванович (1892–1959), из казаков станицы Ищерской ТО, полковник. Окончил 1-й Московский кадетский корпус (1909), Константиновское арт. училище (1912). Офицер 1-й Терской каз. батареи. Подъесаул. В ДобрА и ВСЮР; командир 6-й Терской каз. конной батареи, командир 6-й батареи 2-го Терского каз. конно-арт. дивизиона, затем в Терском запасном арт. дивизионе. Войсковой старшина (1919). В РА до эвакуации Крыма; 13.10.1920 окончил Офицерскую арт. школу в Севастополе. На Лемносе командир арт. сотни ТАп с декабря 1920 г. по начало января 1921 г., далее зам. командира сотни. С февраля 1921 г. командир арт. взвода офицерской сотни. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии, далее во Франции. Упомянут в дневнике в декабре 1920 г. – июне 1921 г.

Ллойд Джордж Дэвид / Lloyd George David (1863–1945), политический деятель, премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1916–1922). Упомянут в статье Б. Баньи.

Лобов. Биография не установлена. В Крыму, вероятно, служил в той же батарее, что и К. Остапенко. Упомянут в дневнике 9 ноября 1920 г. как сосед К. Остапенко по палатке на Лемносе, куда прибыл в тот день на «Владимире».

Лэг Жорж / Leygues Georges (1857–1933), французский политик, с 24.09.1920 г. по 16.01.1921 г. министр иностранных дел и премьер-министр Франции.

М

Макноб Дж. / MacNobb J., лейтенант, глава отделения ARC на Лемносе. Летом 1921 г. получил звание капитана. Более подробная биография не установлена. О работе на Лемносе оставил подробный отчет, хранящийся в библиотеке Школы права Гарвардского университета. Упомянут в конце дневника, при описании работы ARC на Лемносе. Вероятно, это тот же John D. McNobb из Вашингтона, упомянутый в ноябре 1920 г. как сотрудник ARC на юге России, см. с. 6 американской (шт. Айова) газеты Elgin Echo от 18 ноября 1920 г. Также в списках избирателей США в 1920 г. числился некий John D. Mcnabb, 1885 г.р., в то время служивший в ARC в Европе.

Маруся (Мария?). Биография не установлена. Вероятно, близкая родственница братьев Остапенко. Упомянута в письме 19 июля 1921 г.

Мейзе. Биография не установлена. Упомянут в дневнике в начале декабря 1920 г. (как сосед К. Остапенко по палатке на Лемносе), затем в конце декабря или начале января 1921 г. (назначен адъютантом начальника Донского лагеря ген. Секретева). Возможно: Мейзе Эдуард, по сведениям С. В. Волкова, в 1917 г. произведен из вольноопределяющихся 1-й запасной тяжелой арт. бригады.

Микеладзе В. (фамилия читается неразборчиво). Общий знакомый Н. Остапенко и В. Треугафта, упомянут в письме последнего 24 октября 1921 г. Возможно, Микеладзе Владимир Парменович (1894–1985), князь. Окончил Владикавказскую гимназию, Константиновское арт. училище (1916), подпоручик 2-й стрелковой арт. бригады. В ДобрА и ВСЮР в 1-й арт. бригаде, поручик (1919). Затем в танковых частях: в январе 1920 г. в 3-м отряде танков, в РА в мае 1920 г. в экипаже танка «Генерал Скобелев», галлиполиец. В эмиграции в Югославии, член Общества офицеров-артиллеристов. Участвовал во Второй мировой войне в составе Русского корпуса, капитан. После 1945 г. в США, член отдела Общества галлиполийцев.

Мистулов Хаджи Омар Асланбекович (188–1930), казак ст. Черноярской ТО, полковник. Окончил Темир-Хан-Шуринское реальное училище, Николаевское кав. училище (1903). Офицер 1-го Сунженско-Владикавказского полка ТВ. Штабс-ротмистр, командир сотни 1-го Кабардинского конного полка. Весной 1918 г. участвовал в подготовке Терского восстания. В ДобрА и ВСЮР в своем полку. В РА до эвакуации Крыма. На Лемносе командир офицерской сотни ТАп с начала января и до конца февраля или начала марта 1921 г. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Войсковой старшина. В эмиграции во Франции. Упомянут в дневнике в конце февраля и начале марта, затем в апреле 1921 г.

Михеевы Екатерина (Руфовна?), Валентин(а) – возможно, семья казачьего офицера Михеева. Е. Михеева состояла в Женском комитете Лемносского лагеря, упомянута в отчете Дж. Макноба.

Мишле / Michelet, французский капитан. Судя по статье Б. Баньи, был одним из подчиненных ген. Бруссо на Лемносе.

Н

Нечаев Андрей Дмитриевич. Родился в 1885 г. в Новочеркасске, выпускник Харьковского университета, надворный советник. В 1920–1921 гг. главный врач 1-го Донского сводно-полевого запасного госпиталя на Лемносе. В эмиграции в Болгарии, областной врач в селе Шипка. Упомянут в отчете Дж. Макноба.

Никольский Владимир Петрович (1897–1985), уроженец г. Грозного ТО, хорунжий. Учился на механическом отделении СПб. Политехнического института, окончил Владимирское военное училище. Участник Первой мировой (подпоручик Рижского пограничного полка) и Гражданской (служил в бронепоездном дивизионе) войн. Сосед К. Остапенко по палатке на Лемносе со 2 декабря 1920 г., поручик. В 1923 г. в Болгарии, окончил заочные механические курсы в Софии, одновременно работал на чугунолитейном заводе. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Далее переехал во Францию, работал таксистом. Член Общества галлиполийцев во Франции, член Союза русских шоферов, числился в составе 6-го бронепоездного дивизиона. Упомянут в дневнике 2 декабря 1920 г., в письме 13 ноября 1921 г.

Никольский Михаил Петрович (1900–1989), уроженец Кубанской обл. Вероятно, брат предыдущего. Во ВСЮР и РА юнкер Сергиевского арт. училища, до эвакуации из Крыма на «Херсоне» и далее на о. Проти на турецком пароходе «Кизил Ермак». Упомянут в письме 2 марта 1921 г. как «бывший в Сергиевском арт. училище в 1-й батарее юнкером, по слухам, произведен уже в Галлиполи».

Новосельцевы Александра Алексеевна (род. в 1882), Константин (род. в 1906), Виктор (род. в 1910), Раиса (Роза, род. в 1908), Александр (род. в 1911), Всеволод (Вальдек, род. в 1914) – семья полковника Новосельцева Даниила Григорьевича (1882–1943). А. А. Новосельцева состояла в Женском комитете Лемносского лагеря, вместе с детьми упомянута в отчете Дж. Макноба.

Нюся (Анна?). Биография не установлена. Вероятно, жена К. Остапенко. Упомянута в дневнике 1–5 ноября 1920 г.

О

Остапенко Владимир Михайлович (1901–1971), младший брат К. и Н. Остапенко. Родился 23 января 1901 г. н. ст. в г. Алешки Таврической губ. В книге С. Волкова «Офицеры российской артиллерии» (изд-во ПСТГУ, 2011) его биография изложена так: «Младший фейерверкер. Во ВСЮР и РА в тяжелой артиллерии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе 5-го артдивизиона в Болгарии». В первом письме К. Остапенко братьям в Галлиполи, примерно начала 1921 г., прежнее место службы В. Остапенко указано как «бывшая учебн. батарея Арт. школы» (очевидно, батарея Учебно-подготовительной арт. школы в Севастополе, откуда и был эвакуирован на судне «Херсон»), а сам он назван «вольноопределяющимся». После Галлиполи некоторое время жил в Болгарии, с середины 1920-х – в Бельгии, где сперва работал на шахтах в Звартберге (провинция Лимбург), а в 1928 г. поступил в Лёвенский университет. 25 июля 1936 г. получил диплом инженера (специализации: инженер-техник, промышленный инженер, инженер дорожного строительства и гидротехники, горный инженер). Работал в электрокомпании, далее заведующим лабораторией при факультете химии Лёвенского университета. Долгое время был старостой местного православного храма; в 1966 г. в № 4 «Церковного вестника православной архиепископии Франции и Западной Европы и русских православных церквей рассеяния» было сообщение об архипастырской благодарности «церковному старосте в Лёвене Владимиру Михайловичу Остапенко с семьей за усердие и постоянную помощь Церкви». Жена – Евлалия Богарт / Eulalie Bogaert (1893–1960). Скончался 23 июня 1971 г. в старческом доме в брюссельском пригороде Wezembeek-Oppem, похоронен в Лёвене. Подробнее см. в предисловии А. Коновалова.

Остапенко Константин Михайлович (1895–1921), сотник. Старший брат В. и Н. Остапенко. Вероятно, муж «Нюси». По данным историка С. В. Волкова, возможно, окончил Тифлисское военное училище 29.03.1917. Его биография дана в книге Л. П. Решетникова «Русский Лемнос» на с. 85 под номером 193: «Умер 05.09.1921. Сотник. Из семьи статского советника, выходца из терских казаков, работавшего в управлении ТО. Во ВСЮР и РА. В Крыму – в арт. батарее ТВ, в районе Гениченска. 5 ноября 1921 года эвакуировался из Судака на пароходе «Владимир» на Лемнос. С середины ноября до начала декабря – в Константинополе, затем – вновь на Лемносе, в арт. взводе офицерской сотни ТАп. В конце июня заболел тифом, умер в госпитале Донского корпуса». Как следует из дневника самого К. Остапенко, в начале марта 1920 г. он был во Владикавказе (предположительно, в арт. части; возможно, в Терской учебной запасной батарее), в октябре 1920 г. служил в терском взводе Учебно-запасной кубанской батареи (в селе Байбуги близ Феодосии, затем в Геническе), эвакуировался из Феодосии на «Владимире» в ночь с 31 октября на 1 ноября. 9–16 ноября был на Лемносе, 20–29 ноября – на дезинфекции в р-не Константинополя, со 2 декабря и до самой кончины – снова на Лемносе. С декабря числился в арт. сотне ТАп, с начала января – в арт. взводе офицерской сотни. Скончался 5 сентября н. ст. (23 августа ст. ст.) от брюшного тифа. Похоронен на мысе Пунда (Калоераки).

Остапенко Николай Михайлович (1898–1970), брат К. и В. Остапенко. В книге С. В. Волкова «Офицеры российской артиллерии» (изд-во ПСТГУ, 2011, с. 499) его биография изложена так: «Прапорщик. В ДобрА и ВСЮР в Кавказском отдельном артдивизионе, с 30 сентября 1919 г. подпоручик. В РА до эвакуации Крыма. Галлиполиец. На 18 декабря 1920 г. во 2-й батарее 5-го арт. дивизиона. Штабс-капитан. Осенью 1925 г. в составе того же дивизиона в Болгарии». В 1926 г. и начале 1927 г. был еще в Болгарии, служил землемером в Бюро лесного хозяйства Министерства земледелия и гос. имущества Болгарии, далее переехал в Грецию. Позднейшая его судьба немного описана в книге И. Л. Жалниной-Василькиоти «Родной земли комок сухой: русский некрополь в Греции» (М.: Книжница: Русский путь, 2012): «Сын чиновника г. Алешка Днепровского уезда Таврической губ. Поручик. Казначей Союза русских эмигрантов в Греции» (как написано его рукой в церк. – приходской книге русского храма г. Салоники в январе 1928 г.). Причина, по которой в 1925 г. Н. Остапенко записался штабс-капитаном, а позже – всего лишь поручиком, неизвестна. Стоит отметить, что в первом письме К. Остапенко братьям с Лемноса, примерно начала 1921 г., Н. Остапенко уже назван штабс-капитаном. Возможно, тот же Николай Остапенко из 3-го Горско-Моздокского полка, который был делегатом Войскового Круга ТВ 3-го созыва (август 1917 г.) от ст. Новоосетинской. Был похоронен в Коккинье (Афины), могила не сохранилась. По воспоминаниям А. А. Коновалова, уже в преклонном возрасте в Афинах женился на русской по имени Вера. Вероятно, о ней в справочнике И. Л. Жалниной-Василькиоти: «Остапенко Вера Ивановна… Скончалась в возрасте 72 лет. Погребена 13.2.1972. Могила в Коккинье (Афины) не сохранилась».

Отченашенко. Биография не установлена. На Лемносе работал делопроизводителем женско-детского приюта ARC, до конца июня 1921 г. Упомянут в дневнике 28 июня 1921 г.

П

Павловский, штабс-капитан. Судя по дневнику К. Остапенко (события 26 октября 1920 г.), заведовал обозом их батареи. Возможно, Павлуновский Владимир Михайлович. Окончил Сергиевское арт. училище (1915). В ДобрА и ВСЮР в 1-м конно-арт. дивизионе, штабс-капитан (1919). В РА до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Есаул.

Пелле Морис / Pellé Maurice César Joseph (1863–1924), французский генерал, Верховный комиссар Франции в Константинополе в 1921–1923 гг. (после Дефранса).

Пере / Perret, французский капитан. Судя по статье Б. Баньи, служил во французском оккупационном корпусе в Константинополе, бывал с инспекционными целями на Лемносе.

Де Перетти де ля Роккка Эммануэль / de Peretti de la Rocca Emmanuel (1870–1958), французский дипломат, в 1921–1924 гг. руководитель департамента МИД Франции по политическим и торговым вопросам. Упомянут в статье Б. Баньи.

Попандопуло Иван Анастасьевич (1893–1958), подъесаул. Окончил СПб. политехнический институт, Михайловское арт. училище. Участвовал в Первой мировой войне, в Гражданской войне в рядах ТВ. Перед эвакуацией Крыма служил в той же учебной батарее, что и К. Остапенко. Эвакуирован из Феодосии на «Владимире», на Лемносе сосед К. Остапенко по палатке 9–16 ноября 1920 г. В эмиграции во Франции, деятель Объединения терских казаков, член Общества любителей русской военной старины. Упомянут в дневнике 30 октября и 9 ноября 1920 г., в июне 1921 г.

Портянко, хорунжий. Вероятно, Портянка Василий, хорунжий (1919). Окончил Екатеринодарскую школу прапорщиков (1917). Прапорщик ТВ. В ДобрА и ВСЮР в 1-м Терском каз. полку. В Крыму, вероятно, служил в той же учебной батарее, что и К. Остапенко. Эвакуирован из Феодосии на «Владимире», на Лемносе сосед К. Остапенко по палатке 9–16 ноября 1920 г.; в конце апреля снова упомянут в дневнике как сосед по палатке, недавно уехавший в Константинополь.

Р

Рахлицкая Людмила. Состояла в Женском комитете Лемносского лагеря, упомянута в отчете Дж. Макноба.

Де Робек Джон / de Robeck John (1862–1928), адмирал (1920), в 1919–1922 гг. Командующий британским Средиземноморским флотом, в 1919–1920 гг. Верховный комиссар Великобритании в Константинополе. Упомянут в статье Б. Баньи.

Роменский Александр Николаевич, поручик (сотник). Из Владикавказа, помощник присяжного поверенного. В ДонА, ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. В Крыму, вероятно, служил в той же учебной батарее, что и К. Остапенко. Эвакуирован из Феодосии на «Владимире», на Лемносе сосед К. Остапенко по палатке 9–16 ноября 1920 г.; 26 июня 1921 г. снова упомянут в дневнике как сосед по палатке. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Также упомянут в письме 13 ноября 1921 г.

«Владимире», на Лемносе сосед К. Остапенко по палатке 9–16 ноября 1920 г.; 26 июня 1921 г. снова упомянут в дневнике как сосед по палатке. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Также упомянут в письме 13 ноября 1921 г.

Руже / Rougier, французский полковник. Судя по статье Б. Баньи, служил во французском оккупационном корпусе в Константинополе.

С

Свидин Николай Михайлович (1898–?), из казаков Кубанской обл., хорунжий (1920). В 1917 г. окончил Иркутское военное училище, прапорщик Кубанского каз. войска. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода и Кубанского десанта. В РА до эвакуации Крыма. Был на Лемносе. В эмиграции во Франции, Швейцарии. Автор книги «Тайна казачьего офицера». Упомянут в статье Б. Баньи.

Секретев Александр Степанович (1881–1931), из казаков ст. Нижне-Чирской ОВД, генерал-майор (1919). По окончании Николаевского кав. училища (1901) служил в Лейб-гвардии Атаманском полку. Участвовал в Русско-японской войне. В Первую мировую войну служил в каз. частях, полковник (1917). С весны 1918 г. в ДонА. Далее, до эвакуации Новороссийска, командовал различными донскими частями и соединениями. В РА без должности. В эмиграции в Константинополе, на Лемносе (начальник Донского лагеря с декабря 1920 г. или января 1921 г.), затем в Болгарии. В 1922 г. примкнул к «Союзу возвращения на Родину» и в начале 1923 г. приехал в СССР. Арестован в 1930 г. по делу «Казачьего блока», в 1931 г. расстрелян. Упомянут в дневнике в январе 1921 г.

Серебровский Александр Павлович (1884–1938). Родился в Уфе в семье ссыльного народовольца. В 1902 г. поступил в СПб. технологический институт, но вскоре был выслан за участие в студенческих волнениях. Активно участвовал в революционном движении и далее, член РСДРП с 1903 г., неоднократно арестовывался. В 1908–1911 гг. в эмиграции, обучался в Высшем техническом училище в Брюсселе. Во время штурма Зимнего дворца командовал ротой Красной гвардии. В апреле 1920 г. Совет труда и обороны направил его на организацию нефтяного дела в Азербайджане, назначив председателем Бакинского нефтяного комитета. Далее был на партийных и хозяйственных должностях, в том числе зам. наркома тяжелой промышленности. Делегат нескольких съездов партии, член ЦИК СССР. Упомянут в дневнике 7 июля 1921 г.

Середенко. В Крыму, вероятно, служил в той же учебной батарее, что и К. Остапенко. В дневнике упомянут 9 ноября 1920 г. как сосед К. Остапенко по палатке на Лемносе (эвакуирован из Крыма на «Владимире»). Вероятно, Серединский Евгений Ипполитович, подъесаул. В ДонА, ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии.

Сехермч (?) Юлия. Состояла в Женском комитете Лемносского лагеря. Упомянута в отчете Дж. Макноба, в английском оригинале которого ее фамилия явно искажена («Sehermch»).

Слащёв Яков Александрович (1886–1929), генерал-лейтенант (1920). В 1905 г. окончил Павловское военное училище и выпущен в Лейб-гвардии Финляндский полк, в котором служил до 1917 г. Участник Первой мировой войны. Полковник (1916), командир Московского гвардейского полка (1917). В конце 1917 г. вступил в ДобрА, командовал различными частями и соединениями, генерал-майор (1919). Зимой 1919–1920 гг. отличился при обороне Крыма, весной произведен в генерал-лейтенанты. Перед эвакуацией Крыма и после нее выступил с критикой ген. Врангеля и его штаба. В ноябре 1921 г. вернулся в СССР, преподавал тактику в школе комсостава «Выстрел». В дневнике упомянут в начале февраля 1921 г.

Слобод(з)инский, есаул. В ДобрА с июня 1919 г., на 1–15 ноября 1919 г. командир конвоя командующего штаба 3-го Армейского корпуса и войск Новороссийской области. В РА и на Лемносе командир каз. конвоя ген. Бруссо. Эвакуирован из Крыма на крейсере «Вальдек Руссо». На начало 1922 г. в эмиграции в Болгарии. Упомянут в статье Б. Баньи.

Соколов, полковник. В дневнике упомянут 17–18 октября 1920 г. как один из старших офицеров батареи, в которой служил К. Остапенко. Вероятно, Соколов Михаил Платонович (род. в 1883), из казаков ст. Горячеводской ТО, полковник. Окончил 2-й Оренбургский кадетский корпус (1901), Михайловское арт. училище (1904). Участник Русско-японской войны, хорунжий (1904). Офицер 2-й Терской каз. батареи. Подъесаул (1911). Участник Первой мировой войны, есаул (1916). Во ВСЮР и РА до эвакуации Крыма, в июне 1920 г. в Феодосии. Был на о. Лемнос. Осенью 1925 г. в Кубанской конной батарее в Югославии.

Сомов Александр, владикавказец, знакомый П. Буланова. Вероятно, Сомов Александр Алексеевич, род. в 1896 г. в Одоеве, подпоручик. Учился в петроградском Политехе (1916, не окончил), окончил Михайловское арт. училище (1917), прапорщик, командир батареи. В конце октября 1920 г. взят в плен в Джанкое, 05.12.1920 расстрелян в Херсоне. Упомянут в письме 11 мая 1921 г. при рассказе о конце августа 1920 г.

Станкевичи Ришард («Чубка»), Виктор и «Туника» – общие знакомые братьев Остапенко, эмигранты в Константинополе, державшие зубоврачебный кабинет на ул. Брусса. Биографии не установлены. Упомянуты в письмах 2, 23 и 28 марта 1921 г. Возможно, один из них: Станкевич Борис Алексеевич (род. в 1892). Окончил 1-ю Тифлисскую школу прапорщиков (1917). Подпоручик. В ДонА, ВСЮР и РА; с 1920 г. в Донском офицерском резерве. В 1923 г. некий поручик Статкевич находился в госпитале в Афинах (ГАРФ. Ф. 4651. Оп. 1. Д. 1. Л. 5).

Старицкий. Вероятно, Старицкий Петр Андреевич, сотник. В ДонА, ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. В дневнике упомянут в конце апреля 1921 г.

Т

Тавера / Tavera, лейтенант французского флота, командир авизо «Дюшафо» (стационера в Мудросской бухте). Упомянут в статье Б. Баньи.

Таран Наталья, Иван, Григорий – возможно, семья хорунжия Тарана Сергея Ивановича (род. в 1889). Н. Таран состояла в Женском комитете лемносского лагеря, вместе с детьми (?) упомянута в отчете Дж. Макноба.

Тарарин, полковник. Биография не установлена. В начале января 1921 г. назначен командиром арт. взвода офицерской сотни ТАп на Лемносе. С конца февраля или начала марта 1921 г. командир офицерской сотни ТАп. Часто упоминается в дневнике. Вероятно: Тарарин Иван Михайлович (1887–1929), из казаков ст. Ново-Николаевской ОВД, полковник (1920). Окончил Новочеркасское каз. училище (1908). Офицер 15-го Донского каз. полка. Войсковой старшина. В ДонА; в 1920 г. в 10-м Донском каз. полку, весной 1920 г. в Донском офицерском резерве, той же весной вышел в отставку. В эмиграции на 1922 г. в Болгарии, затем во Франции. С меньшей вероятностью (так как вряд ли в 1921 г. на Лемносе, в 50-летнем возрасте, мог быть назначен на строевую должность) его отец: Тарарин Михаил Иванович (1870–1948), из казаков ст. Новочеркасской ОВД, полковник. Гимназия (не окончил), окончил Новочеркасское каз. училище (1892), офицер 11-го Донского каз. полка. Полковник 31-го Донского каз. полка. Участник Степного похода 1918 г., казначей отряда. В ДонА командир 1-го Донского каз. пластунского полка (1918), начальник 2-го тылового участка (1919). Весной 1920 г. вышел в отставку. В эмиграции на 1922 г. в Константинополе, затем во Франции.

Татаркин Григорий Васильевич (1873–1947), из казаков ст. Новочеркасской ОВД, генерал-лейтенант (1919). Окончил Новочеркасское каз. юнкерское училище (1895 г.), в мирное время и в Первую мировую войну служил в каз. частях, окончил Николаевскую Академию Генштаба, полковник (1916). В 1918 г. в ДонА, во ВСЮР и РА командовал донскими частями и соединениями, генерал-майор (1918). С 1921 г. на Лемносе начальник 1-й Донской конной дивизии, далее в эмиграции в Сербии, Болгарии, Германии. В 1942 г. избран Донским Войсковым атаманом. Участвовал в формировании каз. соединений в составе вермахта и РОА. В дневнике упомянут 13 марта и в середине апреля.

Треугафт Владимир Михайлович (1896–1933), уроженец Владикавказа, подпоручик. Учился на юридическом факультете Московского университета (не окончил), затем в Школе прапорщиков. В ДонА, ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. В эмиграции на Лемносе (в ТАп), в Болгарии (в конце 1921 г. в гор. Ямбол, в офицерской сотне ТАп, осенью 1925 г. также в ТАп в Болгарии), Чехословакии (окончил Русский юридический факультет). Далее переехал во Францию, поселился в Париже, работал в конторе газеты «Возрождение». Осенью 1921 г. написал три письма Н. Остапенко.

Тэссер / Teisseire, французский майор (батальонный командир), комендант лагеря в Чаталдже. Упомянут в статье Б. Баньи.

Ф

Фальчиков Георгий Фёдорович, из казаков ТВ. Окончил Киевское военное училище (1916). Прапорщик 2-го Кизляро-Гребенского полка. В марте 1918 г. председатель Войскового съезда. Участник Терского восстания. В ДобрА и ВСЮР; в 1919 г. товарищ председателя Малого круга ТВ. В 1921 г. член правления эмигрантского Общеказ. Земледельческого союза. Далее в эмиграции в Чехословакии, член местного Общеказ. сельскохозяйственного союза. Часто упоминается в дневнике при описании событий июня – июля 1921 г., когда приезжал на Лемнос.

Федченков Вениамин (1880–1961), с начала 1919 г. епископ Севастопольский, викарий Таврической епархии. Весной 1920 г. назначен управляющим военным духовенством РА. Эвакуировался из Крыма на броненосце «Генерал Алексеев». Член Временного высшего церковного управления за границей. Упомянут в статье Б. Баньи.

Федюшкин, полковник. Осенью 1920 г., судя по дневнику К. Остапенко, был командиром его батареи. Эвакуирован на Лемнос на «Владимире», но в конце ноября 1920 г. покинул свою часть во время поездки на побережье Босфора, перейдя в беженцы. Вероятно, Федюшкин Виктор Кузьмич (1873–1930), из казаков ст. Червленная ТО, полковник. Окончил ставропольскую гимназию (1895), Михайловское арт. училище (1897). Командир 3-й батареи 7-го Кавказского отдельного горно-арт. дивизиона. В ДобрА и ВСЮР; с 4 мая 1919 г. заведовал арт. частью ТВ. В эмиграции во Франции.

Фостиков Михаил Архипович (1886–1966), из казаков ст. Баталпашинской Кубанской области, генерал-лейтенант (1920). По окончании в 1907 г. Александровского военного училища служил в каз. частях. Участник Первой мировой войны, сотник, воевал на Кавказском и Персидском фронтах. Окончил ускоренные курсы Николаевской военной академии (1917). В Гражданскую войну командовал каз. частями и соединениями. Весной – летом 1920 г. возглавил каз. отряд, воевавший в тылу РККА, в сентябре эвакуированный с сочинского побережья в Феодосию. В Крыму назначен начальником Черноморско-Кубанского отряда. После эвакуации на Лемнос назначен командующим Кубанским корпусом; сдал командование после переезда в Югославию в июне 1921 г. Упоминается в дневнике при описании эвакуации из Феодосии в конце октября 1920 г.

Х

Харрингтон Чарлз / Harington Charles (1872–1940), британский генерал, в 1920–1922 гг. Главнокомандующий Союзными оккупационными войсками в Турции.

Хутиев Георгий Степанович (1878–1964), из казаков ст. Черноярской ТО, полковник (1917). Окончил Тифлисское пехотное юнкерское училище и Императорскую Николаевскую военную академию (1912), служил в каз. частях, участник Русско-японской войны. В начале Первой мировой войны был на строевой должности на Кавказском фронте, в конце 1914 г. переведен на штабную работу. Участник Терского восстания (1918). С начала 1919 г. начальник штаба ТВ. После эвакуации из Крыма до 1922 г. был в Константинополе, продолжая выполнять обязанности начальника штаба ТВ. Далее в эмиграции в Болгарии, Югославии, США. Упомянут в дневнике 27 июня 1921 г. при описании его приезда на Лемнос.

Ц

Цугулиев Гавриил Иванович (1886–1961), из казаков ст. Черноярской ТО, полковник (1919). Окончил Оренбургское каз. училище (1910). Офицер частей ТВ, в конце Первой мировой войны – есаул. Участник Терского восстания 1918 г. Во ВСЮР и РА до эвакуации Крыма; с 1919 г. во 2-м Горно-Моздокском полку, с 1920 г. командир Терского полка. На Лемносе был вр. и.о. командира ТАп, с декабря 1920 г. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии, в 1931 г. возглавлял группу полка в Ямболе. В 1945 г. арестован и вывезен в СССР, осужден на 5 лет лагерей, после отбытия срока вернулся в Болгарию. Часто упоминается в дневнике.

Цыганков Николай Павлович (род. в 1897), из казаков ст. Наурской ТО, подъесаул. Произведен в офицеры за боевое отличие (1916). Хорунжий 2-го Горско-Моздокского полка ТВ. Участник Терского восстания 1918 г. В ДобрА и ВСЮР с 1919 г., при штабе 1-й Терской пластунской бригады. В РА до эвакуации Крыма. В Крыму, вероятно, служил в той же батарее, что и К. Остапенко.

Эвакуирован из Севастополя (вероятно, на пароходе «Лазарев»), на Лемносе с 2 декабря 1920 г., сосед К. Остапенко по палатке, в марте 1921 г. упомянут как состоящий в арт. взводе Офицерской сотни ТАп. Осенью 1925 г. в ТАп в Болгарии. Упоминается в дневнике в конце ноября и в декабре 1920 г., в мае – июне 1921 г. Также в письмах 27 апреля и 13 ноября 1921 г.

Ч

Чижмакова Валентина. Возможно, жена поручика Чижмакова Виктора Александровича (род. в 1891). Состояла в Женском комитете Лемносского лагеря, упомянута в отчете Дж. Макноба.

Чиков, казак станицы Чернышевской ОВД, вахмистр. Упомянут в дневнике 8 июля 1921 г. как французский «шпион и агитатор» на Лемносе. Вероятно, Чиков Тимофей Андреевич (род. в 1880). Окончил Реальное училище, Душетскую школу прапорщиков (1917). В ДонА, ВСЮР и РА; с 1920 г. в управлении инспекции тыла Донского корпуса. Сотник (1919).

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936), нарком иностранных дел РСФСР и СССР (1918–1830), член ЦК ВКП(б) в 1925–1930 гг. Упомянут в статье Б. Баньи.

Чумаченко Михаил Васильевич (1875–1931), из казаков ст. Ахтанизовской Кубанской области, генерал-майор. Окончил 3-й Московский кадетский корпус и Константиновское арт. училище. Выпущен в Кубанскую каз. артиллерию. Участник Первой мировой войны, командовал каз. частями и соединениями, полковник (1915). В Гражданскую войну начальник артиллерии Кубанской армии (1917), участник «Ледяного» похода, начальник арт. части Кубанского отряда (1918). В эмиграции в Югославии. Упомянут в дневнике 30–31 октября 1921 г.

Ш

Шаповаленко Митрофан Павлович (род. в 1877), юрист, действительный статский советник. Товарищ прокурора при прокурорском надзоре Московского окружного суда. Прокурор Вологды. Товарищ прокурора Крымской судебной палаты. Во ВСЮР; в начале 1920 г. помощник управляющего Черноморской губ. В РА до эвакуации Крыма; прокурор, член ревизии сенатора Трегубова. В эмиграции в Константинополе, Болгарии, Франции. Упомянут в конце дневника при описании работы ARC на Лемносе. В тот период был представителем ЦОК и Всероссийского земского союза, уполномоченным Всероссийского городского союза. Судя по его собственному дневнику «Распыление армии на о. Лемносе» (ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 808), на остров он приехал не позднее 20 января 1921 г.

Шарпи Шарль / Charpy Charles Antoine (1869–1941), французский генерал, с января 1921 г. (после де Бургона) по 1922 г. Командующий французским оккупационным корпусом в Константинополе. Упомянут в статье Б. Баньи.

Шатилов Павел Николаевич (1881–1962), генерал от кавалерии (1920). В 1908 г. окончил Императорскую Николаевскую военную академию, где учился вместе с П. Врангелем, был с ним дружеских отношениях. Далее служил на различных штабных должностях. С конца 1918 г. в ДобрА, начальник 1-й конной дивизии в конном корпусе ген. Врангеля, отличился в ряде боевых операций. С июня 1919 г. снова на штабной работе, с июня 1920 г. и до 1922 г. начальник штаба РА. Был одним из руководителей РОВС. Упомянут в дневнике в начале февраля 1921 г. и в письме 1 июня 1921 г.

Шевченко, станичник и свойственник В. Грабовского. Биография не установлена. Был на Лемносе, упомянут в дневнике 20 июня 1921 г.

Шекемов Димитрий, он же Шекем Джамет (1899–1973), черкес, из казаков ст. Луковской ТО, подъесаул. Окончил Оренбургское каз. училище. В Гражданскую войну в частях ТВ с весны 1918 г. Участвовал в боях за Царицын, Ставрополь, в Сальских степях, в десанте из Крыма на Кубань. В эмиграции на Лемносе (в ТАп), далее в Болгарии (видимо, в ТАп), Чехословакии (окончил Политехнический институт в Брно). В конце Второй мировой войны переехал в Австрию, затем в Турцию, в 1958 г. в США. Упомянут в дневнике в конце апреля – начале мая 1921 г.

Шмитт / Schmitt, французский младший лейтенант (sous-lieutenant). Судя по статье Б. Баньи, был одним из подчиненных ген. Бруссо на Лемносе.

Я

Яблочков, полковник. В дневнике К. Остапенко упомянут 28 октября 1920 г. как служащий Земского союза, кажется, в Феодосии. Вероятно, Яблочков Иван Алексеевич (1878–1927), из казаков станицы Ессентукской ТО, полковник. Окончил Константиновское арт. училище (1899). Служил в арт. частях. Во ВСЮР; в сентябре – октябре 1919 г. командир Запасной Терской каз. конно-арт. батареи, с января 1920 г. командир 1-го Терского каз. пластунского арт. дивизиона. Во ВСЮР и РА до эвакуации Крыма. Эвакуирован на судне «Петр Регир», в эмиграции на 1922 г. в Югославии, далее в Румынии.

Яблочкова (?) Ольга Алекс. Вероятно, жена полк. Яблочкова. Судя по дневнику К. Остапенко (28 октября 1920 г.), тоже работала в Земском союзе.

Фотографии

Сверху вниз: начало первой сохранившейся страницы оригинала дневника и соответствующие строки расшифровок Н. Остапенко и В. Остапенко

Николай Остапенко (справа) в Греции, 1930 г. Слева – Михаил Петрович Степанов (1904–1988) – видимо, его коллега-землемер (из архива И. Л. Жалниной-Василькиоти)

Слева направо стоят: Алексей Коновалов, Каролина ван Ставерен, Юрий Войцеховский, Евлалия Богарт, Владимир Остапенко. В центре сидит священник Георгий Тарасов, настоятель местного русского храма. Лёвен, конец 1930-х или начало 1940-х гг. (из архива А. А. Коновалова)

Слева направо: Владимир Остапенко, его жена Евлалия Богарт, гречанка Хризула (у которой Владимир и Евлалия останавливались во время поездки в Грецию), Николай Остапенко. Афины, 11 октября 1953 г. (из архива А. А. Коновалова)

На рейде Константинополя. Здесь и ниже – из архива библиотеки Школы права Гарвардского университета

Лемнос. Вид с моря на лагерь Терско-Астраханского полка

Палатки «Марабу» на Лемносе

Лемнос. Приготовление пищи

Лемнос. «Избиение вшей»

Лемнос. Колка дров шашкой

«Помывочный день» на Лемносе

Пасха на Лемносе. 18 апреля ст. ст. (1 мая н. ст.) 1921 г.

«Самара» перед отправкой репатриантов с Лемноса в Россию

«Дон» в лемносской бухте

Здания опреснителя и складов Американского Красного Креста на Лемносе

Бригадный ген. Бруссо (второй слева) и его офицеры на Лемносе

В центре – «есаул Макнепов» (лейтенант Дж. Макноб в казачьей форме). Слева – «главный врач», справа – ген. Л. М. Болховитинов. Лемнос

Генералы Абрамов (слева) и Фостиков на Лемносе

Генералы Фицхелауров (слева) и Агоев на Лемносе

Ген. П. Н. Врангель на Лемносе. Фотография подписана апрелем 1921 г., но, возможно, была снята 6/19 февраля

Первые дети «Дома» Американского Красного креста на Лемносе

Первые палатки санатория Американского Красного Креста на Лемносе, весна 1921 г.

Женский комитет на Лемносе

Примечания

1

Рытченков С. В. 259 дней Лемносского сидения. Париж, 1933. Повествование в основном касается жизни Атаманского военного училища, в котором служил автор.

2

Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг. Белград: изд. Донской исторической комиссии, 1924.

3

Сагацкий И. Лейб-казаки на Лемносе // Родимый Край. 1974. № 114. Эти воспоминания основаны на его же дневнике, к тому времени большей частью утерянном, но частично сохранившемся в архиве Донского Лейб-гвардии Сводно-казачьего полка и изданном в 1961 г. под названием «На Лемносе» в № 47–48 журнала «Военная быль». На Лемносе Сагацкий был с 16/29 января по 4/17 июня 1921 г.

4

Туржанский С. Л.Дневник поручика, младшего офицера Семилетовской батареи Сводно-Партизанской дивизии Донской армии с 30 ноября 1919 г. по 28 сентября 1921 г. // Первопоходник. 1976. № 29–32. На Лемносе Туржанский был с 2/15 января по 27 августа / 9 сентября 1921 г.

5

Даватц В. Х., Львов Н.Н.Русская Армия на чужбине. Белград, 1923.

6

Шатилов П. Н. Расселение армии по Балканским странам // Военно-исторический вестник, № 38–41. Переиздано в сборнике «Русская армия в изгнании» (М.: Центрполиграф, 2003).

7

Гиацинтов Э. Н. Записки белого офицера. СПб.: Интерполиграфцентр СПбФК, 1992. На Лемносе Гиацинтов был с 9/22 ноября 1920 г. примерно до начала января 1921 г. (поскольку помнит визит на остров ген. Врангеля, бывший 4/17 декабря), после чего записался во Французский Иностранный легион и покинул остров.

8

Судя по всему, знакомы они не были: батарея была большая (около 500 человек), при этом, наверное, Э. Гиацинтов был в кругу бывших марковцев, а К. Остапенко – в кругу терцев.

9

Русская Армия на чужбине. Галлиполийская эпопея. М.: Центрполиграф, 2003.

10

Решетников Л. П. Русский Лемнос: исторический очерк. 3-е изд., испр. и доп. М.: ФИВ, 2012.

11

Франция и проблема возвращения врангелевцев в Советскую Россию в 1921 году: Документы из архивов военного и морского министерств Франции» / Публ. и коммент. С. С. Поповой // Россия и Франция, XVIII–XX века. М.: Наука, 1998. Вып. 2. С. 241–271.

12

Карпов Н. Д. Крым – Галлиполи – Балканы. М.: Русский путь, 1998.

13

Ausky S.A. Kozáci. Praha: Academia, 1999. В русском переводе: Ауский С. А. Казаки. Особое сословие. СПб: Нева, 2002.

14

Белоконь И. А. Дипломатическая борьба П. Н. Врангеля за переброску Русской армии в Болгарию и Королевство СХС (1921–1922 гг.) // Новый исторический вестник. 2004. № 2 (11). С. 159–173.

15

Ратушняк О. В. Казаки в Чаталджинских лагерях и на Лемносе // Кубанский сборник. 2006. № 1 (22). С. 195–209.

16

Ряховская И. С. Эмиграция Русской армии генерала П. Н. Врангеля: 1920–1923 гг. Дис. … канд. ист. наук. Воронеж, 2009.

17

Баньи Б. Лемнос, казачий остров // Журнал русского мира. 2009. № 1. С. 187–230 (Bagni Bruno. Lemnos, l’île aux Cosaques. Cahiers du monde russe. 2009. № 1. Pp.187–230). Как и С. Попова, автор основывается на французских военных архивах, из чего следует довольно критическое отношение к казакам и генералитету Русской армии, в том числе к ген. Врангелю.

18

Русская военная эмиграция 20-х – 40-х гг. Документы и материалы. Т. 1: Так начиналось изгнанье. 1920–1922 гг. Книга первая: Исход; книга вторая: На чужбине. М.: Гея, 1998. Т. 3: Возвращение. М.: Триада-ф, 2002.

19

Издавался с 1970 г. в Нью-Йорке правлением Союза Терских казаков, периодичностью примерно 1 номер в год.

20

См., например: Киреев Ф. С. Герои и подвиги: уроженцы Осетии в Первой мировой войне. Владикавказ: Ир, 2010; Киреев Ф. С. Осетинский феномен в истории Терского казачьего войска // Дарьял. 2003. № 5 (59). С. 271–283.

21

В отличие от писем К. Остапенко, первое из которых можно датировать январем – февралем 1921 г., его дневник был начат только в конце апреля, и его начало было воспоминаниями о недавних событиях. Возможно, общая скудность жизни на Лемносе до этого не позволяла ему найти не только силы и время, но даже и бумагу и карандаш.

22

Сергий (Коновалов), в 1993–2003 гг. архиепископ Евкарпийский, управляющий Западноевропейским экзархатом русских приходов Константинопольского Патриархата.

23

Переписку Н. Остапенко с дирекцией РЗИА (Prague, Slavonic Library, T-RZIA 6-1247) по вопросу приобретения этой расшифровки см. в конце раздела «Письма». Поскольку РЗИА был образован в начале 1923 г., то, скорее всего, Н. Остапенко начал расшифровку не раньше этого времени.

24

Остапенко К. М. Отступление из г. Геническа. Эвакуация Крыма. Лемнос. Воспоминания // ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 551. 41 л. На лицевом листе рукой Н. Остапенко написано: «Отступление из гор. Геническа. Эвакуация Крыма. Лемнос. Дневник Сотника Терско-Астраханского полка Константина Михайловича Остапенко».

25

Волков С. В. Офицеры казачьих войск. Опыт мартиролога. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2013.

26

Так как в дневнике и письмах конца октября 1920 г. – конца июля 1921 г. он ни разу не вспоминает о своем дне рождения, а в табличке на его могиле, установленной в конце августа, указано, что ему все еще «26 лет от роду» (а родился он в 1895 г.), то можно предположить, что родился он в сентябре или первой половине октября 1895 г.

27

ГА РФ. Ф. Р-6906. 1 оп. 17 ед. хр.

28

ГА РФ. Ф. Р-5950. 1 оп. 33 ед. хр.

29

Кабакджа – лагерь в Чаталджинском районе провинции Стамбул, близ Константинополя. Из-за тяжелых условий жизни был одним из символов страданий казачества в первые месяцы эмиграции.

30

Перевод А. А. Коновалова. Оригинальная публикация на фр. языке: Bagni Bruno, Lemnos, l’île aux Cosaques, Cahiers du monde russe, 2009/1, pp. 187–230.

31

Service historique de la Marine à Vincennes (SHMV, Венсенский военно-морской архив), 1BB4 17, письмо 125 вице-адмирала де Бона морскому министру от 12.12.1920.

32

Фр. «Grandes compagnies» – историческое название наемных дружин, разорявших Францию во время Столетней войны. – Прим. В. Е. Койсина.

33

Условное название комплекса противоречий в борьбе великих держав конца XVII – начала XX в., связанных с распадом Османской империи. – Прим. В. Е. Койсина.

34

Pierre-Émile Nayral de Bourgon, 10 ans de souvenirs 1914–1924, Nîmes: imprimerie Chastanier frères et Almeras, 1932 (Де Бургон Н. 10 лет службы в 1914–1924 гг. Ним: типография братьев Шастанье и Альмерас, 1932).

35

SHMV, 1BB7 159, срочная телеграмма 1556-1557-1558 Дефранса Министерству иностранных дел от 14.11.1920.

36

Ibid., срочная телеграмма 1560–1561 Дефранса Министерству иностранных дел от 15.11.1920.

37

Ibid., срочная телеграмма 1582 Дефранса Министерству иностранных дел от 18.11.1920.

38

Ibid., срочная телеграмма 1579 Дефранса Министерству иностранных дел от 17.11.1920.

39

Service historique de la Marine à Toulon (SHMT, Тулонский военно-морской архив), 56 C 59–60, служебная записка 2399/3 Командующему французским оккупационным корпусом в Константинополе (Corps d’occupation français de Constantinople, СОС) от 18.11.1920.

40

Ibid., 57 C 11, рапорт № 2 Миссии по размещению русских беженцев на Лемносе, 19.11.1920.

41

Корабль, находящийся на стоянке в иностранном порту, с целью охраны или наблюдения за порядком. – Прим. В. Е. Койсина.

42

Ibid., C 12–13, инструкции № 203 капитана Вандье стационеру у Мудроса, 03.12.1920.

43

Jean Bernachot, Les armées françaises en Orient après l’armistice de 1918, P.: Imprimerie nationale, 1972, p. 92 (Бернашо Ж. Французские вооруженные силы на Востоке после перемирия 1918 г. Париж: Государственная типография, 1972, С. 92).

44

SHMT, 56 C 59–60, служебная записка 2399/3 Командующего СОС от 18.11.1920.

45

Мода – пригород Константинополя, на азиатском берегу Босфора. – Прим. В. Е. Койсина.

46

Ibid., служебная записка 2427/3 Командующего СОС от 20.11.1920.

47

Service historique de l’armée de terre (SHAT, Архив сухопутных войск), 20 N 1154, доклад 725/A полк. Руже Командующему СОС от 3.12.1920.

48

Paul Robinson, The White Army in Exile, 1920–1941, Oxford: Oxford University Press, 2002, p. 35 (Робинсон П. Белая армия в изгнании, 1920–1941. Оксфорд: Типография Оксфордского университета, 2002, С. 35).

49

Philip Longworth, Les Cosaques, P.: Albin Michel, 1972 (Лонгворт Ф. Казаки. Париж: изд-во Албен Мишель, 1972).

50

Nicolas Svidine, Le secret de Nicolas Svidine, P.: Laffont, 1973, p. 108–110 (Русское издание: Свидин Н. М. Тайна казачьего офицера. Краснодар, 2002).

51

SHMV, 1BB7 159, срочная телеграмма 1661–1662 Дефранса Министерству иностранных дел от 01.12.1920.

52

SHAT, 20 N 1154, доклад 127/S ген. Бруссо Командующему СОС от 30.11.1920.

53

Упрек не вполне справедливый, поскольку Русская армия в целом (и артиллерийские части тем более) в изгнании была, в общем-то, кадрированной. – Прим. В. Е. Койсина.

54

SHMT, 57 C 10, приказ 1584 капитана Вандье, Командующего Восточно-средиземноморской эскадрой от 03.12.1920.

55

Ibid., 56 C 59–60, письмо 2848/3 ген. Шарпи Командующему Восточно-средиземноморской эскадрой от 22.12.1920.

56

Ibid., 57 C 27, доклад лейтенанта Тавера, капитана авизо «Дюшафо» от 31.12.1920.

57

Archives diplomatiques du Quai d’Orsay (ADQO, Дипломатический архив на набережной д’Орсе), фонд «Европа 1918-40», дело «СССР 259», письмо 5051 ген. Врангеля ген. Шарпи от 10.01.1921.

58

SHMV, 1 BB7 159, срочная телеграмма 70 Дефранса Министерству иностранных дел от 14.01.1921.

59

Если верить Полю Робинсону, целых два эскадрона с офицерами.

60

SHAT, 20 N 1154, письмо G26316 Министерства иностранных дел Высокой Порты Верховному комиссару Франции от 31.01.1921.

61

SHMT, 57 C 9, ежемесячный доклад Командующего Восточно-средиземноморской эскадрой Морскому министру, февраль 1921 г.

62

SHMV, 1BB3/5, телеграммы 2171 и 2175 Жоржа Лэга Верховному комиссару Франции в Константинополе от 09.12.1920.

63

SHMT, 56 C 59–60, письмо ген. Врангеля ген. Бургону от 06.12.1920.

64

Ibid., письмо 2674/3 Командующего СОС Верховному комиссару Франции в Константинополе от 08.12.1920.

65

SHAT, 20 N 1155, доклад ген. Бургона от 19.11.1920.

66

SHMV, 1BB4/17, письмо 125 MS вице-адмирала де Бона Морскому министру от 12.12.1920.

67

SHAT, 20 N 1154, письмо 3523/3 ген. Шарпи ген. Пеле (Pellé) от 09.03.1921.

68

Ibid., 20 N 1228, письмо 3016/3 ген. Шарпи ген. Врангелю от 09.01.1921.

69

Ibid., письмо 159/S ген. Бруссо Командующему СОС, 10.01.1921.

70

Ibid., письмо 5050 ген. Врангеля ген. Шарпи от 10.01.1921.

71

Ibid., письмо 172/S ген. Бруссо Командующему СОС от 05.02.1921.

72

Ibid.

73

Ibid., письмо 177/S ген. Бруссо Командующему СОС от 15.02.1921.

74

Генерал Фостиков и его казаки эвакуировались из Феодосии.

75

SHAT, 20 N 1155, письмо 177/S ген. Бруссо Командующему СОС от 15.02.1921.

76

Ibid.

77

Ibid., письмо 3801/3 ген. Шарпи ген. Врангелю от 08.04.1921.

78

Ibid., 20 N 1097, сводка 132 разведывательной службы в Константинополе от 14.04.1921.

79

Ibid., 20 N 1155, доклад СОС в Париж от 17.05.1921.

80

Ibid., 20 N 1159, доклад майора Брюна Командующему СОС, 09.09.1921.

81

SHMT, 56 C 59–60, доклад 2568/3 ген. Бургона Верховному комиссару Республики [в Констанинополе] от 01.12.1920.

82

Ibid., доклад 61 ген. Врангеля от 21.02.1921.

83

Ibid.

84

SHAT, 20 N 1158, письмо 6120 ген. Врангеля ген. Шарпи от 21.04.1921.

85

ADQO, фонд «Европа 1918-40», дело «СССР 265–266», письмо 281 ген. Пелле Аристиду Бриану от 27.07.1921.

86

Svidine, Le secret de Nicolas Svidine, p. 110 (Свидин Н. Тайна казачьего офицера, с. 110).

87

SHAT, 20 N 1154, письмо 3109/S ген. Шарпи Военному министру от 22.01.1921.

88

SHMT, 56 C 30, доклад 2962/502 CE Командующему СОС от 23.12.1920.

89

Ibid., 56 C 59–60, приказ 1558/4S ген. Шарпи от 24.01.1921.

90

Ibid., 56 C 61–62, доклад 61 ген. Врангеля от 21.02.1921.

91

Ibid., 56 C 66 bis-67, протокол еженедельного совещания СОС от 29.01.1921.

92

SHAT, 20 N 1155, письмо 187/S ген. Бруссо ген. Врангелю от 19.03.1921.

93

Ibid., приказ 49 ген. Бруссо от 19.03.1921.

94

Ibid., 20 N 1154, доклад майора медицинской службы Байе заведующему санитарной службой СОС от 04.12.1920.

95

Svidine, Le secret de Nicolas Svidine, p. 110 (Свидин Н. Тайна казачьего офицера, с. 110).

96

SHAT, 20 N 1154, письмо 193/S ген. Бруссо Командующему СОС от 05.04.1921.

97

Ibid., 20 N 1155, письмо 157/S ген. Бруссо Командующему СОС от 08.01.1921.

98

SHMT, 57 C 27, письмо 991 ген. Бруссо ген. Фостикову от 04.01.1921.

99

SHAT, 20 N 1228, письмо 3288/3 ген. Шарпи ген. Врангелю от 08.02.1921.

100

В оригинале автор поясняет в этой сноске для французского читателя, что «sotnia» состоит из 100 человек. На самом деле к началу XX века в казачьей сотне в мирное время было 120 человек, а в военное время – 135. – Прим. В. Е. Койсина.

101

SHAT, 20 N 1154, письмо 775 ген. Бруссо Командующему СОС от 11.12.1920.

102

Ibid., 20 N 1155, письмо 896 ген. Бруссо Командующему СОС от 24.12.1920.

103

Ibid., письмо 1118 ген. Бруссо Командующему СОС от 17.01.1921.

104

Nayral de Bourgon, 10 ans de souvenirs, p. 171–172 (Де Бургон Н. 10 лет службы в 1914–1924 гг., с. 171–172).

105

ADQO, фонд «Европа 1918-40», дело «СССР 268», рукопись письма ген. Бруссо Председателю Совета Министров от 09.02.1922.

106

SHAT, 20 N 1138, приказ 62 ген. Врангеля от 24.02.1921.

107

SHMT, 56 C 61–62, письмо 190/s ген. Бруссо Командующему СОС от 29.03.1921 (полный текст доклада Приведён в статье С. С. Поповой «Франция и проблема возвращения врангелевцев в Советскую Россию в 1921 году…», с. 258–259. – Прим. В. Е. Койсина).

108

SHAT, 20 n 1158, доклад 222/S капитана Пере от 07.06.1921.

109

Ibid., 20 N 1154, письмо 131/s ген. Бруссо Командующему СОС от 05.12.1920.

110

SHMT, 56 C 59–60, командировочный отчет неизвестного автора от 31.12.1920.

111

SHAT, 20 N 1155, отчет 12 русской разведывательной службы на Лемносе от 06.03.1921.

112

SHMT, 56 C 66bis-67, протокол еженедельного совещания СОС от 26.03.1921.

113

SHAT, 20 N 1158, письмо 1582 ген. Бруссо Командующему СОС от 03.04.1921.

114

Ibid., 20 N 1138, приказ 62 ген. Врангеля от 24.02.1921.

115

Ibid., 20 N 1155, телеграмма 1480 ген. Бруссо Командующему СОС от 04.01.1921.

116

Ibid., 20 N 1155, письмо 1329 ген. Бруссо Командующему СОС от 15.02.1921.

117

SHMT, 56 C 59–60, доклад 2568/3 Верховному комиссару Франции в Константинополе от 01.12.1920.

118

SHAT, 20 N 1154, письмо 681 ген. Бруссо ген. Фостикову от 30.11.1920.

119

Ibid., 20 N 1155, письмо 172/S ген. Бруссо Командующему СОС от 05.02.1921.

120

Ibid., доклад капитана Пере от 23.03.1921.

121

Ibid., письмо 1329 ген. Бруссо Командующему СОС от 15.02.1921.

122

Ibid., 20 N 1154, письмо 1502 ген. Бруссо Командующему СОС от 01.03.1921.

123

SHMT, 57 C 27, приказ 52 ген. Бруссо от 28.03.1921.

124

SHAT, 20 N 1155, письмо 861 ген. Бруссо субпрефекту Лемноса от 20.12.1920.

125

Jak Deleon, The White Russians in Istanbul, Cagaloglu, Istanbul: Remzi Kitabevi Publications, 1995 (Делеон Я. Белогвардейцы в Стамбуле. Стамбул: Изд-во «Книжный дом Ремзи», 1995).

126

SHMT, 56 C 59–60, письмо 2566/3 Начштаба СОС вице-адмиралу де Бон от 01.12.1920.

127

Ibid., 56 C 61–62, письмо 3249/3 ген. Шарпи Командующему Восточно-средиземноморской эскадрой от 04.01.1921.

128

SHAT, 20 N 1155, записка 1138 ген. Бруссо от 18.01.1921.

129

Ibid., приказ 31 ген. Фостикова от 28.01.1921.

130

SHMT, 57 C 27, записка 69 лейтенанта Годен де Вилен Командующему Восточно-средиземноморской эскадрой от 06.02.1921.

131

SHAT, 20 N 1155, письмо 176/5 ген. Бруссо Командующему СОС от 09.02.1921.

132

ADQO, Фонд «Европа 1918-40», дело «СССР 259», радиограмма Адора Чичерину от 20.01.1921.

133

SHMT, 57 C 27, доклад 6 лейтенанта Лелюка Командующему Восточно-средиземноморской эскадрой от 12.02.1921.

134

На самом деле их 3370.

135

SHMT, 56 C 61–62, письмо 3312/3 ген. Шарпи Командующему Восточно-средиземноморской эскадрой от 10.02.1921.

136

Ibid., 57 C 27, доклад 12 лейтенанта Лелюка Командующему Восточно-средиземноморской эскадрой от 24.02.1921.

137

SHAT, 20 N 1097, сводка 25 разведывательной службы в Константинополе от 02.03.1921.

138

Ibid., 20 N 1155, отчет 12 русской разведывательной службы на Лемносе от 06.03.1921.

139

Ibid., письмо 1464 ген. Бруссо Командующему СОС от 16.03.1921.

140

Ibid., письмо 186/5 ген. Бруссо Командующему СОС от 18.03.1921.

141

SHMT, 56 C 61–62, телеграммы 3610 и 3611 Начштаба СОС ген. Бруссо от 20.03.1921.

142

Интересно, что Бруссо – неявно выступая за возвращение казаков на родину – вместе с тем употребил слово «Совдепия», будто не зная о его негативном звучании. – Прим. В. Е. Койсина.

143

Ibid., 57 C 27, письмо 1515 ген. Бруссо Командующему Донским корпусом.

144

Ibid., 56 C 61–62, письмо 190/S ген. Бруссо Командующему СОС от 29.03.1921.

145

SHAT, 20 N 1155, доклад капитана Буриана от 01.04.1921.

146

SHMT, 57 C 27, приказ 50 ген. Бруссо от 26.03.1921.

147

SHAT, 20 N 1155, доклад капитана Буриана от 01.04.1921.

148

Донской лейб-гвардии сводно-казачий полк, в котором на Лемносе был И. Сагацкий. – Прим. В. Е. Койсина.

149

Ibid., доклад капитана Мишле от 11.04.1921.

150

SHMT, 56 C 61–62, доклад капитана Мишле от 27.03.1921 (Полный текст доклада, датированного 26.03.1921, приведен в статье С. С. Поповой: Франция и проблема возвращения врангелевцев в Советскую Россию в 1921 г., с. 260–261. – Прим. В. Е. Койсина).

151

SHAT, 20 N 1155, письмо 198/S ген. Бруссо Командующему СОС от 12.04.1921.

152

Ibid., доклад мл. лейтенанта Шмитта от 29.03.1921 (полный текст доклада см.: Франция и проблема возвращения врангелевцев в Советскую Россию в 1921 г., с. 261–262. – Прим. В. Е. Койсина).

153

Ibid.

154

Ibid., 20 N 1097, сводка 131 разведывательной службе в Константинополе от 13.04.1921.

155

Ibid., 20 N 1154, радиограмма из Москвы от 05.04.1921.

156

Ibid., 20 N 1155, письмо 5949 ген. Врангеля ген. Пелле от 02.04.1921.

157

Статья в «Новом Времени» 26.04.1921.

158

SHAT, 20 N 1158, письмо 211/S ген. Бруссо ген. Абрамову от 05.05.1921.

159

Ibid., письмо 465 полк. Никольского ген. Бруссо от 11.05.1921.

160

Ibid., 20 N 1138, объявление русского командования [лагеря], дошедшее [до сведения] французского командования 07.03.1921.

161

Большинству не удастся попасть в Бразилию (см.: Баньи Б. Русские на Корсике // Les Russes en Corse. tudes corses 49, 1999, p. 123–167). Поль Робинсон, желая подкрепить свой тезис о галлиполийцах, морально более устойчивых по сравнению с лемносскими казаками, утверждает, что большинство изъявивших желание уехать в Бразилию были именно казаками. На самом деле «Рион» взял казаков на Лемносе 1029 человек, а солдат в Галлиполи – 1913.

162

ADQO, фонд «Европа 1918-40», дело «СССР 259», письмо Председателя Совета Министров военному министру от 24.01.1921.

163

Svidine, Le secret de Nicolas Svidine, p. 119 (Свидин Н. Тайна казачьего офицера, с. 119).

164

SHAT, 20 N 1155, пометка на полях письма 6257 ген. Шатилова ген. Шарпи от 02.05.1921.

165

Ibid., 20 N 1141, телеграмма 82/3R полк. Депре Военному министерству в Париж от 28.04.1921.

166

SHMT, 57 C 27, вахтенный журнал 62 лейтенанта Лелюка, капитана авизо «Ажиль», от 10.05.1921.

167

Ibid., вахтенный журнал 73 лейтенанта Лелюка, капитана авизо «Ажиль», от 24.05.1921.

168

SHMV, 1BB7 249, доклад прапорщика Брезелека от 31.05.1921.

169

А. П. Кутепов был спустя несколько лет в Париже средь бела дня похищен советской секретной службой и, вероятно, казнен.

170

ADQO, фонд «Европа 1918-40», дело «СССР 264», телеграмма 1148 Перетти де ла Рокка (Peretti de la Rocca) Верховному комиссару в Константинополе от 08.06.1921.

171

SHAT, 20 N 1158, письмо 2139 майора Брюна Командующему СОС от 28.06.1921.

172

Ibid., письмо 230/S майора Брюна от 10.07.1921.

173

Ibid.

174

Bernachot, Les armées françaises en Orient, p. 109 (Бернашо Ж. Французские вооруженные силы на Востоке после перемирия 1918 г. Париж: Государственная типография, 1972, с. 109).

175

Ко́тор – город и порт в Черногории. – Прим. В. Е. Койсина.

176

Согласно Полю Робинсону, в дополнение к этому 1000 казаков уехали в Чехословакию.

177

SHAT, 20 N 1158, сообщение 212/S капитана Мишле от 10.05.1921.

178

SHMT, 56 C 61–62, письмо 4781 Серебровского французскому командованию в Константинополе от 09.05.1921.

179

Bernachot, Les armées franςaises en Orient, p. 382 (Бернашо Ж. Французские вооруженные силы на Востоке после перемирия 1918 г., с. 382).

180

SHAT, 20 N 1158, доклад лейтенанта Делимарского от 19.06.1921.

181

Ibid., письмо 2226 военного коменданта о. Лемнос командованию СОС от 21.07.1921.

182

Ibid., 20 N 1155, письмо 1337 ген. Абрамова коменданту Брюну от 24.07.1921.

183

Ibid., 20 N 1158, письмо 2226 военного коменданта о. Лемнос командованию СОС от 21.07.1921.

184

Ibid., письмо 1635 ген. Бруссо Командующему СОС от 12.04.1921.

185

SHMT, 56 C 61–62, письмо 100 ген. Шарпи ген. Бруссо от 30.04.1921.

186

SHAT, 20 N 1158, письмо 224/S ген. Бруссо Командующему СОС от 08.06.1921.

187

Ibid., приказ 70 ген. Бруссо от 01.06.1921.

188

Ibid., доклад 228/S разведывательной службы на Лемносе от 06.07.1921.

189

Ibid., письмо 2139 коменданта Брюна Командующему СОС от 28.06.1921.

190

Ibid., доклад 228/S разведывательной службы на Лемносе от 08.08.1921.

191

Robinson, The White Army in Exile, p.42. (Робинсон П. Белая армия в изгнании, с. 42).

192

Svidine, Le secret de Nicolas Svidine, p. 120–125 (Свидин Н. Тайна казачьего офицера, с. 120–125).

193

SHAT, 7 N 3211, сводка 28 разведывательной службы в Константинополе от 01.12.1920.

194

Ibid., 20 N 1097, сводка 111 разведывательной службы в Константинополе от 10.03.1921.

195

Ibid., 20 N 1158, письмо 224/S ген. Бруссо Командующему СОС от 08.06.1921.

196

SHMT, 57 C 27, вахтенный журнал 92 лейтенанта Лелюка, капитана авизо «Ажиль», от 28.06.1921.

197

SHAT, 20 N 1159, доклад коменданта Брюна Командующему СОС от 09.09.1921.

198

SHMT, 57 C 27, вахтенный журнал 92 лейтенанта Лелюка, капитана авизо «Ажиль», от 28.06.1921.

199

Близ г. Мудрос, второго по величине (в то время около 4 тыс. жителей) населенного пункта о. Лемнос (одного из крупнейших в Эгейском море, площадь 477 кв. км). Во время Первой мировой войны на этом греческом острове, для действий против турецких позиций в Галлиполи, была создана крупная военная база-порт английской и французской армий. Оставшиеся от нее бараки и вспомогательные сооружения (опреснитель морской воды и т. п.) было решено использовать для размещения и обеспечения беженцев из России, первая волна которых прибыла сюда еще после Одесской и Новороссийской эвакуаций начала 1920 г.

200

В расшифровке Н. Остапенко стоит «22.VI», а у В. Остапенко – «22.IV». Из дальнейшего понятно, что верен второй вариант.

201

Портовый город (с 1903 г.) Мелитопольского уезда Таврической губ., на берегу Азовского моря. Ныне административный центр Генического р-на Херсонской обл.

202

Биографические справки см. в разделе «Персоналии».

203

Ныне – ул. Воровского. В расшифровке Н. Остапенко слова «у Коллазонио по Соборной улице» пропущены.

204

Вероятно, этот дневник был безвозвратно утрачен. По крайней мере, геническим краеведам он неизвестен.

205

Наступление РККА на Русскую армию в Сев. Таврии началось 15/28 октября 1920 г.

206

Геническ играл важную роль в подготовке РККА штурма Крыма, поскольку планировалось наступать по Арабатской стрелке. Позже этот план пришлось отменить, так как Азовская флотилия красных, назначенная на прикрытие стрелки со стороны моря, не смогла выйти из замерзшей Таганрогской бухты. М. В. Фрунзе писал в воспоминаниях, что «предварительная разведка к югу от Геническа показала, что здесь противник имел лишь слабое охранение из конных частей». Тем не менее, в р-не Геническа наступали крупные силы: 4-я кав. дивизия С. К. Тимошенко (будущего маршала), совместно с частями 9-й стр. (ком. В. В. Куйбышев) и 14-й кав. (ком. А. Я. Пархоменко) дивизий 1-й Конной армии. Сам Геническ атаковала 1-я бригада (74-й и 75-й полки) 9-й стр. дивизии.

207

Это короткое предложение присутствует только в расшифровке В. Остапенко.

208

В расшифровке В. Остапенко – «превеликий».

209

На косе Арабатская стрелка было два моста: железнодорожный и гужевой (так называемый земский). Очевидно, что речь идет о последнем.

210

В расшифровке В. Остапенко – «утром».

211

Новогриго́рьевка (Новогригоровка) – село на юго-востоке Генического р-на Херсонской обл., в 31 км от районного центра.

212

Запасная Кубанская казачья батарея (Учебно-запасная Кубанская батарея). В ней же тогда, на должности младшего офицера, служил Эраст Гиацинтов, уделивший в своих «Записках белого офицера» место описанию боя у Геническа, отступлению в Крым и эвакуации из Феодосии. Судя по его словам, батарея эта находилась еще в стадии формирования; в частности, не имела ни одного орудия: «Мы расположились в Геническе и, кажется, оказались единственной воинской частью, находящейся в этом городке. Не помню точно, сколько нас было человек, но в общем довольно-таки мало. Красные в один далеко не прекрасный день подошли к Геническу, и нас послали в пехотную цепь. Мне дали какой-то участок (не помню уже какой), и было в моем подчинении человек, наверное, двадцать – двадцать пять – по большей части офицеры. Красные подошли поздно вечером к самому Геническу и открыли огонь. Мы отвечали им слабым ружейным огнем, так как орудий у нас никаких не было».

213

Винтовка Бердана – общее название двух однозарядных винтовок, состоявших на вооружении Русской армии и флота с конца 1860-х гг. до начала XX в., а эпизодически ввиду нехватки оружия в военное время применявшихся и позже. Наибольшее распространение получила так называемая модель «Бердана № 2», о которой, вероятно, здесь и идет речь.

214

Можно предположить, что этот терский взвод, в котором служил К. Остапенко, добавили к Кубанской запасной батарее потому, что для терцев Кубанское казачье войско исторически было самым близким. Кубанцы часто служили в терских частях, и наоборот.

215

До этого места оригинал дневника не сохранился, хотя в свое время был расшифрован и Н. Остапенко, и В. Остапенко, из чего следует, что утеря произошла уже после 1963 г.

216

Слово «всем» в оригинале подчеркнуто.

217

«К утру нам было приказано по Арабатской стрелке идти обратно в Крым», – вспоминал Э. Гиацинтов в старости, вероятно, уже путая некоторые детали тех событий и перенося приказ об отступлении на несколько часов вперед.

218

Геническая Горка – село в Геническом р-не Херсонской обл., находится на косе Арабатская стрелка.

219

Вероятно, село Кой-Асан (ныне Фронтовое), примерно на полпути между Владиславовкой и Ак-Монаем.

220

Судя по дальнейшим словам Э. Гиацинтова: «Это был ужасный переход: много повозок, беженцы, погода, можно сказать, морозная. Долгое путешествие по этой Арабатской стрелке пешком, около телег, на которых находился наш скудный скарб. Нас сменила какая-то пехотная часть Белой армии, и мы двинулись в путь. Этот путь был ужасен: ветер дул со всех сторон, изредка попадались дома, которые были наполнены беженцами и отступающими войсками, так что редко удавалось протиснуться внутрь, чтобы хоть как-нибудь согреться», – его группа отступила по Арабатской стрелке раньше, вместе с обозом батареи. Путь их занял примерно столько же – 4 дня, как и в рассказе К. Остапенко.

221

Село в 10 км севернее Феодосии, центр Владиславской волости Феодосийского уезда. Ныне – центр Владиславовского сельсовета Кировского района Крыма. В селе находится одноименная узловая железнодорожная станция, на развилке линий Джанкой – Феодосия и Джанкой – Керчь.

222

Ближняя Байбуга (ныне Ближняя) и Дальняя Байбуга (ныне Боевое) – пригородные селения Феодосии, в 7 верстах от города.

223

Что подтверждается словами Э. Гиацинтова: «Шли мы по этой ненавистной Арабатской стрелке четверо суток и, наконец, добрались до Крыма и вступили в город Симферополь».

224

Осваг (Осведомительное агентство) было образовано в Добровольческой армии летом 1918 г. С января 1919 г. вошло в новый Отдел пропаганды. В свою очередь, Крымское отделение последнего было расформировано в марте 1920 г., но, видимо, в разговорной речи еще долго употреблялось старое название.

225

Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам.

226

Вероятно, карточная игра. Буквально, вульг.: «непотребная, распутная женщина».

227

Недолгие, но кровопролитные бои на Ишуньских позициях – последней линии обороны Русской армии на Перекопе – в основном закончились к 18 часам 29 октября/11 ноября прорывом частей РККА. В 17 часов был получен приказ Главнокомандующего ген. П. Н. Врангеля: «…оторвавшись от противника, идти к портам для погрузки, 1-му и 2-му армейским корпусам – на Евпаторию, Севастополь; конному корпусу генерала Барбовича – на Ялту, кубанцам генерала Фостикова – на Феодосию; донцам и Терско-Астраханской бригаде во главе с генералом Абрамовым – на Керчь».

228

Эвакуация из Феодосии происходила на следующих судах и военных кораблях: пароходы «Генерал Корнилов», «Аскольд», «Петр Регир», транспорты «Дон» и «Владимир», ведшие на буксире катер «Доброволец» и канонерскую лодку «Кавказ» (затоплена на пути в Константинополь). См.: Гутан Н. Р. Краткий очерк действий флота при эвакуации Крыма в ноябре 1920 года // Морские записки. 1955. Т. 13.

229

Из статьи В. А. Авдеева «Тяжелый путь в изгнание» (Независимое военное обозрение. 1997. № 39 (66). С. 5): «…в 16 час. 30 мин в Феодосию прибыл… генерал-лейтенант М. Фостиков, к которому по приказу Врангеля переходила вся власть в городе. Фостиков отменил ранее принятые решения и приказал всем военным и беженцам, уже разместившимся на судах, сойти на берег. Высаженные пассажиры расположились прямо у пристани табором». Сам ген. Фостиков в мемуарах говорит, что приказал разгрузить пароходы и начать погрузку заново потому, что первоначально она была произведена неорганизованно, в ущерб боевым частям (Дневники казачьих офицеров. М.: Центрполиграф, 2004, с. 173–174).

230

Товаро-пассажирский пароход постройки 1895 г., водоизмещением 11 тыс. т. Зимой 1915–1916 гг. переоборудован в военный транспорт, после чего мог принять на борт 998 человек десанта, 152 лошади и 50 повозок. 31.10.1920 н. ст. привлечен по принудительному тайм-чартеру для нужд эвакуации. 15.11.1920 н. ст. вывез из Феодосии в Константинополь 12 600 беженцев.

231

Сарыго́ль – исчезнувшее село Владиславской волости Феодосийского уезда, примерно в 1 км к востоку от современного поселка Узловое. Железнодорожная станция с 1894 г., ныне ж/д станция Айвазовская, в городской черте Феодосии. По воспоминаниям (Софьи Михайловны Юдкевич, Алексея Цвилева), хранящимся в Феодосийском краеведческом музее, этот взрыв произошел в 8 вечера 12 ноября н. ст. и (как и упомянутая выше попытка диверсии на вокзале) был организован местным большевистским комитетом «для создания паники в частях белогвардейского гарнизона» и особенно для отвлечения внимания контрразведки. Целью было облегчить освобождение из местной тюрьмы политзаключенных. Взрывом на Сарыголи руководил некий партизан Коваленко, и в операции как-то участвовали бывшие пленные красноармейцы, жившие там в казармах. Генерал Фостиков в своих воспоминаниях пишет, что артиллерийские склады были взорваны «около часа ночи на 1 ноября».

232

Из статьи В. Авдеева «Тяжелый путь в изгнание»: «…свою лепту в нагнетании и без того крайне нервозной обстановки внес пожар, случившийся в ночь с 12 на 13 ноября на артиллерийских складах в нескольких километрах от города. Американский миноносец, находящийся на рейде Феодосии, открыл огонь по тому месту, где рвались на горящих складах снаряды, приняв пожар за наступление красных». В дни эвакуации в крымских портах действительно были американские миноносцы (Whipple, John Edwards, Humphreys) и какие-то из них заходили в Феодосию. С другой стороны, есть свидетельства, что это были выстрелы с французского корабля. Так, 21.11.1921 аризонская газета Bisbee daily review сообщала, со ссылкой на агенство Associated Press, что «Феодосия <…> была обстреляна артиллерией французского корабля после обстрела большевиками французского миноносца, везшего беженцев. Двое моряков с французских миноносцев были ранены» («Theodosia, East Crimea, has been shelled by a French warship, following the firing by the Bolsheviki on French destroyer carrying refugees. Two sailors of the French destroyers were wounded»). С еще одной стороны, по воспоминаниями, хранящимся в Феодосийском краеведческом музее, стрелял английский миноносец, вошедший в порт накануне эвакуации.

233

Из статьи В. Авдеева: «…утром 13 ноября генерал Фостиков объявил, что будет осуществляться сначала погрузка имущества, а потом – войска. В это время на пристани росла толпа беженцев. Стало очевидно, что два выделенных для беженцев парохода вряд ли смогут забрать всех. В порту началась паника. Пароходы «Генерал Корнилов» и «Аскольд», битком набитые беженцами, были поставлены на рейд. Всех желающих уехать взять на борт они не смогли. Усиленные караулы из офицеров и юнкеров уже были не в силах сдержать разъяренную толпу».

234

Из статьи В. Авдеева: «Фостиков и Федяевский пытались по радио связаться с генералом Врангелем и командующим Черноморским флотом адмиралом Кедровым, прося прислать суда для погрузки беженцев. Но свободных судов не было…

В Феодосии непогруженными оказались Кубанские части общей численностью 4,5 тыс. человек и более 5 тыс. беженцев. Всем им генерал Фостиков приказал пробираться в Керчь. 15 ноября Врангель, находившийся на крейсере «Генерал Корнилов», был проинформирован о брошенных в Феодосии людях, помощь которым он оказать был не в силах».

235

Ак-Монайские позиции – самое узкое (18 км) место в зап. части Керченского полуострова между Азовским и Черным морями, протянувшиеся от деревни Ак-Монай (ныне Каменское) до Дальних Камышей (ныне Приморский). В апреле 1919 г. здесь проходили тяжелые бои между наступавшими частями Красной армии (ком. П. Е. Дыбенко, И. Ф. Федько) и оборонявшимся 3-м Крымско-Азовским корпусом ВСЮР (ген. – л-т А. А. Боровский).

236

Керчь была взята красными только 3/16 ноября 1920 г.

237

Из статьи В. Авдеева: «Транспорты “Дон” и “Владимир”, предназначенные для посадки фронтовых частей, в целях безопасности были отведены от пристаней и поставлены на рейд. Подошедшие части доставлялись на суда уже на катерах и шлюпках. 13 ноября вечером в Константинополь отправились переполненные пароходы “Петр Регир”, “Аскольд” и “Генерал Корнилов”. 14 ноября в 6 час. утра, приняв людей сверх всякой нормы, из феодосийского порта <…> вышли транспорты “Дон” и “Владимир”, имевшие на буксире катер “Доброволец” и канонерскую лодку “Кавказ”».

238

Фр. «друг против друга» – тот, кто находится напротив.

239

«Когда было объявлено, что мы должны садиться на суда, чтоб ехать неизвестно куда, мы грузились в Феодосии – это наша Кубанская запасная батарея. Нужно отдать должное, что при генерале Врангеле эвакуация, много более сложная, чем была из Новороссийска, прошла в безупречном порядке. Правда, все суда были ужасно переполнены, и наш, например, “Владимир” (это торговое судно, на которое я погрузился) был настолько неустойчив (груза никакого не было – одни только люди), так что его, несмотря на тихую погоду, перекашивало справа налево. И чтобы не перевернуться совершенно, капитан этого парохода кричал: “Все на левый борт” или “Все на правый борт”. Какой-то старый полковник при мне закричал ему: “Да что он у вас, картонный, что ли?!” Так или иначе, 1 ноября 1920 года мы тронулись в полной неизвестности в открытое море, не зная, куда идти и кто и где нас примет…» (из воспоминаний Э. Гиацинтова).

240

Из приказа Правителя Юга России и Главнокомандующего Русской армией ген. П. Н. Врангеля, 29 октября 1920 г. ст. ст: «…дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает. Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье».

241

Николай и Владимир Остапенко, младшие братья автора дневника.

242

В знак того, что Франция примет эмигрантов под свое покровительство, как объявил ген. Врангель в приказе № 004718 от 3/16 ноября 1920 г.: «Отдаю армию, флот и выехавшее население под покровительство Франции, единственной из Великих Держав, оценившей мировое значение нашей борьбы». Официального решения французского правительства на этот счет еще не было. Командующий британским Средиземноморским флотом адмирал Джон Де Робек 10/23 ноября так телеграфировал в Адмиралтейство: «Генерал Врангель поднял французский флаг на русских кораблях и судах в знак того, что передал свою армию и флот под французское покровительство. Французское военно-морское командование дало на это предварительное согласие, ожидая решения своего правительства» («General Wrangel has hoisted French flag at mastheads of Russian men-of-war and transports to show that he has placed his army and fleet under French protection. French naval authorities agreed provisionally while waiting decision of French government»), см.: The Mediterranean Fleet, 1919–1929 / ed. by Paul G. Halpern, p. 288.

243

Тур. Ayasofya – в то время мечеть, бывший собор Св. Софии. Высокие минареты были пристроены во 2-й половине XVI в.

244

Бухта в проливе Босфор, разделяет европейскую часть Константинополя на северную и южную стороны.

245

«На лодках самым соблазнительным образом были разложены великолепный константинопольский хлеб, копченая рыба, фрукты и сладости. Были и спиртные напитки. Ко всему этому потянулись руки изголодавшихся казаков, но торговцы сразу же объявили, что они согласны продавать на какие угодно деньги, только не на русские. <…> И вот в жадные руки торговцев посыпались долго хранимые серебряные рубли и золотые монеты, часы, перстни, обручальные кольца, портсигары и, даже, нательные кресты» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 241–242).

246

В расшифровке Н. Остапенко «130», хотя в оригинале читается «139». С. Попова приводит следующие данные Финансовой комиссии Палаты депутатов Франции: «Число беженцев, прибывавших в Константинополь с 14 по 21 ноября 1920 г. и взятых на учет, составило около 134 тыс., из них 90 тыс. боеспособных военных, 3504 раненых военных, 4585 моряков, 36 тыс. гражданских, в том числе 15 тыс. детей».

247

В расшифровке Н. Остапенко: «Сейчас же после отъезда Врангеля пошли разговоры, что он говорил. Вообще, во время эвакуации, говорили про него массу, много…», но в оригинале читается так, как выше в тексте.

248

Бывший «Очаков» (в 1907–1917 гг. – «Кагул»), с 1919 г. именовался «Генерал Корнилов». Вступил в строй в 1902 г. После эвакуации из Севастополя интернирован французскими властями в Бизерте, в 1933 г. разобран на металл.

249

Лат. «Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя».

250

Чаталджа, р-н провинции Стамбул, в европейской части Турции, в 50–60 км от Константинополя.

251

Район г. Галлиполи на одноименном полуострове в европейской части Турции, на побережье пролива Дарданеллы.

252

В расшифровке Н. Остапенко: «часов в 7 вечера».

253

Из мемуаров Э. Гиацинтова: «В Константинополе наш пароход (я думаю, и другие тоже) сгрузил гражданских беженцев и желающих военнослужащих, которые уходили из армии для того, чтобы соединиться со своими семьями, уже находившимися за границей. Таких было довольно много, и на пароходе “Владимир”, на котором я был, стало просторно. И немножко стало сытнее. Нам доставляли продукты французы. Простояв в Константинополе около восьми дней, мы двинулись дальше и вышли в Средиземное море. Кутеповский корпус был высажен на полуострове Галлиполи, а нас, так как я в это время был в Кубанской казачьей батарее, повезли на остров Лемнос». Здесь Э. Гиацинтов тоже, очевидно за давностью лет, ошибается в продолжительности стоянки «Владимира» в Константинополе (8 вместо 1,5 дней).

254

Быстроразборные конусообразные палатки типа «иглу». От адапт. фр. «marabout» – мусульманский отшельник.

255

Северо-восточный.

256

Э. Гиацинтов вспоминал о первых днях на Лемносе: «Высадили нас вечером, дали свернутые палатки, и мы кое-как на камнях расставили эти палатки и провели первую ночь. Дальше мы жили там и питались необычайно скудным пайком, который нам выдавали французы. Выдавали на палатку (восемь человек офицеров или солдат) одну банку сгущенного сладкого молока (так что приходилось приблизительно по одной ложке на брата), очень незначительное количество мясных консервов, фасоль, чечевицу или что-нибудь в этом роде и немного хлеба. Приходилось заниматься распределением этих скудных продуктов так, чтобы никого не обидеть. Обычно один из нас раскладывал по кучкам мясо, фасоль или чечевицу, кусок хлеба и так далее и потом, накладывая руки по очереди, спрашивал: “Кому?” (значит – кому эта порция будет принадлежать). Сидящий спиной к этому говорил: “Такому-то, такому-то…” и прочее, и таким образом распределялись эти скудные продукты. Ужасный ветер на скалистых берегах Лемноса – это было сущее наказание».

257

Из воспоминаний Э. Гиацинтова: «Для того чтобы попасть в жилую часть Лемноса, надо было переходить вброд по мелкому заливу моря на другой берег. <…> Но ходить в жилые места не имело смысла, потому что у нас не было никаких денег и нечего было обменивать – вещей никаких не было. Но все-таки обменяли (у кого сохранились!) часы, некоторые обменяли золотые ордена и все, что осталось».

258

В расшифровке Н. Остапенко: «15-го вечером», но в оригинале «вечером» нет.

259

Пароход «Моряк», военный транспорт, ранее привлекался к эвакуации из Севастополя.

260

Станица Пришибская Сунженского отдела Терской обл. Основана в 1819 г. на левом берегу Терека как военный пост Пришиб (место было «на при-шибе», обрыве на изгибе реки). Ныне г. Майский, адм. центр одноименного района Кабардино-Балкарии.

261

Санитарная станция, находившаяся на берегу пролива Босфор.

262

То есть покидали Русскую армию, записываясь в беженцы.

263

В подлиннике читается «между атаманом», но это, очевидно, описка.

264

Пароход «Дон», военный транспорт, ранее привлекался к эвакуации из Феодосии. В рейсе 29 ноября – 1 декабря ст. ст. перевозил около 3,5 тыс. человек: Терско-Астраханский полк и часть донских казаков.

265

Можно предположить, что в Севастополе Цыганков и Грабовский погрузились на пароход «Лазарев», эвакуировавший Атаманское военное училище. 11-го ноября, при выгрузке в р-не Чаталджи, на этом пароходе была обнаружена чума, и он две недели простоял в карантине, после чего вернулся на Константинопольский рейд, где пассажиры были перегружены на «Дон» для отправки на Лемнос (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 243).

266

Пароход «Херсон», военный транспорт, привлекался к эвакуации чинов Русской армии и беженцев из Севастополя. Известно, что В. Грабовский 13.10.1920, незадолго до эвакуации, окончил Офицерскую артиллерийскую школу в Севастополе. Возможно, что и Цыганков, Забабурин и Бовин тоже учились в этой школе и поэтому знали В. Остапенко, который служил в ее учебной батарее.

267

Возле села Ишу́нь (Юшунь) на Перекопском перешейке была вторая линия обороны Русской армии, в 20–25 км позади первой линии, проходившей по Турецкому валу. Бои на Ишуньских позициях были 9–12 ноября 1920 г. н. ст.

268

В воспоминаниях С. Рытченкова «259 дней Лемносского сидения» (Париж, 1933) сказано, что «Дон» поднял якорь в полночь 29 ноября ст. ст. и бросил якорь в заливе о. Лемнос в 10 утра 1 декабря.

269

В так называемом Кубанском лагере на полуострове Калоераки.

270

Так называемый Донской лагерь. В книге «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 294) читаем: «В конце декабря началась переброска донских строевых частей на восточную сторону залива. <…> Под лагерь было отведено место в двух верстах от г. Мудроса, на скалистой горе, с крутыми склонами, прорезанными несколькими оврагами. Один из этих оврагов, наиболее широкий, по дну которого протекал ручей, отделял то место горы, где предполагалось расположить лагерь 1-й и 2-й дивизий. За другим, более широким оврагом, расположился лагерь Терско-Астраханского полка. Атаманское военное училище и госпиталь были расположены около самого г. Мудроса, у моря».

271

Бывшая Терско-Астраханская бригада. Детали ее размещения в первые месяцы эвакуации не очень ясны. В книге «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 261, 268–269) говорится, что какая-то часть бригады (штаб, Сводно-Астраханский полк со сводной артиллерийской сотней, Сводно-Терский полк) была эвакуирована из Феодосии в лагерь Санджак-Тепе (р-н Чаталджи, 13/26 ноября 1920 г.), где была сведена в полк и вскоре, в середине января 1921 г., перевезена на Лемнос (погрузка Терско-Астраханского полка прошла 12 января н. ст.). Эту же дату (20 декабря ст. ст.) отъезда эшелона из Санджак-Тепе в Константинополь сообщает в своем «Дневнике поручика» Д. Туржанский, добавляя, что на Лемнос они прибыли 2/15 января на пароходе «Дон». С другой стороны, в той же книге говорится (с. 291–292), что напрямую из Константинополя, минуя Чаталджу, 8–21 декабря н. ст. на Лемнос «было высажено 2945 воинских чинов различных частей Донского корпуса и 655 терцев и астраханцев». Между тем, выше К. Остапенко пишет о том, что примерно это же количество терцев выехало с Лемноса на дезинфекцию уже 16/29 ноября, т. е., очевидно, были на острове с самого начала, с 9/22 ноября. Скорее всего, в тексте книги была опечатка, и выше следует читать «8–21 ноября». Интересно и то, что ниже К. Остапенко никак не отмечает прибытие на Лемнос какой-то крупной группы терцев из Санджак-Тепе. Возможно, это событие пришлось на дни переезда лагеря (18–19 января ст. ст.), когда «старожилы» были слишком заняты обустройством на новом месте. Косвенно в пользу того, что какая-то большая группа тогда все-таки приехала, говорит то, что примерно в эти же дни К. Остапенко напишет о «переформировании полка» и смене его командира на ген. Агоева (возможно, тоже прибывшего тогда из Санджак-Тепе).

272

Вероятно, слухи о «Весеннем походе».

273

Генерал Врангель с супругой прибыли на Лемнос из Константинополя 4/17 декабря.

274

В книге «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 293–294) сказано, что ген. Врангель тогда прибыл на Лемнос на французском броненосце «Прованс», а вернулся в Константинополь на броненосце «Лорэн».

275

И. Сагацкий, прибывший на это место 10 марта н. ст., так описывает лагерь своего Донского лейб-гвардии Сводно-казачьего полка: «Расположен в глубине бухты, вдалеке от берега и в полутора верстах от греческого городка Мудроса. Он занимает часть ската скалистого холма, скудно поросшего невысокой колючей и сухой травой» (На Лемносе, с. 400).

276

«Много труда было затрачено казаками, чтобы разбить линейки, устроить площадки для палаток, лестницы, дорожки и тому подобное. Каменистый грунт с трудом поддавался усилиям казаков, уже обессиленных постоянным недоеданием. Для каждой палатки надо было выровнять горизонтальную площадку, снимая часть грунта с одной стороны и подсыпая с другой; то же делалось и при разбивке линеек. Для защиты от дождевой воды, которая, хлынув потоками с горы, могла затопить и снести лагерь, пришлось рыть целую систему глубоких канав, кроме того, каждую палатку также пришлось обводить ровиком. <…> Особенно выделялся правильностью линий и симметрией расположения лагерь Терско-Астраханского полка. Практичные терцы, под лагерь которых, надо заметить, был отведен участок на самом крутом склоне горы, вначале расположились временным лагерем у подошвы горы и только тогда, когда место под лагерь было окончательно разбито, проведены линейки, устроены лесенки, канавы и, даже, украшения, перешли туда» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 294–295).

277

«25-го января приказом по лагерю была объявлена “заметка” командующего французскими войсками на о. Лемнос ген. Бруссо от 18 января, в коей говорилось, что «в общих интересах эвакуированных русских следует в самой широкой мере поддерживать эвакуацию, согласно принятому окончательно решению, как гражданских, так и военных беженцев, пожелавших вернуться в родную страну или выехать в какую-либо другую страну» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 303–304). Эта «заметка» была основана на секретном приказе от 14 января, № 3070/3, ген. Шарпи, командующего французскими оккупационными силами. Об этом же, но в датах по новому стилю, упоминает И. Сагацкий, бывший на Лемносе с середины января: «С первых чисел февраля в казачьих лагерях Лемноса стали расклеиваться обращения французского штаба, призывающие казаков к неповиновению своим начальникам, уговаривающие их возвратиться в Советскую Россию, записываться в Иностранный легион или на работы в Бразилию» (Лейб-казаки на Лемносе, с. 393).

278

«Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 304): «Всего записалось к 1 февраля 200 человек. <…> Записавшиеся были выделены в особые рабочие сотни, назначавшиеся исключительно на работы, тогда как с остальными казаками было приступлено к производству строевых занятий».

279

И. Сагацкий так описывает быт лейб-казаков: «Разместились в палатках типа “Марабу” по 12–14 человек в обычной и по 40 человек в большой (палатки «Маркиз». – В. К.). Спали все на голой земле… Одеял не было. Спали на земле в шинелях, плотно прижавшись друг к другу. А погода стояла дождливая, иногда и с морозами, с ветрами и бурями, порой срывавшими палатки» (Лейб-казаки на Лемносе, с. 392).

280

В приказе № 1515 (12) от 13/26 марта ген. Бруссо касался репатриации беженцев и чинов Русской армии и прекращения ее существования как организованной, компактно расположенной силы (см. ниже). После этого отношения с французскими военными заметно ухудшились.

281

Кубанский – В. Науменко, терский – Г. Вдовенко, донской – А. Богаевский, посетившие остров 2-го февраля. В воспоминаниях С. Рытченкова «259 дней Лемносского сидения» дана дата по ст. ст. – 20 января.

282

На Лемнос ген. Врангель приплыл 6/19 февраля на яхте «Лукулл» и на следующий день отплыл обратно.

283

«Французские власти в Константинополе с февраля 1921 г. стали выявлять число добровольцев для возвращения в Советскую Россию. Чтобы предотвратить это, Врангель и казачьи атаманы предприняли небезуспешные агитационные поездки по лагерям, убеждая солдат и казаков в том, что волнения в России, в частности, события в Кронштадте, дают надежду на скорое их туда возвращение с оружием в руках. Но из 7 тыс. записавшихся добровольцев 3300 на эту агитацию не поддались» (С. Попова. Франция и проблема возвращения врангелевцев в Советскую Россию в 1921 году…, с. 243).

284

Кронштадтское восстание началось 28 февраля / 13 марта 1921 г.

285

И. Сагацкий в дневниковых записях 6–7 марта ст. ст. говорит и о других, совсем невероятных слухах о событиях в России: «Из штаба Донского корпуса приносят телефонограмму. В ней стоит: “Орел, Киев и другие города совершенно очищены от большевиков. В Царицыне большое восстание, убито сто пятьдесят комиссаров”и пр. Из соседних лагерей доносится несмолкаемое “Ура!” и пение “Спаси, Господи, люди Твоя”. <…> В лагерях обсуждаются полученные вчера новости. У казаков на устах – “домой, домой”. Изможденные нравственно и физически люди радостно и лихорадочно возбуждены. Они, кажется, поверили, что с получением этого клочка бумаги уже кончены все испытания» (На Лемносе, с. 402).

286

Вероятно, здесь К. Остапенко имеет в виду дату по н. ст., и это событие можно отнести к дате по ст. ст. в сборнике «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 305): «С утра 13 февраля началась погрузка записавшихся в Совдепию на пароход “Решид-паша” <…> Уехало тогда из Донского лагеря 550 человек». Также: И. Сагацкий. Лейб-казаки на Лемносе, с. 393.

287

Во французском гарнизоне Лемноса служили сенегальцы, марокканцы и алжирцы.

288

Вероятно, следует читать как «allez», повелительное наклонение от французского глагола «aller», одним из жаргонных значений имеющего «спать с кем-либо». Э. Гиацинтов в очерке «Белые рабы» – истории своей службы в Иностранном легионе – так пишет об арабах: «Самая же гнусная их особенность – это педерастия, которой они подвержены почти все без исключения». Таким образом, можно предположить, что уничижительное сравнение французов с арабами прозрачно намекало на то, что французы, предавшие недавних союзников, через то стали даже хуже, чем получившие столь похабное прозвище арабы. Иное толкование можно предположить по следующей фразе в сборнике «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 354): «Даже к чернокожим, когда они не держали в руках винтовок, не угрожали казакам штыком и не кричали на них ненавистное “алле”, казаки не питали злобы». В этом случае прозвище могло произойти от этого повелительного «Пошел!».

289

И. Сагацкий пишет, что пароходы вошли в Мудросскую бухту в сопровождении французского миноносца. На борту «Решид-паши» был командир Донского корпуса ген. Абрамов, назначенный начальником Лемносской группы войск. Он был «встречен казаками на пристани восторженно», на следующий день (26 марта) прибыл в Донской лагерь и выступил перед некоторыми частями. О «приказе» ген. Врангеля выбирать 3-й пункт у И. Сагацкого нет ни слова, а говорится просто о совете ген. Абрамова, обоснованном тем, что ген. Врангель «уже ведет энергичные переговоры о переброске всех частей армии в Балканские государства» (На Лемносе, с. 403). Видимо, Терско-Астраханский полк ген. Абрамов не посетил, и именно этим можно объяснить то, что он не упомянут К. Остапенко при описании событий этих двух дней, а обещание ген. Врангеля превратилось в «приказ» (возможно, на самом деле это был приказ ген. Абрамова или же неправильный пересказ ген. Агоева).

290

«При переезде в марте 1921 г. донских казаков на пароходах «Решид-паша» и «Дон» на о. Лемнос часть казаков согласилась не высаживаться на острове, а продолжить на них прямой путь на родину… О приеме, оказанном в Одессе добровольцам, оповестили своих читателей одесские “Известия”… предгубчека Одессы М. А. Дейч… сообщил, что на “Решид-паше” прибыли (30 марта) 3642 врангелевца, 2826 направлены в распоряжение губэвака для отправки на родину… из 816 оставшихся 15 человек чистосердечно признались, что работали в контрразведках, поэтому и были направлены в губчека для ведения следствия; 801 офицер направлен в концлагерь для более тщательной регистрации и заполнения соответствующих анкет» (Попова С. Франция и проблема возвращения врангелевцев в Советскую Россию в 1921 году…, с. 244–245). В книге «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 320–321) говорится, что предложение поехать в Сов. Россию было оглашено (вместе с приказом № 1515) утром 26 марта, перед высадкой с пароходов. На это согласились 19 офицеров, 5 чиновников и 749 казаков.

291

И. Сагацкий пишет: «Настроение тяжелое и тревожное. Ясно было, что ввиду создавшегося нового политического положения наши бывшие союзники решили добить и без того уже обескровленную Русскую армию. На рейде стоят под парами готовые к отплытию “Дон” с записавшимися в Южную Америку и “Решид-паша”, который повезет желающих в Советскую Россию. У самого же берега, с наведенными на лагерь орудиями, покачивается французский миноносец. <…> Сообщения с пароходами нет. Подъезжавших французы грубо отгоняли прочь, угрожая оружием. Не позволили даже попрощаться с родными и друзьями, уезжавшими, наверно, навсегда в полную неизвестность» (На Лемносе, с. 403–404). В дневнике И. Сагацкого выступления французских офицеров отнесены к 28–29 марта н. ст, в то время как в дневнике К. Остапенко четко читается 13/26 марта. Вероятно, в разных полках французы выступали в разные дни.

292

В расшифровке Н. Остапенко «в Совдепию» пропущено, хотя в оригинале читается четко.

293

В статье С. Поповой «Франция и проблема возвращения врангелевцев в Советскую Россию в 1921 году…» на с. 258 цитируется письмо ген. Бруссо ген. Шарпи (командующему французским оккупационным корпусом в Константинополе) 16/29 марта 1921 г., начинающееся так: «Имею честь сообщить, что операции по отъезду добровольцев в Совдепию были проведены успешно, общее число отправленных составило около 6600 человек. Однако русские командиры ничем не брезговали, противодействуя нашей пропаганде. Как только меры по осуществлению отъезда, которые я держал в секрете, были им сообщены, начались прогулки по лагерю, торжественные речи, крики «ура», кабачок, короче – все, что используется ими для обмана своего впечатлительного племени. Успех нашей акции в том, что мы действовали быстро, не оставляя русским времени сориентироваться. Наличие пассажирских судов, скорость эвакуации людей, средства самозащиты, созданные с помощью кораблей “Ажиль” и “Хова” (упомянутые в тексте французские стационеры. – В. К.), во многом способствовали успеху. Этот опыт надо учесть для следующих операций такого рода. Конечно, люди, которые желают уехать в Совдепию, еще остались, могут появиться и другие желающие, но их, я думаю, не будет очень много».

294

«Решид» отплыл с Лемноса в ночь на 17/30 марта. В книге «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 324) дана другая цифра: 214 казаков из Терско-Астраханского полка. Поверка личного состава (с. 328), произведенная 2 апреля н. ст., дала для Терско-Астраханского полка следующее: 197 офицеров, 6561 казаков, 3 женщины (видимо, офицерские жены), всего 761 человек.

295

Должно быть, речь идет о «лемносской прессе»: машинописном бюллетене «Вестник Донского лагеря на острове Лемнос» (выходил в 10 экземплярах) и рукописных журналах «Атаманец», «Сын изгнания», «Барабан», «Кубанец». На Лемнос приходили и эмигрантские издания с «большой земли»: «Общее дело», «Руль», «Последние новости», «Вечерняя пресса». В газете «Общее дело» репатриация казаков с Лемноса была описана в номерах за 9 и 10 апреля 1921 г. н. ст.

296

«За лагерями Терско-Астраханского полка и 1-й Донской дивизии было два больших источника, дававших, в среднем, около 40 ведер в минуту, и пять малых колодцев – между лагерем и морем. Вода первых двух источников стекала в море двумя большими ручьями, на которых были устроены запруды для стирки белья, питьевую же воду брали из малых источников-колодцев, причем только в двух из них вода была годная для питья. Как на беду, источники эти были наиболее удаленные от лагеря, и воду приходилось носить чуть ли не за версту» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 299).

297

Возможно, Грабовский Владимир Дмитриевич.

298

Околодок – врачебный пункт при воинской части.

299

Можно предположить, что консервные банки распрямлялись в листы, которыми, как серебристым фоном, обивалась лицевая сторона иконостаса. Еще один вариант виден на фотографии, снятой в одном из чаталджинских лагерей: из круглых блестящих банок составлялись «колонны» иконостаса, а оставшаяся площадь его «стены» украшалась зеленью, среди которой вешали иконы. Из доклада П. П. Перфильева о положении казачьих частей и беженцев на Лемносе: «Религиозное чувство выявилось в устройстве храмов, в палатках, где иконостасы были расписаны силами местных художников, церковные люстры и светильники были сделаны из жести из-под консервных банок, а материей для украшений служат серые одеяла, полученные от американцев. Духовный голод на Лемносе очень велик» (Русская военная эмиграция 20-х – 40-х гг. Документы и материалы, с. 63).

300

Тут оригинал дневника временно прерывается ввиду утери нескольких страниц. Но этот отрывок в целом был расшифрован и Н. Остапенко, и В. Остапенко, из чего следует, что утеря произошла уже после 1963 г.

301

В расшифровке В. Остапенко: «В Страстной четверг причащался».

302

Должно быть, на утрени Великой пятницы – «Последовании святых и спасительных страстей Господа нашего Иисуса Христа» или в просторечии «12-ти Евангелиях».

303

Должно быть, светилен по 9-й песне «трипеснца Космы Маюмского»: «Разбойника благоразумного во едином часе раеви сподобил еси, Господи, и мене древом крестным просвети и спаси мя».

304

Должно быть, утреня Великой субботы, в практике Русской Православной Церкви совершаемая вечером в пятницу.

305

Пароход-транспорт, ранее участвовал в эвакуации из Севастополя. У И. Сагацкого: «Французское командование опять объявило запись желающих ехать в Южную Америку и на Корсику. На лейб-казаков новый приказ не произвел никакого впечатления: “В Россию не поехали, а тут еще поедем к обезьянам… страдали, терпели, потерпим еще”. Однако

306

В обеих расшифровках здесь пропущено несколько слов или строк, а оригинал этой части, как сказано выше, отсутствует.

307

В воспоминаниях С. Рытченкова «259 дней Лемносского сидения» (с. 85) говорится, что «Рион» дал прощальный гудок позже, уже во время Пасхальной литургии. Возможно, маневрирование судна в заливе заняло 1–2 часа.

308

Главная и самая широкая «улица», параллельная фронту военного лагеря, одновременно его передняя граница.

309

Куличи.

310

Временно исполняющий должность. в некоторых частях Кубанского корпуса и в беженском лагере все же нашлись желающие. На наших глазах французские офицеры под охраной чернокожих сенегальских стрелков грузят соблазненных казаков на пароход» (На Лемносе, с. 406). «Пришедший 29 апреля на Лемнос “Рион” забрал с собой 656 мужчин, 24 женщины и двух детей. Беженцев уехало 170 человек, из них двое детей и 24 женщины (кубанцев уехало 177 человек, из них 5 женщин). Уехали главным образом офицеры. Уехали глубоко уставшие люди, нервно разбитые, которым “куда бы то ни было, хоть на край света, хоть к черту на кулички” уехать, лишь бы не возвращаться в Совдепию» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 355).

311

В обеих расшифровках здесь пропущено примерно полстраницы, а оригинал этой части отсутствует (т. е., видимо, был утерян еще до 1926 г.).

312

Пасха 1921 г. была 18 апреля ст. ст. (1 мая н. ст.), т. е. в утерянном фрагменте был рассказ о событиях 18–21 апреля. Они немного описаны в сборнике «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 337): «В 12 часов 1 мая, на первый день праздника, все части корпуса были выведены на парад, и командир корпуса христосовался с казаками и поздравлял их с праздником. Бодро и весело прошли оживившиеся казаки, громко и радостно отвечали на приветствия командира корпуса. Все не принимавшие участия в параде чины корпуса, персонал госпиталей, даже греки из Мудроса – все это вышло посмотреть на парад. Теплая весенняя погода, солнечные дни, затишье, что на Лемносе, с постоянными ветрами, встречается очень редко, – все это поддерживало праздничное настроение. Так, незаметно, в праздничном оживлении, прошли три дня».

313

Вероятно, 6-месячные Офицерские курсы, открытые 9/22 марта 1921 г. при Атаманском (бывш. Новочеркасском казачьем) военном училище, эвакуированном на Лемнос.

314

«Улица», параллельная тыльной стороне военного лагеря, одновременно его задняя граница.

315

С этого места возобновляется подлинник дневника.

316

Торжественный светский прием, званый вечер; от англ. rout.

317

См. описание парада в воспоминаниях С. Рытченкова «259 дней Лемносского сидения» (с. 90–91) и в сборнике «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 339–340).

318

И. Сагацкий пишет, что «Керасунд» отплыл 14/27 мая.

319

См. описание этой встречи у С. Рытченкова (259 дней Лемносского сидения, с. 95) и И. Сагацкого (На Лемносе, с. 408–409).

320

Видимо, К. Остапенко имел здесь в виду не только кубанских казаков, но и вообще тех, кто жил в Кубанском лагере. Этим пароходом отплыл, в составе Донского Лейб-гвардии Сводно-казачьего полка, и сотник И. Сагацкий.

321

На опустевшие места в Кубанском лагере, для которого было легче организовывать снабжение и в котором был расположен штаб ген. Абрамова. И. Сагацкий писал в своем дневнике 5/18 апреля: «Здесь гораздо лучше и свободнее, чем на Мудросской стороне. Место, на котором разбит лагерь, защищенное от сильных ветров. Продукты и вода, благодаря близости французского интендантства и опреснительных баков, получаются аккуратно, быстро и в первые руки» (На Лемносе, с. 405). В книге «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 351) сказано, что «Терско-Астраханский полк в составе 773 человек был переведен 6 июня». Отмечалась, впрочем, гораздо худшая санитарная обстановка этого лагеря (в сравнении с Донским), вызвавшая всплеск заболеваемости, несмотря на прививки.

322

Из воспоминаний С. Рытченкова «259 дней Лемносского сидения» (с. 99) можно понять, что в Атаманском училище об этом стало известно позже, после соответствующего приказа ген. Бруссо от 4 июня 1921 г. Приказ сообщал, что советские власти готовы срочно принять рабочих на бакинские нефтяные промыслы, обещая полную амнистию.

323

По воспоминаний С. Рытченкова, «Решид-паша» вошел в лемносскую бухту 13 июня н. ст. В сборнике «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 351) сказано, что «Решид» подошел к острову 7 июня н. ст., но тут сел на мель, из-за чего задержался и вошел в бухту только через несколько дней: «Ушедший 14 июня ”Решид-паша” увез с собой только 218 строевых казаков и 1689 беженцев, из коих 29 женщин и 11 детей».

324

Образован в 1921 г. в Константинополе членами бывшего Войскового круга и Донского правительства, оппозиционными ген. Врангелю.

325

Тут и в двух абзацах выше речь идет о последствиях конфликта между ген. Врангелем и войсковыми атаманами, с одной стороны, и председателем Кубанской Краевой рады Л. Л. Бычом – с другой. Из-за недоразумений между ними казаки и беженцы, отплывшие 25 июня на «Самаре», не были приняты болгарским правительством, были пересажены на полпути в Константинополе на «Решид-пашу», и 8 июля вернулись на Лемнос (см. далее в дневнике). Прибывшие этим же пароходом г-да Фальчиков и Белашев агитировали казаков не подчиняться ген. Врангелю и атаманам, не надеяться на скорый переезд частей в Болгарию. Следствием был усилившийся переход казаков в беженцы, их самовольный отъезд в Грецию и Болгарию. См. «259 дней Лемносского сидения» С. Рытченкова (с. 105–108) и сборник «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 358–363).

326

В расшифровке Н. Остапенко здесь и далее эта фамилия сокращена до первой буквы.

327

В расшифровке Н. Остапенко эта фамилия сокращена до первой буквы.

328

Пароход-транспорт, ранее участвовал в эвакуации частей Русской армии из Керчи.

329

Транспорт № 411, ранее привлекался к эвакуации из Евпатории. Впрочем, в «259 днях Лемносского сидения» С. Рытченкова (с. 113) упомянут транспорт (траулер) № 412, «постоянно совершавший сюда рейсы из Константинополя»; возможно, это он.

330

Жалованье выдавалось в турецких лирах и пиастрах (1/100 лиры).

331

На оккупированных землях Турции в то время имели хождение и греческие драхмы.

332

В смысле «муж сестры», судя по возрасту самого Грабовского.

333

Читается нечетко; возможно, «Борисов».

334

«Генерал Абрамов, желая во имя справедливости отправить в Болгарию платовцев, уже томившихся на судне к тому дню около двух недель, и учитывая, что разгрузка “Решид-паши” может невыгодным образом отразиться на настроении казаков и авторитете командования, решил отправить платовцев в Болгарию хотя бы в виде рабочей партии и вступил на этот счет в переговоры с французским штабом» («Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.», с. 361).

335

В книге «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 360–361) сказано, что на константинопольском рейде пароход посетила делегация Объединенного казачьего сельхозсоюза и объяснила, что «платовцы в Болгарию не поедут, так как туда Союзом назначено перевезти кубанцев, и притом беженцев, а не организованную воинскую часть, и что платовцам придется возвратиться на Лемнос. <…> Не все находившиеся на “Самаре” донцы были возвращены на Лемнос. Все беженцы (200) человек и около 50 человек платовцев, вышедших из армии, были отправлены в Болгарию, остальные же, 750 казаков-платовцев, были перегружены на “Решид” и отправлены на Лемнос. С тем же пароходом поехали на Лемнос и господа Белашев и Фальчиков».

336

Как можно заключить из публикуемого ниже письма В. Треугафта от 13 ноября 1921 г., поручику Роменскому тогда, в конце июня, не удалось уехать с Лемноса (или же он, в конце концов, сам решил остаться с полком).

337

«Отношение беженцев к Фальчикову было удовлетворительное, он, так или иначе, предоставлял им возможность выезда в Болгарию. Но отношение строевых казаков как к самому Фальчикову, так и к другим деятелям Союза было резко недоброжелательное. Казаки видели в Союзе не кооперативное учреждение, устроенное в экономических целях, а партию определенного экономического характера, стремящуюся всеми способами, при содействии французов, распылить Русскую армию, удалить ген. Врангеля, Донского атамана и весь высший командный состав, и самим стать правителями над бывшими воинскими чинами Русской армии. Случай с платовцами давал тому яркий пример. Тем не менее, единичные казаки строевых частей все же шли записываться к Фальчикову, думая хоть как-либо вырваться с Лемноса. До полуночи 9 июля у французского штаба находилась большая толпа беженцев и шла лихорадочная запись» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 363).

338

Вероятно, установка для опреснения морской воды на мысе Пунда.

339

Владикавказ был под контролем ВСЮР с 11 февраля 1919 г. до начала марта 1920 г., когда ряд казачьих и других частей, под командованием ген. Эрдели, отступили в Грузию, где были интернированы, а затем либо перевезены в Крым, либо выданы красным (см. письмо атамана Вдовенко ген. Деникину в: Цветков В. Ж. «Добровольческая армия не пропустит в горы ни одного фунта хлеба»: Гражданская война на Северном Кавказе в 1919 г. // Военно-исторический журнал. 1999. № 4). Можно предположить, что К. Остапенко покинул Владикавказ именно в составе одной из этих групп. Когда именно это произошло, сказать трудно: по всей видимости, части выступили в поход не в один день. Неизвестно и то, когда К. Остапенко попал в Крым, поскольку эвакуация терских частей с грузинского побережья была еще более растянута во времени. Так, Астраханско-Терская бригада (под командованием полк. Колоссовского) погрузилась севернее Поти в конце мая 1920 г. Другая группа войск, вместе с терским атаманом Вдовенко, эвакуировалась тоже из района Поти, но, кажется, позже (см.: Варнек П. А. У берегов Кавказа в 1920 г. // Гражданская война в России: Черноморский флот. М.: ACT, 2002). А Терский гвардейский дивизион прибыл в Крым только 27 июня 1920 г. (см.: Киреев Ф. С. Герои и подвиги: уроженцы Осетии в Первой мировой войне. Владикавказ: Ир, 2010).

340

Бывшее вспомогательное судно Черноморского флота, с апреля 1919 г. в составе Морских сил Юга России. После эвакуации Крыма было передано французам и использовалось для обслуживания их морской базы в Константинополе.

341

В расшифровке Н. Остапенко вместо этого предложения стоит только «Он привез 6000 лир». Под «нефтяными» тут, вероятно, следует понимать деньги, вырученные ранее терским атаманом Г. Вдовенко от сдачи в аренду части Грозненских нефтяных промыслов (см. выше описание встречи с Г. Фальчиковым).

342

Возможно, имелись в виду бои в окрестностях города с какими-то иррегулярными турецкими частями. Турецкие войска вступили в Константинополь только 6 октября 1923 г.

343

То есть с острова будут вывезены все оставшиеся русские военнослужащие и беженцы.

344

Вскоре повышенного в звании до капитана. В сборнике «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 355): «Личность самого капитана Мак-Непа, или, как его окрестили на казачий образец, – есаула Макнепова, была весьма популярна среди казаков. На всех смотрах, парадах, спектаклях, полковых и училищных праздниках можно было видеть его высокую, худощавую, слегка сутулую фигуру, в защитном френче, крагах, шляпе-панаме с резинкой под затылком и с неизменным “кодаком” в руках. Мак-Непу всюду сопутствовал его постоянный спутник – переводчик Василь Иванович – русский беженец, говорящий по-английски. Часто можно было видеть капитана Мак-Непа бродящим по лагерю среди палаток. Он интересовался мельчайшими подробностями жизни казаков и беженцев, заговаривал с ними, расспрашивая их о житье-бытье, о домах и семьях, разумеется – через переводчика. В ответ на его подарки казаки также одаривали Мак-Непа чем могли: подарили ему оружие, коллекцию русских бумажных денег революционного периода и много разных собственноручных изделий, что каждый раз приводило его в большой восторг».

345

Центральный объединенный комитет русских гуманитарных организаций.

346

В отчете Макноба о работе на Лемносе сказано, что он сам попросил «Земство» организовать пункты питания, дабы нуждающиеся женщины и дети получали питание полностью, поскольку до этого они часто делили свой сухой паек с родственниками. Служащие этих пунктов были «экипированы “Земством” и даже получали от него небольшое жалованье, но контроль всегда оставался в руках Американского Красного Креста». Подробнее см. в приложенном отчете Макноба.

347

В рукописи дневника это слово – «вволю» – выведено карандашом особо, крупно и жирно.

348

Туберкулезный санаторий подробно описан в отчете Макноба.

349

Мадаполам – белая хлопчатобумажная ткань, сорт миткаля высшего качества.

350

Очевидно, выдавал не каждому на руки, а мешками на целую палатку.

351

Подобные слова находятся и в дневнике И. Сагацкого: «Истинными друзьями оказываются лишь американцы, вернее, их американский Красный Крест. Он действительно деятельно, заботливо и бескорыстно помогает русским. Только благодаря американцам казаки, донашивавшие свое ветхое обмундирование еще из Крыма, страдавшие по ночам от холода и сырости, смогли немного привести в порядок свою одежду и не дрожать на земле под одной лишь английской шинелью» (На Лемносе, с. 401). См. также благодарственное письмо Женского комитета лемносского лагеря, процитированное в отчете Макноба.

352

«Господин Серебровский, представитель Бакинских нефтяных рудников, сообщает, что он в состоянии принять новый контингент беженцев от 1000 до 1200 человек (1200 показывает максимальное количество). Пароход прибыл на Лемнос для принятия беженцев, желающих принять условия, которые им предложены для отправки в Баку. Военный губернатор о. Лемнос напоминает, что каждый свободен в выражении своей воли и не может быть задержан ни под каким предлогом. Все сведения, полученные французским командованием, свидетельствуют, что русские беженцы, которые были выгружены в Батуме, были хорошо приняты, и что все договоры, принятые г-ном Серебровским, были исполнены» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 365–366).

353

На этом дневник заканчивается. Последняя страница осталась почти чистой, всего с тремя строками.

354

Слово, расшифрованное как «вольноопр[еделяющийся]», в подлиннике разобрать трудно, но читается оно близко к этому. «Учебн. батарея Арт. школы» – это легкая батарея Учебно-подготовительной артиллерийской школы, 12 сентября 1920 г. переименованной в Офицерскую артиллерийскую школу (см. ниже письмо В. Треугафта от 24 октября 1921 г.).

355

Вероятно, намек на Кронштадтское восстание (начавшееся 28 февраля/13 марта 1921 г.) и связанные с этим надежды на скорое возвращение Русской армии на родину и на продолжение борьбы с большевиками.

356

Правильно: Брусса – улица в р-не Пера (ныне Бейоглу́), в европейской части Константинополя, на сев. берегу бухты Золотой Рог.

357

1-й Армейский корпус (ген. Кутепова), размещенный в Галлиполи, в который были сведены регулярные части Русской армии.

358

Вероятно, имеется в виду 1-й Армейский корпус в Галлиполи.

359

Последним председателем Терского войскового правительства был Е. А. Букановский.

360

Вероятно, сушеная или консервированная фасоль.

361

Быстрорастворимый концентрат для приготовления бульона, так называемые бульонные кубики.

362

В фамилии четко читается только первая буква «Б», но в целом похоже на «Беллик».

363

С сентября 1920 г. по май 1921 г. в Дагестане и Терской области еще велись активные партизанские действия белых.

364

В современном написании – Пера. В этом р-не Константинополя располагалось Русское посольство.

365

Возможно, во время дезинфекции в Каваке.

366

В то время еще существовала Дальневосточная Республика, независимая от Советской России.

367

Венгрия, в ожидании «весеннего похода» (возобновления вооруженной борьбы с большевиками), одно время рассматривалась ген. Врангелем как наилучший вариант размещения Русской армии.

368

Вероятно, снова кто-то из знакомых мог передать письмо в Галлиполи, уплывая туда на пароходе.

369

Вероятно, дата эвакуации из Новороссийска, по н. ст.

370

С 16 апреля 1920 г. эскадрон 6-го уланского Волынского полка входил в 1-й кавалерийский полк.

371

Центр Андреевской волости Феодосийского уезда Таврической губ. Ныне село Желябовка Нижнегорского р-на Крыма, центр одноименного сельсовета.

372

Правильно: Сейтлер, ныне поселок Нижнегорский, центр одноименного р-на Крыма.

373

Транспорт № 410. Ранее носил имя «Вера», которое неформально осталось за ним и позже.

374

Как следует из дневника, переезд в Кубанский лагерь состоялся 24 мая ст. ст.

375

3 июня н. ст. празднуется память св. князя Михаила Муромского, а 5 июня – преподобномученика Михаила Савваита и епископа Михаила Синадского, исповедника.

376

Вероятно, имеется в виду сессия Совета Лиги Наций, состоявшаяся 27 июня 1921 г. н. ст., на которой было решено создать должность Верховного комиссара по делам русских беженцев и созвать конференцию. На последней (22–24 августа) был впервые поставлен вопрос о выдаче русским беженцам паспортов (будущие «нансеновские» паспорта).

377

Вероятно, снова намек на возможность возвращения Русской армии в Россию для продолжения вооруженной борьбы.

378

В конце мая 1921 г. в результате военного переворота во Владивостоке и Приморье к власти пришли правые силы, опиравшиеся на части белой Дальневосточной армии.

379

15 июля ст. ст. празднуется память равноапостольного великого князя Владимира.

380

22 июля ст. ст. празднуется память равноапостольной Марии Магдалины.

381

Официальное объявление об этом появилось только 13/26 августа, см. сборник «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.» (с. 381–383).

382

«В Калоераки были только голые каменистые горы с желтыми пятнами выжженной солнцем травы на них – и ни одного источника пресной питьевой воды. Обитателей лагеря снабжал водой построенный еще во время Великой войны дистиллятор <…> Вода из дистиллятора по особым трубам наполняла железные баки, то там, то здесь разбросанные по лагерю <…> В первые дни баки эти наполнялись водой в неограниченном количестве, но позже, день ото дня, дистиллятор давал все меньше и меньше воды. Происходило ли это от экономии топлива, или от недостатка рабочих рук, или же, наконец, было своеобразным и довольно чувствительным способом воздействия на казаков с целью их распыления, остается загадкой, но только на казаков недостача воды действовала удручающе. Рано утром, почти на рассвете, пускали воду в баки, и к тому времени около кранов уже стояла длинная очередь казаков. Тот, кто опоздал, вовсе не получал воды или должен был довольствоваться мутной жижицей, вычерпываемой ведрами со дна баков. Только в двух-трех баках на весь лагерь, в том числе и на лазареты, было сравнительно достаточное количество воды» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 351–352).

383

«Если французы, озлобленные на казаков, не поддававшихся распылению, как они того добивались, проявляли свое озлобление рядом репрессивных мер и грубых выходок, то и казаки, обманутые французами, в которых они видели вчерашних союзников, а сегодняшних врагов (по казачьим понятиям, всякий, кто так или иначе содействует большевикам, является их непримиримым врагом), накапливали в себе скрытую, глухую, но громадную злобу против французов» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 375). Из письма ген. Врангеля Верховному комиссару Франции в Константинополе ген. Пелле, 2.4.1921: «Не только для солдат, но и даже для старших офицеров реальная роль Франции в прошлой великой битве является отдаленным событием, и теперь как никогда очевидно, что чувство возмущения у них вызывает недавнее непонятное изменение позиции Франции после первых горячих месяцев гостеприимства» (Русская военная эмиграция 20-х – 40-х гг. Документы и материалы, т. 1, кн. I, с. 341).

384

«Тяжелые климатические условия, крайне неудовлетворительное питание, антисанитарное состояние лагеря, общая истощенность организма, наконец, подавленное состояние духа – все это не могло не отразиться на здоровье казаков <…> Как и следовало ожидать, наибольший процент выпал на долю остро-желудочных и кишечных заболеваний, что и явилось следствием дурной питьевой воды, портившейся в загрязненных баках, появившейся зеленью, которую казаки уничтожали в большом количестве и притом без всякой предосторожности, и общей недостаточностью питания» (Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг., с. 352).

385

Вторая греко-турецкая война 1919–1922 гг. Летом 1921 г. действия греческих войск в целом еще были успешными.

386

Вероятно, говорил в бреду по-французски.

387

Всероссийского земского союза.

388

Вероятно, их транспорт сделал остановку в Константинополе, как и транспорт № 410, на котором в тот же день покинул Лемнос С. Туржанский, вспоминавший, как 27 августа/9 сентября «вошли в Константинопольский порт, стали на якорь и три дня любовались столицей Турции, мечтая о турецких папиросах. Наконец подошел пароход «Керасунд», мы перегрузились, прошли Босфор и выгрузились в г. Бургасе. Когда стояли на рейде в Константинополе, к нам приезжали ген. Богаевский, ген. Врангель и даже заведовавший на о. Лемносе американским вещевым складом Мак-Неб, которому кричали самое громкое “ура”. Он много помогал нам бельем и одеждой. На Лемносе ему преподнесли на память полную кубанскую форму. Забавно было видеть его длинную фигуру (такой же худой, как ген. Врангель, но, кажется, еще выше) в черкеске».

389

Город примерно в 100 км от Ямбола.

390

Донской корпус.

391

Правильно: Министерството на Земеделието и Държавните Имоти (Министерство земледелия и гос. имущества).

392

Правильно: Бюрото по измерване на горите (Бюро лесного хозяйства).

393

Так в тексте; очевидно, это опечатка и надо читать «Присланная Вами рукопись», как и исправлено в цитате в след. письме.

394

«Крон чешских».

395

Перевод и примечания В. Е. Койсина. Судя по всему, отчет был написан примерно в середине июня 1921 г. лейтенантом Макнобом, возглавлявшим на Лемносе отделение ARC. Хранится в библиотеке Школы права Гарвардского университета (Charles Claflin Davis Papers, 1897–1923. Hollis 8872753. Box 1, Folder 19: Lemnos Report, American Red Cross).

396

Видимо, речь идет об общей статистике для всех госпиталей в обоих лагерях – Донском и Кубанском.

397

Очевидно, что здесь Макноб сознательно, для большей образности, объединяет Первую мировую войну (1914–1918) и Гражданскую войну на Юге России (1918–1920).

398

Вероятно, имеются в виду калмыцкие народные мотивы.

399

Поскольку в этом благодарственном письме многие фамилии искажены, оно, очевидно, было переведено с русского. В отчет оно вставлено не приложением, а окончанием главы «Общежитие для женщин и детей».

400

Очевидно, ввиду их неграмотности.

401

Калмыки жили и живут в европейской части России, рядом с Каспием.

402

Большинство калмыков – буддисты.

403

В книге Л. П. Решетникова «“Русский Лемнос”: исторический очерк» это учреждение названо Кубанской детской школой. Возможно, это было нечто вроде кадетского класса, так как иначе трудно предположить, почему французы весной 1921 г. (когда они старались переводить казаков в «гражданские беженцы», а таковых – почти сразу с Лемноса увозили) привезли сюда эту «школу». Кроме того, в библиотеке Гарвардского университета (Charles Claflin Davis Papers, 1897–1923) хранится групповая фотография учеников этой «школы», по которой заметен ее военизированный характер.

404

Согласно Л. П. Решетникову («“Русский Лемнос”: исторический очерк»), «152 ученика и учителя Кубанской детской школы» уехали в Болгарию 22 мая 1921 г. (видимо, датировка по ст. ст.).

405

Англ. «three R’s» (Reading, wRiting, aRithmetic) – чтение, письмо и арифметика.

406

Эти письма, видимо, первоначально приложенные к отчету, в архиве не отложились, к сожалению.

407

Возможно, речь идет о неких репрессиях в отношении «возвращенцев».

Content

Лемносский дневник офицера Терского казачьего войска 1920–1921 гг
Редакторы-составители В. Е. Койсин и А. А. Коновалов

Сведения об авторах:

Предисловие

Оригиналы дневника и писем

Расшифровка Н. Остапенко (1926 г.)

Расшифровка В. Остапенко (1963 г.)

Особенности обработки текста

Биографический материал

Иллюстрации

Благодарности

Слово хранителя дневника

Бруно Баньи Лемнос, казачий остров

Возникновение Лемносского лагеря

Головоломка: как быть с беженцами?

Избирается о. Лемнос

Лагеря в Чаталдже

На Лемнос прибывают кубанцы

Переброска на Лемнос донцов

Повседневная жизнь на Лемносе

Отношения между казаками и французскими властями

Население

Жилищные условия

Питание

Обмундирование

Кооперация

Здравоохранение и гигиена

Труд

Военные училища

Оружие

Конвой генерала Бруссо

Дисциплина

Преступность

Отношения между казаками и местным населением

Эвакуации и закрытие лагерей

Первые этапы

Возвращения в Россию

Первая репатриация, через Новороссийск

Вторая репатриация, через Одессу

Другие направления

Славянские страны открывают двери

Отъезды в Болгарию

В Сербию

Последние рейсы на Кавказ

В Грецию

Беглецы

Закрытие лагерей

Заключение

К. М. Остапенко Лемносский дневник

Письма К. Остапенко и В. Треугафта

Приложения Отчет о Лемносе

Госпитали

Общежитие для женщин и детей

Дети

Распределение помощи

Женский комитет

Распределение пищи

Санаторий

Училища

Фельдшерская школа

Священники

Мастерские

Персоналии

А

Б

В

Г

Д

З

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Я

Фотографии

Примечания