Сергей Нечаев

Кардинал Ришелье

Исторические деятели, на долю которых выпадает неблагодарная задача окончательного сведения счетов с давно установившимися порядками, без сомнения, не могут надеяться на справедливую оценку со стороны современников. Неудивительно поэтому, что кардинал Ришелье был при жизни и в первое время после смерти предметом то величайших похвал, то самых жестоких порицаний. В мемуарах современников великого кардинала говорит или желчная ненависть, или восторженное поклонение. Протестантские писатели не признают в нем ни талантов, ни даже способностей и умышленно закрывают глаза на услуги, несомненно, оказанные им Франции. Католикам Ришелье представляется в свою очередь гениальнейшим государственным деятелем, одаренным политической мудростью, беспримерной в летописях истории. Необходимо заметить, впрочем, что даже и новейшие историки в отзывах своих о Ришелье зачастую не выказывают надлежащего беспристрастия. Сторонники либеральных учреждений обвиняют его в том, что он не воспользовался выгодами своего положения для установления во Франции конституционных порядков, а вместо того, сломав феодальную аристократию, уничтожил единственное препятствие, способное хоть сколько-нибудь сдерживать королевскую власть в некоторых границах. Утверждают даже, будто он стремился к усилению монархической власти именно только потому, что король Людовик XIII был в его руках послушным орудием.

В.Л. Ранцов

Кардинал Ришелье принадлежит к числу тех редких исторических деятелей, вокруг которых до сих пор идут острые дискуссии. В оценке Ришелье на протяжении последних трехсот лет преобладали не столько научные, сколько политические соображения. Слишком глубок оказался след, оставленный им в истории Франции и Европы, и слишком большие последствия имела его деятельность, чтобы примирить с кардиналом не только его современников, но и последующие поколения политиков, историков и литераторов. Трудно найти в истории нового времени другой такой пример полярности оценок исторической личности. Может быть – Кромвель в Англии, Петр I в России или Наполеон Бонапарт в той же Франции?..

П.П. Черкасов

Часть первая

Его ждали великие дела

Рождение и происхождение

Он родился дворянином с военными

традициями по линии дю Плесси,

а по линии матери происходил

из судейского дворянства и буржуазии.

Франсуа БЛЮШ

Этот человек родился 9 сентября 1585 года, и его звали Арман-Жан дю Плесси-Ришелье[1]. Это известное имя принадлежало к одной из обедневших дворянских семей, представители которой жили в провинциях Пуату и Анжу.

Габриэль Аното в своей «Истории кардинала де Ришелье» пишет:

«Семья дю Плесси берет свое начало на берегах Крёзы, на границе бедной Бренны и Пуату. Их жилище было замком, окруженным частоколом. Частокол тогда называли “плесси”, название это и дало название семейству».

По одной из версий, Арман-Жан появился на свет непосредственно в Париже. Во всяком случае, так утверждает первый прижизненный биограф кардинала Андре Дюшен, а вслед за ним и большинство историков (Жак Ле Лонг, Франсуа Блюш, Франсуа-Ксавье Феллер, Луи-Майёль Шодон, Джофф Берридж и др.). Впрочем, прямых документальных подтверждений этого они не приводят.

По другой версии, он родился в фамильном замке де Ришелье. Во всяком случае, мадам де Монпансье, посетившая замок в 1663 году, в своих «Мемуарах» пишет так:

«Апартаменты слабо отвечали величию и красоте, царившим снаружи; мне сказали, что это связано с тем, что кардинал хотел, чтобы комнату, в которой он родился, сохранили в первозданном виде».

Кстати говоря, после смерти кардинала в реконструированном замке гостям долгое время показывали эту его комнату, но данная версия также не подтверждается документами.

А вот некоторые парижские историки приводят следующий аргумент: сам кардинал якобы часто говорил парижанам, что он свой и происходит из парижского церковного прихода Святого Евстафия (Saint-Eustache). Впрочем, это ничего не доказывает, ибо кардинал-политик просто мог так пытаться польстить парижанам, завоевывая их сердца.

Семья дю Плесси-Ришелье принадлежала к дворянству области Пуату. Первые упоминания о предках Ришелье по отцовской линии содержатся в документах XIV века. А, возможно, и в более ранних. Во всяком случае, Габриэль Аното, знаток в данной области, утверждает:

«Во время правления Филиппа-Августа, в 1201 году, находим имя некоего Гийома дю Плесси, считающегося самым древним предком великого кардинала. Этот Гийом, называемый варлетом (титул, который означает одну из низших ступеней феодальной иерархической лестницы) уже владел землями дю Плесси, де Брё, де Ля Ривольер, которые оставались владениями семейства в течение веков. <…> Сын или родитель этого Гийома дю Плесси, Жан дю Плесси, сошелся с неким Ги де Лузиньяном и уехал в Англию. Там он женился на девушке из благородного семейства Уорвиков. Другой дю Плесси, Лоран, сопровождал того самого Лузиньяна на Кипр. <…> Лишь к середине следующего века история семейства проясняется. 150 лет спустя мы находим ее в шатком положении, постоянно колеблющейся между двумя соперничающими течениями: Северным и Южным (по сути, профранцузским и проанглийским). Столетняя война прошла в этих краях и сильно их потрепала. Один Гийом дю Плесси, который считается четвертым, начиная с первого, принимал участие в этих войнах, проходивших во время правления королей Иоанна и Карла V. Он остался верен Франции. Но его старший сын Пьер встал на сторону англичан. Гийом перед смертью объявил в своем завещании, что он делает Саважа, своего второго сына, единственным наследником, если старший сын не вернется в подданство “нашего господина короля Франции”.

То немногое, что мы знаем об этом Пьере дю Плесси, ничего хорошего нам не говорит. Помимо свидетельства о нем в завещании отца, из документов мы узнаем, что в 1381 году, он оказался с одним из братьев и неким Гийомом Гено, сеньором Бордо, во главе вооруженного отряда, и что они бесцеремонно заняли имение, принадлежавшее капитулу церкви Пуатье. Чтобы их прогнать, пришлось обратиться к власти Парижского парламента. <…> Пьер дю Плесси, впрочем, скорее всего, подчинился отцовской воле, так как получил часть наследства и продолжил старшую ветвь рода. Его брат, Саваж, дал начало младшей ветви, которая взяла впоследствии имя дю Плесси де Ришелье».

В итоге удачными брачными союзами дю Плесси-Ришелье сумели закрепиться среди самой родовитой французской аристократии. Например, бабушка Армана-Жана – Франсуаза де Рошешуар, умершая в 1580 году, состояла в прямом родстве с де Ларошфуко, с де Полиньяками и с другими древнейшими фамилиями Франции.

Отец нашего героя, Франсуа дю Плесси-Ришелье, по словам современника тех событий Жедеона Таллеман де Рео, «был очень достойным человеком». Он входил в число самых доверенных лиц короля Генриха III и был награжден орденом Святого Духа, считавшимся в те времена весьма почетным отличием. Судьба свела его с будущим королем в 1573 году в Польше, куда Генрих прибыл по приглашению местного Сейма, чтобы занять вакантный трон. Франсуа дю Плесси-Ришелье скрывался там после одной весьма неприглядной истории, связанной с убийством некоего господина де Бришетьера, который в свою очередь до этого убил на дуэли лейтенанта Луи дю Плесси. Франсуа дю Плесси-Ришелье не стал тогда тратить время на формальности, сопровождавшие дуэли, а просто заманил де Бришетьера в западню и хладнокровно прирезал его, отомстив за старшего брата.

Данный факт отлично характеризует отца нашего героя. А еще следует отметить, что в Польше он быстро стал заметной фигурой при дворе. А потом он сопровождал Генриха (после смерти его старшего брата Карла IX) в Париж. Ну, а с воцарением Генриха III Франсуа дю Плесси-Ришелье стал важной государственной персоной уже во Франции.

А вот его жена, Сюзанна де Ля Порт, представительница старинной бретонской семьи, была настоящей парижанкой по рождению и дочерью адвоката Парижского парламента. Она не принадлежала к родовитой аристократии, но зато ее отец – Франсуа де Ля Порт – обладал глубокими познаниями в юриспруденции, позволившими отпрыску буржуа среднего достатка приобрести дворянство.

Франсуа дю Плесси-Ришелье женился относительно рано. По некоторым данным, бракосочетание состоялось в церкви Сен-Северан в Париже 21 августа 1566 года. Обрученному тогда было 18 лет, а его избраннице – 16 лет.

Сюзанна де Ля Порт после выхода замуж родила много детей и полностью посвятила свою жизнь нежной заботе о них. Беспокойная жизнь при дворе – это было не для нее. Она, по отзывам многих авторов, была для этого слишком скромной, представляя собой образец супружеской верности. Этим, кстати, она очень походила на свою мать, урожденную Клод Бошар.

* * *

Ребенок, родившийся 9 сентября 1585 года, был крещен 5 мая 1586 года в парижской церкви Сент-Эсташ и наречен именем Арман-Жан. Из сопровождавшего этот факт документа можно узнать, что родители младенца проживали тогда в Париже на улице Булуа. На вопрос, давно ли они там поселились, ответить не представляется возможным, а посему невозможно и однозначно утверждать, что Арман-Жан дю Плесси-Ришелье родился в столице Франции.

По существовавшей тогда традиции у новорожденного мальчика должно было быть два крестных отца, и таковыми стали два маршала Франции: Арман де Гонто, сеньор де Бирон (он погибнет при осаде Эперне через шесть лет) и Жан VI д’Омон, граф де Шатору и барон д’Эстрабонн (он будет убит в Компере через девять лет). А вот этот факт говорит о многом. И, кстати, именно эти два прославленных военных дали младенцу свои имена, а вот крестной матерью стала его бабушка по линии отца Франсуаза дю Плесси-Ришелье, урожденная де Рошешуар.

* * *

Начальное образование Армана-Жана было доверено Арди Гилло, настоятелю аббатства Сен-Флоран-де-Сомюр. Дело в том, что набожная мать прежде всего обращала внимание на религиозно-нравственную сторону воспитания своих детей. Считается, что каждый вечер она водила детей в часовню замка для общей молитвы. В замке царили тишина и покой, которые нарушали лишь редкие наезды Франсуа дю Плесси-Ришелье, который каждый раз куда-то торопился и приносил с собой исключительно невеселые вести из внешнего мира, где бушевала война.

Так – в уединении старого замка – для нашего героя незаметно пролетели шесть лет.

Обстановка во Франции

Знаменитая фраза Генриха IV

«Париж стоит мессы» все же не смогла

погасить пламя братоубийственной войны,

которое полыхало во Франции

уже более полувека.

Андре КАСТЕЛО

В это время во Франции правил король Генрих III, четвертый сын короля Генриха II и последний король из династии Валуа. В 1575 году он был коронован в Реймсе, пойдя на большие уступки гугенотам.

В 1576 году Генрих III был вынужден созвать Генеральные штаты в Блуа. На выборах восторжествовала только что созданная тогда Лига, образованная крайними католиками.

Генеральные штаты 1576 года весьма решительно потребовали ограничения королевской власти. Например, они стали делать различие между законами короля и законами королевства, между временными распоряжениями государственной власти и постановлениями Генеральных штатов, которые не могли быть никем отменены, кроме самих же Генеральных штатов.

В очередной раз Генеральные штаты были созваны в том же Блуа в 1588 году, и там опять потребовали ограничения королевской власти и даже полной передачи суверенитета в руки Генеральных штатов. Более того, Генеральные штаты стали отказывать в повиновении Генриху III, примкнув к его противнику Генриху де Гизу, стоявшему во главе Католической лиги.

А кончилось все тем, что 2 августа 1589 года Генрих III был убит неким монахом-доминиканцем Жаном Клеманом, ярым врагом гугенотов.

Умирая, Генрих III, у которого не было своих детей, подтвердил права на трон Генриха де Бурбона, лидера гугенотов и короля Наварры с 1572 года.

* * *

Этот самый Генрих был женат на Маргарите де Валуа (младшей дочери короля Генриха II и Екатерины Медичи), известной, благодаря Александру Дюма, как королева Марго. Их брак был заключен в 1572 году якобы с целью закрепления мира между католиками и протестантами.

Свадьба была отпразднована с невиданной пышностью и закончилась… Варфоломеевской ночью.

Напомним, что под таким названием вошло в историю массовое убийство гугенотов, начавшееся в Париже в ночь на 24 августа 1572 года, то есть в праздник Святого Варфоломея. Тогда в Париж на бракосочетание Генриха и Маргариты приехало множество протестантов, и этим воспользовались ярые католики, которые начали резню. Затем антигугенотская волна прокатилась по провинциям. В результате точное число убитых не может назвать никто (по оценкам, их было не менее 50 000 человек).

Естественно, никакой особой любви между Маргаритой и Генрихом не было. В своей родной Наварре последний занялся «любовными делами» с графиней де Гиш, а в 1584 году, став законным наследником французской короны, он просто использовал посредничество жены в своих отношениях с Парижем, где правил бездетный Генрих III, брат Маргариты. Поняв, что ее цинично используют, Маргарита выступила против мужа и брата, а в 1586 году ее схватили и отправили в замок Юссон.

Так вот, умирая, Генрих III приказал своим сторонникам присягать наваррскому монарху, однако стать реальным королем Франции тот смог лишь после длительной борьбы.

Естественно, после смерти Генриха III Католическая лига, не желавшая признать королем Генриха де Бурбона, попыталась созвать Генеральные штаты, но они уже не имели никакого значения. Более того, гугеноты во главе с Генрихом Наваррским вскоре подступили к Парижу.

Следует отметить, что многие католики согласились признать Генриха Наваррского законным наследником Генриха III, но с условием, что тот примет католичество. Парижане же избрали королем 66-летнего кардинала Карла де Бурбона.

Собственных сил для осады Парижа у Генриха не было. Поэтому он отступил в Нормандию и начал вести войну на территории между Сеной и Луарой. А потом он все же двинулся на Париж, и к 21 октября 1589 года гугеноты завладели пятью предместьями на левом берегу Сены, разграбив их. Этим успехи Генриха пока ограничились. Затем он отступил к Туру, и этот город стал для него временной резиденцией.

Следующие месяцы были очень важны для нового короля. Он объявил, что гугеноты не получат от него никаких новых прав, кроме тех, которые были определены по договору с прежним правителем. Для католиков это были вполне приемлемые условия. Ко всему прочему, новый король обладал привлекательной наружностью и добрым характером. Он был храбр, остроумен и со всеми любезен. А что еще нужно для народа, утомленного долгими десятилетиями междоусобных войн? Короче, всем показалось, что это именно тот человек, который сумеет восстановить мир в стране.

Не покорился только Париж, но весной 1590 года Генрих разбил войска герцога Майенского (брата герцога де Гиза, главы Католической лиги) под Иври, и этим был предрешен исход всей войны. Герцог не решился возвратиться в столицу, а старый кардинал Карл де Бурбон вскоре умер (9 мая 1590 года), и у католиков не осталось никого, кто мог бы занять его место.

Генрих подступил к Парижу и начал новую осаду. Вскоре в городе стал свирепствовать голод, и если бы не помощь извне, горожанам пришлось бы на этот раз сдаться.

Смерть отца

Если бы Франсуа Ришелье не умер так рано,

монархия не стала бы ждать 1631 года,

чтобы ввести дом Ришелье

в привилегированный клуб герцогов и пэров.

Франсуа БЛЮШ

В это время Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был еще совсем маленьким, а Франция уже находилась под властью новой династии Бурбонов, превратившись в абсолютную монархию.

Отец Армана-Жана, Франсуа дю Плесси-Ришелье, умер 15 июля 1590 года. Он был сражен жестокой лихорадкой (по некоторым данным, во время осады Парижа), и ему в тот момент было всего 42 года.

Он находился на службе у короля Генриха Наваррского, выделялся удивительной храбростью на полях сражений и был первым капитаном королевских телохранителей.

Когда умер его отец, нашему герою было всего неполных пять лет, а его мать осталась одна с шестью детьми на руках (Арман-Жан был четвертым из них).

Старшего брата звали Анри (он родился в 1578 году). Затем шли Альфонс (1582) и Изабелла (1582), а за нашим героем – Франсуаза (1586) и Николь (1587). О сестрах мы больше говорить практически не будем, а посему ограничимся следующей информацией: Изабелла в 1613 году вышла замуж за Луи-Николя Пиду де ля Мадюэра; Франсуаза в первом браке была замужем за Жаном-Батистом де Бово, а во втором – за Рене де Виньеро, сеньором дю Понкурле; Николь вышла замуж за Урбена де Майе, маркиза де Брезе, ставшего в 1632 году маршалом Франции.

К сожалению, Франсуа дю Плесси-Ришелье оставил жене и детям лишь полуразрушенное поместье и немалые долги.

Тяжелые годы детства сказались на характере будущего владыки Франции, и всю последующую жизнь он стремился восстановить утраченную честь семьи, иметь много денег и окружить себя роскошью, которой был лишен в детстве.

Итак, семья дю Плесси-Ришелье оказалась в весьма стесненных обстоятельствах. И дело тут было не только в смерти главы семейства. Бесчисленные религиозные войны опустошили некогда цветущую провинцию Пуату, и небольшие земельные владения семьи, разоренные войной, почти не приносили дохода.

Конец войны

Маргарита, когда Генрих IV короновался

в 1594 году, все еще была его женой

и потому являлась законной

королевой Франции.

Андре КАСТЕЛО

А тем временем испанский король Филипп II из династии Габсбургов, внимательно наблюдавший за ходом дел во Франции, двинул на помощь католикам всю нидерландскую армию.

В августе герцог Пармский доставил в Париж продовольствие и принудил Генриха снять осаду.

Но в 1591 году Генрих Наваррский получил значительную денежную помощь от английской королевы Елизаветы Тюдор (она тоже была протестанткой), набрал наемников и вновь стал повсюду теснить католиков.

А потом, чтобы окончательно нейтрализовать своих противников, в июле 1593 года Генрих принял католичество. Кстати будет сказать, что в своих «Мемуарах» кардинал де Ришелье упоминает об этом в следующем контексте: якобы Генрих потом признался своей второй жене Марии Медичи, «что в самом начале, когда он сам только принял католичество, он сделал это неискренне, лишь для того, чтобы заполучить корону», но зато потом «он сознательно возненавидел веру гугенотов и их партию», причем на этот раз уже – «исходя из государственных интересов».

Как бы то ни было, уже 22 марта 1594 года он победоносно вступил в Париж в качестве полноправного короля Генриха IV. Затем римский папа даровал Генриху отпущение грехов, сняв с него провозглашение еретиком. Одновременно с этим, вступив на престол, новый король добился расторжения своего бездетного брака с Маргаритой Валуа.

Теперь новоявленный Генрих IV был свободен и решил, что настал момент, чтобы покориться законам природы и вступить в новый брак – «дабы оставить государству наследников своей короны и добродетели». Для этого он позвал своего министра финансов и, сам не зная почему, вдруг завел с ним разговор о племяннице великого герцога Тосканского, то есть о Марии Медичи, которой к тому времени уже исполнилось 26 лет.

В своих «Мемуарах» кардинал де Ришелье потом написал об этом так:

«В поисках подруги под стать своей славе он окинул взором всю Европу и, не пропустив ни единого уголка, где бы мог отыскаться предмет его мечтаний, остановился на Флоренции, где жила та, существование которой делало дальнейшие его поиски бессмысленными».

Проект нового брака короля

Это брак был заключен из-за денег:

Медичи были богатейшими

флорентийскими банкирами,

ставшими великими герцогами Тосканы.

Мишель КАРМОНА

Мария родилась во Флоренции 26 августа 1573 года, и была представителем семейного клана Медичи, давшего миру множество знаменитостей, среди которых было четыре понтифика и несколько членов королевских домов Европы.

Надо признать, что, планируя женитьбу на флорентийской принцессе, Генрих IV стремился не столько обрести родственную душу, сколько провернуть удачную финансовую операцию.

Действительно, Тоскана с давних пор была кредитором Франции. Для укрепления и расширения собственного королевства Генрих IV не раз и не два прибегал к денежной помощи Флоренции, которая всегда и во всех вопросах проявляла крайнюю заинтересованность в союзе с Францией. В результате король задолжал Великому герцогству почти 1 000 000 золотых дукатов и очень надеялся, посадив на престол Марию Медичи, окончательно ликвидировать этот мешавший ему спокойно спать громадный долг…

Для ведения переговоров Генрих IV отправил во Флоренцию своего доверенного человека – графа д’Аленкура, которому должен был помогать королевский посол господин де Силлери.

Первоначально король запросил аж 1 500 000 золотых экю.

Фердинандо был, разумеется, польщен возможностью усадить еще одну из Медичи (первой была Екатерина Медичи, жена короля Генриха II) на престол Франции и признавал, что такая честь должна вызвать достойные ответные шаги, и все же он нашел претензии Генриха IV несколько чрезмерными и попытался оспорить их.

Начались длительные дебаты, во время которых доверенные лица французского короля не постеснялись даже заговорить о возможной женитьбе на ком-то другом, чьи представители окажутся более сговорчивыми.

Наваррский коллеж

Он продолжает обучение в Париже,

зачисленный в аристократический

Наваррский коллеж, знаменитый

«золотой молодежью той эпохи».

Франсуа БЛЮШ

А тем временем летом 1594 года Сюзанна де Ришелье решила вернуться в Париж.

Война окончилась, и жизнь в стране постепенно начала налаживаться. Ее сыновья подросли, надо было думать об их дальнейшем образовании.

Возобновлялись занятия в учебных заведениях, вновь открылся знаменитый Наваррский коллеж, основанный в 1304 году. Именно сюда двоюродный брат Сюзанны Амадор де Ля Порт, взявший на себя дальнейшие заботы о судьбе младшего племянника, определил и 9-летнего Армана-Жана.

О дядюшке Амадоре Габриэль Аното отзывается так:

«Амадор де Ля Порт был человеком с большими заслугами, живым характером и духом, призванным позднее сыграть важную роль при своем племяннике, которого он сумел разгадать».

Занятия в коллеже начались в сентябре 1594 года. Обучение там было в основном светским. Ученики изучали грамматику и философию, читали Горация, Квинтилиана и других античных авторов. Говорили в коллеже исключительно на латыни. Изучались и другие языки, например древнегреческий. Учителя много внимания уделяли развитию у учеников способностей к полемике: в частности, под руководством старших подростки должны были регулярно вести словесные баталии на заданные темы. А еще воспитанники коллежа просто обязаны были обязательно овладеть основами стихосложения и прозы.

Вроде бы все выглядит очень даже либерально, но при этом система обучения в Наваррском коллеже отличалась большой строгостью, даже суровостью. И независимый дух Армана-Жана с превеликим трудом мирился с нравами, царившими там. Ведь живой и вспыльчивый подросток не переносил принуждения, в каких бы формах оно ни выражалось. На него можно было воздействовать только ласками и похвалой, а угрозы на него не действовали.

Один из биографов кардинала де Ришелье аббат Мишель де Пюр констатирует:

«У него была жажда к похвалам и страх получить выговор, и этого было достаточно, чтобы держать его в состоянии постоянного напряжения. Он проглотил одним махом всю грамматику. Вскоре он весь засиял. То, что другие дети делали по-детски, он делал с методичностью: он был полностью в курсе всего, что говорил и что делал. Если его о чем-то спрашивали, он умел неудобными репликами предотвратить последующие вопросы».

Считается, что уже в детстве у будущего кардинала обнаружилось сильное стремление к лидерству. В любом случае, в Наваррском коллеже он всегда и во всем хотел быть только первым.

Арману-Жану было всего 12 лет, когда его отметили, выбрав певчим. А потом его выдвинули в сопровождающие ректора коллежа Жана Ивона и ученых членов Сорбонны на церемонии посещения усыпальницы французских королей в Сен-Дени. Можно себе представить, как горд был тогда будущий владыка Франции…

В результате, к моменту окончания коллежа наш герой блестяще знал латынь, очень хорошо говорил по-итальянски и по-испански. Но подлинной страстью юноши стала история: ее он знал в мельчайших деталях и мог часами увлеченно рассказывать товарищам о тех или иных событиях прошлого. Многие тогда говорили, что познания Армана-Жана дю Плесси-Ришелье в этой области не уступали по объему и глубине знаниям лучших ученых-историков.

Маркиз дю Шиллу

Он покинул замок Ришелье в Пуату

под именем маркиза дю Шиллу.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

Когда учеба в престижнейшем Наваррском коллеже, где обучалась одна лишь «золотая молодежь», завершилась, Сюзанна дю Плесси-Ришелье собрала семейный совет для обсуждения дальнейшей судьбы Армана-Жана.

Поначалу мать будущего великого кардинала предназначала сына к военной службе. Это полностью отвечало и намерениям самого юноши, а посему было решено дать ему титул маркиза дю Шиллу, по названию замка на границе Пуату, отошедшего к семейству дю Плесси в 1506 году. После этого новоиспеченный маркиз взял в руки шпагу и оставил дом дядюшки Амадора де Ля Порта, чтобы снять для себя несколько комнат в доме дядиного друга – адвоката Парижского парламента.

Академия Плювинеля

Антуан де Плювинель принимает в свое

заведение молодых людей, предназначенных

служить при дворе или собирающихся

посвятить себя военной карьере.

Франсуа БЛЮШ

А потом 15-летний Арман-Жан поступил в знаменитую Академию кавалерии и фехтования мессира Антуана де Плювинеля де ля Бома. Конечно же, это было необходимо для военной карьеры, и вскоре стал в академии одним из лучших учеников.

Господин де Плювинель был бывшим военным, великолепным наездником и фехтовальщиком. В свое время он успел послужить при многих европейских дворах, а при Генрихе III он исполнял обязанности первого шталмейстера. А вот Генрих IV даже доверил ему физическое и военное воспитание своего сына – будущего короля Людовика XIII. Кстати, именно он поддержал идею этого отставного офицера открыть школу для подготовки офицерского состава и даже дал ему на это деньги. А потом королевская казна ежегодно выделяла на каждого «студента» Плювинеля от 800 до 1000 экю.

Мессир был приверженцем голландской военной системы – наиболее передовой по тем временам, а также методов итальянских преподавателей (он сам учился военному делу в Неаполе). Но в своем собственном заведении он обучал молодых людей не только военному делу, он давал своим питомцам то, что сейчас принято называть «уроками мужества». Он рассказывал им о славных военных подвигах, воспитывал в них чувство патриотизма и гордости за свою страну.

Французские гугеноты и нантский эдикт

1598 год дал миру знаменитый

Нантский эдикт, который даровал

протестантам свободы и привилегии,

которых их часто лишали.

Франсуа-Ксавье ФЕЛЛЕР

А в это время, 13 апреля 1598 года, король Генрих IV, сам бывший гугенотом, но перешедший в католическую веру, чтобы получить французскую корону (кстати, отец нашего героя был одним из первых, кто признал гугенота Генриха новым королем), издал так называемый Нантский эдикт. Этот королевский указ положил конец религиозным войнам во Франции, официально признав гугенотов в качестве религиозного меньшинства, имеющего право на труд и самозащиту. Это было что-то вроде закона о свободе вероисповедания. Этот эдикт одновременно ограничивал гугенотов в правах, но и предоставлял им свободу богослужения, право занимать гражданские и военные должности и т. д.

Согласно этому эдикту, протестанты получили право удерживать в своих руках многие города и крепости, что как бы узаконило их государство в другом (католическом) религиозном государстве.

Наверное, 15-летний выпускник Наваррского коллежа уже тогда имел свое мнение по этому вопросу, и очень скоро мы увидим, какую политику он будет вести по отношению к гугенотам, и как уничтожит их, когда они станут препятствием его стремлению к сосредоточению власти в стране (централизации) и абсолютизму.

* * *

А чтобы было понятно, поясним, что гугеноты (huguenots) – это название французских протестантов (кальвинистов), и происходит это слово от франко-швейцарского «eyguenot» (aguynos), обозначавшего члена женевского протестантского союза против герцога Савойского.

Поначалу слово «гугенот» употреблялось противниками протестантов как насмешка, но впоследствии, когда Реформация стала распространяться во Франции, оно прижилось и стало внушать страх.

В целом можно сказать, что новое религиозное учение Жана Кальвина (француза, бежавшего в швейцарский Базель) начало распространяться во Франции в период правления Франциска I, и очень скоро оно приобрело многих приверженцев. А вот меры, предпринимаемые ревностными католиками к прекращению раскола, лишь увеличили этот раскол.

Большое сочувствие новое учение нашло в среде дворянства и среднего сословия. К веротерпимости и реформам призывали многие, а в 1534 году протестанты наводнили крупные города листовками, грубо высмеивавшими священников и их мессы. По сути, главная «крамола» Кальвина заключалась в том, что он призывал «убрать из церкви все, что явно противоречит Библии», что ей не требуется. Он не верил в мистицизм, признавал лишь верховную власть Бога во всем, а католических священников считал обычными людьми, узурпировавшими власть и связанные с ней привилегии. В ответ начались массовые аресты и казни «еретиков». Реформированная церковь во Франции была вынуждена уйти в подполье.

Франциск I, думая, согласно с образом мыслей своего времени, что нужно строго наказывать тех, кто отходит от общих понятий, позволил жечь и преследовать гугенотов. Его преемник Генрих II Валуа пошел еще дальше, а завершилось все уже при Карле IX Варфоломеевской ночью (24 августа 1572 года), когда на улицах Парижа и других французских городов были убиты тысячи людей.

Эта трагедия стала поворотной точкой, которая надолго уничтожила какое-либо доверие к королевской власти со стороны протестантов. С попытками мирного сосуществования было покончено, и началась страшная религиозная (по сути, гражданская) война, в которой одни французы убивали других. Всех – включая герцогов, принцев крови и даже королей.

Брак Генриха IV и Марии Медичи

5 октября 1600 года Генрих Наваррский,

будучи уже Генрихом IV,

женился на Марии Медичи.

Энтони ЛЕВИ

Роль Генриха IV в прекращении кровопролития трудно переоценить, а в начале марта 1600 года высокие договаривающиеся стороны пришли наконец к согласию и относительно нового брака короля, о котором мы начали рассказывать чуть выше.

Историк Жюль Мишле по этому поводу пишет:

«1 500 000 экю – сумма жуткая, невозможная. Великий герцог на это пойти не мог. Началась торговля, сумму понизили и, наконец, остановились на шестистах тысячах. Но деньги нужны были срочно – война торопила».

То есть Великий герцог Тосканский согласился дать за свою племянницу 600 000 золотых экю, из которых 350 000 должны были быть выплачены в день свадьбы, а остальная сумма должна была компенсировать имевшийся долг.

В итоге результаты переговоров показались Генриху IV удачными, и потому он, не говоря ни слова своей тогдашней 20-летней любовнице Генриетте де Бальзак д’Антраг, направил еще одного представителя во Флоренцию, чтобы тот от его имени подписал брачный контракт. Этим представителем стал герцог де Белльгард, обер-шталмейстер Франции, получивший от короля полный набор полномочий для проведения бракосочетания от его имени.

Герцог де Белльгард прибыл во Флоренцию 23 сентября 1600 года в сопровождении огромной свиты из сорока с лишним человек. На пристани их встретили сыновья великого герцога Тосканского, а сам правитель Тосканы уже ждал делегацию в своем дворце Питти.

После долгих взаимных приветствий, положенных по протоколу, герцог де Белльгард объявил о цели своего визита, о которой и так уже все знали, а также передал великому герцогу Тосканскому подтверждающее это письмо от короля Франции. Миссия господина де Белльгарда, конечно же, ни для кого не была новостью. Об этом говорит хотя бы тот факт, что специально для бракосочетания Марии Медичи во Флоренцию уже прибыли герцог Мантуанский с супругой, а также представитель Венеции.

* * *

Церемония этого весьма странного для современного понимания бракосочетания «по доверенности» состоялась 5 октября 1600 года, и провел ее кардинал Пьетро Альдобрандини, специально присланный своим дядей папой Клементом VIII.

Народу на церемонии собралась масса: тут были все знатные флорентийцы, представители духовенства, иностранные послы… Кардинал Альдобрандини от имени папы поздравил новобрачную, а та поблагодарила его и заверила в своей вечной верности идеалам католицизма. Когда брачный контракт был подписан, стройный хор из почти сотни голосов пропел церковный гимн «Te Deum» («Тебя, Бога, славим…»), и Мария Медичи была провозглашена королевой Франции, заменив на этом «посту» легендарную королеву Марго.

Потом, как водится, был дан шикарный ужин, на котором господин де Сийери, посол короля, услужливо подавал Марии белоснежную салфетку. Через некоторое время граф д’Аленкур отбыл из Флоренции, чтобы в мельчайших деталях доложить своему королю обо всем произошедшем. Одновременно с этим он повез с собой еще один портрет, чтобы король имел дополнительное представление о том, как выглядит та, на ком он только что женился.

Генрих IV, со своей стороны, отправил во Флоренцию свой портрет. Его отвез во Флоренцию граф де Фронтенак, кстати сказать, дедушка будущего французского губернатора Канады. Он же передал новоявленной королеве целую пачку писем от Его Величества.

Отметим, что к тому времени Мария уже брала уроки французского языка, но отбыть во Францию сразу же после церемонии она не смогла: слишком много вещей надо было собрать с собой в дальнюю дорогу.

Историк Ги Шоссинан-Ногаре констатирует:

«Женитьба Генриха IV на Марии Медичи прекрасно иллюстрирует совмещение дипломатических и финансовых интересов. Заключение этого брака, против которого восставали и романтический характер короля, и интриги фавориток, сопровождалось вероломством, торгашеством и шантажом. Прежде Генрих IV собирался жениться на своей возлюбленной, но внезапная смерть прекрасной Габриэль д’Эстре положила конец этим надеждам, вызывавшим в среде советников короля большие сомнения и возражения. В действительности, в течение уже довольно продолжительного времени обсуждалась другая кандидатура, выбор которой сулил значительные выгоды: флорентийский брак с Марией Медичи, племянницей Великого герцога Фердинандо. Этот союз позволил бы достичь равновесия в Италии и оказать сопротивление успехам Испании, достигнутым на переговорах в Милане, которые сильно влияли на пьемонто-савойские отношения. Поскольку проект этого союза был поддержан папой и Италией, Франция[2] оказалась в благоприятных условиях для усиления своего влияния в этом регионе».

* * *

Узнав, что все свершилось, Генриетта де Бальзак д’Антраг, находившаяся в Лионе, куда ее вызвал король, вновь поддалась приступу неописуемого гнева. Она металась по комнате, швыряла на пол посуду и требовала, чтобы Генрих даже не думал принимать флорентийку, когда та приплывет на своем набитом сокровищами корабле. А еще она угрожала, что в противном случае сама будет открыто участвовать в торжествах, представившись его возлюбленной. Более того, она обозвала своего любовника лжецом, а король, к изумлению всех, кто присутствовал при этой сцене, даже ничего на это не возразил.

– Видеть не желаю эту тосканскую толстуху! – кричала Генриетта де Бальзак д’Антраг.

Генриха IV забавлял буйный нрав любовницы, почему он и сидел спокойно и наблюдал за ней.

Немного придя в себя, Генриетта спросила, когда должна приехать его «банкирша».

– Сразу, как только я очищу свой двор от всех, кто ей явно не понравится, – хитро улыбаясь, ответил король.

После этого в их отношениях на несколько дней установился заметный холодок…

* * *

После церемонии Мария Медичи несколько дней оставалась во Флоренции, а потом, 13 октября 1600 года, покинула родной город и отправилась на родину своего мужа, которого она так еще ни разу и не видела. Фактически она ехала в полную неизвестность, переполненная лишь одними мечтами о долгожданном «принце на белом коне» и о любви, которая «нечаянно нагрянет» и «поразит подобно молнии».

Марию сопровождали ее тетушка – Великая герцогиня Тосканская, младший брат Антонио Медичи и множество других флорентийцев обоих полов, в числе которых выделялся некий Кончино Кончини, о котором подробнее мы расскажем ниже.

17 октября 1600 года Мария Медичи уже была в Ливорно и оттуда поплыла в направлении Франции.

Потом она на несколько дней остановилась в Генуе. Генуэзские власти встретили Марию со всем возможным гостеприимством и максимальными почестями. В этом городе ей пришлось пробыть девять дней. Дело в том, что разыгрался такой страшный шторм, что даже самые опытные моряки не решались выйти в открытое море. Некоторые увидели в этом дурное предзнаменование, но Мария хранила спокойствие, ничем не показывая своего внутреннего волнения перед этой поездкой в неизвестность.

Когда ветер стих, и Мария все же прибыла в Тулон, она сошла с корабля, борта которого буквально сверкали драгоценными каменьями. Жители города, раскрыв рты от изумления, глазели на этот корабль. Это позолоченное до самой ватерлинии судно украшали гербы Франции и Тосканы: французский был выложен из сапфиров и бриллиантов, а тосканский – из рубинов, изумрудов и сапфиров.

Но и это было еще не все. На якорь вместе с этим «чудом» стали целых три сопровождавших флотилии: тосканская, папская и мальтийская (тосканская эскадра состояла из восемнадцати галер, папская – из семи, а мальтийская – из пяти). Генуэзские власти тоже хотели отправить с Марией свои галеры, но принцесса поблагодарила и отказалась.

В любом случае, ее прибытие во Францию было столь великолепно, что многие очевидцы этого торжественного события потом утверждали, что никогда в жизни не видели на море ничего более величественного и красочного.

3 ноября, примерно в десять часов вечера, Мария Медичи прибыла в Марсель. Там ее встретила целая делегация во главе с герцогами де Немуром, де Гизом и де Вентадуром. Тут же были кардиналы Жуайёз, Гонди и Сурди, а также несколько епископов и членов Государственного совета.

Прибытие новой супруги французского короля было отмечено тысячей выстрелов из пушек. Четыре марсельских консула торжественно вручили ей символические ключи от города. Потом ее проводили в королевскую резиденцию, чтобы она могла отдохнуть после длительного путешествия.

Все время, пока Мария Медичи находилась в Марселе, ежедневно устраивались великолепные праздники и всевозможные увеселения. Но самого Генриха IV, которого Ришелье в своих «Мемуарах» называет «подлинным львом на войне и агнцем в мирное время», не было, и это, кстати, неприятно удивило Марию. К счастью, его доверенные лица делали все возможное, чтобы супруга короля не скучала и чувствовала себя как дома.

Наконец, сопровождавшая Марию Великая герцогиня Тосканская, ее тетушка, заявила, что очень сожалеет о том, что так и не увиделась с французским королем, но ее ждут неотложные дела, и она вынуждена возвращаться во Флоренцию. После этого она взошла на палубу лучшего из своих кораблей и покинула свою племянницу. Сама Мария Медичи в тот же день тоже оставила гостеприимный Марсель.

17 ноября она уже была в Эксе, а 19-го – в Авиньоне. Этот город находился во Французском королевстве и как бы вне его. Это была папская область. В свое время папа Клемент V покинул «небезопасный» для него Рим и обосновался в Авиньоне, где для него был выстроен громадный замок-дворец с чудесным видом на Рону, а потом и весь город был выкуплен у анжуйцев. Много лет спустя, уже при папе Урбане VI, папский двор вновь перебрался в Рим, но французские кардиналы взяли и выбрали своего собственного кандидата. Так начался великий раскол, когда и в Авиньоне, и в Риме находились «конкурирующие папы», разделившие весь католический мир. Эта проблема была решена лишь в 1497 году, когда авиньонские папы стали считаться «антипапами».

В данный момент это уже была давняя история, но местные власти оказали Марии Медичи прием с пышными триумфальными арками и цветистыми речами. Когда же ей на прощание пожелали ребенка, она не замедлила впасть в некий почти мистический транс, ведь она и сама так давно мечтала об этом.

Мария с сожалением покинула гостеприимный Авиньон, чем-то напоминавший ей родную Флоренцию. А 2 декабря 1600 года она в сопровождении собственного конвоя из двух тысяч всадников была в Лионе, где, к своему еще большему удивлению, вновь не нашла французского короля. Развязный и безответственный, он, оказывается, отправился в небольшое путешествие в обществе Генриетты де Бальзак д’Антраг – они к тому времени снова помирились…

Мария Медичи этого, конечно же, не знала. Она просто решила оставаться в Лионе и ждать приезда Генриха IV. В городе ей были оказаны невиданные почести. В ее честь в местном соборе была совершена служба, и местные жители все восемь дней, что Мария находилась там, где в 1470 году была напечатана первая французская книга, только и занимались тем, что выражали свой восторг по поводу ее приезда. Конечно, это было приятно, но чувство уже достаточно сильного беспокойства все равно не покидало флорентийку.

Было страшно холодно, и во дворце, где жила Мария Медичи, зажгли все камины, а окна завесили плотными шторами, которые должны были уберечь изнеженных южан от сквозняков.

А в это время Генрих IV, как потом выяснилось, уже успел повоевать с герцогом Савойским[3] из-за маркграфства Салуццо. Король управлял армией из Гренобля и потому решил, что удобнее всего будет встретиться с супругой в Лионе, где и должна была состояться торжественная брачная церемония.

* * *

Генрих приехал лишь 9 декабря, примерно в девять вечера.

Он взял с собой тысячу человек солдат, ибо прослышал, какой пышной свитой окружила себя чужестранка, и не хотел ни в чем уступать ей. Однако войско его после войны в горах было в неприглядном виде – уставшее, грязное, оборванное. Сам король был одет в какое-то старье, а его сапоги забрызганы сверху донизу. Он решил показать будущей жене зрелище настоящего победителя, памятуя, что лучшим украшением любовника во все времена была победа. Он и в самом деле собрался предстать перед ней, специально не переодеваясь – в боевых доспехах, высоких сапогах, со шпагой и парой пистолетов за поясом.

И все же впереди себя Генрих послал в Лион одного своего придворного, испытанного агента его любви, который ничему никогда не удивлялся. Он должен был лично оценить наружность флорентийки и передать свои впечатления королю. «Разведчик» нашел Марию Медичи сидящей за трапезой и укутанной в меха и покрывала. Архиепископский дворец, первое ее местопребывание в новой стране, казался ей нестерпимо холодным. Чтобы согреться, она выпила уже немало вина, и когда «разведчик» сообщил ей о скором прибытии короля, кровь ударила ей в голову, а потом ее всю сковал какой-то неописуемый ужас. Посланник короля связал это с незнакомой обстановкой и климатом, ибо тот факт, что рослая крепкая особа лет под тридцать испугалась мужчины, просто по определению не мог прийти ему в голову. О своих впечатлениях он тут же доложил королю, но сделал это в столь дипломатичных выражениях, что тот ничего не заподозрил.

Когда Генрих приехал в Лион, он прежде всего извинился, что заставил Марию ждать целую неделю. Он сказал, что не мог приехать раньше, так как ему требовалось время, чтобы расправиться с разбойниками, посягнувшими на французские земли, но это, он был в этом уверен, несомненно, должно прийтись по душе супруге французского короля. При этом привыкший к обществу красивых женщин Генрих не смог удержаться от мысли, что, к несчастью, это была всего лишь неделя. Дело в том, что его первое впечатление о Марии Медичи было крайне негативным: он даже подумал, что ее прелести созрели гораздо больше, чем следовало бы. Оказалось, что представленные ему портреты изображали ее на несколько лет моложе, когда такого «тупого и упрямого» (это его слова) выражения у нее еще не наблюдалось.

Что касается интеллектуальных способностей Марии Медичи, то Жедеон Таллеман де Рео приводит лишь один факт, говорящий о многом:

«Она верила в то, что большие громко жужжащие мухи слышат, что говорят люди, и потом передают то, что услышали».

Историк Жюль Мишле не без иронии констатирует:

«Охлаждение было сильным, и оно было связано с самой принцессой, которая сильно отличалась от своего портрета, который, по-видимому, написали лет десять назад. Перед собой он увидел женщину большую, полную, с круглыми глазами, взглядом грустным и жестким, испанку по манере одеваться и австриячку по общему впечатлению. <…> Она не знала французского, ведь ей всегда не нравился этот язык еретиков. По пути, на корабле, ей дали в руки плохой французский роман, “Клоринду”, и она воспроизвела из него несколько слов».

Это звучит грубо, но, в самом деле, объемами и весьма внушительным весом Мария Медичи была обязана своей матери – Иоанне Австрийской, а ограниченностью и упорством, написанным у нее на лице, – испанскому воспитанию. Ее поступь была величавой, но тяжелой.

Автор исторических и любовно-приключенческих романов Жюльетта Бенцони описывает ее так:

«От природы крепкого телосложения, пухлая, с едва обозначенной талией, Мария Медичи в свои двадцать семь лет выглядела на все сорок. Черты ее удивительно белого лица были слишком грубы, подбородок тяжеловат, а круглые небольшие глаза были лишены блеска. Редко когда лицо так верно отражало характер. С первого же взгляда становилось ясно, сколь эта женщина глупа, надменна и упряма и сколь легко поддается чужому влиянию. Вдобавок она была полностью лишена чувства сострадания, невероятно эгоистична и неблагодарна, в чем вскоре убедились ее подданные. Но в то же время она была невероятно богата, обожала роскошь и разбиралась в драгоценных камнях не хуже ювелира с Понте-Веккио».

К сожалению, прекрасный город, откуда она была родом, ничем не наделил ее, кроме непонятного языка и сильного акцента, режущего слух, когда она пыталась говорить по-французски.

Мария Медичи, окруженная своими дамами, очень низко присела, приветствуя короля Франции, своего мужа. Боже, она была еще и выше его ростом… Лишь когда она пригнулась, он смог поцеловать ее в губы, но это (в смысле – поцелуй в губы) показалось естественным лишь ему одному. Для флорентийки такой обычай был явно внове, и она от испуга вся сжалась и еще сильнее задрожала. Генрих подвел ее к камину, но ее рука, которую он крепко сжимал, была безжизненна. Он многословно заговорил о суровых морозах, о трудностях пути. Она медлила с ответом, и разочарованному королю пришлось констатировать, что она так же плохо понимает его, как и он ее.

Сказать, что Генрих расстроился – это значит ничего не сказать. Он тут же отозвал в сторону герцога де Белльгарда, ездившего во Флоренцию для проведения бракосочетания от его имени, и спросил:

– И это, по-вашему, лакомый кусочек?

Белльгард вывернулся и ответил, что боевой конь, несущий рыцаря в полном снаряжении, подлежит совсем иной оценке, нежели стройные кобылицы, свободно резвящиеся на лугу.

Генрих продолжил:

– Должно быть, у нее очень большие ноги? Вы же ехали вместе с ней, отвечайте!

– Они соответствуют всему остальному, – извернулся Белльгард.

Король начал терять терпение:

– Друг мой, я послал вас во Флоренцию, чтобы вы увидели там все своими собственными глазами, а через вас – и я. Но после возвращения вы стали как-то особенно неразговорчивы. В чем дело? Я просто не узнаю вас…

– Сир… – Белльгард запнулся. – Этот брак был нужен всем, и остановить его не могло ничто.

В ответ на этот Генрих лишь пожал плечами и тяжело вздохнул.

Этот вздох означал лишь одно: для себя он уже решил, что вряд ли долго проживет с этой женщиной. Только ночь, если все пройдет как-то уж особенно удачно, может спасти ее. Впрочем, это вскоре предстояло испытать, ибо была уже почти ночь. Поразмыслив так, Генрих удалился, чтобы скинуть доспехи и сапоги со шпорами, а потом прямиком направился к Марии и принялся колотить в дверь ее спальни. Она как раз собиралась ложиться спать и уже распустила волосы, развязала шнурки на платье и почти разделась.

– Кто там? – крикнула она, испуганная хриплым криком, похожим скорее на рычанье льва, чем на голос человека, и предстоящим неожиданным вторжением в свою комнату.

Потом она выскочила из-за полога и побежала открывать дверь. При появлении собственного мужа, который, кстати, ей тоже не особенно понравился, она упала на колени, но он поднял ее, взял на руки и в долгом поцелуе припал к ее губам.

– Я надеюсь, что вы уступите мне краешек вашей постели, поскольку свою я, спеша сюда, не привез, – сказал он.

Надо сказать, что откровенность этого предложения застала флорентийку врасплох, и она начала бормотать что-то об освящении брака папским легатом. А потом, увидев недовольное выражение лица Генриха, она прошептала:

– Я с удовольствием выполню любое желание моего короля и супруга.

В ответ Генрих широко улыбнулся, а испуганную Марию, уже понявшую, что ее ждет, стала бить дрожь, словно, несмотря на множество грелок, ей никак не удавалось согреться.

А король тем временем уже скинул с себя одежду и лег рядом с Марией.

Современник тех событий Жедеон Таллеман де Рео рассказывает:

«Когда Мария Медичи в первый раз легла с ним в постель, ее наповал сразил исходивший от него запах, и она едва не задохнулась, хотя ее собственное тело было умащено душистыми маслами, привезенными с родины».

И откуда только у этого автора такие интимные подробности? Наверное, добрый король Генрих IV и вправду мылся очень редко – мыться часто считалось в те времена во Франции почти грехом. Посему в свою первую брачную ночь Мария Медичи и вправду могла иметь пренеприятнейшее испытание. Может быть, это и не была «волна отвратительной вони», но все равно – запах от короля исходил не самый приятный, и изнеженная итальянка не только не ощутила любовного опьянения, но и с трудом сдержала приступ тошноты. Но, как отмечает Ги Бретон, «они вступали в брак не для того, чтобы развлекаться, и на следующую же ночь, несмотря на неприязнь друг к другу, они мужественно встретились вновь ради общего дела и постарались потрудиться не напрасно».

В любом случае, на следующее утро у Марии Медичи хватило такта и выдержки никак не показать своего отвращения. Более того, она улыбнулась и мило объявила:

– Я покорена и очень рада, что нашла короля Франции молодым и полным сил.

На что Генрих галантно ответил:

– Я тоже не обманулся в своих ожиданиях. Вы, мадам, весьма красивы и грациозны.

Понятно, что они так не думали, а весь этот словесный спектакль был устроен исключительно для «представителей общественности». На самом деле новобрачные сочли свой первый супружеский опыт не особенно удачным, и у каждого из них была на это своя причина. Мария про себя называла Генриха «грязным невеждой», а король – едва ли не вслух – наградил ее такими определениями, как «дряблая толстуха» и «неопытная дура».

* * *

На следующий день король дал бал в честь Марии Медичи.

17 декабря 1600 года кардинал Пьетро Альдобрандини провел в церкви Сен-Жан благословение молодоженов, и оно было отмечено невиданными торжествами. Церемония закончилась лишь к четырем часам, когда уже стемнело, а потом вновь состоялся бал в честь супруги короля.

Потом Генрих IV оставался в Лионе еще некоторое время: ему нужно было подписать мирный договор с герцогом Савойским. В результате договор этот был успешно подписан 17 января 1601 года, а вслед за этим король уехал в Париж. Мария Медичи со своей многочисленной свитой поспешила последовать за ним.

Но в Париже король надолго не остановился. Не прошло и пяти дней после того, как он покинул Лион, как он, сославшись на неотложные государственные дела, галопом помчался в Вернёй, где его ждала очаровательная Генриетта де Бальзак д’Антраг. Получается, что прибывшая во Францию флорентийка очень быстро заставила Генриха IV вспомнить о такой стройной и такой остроумной по сравнению с ней любовнице. В самом деле, неужели мужчина после стольких трудов не может позволить себе немного наслаждения?

А тем временем парижане хотели устроить королю и его новой супруге торжественный прием, но Генрих IV приказал не делать этого, заявив, что средства государственной казны лучше потратить на дела, более необходимые и неотложные. Поэтому ограничились лишь стрельбой из пушек, когда Мария Медичи проезжала мимо Бастилии.

Первую ночь во французской столице Мария провела во дворце кардинала Гонди, и лишь потом она получила возможность обосноваться в Лувре.

И тут надо сказать, что в те времена Лувр был совсем не таким, каким он выглядит сейчас. Мария Медичи тогда пережила своего рода потрясение при виде этого сооружения и даже решила, что с ней сыграли злую шутку. Она-то рассчитывала вступить во что-то, сравнимое с великолепными дворцами ее родной Флоренции, а ее встретили мрачные серые стены, грязь, пыль и грубая мебель, пригодная разве что для свалки. А запахи!.. В общем, нет никакого смысла объяснять, что почувствовала молодая женщина, перешагнув порог своего нового жилища.

Но делать было нечего, и весь остаток зимы и весну 1601 года Мария Медичи осматривала достопримечательности Парижа и его окрестностей. При этом она часто останавливалась в Фонтенбло, где тогда еще вовсю велись строительные работы. Надо отметить, что Генрих IV все-таки занимался украшением и благоустройством своих владений, и Мария Медичи, чтобы ему понравиться, делала вид, что ее все это тоже очень интересует.

Рождение будущего короля Людовика XIII

Мария, безусловно, была матерью

с излишествами, но и Людовик XIII

был трудным ребенком.

Бернадетта КРАВЕРИ

27 сентября 1601 года Господь, благословляя монарший брак, одарил Марию Медичи сыном. Произошло это в Фонтенбло, и мальчика крестили именем Луи.

Король был настолько счастлив, что день рождения наследника престола был тут же объявлен национальным праздником. Что же касается парижан, то они встретили новость о рождении дофина (а это был будущий король Людовик XIII) с огромным воодушевлением. Массы народа высыпали на улицы города и принялись благодарить Господа за ту милость, которую он сотворил для их любимой Франции.

Генрих IV выглядел пьяным от счастья и выражал всяческие знаки внимания своей жене. А она – своему мужу. Рассказывают, например, что однажды королевская чета направлялась в Сен-Жермен, и при переправе на пароме неловкий кучер опрокинул карету в реку, и не избежать бы Марии Медичи верной гибели, если бы ее не вытащили за волосы. И все якобы восхитились тем, что, едва придя в себя, королева справилась о судьбе короля.

Кардинал де Ришелье в своих «Мемуарах», описывая этот случай, отмечает:

«Поскольку главным для нее было нравиться королю, она приучилась быть терпеливой даже в том, в чем нетерпеливость не только простительна для самых сдержанных женщин, но и вполне пристойна».

С другой стороны, он же отмечает и тот факт, что Генрих IV «многих дарил своим вниманием». Словно в подтверждение этого его любовница Генриетта де Бальзак д’Антраг 3 ноября того же года также родила мальчика, которого нарекли Гастоном-Генрихом (впоследствии он станет герцогом де Вернёй и губернатором Лангедока).

Кстати говоря, в следующем году «дуплет» повторился: 22 ноября 1602 года Мария Медичи родила в Фонтенбло дочь Елизавету (будущую королеву Испании), а Генриетта де Бальзак д’Антраг, опять чуть позже, – Габриэль-Анжелику (она выйдет замуж за сына герцога д’Эпернона).

Как утверждает Ги Бретон, «весь двор веселился по случаю этого двойного события, а добрейший народ Франции, который так легко было взволновать, радовался от души тому, какой у него прыткий и галантный король».

Историк Ги Шоссинан-Ногаре не без иронии отмечает:

«Когда Генрих IV женился, Мария Медичи втянула его любовницу <…> в своеобразные гонки, в курьезные соревнования по плодовитости, так что для фаворитки стало делом чести рожать в том же ритме и с такой же регулярностью, как королева».

Став отцом еще и двух девочек, Генрих IV вдруг тяжело заболел. Его страдания были столь сильны, что он даже стал серьезно опасаться за свою жизнь. Мария Медичи была очень обеспокоена этим. Она начала уговаривать короля перестать вредить своему здоровью и своей репутации, но, как пишет в своих «Мемуарах» Ришелье, «все ее самые убедительные доводы были не в состоянии отвратить государя от страстей, чью серьезность, ослепленный ими, он не осознавал».

Впрочем, в данном случае заболевание оказалось серьезнее, чем все думали, и король, думая, что пришел его конец, завещал Марии Медичи править страной до совершеннолетия их сына, ориентируясь исключительно на месье де Сюлли[4], единственного из министров, которому якобы можно было полностью доверять. Назвал Генрих и имена тех, кого следовало опасаться.

К счастью, болезнь вскоре отступила, и все эти советы потеряли свою актуальность. А «жизнь втроем» продолжилась: король еще более оживился, и его внимания вновь стало хватать и на жену, и на фаворитку.

Ги Шоссинан-Ногаре по этому поводу пишет:

«Возникла полная путаница, и у короля появилось намерение соединить матерей, как он соединил детей. Когда он навещал своих многочисленных отпрысков, его сопровождали либо жена, либо возлюбленная, а иногда и обе вместе. Генрих IV не представлял собой чего-то исключительного, и семейные сцены, включавшие всех королевских женщин, возникали довольно часто».

* * *

Немного забегая вперед, заметим, что эту почти идиллическую картину не разрушил даже заговор против короля, раскрытый в 1604 году, в котором самую активную роль играл отец фаворитки старик Франсуа де Бальзак д’Антраг.

Заговорщики[5] планировали заманить Генриха к маркизе де Вернёй, умертвить его, а королем провозгласить ее сына Гастона-Генриха[6]. Суд приговорил герцога к смерти, а его дочь – к пожизненному заточению в монастырь, но король позволил старику удалиться в свое имение. Что же касается милой его сердцу Генриетты, то король ограничился самоличным ее допросом, и она без всякого труда доказала ему, что невиновна. Не зря же говорят, что у любовницы всегда найдутся добродетели в глазах воображения.

Парижскому парламенту (так в те времена во Франции назывался высший суд, в состав которого входили, кроме непосредственных вассалов короля, высшие придворные чины и ближайшие советники короля) осталось лишь подчиниться воле Генриха IV.

Это выглядит странно, но король не только опять сошелся со своей фавориткой, но и еще больше привязался к ней, хотя прекрасно знал ее злой и скандальный нрав. В свою очередь Генриетта де Бальзак д’Антраг маркиза де Вернёй без зазрения совести принялась еще больше эксплуатировать королевскую щедрость, выпрашивая за каждую ласку деньги и поместья. Она постоянно старалась унизить Марию Медичи и вскоре начисто рассорила ее с мужем.

* * *

Стычки Марии Медичи и Генриетты де Бальзак д’Антраг маркизы де Вернёй продолжались. Король буквально разрывался между ними, стараясь восстановить мир в своем доме. Однако делал он это достаточно своеобразно. Например, он почему-то решил, что ревность его жены вызывает не постоянное присутствие любовницы, а окружение Марии, якобы настраивающее ее против короля. А раз так, он потребовал, чтобы Мария отправила своих «советников» восвояси, во Флоренцию. Прежде всего это касалось ненавистных королю Леоноры Галигаи и Кончино Кончини. Мария, естественно, отказалась, заявив, что не стоит тратить время на поиски соринок в чужом глазу, когда в своем не замечаешь и бревна. Как водится, все закончилось страшным скандалом.

На этом фоне Генриетта повела себя удивительно грамотно: она писала королю ласковые письма, жалела его, уверяла, что любит и будет любить всегда. А что еще нужно мужчине, самого себя загнавшему в стрессовую ситуацию…

Как иронично подмечено в «Мемуарах» Ришелье, «в остальном брак Их Величеств ничем не омрачался». И фраза эта выглядит тем более издевательской, что от флорентийки уже тогда шел лишь один негатив. Она все время что-то требовала, была чем-то недовольна, куда-то тратила огромные суммы денег. Возможно, в ее словах было немало справедливого, но воспринимать их адекватно Генрих уже не мог. Его стало просто бесить общение с женой.

* * *

Несмотря ни на что, 10 февраля 1606 года Мария Медичи родила королю еще одну девочку. Ее назвали Кристиной. Через тринадцать лет она станет женой герцога Савойского[7].

На крестины ребенка Мария Медичи пригласила из Италии свою сестру Элеонору, герцогиню Мантуанскую, также дочь Франческо Медичи и Иоанны Австрийской. Таким образом, она решила показать всем в Париже свою привязанность своей семье и интересам своей семьи. Это, естественно, очень не понравилось Генриху IV. Дальше – больше. Дядя Марии, Великий герцог Тосканский Фердинандо Медичи, скоро отойдет в мир иной. Произойдет это ровно через три года, в феврале 1609 года, и его место займет его сын. А вот он будет уже полностью ориентирован в своей политике не на Францию, а на Испанию. Французский король почувствует себя оскорбленным, и это еще больше осложнит его отношения с женой из клана Медичи. Но это произойдет через три года. Пока же герцогиня Мантуанская прибыла в Париж, и ей пришлось оказывать знаки внимания, соответствующие особе королевских кровей.

Церемонию крещения Кристины проводил кардинал Жуайёз, и все это так походило на торжество понаехавших в Париж флорентийцев, что Генрих IV даже на минуту почувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Впрочем, он был на своей территории и быстро отогнал от себя неприятные ему мысли.

* * *

16 апреля 1607 года Мария Медичи родила второго сына. Этого мальчина назвали Николя, и в историю он вошел как «принц без имени» (он умер в четырехлетнем возрасте).

В ночь с 24 на 25 апреля 1608 года родился еще один мальчик – Гастон, ставший герцогом Орлеанским или просто Гастоном Орлеанским.

После этих родов Мария Медичи вынуждена была оставить Париж и поехать на лечение на воды. Восстановление сил ее измученному организму было просто необходимо.

А еще через год она родила третью дочь, которую, как ни странно, назвали… Генриеттой. Она станет женой Карла Стюарта, будущего короля Англии, Шотландии и Ирландии, известного как Карл I. Именно по поводу этого брака в Париж приедет всем известный по романам Александра Дюма герцог Бекингем, и у него начнутся выходящие за рамки официальных «отношения» с французской королевой.

Крутой поворот в судьбе

Арман должен готовиться

принять епископский сан.

Неважно, что у него

нет призвания, его мнения

никто не спрашивает.

Франсуа БЛЮШ

Пока такой прыткий и такой галантный король Франции производил на свет потомство, судьба Армана-Жана дю Плесси-Ришелье сделала крутой поворот, и будущий, может быть, храбрейший из воинов вдруг стал священником. Впрочем, почему это «вдруг»?

В те времена старший сын обычно наследовал отцовское имение, второй – становился священником, а третий (в данном случае Арман-Жан) – был предназначен для армии.

Однако 20-летний Альфонс, который должен был занять уготованное ему место епископа в Люсоне, вдруг отказался от митры и решил стать простым монахом.

Поступок сына привел мадам дю Плесси-Ришелье в отчаяние. И ее можно понять: епископство приносило пусть небольшой, но регулярный доход, и теперь все это грозило выскользнуть из рук ее семьи.

И было решено, что 17-летний Арман-Жан просто обязан заменить брата, и при этом его собственное мнение по этому вопросу никого не интересовало. Что ж, так было принято в аристократических семьях, где подчинение семейной иерархии должно было быть абсолютным. По сути, вопрос стоял так: высокий и почетный сан не должен был отойти к кому-то постороннему, и неважно, была ли у Армана-Жана к этому хоть какая-то склонность.

Как результат, шпаги и лошади отошли на второй план. Арман-Жан оставил академию Плювинеля и возвратился в Наваррский коллеж, где принялся изучать философию и теологию.

Про титул маркиза дю Шилу также пришлось забыть.

* * *

Чуть подробнее вся эта история выглядит так. В 1592 году семейный совет решил предоставить Люсонское епископство среднему сыну Альфонсу. Но до завершения его теологического образования в Люсон был отправлен доверенный семьи дю Плесси-Ришелье священник Франсуа Ивер, который временно занял Люсонскую кафедру и начал исправно переводить вдове Франсуа дю Плесси-Ришелье причитавшуюся ей часть церковных доходов.

В 1595 году 13-летний Альфонс дю Плесси-Ришелье был официально объявлен будущим епископом Люсонским. Но через семь лет он вдруг заявил, что принимает монашеский постриг. Почему? Однозначно ответить невозможно.

Биограф кардинала де Ришелье П.П. Черкасов дает нам следующие варианты:

«Трудно понять мотивы, которыми руководствовался скромный, набожный и несколько чудаковатый Альфонс. Может быть, до него дошли слухи о тяжбе его матери с люсонским духовенством из-за небольшого дохода его будущей епархии (16 тысяч ливров в год)? Была ли причиной его чрезмерная щепетильность – осталось неизвестно».

Как бы то ни было, в 1602 году (по некоторым данным, в 1603 году) Альфонс дю Плесси-Ришелье осуществил свое намерение, став картезианским монахом под именем «отца Ансельма».

Нелепый поступок Альфонса привел его мать в отчаяние. Епископство, приносившее пусть и небольшой, но стабильный доход, грозило «уплыть» из ее семьи. Но средний сын как будто ничего и не слышал. Старший сын, 28-летний Анри, уже служивший при дворе, не обнаружил ни малейшего желания сменить светскую одежду на сутану. Он уже жил совсем другой жизнью, да к тому же у него не было соответствующего образования.

К счастью, у Сюзанны дю Плесси-Ришелье был еще один сын, и она принялась умолять Армана-Жана спасти семью от разорения. И, надо сказать, 17-летний юноша не подвел. Он сказал, что на все согласен ради блага церкви и славы своей семьи, показав тем самым, что способен принимать важные решения в самых, казалось бы, экстремальных обстоятельствах.

Теологическое образование

Программа обучения Армана-Жана

меняется – так решает Анри.

Франсуа БЛЮШ

Итак, наш герой, как уже было сказано, оставил академию господина Плювинеля, чтобы возвратиться в Наваррский коллеж.

Параллельно с занятиями в коллеже Арман-Жан брал уроки теологии у доктора богословия Жака Эннекена. А потом он полность перешел на самостоятельные занятия, которым отдался с редким прилежанием. В 1603 году 18-летний юноша встречался с мастером полемики англичанином Ричардом Смитом. Имя этого человека сейчас практически забыто, но тогда он находился на вершине славы. Высокообразованный теолог и обладатель редких душевных качеств, он считал, что его долг состоит в том, чтобы проповедовать и вести научные споры с представителями иных религиозных конфессий. В Англии, где католиков преследовали, это было небезопасно, и ему в итоге пришлось переехать во Францию, где он стал преподавать в Париже и Аррасе.

К этому времени у Армана-Жана появился при дворе верный и влиятельный покровитель – его старший брат Анри, родившийся в 1578 году. Это был энергичный молодой человек, наделенный природным умом и веселым нравом. Он блистал при дворе, служа сначала королевским пажом, а потом и членом Палаты депутатов. Короче говоря, в Париже он был человеком «со связями», и к нему благоволили сам король Генрих IV и королева Мария Медичи.

Ограниченность средств не помешала Анри дю Плесси-Ришелье войти в самое избранное общество, и, на наш взгляд, именно он добился назначения младшего брата епископом Люсонским.

Вторым покровителем будущего кардинала стал капитан королевской гвардии Рене де Виньеро, сеньор дю Понкурле, женившийся в августе 1603 года на Франсуазе дю Плесси-Ришелье.

Кстати сказать, в благодарность за это в 1625 году, после смерти сестры Франсуазы (ее не стало за десять лет до этого) и ее 60-летнего супруга, кардинал усыновит их детей: Франсуа и Мадлен[8].

Но это все будет потом, а пока сам Арман-Жан нуждался в помощи родных и близких.

И они помогали, как могли, а от нашего героя пока требовалось лишь одно – побыстрее завершить столь необходимое в новых условиях теологическое образование.

Утверждение епископом

17 апреля в Риме он посвящен в епископы.

<…> Все это может показаться читателю

простым и легким.

Франсуа БЛЮШ

Арман-Жан изучал теологию с большим жаром, и к двадцати годам ему удалось получить первую ученую степень магистра богословия, а в декабре 1606 года Генрих IV сделал его номинальным епископом Люсонским.

Следует отметить, что обстоятельства торопили семейство Ришелье. Дело в том, что постановление Парижского парламента обязало временно выполняющего обязанности епископа Люсонского священника Франсуа Ивера выплачивать треть общего дохода епархии на ремонт кафедрального собора и епископского дворца. Мадам дю Плесси-Ришелье была очень обеспокоена перспективой резкого сокращения семейного бюджета. Она прекрасно понимала, что вакансию, возникшую из-за ухода Альфонса в монастырь, нужно срочно занимать, а посему она обратилась лично к королю. Генрих IV не забыл верной службы Франсуа дю Плесси-Ришелье, умершего в 1590 году, и решил оказать протекцию его семье.

Но в этом деле имелась одна очень существенная проблема. Дело в том, что король назначил епископом молодого человека, которому в то время шел только двадцать второй год и, следовательно, он еще не достиг возраста, требуемого церковными законами для посвящения в епископский сан.

То есть до окончательного утверждения было еще далеко, однако Арман-Жан не хотел ждать. Неторопливость папской канцелярии побудила его к самостоятельным действиям, и он немедленно отправился в Рим.

В результате уже 17 апреля 1607 года он принял сан епископа Люсонского. Произошло это при следующих необычных обстоятельствах.

Он прибыл в Рим и предстал там перед папой Павлом V (в миру Камилло Боргезе), но тот счел его слишком молодым для подобной священной функции.

Как утверждают некоторые историки, именно в тот момент Арман-Жан впервые показал миру, что ради большой цели можно и пренебречь средствами. Якобы он представил папе документы своего старшего брата, а не свои собственные, таким образом показав себя старше, чем он был на самом деле. Может быть, это и так, но не стоит забывать и тот факт, что упомянутые выше Анри дю Плесси-Ришелье и Рене де Виньеро не упустили случая напомнить, кому следует, чтобы посол короля Генриха IV в Риме Шарль де Нёфвилль, маркиз д’Аленкур, не забыл о «деле» епископа Люсонского.

А может быть, 55-летний папа просто хорошо относился к королю Генриху IV, перешедшему в католичество. Он, кстати, согласился стать крестным отцом Людовика XIII, а это о чем-то говорило.

Как бы то ни было, дело было улажено, и Арман-Жан, вопреки правилам, был рукоположен в епископы.

Принято считать, что уже после церемонии юный епископ не выдержал и сознался в обмане. И на это папа якобы ответил так:

– Будет справедливо, если молодой человек, обнаруживший мудрость, превосходящую его возраст, окажется повышенным досрочно.

А некоторые авторы излагают реакцию Павла V еще более невероятным образом. Он якобы обратился к своим приближенным и сказал:

– Из этого молодого человека выйдет недюжинный плут. Он далеко пойдет!

И после этого добавляются слова о том, что папа якобы предвидел тогда, что Арман-Жан дю Плесси-Ришелье «не удовлетворится епископским саном».

Конечно же, таких слов в Ватикане никто не произносил и произносить не мог. Все было решено тихо и без особой огласки. И уж тем более без публичных заявлений про «плута» и про «далеко пойдет».

К тому же нарушение порядка, предусматривавшего, что претендент на епископскую митру, помимо всего прочего, не может быть моложе 23 лет, было совсем небольшим. В сентябре 1608 года Арману-Жану исполнилось двадцать три, и он к тому времени уже был бакалавром теологии. А 21 декабря 1608 года он прибыл в Люсон.

Приезд в Люсон

Возглавив диоцез в двадцать два года,

то есть очень молодым, Ришелье

уже считает, что о нем позабыли.

Франсуа БЛЮШ

Церковная карьера в то время была очень престижной и ценилась выше светской. Однако, став в 22 года епископом в Люсоне, что под Пуату, Арман-Жан на месте некогда процветавшей епархии нашел лишь руины – печальную память о бесконечных религиозных войнах, длившихся уже много лет. Но молодой священник, увидев все это, не пал духом.

Вступив в управление, он сразу же продемонстрировал немалые административные способности. За каких-нибудь пять лет он не только отстроил заново церкви, разрушенные во время религиозных войн, но и про себя не забыл, обзаведясь серебряной посудой, без которой, как он полагал, человеку его сана неприлично было даже садиться за обед.

Вместе с тем юный епископ сразу же по прибытии в Люсон начал подготавливать себе «благоприятную почву» для будущей карьеры. Прежде всего, собрав всех местных граждан, он обратился к ним с пламенной речью, клятвенно пообещав быть предельно внимательным к нуждам страждущих. Никого не обделил он в своем выступлении – даже гугенотам перепала толика его сиятельной милости.

– Что для нас религиозные распри и вопросы веры? – вопрошал он, поднимая руки к небу. – Пустое! Ведь нас всех объединяет безграничная любовь к нашему королю!

На следующий день он отслужил первую мессу в Люсонском кафедральном соборе и был приятно удивлен, увидев, что на службе присутствовало около четырехсот прихожан.

Таким образом, начало было положено. Арман-Жан дю Плесси-Ришелье почувствовал свою власть над этими людьми, и останавливаться на достигнутом он явно не собирался…

В скором времени скромный провинциальный населенный пункт претерпел кое-какие изменения и стал хоть в какой-то мере соответствовать сану своего нового хозяина. Пустой и уже порядком обветшалый епископский дворец, больше походивший скорее на склеп, чем на ставку высокопоставленного религиозного лица, был тщательно отмыт и снова стал радовать глаз.

* * *

Уже в середине 1609 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье сообщил мадам де Бурж, жене одного из профессоров Сорбонны, находившейся в дружеских отношениях с семьей дю Плесси-Ришелье:

«Меня принимают здесь за важного сеньора. <…> Я нищ, как вы знаете, и мне трудно производить впечатление очень обеспеченного человека, и все же, когда у меня будет серебряная посуда, мое положение значительно улучшится».

Стоит сказать, что к тому времени Люсонская епархия достигла вполне приличных масштабов: она насчитывала 420 церковных приходов, 48 приорств (настоятельских церквей), 13 аббатств (монастырей), 7 капитулов (коллегий священников, состоящих при епископе), 357 часовен и 10 богаделен. При этом она была одной из самых бедных: ежегодный доход епархии (то есть доход самого епископа Люсонского) не превышал 15 000—16 000 ливров[9].

Бедность бедностью, однако сан епископа давал некоторые неоспоримые преимущества, такие как, например, возможность иногда появляться при королевском дворе. Разумеется, наш герой не преминул воспользоваться своим статусом. Писатель XVII века Жедеон Таллеман де Рео, с присущей ему язвительностью, отмечает:

«Еще проходя курс в Сорбонне, он отважился выступить с ученым диспутом, обойдя факультетское начальство; свои тезисы он посвятил Генриху IV и, невзирая на крайнюю молодость, в своем обращении к королю обещал оказать ему важные услуги, ежели тот когда-либо привлечет его к себе на службу. Желание выдвинуться и стремление получить доступ к управлению государственными делами замечалось за ним во все времена».

Короче говоря, честолюбивый ум Армана-Жана дю Плесси-Ришелье не желал довольствоваться скромным провинциальным Люсоном. Он полагал (и совершенно резонно), что достоин большего, а потому – «искал подходы», очаровывая всех своим умом, эрудицией и красноречием. И в конце концов на него обратят внимание, и произойдет это прежде всего благодаря его ловкости и хитроумию, проявленным им при налаживании компромиссов между соперничавшими группировками, а также при защите церковных привилегий от посягательств светских властей.

Как обратить на себя внимание

Ему еще следует покорить короля…

Франсуа БЛЮШ

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье решил для себя так: в первое время он будет являться в королевский дворец ежедневно, чтобы произвести этим на короля хоть какое-то впечатление. То есть на первых порах надо было просто регулярно попадаться на глаза. При этом наш герой понимал, что просто «попадаться на глаза» – этого мало. Он знал, что королю нравятся лишь те из приближенных, которые обращаются с ним смело и свободно, не выходя, однако, за рамки положенного уважения.

У кардинала де Ришелье имеется целый ряд малоизвестных сочинений, так вот одно из них называется «Инструкции и соображения, которые я задал себе для поведения при дворе» (Instructions et maximes que je me suis donnés pour me conduire à la cour). Написано оно было в конце 1609 года, и его по праву можно воспринимать как пособие для амбициозного карьериста. В этом документе говорится:

«Надлежит как можно чаще повторять королю, что только обстоятельства вынуждают меня ограничиваться оказанием малозначительных услуг, и что для верноподданного нет ничего трудного или невозможного ради такого доброго господина и такого великого монарха. <…> Важнее всего наблюдать, откуда именно дует ветер и не мозолить королю глаза, когда он в плохом настроении, когда ему не хочется ни с кем говорить. В эти моменты он крайне раздраженно реагирует на попытки заговорить с ним. <…> Особо надо остерегаться подавать голос в момент, когда король пьет вино».

А вот еще одна цитата из «Инструкций» молодого епископа:

«Надо воздерживаться от многословия и как можно внимательнее слушать, отнюдь не дозволяя себе принимать рассеянного, равнодушного или меланхолического вида; напротив, надо выказывать живейшее сочувствие к предмету, о котором идет речь, но проявлять это сочувствие более вниманием и молчанием, чем словами, а также жестами одобрения. Особенно важно заручиться расположением таких людей, которые в чем-либо могут пригодиться».

Конечно, можно усомниться в подлинности подобного документа, в котором в столь откровенной форме выражены намерения будущего великого кардинала. Но историки не оставляют места сомнениям. Это писал он, причем в крайнем случае – в начале 1610 года.

А вот еще некоторые из наставлений еще только мечтавшего о карьере при дворе Ришелье:

– избегать ненужной переписки, но всегда и сразу отвечать на полученные письма;

– тщательно продумывать ответ, чтобы он не принес ни тебе, ни твоему адресату никакого вреда;

– запечатывать письма только в последний момент для того, чтобы иметь возможность добавить туда несколько фраз;

– снимать копии со своих наиболее важных писем и держать их при себе;

– опасные письма непременно сжигать, не доверяя их даже тайным шкатулкам…

Биограф кардинала Филипп Эрланже по этому поводу пишет:

«“Огонь должен сохранить те тайны, которые небезопасно доверять шкатулке”. За этим следует настоящий трактат о скрытности. Добродетели молчания в нем превозносятся до небес. Молчание лучше всего способствует притворству, в особенности то молчание, которое имеет целью “проглотить обиду, чтобы впоследствии за нее отомстить”. А если вдруг так сложится, что нельзя ни промолчать, ни ответить без последствий? Что же, тогда он даст “ответ, похожий на отступление”. <…> Это значит, что благочестивый епископ, не колеблясь, солжет. Редко можно встретить характер, столь четко оформившийся уже в ранней юности».

Конечно, все вопросы об авторстве данного документа сняла бы современная графологическая экспертиза, ведь специалисты XXI века обладают гораздо большими возможностями, чем историки начала прошлого столетия. А пока же главным доводом противников авторства Ришелье является следующее соображение: столь осторожный человек вряд ли написал бы подобное, не уничтожив его впоследствии…

Но даже если епископ Люсонский и не писал лично подобных наставлений, действовал он точно по ним: он начал регулярно показываться при дворе и понравился там очень многим, обратив на себя внимание… Нет, не короля. Пока не короля… И не Марии Медичи… А «всего лишь» фаворитки королевы Леоноры Дори, более известной как Леонора Галигаи.

Леонора Галигаи и Кончино Кончини

Фактически страной управлял другой

человек, временщик Кончини с женой,

и это длилось в течение долгих семи лет.

Андре КАСТЕЛО

Леонора приходилась молочной сестрой Марии Медичи – это значит, что ее мать была кормилицей флорентийской принцессы. Они были почти ровесницами (разница составляла четыре года), росли вместе, хорошо ладили. Честолюбивая и хваткая, Леонора пользовалась большим авторитетом у Марии, которая только и думала о том, как бы доставить ей удовольствие. По словам одного из ее биографов, это была «маленькая, очень худая, очень смуглая, хорошо сложенная особа с резкими и правильными чертами лица». В 1607 году ей было примерно тридцать шесть лет.

Говорят, что Леонора знала множество разных вещей и как никто другой умела развеять вечную тоску Марии Медичи. Что же касается нарядов, украшений и внутреннего обустройства дома, тот тут Леонора для Марии вообще была признанным экспертом.

А фаворита Марии Медичи звали Кончино Кончини. Он исполнял при ней обязанности шталмейстера или придворного «начальника конюшни». По рассказам знавших его людей, он был «тщеславен и хвастлив, гибок и смел, хитер и честолюбив, беден и жаден». Ему было примерно тридцать два года.

Этот человек родился во Флоренции и был внуком тосканского посла при императоре Максимилиане. А отец его был секретарем Великого герцога Тосканского. По некоторым данным, Кончини обучался в Пизанском университете, а с Леонорой Галигаи они поженились 12 июля 1601 года.

По сути, Кончино Кончини через посредство своей Леоноры начал руководить Марией Медичи. Более того, можно даже утверждать, что этот алчный флорентиец и его жена полностью подчинили королеву своему влиянию.

Убийство короля Генриха IV

Она получила верховную власть,

но этого оказалось мало,

еще нужно уметь ее удержать.

Андре КАСТЕЛО

А 14 мая 1610 года в истории Франции произошло событие, круто поменявшее судьбы очень многих людей: король Генрих IV был убит на улице, прямо в собственной карете, и сделал это безумный фанатик Франсуа Равайяк.

Прусский историк и бывший министр иностранных дел Фридрих Ансильон пишет по этому поводу так:

«Генрих умер, а с ним исчезли и его обширные замыслы; Франция потеряла залог своего благоденствия; одна минута изменила судьбу Европы: все осуществленное царствованием Генриха, все, что оно обещало вперед, теперь было блестящим сном».

После смерти короля вся Франция некоторое время находилась в шоке. А вот Кончино Кончини лучше всех использовал сложившуюся ситуацию для своей выгоды: он сумел выманить у Марии Медичи баснословную сумму денег, а потом купил себе на эти деньги Анкрский маркизат в Пикардии. Затем, став маркизом д’Анкром, он быстро превратился в первого человека в королевских покоях, губернатора нескольких городов и, наконец, в маршала Франции, хотя в своей жизни он и шпаги-то в руках толком не держал.

С этого момента фаворит начал совершенно беззастенчиво командовать не только министрами, но и вдовой-королевой.

Со своей стороны Мария Медичи, желая увековечить память погибшего короля решила перенести его тело в Сен-Дени, чтобы там воздать ему последние почести. К тому же она сочла, что и его предшественники на троне должны находиться в той же усыпальнице, и послала за телами Генриха III и его матери – королевы Екатерины Медичи, приказав тоже доставить их в Сен-Дени.

Генрих IV был хорошим человеком, доблестным воином и мудрым правителем, и править он намеревался еще многие годы. Соответственно, не думая о скорой смерти, он не оставил никакого завещания. Его сыну, будущему Людовику XIII, к моменту гибели отца не исполнилось и девяти лет. Соответственно все получилось так, как написал наш герой:

«Все пришли к согласию, что регентство королевы было бы самым лучшим способом предотвратить гибель короля и королевства».

То есть Мария Медичи стала регентом королевства при своем малолетнем сыне, коронованном в октябре 1610 года. Свою власть она базировала на слабости юного Людовика. Но, на свою беду, она, как очень скоро выяснилось, не умела управлять государством. В результате их с Людовиком дела пошли так плохо (некоторые историки даже утверждают, что регентство Марии Медичи принесло Франции одни лишь неисчислимые бедствия), что уже в 1614 году было решено созвать Генеральные штаты, на которых представители всех сословий дали бы совет правительству, что делать дальше.

* * *

Что же касается Армана-Жана дю Плесси-Ришелье, то на него весть об убийстве Генриха IV произвела сильнейшее впечатление. Он был молод, но вполне уже мог оценить значение деятельности короля-реформатора для государства, и он именовал Генриха IV не иначе как «великим королем». В своих «Мемуарах» он даже отметил, что эта трагическая смерть «одним ударом уничтожила замыслы и усилия всей его жизни, чем не преминули воспользоваться его враги, уже почти побежденные».

Короче говоря, смерть Генриха IV, похоже, разрушила все его надежды.

О событиях, имевших место в Париже, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье узнавал лишь из писем, а посему он тут же стал думать над тем, как бы поскорее выбраться из своего люсонского уединения. Надо было срочно найти удобный повод, чтобы предстать перед королевой и доказать ей, что он может быть очень даже полезен. Он даже написал Марии Медичи льстивое письмо, заверив ее в своей самой искренней преданности, но это письмо ей не было передано. И тогда в последних числах июля 1610 года он лично прибыл из Люсона в Париж, где упомянутая мадам де Бурж сняла для него небольшой дом на улице Блан-Манто, что в нескольких шагах от Лувра. В столице он обратился к старшему брату Анри и с его помощью начал возобновлять старые знакомства и заводить новые. При этом значительная часть времени уходила у него на визиты к разным влиятельным особам, но его почти везде встречали, мягко говоря, прохладно. Это и понятно, никто ничего не понимал, и каждый в тот момент думал о своей собственной судьбе. Короче говоря, амбиции какого-то молодого епископа из Люсона в данный момент совсем не интересовали двор, поглощенный интригами.

* * *

В результате в октябре того же 1610 года самолюбивый Арман-Жан дю Плесси-Ришелье покинул Париж. Но он не возвратился в свой Люсон, а поселился в скромном приорстве, что находилось недалеко от аббатства Фонтевро. Здесь он чувствовал себя хорошо. Это и в самом деле было место, где можно было отдохнуть, почитать книги и посвятить себя размышлениям…

Лишь через несколько месяцев Арман-Жан дю Плесси-Ришелье вернулся в Люсон, куда, как ему стало известно, должен был приехать королевский эмиссар господин Мери де Вик, которому было поручено урегулировать трения, возникшие между католиками и гугенотами провинции Пуату. Такой шанс упускать было нельзя, и епископ Люсонский отдал себя в полное распоряжение важного столичного чиновника. Одновременно с этим он поспешил вступить в переписку с Полем Фелипо де Поншартреном – государственным секретарем, ведавшим вопросами религии.

Генеральные штаты

Это собрание, открывшееся 27 октября <…>

было не слишком успешным (король

так и не выполнил данных обещаний),

но немало помогло Ришелье.

Франсуа БЛЮШ

В течение лета 1614 года по всей Франции шли выборы делегатов в Генеральные штаты. Для епископа провинциального Люсона это был отличный шанс, который нужно было использовать любой ценой. В результате он грамотно «подготовил почву», и духовенство провинции Пуату единодушно утвердило его делегатом.

* * *

Генеральные штаты открылись 27 октября 1614 года (через 25 дней после объявления Людовика совершеннолетним) и продлились до 23 февраля следующего года.

Духовенство прислало в столицу 140 представителей, дворянство – 132, третье сословие – 192. Итак, всего было 464 делегата, и всех их разместили в монастыре Августинцев, расположенном на левом берегу Сены, близ Нового Моста.

С первого же дня на заседаниях стали происходить конфликты, а началось все со скандала по поводу порядка, в котором делегаты должны были выражать мнение в своих палатах.

Делегаты от третьего сословия спорили с делегатами от дворянства и духовенства. Никто никого не слушал, и шумное упрямство отдельных представителей не позволяло внять голосу разума. Произошло даже несколько дуэлей, и палата духовенства сочла себя обязанной направить к королеве-матери епископа Монпелье, чтобы тот выразил им свое сожаление по поводу того, что кровь французских подданных льется ради нелепых ссор, что весьма походило на варварский обычай жертвоприношений у язычников.

* * *

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, естественно, был делегатом от духовенства, и его избрали в качестве того, кто должен был донести до королевы-матери и юного короля (ее сына) наказы своего сословия. Он сформулировал эти наказы в следующей речи, которую мы приводим с некоторыми сокращениями (сам наш герой потом в своих «Мемуарах» утверждал, что высказался «кратко и четко», но это не так, особенно в отношении краткости).

Прежде всего, епископ Люсонский выразил благодарность «первому из христианских королей», к которому «направлены одни хвалы и благословения», за предоставленную возможность изложить на Генеральных штатах проблемы, волнующие французское духовенство.

Далее он указал на снижение влияния католической церкви, матери всех сирых, обездоленных и скорбящих, на ухудшение материального положения ее служителей, на элементарную неграмотность священников. Он отметил также, что главная причина всех бед кроется в продажности должностей («чем больше должностей, тем больше и приток денег, а посему они и размножились, как грибы»), что вся эта система «невыносимым грузом ложится на народ, увеличивая навязанное ему бремя, ведь именно ему приходится содержать всех этих чиновников». Из этого он делал вывод, что «чем больше чиновников, освобожденных от податей и сборов, тем меньше подданных, способных их платить», что «богатые фактически избегают налогового бремени, расплачиваясь деньгами, которые им дают их должности».

Епископ Люсонский не без умысла нарисовал мрачную картину положения католической церкви, которая «одновременно лишена почестей, ограблена, пренебрежена, осквернена и настолько унижена, что у нее просто не хватает сил жаловаться». В его речи отчетливо прозвучала мысль о том, что церковь должна более широко привлекаться к участию в государственном управлении.

Коллеги епископа Люсонского с одобрением слушали его слова. Но мало кому тогда могло прийти в голову, что честолюбивый молодой человек имеет в виду не столько представляемое им сословие, сколько себя лично.

А тем временем, ссылаясь на заповеди Иисуса Христа, епископ Люсонский призвал короля и его мать к мудрому правлению, которое только и может дать надежду на изменение к лучшему.

– Зло будет наказано, – говорил он, – добро не останется без вознаграждения. Литература и искусства станут процветать, финансы – истинный нерв государства – будут использоваться экономно, расходы сократятся. Религия вновь познает расцвет. Вернув себе авторитет, имущество и почести, церковь вновь обретет свой блеск. Всякая дьявольщина, секретность, грязь и пороки будут изгнаны из нее, одна лишь добродетель пребудет в ней. Дворянство вновь обретет права и почести, адекватные его заслугам.

В выступлении епископа Люсонского нашлось место и для обещаний лучшего будущего простому люду:

– Народ будет освобожден от угнетения, которое он испытывает по вине недобросовестных чиновников, предохранен от оскорблений, которые ему наносят сильные мира сего.

А затем, закончив радужную картину светлого будущего, епископ Люсонский обратился к Людовику XIII с тщательно продуманным панегириком:

– Между нескончаемыми милостями, которыми небо осыпало Ваше Величество, одна из самых больших – мать, которой оно вас одарило. Из всех ваших дел самое достойное и полезное для восстановления вашего государства – передача ей руководства им.

И, конечно же, епископ не преминул воздать хвалу лично Марии Медичи, которая, несмотря ни на что, «сумела счастливо привести корабль государства среди множества бурь и рифов в гавань мира», за что вся Франция признательна ей и готова оказать «все почести, которые когда-либо оказывались хранителям мира и общественного спокойствия».

Со всей проникновенностью, на какую он был только способен, епископ Люсонский завершил свое обращение к Марии Медичи такими словами:

– Вы много свершили, государыня, но не стоит останавливаться на достигнутом. Не продвигаться и не побеждать на пути чести и славы означает отступать и терпеть поражение. Мы надеемся, что после стольких замечательных успехов вы соблаговолите смело содействовать тому, чтобы Франция пожинала плоды, которых вы ждете от этой ассамблеи. Примите же бесконечную благодарность и множество благословений по адресу короля за то, что он поручил именно вам вести его дела, а также по вашему адресу – за то, что вы так достойно с этим справились. И мы нижайше и горячо просим Его Величество о продолжении вами этого руководства. Ваши заслуги добавляют венки славы к короне, украшающей вашу главу, а высшей наградой вам будет то, что король добавит к вашему славному званию матери короля не менее прекрасное звание матери его королевства.

А последние слова епископа Люсонского уже вновь были обращены к юному королю. Он выразил желание французского духовенства, чтобы Людовик XIII царствовал «мудро, долго и со славой, будучи законом для своего государства, утешением для своих подданных и устрашением для его врагов».

Конечно же, епископ высказывался не от себя лично, а от имени своего сословия, но для него самое важное заключалось в том, что выступить доверили ему, а не кому-то другому. И теперь именно на него были обращены взоры «лучших людей» Франции, а главное – самой Марии Медичи, правившей страной.

* * *

Принято считать, что Ришелье начал свою карьеру в тени королевы-матери. Он якобы видел, что характер короля слабоват, в то время как Мария Медичи – сильна. Многие известные политические деятели (тот же Наполеон Бонапарт, например) начинали подобным образом, и лишь потом, с течением времени, поворачивали ситуацию в свою пользу. Но Ришелье, на наш взгляд, является исключением из этого правила. Он, похоже, видел сразу все, что можно было получить, и мгновенно ориентировался, уходя от препятствий, будь то моральных или физических. Да, он видел, что в то время король был еще очень молод, и лучше было действовать совместно с его матерью, но он сразу же предвидел, что Людовик скоро вступит в период зрелости, и тогда все станет совершенно по-другому.

Да, на первых порах ему необходимо было восхвалять свою благодетельницу, но он уже тогда думал не о Марии Медичи и не о ее сыне. Он думал о Франции, и именно она была первоосновой его интересов.

На самом деле наш герой отлично понимал истинную цену «правления» Марии Медичи, умудрившейся менее чем за пять лет практически свести на нет все финансово-экономические достижения предыдущих правителей. Но что такое истина, когда на кону стоит что-то гораздо более важное? Как говорил кто-то из древних, река истины протекает через каналы заблуждений. Конечно же, епископ Люсонский отдавал себе отчет в том, что он говорил, но его совершенно не мучили угрызения совести за поистине лакейское угодничество. Более того, его, по сути, очень даже устраивали «таланты» Марии Медичи в государственных делах, равно как и ее слабохарактерность. Ведь бездарность правителя всегда и везде была на руку не одним только авантюристам-временщикам вроде Кончино Кончини, но и сильным людям, умевшим направлять безвольных «властителей». И проблема тут всегда и везде состояла лишь в том, кто окажется у трона – авантюрист или человек подлинного государственного масштаба.

Когда говорят об особенностях характера Марии Медичи, следует, пожалуй, подчеркнуть, что она была даже не сильной, а своевольной. Ее сила была не в уме, но, с другой стороны, она не имела никакого сходства с той же Екатериной Медичи: она не была ни глубоко лицемерной, ни порочной, но ею руководствовали порывы. Можно даже сказать, что она была рабой своих импульсов. Ею двигала страсть, и в гневе она была способна на все. Тот, кто ее когда-то обидел, уже никогда не мог льстить себя надеждой восстановления ее благосклонности. Понимая это, не учитывать эти ее особенности было просто глупо. А Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, несмотря на молодой возраст, не был глупым человеком – это уж точно.

* * *

Что же касается его коллег, то они с удовлетворением констатировали, что их представитель как нельзя лучше справился со своей миссией. Доволен был и сам Арман-Жан дю Плесси-Ришелье. Он понимал, что с этого момента стал фигурой общегосударственного масштаба.

Понятно, что выступал не только епископ Люсонский. Аналогичным образом барон де Сеннесэ представил наказы дворянства, а Робер Мирон – третьего сословия. Но, по сути, ничего не изменилось, и эти Генеральные штаты закончились, как и начались.

Закрывая заседания, Людовик XIII заявил делегатам:

– Господа, я благодарю вас за усердный труд. Мы изучим ваши наказы и в скором времени дадим вам ответ.

Ответа не последовало. Соответственно работа Генеральных штатов оказалась бесплодной, и вся эта многолюдная ассамблея лишь очередной раз подтвердила, как написано в «Мемуарах» Ришелье, «что недостаточно знать болезнь, если отсутствует воля излечить от нее».

«Испанские браки»

В целом побеждает королева-мать.

В 1615 году «испанские браки» —

Людовика XIII и Анны Австрийской,

дочери Филиппа III,

и Елизаветы Французской

с будущим Филиппом IV —

довершают ее дело и ее победу.

Франсуа БЛЮШ

После закрытия Генеральных штатов Арман-Жан дю Плесси-Ришелье некоторое время (по некоторым данным, до двух месяцев) оставался в Париже. Но потом, не дождавшись желанного вызова в королевский дворец, он возвратился в свою епархию, продолжая день и ночь думать о своем собственном будущем, которое все еще оставалось весьма неопределенным.

Естественно, епископу Люсонскому очень хотелось понравиться Марии Медичи, и, надо сказать, он в итоге преуспел в этом. С другой стороны, и молодой Людовик XIII, тоже после речи на заседании Генеральных штатов, обратил на него внимание.

А 25 ноября 1615 года имело место бракосочетание Елизаветы, дочери Марии Медичи и короля Генриха IV, родившейся 22 ноября 1602 года в Фонтенбло, и сына короля Испании Филиппа (будущего Филиппа IV). Этого брака очень хотела королева-мать, и он был заключен в Бордо. Елизавете Французской в тот момент было 13 лет, а Филиппу и того меньше – всего 10 лет. По этой причине их некоторое время держали на отдалении друг от друга. Забегая вперед, заметим, что Филипп станет королем в 1621 году. И с того момента Елизавета одного за другим начнет рожать ему детей: 14 августа 1621 года, 25 ноября 1623 года, 21 ноября 1625 года, 31 октября 1627 года, 17 октября 1629 года, 17 января 1635 года, 10 сентября 1638 года, 6 октября 1644 года…

Большинство этих детей умрет при родах или в очень раннем возрасте, но зато Мария-Терезия, родившаяся в 1638 году, будет потом женой короля Франции Людовика XIV.

Ну, а последних родов не выдержит сама Елизавета, которой не станет в тот же день – 6 октября 1644 года.

А пока же, 28 ноября 1615 года, имел место еще один династический «испанский брак»: 15-летний Людовик XIII женился на 14-летней Анне, дочери короля Испании Филиппа III.

Об этом браке еще многое будет сказано, а пока же отметим, что после этого епископ Люсонский был назначен духовником этой молодой женщины и вошел в узкий круг личных советников королевы-регентши, продолжавшей править Францией, несмотря на то, что ее сын уже номинально достиг совершеннолетия.

Став духовником Анны Австрийской, которую так прозвали из-за того, что она была из династии Габсбургов, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье вскоре добился и расположения Кончино Кончини, которого теперь все именовали маршалом д’Анкром.

Луденский мир

Переговоры между Конде и правительством

были проведены в феврале – мае 1616 года

и завершились заключением Луденского

договора, выгодного для Конде.

Энтони ЛЕВИ

А потом наступил 1616 год. Високосный год, который сам Ришелье в своих «Мемуарах» потом охарактеризовал так:

«В этот год людские души оказались столь подвержены действию мятежного духа, что, несмотря на мир, который принес им успокоение, и обретя все желаемое, остались преисполненными злобой и готовыми на крайне гибельные предприятия, ввергнувшие их, к величайшему сожалению, в страх и смятение».

В этот год Кончино Кончини был назначен наместником Нормандии, а 28-летний принц де Конде (он же Анри де Бурбон, племянник Генриха IV и главный претендент на трон до рождения Людовика XIII) стал серьезным соперником Марии Медичи в борьбе за верховную власть. И все дело в том, что его поддержали многие так называемые принцы крови, ненавидевшие чужестранку Медичи и ее фаворита.

Кое-кто тогда советовал 15-летнему Людовику ударить по принцам, убеждая, что тех можно с легкостью разгромить, поскольку их войска ни по численности, ни по вооружению не могли сравниться с войсками Его Величества. Тот же Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, например, считал, что ненависть принцев «только увеличивается, если к ним относиться мягко». Однако в тот момент верх одержали те, кто советовал не преследовать принцев и не устраивать войны с собственными подданными.

Со своей стороны, принцы тоже были настроены по-разному. В частности, принц де Конде, герцоги Майеннский и Буйонский желали мира, опасаясь, что гугеноты получат выгоды из-за возникших разногласий. А вот герцоги де Сюлли, де Роган и некоторые другие, напротив, не желали и слышать о мире. И не было таких ухищрений, к которым не прибегали бы разные стороны, чтобы склонить принца де Конде на свою сторону.

Анри де Бурбон был не из числа людей обыкновенных. Он был многим обязан Генриху IV, а теперь удалился в Брюссель, заявив о своем несогласии с регентством Марии Медичи. Родившись протестантом, он принял католическую веру, но сделано это было исключительно по соображениям политическим. Короче говоря, это был человек весьма влиятельный и опасный.

Стремительное возвышение никому не известного Кончино Кончини возмутило многих первых вельмож королевства, и они, опираясь на гугенотов, составили заговор против королевы-матери. Естественно, принц де Конде сам претендовал на корону. Понятно, что доводы разных сторон были достаточно сильны, но собственное честолюбие принца управляло им куда сильнее. Он, вроде бы, был согласен на мир, но окончательного решения не принял, внимательно следя за происходящим и взвешивая все «за» и «против».

В качестве места для решительных переговоров был выбран город Луден, и они были назначены на 10 февраля при условии, что с обеих сторон будет объявлено о перемирии до 1 марта.

В этот момент принца де Конде поддержал еще и герцог Вандомский.

Что же касается Людовика XIII, то он отправился в Блуа, куда несколько дней спустя прибыла и Мария Медичи. А 4 мая король велел опубликовать два ордонанса: один касающийся отставки военных, бывших сторонниками принца де Конде, а другой – о прекращении смут, в ожидании, пока отправленный им в парламент эдикт будет опубликован, что и случилось 8 июня.

Так появился так называемый Луденский эдикт (Луденский мир) 1616 года, согласно которому все принцы-бунтовщики вместо заслуженного наказания получили значительные подарки и компенсации от короля. Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был этим возмущен. В своих «Мемуарах» он потом написал:

«Продав очень дорого королю свою верность, они вскоре вновь нарушили данное ему слово».

По оценкам историков, тогда Людовик XIII купил мир за шесть с лишним миллионов ливров.

Арест принца де Конде

Конде недоставало сильных

политических союзников.

<…> Его освободили

только в октябре 1619 года.

Энтони ЛЕВИ

Понятно, что Луденский мир был полнейшей фикцией. И особенно волновалась по этому поводу Мария Медичи, которая, по словам Ришелье, «могла не опасаться свойств характера короля, но у нее были основания не доверять его возрасту». В связи с этим она вполне справедливо полагала, что ее сын вполне может со временем пасть жертвой насилия со стороны временно затаившихся принцев.

И она сделала неожиданный ход, отправив Армана-Жана дю Плесси-Ришелье к принцу де Конде для новых переговоров, не сомневаясь, что у того хватит верности и ловкости, чтобы «рассеять тучи недоверия». Задача заключалась в том, чтобы пригласить принца в Париж.

В «Мемуарах» нашего героя читаем:

«Эта поездка, совершенная мною по приказу королевы, к разочарованию господ де Майенна и де Буйона, внушила им столь великую зависть, что они немедленно отправились к господину принцу, дабы узнать, что именно я сказал ему, и отговорить его от возвращения ко двору, однако все это оказалось напрасным».

По сути, это было первое важное политическое поручение, возложенное на нашего героя, и от его успешного выполнения во многом зависела его карьера. И он ясно это сознавал.

Он направил принцу де Конде письмо, в котором отметил его заслуги в достижении Луденского мира и заверил в самом лучшем расположении со стороны Их Величеств, якобы только и мечтающих о том, чтобы видеть принца при дворе. Но ответа на это не последовало.

Выждав некоторое время, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье отправился в Бурже и добился приема у принца де Конде. От имени королевы-матери он заявил ему, что в Королевском совете произошли перестановки, и единственного, кого там теперь якобы не хватает – это первого принца крови.

Переговоры с принцем де Конде Арман-Жан дю Плесси-Ришелье провел блестяще. В результате принц поверил сказанному и отправился в Париж. 20 июля он прибыл туда с небольшой свитой, изумив этим рискованным шагом многих своих сторонников. В Париже он направился прямо в Лувр и там встретил у Людовика XIII и его матери такой пышный прием, на который не мог и рассчитывать.

Всем было известно, насколько высокомерен и недоверчив принц де Конде, и его приезд в Париж изумил всех. Что же касается нашего героя, то он с этого момента приобрел репутацию искусного посредника в решении самых трудных задач, а это ввело его в узкий круг личных советников Марии Медичи.

Последняя немедленно ввела принца де Конде в Королевский совет и обещаниями новых уступок добилась от него хотя бы внешнего примирения с Кончино Кончини.

Теперь, казалось, принц получил все, чего хотел: он разделял власть с королевой-матерью, жил в старом здании Лувра, а к дверям его покоев было чрезвычайно сложно пробиться из-за большого скопления народа, толпившегося там. Все обращались к нему за решением тех или иных вопросов, а в Совете он делал то, что ему заблагорассудится, не считаясь ни с кем другим.

И все же непомерные амбиции не давали принцу покоя. Постоянно недовольный, он порой был просто невыносим. К тому же он не порвал связей со своими сообщниками, не спешившими последовать его примеру и сохранявшими свои вооруженные формирования. А те, в свою очередь недовольные происходящим, постоянно давили на него, призывая к активным действиям.

В «Мемуарах» нашего героя об этом говорится так:

«Вернемся к принцам: собираясь по ночам и замышляя против Его Величества, они не могли добиться единодушия; каждый из них был по-своему требователен и настойчив, в большей или меньшей степени утерял страх перед Господом и уважение к королевской власти, а посему их предложения сильно отличались одно от другого.

Некоторые из них были умеренными и полагали, что арестовывать маршала д’Анкра, чтобы выдать его парламенту, который вынес бы решение о начале судебного разбирательства по его делу, не обязательно.

Другие готовы были идти на большее и <…> желали, чтобы тот был арестован, вывезен из Парижа и помещен под стражу в одной из крепостей или в одном из населенных пунктов, находившихся в их управлении. Но были среди них и такие, кто утверждал, что не нужно дважды возвращаться к одному и тому же делу, и что мертвый человек не сможет никому навредить, а потому от маршала необходимо избавиться раз и навсегда».

Опасность подобных настроений была очевидна, и тогда Мария Медичи по совету Армана-Жана дю Плесси-Ришелье решилась прибегнуть к крайним мерам. То есть она решила разрушить основы мятежа, арестовав его вождя. Она поделилась своими планами с верным маркизом де Темином. Тот позвал своего старшего сына, гвардейского капитана де Лозьера.

В результате 1 сентября 1616 года принц де Конде около получаса беседовал с Людовиком XIII, а когда он вышел из королевского кабинета, к нему подошел капитан де Лозьер и передал, что королева желает видеть его в своих покоях. Они отправились к ней по длинному и узкому коридору, и там маркиз де Темин именем короля приказал сопровождавшим его солдатам, вооруженным алебардами, арестовать принца де Конде.

Все было сделано быстро и без лишнего шума. Принц де Конде не оказал никакого сопротивления: он был в полном одиночестве, лишь когда у него потребовали отдать шпагу, он вдруг отказался и обратился к господину де Рогану, стоявшему рядом, но тот даже не дернулся, чтобы ему помочь.

Биограф кардинала де Ришелье П.П. Черкасов констатирует:

«Хорошо рассчитанный удар произвел должное впечатление. Никто не ожидал от королевы-матери столь решительных действий. Сторонники Конде спешно покинули Париж и затаились. Попытка вдовствующей принцессы Конде – матери вождя оппозиции – поднять мятеж в столице была подавлена в считаные часы».

В самом деле, вооруженная толпа отправилась было к Лувру, но не решилась штурмовать дворец и удовлетворилась тем, что разграбила дом Кончино Кончини. А уже 5 октября мятежные принцы объявили о прекращении сопротивления и о своем подчинении центральной власти. Более того, большая толпа дворян явилась в Лувр, стараясь попасться на глаза королю и его матери, чтобы засвидетельствовать им свою верность.

В «Мемуарах» кардинала де Ришелье это описывается следующим образом:

«Кто-то поступал искренне, кто-то – исходя из совершенно иных намерений, однако не было ни одного человека, кто не одобрил бы поступка Ее Величества; многие уверяли, что завидуют счастливой судьбе господина де Темина, коему довелось принять участие в осуществлении сего замысла; однако на самом деле двор был настолько развращен, что трудно было найти кого-то, действительно готового спасти государство своей верностью и мужеством».

Кстати говоря, за этот «подвиг» маркиз де Темин тут же был произведен в маршалы Франции, а принца де Конде 25 дней содержали под арестом в Лувре, а затем его перевезли в Бастилию.

Естественно, принц сразу написал Людовику XIII и его матери, требуя гласного суда над собой; он писал и в последующие дни, пока не понял, что ответа не будет.

А тем временем Людовик XIII сделал в Парламенте заявление о взятии принца де Конде под стражу. Типа «ради спокойствия в государстве» и «следуя Луденскому соглашению». Типа ради его же собственного спасения, чтобы вырвать его из лап тех, кто точно завел бы его в тупик и погубил…

При этом король объявил, что прощает всех причастных к заговору при условии, что они явятся в течение двух недель просить прощения. А вот тех, кто будет упорствовать, придется подвергнуть наказанию за оскорбление королевской власти.

Назначение послом в Испанию

Он был достаточно умен, чтобы понимать,

что достижение стратегических целей часто

требует сокрытия своих устремлений.

Энтони ЛЕВИ

После ареста принца де Конде Мария Медичи обратилась к Клоду Манго, своему хранителю печатей и протеже Кончино Кончини, желая узнать, что тот думает по этому поводу. Тот в ответ замялся, что было сочтено за неучтивость, и Людовик XIII тут же уволил его. А этот человек был еще и государственным секретарем и советником. Короче, место освободилось, и его предложили Арману-Жану дю Плесси-Ришелье, который все это описал в своих «Мемуарах» так:

«Мне же была оказана честь стать государственным секретарем, коим до сего момента был господин Манго. Несколькими днями ранее мне поручили отправиться в Испанию с тайным посольством, дабы завершить некоторые из наших тамошних дел. В списке членов посольства после меня был записан граф де Ларошфуко. Я попросил разрешения довести свою миссию до конца, поскольку она была лишь временной, а поручение довольно обычным. Однако мне не было это позволено, и я не мог не подчиниться воле своего государя; признаюсь, что немногие молодые люди отказались бы от выполнения столь блестящего поручения, которое являет собой путь к славе и большим должностям одновременно. Я узнал о просьбе королевы, переданной через маршала д’Анкра, к тому же Барбен был моим другом и очень уговаривал меня согласиться, что я и сделал».

Не очень понятно? Поясняем. Место чрезвычайного посла в Испании исхлопотал для Ришелье его покровитель Клод Барбен – генеральный контролер финансов и советник Марии Медичи. Посольство в Мадриде считалось тогда самым престижным во французском дипломатическом корпусе. Однако для нашего героя этого было мало, ибо он мечтал совсем о другом. А посему он предпочел бы остаться на своей прежней должности, то есть на месте штатного священника (духовника) при дворе молодой королевы Анны Австрийской. Однако его личный друг Барбен настойчиво посоветовал ему согласиться.

После этого Кончино Кончини начал оказывать на Ришелье давление, чтобы тот отказался от своего епископства, которое он желал отдать другому своему человеку. Однако, «приняв во внимание непостоянство придворной жизни и переменчивость натуры этого вельможи, а также превратности, которыми была чревата его судьба», наш герой не дал на это своего согласия.

Потом он объяснил это так:

«Я пытался объяснить ему, что не стремлюсь ничего выгадать, взявшись за предложенную мне обязанность, и могу потерять все. Кроме того, отказ от епископства мог выглядеть так, словно я купил должность, а это не составило бы чести ни ему, ни мне. Но ни один из этих доводов не показался ему весомым, и господин Барбен, чей склад ума был более практическим, нежели мой, сказал мне, что, как бы я ни поступил, маршал все одно не будет доволен, поскольку подлинная его цель состоит в том, чтобы лишить меня всего и сделать зависимым от его прихотей. Так мой друг укрепил меня в решении не отказываться от епископства».

Уезжать в Испанию нашему герою тоже не хотелось, но он все же начал готовиться к отъезду. Как пишет он сам, он «был готов выехать и припас множество приятных вещиц, которые есть во Франции, для того, чтобы дарить их в Испании», но тут события резко повернули все так, что отъезд не состоялся. Как уже говорилось выше, Клод Манго был уволен, и освободился пост государственного секретаря.

Армана-Жана дю Плесси-Ришелье срочно вызвали к королю, и он был назначен на должность государственного секретаря вместо господина Манго.

Государственный секретарь. Министр военных и иностранных дел

Епископ Люсонский недолго оставался

на посту государственного секретаря.

Франсуа БЛЮШ

Пост государственного секретаря, не без подсказки все того же Клода Барбена, был предложен Арману-Жану дю Плесси-Ришелье где-то между 24 и 29 ноября 1616 года (различные биографы Ришелье называют разные даты). Это было новое правительство во главе с Кончино Кончини, вседозволенность которого в то смутное время не знала границ. Он некоторое время отсутствовал, находясь в Нормандии, а потом вернулся, словно деспот, в свою империю. Он даровал должности налево и направо, пытаясь повсюду расставить своих людей. Он и Армана-Жана дю Плесси-Ришелье сделал в своем правительстве государственным секретарем. А вскоре наш герой уже имел портфель военного министра и министра иностранных дел с годовым окладом в 17 000 ливров. При этом его роль в Королевском совете увеличилась, так как многие старые министры были вынуждены уйти в отставку.

По сути, все выходило просто отлично: сан епископа обеспечивал ему председательство в Совете, а всемогущие в то время Кончино Кончини и его супруга покровительствовали ему. Но дело заключалось не только в этом. Столь быстрый взлет произошел не случайно и был связан еще со многими другими причинами. Например, с тем, что Мария Медичи решила избавиться от всех советников, доставшихся ей от Генриха IV. На их место она, конечно же, ставила «своих людей», и вот в их число и ухитрился попасть 30-летний епископ Люсонский.

* * *

Итак, в конце ноября 1616 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье уже был министром. Некоторые историки даже называют точную дату этого назначения Армана-Жана дю Плесси-Ришелье – 29 ноября 1616 года. Если это так, то его мать, урожденная Сюзанна де Ля Порт, тихо угасла всего за несколько дней до этого, так и не дождавшись триумфа своего любимца. Умерла она в своем старом фамильном замке в возрасте примерно 60 лет.

Вовлеченный в круговерть обрушившихся на него дел, наш герой не смог выехать из Парижа, чтобы проститься с матерью, и мадам дю Плесси-Ришелье похоронили без него, в присутствии простого сельского кюре.

Как уже говорилось, новое назначение принесло будущему кардиналу 17 000 ливров дохода. К ним следует добавить 2000 ливров, которые он получал как член Королевского совета, а также специальный пенсион в размере 6000 ливров, выплачиваемый вообще не очень понятно за что.

Понятно, что новый пост потребовал от Армана-Жана дю Плесси-Ришелье активного участия во внешней политике, а он к ней до тех пор не имел ни малейшего отношения. Но подобные «пустяки» не смущали «нужных людей» не только в наше суматошное время.

Кстати говоря, первые месяцы министерства нашего героя почти совершенно забыты историей, ведь тогда он был простым деловым человеком, а не правителем Франции. Всем тогда заправлял Кончино Кончини. А между тем первый год Армана-Жана дю Плесси-Ришелье «во власти» совпал с началом войны между Испанией, которой тогда правила династия Габсбургов, и Венецией, по отношению к которой Франция имела союзнические обязательства. Эта война грозила Франции большими проблемами, ибо Венеция в то время сильно конфликтовала с Ватиканом, не признавая абсолютную власть римского папы.

Многие тогда посчитали назначение Армана-Жана дю Плесси-Ришелье победой испанцев и папы, ведь в их представлении он прочно ассоциировался с прокатолической политикой, но наш герой сразу же дал всем понять, что он беспристрастно относится как к католикам, так и к гугенотам.

Пока у него не было реальной власти, но он всеми силами стремился к ней. Но в данный момент он не достиг этой власти, и любопытно было видеть, как он действовал, когда ни Европа, ни Франция еще толком не знали его имени.

* * *

Французы гордятся своей историей. Франция считает себя одной из первостепенных держав, а народ ее называет себя великой нацией. Все это так, но настоящая история Франции началась с министерства Ришелье.

После смерти Генриха IV страна находилась в малозавидном положении. В ней не было порядка, и досталась она в управление совсем юному королю. Армия была слаба. Духовенство заботилось только об ограничении прав протестантов. Дворянство разделялось на два класса: на феодальное и мелкопоместное. Первые владели замками, содержали гарнизоны в крепостях и вообще были столь же сильны, как верховная власть – слаба. Все эти герцоги де Гизы, Буйонские, Монморанси, Ледигьеры и прочие стремились быть во всем равными с правительственною властью. Кто-то из них был предан королевской власти по причине родства. Но в целом аристократия могла составить только оппозицию, но не опору государства. А французская нация была всегда привязана к королям.

Как уже говорилось, для важных случаев существовало старинное учреждение – Генеральные штаты. Со времен Карла V их созывали раз двадцать, то есть каждые двенадцать лет по одному разу. От них каждый раз много ждали и всегда получали немного пользы.

Короче говоря, первое время после смерти Генриха IV все в стране оказалось запущено. Все делалось случайно, в зависимости от характера и личных пристрастий действующих лиц, а главными действующими лицами были во многом случайные люди.

И вот в таких условиях наш герой вышел на политическое поприще.

Кем он был в то время? Он был простым дворянином, но он не зависел ни от кого из феодальной знати. Семейство его служило при дворе покойного короля, сделавшего Армана-Жана дю Плесси-Ришелье епископом. Но скромное епископство не могло удовлетворить честолюбие этого человека. Ему хотелось управлять государственными делами. Однако ничто не доказывает, что он специально к этому готовился. Поначалу, похоже, его честолюбие не простиралось дальше звания члена Королевского совета, и лишь со временем он начал расширять свои надежды. Он понял, в чем состоит польза государства, и с жаром начал действовать. Некоторые биографы даже ставят его практические качества выше ума, а характер – выше гения. Не станем спорить по поводу того, что важнее для государственного человека. В данном случае нам важно отметить, что в самом начале своего политического поприща наш герой ничего этого не знал. Он просто шел вперед, не рассуждая. Он стремился к высшей власти, как магнитная стрелка всегда стремится к полюсу.

По сути, в своем первом министерском звании он был лишь просто деятельным чиновником, исполняющим порученное ему дело, но без излишнего рвения. Главное заключалось в том, что его узнали. И, наверное, он сам узнал себя, только сделавшись в 31 год министром.

Но, как ни странно, в управлении Ришелье политическая составляющая с самого начала оказалась выше административной. Уже почти в течение столетия могущество Австрии было опасным для Франции. Проблему представляли и Испания со Священной Римской империей (Германией). Генрих IV уже был готов наступать в сторону Рейна, и можно было просто следовать этому плану. Но Арман-Жан дю Плесси-Ришелье понимал, что так можно действовать, лишь сохраняя союз или нейтралитет с Англией, уважать независимость Нидерландов и отказавшись от всякого увеличения владений в Италии. Он понимал, что Франции не нужно восстанавливать против себя всю Европу. Что же касается внутренних дел, то он считал необходимым оказать поддержку гугенотам, чтобы не провоцировать гражданскую войну. А в борьбе с главными противниками Франции нужен был сильный союзник, и его Ришелье увидел в «северном герое», в короле протестантской Швеции Густаве II Адольфе, сыне Карла IX и Кристины Гольштейн-Готторпской.

Став министром, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье особое внимание обратил на интересы Франции, но в целом он всегда стремился к миру. Он даже предлагал французское посредничество в разрешении всевозможных конфликтов, но те же венецианцы, например, отказались от подобных услуг, не веря в силу и стабильность администрации Кончино Кончини. В результате, основная деятельность нового министра сводилась лишь к заверениям соседних держав в том, что политика Франции будет оставаться открытой, а также к убеждению иностранных единомышленников французских гугенотов не позволять им вербовать наемников за границей.

Состояние дел в королевстве

Королева-мать, что говорит в ее пользу,

поощряла и поддерживала своих

сторонников. Вокруг нее

вились всячески угождавшие ей дворяне…

Франсуа БЛЮШ

При этом ситуация при дворе складывалась следующая: еще пока не возникло явных размолвок между юным королем и его матерью, но вот неприязнь Людовика XIII к Кончино Кончини с каждым днем становилась все более очевидной.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в принципе был за королеву-мать: она представлялась ему женщиной взрослой и правила страной в любом случае лучше, чем это делал бы Людовик XIII. С другой стороны, с возрастом (а ей в 1616 году было уже 42 года) она становилась все более капризной и вздорной. Он находился рядом с ее троном и оказывал ей всевозможные знаки уважения, а она часто интересовалась его мнением, и молодому министру это не могло не нравиться.

Что же касается Людовика XIII, то наш герой прекрасно видел личные недостатки этого честолюбивого юноши, не имевшего, к сожалению, ни одной из блистательных черт своего отца.

Конечно же, нельзя сказать, чтобы Людовик вообще не имел никаких достоинств. Природа отказала ему в деятельном воображении Генриха IV, но она одарила его способностью легко понимать идеи других. Храбрость его не была выдающейся, да и характер у него выглядел каким-то печальным, что резко контрастировало с веселым нравом его отца. Он желал действовать и одновременно сам обрекал себя на бездействие. Он тяготился посторонним влиянием, но не мог обойтись без него, в глубине души негодуя на самого себя за свою слабость. Короче говоря, он был законным монархом, но его возраст еще не позволял «делать на него ставки».

* * *

Прусский историк Фридрих Ансильон оставил нам великолепное описание тогдашнего состояния дел в королевстве. По его словам, «смерть Генриха IV погрузила в печаль всю Францию, кроме двора. Народ страшился возвращения анархии; вельможи ожидали ее, в надежде видеть возобновление интриг, коварства и партий». И анархия вернулась, ибо пришедшая к власти Мария Медичи строила свое правление на невежестве и слабости юного Людовика XIII.

«Вместо того чтобы занимать его полезными предметами, она оставляла его в детстве и забавляла самыми мелочными удовольствиями. С посредственным умом она соединяла беспокойный характер, заставлявший ее приниматься за такие дела, которые она была не в состоянии привести в исполнение. Она хотела управлять другими, а между тем сама имела нужду в руководителях. Неукротимая, пылкая, она не умела пользоваться орудиями хитрости и ласки. Робкая и нерешительная, она не умела также употреблять сильных мер там, где не могла получить чего-нибудь хитростью. Чрезмерная в привязанности и ненависти, друг легковерный, враг неумолимый, она внушала слишком много бесстрастия своим любимцам и слишком много страха и недоверчивости тем, которые подвергались ее немилости».

По сути, Мария Медичи окружила себя людьми недостойными, и первыми среди них были Кончино Кончини и его супруга. При этом Кончини, быстро дошедший до высочайшей степени власти, оскорблял своим возвышением самолюбие французов. Однако он был лучше Леоноры Галигаи, ибо нередко отвергал ее честолюбивые замыслы, но она подчинила его своей воле и сделала из него орудие своих страстей.

«Высокомерная, мстительная, пронырливая, эта женщина, посевая раздор между королем и королевой, причиняла много огорчений Генриху IV и после его смерти была источником бедствий для Франции. Превосходя своего супруга умом и дарованиями, она даже отличалась каким-то мужеством, и как все могла сделать, то и дерзость ее равнялась ее власти».

Французские вельможи не могли равнодушно смотреть на этих чужеземцев и в итоге взялись за оружие, чтобы принудить королеву-мать избрать более адекватных министров. Как уже говорилось, принц де Конде, желавший сам управлять государством, стал главой недовольных, но Мария Медичи нейтрализовала его.

Совершеннолетие Людовика XIII не произвело никакого изменения в существовавшем порядке вещей: он так и остался под опекой матери, а правительство ничего не сделало для блага королевства.

По мнению Фридриха Ансильона, именно Кончино Кончини приказал схватить принца де Конде и «имел дерзость отдалить прежних министров», тем самым ускорив свое падение.

Отношения с Кончино Кончини

Дю Плесси, избегавший открытых нападок

на Кончини, тем не менее <…> находил

смены его настроения утомительными.

Энтони ЛЕВИ

В подобной обстановке Арман-Жан дю Плесси-Ришелье совершенно сознательно искал общества Клода Барбена, генерального контролера финансов, уже так помогшего ему, а тот убедил его пока не отказываться от Люсонского прихода, несмотря на назначение министром.

Обидчивый и высокомерный Кончино Кончини, именовавшийся теперь маршалом д’Анкром, не очень-то стремился лично вмешиваться в политические решения, принимаемые в окружении Марии Медичи. Это и понятно, ведь его интересы заключались совсем в другом: они лежали главным образом в области денег и внешних проявлений власти, а не в области практического управления огромной страной, а посему большую часть первой половины 1617 года он провел вдали от Парижа – в Нормандии.

Конечно же, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье избегал открытых нападок на Кончино Кончини. Более того, он всячески демонстрировал ему свою преданность, что видно из их корреспонденции. Например, он писал новоявленному маршалу:

«Поверьте, монсеньор, что я всегда буду помнить о своем долге перед вами. Каковы бы ни были обстоятельства моей жизни, я не забуду об услугах, оказанных мне вами и мадам маршальшей».

С другой стороны, «Мемуары» кардинала де Ришелье свидетельствуют о том, что он уже тогда находил постоянные смены настроений избалованного итальянца весьма утомительными. Вот его слова:

«Досадно иметь дело с тем, кто жаждет слышать лишь речи льстецов, как и с тем, кому нельзя служить, не обманывая, и кто предпочитает, чтобы его гладили по шерстке, нежели говорили правду. <…> В эпоху правления фаворитов у любого, кто поднимается так высоко, непременно закружится голова, и он пожелает превратить слугу в раба, а государственного советника в заложника собственных страстей; попытается располагать, как своим, не только сердцем, но и честью подчиненного».

Со своей стороны, маршал д’Анкр, опасаясь возрастающего влияния епископа Люсонского, не упускал случая нашептать королеве-матери очередной «компромат» на него. А заодно и на Клода Барбена. В итоге эти двое отправились к Марии Медичи и объявили ей о своем желании уйти в отставку. Но королева-мать в ответ выказала вполне искреннее удивление и спросила, что конкретно их не устраивает. Барбен ответил ей, что они оба вызывают явное недовольство Кончино Кончини и его супруги Леоноры Галигаи. Королева успокоила их:

– Я удовлетворена вашей службой, а это – главное.

В «Мемуарах» кардинала де Ришелье читаем:

«Это не помешало ему (Кончино Кончини. – Авт.) и дальше строить нам козни, придумывая для королевы множество оправданий, вплоть до того, что мы – я и Барбен – предаем ее, хотим отравить. Вся эта черная злоба, которой было заполнено его сердце, делала его беспокойным, и оттого он то и дело переезжал с места на место: из Кана – в Париж и обратно. <…>

Тем не менее, на людях он был с нами столь любезен и так скрывал свои чувства, что никому бы и в голову не пришло, как он нас ненавидел. Однако его показная доброта не смогла обмануть меня».

Убийство Кончино Кончини

Затаивший злобу Людовик только и ждал

удобного случая, чтобы отомстить

наглому самозванцу из Флоренции.

Андре КАСТЕЛО

Кончино Кончини и не думал хоть как-то скрывать свою связь с Марией Медичи. Напротив. Историк и дипломат Николя Амело де ля Уссэ в своих «Мемуарах» в связи с этим отмечает:

«Если он находился рядом с комнатой Ее Величества в те часы, когда она спала или была одна, он делал вид, что завязывает шнурки, чтобы заставить поверить, будто он только что спал с нею».

Безусловно, это свидетельствовало о его неприятном характере и плохом воспитании. И всеобщее недовольство поведением итальянца росло как на дрожжах.

Конечно же, он не мог не видеть этого. Порой он и сам уже подумывал о том, чтобы покинуть Францию и вернуться в Италию, чтобы спокойно наслаждаться там накопленным богатством. «У меня не было ни гроша, – говорил он, – когда я приехал во Францию, но я обогатил себя браком. А в последнее время все виды превратностей судьбы обрушились на меня сразу, я потерял друзей, а народ стал меня ненавидеть и оскорблять».

Но он не уехал, ибо мало кто может добровольно отказаться от подобной синекуры. Ему удалось скопить миллионы, а хотелось еще и еще. Однако, как говорил Петрарка, жадный беден всегда. А еще один не менее известный человек писал, что подобные люди «готовы продать нам веревку, на которой мы их повесим». Вот и Кончино Кончини недолго оставалось наслаждаться своим счастьем…

В «Мемуарах» Ришелье сказано:

«В жестоком преследовании маршалом министров, в использовании им подчас вероломных средств проглядывает хитрость, основанная на честолюбии, которое он не мог одолеть. Королева же, то ли устав от его поступков, которые она более не могла оправдывать, то ли боясь, что с ним что-нибудь случится, настойчиво советовала ему ехать в Италию. <…> Но он никак не мог смириться, заявив кому-то из своих людей, что желает узнать, насколько высоко может подняться человек, делая карьеру. <…>

Так своим нравом и поступками маршал всех настроил против себя. Де Люинь не любил его не оттого, что тот когда-то помог ему стать другом короля, а оттого, что завидовал его состоянию. Это была та самая ненависть, что основана на зависти, – самая страшная из всех. Каждый из поступков маршала он представлял королю в черном свете, убеждал короля, что маршал наделен непомерной властью, противостоит воле Его Величества и участвует в борьбе с принцами только для того, чтобы прибрать к рукам их власть и уж тогда располагать короной монарха, не встречая сопротивления ни с чьей стороны; что маршал владеет мыслями королевы-матери, что он втерся в доверие к брату короля; что он обращался к астрологам и колдунам; что Совет подпал под его влияние и действует только в его интересах; что когда у Совета просят деньги на мелкие удовольствия короля, их обычно не находят».

Герцог де Люинь постоянно нашептывал молодому Людовику XIII не только о своем недовольстве Кончино Кончини, но и по поводу Марии Медичи, вызывая в нем ревность к ее власти.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был человеком умным, и он прекрасно понимал, что герцог де Люинь сейчас является фаворитом, и вступать с ним в противоречие бессмысленно. Пока бессмысленно… А раз так, то он делал все возможное, чтобы хоть как-то сгладить конфликты сына с матерью, а также Кончино Кончини – с герцогом де Люинем. Но при этом он уже ненавидел вероломного де Люиня за его интриги, в результате которых Людовик совершенно перестал доверять матери.

* * *

Итак, недовольство действиями новоявленного маршала д’Анкра росло, а он сам, понимая это, проявлял все большую активность в стремлении раз и навсегда покончить со своими врагами. Короче говоря, при дворе все боялись и ненавидели друг друга. По словам Армана-Жана дю Плесси-Ришелье, «вельможи погрязли в распрях», а юный король был слаб и никак не хотел находить общий язык со своей матерью. Безусловно, долго так продолжаться не могло.

Людовика XIII фаворит матери просто бесил. Однажды, находясь, как всегда, вместе с герцогом де Люинем, король увидел через окно ненавистного итальянца и воскликнул:

– Как же я терпеть не могу этого жалкого авантюриста, явившегося во Францию и распоряжающегося здесь, как у себя дома!

Глаза де Люиня недобро заблестели при этих словах, и он «подлил масла в огонь».

– Совершенно верно, сир, этот человек ведет себя абсолютно недопустимо.

– А что я могу поделать, – всплеснул руками молодой король, – если всем тут заправляет моя мать и ее итальянские приспешники?

– На все можно найти управу, сир, – смехнулся герцог де Люинь. – И, кстати, у меня есть на примете один надежный человечек…

* * *

«Надежным человечком» оказался Николя де Витри, маркиз де л’Опиталь, капитан королевских гвардейцев.

Надо сказать, что в те непростые времена высокопоставленные лица стремились окружать себя людьми такого склада, как этот де Витри. Дело в том, что многие тогда считались сильными и влиятельными, но мало кто из дворян мог претендовать на определение «надежный». А вот де Витри мог. Он был из той нечасто встречающейся породы людей, что умеют повиноваться без лишних рассуждений, отличаясь сообразительностью и крепкой хваткой. По сути, капитану недоставало только случая, чтобы проявить себя, и вот такой случай ему представился.

Он это сразу понял, ибо от него требовалось схватить самого Кончино Кончини. При этом у него возник лишь один вопрос:

– А если он начнет сопротивляться?

На это герцог де Люинь жестко ответил:

– Вы должны его убить.

Николя де Витри молча поклонился и щелкнул каблуками. И это означало, что порученное будет выполнено, чего бы это ни стоило…

* * *

Арест был намечен на воскресенье, 23 апреля 1617 года.

В тот день, даже не подозревая о нависшей над ним опасности, Кончино Кончини прибыл в Лувр, взяв с собой всего несколько человек свиты. Вдруг, словно из-под земли, перед ним вырос капитан де Витри и цепко ухватил его за правый локоть. Лицо его было напряжено, а суровый взгляд недвусмысленно выражал угрозу:

– Именем Его Королевского Величества, вы арестованы!

Кончини в изумлении отшатнулся, а его рука судорожно дернулась к ножнам. Однако де Витри и его люди оказались проворнее. Молниеносным движением капитан выхватил пистолет. Кончино Кончини попятился, оглядываясь назад и ища поддержки у своих спутников, однако те застыли в каком-то безмолвном зловещем отрешении. В ту же самую секунду три пистолетных выстрела слились в один оглушительный хлопок. Кончини бросило на землю. Его лоб и щека представляли собой сплошное кровавое месиво. На груди расплывалось большое бордовое пятно. Но людям де Витри этого показалось мало: Кончини уже давно перестал дышать, а они все продолжали и продолжали исступленно пинать его ногами…

Спустя некоторое время господин д’Орнано доложил Людовику XIII о том, что проблема решена. Тогда король, выйдя на балкон, поприветствовал де Витри и его помощников и с нескрываемой радостью поблагодарил за оказанную услугу. После чего Его Величество осенил себя крестным знамением, воздел руки к небу и закричал:

– Наконец-то! Отныне я настоящий король!

Николя де Витри и его люди учтиво поклонились и громко ответствовали:

– Да здравствует Его Величество король Людовик XIII!

* * *

Узнав об ужасной гибели своего фаворита, Мария Медичи побелела как мел. Едва сдерживая предательскую дрожь в голосе, она спросила, кто совершил столь зверское убийство.

– Это был маркиз де л’Опиталь, и так было угодно Его Величеству.

Как это ни удивительно, но королева-мать вовсе не собиралась лить горьких слез по любимому итальянцу. Куда сильнее в тот момент ее заботила собственная безопасность. Когда же ее спросили, каким образом стоит сообщить эту трагическую весть Леоноре Галигаи, она только поморщилась и передернула плечами:

– Как будто у меня своих проблем мало! И ни слова больше о Кончини и Галигаи. Видит Бог, я сто раз убеждала их вернуться домой, в Италию!

Причина подобной сухости крылась вовсе не в скверном характере, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, что королевой-матерью двигал острый, всеобъемлющий страх, перед которым меркли и блекли любые, пусть даже самые теплые, чувства. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем именно грозило для нее исчезновение Кончини с политической сцены. Мария Медичи знала: ее правлению пришел конец, власть ускользала от нее, как утекает сквозь пальцы песок, – стремительно и неумолимо. Кто-то скажет, что безвыходных ситуаций не бывает, смятение придает сил, а иной, может, вспомнит, что загнанная в угол крыса способна растерзать голодного кота, но на самом деле все обстояло совершенно иначе. Ужас, невероятный, первобытный ужас, пронизывающий до мозга костей, охватил Марию Медичи. И в этом липком страхе, в этой кошмарной безысходности не осталось места ни для надежды, ни для любви… Полнейшее отчаяние убило в ней веру в счастливый исход событий. Позабыв о друзьях и близких, она лихорадочно пыталась придумать, как ей поступить. В конце концов она решилась обратиться к своему сыну. Однако тот остался глух к ее просьбам и лишь передавал через своих камергеров один и тот же ответ: «Его Величество заняты». Словно больной в предсмертной агонии, что мечется в постели, не желая до конца признавать свой скорый конец, королева-мать плакала, умоляла, но все тщетно.

– Передайте матушке, – говорил Людовик XIII, – что будь я просто ее сыном, я бы, несомненно, уважил ее, но теперь я еще и король, так что сам должен принимать решения в управлении своим государством.

Дух Марии Медичи был окончательно сломлен. В результате она даже передала через камергера следующее послание: «Дорогой сын, если бы я только знала о ваших намерениях, я бы сама отдала вам Кончини, предварительно связав его по рукам и ногам». Напрасно королева-мать полагала, что подобное признание поможет ей улучшить положение: вместо ответа от сына к ней явился небезызвестный капитан де Витри и объявил, что с этого самого дня ей запрещено покидать свою комнату.

Тем временем каменщики работали не покладая рук: они с особым тщанием заложили камнем все двери, оставив лишь одну – входную. Осознание происходящего ударило Марию Медичи с неотвратимостью лезвия гильотины: она стала пленницей в собственном доме…

* * *

Тайные похороны Кончини прошли в Сен-Жермен-де-л’Оксерруа, однако, несмотря на все предосторожности, на следующий же день у его могилы собралась толпа. Вид у людей был весьма угрюмый, то и дело слышались гневные выкрики. О произошедших вслед за этим событиях младший брат герцога де Люиня, Оноре д’Альбер, пишет следующее:

«Бесчинство началось с того, что несколько человек из толпы стали плевать на могилу и топтать ее ногами. Другие принялись раскапывать землю вокруг могильного холма прямо руками, и копали до тех пор, пока не нащупали места стыка каменных плит».

Надгробный камень кое-как вырвали из земли, после чего тело Кончини выволокли за ноги, при этом изуродованная голова болталась из стороны в сторону. Тут толпа словно обезумела, кто-то вооружился палкой, кто-то камнем – труп начали терзать и избивать. К тому времени как мертвеца, подобно мешку с картошкой, протащили до Нового Моста по дорожным булыжникам, тот уже слабо походил на человека. Тем не менее его привязали к мосту, туго обмотав веревку вокруг шеи. При этом из толпы доносились победные кличи и радостный гвалт. Складывалось впечатление, что они поймали какое-то большое, страшное животное. Потому тем ярче стала ассоциация, когда некоторые безумцы, а за ними и все, кто находился поблизости, принялись петь и отплясывать вокруг изувеченного тела. Опьяненные полнейшей безнаказанностью, «смельчаки» водили хороводы возле Кончини, когда вдруг какой-то очень рьяный молодчик приблизился к трупу и, под дружное улюлюканье толпы, отрезал ему нос, затем пальцы и уши…

Оноре д’Альбер свидетельствует:

«В толпе был человек, одетый в красное, и он, видимо, пришел в такое безумие, что погрузил руку в тело убитого и, вынув ее оттуда окровавленную, сразу поднес ко рту, обсосал кровь и даже проглотил прилипший маленький кусочек. Все это он проделал на глазах у множества добропорядочных людей, выглядывавших из окон. Другому из одичавшей толпы удалось вырвать из тела сердце, испечь его неподалеку на горящих угольях и при всех съесть его с уксусом!»

В подобных издевательствах прошло много времени, а потом жалкие останки Кончино Кончини собрали в кучу и подожгли. В воздухе стоял удушливый запах горелой человечины, но толпа как будто этого не замечала…

Смерть Леоноры Галигаи

Королева понимала, что зверские казни

ее фаворита и фаворитки —

камешки в ее огород.

Андре КАСТЕЛО

После произошедшего нет ничего удивительного в том, что жизнь Леоноры Галигаи оборвалась практически сразу же после трагической смерти Кончино Кончини. Несколько дней спустя к ней явился пресловутый Николя де Витри и безапелляционно потребовал:

– Мадам, отныне вы моя пленница. Прошу следовать за мной.

Леонора была далеко не глупа и сразу же все поняла, однако все же рискнула спросить:

– Ответьте, что вы сделали с моим мужем?

Капитан оставил ее вопрос без ответа и дал знак своим людям. Те взяли рыдающую женщину под руки и потащили за собой.

Между тем несчастную уже заочно признали ведьмой, инкриминировав ей колдовство и сношения с дьяволом. Нетрудно догадаться, что она была обречена. К тому же в ходе показного следствия выискались «свидетели», которые якобы видели, как Леонора потрошила животных, гадая на их внутренностях, а также пользовалась черной магией, чтобы изменить будущее в свою пользу. После непродолжительного обсуждения, носившего скорее чисто условный характер, ее поместили в Бастилию до окончания процесса. А днем позже Николя де Витри получил звание маршала Франции. Конечно, он был обыкновенным солдатом, так что не в его компетенции было задумываться о последствиях своих свершений. Однако дыма без огня не бывает. Истина такова, что пока существуют бездумные «пешки», готовые выполнять любые поручения, не исчезнут и те, кто столь же бездумно будет эти поручения отдавать. Так будет и с Николя де Витри: некоторое время спустя он сам окажется в Бастилии по приказу кардинала де Ришелье, а уже после его смерти Людовик XIV выпустит новоявленного маршала на свободу и наградит титулом герцога и пэра Франции.

Но вернемся к нашим событиям. 9 мая 1617 года Людовиком XIII был подписан указ, ознаменовавший начало официального процесса по делу Леоноры Галигаи, в связи с чем из Бастилии она была конвоирована в тюрьму Консьержери. Сама Леонора предприняла отчаянную попытку подкупить стражников. За свое освобождение она пообещала им двести тысяч дукатов, однако те проигнорировали ее предложение. В Консьержери ее бросили в крохотную клетушку, а у входа поставили двух дюжих гвардейцев.

На суде Леонора была бледна, но полна решимости. На вопросы судий она отвечала лаконично, по существу, полностью отметая любую вероятность превратного толкования сказанного.

Но все было бесполезно, и решение суда было предопределено заранее. Вот его подлинный текст:

«Палата объявляет Кончино Кончини, при жизни его маркиза д’Анкра, маршала Франции, и Элеонору Галигаи, вдову его, виновными в оскорблении величества божественного и человеческого, в воздаяние за каковое преступление приговорила и приговаривает память помянутого Кончини к вечному позору, а помянутую Галигаи к смертной казни обезглавлением на эшафоте, воздвигнутом на Гревской площади, а тело ее к сожжению с обращением в золу; движимое их имущество к конфискации в пользу короны, все же прочие пожитки – в пользу короля. Сына преступников[10], рожденного ими в брачном сожительстве, палата объявила и объявляет лишенным честного имени и права занимать какие бы то ни было должности; дом, в котором преступники жили, срыть до основания и место его сровнять с землею».

Казнь происходила на Гревской площади 9 июля 1617 года. Несчастной Леоноре отрубили голову, а потом ее тело было брошено в костер…

Удивительно, но Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в своих «Мемуарах» отзывается об этой женщине весьма положительно. Он, в частности, пишет:

«Прибыв во Францию, Леонора немедленно была признана фавориткой королевы, которой без особого труда удалось добиться согласия на это у короля. Склонность к Кончино, зародившаяся в душе Леоноры еще во Флоренции, вкупе с недоверчивостью к французам привели к тому, что она вышла замуж за Кончино, ставшим первым метрдотелем королевы; сама же Леонора была ее фрейлиной. <…>

Леонора и ее супруг взлетели на вершину власти, заняв такие должности, которые до них и не снились чужестранцам.

Она держалась на вершине славы с такой простотой, что не заботилась о том, будут ли считать основным действующим лицом ее или ее супруга. При этом именно она была главной причиной и основой их удачного продвижении вверх, и потому, что именно ее любила королева, и потому, что пламя честолюбия ее супруга заставляло его поступать столь рьяно и неосторожно по отношению к королеве, что порой маршалу не хватало необходимой ловкости, дабы достичь чего-то желаемого. Она же легко доводила дело до конца; она не сообщала королеве о своих замыслах, не подготовив ее заранее, не подослав к ней одного за другим нескольких бывших на ее стороне лиц; кроме того, она использовала и министров, что нередко оборачивалось против них самих.

С самых первых своих шагов, скорее по причине низменности своего ума, которая определялась незнатностью ее происхождения, чем умеренностью ее добродетелей, она более стремилась к богатству, нежели к почестям, и какое-то время сопротивлялась неумеренным аппетитам супруга. <…>

Величие королевы, желавшей, чтобы роль ее ставленников в государственных делах была соотносима с ее собственным могуществом, а может быть, и злая судьба, устилавшая розами их путь, ведущий к падению, привели к тому, что их желания были полностью удовлетворены, и они получили все, о чем могли мечтать, – богатство, титулы, должности.

Однако росло недовольства ими: принцы, вельможи, министры, народ ненавидели их и завидовали им. Первой лишилась былой смелости и стала подумывать о возвращении в Италию Леонора; ее супруг не желал этого. <…>

Разногласия и домашние ссоры с супругом, чьи устремления были противоположны ее собственным и пожеланиям окружающих, так подействовали на нее, что она лишилась здоровья. Разум ее пошатнулся: ей стало казаться, что все, кто смотрит на нее, желают ее сглазить. Она впала в такую тоску, что не только отказывалась беседовать с кем-либо, но и почти не виделась со своей госпожой. <…>

Известие, что супруг решил отделаться от нее и уже подумывает о новой женитьбе на мадемуазель де Вандомм, добила ее окончательно. Поначалу маршал скрывал свои намерения, нанося ей краткие визиты по вечерам и одаривая маленькими подарками. <…> Однако, в конце концов, он почти совсем перестал ее навещать, тем более что уже не зависел от нее, и оба они воспылали такой ненавистью по отношению друг к другу, что общались не иначе как взаимными проклятиями – скрытый знак несчастья, которое должно было свалиться на их головы.

Они были бы счастливы, если бы прожили в согласии и любви, если бы супруг благосклонно внимал советам жены, внушающей ему, что он поднял слишком большой парус для их маленького суденышка, и был бы способен спуститься с небес, куда взлетел из самых низов. <…>

Однако Господь, узревший в их поступках соблюдение ими собственных интересов вместо службы Государыне, пожелал, чтобы эти тщания стали причиной того, что их общее благо оказалось разрушено, а жизнь обоих оборвалась.

Думали, что преследование вдовы маршала должно было завершиться вместе с гибелью несчастной; однако сколь сложно измерить незаконно приобретенную власть, столь же трудно развеять злобу по отношению к той, которая превратилась из служанки в госпожу».

Зададимся вопросом: а была ли Леонора Галигаи полностью невиновной? Конечно же нет. Невинны только младенцы и святые. Но и те, кто желал ее смерти и потом обогатился за ее счет, были виновны в еще большей степени.

Супругу Кончино Кончини приговорили к смерти, обвинив в страшных преступлениях, но она не была преступницей перед законом, и приговор, вынесенный ей, покрыл позором ее судей. Она же встретила смерть с удивительным для женщины мужеством. Уже на эшафоте у нее спросили, каким колдовским путем она подчинила себе королеву. На это осужденная гордо ответила:

– Превосходством, которое существо, сильное духом, всегда имеет над другими…

Людовик XIII у власти

Новая, хотя и маленькая,

метла всегда метет по-новому.

Андре КАСТЕЛО

Лишь после физического устранения Кончино Кончини и Леоноры Галигаи наступило настоящее правление Людовика XIII. При этом он не мог не понимать, что его мать не должна вечно оставаться под домашним арестом в Лувре. Это было опасно, ибо ее сторонники (а их еще оставалось немало) только и ждали сигнала, чтобы приступить к активным ответным действиям, грозившим ввергнуть страну в новую гражданскую войну.

Как мы уже говорили, много раз королева-мать пыталась встретиться с Людовиком XIII, но каждый раз натыкалась на отказ. Аналогичным образом ей отвечали и по поводу свидания с Анной Австрийской, через которую Мария Медичи надеялась хоть как-то воздействовать на сына-короля. Герцог де Люинь бдительно следил за тем, чтобы королева-мать не имела никаких контактов с внешним миром.

От юного и мягкотелого короля можно было ждать любой слабости, а посему его фаворит предпринял все возможное для того, чтобы Марию Медичи удалили из Парижа. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

Король охотно согласился с доводами герцога де Люиня и, придя к матери, с порога заявил ей:

– Мадам, я пришел сюда, чтобы проститься с вами. Я хочу уверить вас, что буду о вас заботиться, как сыну должно заботиться о матери. Но я желал бы избавить вас от заботы и дальше участвовать в моих делах. Таково мое решение. В моем королевстве не будет иных правителей, кроме меня…

Часть вторая

Лестница жизни, полная заноз

Ссылка Марии Медичи в Блуа

Для Марии Медичи, сосланной в Блуа,

начинается более чем четырехлетний

период испытаний…

Франсуа БЛЮШ

Таково было королевское решение, и спорить тут – бесполезно. Мария Медичи, с трудом скрывая свой гнев, быстро сошла по лестнице Лувра во двор, где ее уже ожидала карета. Вернее, не одна, а целых три, ведь ее свита была многочисленна: статс-дамы, фрейлины и т. д. А потом вереница карет тронулась в направлении королевского замка Блуа, воздвигнутого на берегу Луары, примерно в 140 км к юго-западу от столицы.

Понятно, что для Марии Медичи это была ссылка.

Она оставила Париж 4 мая 1617 года. Как написал потом в своих «Мемуарах» Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, она «покинула Париж, чтобы снова быть запертой в другом месте, хотя и более просторном, чем то, которое она занимала в столице».

Вместе с королевой-матерью в Блуа поехали ее дочери Кристина и Генриетта-Мария. Первой было 11 лет, второй – неполных 8 лет.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье впоследствии в своих «Мемуарах» описал сцену отъезда Марии Медичи так:

«Она вышла из Лувра, одетая просто и в сопровождении всех своих слуг с печатью грусти на лицах; и не было никого, кого бы эта скорбь, сродни похоронной, не потрясла бы. Видеть государыню, незадолго до этого полновластно правившую большим королевством, оставившей трон и следующей среди бела дня – а не ночью, когда темнота могла бы скрыть ее несчастье, – через толпу, на виду у всего народа, через сердце ее столицы, было поистине удивительно. Однако отвращение, испытываемое народом к ее правлению, было столь стойким, что в толпе даже слышались непочтительные слова, и это было солью для ее душевных ран».

Отставка дю Плесси-Ришелье

Ришелье, уже заимевший немало

сторонников и информаторов,

боится оказаться жертвой

королевского предубеждения.

Франсуа БЛЮШ

Практически одновременно с решением о ссылке Марии Медичи в Блуа получил отставку и Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, семья которого на тот момент владела лишь небольшим имением с полуразвалившимся замком в провинции Пуату.

В результате в конце апреля 1617 года ему пришлось спешно покинуть столицу. Да иного и быть не могло, ведь оставаться при дворе, где всем заправлял герцог де Люинь, было не просто глупо, но и опасно. К тому же поклоняться такому человеку наш герой не мог по определению.

Людовик XIII, прощаясь с Ришелье, сказал:

– Наконец-то мы избавились от вашей тирании.

А потом, чуть смягчив тон, он добавил:

– Я знаю, что вы не давали дурных советов маршалу д’Анкру и что вы меня всегда любили. Поэтому я и принял решение обойтись с вами по-доброму.

Самонадеянный юноша, разумеется, не мог и представить, что худощавый человек с тонкой острой бородкой, стоявший перед ним, впоследствии станет одним из самых знаменитых людей Франции, подлинным хозяином страны, который в мировой истории полностью затмит его своим сиянием.

Но до этого было еще очень и очень далеко.

А пока же будущий всесильный кардинал стоял, покорно склонив голову, и молчал. И тут слово неожиданно взял герцог де Люинь.

– Сир, господин епископ Люсонский часто ссорился с маршалом д’Анкром, – заявил он, обращаясь к королю. – Он много раз просил у королевы-матери разрешения выйти из состава Совета, и все потому, что он не мог сосуществовать с предателем Кончини.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был крайне удивлен подобными словами де Люиня, но все же решил высказаться:

– Сир, я никогда не одобрял поведение маршала д’Анкра, что же касается мадам матери, то я могу лишь восхвалять ее доброту, и если я и просил у нее отставки, то лишь для того, чтобы избежать подозрений и нападок со стороны маршала д’Анкра. Мой коллега Барбен, кстати, придерживался того же мнения…

– О боже! – перебил его герцог де Люинь. – Господин епископ, не надо сейчас говорить о Барбене, ведь королю это имя неприятно.

Понятно, что в таких обстоятельствах нашему герою не оставалось иного выбора, как разделить изгнание Марии Медичи в Блуа. Для чего? Да для того, чтобы отсидеться там и дождаться лучших времен.

В своих «Мемуарах» Арман-Жан дю Плесси-Ришелье потом написал:

«Я сопровождал королеву на выезде из Парижа, сострадая ее печалям, и не мог принять того, чем ее враги хотели одарить меня. Мне требовалось письменное разрешение короля ехать вместе с государыней, поскольку я опасался, что завистники сочтут меня виновным в пристрастии к ней, и то, что я сделал по собственной воле, будет свидетельствовать против меня. Я хорошо знал, сколь сложно удержаться от порицаний и зависти окружающих, находясь возле королевы, однако надеялся вести себя искренне и простодушно, дабы рассеять злобу, которую вызвал своим поступком».

Надо сказать, заявление это выглядит просто потрясающе, а как «искренне и простодушно» Арман-Жан дю Плесси-Ришелье будет вести себя рядом с Марией Медичи, мы и сами очень скоро увидим.

Глава Совета опальной королевы-матери

Она очень быстро распознала

в этом человеке талант искусного политика,

приблизила его к себе <…> о чем

впоследствии не раз горько пожалела.

Андре КАСТЕЛО

Пока же будущий кардинал де Ришелье безошибочно рассчитал, что ему гораздо выгоднее держаться опальной королевы. Но он не полностью ушел с политической сцены, а отважился возглавить Совет при Марии Медичи в Блуа, а также стать ее хранителем печати и интендантом. Собственно, «отважился» – это не то слово, ибо назначение это было сделано с одобрения двора. По сути, он стал главным посредником между королевой-матерью и королем, и эта роль была весьма выгодна и перспективна, так как любое смягчение напряженности в их отношениях с неизбежностью ставило бы под угрозу положение его главного противника – герцога де Люиня.

Возглавив Совет королевы-матери, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье занял ведущее положение при ее маленьком дворе. Историк Андре Кастело называет этот двор «кукольным», но в нем все было как по-настоящему: в него, помимо епископа Люсонского, вошли первый шталмейстер де Брессьё, личный секретарь де Виллезавен, епископ де Безье и некоторые другие менее влиятельные особы.

Людовик XIII в Париже не скрывал своего торжества и буквально упивался властью. А его мать в замке Блуа вела себя тихо и смиренно. Соответственно, в Париже это было воспринято как полное признание своего поражения. Герцог де Люинь вполне разделял это общее мнение. Единственным же человеком, который очень быстро понял, что на самом деле творится на сердце у мстительной флорентийки, был Арман-Жан дю Плесси-Ришелье.

Думая исключительно о своем собственном положении, предвидя возможные последствия развития событий и помня о странных словах де Люиня при прощании, он принял решение начать тайное сотрудничество с герцогом. В самом деле, а что если тот действительно намекал ему на такую возможность?

«Сотрудничество» с герцогом де Люинем

Приверженность опальной Марии Медичи

была бы достойна похвалы и удивления

потомства, если бы почтенным прелатом

не руководили в этом случае

осторожность и своекорыстие.

Кондратий БИРКИН

Как бы то ни было, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье начал (и это, как говорится, факт исторический) регулярно посылать герцогу де Люиню подробные отчеты о передвижениях и высказываниях Марии Медичи. Можно подумать, что, ведя такую интригу, он фактически шел по лезвию бритвы, но это не совсем так – наш герой даже рисковать умел благоразумно и осмотрительно, а в данном случае сила была явно на стороне короля и де Люиня. Что же касается Марии Медичи, то он был уверен, что она – простая женщина, а женщина, которую к тому же еще и хвалят, всегда будет снисходительна.

Сам он потом объяснял этот свой не самый благовидный поступок следующим образом:

«Как только мы добрались до Блуа, я поспешил уверить господина де Люиня, что он не будет иметь поводов для недовольства Ее Величеством, и что все ее помыслы связаны лишь с благом государя, что случившееся больше не занимает ее мысли, и что она совершенно оправилась от потрясения. Позже я время от времени отправлял ему отчеты о поступках королевы, чтобы у него не было никаких сомнений в ее лояльности».

Вот оказывается как! Чтобы не было «поводов для недовольства Ее Величеством», чтобы «не было никаких сомнений в ее лояльности»! Право же, даже очень симпатизируя Ришелье, приходится признать, что под маской лицемерия порок и добродетель могут порой стать настолько похожими, что их и не отличишь друг от друга.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье писал герцогу де Люиню каждый день. Он, в частности, докладывал, что королева-мать каждый вечер ходит в один дом, стоящий на окраине Блуа. В этом доме жил некий пожилой господин, и будущий кардинал рекомендовал арестовать этого господина, а заодно и молодого человека, всегда находившегося при нем. Этим господином, как потом выяснилось, был ученый-астролог, с которым Мария Медичи регулярно консультировалась по поводу своего будущего. Есть также версия, что это был господин де Руврэ, ее старый парижский приверженец, тайно приехавший в Блуа, чтобы уговорить ее совершить побег.

В любом случае, когда люди герцога де Люиня приехали за ним, этого таинственного господина в доме не оказалось. В результате вся злоба была вымещена на Марии Медичи, которой вообще запретили совершать вечерние прогулки. Теперь люди де Люиня стали следить за ней круглосуточно, не оставляя ее без внимания ни днем ни ночью.

Да, деятельность епископа Люсонского выглядит не совсем красивой, но в ней видится определенный политический расчет: в своих письмах он внушал герцогу де Люиню мысль об отсутствии у королевы-матери каких-либо политических амбиций. Он явно рассчитывал примирить мать и сына. Зачем? Да просто он тут убивал одновременно двух зайцев: если Мария Медичи вернется в Париж, то он вернется вместе с ней, и не просто вернется, но займет соответствующее положение при дворе; а если не вернется, то не беда, он же и не был ее яростным сторонником…

Естественно, королеве-матери стало известно о «сепаратной деятельности» епископа, и она совершенно справедливо, как ей казалось, назвала ее «гнусным шпионством». В результате ситуация в Блуа стала столь сложной и опасной, что уже 11 июня 1617 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье предпочел тайно удалиться.

Возвращение в Люсон

Он перевез свое имущество из Блуа

<…> и прожил в своей епархии

с ноября 1617 года до апреля 1618 года.

Энтони ЛЕВИ

Этому поступку, кстати, есть и другое объяснение: якобы 10 июня он получил письмо от своего старшего брата с предупреждением о намерении короля выслать его в Люсон, и он решил, что лучше уехать туда самому, нежели быть туда позорно препровожденным под конвоем.

Согласно официальной версии, у себя в Люсоне Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в течение нескольких месяцев боролся с меланхолией, занимаясь сочинительством и богословием. Именно здесь, в частности, в совершенном уединении он написал два капитальных труда: «Защита основных положений католической веры» и «Наставления для христиан».

На самом деле все обстояло несколько иначе.

Как водится, он потом объяснил этот свой поступок весьма интересно:

«Любой ценой они желали удалить меня от государыни; однако их робость и неизобретательность, вызванные страхом, помешали им принять решение приказать мне устами Его Величества оставить государыню. Все их ухищрения прибавили к их недостаткам еще и дерзость; они решили отправить моему брату гонца, дабы он тут же отписал мне, прося уехать. Так он и поступил. Я поверил ему и рассудил, что лучше будет опередить их, и отпросился у королевы на некоторое время в Курсэ – приход, который был у меня возле Мирбо. Они нашли повод отправить мне туда 15 июня письмо от короля, в котором Его Величество заявлял, что доволен моим решением удалиться в свое епископство, и велел оставаться там до тех пор, пока он снова не призовет меня».

Как видим, у Армана-Жана дю Плесси-Ришелье во всем были виноваты ОНИ. ОНИ желали, ОНИ решили, ОНИ нашли повод…

У Марии Медичи по этому поводу мнение сложилось совершенно иное. Узнав о бегстве своего председателя Совета, хранителя печати и интенданта, она потребовала его безотлагательного возвращения, но он сказался больным, которому нужно много времени для восстановления здоровья. Очень помогло нашему герою и то, что он получил приказ короля, согласно которому он потерял право покидать свое местопребывание (15 июня 1617 года король написал ему письмо, в котором одобрил его возвращение к пастырским обязанностям и приказал не оставлять пока свою епархию).

И тут последующее объяснение Армана-Жана дю Плесси-Ришелье достойно того, чтобы привести его полностью:

«Когда королева узнала о моем удалении, она отправила к королю епископа Безьерского с поручением передать следующее: она не может смириться с тем, что меня удалили от нее только для того, чтобы сделать ей неприятное и вопреки ее пожеланиям удержать меня. Она заявила, что очень удивлена, ибо знала: в течение всего этого времени я не давал повод быть удаленным; что ее окружают подозрительные люди, уверенные, будто в мыслях матери есть нечто против ее сына; что если Его Величество желает показать, что не доверяет этим наговорам и не стремится умножать их, то она умоляет его не поступаться его собственной славой и вернуть меня к ней; что эта просьба – одна из самых больших, с коими она только могла к нему обратиться: выполнив ее, он явит себя послушным сыном, а его враги не смогут оскорбить ее, заявив, что она лучше умрет, нежели станет терпеть, и ее разум сможет отдохнуть – а именно отдыха она желает всеми силами, ибо после того, как она правила во всеобщее благо, она более ни в чем не нуждается в этом мире».

Потрясающе! Как говорится, комментарии излишни…

Впрочем, один комментарий мы все же приведем. Вот, например, что пишет биограф кардинала де Ришелье Франсуа Блюш:

«Королева-мать, что говорит в ее пользу, поощряла и поддерживала своих сторонников. Вокруг нее вились всячески угождавшие ей дворяне из ее родни, которые позже разделили с ней черные дни (ссылку в Блуа, войны матери с сыном и т. п.). Сама Мария также была привязана к вернейшим своим слугам, и епископ Люсонский долгое время был ее любимцем. В мае 1617 года в Блуа он уже являлся главой Совета королевы-матери и хранителем ее печати; два года спустя (июнь 1619 года) он становится по совместительству сюринтендантом ее дворца и финансов. <…> Поступая так, Мария Медичи имеет двойную мотивацию. Она хочет вернуться в правительство через парадный вход и рассчитывает иметь в лице епископа Люсонского безоговорочного союзника. Она – страстная натура, во всех отношениях легковерная и наивная; эмоции она мешает с серьезными планами; она либо любит, либо ненавидит. И недалек тот день, когда она возненавидит того, кого так любила и кто предаст ее».

* * *

Как видим, «предаст» уже практически имело место, а до «возненавидит» пока еще было далеко.

Мария Медичи отправляла письмо за письмом к Людовику XIII и к герцогу де Люиню. В них она выражала свое возмущение тем, что ей не доверяют, и просила вернуть епископа Люсонского, думая, что тот поможет поправить ее дела.

Эти эмоциональные и одновременно полные разумных соображений послания не привели ни к чему: пусть она и не получила прямого отказа, но дело не сдвинулось с мертвой точки. При этом герцог де Люинь «по секрету» сообщил ей, что королю наговорили про епископа столько всего дурного, что он никак не может допустить его присутствия возле своей матери. И вообще, король очень сильно устал, и ему необходимо дать отдохнуть…

Арману-Жану дю Плесси-Ришелье только того и надо было. Мария Медичи торопила его с возвращением, а он, прикрываясь приказом короля, уверял ее, что рад бы был, но боится повредить ей, что он хочет «явить пример безусловного повиновения, чтобы заставить поверить всех, что его предыдущие поступки были искренними».

Самое безотрадное в положении Марии Медичи заключалось в том, что большинство людей, на кого она более всего надеялась, осыпая их в период своего могущества деньгами, титулами и почестями, теперь крайне резко выступали против нее. Действовали они так из боязни, что их лишат всего того, чем они были пожалованы. Удивительно, но епископ Люсонский, первый из подобных людей, потом прокомментировал это так:

«Среди людей, низких душой, такое поведение является обычным, однако недостойным истинного мужества».

По всей видимости, сам он считал себя вполне достойным и мужественным. На самом же деле, не обладая еще реальной властью, но, всеми правдами и неправдами стремясь к ней, он вел себя, словно слуга двух господ. Он одновременно прислуживал и «нашим», и «вашим», надеясь, что кто-то рано или поздно победит, и он тогда сможет сказать, что только и мечтал об этом и всячески поддерживал именно это.

Изгнание в Авиньон. Низшая точка опалы

Но королю недостаточно

его добровольной отставки.

7 апреля 1618 года молодого

епископа высылают в Авиньон.

Франсуа БЛЮШ

В итоге Арман-Жан дю Плесси-Ришелье пробыл в Люсоне до 7 апреля 1618 года, а потом получил приказ выехать в ссылку в приграничный Авиньон, который тогда еще не входил в состав Франции, а был под властью Римского папы.

Считается, что нашего героя заподозрили в заговоре. Якобы была найдена какая-то тайная переписка между королевой-матерью и Клодом Барбеном, бывшим генеральным контролером финансов, теперь ожидавшим судебного процесса в Бастилии. И хотя Арман-Жан дю Плесси-Ришелье не имел к ней абсолютно никакого отношения, его, тем не менее, обвинили в подготовке заговора и приговорили к ссылке. Позднее он вспоминал:

«Я не был удивлен, получив эту депешу, так как низость правителей в любой момент могла преподнести мне любую несправедливость, варварство и неразумное отношение».

В тот же день он написал Людовику XIII письмо следующего содержания:

«Сир, я уезжаю послезавтра в точном соответствии с приказанием, согласно которому Вашему Величеству угодно было отправить меня в Авиньон».

Кто все это организовал – неизвестно. Но, как бы то ни было, будущий кардинал «поспешно» покинул Люсон и потратил почти месяц на то, чтобы пересечь Францию с запада на восток. От Люсона до Авиньона по прямой – 550 км. Потратить на такую дорогу месяц – это надо было постараться. Впрочем, недаром же древние говорили, что торопиться надо медленно.

Итак, Мария Медичи оставалась в Блуа, а Арман-Жан дю Плесси-Ришелье оказался в Авиньоне. Конечно же, не по своей воле… Конечно же, его вынудили туда уехать…

Биограф кардинала де Ришелье Энтони Леви констатирует:

«В начале 1619 года карьера дю Плесси достигла своей низшей точки, пусть даже его опала, как и у королевы-матери, была относительно мягкой. Ему было тридцать четыре года. Двор пренебрежительно называл его “Люсоном” и считал не более чем провинциальным епископом».

По сути, о нем практически забыли, ибо его опала была вполне реальной. Однако сам Арман-Жан дю Плесси-Ришелье не терял надежды на то, что все это не продлится вечно.

Часть третья

Новое восхождение на вулкан

Людовик XIII и герцог де Люинь

Отношения между Людовиком

и его первым фаворитом – Люинем —

становились все теснее

и уже в конце 1614 года

начали вызывать беспокойство у его матери.

Энтони ЛЕВИ

Между тем молодой Людовик XIII в действительности не имел ни способностей, ни желания для того, чтобы самому заниматься государственными делами.

Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» характеризует его так:

«Король Людовик XIII <…> был хмур, недоверчив, нелюдим; он и хотел, чтобы им руководили, и в то же время с трудом переносил это. У него был мелочный ум, направленный исключительно на копание в пустяках, а его познания в военном деле приличествовали скорее простому офицеру, чем королю».

В результате король полностью попал под влияние герцога де Люиня, фактически заменившего собой убитого Кончино Кончини.

По совету герцога де Люиня Людовик XIII вернул старых министров: Николя Брюлара де Сийери, Николя де Вилльруа, Пьера де Жаннена и других.

Со временем герцог де Люинь получил самые высокие титулы и даже задумал породниться с самим королем, женившись на его сводной сестре, на Екатерине-Генриетте, незаконной дочери Генриха IV и Габриэль д’Эстре, родившейся в 1596 году.

Но этот бесстыдный брак без любви все-таки не состоялся, и фавориту в 1617 году пришлось удовольствоваться другой женой, которая впоследствии стала весьма известной особой. Это была юная, богатая, изумительно красивая и авантюрная Мария де Роган де Монбазон, дочь герцога де Монбазона, владевшего огромными землями в Бретани и Анжу.

Об этой женщине мы еще расскажем, а пока же ограничимся следующим замечанием: после смерти герцога де Люиня она выйдет замуж за герцога де Шеврёз, а потом, став главной фрейлиной и ближайшей подругой Анны Австрийской, отдаст много сил борьбе против короля и кардинала де Ришелье.

Что же касается герцога де Люиня, то, по словам Фридриха Ансильона, успехи «развернули его честолюбие».

«Он имел ум, но ему недоставало просвещения, познаний, деятельности, так что дарования его не согласовались с занимаемым им местом. На его стороне была приятная и благородная наружность, он искренно любил короля и предпочитал честь деньгам».

Со своей стороны, Людовик XIII любил де Люиня. С другой стороны, он желал действовать самостоятельно и сам осуждал себя за бездействие. Тяготясь посторонним влиянием, но не будучи в состоянии обойтись без него, втайне негодуя на свои слабости и не имея смелости уничтожить свою зависимость, Людовик XIII оставался таким всю свою жизнь.

Обстановка в Европе

Франция с населением приблизительно

в 20 000 000 человек являлась в то время

самым большим государством Европы.

За ней шли Испания

и Священная Римская империя…

Франсуа БЛЮШ

А тем временем обстановка в Европе складывалась достаточно сложная.

По словам Фридриха Ансильона, «двойной брак сблизил дома Австрийский и Бурбонский», однако «при наружном согласии обоих дворов» отношения держав «не изменились, и выгоды их всегда оставались противоположными».

«Испания не воспользовалась, как бы должно было ожидать, великими переменами, произведенными во Франции смертью Генриха. Она трепетала перед угрожавшей ей опасностью, но не принимала никаких мер для отвращения ее возрождения. Дарования, деятельность, энергия, отличавшие царствование Карла V и его сына, как будто навсегда покинули эту отрасль Австрийского дома. Она не представляет более замечательных государей и следов той силы, которая в продолжение полустолетия изумляла и устрашала Европу. Несмотря на истощение финансов, расстройство государства, бесхарактерность короля, обширные замыслы и притязания испанского кабинета все еще существовали. Честолюбивые идеи и планы о всемирной монархии, более нежели когда-нибудь химерные, передавались по преданию. Испания была разорена, но сохранила прежний важный тон и привычки; она убаюкивала себя надеждами прошедшего величия, более и более ослабляла себя и, принимая усилие за силу, ослеплялась успехами своего падения».

Король Филипп III, занимавший испанский престол с 1598 года, только в одном был подобен своему отцу из рода Габсбургов: он отличался таким же преследовательным фанатизмом. Он полагал, что мудрость заключается в важности, а вся политика – в молчании. Закрывшись в своем дворце, ни для кого не доступный, он являлся к публике лишь для того, чтобы своим присутствием удостоить сожжение какого-нибудь очередного еретика. Будучи крайне суеверным, он окружил себя бездарными министрами, думавшими только о своем обогащении, и наибольшим влиянием при нем пользовался герцог Франсиско Гомес де Сандоваль.

«С умом светского человека этот министр соединял корыстолюбие и эпикурейскую леность, а в бесстрастии соперничал с Филиппом, который поручил ему все дела. Но герцог сам положился во всем на Родриго Кальдерона, своего любимца».

А Родриго Кальдерон под видом налогов лишь грабил частных владельцев и продавал с торгов то, что принадлежало государству. Согласимся, знакомая ситуация. И отметим, что никогда подобное «правление» не доводило до добра, ибо временщики могут только разорять, но не умеют ничего построить. Вот и тогда в Испании все рушилось: поземельный налог возвысили до такой степени, что земле угрожало совершенное бесплодие, страна, походившая на тяжелобольного, страдала от упадка земледелия, да и извне она также лишилась своей значительности и могущества. Долги Испании увеличивались, а население составляло всего 7 000 000 человек на полуостров плюс 2 000 000 в Нидерландах, не считая Франш-Конте и владений в Италии.

В итоге Испания в 1581 году была вынуждена признать независимость Нидерландов.

«Но губернаторы и посланники, представлявшие ее в разных частях монархии и в землях чужеземных, еще одушевлялись господствующим беспокойным духом Филиппа II. Не достигая более до всемирного владычества могуществом, они принуждены были составлять заговоры, и заменять открытые нападения и искренние переговоры тайными кознями и враждебными замыслами».

* * *

Италия, по словам Фридриха Ансильона, «представляла собой зрелище искусно составленного и глубоко обдуманного заговора, долгое время скрывавшегося под непроницаемой завесой».

В XVI веке на значительной части Италии закрепилось господство Испании. Государство было раздроблено, и практически все итальянские князья враждовали друг с другом.

Вместо бесчисленных самостоятельных городов здесь теперь остались (помимо испанских владений) только Папская область, Тоскана, Генуя, Венеция, Мантуя и множество мелких государств типа Урбино и Модены.

«Италия наслаждалась миром, но это был мир сомнительный. Испания, владея Миланом и Неаполем, имела влияние также на севере и юге. Где она не владычествовала силой, там царствовала своим кредитом и всегда деятельным влиянием. Многие итальянцы желали, чтобы Франция приобрела перевес для противодействия; но эта минута еще не наступила».

Папа Павел V (в миру Камилло Боргезе) ненавидел Испанию, но его ненависть была бессильна. К тому же, как первосвященник, он не желал разрыва с этой католической страной.

* * *

Пока итальянские государства склонялись к упадку, Республика Соединенных Провинций (Республика Семи Объединенных Нижних Земель), уже укрепившаяся посреди бурь, продолжала утверждать свое существование в мире. Она принудила Испанию подписать акт об освобождении, и тщетно Филипп II надеялся возвратить Нидерланды себе через бракосочетание своей дочери Изабеллы с эрцгерцогом Альбрехтом, сыном императора Священной Римской империи. Они стали соправителями Испанских Нидерландов, базируясь в Брюсселе, а остальная часть страны оказалась в руках кальвинистов, которые образовали конфедерацию, объявив, что король Испании не исполняет своих обязанностей в Нидерландах и поэтому больше не считается законным королем.

* * *

Англия, по мнению Фридриха Ансильона, «не удержала за собой в Европе того высокого уважения, которым она пользовалась при Елизавете». Елизавета I умерла в 1603 году, и так называемый «золотой век Англии» прошел. Со смертью королевы династия Тюдоров завершилась, и началась династия Стюартов, так как своим преемником Елизавета назначила Якова I.

«Яков, сын Марии Стюарт, не имел ни одного из любезных и блистательных качеств своей матери. Его ум не был лшиен прозорливости, но ему недоставало верного и обширного суждения. Яков был учен, но занимался предметами, чуждыми своего сана, между прочим, богословскими прениями. При выборе занятий и при хвастовстве своими познаниями, показывал он смешное педантство. Робкий, он отказывался от всех предприятий трудных или сомнительных. Слабый в управлении самим собой, он однако же хотел пользоваться тою же властью, какую имела Елизавета. Шотландцы любили его, но не уважали и не боялись; англичане, сравнивая его с Елизаветой, считали его неспособным к поддержанию народной славы, видели в нем тесный ум и обыкновенную душу».

Понятно, что вступление на престол Якова I соединило две державы, долго между собою враждовавшие. Однако его план объединения Англии и Шотландии так и не был реализован при жизни этого короля (объединение произойдет только в 1707 году).

Англия была противником Испании по религии, и англичане роптали на Якова, заключившего с ней мир в 1604 году, и не скрывали своего к нему нерасположения. При этом, благодаря посредничеству Якова I, завершилась война Испании и Нидерландов. А брак старшей дочери короля Елизаветы, вышедшей в 1613 году за Фридриха V, курфюрста Пфальца и главу Протестантской унии немецких князей, заложил прочные основы долгосрочного союза Англии с государствами Германии.

* * *

Фридрих Ансильон пишет:

«Север был еще отделен от прочей Европы; чуждый политики юга и происшествий, его волновавших, он не принимал участия в его развитии и образованности. Ни одна из северных держав не была так могущественна, чтобы внушить к себе зависть в других, ни так просвещенна, чтобы самой другим завидовать, ни одна не думала о завоевательных проектах, которые бы заставили других приготовляться к защите».

В Швеции с 1607 года правил Карл IX из династии Васа, свергший Сигизмунда, сына короля Юхана III, и ставший сначала регентом, а затем и королем. Отметим, что Сигизмунд исповедовал католицизм, и с его восшествием на престол над Швецией нависла угроза проведения контрреформации, но Карл IX воспрепятствовал этому, став одним из главных защитников протестантской веры в Европе.

Сигизмунд стал королем Польши, и он потом долго воевал со своим дядей Карлом за шведский престол, но у него ничего не получилось.

«Поляки поддерживали Сигизмунда <…> но польское дворянство слишком хорошо знало свои выгоды, чтобы желать торжества Сигизмунда над соперником и утверждения его на шведском престоле. Подавая помощь своему королю, они хотели только сохранить свою честь и в то же время утвердить свою независимость, а саму войну вели чрезвычайно вяло».

Короче говоря, своему сыну Густаву II Адольфу Карл IX оставил три войны.

«Густаву Адольфу минуло только восемнадцать лет, когда он наследовал отцу; он был один из тех редких гениев, которые не знают детства, изумляют своей ранней зрелостью, в одно и то же время приносят цветы и плоды и угадывают все то, чего не знают. Все его блистательные качества и даже недостатки согласовались с потребностями народа, столько же любившего энтузиазм и славу, сколько другие любят спокойствие. Мы увидим, как Густав явится на театре гораздо обширнейшем, как он выдвинет своих храбрых шведов из неизвестности, как силой своих дарований поставит Швецию на первую степень держав, прославит ее, но не обогатит».

* * *

И, наконец, Священная Римская империя, основанная в 962 году. В это мощное государство Европы входили Германия (ее ядро), Чехия, Северная и Средняя Италия, а также некоторые регионы Франции.

В результате начавшейся в 1517 году Реформации империя оказалась расколотой на лютеранский север и католический юг. К протестантам относились такие крупные княжества, как Саксония, Гессен, Вюртемберг, Бранденбург и др., а также имперские города Страсбург, Франкфурт, Гамбург, Любек и Нюрнберг. Католическими остались церковные курфюршества Рейна, Австрия, Бавария, Лотарингия и некоторые другие государства.

Императором Священной Римской империи был великий Карл V Габсбург, но он умер в 1558 году. Его сменил его брат Фердинанд I, родоначальник младшей (австрийской) ветви дома Габсбургов. Его в 1564 году сменил его старший сын Максимилиан II, а того в 1576 году – его сын Рудольф II. Рудольфа в 1612 году сменил его брат Матиас, но тот умер в 1619 году, и его место на троне занял Фердинанд II Габсбург, внук Фердинанда I, сын эрцгерцога Штирии Карла II и Марии Баварской.

В описываемые нами времена в Священной Римской империи проживало около 15 000 000 человек. Для сравнения: в Польше жило 9 700 000 человек, а Англии – 5 000 000 человек, в Швеции и Дании – по 1 100 000 человек.

У Фридриха Ансильона читаем:

«Не только Пруссии, но и всей Германии угрожали в это время величайшие бедствия. Германия, прекрасная страна Европы, плодоносная, богатая, обитаемая народом – мужественным, терпеливым и деятельным, страдала от своего внутреннего устройства и от религиозного волнения, которое, рано или поздно, должно было произвести ужасные катастрофы. Владетельные князья смотрели на императора, как на особу, пользующуюся одним титулом, наблюдали за его действиями, опасаясь его возвышения, и не повиновались ему. Они выбирали главу империи из германской линии Австрийского дома, потому что боялись турок».

Побег Марии Медичи из Блуа

22 февраля 1619 года начинается

первая война между матерью и сыном.

Франсуа БЛЮШ

Такова была обстановка в Европе к началу 1619 года. Напомним, что Мария Медичи в это время находилась в ссылке в Блуа, а Арман-Жан дю Плесси-Ришелье – тоже в ссылке, в Авиньоне. Но уже в феврале 1619 года ситуация вдруг резко изменилась. Дело в том, что 22 февраля королева-мать решилась на отчаянный шаг. План побега Мария Медичи вынашивала уже довольно давно, в этом ей помогал один из ее ближайших соратников герцог д’Эпернон, губернатор Ангулема, с которым она сблизилась за время пребывания в ссылке. Именно он пригласил королеву к себе в Ангулем, где она могла бы стать полной хозяйкой своих поступков, чтобы вести с сыном переговоры не как жалкая изгнанница, молящая о пощаде, но как самостоятельная «политическая единица», готовая в случае необходимости отстаивать свои права силой оружия.

В начале того же месяца старый герцог собрал свои войска и направился к Лошу, откуда до Блуа (места заточения госпожи Медичи) было рукой подать. Вооружившись всеми необходимыми средствами, люди д’Эпернона тайком явились под стены импровизированной тюрьмы, а дальше дело оставалось за малым…

Сам процесс побега напоминает скорее эпизод из приключенческого романа в духе Александра Дюма, чем реальное историческое событие. По словам историка Андре Кастело, все произошло следующим образом:

«Решительно настроенная Мария, крепко прижимая к себе шкатулку с бриллиантами на сумму сто тысяч золотых экю[11], отважно встала на подоконник и, рискуя сломать себе шею, спустилась по веревочной лестнице с сорокаметровой высоты на землю».

Стоит отметить, что королева-мать в то время была уже отнюдь не девочка. Грацией и сноровкой профессиональной эквилибристки там и не пахло, а такие эпитеты, как «полный» и «тучный», явно меркли перед суровым лицом реальности. Короче говоря, для Марии Медичи это был поистине выдающийся поступок, если не сказать подвиг, а ее отвага и самоотверженность до сих пор заслуживают самых высоких похвал. Как бы то ни было, лестница не оборвалась, и королева-мать благополучно опустилась в объятия ожидавшего ее герцога.

Надо сказать, что Марию Медичи поддерживал не один только д’Эпернон. Были и другие недовольные возвышением герцога де Люиня – в числе прочих даже такие аристократы, как, скажем, герцог де Лонгвилль, выразивший готовность поднять восстание в Нормандии, или герцог де Тремуй, готовый к аналогичным действиям в Бретани.

* * *

Подобная поддержка со стороны известных и влиятельных лиц не могла не вдохновить Марию Медичи на восстание. Королева-мать решила действовать незамедлительно: она быстро собрала армию и двинулась на Париж. То была первая война между матерью и сыном, которую историк Франсуа Блюш называет «странным конфликтом», поразившим множество людей, «благочестивых и добрых французов», католиков и протестантов.

Однако ее армии оказалось недостаточно, чтобы обеспечить наступление на столицу, так что Марии Медичи пришлось повернуть на юго-запад, в сторону Ангулема, где она в дальнейшем осела практически на целый год. Оттуда повстанцы перебрались в Анже, где королева-мать взывала к благоразумию французов, побуждая их изгнать герцога де Люиня и прекратить бесчинства, изменившие страну до неузнаваемости.

Королевский двор, ставка которого в то время находилась в Сен-Жермене, был крайне обеспокоен сложившейся ситуацией. Монарх оказался зажат меж трех фронтов – так называемыми «грандами» (мятежными представителями высшего дворянства), гугенотами и Испанией – которые вполне могли помочь королеве-матери как с финансовой, так и с военной точки зрения. Опаснее всего было то, что, находясь внутри такого «треугольника», король не мог предугадать, откуда ждать нападения. К тому же возможностью свергнуть правящее лицо могли воспользоваться несколько сторон, если вообще не все три стороны разом. Положение было крайне напряженным.

* * *

Поначалу Людовик планировал силой захватить мать в плен, однако куда более осторожный и дальновидный герцог де Люинь посоветовал ему отказаться от столь радикальных методов и послать гонца за епископом Люсонским с приказом возобновить его деятельность в окружении королевы-матери. И тот приехал и посодействовал заключению между матерью и сыном договора о примирении. Согласно этому договору, Марии Медичи было гарантировано сохранение всех прав, предоставлена полная свобода проживать, где ей будет угодно, и пользоваться всеми доходами ото всех ее имений. Более того, Людовик XIII обязался даровать прощение людям, содействовавшим бегству королевы-матери из Блуа, а герцогу д’Эпернону даже выдали 300 000 ливров. После этого король через герцогиню де Монбазон пригласил мать прибыть в Тур для встречи.

* * *

Встреча Людовика XIII и Марии Медичи состоялась 5 сентября 1619 года в замке Кузьер, что близ Тура. Там сын с матерью даже обнялись, и последняя, расчувствовавшись, смахнула со щеки набежавшую слезу. В тот же день они вместе поехали в Тур, а вслед за этим последовали обеды, пиры и охоты, сменявшие друг друга в течение нескольких дней. Арман-Жан дю Плесси-Ришелье находился среди почетных гостей. Сам герцог де Люинь вынужден был демонстрировать ему свое расположение, хотя им обоим была прекрасно понятна истинная цена происходившего. Что же касается нашего героя, то он не питал в отношении де Люиня никаких иллюзий. В своих «Мемуарах» он потом написал:

«Свет не видал большего обманщика, чем месье де Люинь. Он давал обещания, не только зная, что не будет их выполнять, но и заранее зная, чем это затем оправдает».

16 октября 1619 года Мария Медичи в сопровождении десятитысячного эскорта торжественно въехала в Анже, и там ей был отведен один из самых красивых дворцов. Между тем новости, поступавшие из Парижа, не радовали: усиление позиций де Люиня, назначение к ее младшему сыну Гастону нового воспитателя д’Орнано, человека де Люиня…

Короче говоря, уже к весне 1620 года Франция вновь зажила предчувствием кровавых столкновений, а в окружении королевы-матери все чаще стали звучать призывы к решению всех проблем самым кардинальным путем.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, уже став кардиналом де Ришелье, потом будет называть это принципом «демонстрации силы» или политикой «с позиции силы». В самом деле, ведь армию вовсе не обязательно приводить в боевую готовность исключительно для ведения военных действий. В определенных ситуациях можно достичь желанной цели, и не прибегая к оружию, но для этого нужно показать потенциальному противнику всю свою мощь, а главное – решимость идти до конца. «Продемонстрировать свою силу, чтобы не быть вынужденным прибегнуть к ней» – так звучит основной постулат подобной концепции.

Гибель старшего брата

Шпаги были обнажены, и в ходе дуэли,

весьма похожей на драку,

Анри был смертельно ранен.

Энтони ЛЕВИ

А 8 июля 1619 года в жизни Армана-Жана дю Плесси-Ришелье произошла трагедия: его старший брат, губернатор Анже, повздорил с капитаном гвардейцев королевы-матери де Лозьером и был убит на дуэли.

Капитан де Лозьер. Это имя уже встречалось на страницах нашей книги. Если кто забыл, это был тот самый человек, который в свое время участвовал в аресте принца де Конде, чей отец, маркиз де Темин, получил за эту «операцию» маршальское звание.

С тех пор прошло почти три года, и теперь началось все с того, что капитан не сдержался и как-то бросил фразу о том, что его бесят губернаторы, которые только разоряют несчастную королеву. Об этом, естественно, донесли Анри дю Плесси-Ришелье, и тот счел, что это оскорбление лично ему, и смыть его можно только кровью. Мария Медичи, узнав об этом, вмешалась, и дело уже казалось улаженным, но через два дня два офицера все же встретились у стен крепости.

Были обнажены шпаги, и начался поединок. Шпага Анри дю Плесси-Ришелье была чуть длиннее, и он первым нанес ранение капитану де Лозьеру, но тот отступил на шаг и, перейдя в контратаку, резко ударил противника прямо в сердце.

Брат нашего героя успел лишь прошептать:

– Господи, прости меня…

Со смертью бездетного старшего брата (а ему был 41 год) угасла и надежда семейства дю Плесси-Ришелье на прямое продолжение рода.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье тяжело перенес эту утрату и написал тогда в своем дневнике:

«Никогда не испытывал я большей скорби, чем при известии о смерти моего любимого брата».

И в самом деле, после этого он долгое время не мог ни разговаривать, ни вести переписку.

* * *

Кстати сказать, скорее всего, именно это событие породило в будущем кардинале ненависть к выяснению отношений между людьми с помощью уличного кровопролития, что потом выразится в разработанном им законе о запрещении дуэлей.

И тут хотелось бы, забегая вперед, рассказать о том, что произошло 22 июня 1627 года. В тот день по приказу кардинала де Ришелье были казнены граф Франсуа де Монморанси-Бутвилль и его кузен граф де Шапелль – за то, что они оба дрались на дуэли прямо на многолюдной площади, и в ходе нее был убит маркиз де Бюсси д’Амбуаз.

Это произвело на общество сильное впечатление. И многие тогда говорили, что кардинал, сделавшись первым министром, «пробил» закон о строжайшем запрещении дуэлей лишь потому, что большая часть дворянства сочувствовала идеям Католической лиги и держала сторону Анны Австрийской, а посему сторонники кардинала постоянно подвергались публичным оскорблениям. Соответственно они вынуждены были обычно отвечать на оскорбления вызовами на дуэль, и многие после этого гибли от полученных ран. То есть утверждалось, что верных людей Ришелье было немного, и он просто решил так защитить их. Со своей стороны Арман-Жан дю Плесси-Ришелье утверждал, что его желание упразднить столь варварский обычай было связано исключительно с тем, что из-за него ежегодно гибли сотни храбрых дворян, которые могли бы верой и правдой служить королю и Франции.

Общественное мнение тогда не приняло этого закона. Даже Людовик XIII, подписавший его, позволял себе подшучивать над теми, кто отказывался от вызовов на дуэль, называя их трусами, которые радуются возможности сослаться на его постановление. И, понятно, мания дуэлей если и ослабела, но не слишком сильно.

Упомянутый же граф Франсуа де Монморанси-Бутвилль прибыл из Брюсселя в Париж для поединка с маркизом де Девроном. Король в это время находился в столице, но дуэль состоялась. Причем средь бела дня, на центральной площади. Секундант де Деврона был убит. После поединка граф де Монморанси-Бутвилль пытался бежать за границу, но был арестован и предан суду Парижского парламента, который и приговорил его вместе с его секундантом де Шапеллем к смертной казни.

Все ожидали, что Людовик XIII воспользуется правом помилования, но Ришелье настоял на своем, и король утвердил смертный приговор, который и был приведен в исполнение.

Биограф кардинала В.Л. Ранцов по этому поводу пишет:

«Будучи на основании теоретических соображений поклонником системы террора, Ришелье пользовался каждым удобным случаем, чтоб устрашить своих противников и наглядно показать им свое могущество. Некоторое время спустя, ему представилась возможность проявить это могущество в еще более ярком свете, побудив короля отказать в помиловании графу Монморанси, одному из самых выдающихся представителей французского дворянства. Весь двор Людовика XIII и все его приближенные, за исключением Ришелье, умоляли короля смягчить приговор, постановленный тулузским парламентом, но король приказал отрубить Монморанси голову, запретив лишь палачу касаться при этом рукою до осужденного».

Когда Гаспар де Колиньи указал королю на опечаленные лица придворных, Людовик XIII резко ответил ему:

– Какой бы я был король, если бы позволил себе питать те же чувства, что и мои подданные!

* * *

Что же касается Анри дю Плесси-Ришелье, то он не оставил после себя ничего, кроме долгов.

После этого Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, понимая, что отчаянно нуждается в поддержке людей, которым он мог бы доверять, стал «подтягивать» наверх своих родственников и друзей. Например, Амадор де Ля Порт (брат матери) был назначен губернатором Анже, маркиз Урбен де Майе-Брезе (муж младшей сестры Николь) стал капитаном гвардейцев, а позже, в 1632 году – маршалом Франции и т. д. Таким образом, наш герой начал играть все более важную роль при дворе Марии Медичи, создавая политическую базу для того, чтобы диктовать свою волю в ее делах, в назначениях на должности и в расходовании материальных средств.

Война между матерью и сыном

Закулисная глухая вражда постепенно

перерастала в открытое столкновение.

Андре КАСТЕЛО

Но это все будет позже, сейчас же Арман-Жан дю Плесси-Ришелье вновь должен был встретиться с Марией Медичи, и 27 марта 1620 года он уже был у нее. До него у нее уже побывала делегация, состоявшая из графа Филиппа де Бетюна и богослова Пьера де Берюля. В их задачу входило всеми правдами и неправдами отдалить королеву-мать от герцога д’Эпернона, но выполнить задуманное им не удалось. Вместо этого Мария Медичи написала несколько писем своему сыну, оправдывая свой побег и излагая свои взгляды на управление королевством. При дворе, тем не менее, сочли возможным трактовать ее побег как похищение, совершенное «проклятым д’Эперноном», а это позволяло вести с «жертвой» переговоры.

Когда наш герой прибыл, он прямиком направился к герцогу д’Эпернону, а тот привел его к королеве-матери, окружение которой смотрело на визитера с нескрываемым подозрением. Они-то не покинули Марию Медичи в Блуа и вынуждены были сносить все унижения, а посему епископ Люсонский для них был «изменником», «человеком де Люиня» и «представителем противоположного лагеря». Однако (и в этом ему следует отдать должное) он был и единственным среди всех присутствующих дипломатом, то есть человеком, готовым выдать все, что угодно, кроме своих собственных чувств.

При поддержке красноречивого Пьера де Берюля Арман-Жан дю Плесси-Ришелье быстро достиг соглашения, которое, не задевая лично герцога д’Эпернона, в то же время не лишало королеву-мать надежды со временем вернуться ко двору.

Оно было подписано 30 апреля 1620 года в Ангулеме. По сути, это был мирный договор, но речь тут шла не об отступлении короля, чья армия уже стояла в нескольких лье от убежища Марии Медичи, а лишь о намерении сына примириться с матерью. Именно Людовик XIII, проявив благоразумие, призвал будущего кардинала де Ришелье, чтобы тот побудил королеву-мать вступить в переговоры. Точнее, это наш герой побудил короля к этому, сделав вид, что его призвали лишь выполнить задуманное. И хитроумный дю Плесси выполнил свою миссию блестяще – так, что обе стороны остались им весьма довольны, искренне веря, что он отстаивает именно их позиции. В благодарность за эффективное посредничество король позволил матери сделать Армана-Жана дю Плесси-Ришелье своим канцлером, а та с готовностью вновь приблизила к себе человека, которого еще совсем недавно все в ее окружении называли «гнусным шпионом».

По словам биографа Ришелье Роберта Кнехта, «это соглашение широко представлялось как триумф епископа».

Согласно договору, Мария Медичи получила право на так называемые «места безопасности», для чего она вынуждена была отказаться от Нормандии и принять на себя губернаторство в Анже, Шиноне и Пон-де-Се – городах, имевших стратегическое значение благодаря мостам через Луару. При этом наш герой предпочел бы, чтобы ей дали город Нант, предоставлявший пути возможного отступления по морю.

Биограф кардинала де Ришелье Энтони Леви пишет:

«Дю Плесси приободрил Марию Медичи, завершив меморандум заявлением о том, что если она, живя без интриг в выданном для нее месте, по-прежнему будет подвергаться гонениям, он первым заявит о том, что власть в государстве подчинена личным интересам, с явным намеком на то, что король в таком случае потеряет свой авторитет. Этот меморандум был важен потому, что, во-первых, успокаивал враждебные чувства в окружении королевы-матери, а во-вторых, свидетельствовал о том, что дю Плесси <…> вовсе не был жадным до власти заговорщиком».

Согласиться с утверждением, что Арман-Жан дю Плесси-Ришелье «вовсе не был жадным до власти заговорщиком», трудно. Другой, не менее известный биограф кардинала, Франсуа Блюш, например, утверждает, что его постоянной заботой было «остаться верным своей благодетельнице, при этом максимально угождая Людовику XIII». У многих подобное принято называть предательством. Да и вообще относиться к Арману-Жану дю Плесси-Ришелье можно по-разному. Но вот то, что он всегда действовал, следуя принципам «цель оправдывает средства», – это бесспорно. С другой стороны, в определенных обстоятельствах (например, когда дурной «капитан» ведет «государственный корабль» прямо на скалы) и заговоры могут иметь прямое отношение к самому геройскому патриотизму…

* * *

А потом произошло событие, которое повергло двор Марии Медичи в настоящее уныние: король вдруг освободил принца де Конде и снял с него все обвинения. Репутация королевы-матери после этого оказалась запятнанной злоупотреблением властью, поскольку именно она заключила принца, претендовавшего на власть в стране, в тюрьму в сентябре 1616 года.

Принц де Конде тут же стал новым и весьма воинственным союзником герцога де Люиня, и это очень не понравилось королеве-матери, считавшей де Конде своим личным врагом. В знак протеста она решила держать свой двор в Анже, не возвращаясь в Париж.

С этого момента напряженность в отношениях между королем и его матерью опять начала расти, и герцог де Люинь поспешил предложить Марии Медичи кое-какие уступки, но, как обычно, они оказались слишком незначительны, а кроме того – сильно запоздали. После этого он также велел своим людям в Анже взвалить на Армана-Жана дю Плесси-Ришелье вину за отказ от предложенных условий.

Будущий кардинал по-прежнему стремился к полному примирению. Похоже, в данный момент он искренне уговаривал Марию Медичи не противоречить своему сыну. Но все было безрезультатно, и дело явно шло к вооруженному столкновению, тем более что гугеноты, заинтересованные в беспорядках любого рода, выразили желание принять участие в разгорающемся с новой силой конфликте.

* * *

Сам кардинал Жак дю Перрон отправился в Анже с большой делегацией духовенства с целью предотвратить серьезные военные столкновения. Но и это не помогло. Установившийся династический мир закончился, и 7 июля 1620 года началась вторая война между матерью и сыном, которую историк Франсуа Блюш характеризует как «одну из самых коротких и наименее кровавых войн в мире».

В самом деле, герцог де Люинь, поддерживаемый старыми советниками Генриха IV, настаивал на переговорах, а принц де Конде – на вооруженном столкновении, но король все же склонился на сторону военных действий.

В результате 10 июля его войска взяли Руан, 17-го – Кан, а уже 7 августа мятежники, члены оппозиционной группировки знати, недовольной возвращением принца де Конде, были разгромлены королевской армией у переправы через Луару в Пон-де-Се.

В этом (если позволительно будет применить этот термин) сражении Людовик XIII лично командовал своими войсками.

Жедеон Таллеман де Рео по этому поводу пишет:

«Он был немного жесток, как и большинство замкнутых и малодушных людей, ибо правитель наш доблестью не отличался, хотя и желал прослыть отважным».

На стороне Марии Медичи стояли герцог Вандомский (первый сын Генриха IV и его фаворитки Габриэль д’Эстре), а также герцог д’Эпернон, герцог де Рец, герцог Мэнский, герцог Немурский, герцог де Монморанси и граф Суассонский. Королю помогал руководить маршал Шарль де Креки.

К несчастью для Марии Медичи, герцог де Рец изменил ей и со своим отрядом в 1500 человек ушел с поля боя. Это сократило армию королевы-матери примерно на треть. Увидев это, герцог Вандомский тоже предпочел скрыться. Дальнейшее для опытного маршала де Креки было, как говорится, «делом техники»: лишенная командования армия Марии Медичи была рассеяна в течение пятнадцати минут.

Всезнающий Жедеон Таллеман де Рео описывает произошедшее следующим образом:

«Затем произошла смехотворная стычка при Пон-де-Се; барон де Фене довольно едко отзывается о ней, да и название, которое дали этому бесподобному походу, достаточно подтверждает, что все это была пустая затея. Ботрю командовал пехотным полком, выступившим на стороне королевы-матери; однажды он сказал ей: “Что до пехотинцев, государыня, то людей, твердых на ногу, нам хватает, а вот поди поищи таких, кто был бы тверд и духом”».

Некоторые историки называют стычку при Пон-де-Се «беспорядочной перестрелкой», некоторые – «шалостью при Пон-де-Се».

* * *

8 августа Людовик XIII торжественно вступил в Анже, а на следующий день в дело вмешался Арман-Жан дю Плесси-Ришелье и вновь уладил все полюбовно: король опять помирился с матерью, что и было зафиксировано мирным договором от 10 августа 1620 года.

Кстати сказать, после этого договора позиции нашего героя резко усилились, но он продолжил вести переписку с герцогом де Люинем. Что же касается Марии Медичи, то ей было разрешено вернуться в Париж, где она поселилась в специально построенном для нее по образцу флорентийского дворца Питти Люксембургском дворце.

Дворец, надо сказать, получился удивительно красивым, но что ей теперь было до всего этого великолепия. Правильно же говорят, что тюрьма – это место, где человек находится против своей воли, даже если внешне она выглядит, как дворец.

Биограф Марии Медичи Пьер-Викторьен Лоттен де Лаваль по поводу мира, заключенного между матерью и сыном, высказывается так:

«Ришелье сыграл в этом деле постыдную роль. Королева была вновь предана и вновь вынуждена сдаться на милость своего гонителя. <…> Она вновь стала заложницей своего сына».

* * *

А вот в отношениях с герцогом де Люинем заключенный мир ознаменовал для нашего героя новый поворот: демонстрируя всем «союз, основанный на общности интересов», они договорились о браке между племянником де Люиня Антуаном де Комбале и племянницей Армана-Жана дю Плесси-Ришелье Марией-Мадлен. Последняя родилась в 1604 году и была дочерью Франсуазы дю Плесси-Ришелье, старшей сестры будущего кардинала. Пышная свадьба была отпразднована в конце ноября месяца в Лувре, и Мария Медичи щедро одарила новобрачную.

Говоря об этой свадьбе, следует заметить, что не всем ее участникам суждено было прожить долго. Например, Франсуаза дю Плесси-Ришелье умерла в 1620 году, а маркиз Антуан де Комбале был убит при осаде Монпелье в 1622 году.

Вступление на престол Филиппа IV

Оливарес относился к Филиппу

одновременно как подчиненный

и как наставник, что во многом напоминало

отношения Ришелье и Людовика XIII.

Энтони ЛЕВИ

31 марта 1621 года в Испании умер, угорев у камина, король Филипп III, и его место занял его 16-летний сын Филипп IV из династии Габсбургов.

Этот молодой человек, подобно отцу, не имел ни желания, ни способностей к государственной деятельности. Он лишь предавался удовольствиям жизни, возложив все бремя управления на своего 34-летнего фаворита Гаспара де Гусман-и-Пиментель герцога де Оливареса, человека властолюбивого и мстительного. Позднее Оливарес будет очень завидовать кардиналу де Ришелье, и именно их противостояние будет оказывать мощное влияние на ход всей европейской политики. Но пока до этого было еще далеко.

А вот новый король Испании начал с того, что уже 21 апреля 1621 года возобновил войну с Нидерландами и с Англией.

Война Людовика XIII с гугенотами

Король считает, что Ришелье амбициозен.

<…> Впрочем, гораздо больше его волнует

протестантский вопрос.

Франсуа БЛЮШ

В свою очередь, весной 1621 года Королевский совет Франции принял решение начать войну с протестантами, окопавшимися в Беарне, на родине Генриха IV. Дело в том, что Протестантская уния, созданная для противостояния католикам, отказалась признать присоединение Беарна к французской короне.

Чтобы было понятно, Протестантская уния – это союз германских протестантов, созданный в 1608 году для борьбы с католиками. В состав унии вошли князья Пфальца, Анхальта, Вюртемберга, а также имперские города Страсбург, Ульм и Нюрнберг. Возглавил унию курфюрст Пфальца. Позднее к унии присоединились Бранденбург и Гессен. Протестантская уния имела общие войско и финансы для его содержания. Соответственно она противостояла Католической лиге, созданной в 1609 году.

Так вот, гугеноты на юго-западе Франции, осмелев, взялись за оружие под предводительством герцога де Рогана.

Людовик XIII лично поехал в Беарн, чтобы покончить с происходившими там беспорядками, наладить сбор налогов и возвратить отнятое имущество католическому духовенству.

Герцог де Люинь, произведенный 2 апреля 1621 года в коннетабли Франции, снова выступил за компромиссное решение вороса, но его влияние на короля к тому времени уже начало ослабевать. Напротив, влияние принца де Конде, всегда готового схватиться за оружие, возрастало. В результате 17 мая Людовик XIII выступил в поход. 18 мая он начал осаду Сен-Жан-д’Анжели, и город сдался ему 24 июня.

17 августа королевская армия начала осаду Монтобана. Удивительно, но осада этого города впервые была поручена герцогу де Люиню, совершенно беспомощному на поле боя.

В результате своими неумелыми действиями он позволил протестантской армии, направленной на помощь Монтобану, войти в город. Герцог де Люинь, полный страхов и сомнений, попытался вести тайные переговоры с осажденными, но это стало известно и лишь навлекло на него гнев короля.

15 ноября Людовик XIII приказал снять осаду Монтобана, но остался на юге, чтобы завершить усмирение мятежников.

Смерть герцога де Люиня

Самым важным событием этой эпохи

была смерть де Люиня, открывшая путь

к престолу королевскому

гениальному Ришелье.

Кондратий БИРКИН

12 ноября 1621 года герцог де Люинь осадил маленькую гугенотскую крепость Монёр на реке Гаронне, а через месяц он заболел «пурпурной лихорадкой» (вероятнее всего, скарлатиной или чумой, бродившей по армии) и умер буквально через несколько часов.

Считается, что Шарль д’Альбер герцог де Люинь «сошел со сцены» удивительно вовремя, ибо король уже устал от него и больше не скрывал этого от своих приближенных.

Современники рассказывали, что никто даже не наведался к умиравшему, а после похорон Людовик XIII признался одному из своих приближенных, что смерть де Люиня сделала его свободным. В результате о бывшем фаворите все очень скоро забыли.

Ришелье становится кардиналом

Получение кардинальской шляпы

станет компенсацией

за его осторожность и гибкость.

Франсуа БЛЮШ

В том же 1621 году, после смерти де Люиня, Мария Медичи вновь заняла свое место в Королевском совете.

Смерть герцога открыла путь наверх и Арману-Жану дю Плесси-Ришелье, имевшему все причины недолюбливать герцога и принижать его роль перед потомками. Поначалу он стал простым членом Королевского совета, но потом очень быстро выдвинулся на пост министра. Кроме того, Мария Медичи добилась для него кардинальской сутаны.

Произошло это следующим образом. Весной 1622 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье заступился за королеву-мать на заседании Королевского совета. Влиятельнейшие люди Франции всегда относились к нему более чем с опаской, явственно видя его достоинства и потенциальные возможности, амбиции и непреклонность на пути к поставленной цели. Выступая в Совете, наш герой еще больше укрепил министров в их беспокойствах. И тогда государственный секретарь маркиз Пьер де Пюизье стал убеждать Марию Медичи отправить своего «протеже» в Рим. План де Пюизье был прост: отдалить дю Плесси-Ришелье от Марии Медичи, лишить ее опытного советника, без которого она стала бы не так опасна, и одновременно удалить из Франции самого очевидного кандидата на высшее место рядом с троном. Но наш герой решил переиграть де Пюизье и заявил о своем согласии отправиться в Рим.

А тут очень кстати (13 августа 1622 года) в Париже умер Анри де Гонди, кардинал де Рец. Мария Медичи усилила давление на государственного секретаря де Пюизье. Наконец, в дело вмешался сам Людовик XIII. И в результате этих совместных усилий 5 сентября 1622 года епископ Люсонский был все же возведен в кардинальский сан.

В это время ему было 37 лет. В поздравительном письме папа Григорий XV (в миру Алессандро Людовизи) написал ему:

«Твои блестящие успехи настолько известны, что вся Франция должна отметить твои добродетели <…> Продолжай возвышать престиж церкви в этом королевстве, искореняй ересь».

Как видим, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье (а теперь уже кардинал де Ришелье) в блестящем стиле выиграл эту партию.

Историк Ги Шоссинан-Ногаре пишет о Марии Медичи:

«Она добилась введения в Совет Ришелье, то есть, как она очень наивно полагала, себя самой. Когда Ришелье сделался главой Совета, она расценила это как собственный триумф. Но Ришелье, возвыситься которому помогла королева-мать, ради удовлетворения своих амбиций сделался слугой короля душой и телом».

С известным историком можно согласиться лишь частично. В самом деле, вознесясь на такую высоту, кардинал де Ришелье перестал нуждаться во флорентийке. И тут никого не должна вводить в заблуждение его известная фраза о том, что пурпурная мантия будет постоянно напоминать ему о Марии Медичи и о его обещании не щадить за нее и последней капли своей крови… Однако при этом он не «сделался слугой короля душой и телом». Скорее, напротив, он обратил свой проницательный взгляд на королеву Анну Австрийскую, супругу Людовика.

Другое дело, что 20-летний король, в силу данных ему от природы качеств, просто не мог долгое время обходиться без поводыря, а это значило, что в его окружении тут же началась борьба за место ушедшего в мир иной герцога де Люиня.

Часть четвертая

Ему не хватало только короны

Член королевского Совета

Он вернулся в Париж, и с тех пор счастье

и везение не оставляли этого

хитреца до самой смерти.

Андре КАСТЕЛО

Очевидным претендентом считался принц де Конде. Но ведь был еще и Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, отныне и навсегда – великий и ужасный кардинал де Ришелье…

Теперь положение кардинала коренным образом изменилось. Он уже не выглядел тем полуссыльным изгоем, каким был еще совсем недавно. Теперь с ним вынуждены были считаться все, причем не только члены Королевского совета.

Что касается парижского общества, то в нем возвышение епископа Люсонского было встречено вполне благосклонно. В частности, известный придворный поэт Франсуа де Малерб писал одному из своих друзей:

«Вы знаете, что я не льстец и не лжец, но клянусь вам, что в этом кардинале есть нечто такое, что выходит за общепринятые рамки, и если наш корабль все же справится с бурей, то это произойдет лишь тогда, когда эта доблестная рука будет держать бразды правления».

Однако «эта доблестная рука» все еще не пользовалась полным расположением короля. Тогдашний венецианский посол, например, докладывал своему правительству следующее:

«Господин кардинал де Ришелье здесь единственный, кто противодействует министрам. Он прилагает все усилия для того, чтобы возвысить себя в глазах короля, внушая ему идею величия и славы короны».

Судя по всему, новоиспеченный кардинал хорошо изучил характер Людовика XIII, сделав упор на его славолюбие и желание во всем походить на своего знаменитого отца. Он упорно внедрял в сознание молодого короля такие понятия, как величие, признание, бессмертие…

Когда же он в кардинальской мантии вошел в зал Королевского совета, всем сразу стало понятно, кто отныне здесь хозяин. И точно – вскоре ему удалось ненавязчиво убедить короля в полной беспомощности и несостоятельности его министров Шарля де Ля Вьёвилля, Николя Брюлара де Сийери, Пьера де Пюизье и других. И, надо сказать, сделать это было несложно, ибо внутренняя обстановка во Франции тогда была крайне неблагополучной. Повсеместно тлели, готовые в любой момент разгореться, очаги недовольства. Серьезно был расшатан и международный престиж Франции, отказавшейся от союза с германскими протестантскими княжествами из религиозно-идеологической солидарности с Габсбургами. И все потому, что на протяжении последних лет как внутренней, так и внешней политикой Франции занимался кто угодно, только не тот, кто был на это способен.

И вот тут-то Людовик XIII увидел в кардинале де Ришелье человека, который должен был, а главное, мог спасти Францию. Он все чаще стал советоваться с ним, все чаще начал прислушиваться к его советам и вскоре уже вообще не мог без них обходиться.

Устранение де ля Вьёвилля

С этого момента Ришелье

стал самым важным лицом в Совете.

Энтони ЛЕВИ

Итак, 29 апреля 1624 года кардинал де Ришелье вошел в состав Королевского совета, но там в тот момент всем, по соглашению с Марией Медичи, руководил 40-летний маркиз Шарль де Ля Вьёвилль, назначенный 11 февраля 1623 года суперинтендантом финансов. Заняв столь высокую должность, маркиз начал с того, что уговорил короля сформировать новый кабинет.

Отставка прежнего министерства была окончательно решена на конфиденциальном совещании между королем, Марией Медичи, де Ля Вьёвиллем и Ришелье. Шарль де Ля Вьёвилль стал первым министром, но Людовик XIII тогда еще не до конца доверял Ришелье, так что тому не было дозволено войти в состав кабинета.

Управляя финансами, Шарль де Ля Вьёвилль начал экономить на всем, включая и доходы старой аристократии. А еще он был человеком честолюбивым, а посему не терпел рядом влиятельных людей. И именно из-за него в свои поместья вскоре были высланы министры Николя Брюлар де Сийери и Пьер де Пюизье. Это, заметим, было только на руку не менее честолюбивому кардиналу.

А тем временем Шарль де Ля Вьёвилль совершал одну ошибку за другой. Но главной из них было то, что он многое делал, даже не спрашивая формального согласия короля. Ришелье следил за его действиями и ждал своего часа, будучи уверенным, что при поддержке Марии Медичи он будет в самом скором времени призван к кормилу правления. И действительно, очень скоро стало ясно, что Шарль де Ля Вьёвилль не в силах справляться с возраставшими проблемами внутренних государственных дел и внешней политики.

Падение Шарля де Ля Вьёвилля значительно ускорили памфлеты, озаглавленные так: «Умирающая Франция» и «Голос общества к королю». Автор этих резких по своему содержанию памфлетов, аббат Франсуа Ланглуа де Фанкан, бывший поклонником Генриха IV, состоял в близких отношениях с кардиналом де Ришелье, нередко прибегавшим к его перу для распространения печатных пасквилей против правительства. Биограф Ришелье Энтони Леви даже утверждает, что памфлетист «впоследствии был нанят им на службу».

Конечно же, кардиналу было прекрасно известно, что мнительный Людовик XIII читал подобные пасквили и принимал их до известной степени во внимание. А Фанкан в своих памфлетах, написанных, по всей видимости, в сотрудничестве с самим Ришелье, обвинил Шарля де Ля Вьёвилля в воровстве, превышении власти и прямом неповиновении королю. Вместе с тем он указал на кардинала как на единственного человека, способного вывести Францию из глубочайшего кризиса.

В результате 13 августа 1624 года Шарль де Ля Вьёвилль был арестован и заключен в замок Амбуаз, откуда ему удалось бежать лишь через год, чтобы потом укрыться в Голландии. Кстати, слишком много знавший об этой хитроумной интриге Франсуа Ланглуа де Фанкан уже в 1627 году был заточен в Бастилию, где он и умер годом позже.

Первый министр короля

Генриха IV уже не было в живых,

и лишь Ришелье суждено было

воскресить его мудрую политику.

Фридрих фон ШИЛЛЕР

После устранения маркиза де Ля Вьёвилля Ришелье превратился чуть ли не в самого влиятельного человека в государстве. В самом деле, до этого ареста в Королевский совет, тогдашнее французское правительство, входили Мария Медичи, кардинал Франсуа де Ларошфуко, перешедший в католичество гугенот герцог де Ледигьер, канцлер Этьен д’Алигр и еще несколько государственных секретарей, которые открывали заседания докладами о текущем состоянии дел в королевстве. В принципе ни один приказ не вступал в силу, пока его не завизирует король, чью подпись удостоверял соответствующий секретарь. Когда король отсутствовал, его место занимал канцлер.

Короче говоря, кроме королевы-матери и канцлера, никто из членов Совета не имел преимуществ над остальными. Амбициозный маркиз де Ля Вьёвилль нарушил этот порядок и сурово поплатился за это. Но зато теперь же кардинал де Ришелье, благодаря Марии Медичи, получил такие полномочия, что стал выше не только старика де Ларошфуко, но и канцлера, который до того считался высшим должностным лицом, возглавлявшим королевскую канцелярию и архив, а также хранившим государственную печать. При этом официальная должность кардинала звучала всего лишь так – государственный секретарь по торговле и морским делам.

Отметим, что во Франции всегда было так: если кого-то назначили кардиналом, то и в Королевский совет его непременно надо было включить. Включили. В ответ на это кардинал тут же изложил королю свою программу, определив наиважнейшие направления внутренней и внешней политики. Он заявил:

– Поскольку Ваше Величество решило открыть мне доступ в Королевский совет, тем самым оказывая мне огромное доверие, я обещаю приложить всю свою ловкость и умение, вкупе с полномочиями, которые Ваше Величество соблаговолит мне предоставить, для уничтожения гугенотов, усмирения гордыни аристократов и возвеличивания имени короля Франции до тех высот, на которых ему положено находиться.

Отметим также, что на заседаниях нового Совета мудрый кардинал де Ришелье начал действовать осторожно: он не выставлял свою новую роль, напротив, он постарался создать впечатление, что отныне и навсегда всеми делами в королевстве будет управлять только король.

Он умолял Людовика XIII «не слушать никаких жалоб на того или иного министра в частном порядке, но самому встать во главе Совета». Замысел кардинала был прост: отныне все решения Совета должны быть одобрены лично королем, а раз так, то обвинить министров и прежде всего самого кардинала за допущенные ошибки будет просто невозможно.

Кардинал прекрасно понимал, что Людовик XIII, будучи человеком болезненным и слабым, неспособен к самостоятельным поступкам и тем более к изнурительному каждодневному труду, а это значило, что истинным творцом и проводником политической линии будет он – кардинал де Ришелье. Таким образом, он умело взял бразды правления в свои руки, оставив для короля лишь прекрасную иллюзию, что все теперь зависит исключительно от его монаршей воли.

В одном из своих писем к Людовику XIII кардинал заверил короля:

«Если Богу угодно будет продлить мою жизнь еще на полгода или более, то я умру спокойно. Гордость Испании будет сокрушена, гугеноты покорены, между членами королевской фамилии восстановится единодушие, имя же Вашего Величества прославится всюду».

Людовику нравились подобные слова. Со своей же стороны кардинал, изучив до тонкости королевский характер, постоянно выставлял себя лишь преданным исполнителем его монарших предначертаний. Приходя к королю с докладом, он никогда не навязывал своего мнения. По крайней мере, он никогда не делал это открыто. Но зато он всегда излагал обстоятельства дела так, что Людовик XIII невольно «принимал решение», вполне соответствовавшее тому, что было нужно Ришелье. При этом он постоянно льстил королю, лаская его самолюбие. Он постоянно говорил:

– Ваше Величество – вы первый во всем нашем Государственном совете.

Наверное, многие могли бы так сказать королю, но только Ришелье умел делать это настолько деликатно, что Людовику и в голову бы не пришло подумать, что им манипулируют.

Брак сестры короля. Установление отношений с Англией

Его первый важный

дипломатический успех —

брак Генриетты-Марии и принца Уэльского.

Энтони ЛЕВИ

Как видим, в течение 1624 года кардинал де Ришелье практически прибрал к рукам власть в государстве. А его первым важным дипломатическим успехом стал брак сестры Людовика XIII Генриетты и принца Уэльского, будущего короля Англии и Шотландии, известного в истории как Карл I Стюарт. Этим он ознаменовал возрождение серьезной и продуманной внешней политики Франции, практически сошедшей на нет после смерти Генриха IV, которому в свое время первому пришла в голову мысль о необходимости этого брачного союза.

Брачный контракт был подписан 17 ноября 1624 года. По этому поводу Мария Медичи устроила грандиозный прием в своем любимом Люксембургском дворце.

После приема Мария Медичи и Анна Австрийская сопровождали Генриетту и приехавшего за ней герцога Бекингема до Амьена, где красавец англичанин и Анна умудрились остаться наедине и дать повод заговорить об их «романе».

Последствия этой истории, хорошо известной по произведениям Александра Дюма, оказались не самыми благоприятными для французской королевы. Бекингему же запретили появляться во Франции, и это зародило в душе у Анны глубокую антипатию к кардиналу де Ришелье, который был, как она считала, главным виновником всей этой хорошо продуманной провокации.

Об этом мы еще подробно поговорим ниже, а пока отметим, что отношения с Англией были установлены, но это явно не предполагало улучшения отношений с Испанией. В результате кардиналу де Ришелье пришлось тонко лавировать между необходимостью уважать происпанские чувства в окружении ярой католички Марии Медичи и растущей заинтересованностью в союзе с англичанами. При этом Англия и Испания в то время просто ненавидели друг друга, и, несмотря на всю свою изворотливость, кардиналу так и не удалось примирить две эти противоречащие одна другой цели. В результате отношения Франции с Англией в 1625 году стали ухудшаться (тем более что стало ясно, что брак Генриетты и Карла, что называется, не сложился).

Положение стало совсем неприятным, когда ухудшились отношения и с Испанией, не скрывавшей своего недовольства франко-английским браком.

Проблемы кардинала де Ришелье

Решает монарх, исполняет министр. <…>

Мы еще рассмотрим детально,

что предпринимал Ришелье,

чтобы добиться нужного ему

решения Людовика.

Франсуа БЛЮШ

Обстановка во Франции также начала обостряться. Количество несогласных с правлением кардинала де Ришелье росло, капризная и непредсказуемая Мария Медичи по обыкновению поддержала оппозицию, и это вновь стало угрожать единству королевства.

Кардинал де Ришелье чувствовал, что наступил решающий момент его политической карьеры: на него одновременно навалились и груз королевского доверия, и ощущение все увеличивающегося разрыва между его собственными взглядами и позицией Марии Медичи, уходящей корнями в необузданный католицизм.

Раньше он озвучивал свои идеи голосом Марии Медичи. Теперь он аналогичным образом строил свои взаимоотношения и с королем. А увязать все это воедино было крайне трудно, тем более что Людовик стремился всегда и во всем отстаивать свою независимость от матери.

Пока суд да дело, кардинал де Ришелье стал ближайшим сподвижником Людовика XIII. Несмотря на хрупкое здоровье (нашему герою было 37 лет, и он переживал в те дни невыносимые физические страдания – его мучили сильнейшие приступы мигрени, ставшие последствиями нервного перенапряжения), он достиг столь высокого положения благодаря сочетанию таких качеств, как терпение, хитрость и бескомпромиссная воля. И эти качества кардинал никогда не перестанет использовать для собственного продвижения. В 1631 году, например, он получит титул герцога, продолжая увеличивать и свое личное состояние. Но это не было для него самоцелью. В своей политике кардинал де Ришелье, независимо от руководящих им личных мотивов, всегда преследовал следующие главные цели: укрепление государства, его централизацию, обеспечение главенства светской власти над церковью и центра над провинциями, ликвидация могущества и сепаратизма высшей знати и противодействие испано-австрийской гегемонии в Европе. А еще он очень хотел покончить, наконец, с беспокойными гугенотами.

Пока же, оказавшись на новом посту, он мог видеть безрадостную картину: внутреннюю разобщенность страны, слабость королевской власти при наличии мощной оппозиции, истощенную казну, непоследовательную и пагубную для интересов Франции внешнюю политику. Как было исправить столь малозавидное положение? На этот счет у него имелись совершенно определенные мысли…

Интриги Гастона Орлеанского

Если и был во времена

министерства Ришелье персонаж,

всегда присутствовавший на переднем

плане событий или за их кулисами,

то это Гастон…

Франсуа БЛЮШ

Итак, кардинал де Ришелье «подмял» под себя короля и постепенно, но очень методично начал расправляться со всеми своими противниками. При этом королевское семейство оставалось к нему враждебным.

Гастон, единственный брат короля, плел бесчисленные заговоры с целью усиления своего влияния. 25 апреля 1626 года он достиг 18-летнего возраста. Это был весьма приятный внешне юноша, улыбчивый и элегантный, любимец Марии Медичи, но при этом несдержанный, безалаберный и распущенный, причем с такими же непомерными амбициями, как и у его матери.

Он также был предполагаемым наследником престола и достаточно взрослым для того, чтобы жениться. Многим уже казалось вполне вероятным, что он сам скоро станет королем Франции. К тому же Анна Австрийская, которой исполнилось двадцать пять, практически не имела супружеских отношений с Людовиком XIII, и к 1626 году надежды на наследника мужского пола по прямой линии уже выглядели несбыточными.

Естественно, в таких условиях вопрос вступления в брак Гастона приобретал особое политическое значение, ведь если бы он остался неженатым, трон мог перейти к принцу де Конде из королевского рода Бурбонов или к его наследникам.

Чтобы легче было разобраться во всей сложности ситуации, напомним, что Бурбоны – это младшая ветвь Капетингов, династии французских королей, названной по имени ее основателя Гуго Капета. Капетинги правили во Франции с 987 по 1328 год. После смерти короля Карла IV эта линия пресеклась, и корона перешла к Филиппу VI из рода Валуа, которого сам Карл IV, умирая, назначил регентом королевства. После этого представители семейства Валуа правили во Франции вплоть до 1589 года.

Последним Валуа на французском троне был Генрих III, убитый монахом Жаком Клеманом 2 августа 1589 года. Сменивший его Генрих IV, муж Марии Медичи, уже был из семейства Бурбонов (его отец Антуан де Бурбон был королем Наварры).

А вот титул принца де Конде впервые был дан Луи де Бурбону, дяде короля Генриха IV. Нынешний же принц де Конде был потомком Луи де Бурбона, и он вполне мог претендовать на трон.

Да, такая вероятность реально существовала, и она была чревата политической нестабильностью и рядом непродуманных решений, которые легко могли разрушить все то, к чему кардинал де Ришелье так усиленно стремился.

С одной стороны, младший брат короля Гастон был достаточно честолюбив для того, чтобы захватить власть, но при этом абсолютно лишен каких-либо дарований. Это вполне устраивало кардинала де Ришелье. Он вообще не считал Гастона каким-то уж особенно опасным, так как знал, что этот избалованный и уверенный в своей безнаказанности мальчишка не обладает энергией, необходимой для серьезной борьбы. Но, с другой стороны, если бы Гастон женился и имел потомство мужского пола, смог бы тогда наш герой сохранить свое положение? Конечно же нет. А раз так, кардинал долго не решался высказаться в пользу брака Гастона.

Но этого очень хотела Мария Медичи. За два года до смерти Генрих IV выбрал в невесты Гастону Марию де Бурбон, герцогиню де Монпансье, одну из богатейших наследниц Франции. Гастон находил юную Марию малопривлекательной, но вот Мария Медичи была горячей сторонницей именно этого брачного союза. Соответственно кардиналу де Ришелье ничего не оставалось, как начать действия в этом направлении, но тут же вокруг принца де Конде возникла «партия» противников этого брака, а всеобщее неприязненное отношение к кардиналу еще более возросло.

В итоге маменькин сынок Гастон все же женился на 22-летней Марии де Бурбон, герцогине де Монпансье, дочери герцога Генриха де Монпансье и герцогини де Жуайёз. К несчастью, она вскоре умерла, и произошло это 29 мая 1627 года при родах дочери Анны-Марии-Луизы, носившей впоследствие титул мадемуазель де Монпансье и имевшей известный литературный салон, привлекавший многих интеллектуалов того времени.

* * *

Итак, в 1626 году до правительства дошли сведения, что зреет большой заговор, в состав которого входили многие видные аристократы, а также незаконные сыновья Генриха IV, всегда испытывавшие неприязнь по отношению к Людовику XIII. Дальше – больше, оппозиционеры наладили контакт с англичанами, в чьих отношениях с кардиналом де Ришелье именно в этот момент наступило резкое охлаждение.

Кардинал, естественно, проинформировал обо всем и короля, и его мать. Для большей надежности он усилил личную охрану.

В итоге заговор был сокрушен. Более подробно об этом заговоре, более известном по имени казненного графа де Шале, будет рассказано ниже, а пока же нас интересует следующее: все, вроде бы, завершилось благополучно, но имевшие место события настолько измучили кардинала де Ришелье, что он предпринял попытку уйти в отставку. Или сделал вид, что предпринял…

Как бы то ни было, его прошение, переданное через Марию Медичи, было отклонено, и он получил от Людовика XIII следующее письмо, датированное 9 июня 1626 года:

«Я питаю к вам полное доверие, и у меня никогда не было никого, кто служил бы мне на благо так, как это делаете вы. <…> Я никогда не откажусь от вас. <…> Будьте уверены, что я не изменю своего мнения и, кто бы ни выступал против вас, вы можете рассчитывать на меня».

А через несколько дней после этого стало известно, что герцог Бекингем отдал приказ об отправке в Ла-Рошель флота в составе почти сотни кораблей с примерно десятью тысячами солдат на борту. При этом он заявил, что его главная цель состоит в том, чтобы заставить французского короля уважать права гугенотов – граждан Ла-Рошели. Естественно, французские гугеноты воспряли духом и активизировались.

Так называемый «роман» с Анной Австрийской

С трудом можно представить себе,

как <…> находясь под неусыпным

наблюдением шпионов, Анна Австрийская

могла бы вступить

в какую-либо тайную связь.

Жан-Кристиан ПТИФИС

А теперь, как мы и обещали, разберем в деталях историю о так называемом «романе» кардинала де Ришелье и Анны Австрийской.

Прибыв во Францию, родившаяся в Вальядолиде Анна с трудом привыкала к своей новой жизни. Тем не менее среди окружавших ее людей быстро выделился человек, назначенный ее духовником. Это, как мы понимаем, был Арман-Жан дю Плесси-Ришелье. И некоторые считают, что он вдруг всерьез увлекся прекрасной Анной, но та вступать в отношения с мужчиной, который был на шестнадцать лет старше ее, не желала ни в коем случае.

Существует даже легенда о том, что кардинал де Ришелье любил Анну Австрийскую всю жизнь. Например, автор множества исторических романов Рафаэль Сабатини пишет так:

«Вскоре после того, как Анна стала королевой Франции, ее всей душой полюбил кардинал Ришелье. С девичьей беспечностью она поощряла его ухаживания, дразнила, а потом выставила воздыхателя на посмешище. Этого гордый дух кардинала простить не смог. Ришелье возненавидел Анну и мстительно преследовал ее. Какова бы ни была причина, сам этот факт не подлежит сомнению».

А вот мнение Александра Дюма, изложенное в его знаменитых «Трех мушкетерах»:

«Ришелье, как всем известно, был влюблен в королеву; была ли для него эта любовь простым политическим расчетом, или же она действительно была той глубокой страстью, какую Анна Австрийская внушала всем окружавшим ее людям, этого мы не знаем…»

Как всем известно? И кому это «всем»? Вопрос без ответа…

На самом деле это была борьба противоположностей, ни о каком же единстве здесь не могло быть и речи. Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был человеком ледяного расчета, совершенным прагматиком, а Анна – неудовлетворенной жизнью женщиной со всеми свойственными таким особам глубоко спрятанными внутрь чувствами и страстями. Даже политическими интригами, которые ей довелось плести, она прежде всего вымещала свою досаду на незаладившуюся не по ее вине личную жизнь…

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье попытался заняться «воспитанием чувств» юной королевы. Он, как говорят, явно не чуждался женщин, и парижские сплетники тут же принялись злословить о том, что он надеется сделать то, что даже не приходило в голову Людовику XIII, а именно зачать наследника и возвести его на трон Франции.

Признанный специалист по амурным хитросплетениям французского двора Ги Бретон прямо так и пишет:

«Он хорошо знал о ее драме и решил сыграть в ее жизни роль, от которой так оскорбительно уклонился Людовик XIII».

Это мнение полностью совпадает с мнением современника тех событий Жедеона Таллемана де Рео, который утверждает:

«Кардинал ненавидел Его Величество и одновременно опасался, что король из-за своего слабого здоровья не сможет удержать корону. И тогда он вознамерился завоевать сердце королевы и помочь ей произвести на свет дофина. Чтобы добиться этой цели, он рассорил ее с королем и с королевой-матерью, но так, что ей и в голову не приходило, откуда все это идет. Потом через мадам дю Фаржи, даму из свиты королевы, он передал, что, если королева пожелает, он избавит ее от того жалкого состояния, в котором она живет. Королева, не подозревавшая, что своим мучительным положением обязана именно ему, подумала сначала, что он предлагает ей свою помощь из сострадания, позволила написать ей и даже сама ответила, потому что не могла вообразить, чем все это для нее обернется».

Анна Австрийская якобы быстро поняла, что совершила серьезную ошибку, позволив кардиналу ухаживать за нею. И мадам дю Фаржи была уполномочена сообщить фавориту короля о том, что отныне королева отвергает все его притязания.

Ничем не выказав своего сожаления, кардинал де Ришелье только поклонился.

– Передайте королеве, что я очень разочарован, – якобы сказал он.

В такой «расклад» если и верится, то с большим трудом. Более вероятен вариант, что кардинал просто хотел держать королеву «под колпаком», предполагая, что через нее можно будет при необходимости оказывать давление на короля. Впрочем, нельзя исключить и того, что 40-летний мужчина просто увлекся юной полудевушкой-полуженщиной, красота которой достигла самого расцвета. Ее же не мог не покорить ум кардинала и его красноречие, но мужские чары «старика» явно оставляли ее равнодушной. Возможно, одну из главных ролей здесь сыграло ее католическое воспитание – Анна просто не могла видеть мужчину в служителе Господа.

* * *

Конец «домогательствам» кардинала якобы положила шутка, которую сыграла с ним королева, в один недобрый час согласившаяся на подстрекательства герцогини де Шеврёз. Когда он в очередной раз спросил, что может сделать для нее, королева ответила:

– Я тоскую по родине. Не могли бы вы одеться в испанский костюм и станцевать для меня сарабанду?

Эта история упомянута в «Мемуарах» Анри-Огюста де Ломени, графа де Бриенна, опубликованных в 1838 году. Называя интриганку Шеврёз «наперсницей», граф пишет:

«Однажды, когда они беседовали вдвоем, а вся беседа сводилась к шуточкам и смешкам по адресу влюбленного кардинала, наперсница сказала:

– Мадам, он страстно влюблен, и я не знаю, есть ли что-нибудь такое, чего бы он не сделал, чтобы понравиться Вашему Величеству. Хотите, я как-нибудь вечером пришлю его в вашу комнату переодетым в скомороха, заставлю его протанцевать в таком виде сарабанду, хотите? Он придет.

– Какое безумие! – воскликнула королева.

Но она была молода, она была женщиной живой и веселой; мысль о таком спектакле показалась ей забавной. Она поймала подругу на слове, и та немедленно отправилась за кардиналом. Этот великий министр, державший в голове все государственные дела, не позволил своему сердцу в ту же минуту поддаться чувству. Он согласился на это странное свидание, потому что уже видел себя властелином своего драгоценного завоевания. Но все случилось иначе. Пригласили Боко, который <…> прекрасно играл на скрипке. Ему доверили секрет, но кто же хранит подобные секреты? Он и разболтал всем эту тайну. Ришелье был одет в зеленые бархатные панталоны, к подвязкам были прицеплены серебряные колокольчики, в руках он держал кастаньеты и танцевал сарабанду под музыку, которую исполнял Боко. Зрительницы <…> спрятались за ширмой, из-за которой им были видны жесты танцора. Все громко смеялись, да и кто мог от этого удержаться, если я сам спустя пятьдесят лет все еще смеюсь над этим, стоит только вспомнить?»

Говорят, что больше всего кардинала разозлил именно хохот герцогини де Шеврёз, прятавшейся за ширмой. Весь красный от стыда и гнева он выбежал вон. Судьба королевы была решена: она не оценила его любви, выставила на посмешище… Ну, что же… Отныне зоркие глаза осведомителей кардинала будут следить за Анной Австрийской везде и повсюду. А эта отвратительная де Шеврёз заплатит ему еще дороже…

* * *

Говоря о так называемом «романе» нашего героя с Анной Австрийской, историк Франсуа Блюш совершенно справедливо отмечает, что кардинал был «слишком поглощен публичными делами, слишком озабочен своим долгом, слишком ревнив к своей власти, чтобы рисковать положением ради любовных интрижек».

Он же утверждает:

«Если красота Анны Австрийской и волновала его, его отношения с ней чаще всего заключались в том, чтобы умаслить ее, в попытках шпионить за ней, в постоянном стремлении отвлечь ее от тоски по испанскому прошлому и сделать большей француженкой. То есть в основном это была политика».

А вот Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» пишет про то, как развивались отношения могущественного кардинала с Анной Австрийской, следующее:

«Все, кто не покорялись его желаниям, навлекали на себя его ненависть, а чтобы возвысить своих ставленников и сгубить врагов, любые средства были для него хороши. Страсть, которая издавна влекла его к королеве, превратилась в озлобленность против нее. Королева чувствовала к нему отвращение, а ему казалось, что у нее были другие привязанности. Король был от природы ревнив, и его ревности, поддерживаемой ревностью кардинала, было бы совершенно достаточно, чтобы восстановить его против королевы».

Герцог Бекингем

В Париже он предстал модником и щеголем,

за три дня сменившим, как сообщают,

двадцать семь нарядов.

Энтони ЛЕВИ

В самом деле, разведка кардинала де Ришелье работала очень эффективно и неустанно следила за каждым движением королевы и герцогини де Шеврёз. При этом совершенно очевидно, что сопротивление Анны кардиналу имело вовсе не политические, а чисто личностные мотивы. Ей просто было обидно, просто в ней накопилось слишком много непонимания и досады. А еще ей было очень одиноко, а одиночество – как моральное, так и физическое – никак не способствует позитивному взгляду на вещи и добродетелям.

Тяжело Анне было и в бытовом плане: если этикет испанского двора излишне изолировал венценосную персону, то французский этикет, напротив, выставлял короля и королеву напоказ всему двору. От пробуждения до отхода ко сну высочайшие особы находились здесь в поле зрения многочисленных придворных, которые все теперь были в той или иной степени осведомителями всесильного кардинала.

Долго жить в таком напряжении невозможно, и роковой час для Анны пробил в мае 1625 года, когда на свадьбу английского короля Карла I и сестры Людовика XIII принцессы Генриетты-Марии, как мы уже рассказывали, прибыл из Англии герцог Бекингем – первый красавец и донжуан своего времени. Красавица королева просто не могла оказаться вне его внимания. Со своей стороны, как пишет Ги Бретон, «королева также не осталась нечувствительной к обаянию этого дворянина атлетического сложения, который, казалось, был наделен всеми качествами, которых был лишен Людовик XIII». Короче говоря, обстоятельства сложились таким образом, что возникли все основания для вспышки взаимного чувства…

* * *

Пожалуй, многие помнят колоритный персонаж Александра Дюма – Джорджа Вильерса, герцога Бекингема, в которого без памяти влюбилась французская королева Анна Австрийская? Однако куда менее известен тот факт, что герцог был убит офицером Джоном Фелтоном в 1628 году. А о том, что этот блистательный, романтический образ на поверку не слишком соответствует суровой действительности, знают и вовсе единицы. Давайте же разберемся поподробнее, каким человеком на самом деле был этот герцог Бекингем.

Первенец дворянина Джорджа Вильерса и Мэри Бомон появился на свет 28 августа 1592 года в Лестершире. Злые языки называют его «отпрыском бедного провинциального дворянина и горничной». Подтвердить или опровергнуть этот факт представляется задачей довольно сложной, однако, как бы то ни было, родителей не выбирают.

В качестве наследства от своих родителей Джордж-младший получил разве что необыкновенно приятную внешность, и то данный плюс является слабым утешением, поскольку ни денег, ни фамильного поместья, ни благородного происхождения ему не досталось. Впрочем, стоит отметить, что юноша был прекрасно образован и даже собирался стать придворным слугой. Для этого после смерти отца он отправился во Францию, дабы обучиться соответствующим правилам этикета и французскому языку. Как того требовали обычаи его круга, он пробыл во Франции три года, после чего в августе 1614 года его представили королю Иакову I, сыну казненной Марии Стюарт. Молодой благовоспитанный Джордж сразу же приглянулся королю и был зачислен в придворный штат в качестве виночерпия, благо это место тогда пустовало.

Биограф герцога Бекингема Мишель Дюшен отмечает:

«Король Иаков I Стюарт был весьма противоречивой личностью. Подданные с трудом понимали его, историки также расходятся во мнениях на его счет. Ему приписывают такие достоинства и недостатки, которые трудно назвать совместимыми: он был умен (и это – правда), но временами до странности наивен <…> он был расточителем и скупцом; порой он проявлял картинное великодушие, порой – исключительную мелочность. <…>

Кроме того, у этого человека была еще одна слабость: гомосексуализм. Современники Иакова I не питали иллюзий на этот счет. Моральные установки того времени запрещали называть подобные вещи своими именами, однако никто не сомневался <…> что государь проявлял интерес к лицам, одаренным красотой».

Помимо того, что Джордж Вильерс был весьма хорош собой, он еще и великолепно танцевал. Добавить к этому выдающиеся способности к музыке – и мы получим целый ряд неоспоримых достоинств, благодаря которым он получил огромное влияние при дворе Иакова. Поговаривали даже, что король полюбил его больше, чем собственного сына Карла (к нему он относился с какой-то необъяснимой неприязнью).

Современники многозначительно посмеивались:

– Королем была Елизавета Тюдор, а теперь королева – Иаков.

Как известно, обычаи того времени требовали при королевском дворе обязательного наличия фаворита. У Иакова таковым являлся молодой шотландец по имени Роберт Карр. Внезапное появление Джорджа Вильерса и его головокружительное восхождение по «карьерной» лестнице, разумеется, сильно обеспокоили Роберта. В сложившейся ситуации его даже не слишком утешал внушительный статус своей персоны: милостью короля шотландец стал первым графом Сомерсетом. Слухи о том, что слава бывшего королевского любимчика стремительно затухает, распространялись быстро. Тут же выискались давние противники или же просто недоброжелатели графа Сомерсета, вознамерившиеся заменить его новым протеже. Так граф был устранен по обвинению в заговоре и приговорен к смерти. Правда, позднее король, не испытывавший больше нужды в старом фаворите, смягчился и заменил смертный приговор тюремным заключением. О дальнейшей судьбе шотландца ничего не известно.

С тех пор король больше ни разу не вспоминал о Роберте Карре: его мысли полностью захватил предприимчивый Джордж Вильерс. В январе 1616 года он стал королевским шталмейстером (господином над лошадьми), а это была должность, требовавшая каждодневного общения с королем. О лучшем исходе событий Вильерс не мог и мечтать… Спустя некоторое время он получил орден Подвязки, а позднее – титул виконта, приличествующие данному титулу земельные наделы, а также членство в палате лордов.

Достигнув таких невероятных привилегий при королевском дворе, Джордж вовсе не собирался с ними расставаться. Он неумолимо расправлялся с любой, пусть даже самой крошечной, угрозой. Малейший жест, способный хоть сколько-нибудь подорвать его авторитет в глазах короля, Вильерс расценивал чуть ли не как личное оскорбление, не оставляя своим соперникам-придворным ни единого шанса. В то же самое время перед королем он пресмыкался, как последний фигляр.

– Ты шут? – спрашивал его король. – Ты мой паяц?

– Нет, Ваше Величество, – отвечал Джордж, лобызая его ноги, – я ваша собачка.

И в подтверждение этих слов он тявкал и прыгал перед королем на корточках. Об остальных «услугах», которые эта «собачка» оказывала своему повелителю, говорили разное. Но дело, наверное, того стоило…

Роджер Локиер, биограф герцога Бекингема, весьма категоричен в своих выводах. Он приводит отрывок из письма Иакова I Бекингему, в котором король упоминает «времена Фарнхэма», которые он якобы никогда не забудет, «ведь тогда подушка не отделяла пса от его хозяина». Поясним, что Фарнхэм – это замок, где двор сделал остановку во время поездки короля по стране в 1615 году. Роджер Локиер делает из этого следующий вывод:

«Стало быть, именно в замке Фарнхэм юный Джордж физически уступил Якову».

Мишель Дюшен, другой биограф герцога, с этим не согласен. Он пишет:

«Позволяет ли отсутствие подушки между псом и его хозяином однозначно сделать вывод о существовании сексуальной связи? Это, разумеется, возможно, но не очевидно».

По его мнению, очевидны три вещи. Во-первых, то, что влечение короля к юному Джорджу Вильерсу в 1615–1616 годах, несомненно, имело «чувственную природу». Во-вторых, точно известно, что Джордж не был гомосексуалистом (для этого он слишком увлекался женщинами). В-третьих, как пишет Мишель Дюшен, «даже если поначалу, возможно, существовала физическая связь между сорокалетним королем и юным фаворитом, то она продлилась недолго».

А вот историк Ален Деко четко указывает на то, что короля и его фаворита «связывала любовь». Он констатирует:

«Король не просто любил, он обожал Бекингема, и страсть его не знала границ».

В своих письмах Иаков I писал о «нерасторжимости их уз», называл красавчика Джорджа «нежной супругой» и подписывался как «любящий папа и муж».

Мишель Дюшен с этим опять несогласен:

«То была эпоха гипербол и экстравагантных метафор. Когда Иаков пишет Бекингему, что тот является его “супругом” (husband), то это не более точное указание, нежели когда он называет себя его “папой” (dad). А в одном письме от декабря 1624 года (или 1623 – датировка неточна) <…> упоминается “новый брак”: здесь мы снова имеем дело с цветистым языком эпохи».

Как бы то ни было, в 1617 году «собачка» получила титул графа Бекингема, а чуть позже – стала герцогом. К этому времени Джордж превратился в одну из самых влиятельных фигур при дворе Иакова I. Он осуществлял покровительство нужным ему людям, посредничал при назначении на должности при дворе, разумеется, не бесплатно, и это неплохо обогатило его. Как-то незаметно все его основные конкуренты лишились своих постов, а новоявленный герцог Бекингем стал лорд-адмиралом, то есть главнокомандующим английским флотом, а фактически – ключевой фигурой в правительстве, обладавшей огромным влиянием на стареющего короля, а позднее – и на его наследника, принца Карла.

Лорд-канцлер Эдвард Кларендон написал об этом так:

«Его восхождение напоминало, скорее, взлет; фортуна оказалась к нему настолько благосклонной, что он достиг вершины славы раньше, чем его успели разглядеть у ее подножия».

Без всякого преувеличения можно сказать, что в неполные тридцать лет Бекингем фактически был некоронованным королем Англии и Шотландии. По сути, его вполне можно было бы окрестить английским Ришелье, с той лишь разницей, что последний очень много работал на благо государства, а Вильерс – «рвал жилы» исключительно ради самого себя.

* * *

Поначалу еще не «оперившийся» в политическом смысле Бекингем попросту соглашался со всеми решениями Иакова I. Однако волна военного настроения, захлестнувшая страну с началом Тридцатилетней войны (1618 год), не могла обойти молодого герцога стороной. В связи с этим он стал все активнее выступать за вмешательство Англии в войну на стороне протестантов. В этом он был полностью солидарен с принцем Карлом, и они вместе не раз выступали в парламенте с требованием военных субсидий. Фаворит короля и наследник престола – это мощная сила, которая в итоге одержала верх.

С другой стороны, герцог Бекингем поддерживал курс короля Иакова I на сближение с католической Испанией: он был сторонником брака принца Карла с испанской инфантой. К примирению с католиками толкали Бекингема и личные обстоятельства: во-первых, в католицизм обратилась его мать, а, во-вторых, в 1620 году он сам женился на католичке Кэтрин Мэннерс.

Впрочем, этому ходу было и вполне прозаическое объяснение: отец девушки, граф Рутлэнд, был самым богатым человеком в Лестершире, а его замок Бельвуар считался одним из красивейших во всей Англии. Кроме того, его связывали родственные узы с самыми знатными семействами. Но при этом он был убежденным католиком и не хотел выдавать свою единственную наследницу за протестанта.

Так что герцогу Бекингему пришлось постараться, а вскоре у них с Кэтрин уже было пятеро премилых детей.

* * *

Летом 1623 года герцог Бекингем и принц Карл инкогнито отправились в Мадрид, считая, что их личное присутствие там ускорит ход переговоров по поводу заключения брачного союза. Однако испанское правительство выдвинуло в качестве обязательных условий гарантии веротерпимости для английских католиков и воспитание будущих детей Карла в католической вере. Эти требования выглядели заведомо неприемлемыми, и переговоры были прерваны.

Вернувшись на родину, разозленный герцог Бекингем начал настаивать на начале военных действий против Испании и ее союзников. Но король Иаков I и его советники высказались категорически против. Тогда герцог обратился за поддержкой к парламенту, не одобрявшему непопулярный в стране брак наследника престола с католичкой. В результате под давлением парламента король был вынужден в 1624 году свернуть все переговоры с Испанией и начать подготовку к войне.

В самый разгар военных приготовлений, 21 марта 1625 года, Иаков I Стюарт умер, и его место на престоле занял его сын, ставший королем Карлом I.

Мишель Дюшен характеризует его так:

«Карл был робким, замкнутым подростком, полной противоположностью очаровательному Джорджу Вильерсу. До двенадцати лет он пребывал в тени старшего брата, принца Генри, которого любил и которым восхищался. Смерть Генри в 1612 году превратила Карла в наследника трона, но он по-прежнему оставался скованным, некомфортно чувствовал себя среди придворных, и те считали его заносчивым и неприступным. Добавим к этому, что Карл придерживался строгих моральных правил, чем весьма отличался от окружения отца».

Поэтому принц, мягко говоря, недолюбливал герцога Бекингема, если не сказать больше – он, в сущности, ненавидел его. Сам же Бекингем без особого труда затмил своим великолепием робкого и застенчивого Карла и очень скоро стал пользоваться почти безграничным авторитетом и властью. К тому же пикантности ситуации добавлял тот факт, что король Иаков, которому Бекингем был обязан всем, будучи уже на смертном одре, «завещал» герцога своему наследнику в качестве основного советника и наставника в государственных делах.

Как ни странно, при новом целомудренном короле герцог сохранил все свои посты. Более того, Карл I Стюарт защитил его от выдвинутых парламентом обвинений в коррупции и подготовке заговора с целью обратить страну в католицизм. Впрочем, популярность Бекингема в стране все равно резко упала, и связано это было с неудачными военными действиями на континенте и полным провалом экспедиции в испанский порт Кадис, откуда вернулись лишь жалкие остатки британского флота с голодными и злыми людьми на борту.

Как видим, политический «расклад» полностью поменялся, и теперь Англии для укрепления своих антииспанских позиций следовало вступить в союз с давним врагом Испании – то есть с Францией. Однако французское правительство во главе с кардиналом де Ришелье не спешило оказывать поддержку Англии в войне на континенте. И тогда желание вынудить союзников выполнять свои обязательства привело к заключению брака между королем Карлом I и Генриеттой-Марией, сестрой короля Людовика XIII. Для этого, собственно, в мае 1625 года в Париж и прибыл герцог Бекингем, что и дало толчок его получившими скандальную известность отношениям с королевой Анной Австрийской.

* * *

На первом же балу, данном по случаю свадьбы сестры французского короля, блестящий герцог Бекингем обратил на себя всеобщее внимание – к восторгу французских дам и бешеной зависти их кавалеров. Высокий ростом, с пышными рыжими волосами, лихими закрученными кверху усами и сверкающими черными глазами, герцог мог бы вскружить не одну женскую головку, явись он хоть в крестянских лохмотьях. Но этот красавец был одет в серый атласный костюм, расшитый перламутром и с крупными жемчужинами, заменявшими пуговицы.

Но и это еще было не все. В уши герцога были вдеты бесценные жемчужные серьги. Кстати сказать, добрую половину драгоценностей герцог рассыпал по залам дворца во время танцев: жемчужины оказались плохо пришиты. Подбирать же их с пола англичанин счел ниже своего достоинства.

– Ах, не утруждайтесь такой мелочью, – отмахивался он от тех, кто пытался вернуть ему драгоценности. – Оставьте себе эту безделицу на память.

Короче говоря, герцог имел в Париже полный триумф и ощущал себя полубогом, никак не иначе.

Знаменитая история с подвязками королевы

В результате у Анны зародилась

глубокая антипатия к Ришелье,

которая имела серьезные

политические последствия.

Энтони ЛЕВИ

В самый разгар свадебных торжеств герцог увидел королеву Франции… Что уж произошло в его голове, никто точно не знает, но факт остается фактом: встреча эта оказалась роковой. Недаром Мишель Дюшен называет отношения Бекингема с Анной Австрийской «самым романтическим эпизодом в карьере блистательного фаворита».

Как утверждают, даже государственными делами он вдруг начал заниматься лишь постольку, поскольку это могло помочь ему встречаться с любимой женщиной.

Этот роман развивался на глазах сотен гостей. Роман авантюрный. Роман блистательный. Роман столь же великолепный, сколь и безнадежный. Роман, которого не должно было быть…

Не должно? Но это как сказать…

Герцог Бекингем прибыл в Париж 24 мая 1625 года, и остановился он в особняке герцогини де Шеврёз, а уж та-то точно сделала все возможное, чтобы создать условия для того, чтобы французская королева влюбилась в красавца-англичанина без памяти.

Франсуа де Ларошфуко по этому поводу пишет:

«Во Францию прибыл граф Холланд, чрезвычайный посол Англии. <…> Граф был молод, очень красив, и он понравился госпоже де Шеврёз. Во славу своей страсти они вознамерились сблизить и даже толкнуть на любовную связь королеву и герцога Бекингема, хотя те никогда друг друга не видели. Осуществить подобную затею было нелегко, но трудности не останавливали тех, кому предстояло играть в ней главную роль».

Аналогичную версию развивает и Ги Бретон, который утверждает, что герцог Бекингем «сблизился с мадам де Шеврёз, которая целый год была любовницей некоего британца, графа Холланда. Герцог Бекингем очень быстро вошел в круг ее ближайших друзей. От нее он и узнал, что молодая королева скучает и в глубине души мечтает о прекрасном принце».

Зачем это было нужно герцогине де Шеврёз? Просто она питала стойкую антипатию к кардиналу де Ришелье, и попытка свести королеву с Бекингемом стала для нее местью женщины, отчаявшейся бороться за свое положение при дворе.

Чтобы суть вышесказанного стала более понятной, следует, пожалуй, рассказать об этой даме, уже не раз упоминавшейся в нашей книге, поподробнее. Звали ее Мария де Роган, и была она на год старше королевы Анны. Ее отцом был Эркюль де Роган, герцог де Монбазон, а это значит, что она принадлежала к одному из самых знаменитых семейств Франции, владевшему огромными землями в Бретани и Анжу.

11 сентября 1617 года она вышла замуж за тогдашнего фаворита Людовика XIII Шарля д’Альбера, герцога де Люиня. Поначалу все складывалось просто замечательно: муж многому научил ее, она стала первой придворной дамой королевы, сам король стал крестным отцом их сына Луи-Шарля, родившегося в 1620 году. К сожалению, все рухнуло, когда в декабре 1621 года герцог де Люинь умер, и это открыло путь к власти будущему кардиналу де Ришелье.

Став вдовой в 21 год, Мария 21 апреля 1622 года повторно вышла замуж за Клода Лотарингского, герцога де Шеврёз. Но отношения с новым фаворитом короля у нее явно не сложились, а это не могло не вызвать охлаждения и в отношениях с королем. Простить такое новоявленная герцогиня де Шеврёз не могла.

Очень емкую характеристику герцогини дает нам хорошо знавший ее Франсуа де Ларошфуко:

«Госпожа де Шеврёз была очень умна, очень честолюбива и хороша собой; она была любезна, деятельна, смела, предприимчива. Она умело пользовалась всеми своими чарами для достижения своих целей и почти всегда приносила несчастье тем, кого привлекала к осуществлению их. Ее полюбил герцог Лотарингский, и всякому хорошо известно, что в ней – первейшая причина несчастий, которые столь долго претерпевали и этот государь и его владения. Но если дружба госпожи де Шеврёз оказалась опасной для герцога Лотарингского, то близость с нею подвергла не меньшей опасности впоследствии и королеву».

Как видим, подруга королевы была «та еще штучка», от которых во все времена рекомендовалось держаться по возможности подальше. Но их, по словам того же Франсуа де Ларошфуко, «связывало все то, что сближает два существа одного возраста и одинакового образа мыслей», и эта близость повлекла за собой события очень большого значения – как для обеих дам, так и для всей Франции.

* * *

Конечно, возможности измены королю были сведены практически к нулю: королева Анна все время оставалась под присмотром своей свиты. Чисто теоретически возможное уединение, почти случайное, могло произойти лишь во время одной из прогулок, в аллее, и вряд ли оно продолжалось больше трех-пяти минут. Но, вероятно, взгляды влюбленных были красноречивее всяких действий…

31 мая 1625 года герцог Бекингем покинул Париж. Связано это было с тем, что свадебные торжества в Париже подошли к концу, и принцесса Генриетта-Мария отправилась на свою новую родину. До морского порта ее сопровождал брат (французский король), невестка (французская королева) и, разумеется, красавец Бекингем. Считается, что в дороге ловкая герцогиня де Шеврёз все же нашла возможность устроить интимное свидание королевы с предметом ее грез.

Ги Бретон по этому поводу пишет:

«В Амьене будущая королева Англии должна была распрощаться с семьей. По этому случаю было организовано несколько праздников, и в один из вечеров мадам де Шеврёз, которой горько было видеть лишенную любви королеву, с удовольствием взялась ради счастья подруги за ремесло сводницы и устроила небольшую прогулку в парк. Июньская ночь была тиха и нежна, и вскоре благодаря герцогине Анна Австрийская осталась наедине с Бекингемом».

В Амьене действительно произошло событие, однозначного объяснения которому историки так до сих пор и не нашли. Королева и герцог якобы уединились, а по прошествии некоторого времени раздался крик Анны. Сбежались придворные и застали королеву в слезах, а герцога – в великом смущении.

Почему закричала королева? Некоторые полагают, что этот крик послужил доказательством ее «добродетели и целомудрия», на которые якобы покусился герцог. Другие утверждают, что в Амьене королева невольно закричала от физического упоения. Приведем лишь некоторые из многочисленных мнений по этому поводу.

Историк Ален Деко ссылается на воспоминания некоего Лапорта, очевидца произошедшего:

«После довольно продолжительной прогулки королева присела перевести дух, ее примеру последовали и другие дамы. Потом она поднялась и направилась к тому месту, где аллея сворачивает в сторону; дамы двинулись за нею не сразу. Герцог Бекингем, заметив, что они остались вдвоем под покровом сгущающихся сумерек, гнавших прочь последние проблески света, весьма дерзко приблизился к королеве и попытался заключить ее в объятия, но королева в тот же миг вскрикнула, и все устремились к ним. <…> Герцог спешно удалился. Тогда было решено по возможности замять эту неприятность».

Сам Ален Деко уверен, что «дело не могло зайти так далеко».

А вот рассказ Франсуа де Ларошфуко, еще одного современника тех событий:

«Однажды вечером, когда двор находился в Амьене, а королева одна прогуливалась в саду, он вместе с графом Холландом проник за ограду и затем вошел в павильон, где она прилегла отдохнуть. Они оказались с глазу на глаз. Герцог Бекингем был смел и предприимчив. Случай ему благоприятствовал, и он попытался его использовать, выказав столь мало почтительности по отношению к королеве, что ей пришлось позвать своих дам, которые не могли не заметить некоторое ее смущение и даже беспорядок, в каком оказался ее туалет».

Как видим, герцог де Ларошфуко приукрашивает эту историю, поместив описываемую встречу наедине в некий «павильон», что явно должно свидетельствовать о соучастии самой Анны Австрийской.

Жан-Франсуа-Поль де Гонди, кардинал де Рец, идет в своих «Мемуарах» еще дальше:

«Мадам де Шеврёз, единственная, кто был рядом с ней, услышала шум, будто два человека боролись. Подойдя к королеве, она увидела, что та очень взволнованна, а Бекингем стоит перед ней на коленях. Королева, которая в тот вечер, поднимаясь в свои апартаменты, сказала ей только, что все мужчины грубы и наглы, на следующее утро велела спросить у Бекингема, уверен ли он в том, что ей не грозит опасность оказаться беременной».

Ги Бретон, как всегда, многословен и буквально фонтанирует пикантными деталями, создающими впечатление, что все описываемое он видел своими глазами:

«Утром Анна вызвала мадам де Шеврёз, чтобы поделиться с ней своим беспокойством. Она опасалась, как бы вопреки всем приказам король не узнал о случившемся инциденте, и страшилась его ревности. При этом она снова и снова возмущалась герцогом, но как-то так, что наперснице было понятно: Анна винила Бекингема в неловкости. Вместо того чтобы устроить тайное свидание, во время которого она бы с восторгом восприняла некоторый недостаток уважения, он заставил ее отбиваться и кричать, к тому же он подверг ее риску оказаться застигнутой другими в не совсем удобной позе, и за все это она была очень зла на него. <…>

– Я больше никогда не смогу остаться с ним наедине, – сказала она. – И лучше всего, чтобы он уехал, не пытаясь больше меня увидеть.

Но при этой мысли она не смогла сдержать слез».

* * *

Вышеописанная встреча состоялась 7 июня 1627 года. И что же, необдуманный поступок герцога безнадежно погубил их любовь? Вовсе нет. Просто проницательный кардинал де Ришелье не мог позволить этой страсти развиться до такой степени, чтобы влюбленные совсем потеряли контроль над ситуацией.

А вскоре, как мы уже знаем, французские королевские войска осадили гугенотскую крепость Ла-Рошель, а английское правительство оказало поддержку гугенотам. И герцог Бекингем лично готовил британский флот, направившийся к Ла-Рошели…

Александр Дюма, например, вообще уверен, «что истинной ставкой в этой партии, которую два могущественнейших королевства разыгрывали по прихоти двух влюбленных, служил один благосклонный взгляд Анны Австрийской».

Заявление, прямо скажем, слишком смелое и ничем серьезно не мотивированное. При этом факт остается фактом: поражение под Ла-Рошелью лишило Бекингема остатков популярности у себя на родине. Однако, вопреки всем аргументам оппозиции, король Карл I поставил герцога во главе новой военной экспедиции, которая должна была отправиться из Портсмута летом 1628 года. В разгар приготовлений к отплытию герцог и был пронзен кинжалом Джона Фелтона. Произошло это 23 августа 1628 года.

Так за пять дней до 36-летия оборвалась жизнь одного из самых харизматичных авантюристов XVII века, фаворита двух английских королей, любовника бесчисленного множества женщин самого разного происхождения, включая (возможно) и французскую королеву. Так погиб герцог Бекингем. Он был похоронен в Вестминстере, в капелле Генриха VII Тюдора.

Многие потом считали, что Джон Фелтон был шпионом кардинала де Ришелье, однако доказательств этому так и не нашлось. Впрочем, смерть англичанина явно не огорчила кардинала, что дало повод Франсуа де Ларошфуко написать:

«Кардинал с жестокосердною прямотой выражал свою радость по случаю его гибели; он позволил себе язвительные слова о скорби королевы».

* * *

Конечно же, по итогам поездки в Амьен, между Анной и Людовиком XIII состоялся неприятный для королевы разговор. Более того, «неподобающее поведение королевы» было даже вынесено на обсуждение Королевского совета, и этот день (17 сентября 1626 года), вероятно, стал самым тяжким воспоминанием для Анны. После этого муж практически бросил ее на длительный срок – почти на двенадцать лет.

Впрочем, справедливости ради следует заметить, что подоплекой всего этого были не только дела амурные. Как раз в 1626 году младший брат короля Гастон был объявлен дофином (наследником престола), ибо у королевской четы все еще не появилось детей. У врагов кардинала де Ришелье тут же возник план его убийства, а также отстранения бездетного Людовика XIII от власти. Заговорщики прочили на престол Гастона и хотели добиться от Римского папы развода Анны с Людовиком с тем, чтобы выдать ее за нового короля. Однако планам заговорщиков не суждено было сбыться (та же герцогиня де Шеврёз, например, за это была отправлена в ссылку в город Тур, который она смогла покинуть лишь в 1637 году, переодевшись в мужчину).

Естественно, Анна Австрийская мечтала отомстить кардиналу, и не было, казалось, ни одного заговора против него, в котором прямо или косвенно она бы не участвовала. В частности, в 30-е годы она сошлась с герцогом Генрихом де Монморанси, поднявшим мятеж против Ришелье, но и тот был казнен в Тулузе 30 октября 1632 года.

Забегая вперед, скажем, что в 1637 году, на гребне успехов австро-испанской армии в Тридцатилетней войне, Анна Австрийская активно готовилась низвергнуть ненавистного ей кардинала де Ришелье. Она даже пыталась подбить на это Людовика XIII, но она явно переоценила свои возможности. Обо всей этой истории мы еще расскажем, а пока ограничимся лишь тем, что отметим – кукловодом в ней, как всегда, оказался наш герой.

* * *

Что касается знаменитой истории с бриллиантовыми подвесками, то это не была целиком и полностью фантазия Александра Дюма. Впервые эту историю рассказал друг королевы Франсуа де Ларошфуко. В своих «Мемуарах» он пишет:

«Герцогиня де Шеврёз вскоре покинула двор английского короля и вместе со своим мужем герцогом вернулась во Францию; она была встречена кардиналом как лицо, преданное королеве и герцогу Бекингему. Тем не менее, он пытался привлечь ее на свою сторону и заставить служить ему, шпионя за королевой. Больше того, на какое-то время он даже поверил, что госпожа де Шеврёз благосклонна к нему, но при всем этом, не очень полагаясь на ее обещания, принял и другие меры предосторожности. Он захотел принять их также и в отношении герцога Бекингема. Зная, что у того существует в Англии давняя связь с графиней Карлейль, кардинал, разъяснив графине, что их чувства сходны и что у них общие интересы, сумел так искусно овладеть надменной и ревнивой душой этой женщины, что она сделалась самым опасным его соглядатаем при герцоге Бекингеме. Из жажды отмстить ему за неверность и желания стать необходимой кардиналу она не пожалела усилий, чтобы добыть для него бесспорные доказательства в подтверждение его подозрений относительно королевы. Герцог Бекингем, как я сказал выше, был щеголем и любил великолепие: он прилагал много стараний, чтобы появляться в собраниях отменно одетым. Графиня Карлейль, которой было так важно следить за ним, вскоре заметила, что с некоторых пор он стал носить ранее неизвестные ей бриллиантовые подвески. Она нисколько не сомневалась, что их подарила ему королева, но чтобы окончательно убедиться в этом, как-то на балу улучила время поговорить с герцогом Бекингемом наедине и срезать у него эти подвески, чтобы послать их кардиналу. Герцог Бекингем в тот же вечер обнаружил пропажу и, рассудив, что подвески похитила графиня Карлейль, устрашился последствий ее ревности и стал опасаться, как бы она не оказалась способной переправить их кардиналу и тем самым не погубила королевы. Чтобы отвести эту опасность, он немедленно разослал приказ закрыть все гавани Англии и распорядился никого ни под каким видом не выпускать из страны впредь до обозначенного им срока. Тем временем по его повелению были спешно изготовлены другие подвески, точно такие же, как похищенные, и он отправил их королеве, сообщив обо всем происшедшем. Эта предосторожность с закрытием гаваней помешала графине Карлейль осуществить задуманное, и она поняла, что у герцога Бекингема достаточно времени, чтобы предупредить выполнение ее коварного замысла. Королева, таким образом, избегла мщения этой рассвирепевшей женщины, а кардинал лишился верного способа уличить королеву и подтвердить одолевавшие короля сомнения: ведь тот хорошо знал эти подвески, так как сам подарил их королеве».

Вот и вся история, и в ней нет места каким бы то ни было мушкетерам. Впрочем, и без них она достаточно спорна, неясна и противоречива.

Есть мнение, что королева действительно подарила герцогу Бекингему бриллиантовые подвески. Но не в Париже, как утверждает Александр Дюма, а в Булони, где отъезжавшим в Англию предстояло подняться на борт корабля. Королева плакала, Бекингем плакал, а шпионы кардинала де Ришелье поспешили донести своему начальнику, что потерявшая от любви голову Анна преподнесла своему любовнику аксельбант с двенадцатью подвесками – подарок ее венценосного супруга. Подобное «художество» можно объяснить лишь тем, что испытанное наконец-то Анной блаженство совершенно лишило ее осторожности, ведь было очевидно, что блистательный герцог не спрячет подвески в шкатулку, чтобы тайком ими любоваться, а станет их носить.

Впрочем, недаром французский философ Дени Дидро говорил, что «любовь часто отнимает разум у того, кто его имеет». При этом, правда, он добавлял, что любовь дает разум тем, у кого его нет, но последнее в данном случае – не про Анну с Бекингемом…

Поступок этот действительно выглядит по-ребячески легкомысленным и неосторожным. Ну, почему бы, скажем, не подарить любимому какой-нибудь перстень, серьги или браслет? В общем, любую дорогую вещь, но не такую уникальную? По всей видимости, потому и подарила, что испытала уникальные (для себя, разумеется) ощущения. В таких случаях королевы мало чем отличаются от простых смертных, и творят они порой ничуть не меньшие глупости.

Франсуа де Ларошфуко никак не объясняет, как выросшая при знаменитом своими интригами испанском дворе королева Анна могла до такой степени потерять бдительность, что рискнула расстаться с драгоценностью, подаренной ей самим королем, вместо того, чтобы ограничиться любой другой вещью меньшей значимости.

Неудивительно, что возвращение Анны Австрийской в Париж было сильно омрачено грубой холодностью со стороны ее законного супруга. Ему явно сообщили обо всем, что произошло в Амьене, и, как утверждают многие, к раздуванию королевского гнева приложил руку кардинал де Ришелье. Во всяком случае, как отмечает Мишель Дюшен, он «явно не делал ничего, чтобы уладить это дело». Да и зачем ему было здесь что-то улаживать. Напротив, хитроумный кардинал всегда умел из всего извлекать выгоду – даже из чужих заблуждений страсти и ума.

Мишель Дюшен уверен, что кардинал де Ришелье, чьи гордыню и самолюбие явно задели, был о герцоге Бекингеме «дурного мнения». Он считал его человеком, «не особенно благородным по рождению, но еще менее благородным по духу», человеком «дурного происхождения и еще более дурного воспитания». Он и в самом деле считал, что король Англии напрасно доверил управление государством этому выскочке и пустозвону, слабо представлявшему себе политический и экономический контекст происходивших в Европе событий. Сам же кардинал де Ришелье разбирался в этом самым доскональным образом.

* * *

Когда кардинал де Ришелье умер, он так и унес с собой тайну – на самом ли деле была история с подвесками, и правда ли, что он сам был влюблен в Анну Австрийскую?

И вот тут-то мы подошли к необходимости рассказать историю, в которой якобы главную роль сыграла графиня Люси Карлейль, дочь графа Генри Нортемберлендского. По некоторым версиям, именно она стала прототипом знаменитой Миледи, рожденной фантазией Александра Дюма.

Жан-Кристиан Птифис, в частности, пишет:

«Некоторые исследователи полагают, что образ Миледи не был полностью вымышлен. В ней хотели видеть некую леди Карлейль, дочь графа Генри Нортумберлендского. Эта молодая дама много раз приезжала во Францию после смерти своего супруга лорда Хея, графа Карлейля».

Дело в том, что графиня Карлейль была любовницей, точнее, одной из лондонских любовниц герцога Бекингема. А кардинал де Ришелье еще во время пребывания бесподобного герцога во французской столице связался с ней и поведал о его новом увлечении. Взбешенная Миледи все поняла с первого слова:

– Конечно же, Его Преосвященству известно, – заявила она посланцу кардинала, – что нынче происходят страшные религиозные распри между католиками и протестантами? Но вопрос религиозный – это только ширма, за которой скрывается пучина политических амбиций и стремление захватить власть. Покуда этот мятеж тлеет, беспокоиться не о чем, но если из искры раздуть пожар – его отсветы быстро заставят Бекингема позабыть о его глупых романах.

Подобные высказывания не должны вводить в заблуждение: сигналом к раздуванию пожара послужили вовсе не политические соображения, а банальная ревность. Англичанка отнюдь не была исчадием ада, и уж тем более – хитроумным политиком, она была просто любящей и страдающей женщиной.

После отъезда герцога Бекингема из Франции и возвращения королевы Анны в Париж кардинал направил графине Карлейль письмо следующего содержания:

«Так как благодаря вашему содействию цель наша достигнута и герцог вернулся в Англию, то не сомневаюсь, что он сблизится с вами по-прежнему. Мне доподлинно известно, что королева Анна подарила герцогу на память голубой аксельбант с двенадцатью бриллиантовыми подвесками. При первом же удобном случае постарайтесь отрезать две или три из них и доставить их немедленно ко мне: я найду им достойное применение. Этим вы навеки рассорите королеву с вашим вероломным возлюбленным, мне же дадите возможность уронить его окончательно во мнении Людовика XIII, а может быть, даже и самого его величества, короля Карла I».

Кардинал де Ришелье был уверен, что герцог обязательно будет носить воистину королевское украшение. И тот действительно надел его на первый же придворный маскарад. Однако очень трудно себе представить, чтобы даже обладающая навыками гипноза шпионка могла заморочить голову герцогу Бекингему настолько, чтобы суметь срезать у него подвески прямо во время бала. Эта деликатная роль могла быть доверена только лицу, примелькавшемуся во дворце и вряд ли вызвавшему бы подозрения. По версии Франсуа де Ларошфуко, работу Миледи сделала любовница герцога графиня Люси Карлейль, супруга английского посла в Париже. В ловкости этой дамы сомневаться не приходится – кардинал де Ришелье всегда отличался тем, что умел подбирать квалифицированные кадры.

Итак, графиня Карлейль раздобыла подвески, но положение спас камердинер герцога. Помогая своему господину раздеться после маскарада, он обнаружил пропажу. А дальше герцог Бекингем действовал уже самостоятельно. Он мгновенно «вычислил» и воровку, и причины кражи, а затем принял все необходимые меры…

А во Франции события тем временем приняли прямо-таки драматический оборот. Кардинал де Ришелье под предлогом необходимого примирения венценосных супругов предложил королю дать большой бал во дворце, пригласив на него королеву.

Вечером того же дня королева получила письмо от короля:

«Государыня и возлюбленная супруга, с удовольствием и от всего сердца сознаемся в неосновательности подозрений, дерзких и несправедливых, которые пробудили в нас некоторые события в Амьене. Мы желали бы публично заявить вам, сколь глубоко были мы тронуты явной несправедливостью, пусть и невольной. Посему завтра приглашаем вас в замок Сен-Жермен, а если вы желаете доказать и ваше незлопамятство, то потрудитесь надеть аксельбант, подаренный вам в начале прошедшего года. Этим вы совершенно нас порадуете и успокоите».

Это милое письмо привело Анну в не поддающийся описанию ужас. Все висело буквально на волоске: честь, корона и, возможно, сама ее жизнь. Герцогиня де Шеврёз – ее излюбленная советчица – предложила королеве притвориться на несколько дней больной и послать гонца в Лондон. Однако опытный в подобного рода делах кардинал предусмотрел и это: королева в одночасье была лишена почти всех преданных ей слуг, во всяком случае таких, чье отсутствие могло остаться незамеченным.

Впрочем, кардинал упустил из виду только одно: герцог Бекингем был фактическим правителем Англии, и он мог организовать все, что ему было угодно.

Перед самым балом кардинал нашептал королю, что нужно обязательно проследить, наденет ли королева его бриллиантовые подвески. А дальше все якобы было, как у Дюма. Король все время спрашивал:

– Где же подвески, дорогая? Что-то я их не вижу. А мне так хочется еще раз убедиться, что они вам к лицу.

А королева отвечала:

– Их сейчас принесут, Ваше Величество.

Король, в число достоинств которого отнюдь не входило умение владеть собой, уже готов был прилюдно наградить королеву пощечиной. Но тут прибежала герцогиня де Шеврёз и протянула Анне Австрийской футляр. Королева была спасена – это герцог Бекингем прислал курьера с подвесками и письмом, в котором говорилось:

«Заметив пропажу подвесок и догадываясь о злом умысле против королевы, моей владычицы, я в ту же ночь приказал закрыть все порты Англии, оправдывая это распоряжение мерой политической. Король одобрил мои распоряжения. Пользуясь случаем, я приказал изготовить новые подвески и с болью в сердце возвращаю моей повелительнице то, что ей угодно было мне подарить».

Итак, королева предъявила мужу подвески «в целости и сохранности». Король ничего не понял, но сразу успокоился, а кардинал был посрамлен, оконфужен, дискредитирован (можно выбрать любое слово по желанию).

Имела ли на самом деле место подобная интрига с подвесками, никто точно сказать не сможет.

Биограф кардинала Франсуа Блюш, например, уверен, что «история с подвесками совершенно абсурдна». Обосновывая свое мнение, этот известный историк задается следующим вопросом:

«Как в 1625 году, через год после своего вхождения в Королевский совет, только лишь терпимый королем, но еще не любимый им, министр мог бы из мести королеве обвинить ее перед супругом?»

Однако если вся эта история и происходила, упрямые факты говорят о том, что события просто не могли выстроиться так, как мы привыкли думать после прочтения «Трех мушкетеров». Хотя бы по той простой причине, что, отправься четверо друзей в Англию, в тех условиях живыми бы им точно не вернуться.

Заговор графа де Шале

Шале – ничтожный, но трагический

персонаж, ставший «козлом отпущения».

Энтони ЛЕВИ

Итак, кардинал де Ришелье плел интриги вокруг Анны Австрийской, а Анна Австрийская с ее уязвленной гордостью и неудавшейся любовью терпеть не могла кардинала де Ришелье. С другой стороны, Людовик XIII с каждым днем все больше и больше привязывался к кардиналу. Тот же Франсуа Блюш называет этот почти сформировавшийся политический тандем «согласием, которое среди бесконечных случайностей способствовало единству суверена и его министра».

Кончилось же все тем, что многие историки квалифицируют как «двоевластие».

Луи де Рувруа де Сен-Симон, великий поклонник Людовика XIII, сделавшего его отца герцогом, по этому поводу пишет:

«Любое из великих деяний, которые свершались тогда, происходило только после того, как было обсуждено королем с де Ришелье в самой глубокой тайне».

А великий французский философ и писатель Вольтер, отмечая всемогущество кардинала, даже сделал такое заключение:

«Ему не хватало только короны».

Что же касается Анны Австрийской, то, по сути, кардинал просто «стравил» ее с Людовиком XIII и очень умело свел «на нет» все ее влияние.

Конечно, Анна Австрийская жаждала мести и готова была ввязаться в любую интригу, направленную на свержение кардинала. В частности, она имела прямое отношение к заговору герцогини де Шеврёз и маркиза де Шале.

* * *

Заговор Анри де Талейран-Перигора (он же граф де Шале) имел место в 1626 году, и это была первая серьезная попытка устранения кардинала де Ришелье его политическими противниками. Более того, этот заговор стал важнейшей частью еще более широкого замысла по низложению Людовика XIII и возведению на трон его младшего брата Гастона.

К заговору примкнули: Гастон Орлеанский, побочные братья короля (дети Генриха IV от мадам д’Эстре) Сезар и Александр де Вандоммы и некоторые другие. Заговорщики рассчитывали, что в решительный час к ним примкнет вся французская аристократия, недовольная деятельностью кардинала де Ришелье. Последнего же планировалось либо изгнать из Франции, либо убить, а Людовика XIII предполагалось свергнуть с престола и заточить в монастырь, чтобы провозгласить королем его брата Гастона.

Элегантный и беззаботный Гастон, как мы уже знаем, разительно отличался от своего старшего брата. Он был любимцем Марии Медичи и двора, больше походившего на кипящий котел, где соперничали брожение умов и распутство. И именно его многие считали самым подходящим кандидатом в преемники Людовика XIII. А раз так, думали эти «многие», то почему было бы не ускорить его восшествие на трон, тем более что существовавший король, как им казалось, мало соответствовал своему высокому предназначению.

Активную роль в заговоре играли герцогиня де Шеврёз и воспитатель Гастона маршал д’Орнано. Они считали необходимым после устранения Людовика XIII устроить брак Гастона и Анны Австрийской. Другие же, в частности принц де Конде, сами вполне могли претендовать на престол.

* * *

Кардинал де Ришелье очень скоро заподозрил неладное и через сеть своих тайных агентов выяснил, что на Гастона оказывает дурное влияние его воспитатель. Кардинал приказал немедленно арестовать маршала и начать следствие по его делу.

Заговорщики всполошились и решили поторопиться с ликвидацией кардинала. Нужен был только исполнитель, и его нашла все та же герцогиня де Шеврёз в числе своих многочисленных поклонников. Им оказался 27-летний граф де Шале[12], человек из окружения Гастона.

О том, что граф де Шале был влюблен в герцогиню де Шеврёз, рассказывает нам в своих «Мемуарах» мадам де Мотвилль. По ее словам, будучи профессиональной интриганкой, герцогиня могла «лепить» из молодого графа все, что ей было угодно. К тому же он оказался весьма близким другом Гастона, которому в 1626 году исполнилось 18 лет, и его официально объявили дофином[13].

Мадам де Шеврёз пригласила графа к себе и сказала тоном капризной маленькой девочки:

– Вы говорите, что любите меня, но ни разу не подумали доставить мне хоть какое-нибудь удовольствие.

У графа при этом от изумления округлились глаза.

– Мадам, просите у меня, что угодно, – лишь сумел пролепетать он.

И тут герцогиня рассказала ему о плане заговорщиков свергнуть вознесшегося до небес кардинала.

– Если вам это удастся, вознаграждение не заставит себя долго ждать.

Влюбленный граф де Шале тут же согласился убить кардинала. Было решено, что это произойдет в его летней резиденции Флёри-ан-Бьер, около Фонтенбло, во время визита туда брата короля Гастона.

В итоге все дело погубил сам «исполнитель», отличавшийся, как и все молодые люди, чрезмерной болтливостью. Он неосмотрительно посвятил в заговор своего крестного, господина де Валансэ, а тот, испугавшись, поспешил сообщить обо всем кардиналу де Ришелье.

По другой версии, донос кардиналу написал один из друзей графа де Шале – Роже де Граммон, граф де Лувиньи. По словам современников тех событий, они были «как братья», но потом между ними произошла серьезная ссора. В результате граф де Лувиньи направил кардиналу письменный донос, в котором не только сообщил о переписке де Шале с другими заговорщиками, но и утверждал, что де Шале обязался убить короля, а брат короля со своими сообщниками взялся при этом стоять у дверей спальни в качестве прикрытия.

Акция была назначена на 11 мая 1626 года. Накануне граф де Шале в сопровождении группы единомышленников прибыл во Флёри-ан-Бьер, чтобы уведомить кардинала о скором приезде Гастона. Заодно он должен был изучить обстановку, в которой ему предстояло действовать. Прибывшие были явно озадачены, когда кардинал де Ришелье принял их в окружении усиленной охраны. Обескураженный граф и его люди покинули Флёри-ан-Бьер.

Не медля ни минуты, кардинал де Ришелье в сопровождении вооруженного отряда отправился в Фонтенбло с визитом к Гастону, который в то время еще находился в постели. Кардинал сразу же дал ему понять, что заговор раскрыт. Затем он стал говорить о необходимости укрепления единства в королевском доме и об опасностях, которые подстерегают государство в случае распрей среди членов королевской семьи. Он призывал Гастона образумиться и немедленно выдать имена заговорщиков. Перепуганный насмерть Гастон так и сделал, безропотно подписав все бумаги, предложенные ему кардиналом де Ришелье.

Получив подробные сведения о заговорщиках, кардинал сообщил обо всем Людовику XIII. Одновременно с этим он подал королю прошение об отставке, сославшись на ухудшившееся состояние здоровья. Хитрый кардинал сознательно пошел на такое обострение ситуации, понимая, что в столь критический момент Людовик XIII как никогда будет нуждаться в нем. Нашему же герою был нужен новый мандат с еще более широкими полномочиями. И он, конечно же, получил его.

9 июня 1626 года королевский курьер вручил кардиналу письмо, в котором среди прочего говорилось:

«Я знаю все причины, по которым вы хотите уйти на покой. Я желаю вам быть здоровым даже больше, чем вы сами этого хотите… Благодаря Господу все идет хорошо с тех пор, как вы здесь. Я питаю к вам полное доверие, и у меня никогда не было никого, кто служил бы мне на благо так, как это делаете вы. Это побуждает меня просить вас не уходить в отставку, ибо в этом случае дела мои пошли бы плохо… Не обращайте никакого внимания на то, что о вас говорят. Я разоблачу любую клевету на вас и заставлю любого <…> считаться с вами. Будьте уверены, я не изменю своего мнения. Кто бы ни выступил против вас, вы можете рассчитывать на меня».

Следует отметить, что Людовик XIII написал это письмо собственноручно, что свидетельствовало о его искреннем и полном доверии к кардиналу. Это особенно важно подчеркнуть в связи с тем, что в исторической литературе бытует мнение, будто кардинал постоянно тиранил слабовольного короля, а тот в глубине души ненавидел своего притеснителя.

Узнав о заговоре, король хотел немедленно расправиться с графом де Шале, а также отдать под суд королеву и своего младшего брата. Однако расчетливый кардинал позволил себе поиграть с заговорщиками в кошки-мышки, установив за каждым тайное наблюдение. Скорее всего он хотел выявить еще каких-то новых участников заговора. И лишь убедившись, что таковых нет, он приказал арестовать графа де Шале.

В тот день, 8 июля 1626 года, наивный граф, далекий от мысли, что опутан сетью агентов кардинала, имел свидания с Анной Австрийской и Гастоном, а также довольно долго оставался у мадам де Шеврёз.

Узнав об аресте графа, все придворные страшно испугались, ибо тут же началось следствие по этому делу, а далеко не у всех совесть была чиста. Королева, например, совсем сникла. Только мадам де Шеврёз сохранила присутствие духа и деятельно искала союзников в борьбе за освобождение заключенного. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах союзников ей найти не удалось… Тогда она вызвала на помощь мать графа де Шале.

* * *

Следствие тем временем, не спеша, катилось к неизбежному финалу. Граф де Шале признавал все, пункт за пунктом, кроме запланированных убийства короля и женитьбы Гастона на Анне Австрийской, которая была на восемь лет старше.

Следует понимать, что если бы дело было только в графе, то предъявленных доказательств вполне хватило бы для его казни, но тут были замешаны королева и младший брат короля. И как бы ни был доверчив король, какие бы чувства он ни испытывал к своей жене и брату, но даже ему требовались более веские доказательства.

Все эти события очень беспокоили Людовика XIII и пагубно сказывались на его здоровье. Видя это, кардинал де Ришелье решил действовать более жестко. Однажды вечером он лично вошел в камеру к графу де Шале и в течение получаса оставался там наедине с ним. Выйдя из тюрьмы, он направился прямо к королю и, несмотря на поздний час, добился, чтобы король его принял. Войдя к королю, он протянул ему лист бумаги с полными и подробными признаниями графа.

На этот раз де Шале признался не только в том, что он в действительности готовился совершить, но он также обвинял королеву и Гастона. После прочтения такого ужасного по своему содержанию документа король назвал кардинала своим лучшим и единственным другом.

Утром следующего дня весь двор уже знал об убийственных признаниях арестованного графа. Гастон явился к королю и попросил у него позволения отправиться в дальнее морское путешествие. Король принял его вполне любезно, однако сказал, что не видит никаких препятствий к такому путешествию, но окончательно этот вопрос надо будет согласовать с кардиналом. Однако у кардинала беседа о морском путешествии быстро сошла на нет, практически и не начавшись, ибо тот показал Гастону письмо с полным признанием графа де Шале. Брат короля прочитал письмо, побледнел, как полотно, и безоговорочно капитулировал. При этом он попытался заикнуться о помиловании графа де Шале, но кардинал решительно заявил, что тот будет осужден. Однако он намекнул, что король может его помиловать. Как бы то ни было, позднее Гастон, умевший при любых обстоятельствах выходить сухим из воды, утверждал, что кардинал определенно обещал ему, что сохранит жизнь графу, а кардинал категорически это отрицал.

Маршал д’Орнано был арестован и препровожден в тюрьму Венсенского замка. Братья де Вандомм (сводные братья короля) были арестованы и посажены в замок Амбуаз, использовавшийся в качестве тюрьмы для важных политических фигур. Что касается герцогини де Шеврёз, то ей было предписано отправиться в ссылку в провинцию Пуату, неблагоприятный климат которой хорошо был известен кардиналу по личным ощущениям.

После этого, как уже говорилось, Гастона вопреки его желанию обвенчали с герцогиней де Монпансье. Церковную службу в кафедральном соборе Нанта вел сам кардинал де Ришелье. Этим нежеланным браком он, согласовав все с королем, надеялся умерить претензии Гастона. С другой стороны, герцогиня была сказочно богата, да еще, в ознаменование этого события, король объявил о передаче Гастону герцогства Орлеанского. Отныне этот никчемный мальчишка стал еще и герцогом Орлеанским.

* * *

А потом королевский суд продолжил свои приостановленные на время свадьбы заседания. Тщетно мать графа де Шале добивалась аудиенции у короля. Людовик XIII только пообещал ей, что смягчит казнь осужденного. Тогда бедная женщина попыталась подкупить палачей, но у нее ничего не вышло.

Бедняга де Шале тем временем отказался от всех своих показаний, утверждая, что он сделал их кардиналу при условии дарования ему жизни. Потом он потребовал очной ставки с графом де Лувиньи, во время которой последний отказался от большей части своих свидетельств, но все было бесполезно, так как решение о казни графа уже было принято на самом высоком уровне.

В итоге граф де Шале был обезглавлен. Произошло это 19 августа 1626 года. Узнав о казни, Гастон, игравший в тот момент в карты, невозмутимо продолжил свое занятие – как будто все это не имело к нему ни малейшего отношения.

Таким образом, вполне заурядный молодой граф оказался практически единственным, кто жестоко поплатился за участие в заговоре, представлявшем собой попытку придворной знати, окончательно оттесненной кардиналом от участия в государственных делах, расправиться с виновником своего «бесправного положения», а заодно и с Людовиком XIII путем замены его на безвольного и легкомысленного Гастона.

«Великий разрыв» с Марией Медичи

Королева-мать его никогда не простит.

Разрыв совершен, скрыть его невозможно.

Франсуа БЛЮШ

После раскрытия этого заговора кардинал де Ришелье получил право завести для охраны собственных гвардейцев (сначала это было 50 мушкетеров[14], а потом их число было увеличено до 150).

Что касается Анны Австрийской, то она едва упросила мужа не отправлять ее в монастырь.

С Марией Медичи дело обстояло гораздо сложнее. Дело в том, что, отдалившись от жены, Людовик XIII вновь сблизился с матерью, влияние которой на дела государства продолжало оставаться значительным.

Ее биограф Мишель Кармона совершенно справедливо называет динамику ее отношений с кардиналом де Ришелье «великим разрывом».

Сам кардинал писал:

«Я – ее ставленник. Это она возвысила меня, открыла путь к власти, даровала мне аббатства и бенефиции, благодаря которым из бедности я шагнул в богатство. Она убеждена, что всем я обязан ей, что она вправе требовать от меня абсолютного повиновения, и что у меня не может быть иной воли, кроме ее собственной. Она не в состоянии понять, что с того самого дня, когда она поставила меня у штурвала корабля, я стал ответствен только перед Господом Богом и королем… Душой и умом она тяготеет исключительно к католической политике. Для нее безразлично, что Франция была бы унижена. Она не может примириться с тем, что, сражаясь с протестантизмом внутри страны, я в то же время поддерживаю союз с ним за ее пределами… У нее претензии женщины и матери: я помешал ей передать Монсеньору (Гастону Орлеанскому. – Авт.), который, увы, возможно, унаследует трон, право на управление Бургундией и Шампанью. Я не могу допустить, чтобы охрана наших границ попала в столь слабые руки. Она считает меня врагом ее дочерей на том основании, что одну из них я выдал замуж за протестантского государя (Карла I Английского. – Авт.), а с мужьями двух других – королем Испании и герцогом Савойским – нахожусь в состоянии войны. Все разделяет нас, и это навсегда. Будущее зависит только от воли короля».

В двух последних фразах заключен главный смысл происходившего. С одной, впрочем, оговоркой: всю свою жизнь кардинал будет заботиться о том, чтобы его собственная воля выглядела как королевская воля, «от которой зависит будущее».

И как, интересно, могла относиться ко всему этому сама Мария Медичи?

Историк Ги Шоссинан-Ногаре отвечает на этот вопрос так:

«Мария чувствовала себя одураченной и хотела только одного: добиться смещения де Ришелье».

Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» пишет:

«Уже тогда говорили о размолвке между королевой-матерью и кардиналом де Ришелье и предугадывали, что она должна повести к весьма значительным последствиям, но предугадать, чем это все завершится, было еще нелегко. Королева-мать поставила короля в известность, что кардинал влюблен в королеву, его супругу. Это сообщение возымело действие, и король был им чувствительно задет. Больше того, казалось, что он расположен прогнать кардинала и даже спросил королеву-мать, кого можно было бы поставить вместо него во главе правительства; она, однако, заколебалась и никого не решилась назвать, то ли опасаясь, как бы ее ставленники не оказались королю неприятны, то ли потому, что не успела договориться с тем, кого хотела возвысить. Этот промах со стороны королевы-матери явился причиной ее опалы и спас кардинала. Король, ленивый и робкий, страшился бремени государственных дел и не желал потерять человека, способного снять с него этот груз».

Кардинал же, получив в свое распоряжение достаточно времени и все необходимые средства, сумел рассеять ревность короля и оградить себя от происков королевы-матери. Франсуа де Ларошфуко определил это так:

«Еще не чувствуя себя в силах сломить ее, он не упустил ничего, что могло бы поколебать ее положение. Она же, со своей стороны, сделала вид, что искренно помирилась с ним, но ненависть к нему затаила навсегда».

Осада и падение Ла-Рошели

Каким образом окружить морской порт?

Как помешать военному флоту Англии

прийти на помощь осажденным?

Франсуа БЛЮШ

Во многих источниках говорится о том, что осада и падение Ла-Рошели – это результат войны между королевскими войсками и гугенотами, что якобы Людовик XIII, став преемником Генриха IV, «объявил гугенотам войну», а его первый министр назвал «подавление восстания протестантов главным приоритетом королевства».

Говорится также и о том, что взятие Ла-Рошели закончилось «новым преследованием гугенотов, достигшим свой высшей точки в отмене Нантского эдикта Людовиком XIV».

* * *

Мы уже рассказывали о том, что Нантский эдикт, даровавший французским гугенотам (протестантам) вероисповедные права, был принят в 1598 году в Нанте при короле Генрихе IV.

Этот эдикт состоял из 93 статей и 36 секретных постановлений, и более терпимого закона в отношении гугенотов не знало ни одно католическое государство в Европе.

Нантский эдикт даровал практически полное равноправие католикам и протестантам. Он запретил любое упоминание о религиозных войнах.

Кальвинизм допускался повсюду, где он существовал ранее, и гугеноты получили право иметь свои церкви, колокола, школы, занимать общественные должности. Изгнанники были возвращены на родину. Во власти гугенотов были оставлены на восемь лет 200 крепостей и укрепленных замков, принадлежавших им до 1597 года (главными из них были Ла-Рошель, Сомюр и Монтобан).

Когда Генриха IV не стало, Мария Медичи, будучи ярой католичкой, все же оставила министров Генриха и объявила, что она во всем будет следовать его примеру. Более того, одним из первых ее распоряжений стало заявление о том, что Нантский эдикт будет неизменно сохранен. Она сказала, что «опыт доказал, что насилие не только не побуждает людей возвращаться в лоно католической церкви, но даже останавливает их от этого».

Когда Людовик XIII в 1614 году достиг формального совершеннолетия, первым действием его правления также было подтверждение Нантского эдикта. А в 1615 году Мария Медичи побудила короля, еще остававшегося под ее опекой, издать декларацию, которой все предшествовавшие меры в пользу протестантов были публично подтверждены.

Многие тогда осудили политику королевы-матери, а Римский папа открыто выразил Марии Медичи свое сожаление о том, что она потворствует еретикам. Тем не менее при воцарении Людовика XIII было постановлено, что Нантский эдикт должен «соблюдаться нерушимо».

Все говорит и за то, что кардинал де Ришелье оставил принцип веротерпимости в силе.

Такова была политика французского правительства, еще несколько лет назад называвшего главной обязанностью государя наказание еретиков и истребление ереси.

* * *

При этом никто не станет отрицать, что Мария Медичи и Людовик XIII были не менее суеверны, чем их предшественники, и поэтому очевидно, что пренебрежение теологическими предрассудками происходило не от их личных качеств, а от успехов просвещения в стране, которой, по сути, руководил кардинал де Ришелье.

И в этом смысле (впрочем, как и во многих других) именно он стал тем человеком, которому дано было оставить отпечаток своего личного характера на истории своей страны.

Да, бесспорно, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был деспотом, но его деспотизм имел благородное направление. Что же касается военной операции под Ла-Рошелью, то цель столь внушительной экспедиции заключалась не в уничтожении главного оплота французских гугенотов. Она заключалась в другом: Ла-Рошель оставалась последним портом, открывавшим англичанам вход во французское королевство. К тому же Англия хотела пресечь намерения французского короля распространить свое господство на Атлантику, владычицей которой британская корона считала себя с незапамятных времен.

Историк Эжен Россев-Сент-Илер в связи с этим констатирует:

«Ришелье не нуждался больше в помощи Испании, чтобы разбить английский флот и взять Ла-Рошель».

* * *

Что же касается герцога Бекингема, то он хоть и ставил превыше всего честь Англии, но стремился к удовлетворению личной мести и хотел вернуться во Францию как завоеватель.

Со своей стороны, кардинал де Ришелье приказал сосредоточить небольшую, но сильную армию в провинции Пуату, нацелив ее на Ла-Рошель.

25 июля 1627 года британские корабли появились у берегов Ре, и трехтысячный гарнизон этого острова оказался осажден в форте Сен-Мартен.

В это время Людовик XIII также отбыл из Парижа в Пуату, чтобы лично возглавить войска, но в дороге он неожиданно заболел. В такой ситуации кардинал де Ришелье показал себя следующим образом: он выделил из собственных средств 1 500 000 ливров на нужды армии, а потом получил от кредиторов еще 4 000 000 ливров. Более того, он приказал конфисковать все торговые корабли, оказавшиеся на Атлантическом побережье Франции, вооружить их и отправить в район боевых действий. А еще он пообещал премию в 30 000 ливров тому отважному капитану, который сумеет доставить осажденному гарнизону Сен-Мартена необходимое продовольствие. И, конечно же, он занялся спешным сбором войск для переброски под Ла-Рошель.

Всем этим он в очередной раз доказал, что интересы государства не были для него пустым звуком. Он прекрасно понимал, что в создавшемся критическом положении самое главное – не допустить установления английского контроля над островом Ре.

* * *

А тем временем муниципалитет Ла-Рошели, воспользовавшись трудным положением правительства, выдвинул целый ряд невообразимых требований, больше похожих на ультиматум. Однако кардинал де Ришелье отверг все эти претензии, пригрозив решить все проблемы силой. В результате 10 сентября 1627 года гугеноты Ла-Рошели начали боевые действия против королевской армии.

11 сентября в армию прибыл Людовик XIII, оправившийся от болезни. Он тут же приступил к осаде Ла-Рошели, и это затянулось на два с лишним года.

Важнейшим условием успеха операции было изгнание англичан с острова Ре.

К октябрю месяцу численность королевской армии, собранной вокруг Ла-Рошели, возросла до 20 000 человек. На самом деле кардинал де Ришелье планировал сосредоточить здесь еще более мощные силы, но в это время герцог Анри де Роган организовал мятеж на юге Франции, в Лангедоке. Поэтому пришлось сформировать еще одну армию, и командовать ею был назначен принц де Конде, непримиримый враг гугенотов.

Осада Ла-Рошели осложнялась еще и распрями между герцогом Ангулемским, Франсуа де Бассомпьером и братом короля Гастоном, что затрудняло осуществление единого стратегического плана, выработанного Людовиком XIII и его советником, украсившим свое кардинальское облачение военными доспехами. Тем не менее форт Сен-Мартен продолжал сопротивляться, а в армии герцога Бекингема моральный дух падал буквально с каждым днем. Это и понятно – не хватало продовольствия, росло число заболевших, да и попытки штурма, предпринятые 20 октября и 5 ноября, не удались, принеся лишь серьезные потери.

В итоге герцог приказал снять осаду форта и эвакуировать потрепанные войска с острова на корабли. Это стоило англичанам еще до двух тысяч человек, и это уже была не просто неудача, но крупное поражение с потерей пушек, лошадей и знамен. Герцог Бекингем бежал, заверив ларошельцев в том, что очень скоро он вернется с еще более сильной армией.

С этого момента все силы кардинал де Ришелье нацелил на Ла-Рошель, и положение защитников города стало угрожающим. Стоит отметить, что укрепления города включали двенадцать больших бастионов, на которых были расположены полторы сотни крепостных орудий, а перед мощными крепостными стенами были вырыты двойные рвы. Население города к началу осады составляло примерно 28 000 человек, из которых в активной обороне могло участвовать до 10 000 человек. За всю историю Ла-Рошели не в первый раз приходилось выдерживать осаду, и попытки взять город прямым штурмом всегда терпели неудачу.

Учитывая это, кардинал де Ришелье пришел к выводу, что осада может принести результат только при условии полной блокады Ла-Рошели как со стороны суши, так и с моря. А еще он приказал начать строить плотину, которая должна была полностью перекрыть водный путь, ведущий в порт.

* * *

Строительство плотины началось 30 ноября 1627 года. Оно осуществлялось силами солдат, каждому из которых за это ежедневно выплачивали дополнительно по 20 су. Внешняя сторона плотины состояла из затопленных кораблей, торчащие из воды мачты которых походили на частокол, а внутренняя сторона представляла собой груду наваленных камней и мешков с песком. При этом в плотине были предусмотрительно оставлены проемы для свободной циркуляции воды во время приливов и отливов.

Работы, за которыми наблюдали лично Людовик XIII и кардинал де Ришелье, шли медленно. Но в итоге они были завершены в марте 1628 года: плотина высотой до двадцати метров протянулась примерно на полтора километра, наглухо перекрыв вражеским кораблям доступ в ларошельский порт. Таким образом, к началу апреля 1628 года строптивый город оказался в плотном кольце блокады, и всем стало ясно: оплот гугенотов обречен, и его падение – лишь дело времени.

Понятно, что подобное промедление с осадой влекло за собой огромные расходы. Размышляя о дополнительных источниках финансирования, наш герой решил прибегнуть к помощи духовенства. В конце концов, речь шла о войне с еретиками, а посему церковь была просто обязана внести свою лепту. Людовик XIII поддержал эту мысль и созвал 6 февраля 1628 года в Пуатье специальную ассамблею духовенства. Выступая 10 февраля на этой ассамблее, кардинал де Ришелье сказал:

– От взятия Ла-Рошели зависят спасение государства, спокойствие Франции, а также благополучие и авторитет короля на будущие времена.

Все принялись аплодировать, но при этом никто не проявил должного энтузиазма при обсуждении вопроса о материальной помощи правительству. В результате работа ассамблеи продлилась до 24 июня 1628 года, что еще больше затянуло осаду Ла-Рошели. И все же под сильнейшим давлением кардинала было принято решение о выделении государству чрезвычайной субсидии в размере 3 000 000 ливров. Казалось бы, много, но это была весьма скромная сумма, если учитывать, что церкви в то время принадлежало более четверти всего недвижимого имущества в королевстве. Но большего не смог добиться даже всесильный кардинал де Ришелье.

А тем временем болезненный Людовик XIII вернулся в Париж, и командование армией кардинал вынужден был взять на себя – к нескрываемому раздражению молодого Гастона и других принцев крови, чье чувство собственного достоинства было уязвлено подобной «несправедливостью».

Сам кардинал воспринял отъезд короля с двойственным чувством: с одной стороны, он обрел под Ла-Рошелью полную свободу действий, с другой – его беспокоила возможность постороннего влияния на короля в Париже. Он ведь хорошо знал, какие умонастроения господствуют при дворе, где многие желали прекращения затянувшейся войны. К тому же лондонская агентура уже успела донести ему о подготовке новой экспедиции герцога Бекингема.

* * *

Обеспокоенный приготовлениями англичан, кардинал де Ришелье решил поторопиться со штурмом Ла-Рошели. И наступление началось в ночь с 12 на 13 марта 1628 года. Однако плохая координация действий штурмовых отрядов не позволила развить наметившийся в какое-то время успех, и операция закончилась неудачей.

И теперь кардинал каждый день с тревогой ожидал появления у берегов Франции британского флота.

И вот 8 мая 1628 года из бухты Портсмута вышел английский флот в составе полусотни кораблей. На этот раз флот шел под вымпелом Вильяма Филдинга, первого графа Денбига. Адмиралу была поставлена задача – прорваться к Ла-Рошели и доставить осажденным боеприпасы и продовольствие. Другая цель экспедиции графа Денбига заключалась в том, чтобы вынудить Людовика XIII вообще снять осаду Ла-Рошели и заключить мир с гугенотами.

Погода благоприятствовала англичанам, и уже через неделю флот графа Денбига показался вблизи берегов Ла-Рошели. Но тут адмирала ждал пренеприятный сюрприз. Конечно же, в Лондоне он слышал о какой-то плотине, которую строили по приказу кардинала де Ришелье, но он и предположить не мог, что все окажется так серьезно. Как выяснилось, бессмысленно было даже пытаться пройти сквозь нее, и граф Денбиг принял решение разрушить плотину огнем корабельной артиллерии. Было произведено несколько залпов… Никакого результата… Зато французские батареи, открывшие ответный огонь, серьезно потревожили непрошеных гостей.

16 мая граф Денбиг попытался взорвать плотину, направив к ней корабль, нагруженный легкогорючими веществами, однако и эта попытка была сорвана метким огнем французской артиллерии. А через два дня английский флот, к изумлению французов и к полному отчаянию защитников Ла-Рошели, вышел в открытое море и взял курс к берегам Англии.

Что там произошло, никто так и не понял. Поговаривали даже, что это был приказ самого герцога Бекингема, сделанный по просьбе Анны Австрийской. А может быть, граф Денбиг и его офицеры были банально подкуплены агентами кардинала де Ришелье. Так или иначе, но до сих пор мотивы действий британского командующего так и остаются загадкой для историков.

В любом случае, в конце июля 1628 года герцог Бекингем прибыл в Портсмут…

А дальнейшие события хорошо известны, в том числе и по произведениям Александра Дюма – герцог был убит в Портсмуте неким лейтенантом Джоном Фелтоном, нанесшим ему два удара кинжалом. 30 октября 1628 года войска кардинала де Ришелье вошли в Ла-Рошель, и 20 мая 1629 года был подписан мир с Англией.

В своих «Мемуарах» потом кардинал де Ришелье написал об этом так:

«Этот достойный слез инцидент со всей очевидностью показывает всю суетность величия».

Из 28-тысячного населения до капитуляции Ла-Рошели дожило немногим более пяти тысяч человек. Город был буквально завален трупами: они лежали повсюду – на площадях, на улицах, в домах. Оставшиеся же в живых были до такой степени ослаблены, что не могли даже нормально похоронить умерших…

Удивительно, но взятие Ла-Рошели не сопровождалось, как это бывало во многих других местах, ни грабежами, ни насилием, и это в значительной степени стало результатом усилий кардинала де Ришелье. Более того, никто из защитников города не был предан суду или наказан, а еще объявили, что протестанты поверженной Ла-Рошели могут свободно исповедовать свою религию. Кроме того, по совету кардинала Людовик XIII приказал доставить хлеб для населения города. Что же случилось? Просто кардинал был убежден, что в определенных обстоятельствах милосердие – это не менее действенный инструмент власти, чем устрашение.

Впрочем, прежние органы городского самоуправления все же были уничтожены, а все городские укрепления со стороны суши – разрушены.

«Женский заговор» против кардинала

Ненависть, которую Мария Медичи

и Анна Австрийская одновременно

питали к идеям, к системе кардинала,

сблизила их во взаимном доверии.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

Итак, в октябре 1628 года Ла-Рошель капитулировала. Другими словами, эта мощная крепость была отнята у гугенотов, много десятилетий считавших ее оплотом своего могущества. Таким образом, был навсегда положен конец сепаратистским устремлениям протестантского меньшинства и его мечтам о создании собственной республики, независимой от французской короны.

Свидетель этих событий Франсуа де Ларошфуко так пишет о кардинале де Ришелье:

«Все, кто не покорялись его желаниям, навлекали на себя его ненависть, а чтобы возвысить своих ставленников и сгубить врагов, любые средства были для него хороши».

И действительно, в борьбе со своими противниками кардинал не брезговал ничем. Прежде всего, он прибегал к доносам и шпионству. Но по тем временам это было «нормально», и этим пользовались все. Но кардинал пошел значительно дальше: грубые подлоги и подкупы – в ход у него пошло все.

А что оставалось делать? Ведь происходившее на юго-западе Франции – это фактически была гражданская война, которая потребовала отъезда Людовика XIII и кардинала де Ришелье из Парижа. Король, как мы уже говорили, сильно болел. Кардинала и самого мучили бесконечные мигрени, но он день и ночь проводил у постели Людовика, лично ухаживая за ним. Это и понятно, ведь он ни на минуту не забывал о том, что смерть Людовика повлекла бы за собой восшествие на престол его брата Гастона.

Правление в Париже во время отсутствия короля было передано его матери, а посему ситуация для кардинала явно перестала быть предсказуемой и управляемой. Да что там – ситуация стала просто опасной, таившей в себе все новые и новые проблемы. И точно, пока кардинал находился под Ла-Рошелью, в Париже сформировался «женский заговор» против него.

* * *

Произошло это следующим образом. Анна Австрийская, видевшая в кардинале злейшего врага своих венских и мадридских родственников, как-то раз пришла на прием к Марии Медичи, и флорентийка сказала ей:

– Мой сын запуган и слаб, и мне очень жаль, что он не уделяет вам должного внимания. Сколько раз я говорила ему об этом. Но, вы же понимаете, он теперь меня совершенно не слушает. Совсем другой голос нашептывает ему на ухо и днем, и ночью.

Как видим, королева-мать лишь «закинула удочку», и ее сноха моментально «клюнула».

– Я в курсе, – с тоской в голосе сказала Анна. – Мы обе понимаем, о ком идет речь. Этот человек все шепчет и шепчет, отравляя мозг короля и настраивая его против меня. Он будит в короле все новые и новые подозрения, придумывает все новые и новые запреты… И все для того, чтобы сломить мой дух. Но его не сломить, мадам! Во всяком случае, до тех пор, пока меня поддерживает ваша дружба и привязанность ко мне!

Мария Медичи заботливо погладила ее по голове.

– Дорогая моя дочь, поверьте, я ваш друг. Мы оба, я и мой сын Гастон, очень сочувствуем вам. С вами обращаются постыдно, и я разделяю ваше мнение о том, кто является главным виновником всего этого.

– Не могли бы вы заступиться за меня? – прошептала Анна. – Ведь король вам всем обязан. Он просто обязан прислушаться к вам.

Мария Медичи нахмурилась.

– Да, Людовик обязан мне всем, но теперь он забыл об этом. Он даже позволил злодеям убить моего бедного Кончино Кончини. О, тогда он был еще совсем мальчишкой, но, тем не менее, он осмелился пойти на это. Впрочем, он никогда не испытывал чувства благодарности ко мне. Поверьте мне, Анна, он очень завидует мне, потому что я знаю, как надо управлять государством, а он – нет. Теперь он меня вообще не слушает, и знаете почему? Во всем виноват Ришелье! Эта змея запустила свой яд в нас обеих!

Мария Медичи решительно встала.

– Клянусь Богом, я уже устала от этого человека! Вы просите меня заступиться за вас перед Людовиком? Но из-за этого дьявола в человеческом обличье он не станет меня и слушать!

– Я ненавижу и презираю это ничтожество! – воскликнула Анна Австрийская. – Этот выскочка должен быть уничтожен!

– Какие громкие слова, – усмехнулась королева-мать, – смотрите, как бы ему их не передали.

– Я уже ничего и никого не боюсь! – продолжала Анна. – Вы, мадам, создали этого человека! Вы возвысили его! А теперь он перешел на другую сторону и отбросил вас, как переставшую быть нужной вещь. Мадам, вы не должны мириться с этим. Мы обе – королевы Франции, и мы должны объединить наши усилия, чтобы свергнуть этого человека. Одна я беспомощна, но вместе мы можем стать непреодолимым препятствием на пути кардинала…

– О да, – сказала Мария Медичи. – Мать и жена – союз достаточно мощный, чтобы при благоприятных обстоятельствах устранить кардинала. Клянусь Богом, дочь моя, мы должны объединиться! У меня есть права настаивать на том, чтобы Людовик примирился с вами.

– Да и я могу быть полезна, – горячо подхватила Анна Австрийская. – Я встречусь с испанским послом и заручусь поддержкой Испании, буду помогать вам всеми доступными мне способами, и мы скинем виновника всех наших несчастий в пропасть.

В ответ Мария Медичи потрепала Анну по щеке и кивнула.

– С этого момента, мадам, – торжественно заявила Анна, – мы с вами – одно целое. И пусть кардинал де Ришелье нас боится…

Война в Италии

Партия королевы-матери

не скрывала своей враждебности

к новой экспедиции в Италию.

Франсуа БЛЮШ

Казалось бы, гугенотская Ла-Рошель пала, и теперь нашему герою можно было и облегченно вздохнуть. Но не тут-то было. В Париже партия так называемых «политических католиков», пользовавшаяся поддержкой Марии Медичи, вдруг резко выразила свое недовольство по поводу того, что ларошельские гугеноты не были строжайшим образом наказаны. Но еще более Мария Медичи оказалась возмущена тем, что на заседании Совета, состоявшемся 26 декабря 1628 года, кардинал де Ришелье высказал мнение о том, что политические интересы Франции требуют немедленной посылки войск в Италию.

В Италию! На ее родину! Да как этот неблагодарный посмел даже подумать об этом!

* * *

Собственно, тогда Италии в нынешнем понимании этого слова не существовало. На ее месте располагалось множество разных королевств, герцогств и графств, в том числе Великое герцогство Тосканское и герцогство Мантуанское. Конечно же, кардинал де Ришелье предлагал послать войска не во Флоренцию, а в Мантую, но и там правили представители рода Гонзага, породнившиеся в 1584 году с родом Медичи.

В 1627 году последний из этого славного рода умер бездетным, и эта смерть поставила кардинала де Ришелье, всегда заботившегося о росте влияния Франции в Европе, перед необходимостью принимать быстрые и весьма жесткие решения.

Дело в том, что на трон в Мантуе теперь претендовал герцог Неверский (ставленник Франции), князь Гуасталлы (ставленник Габсбургов), а также герцог Савойский (с ним Испания имела договор о разделе герцогства Монферрат в Пьемонте). Естественно, Испания хотела, воспользовавшись междоусобицей во Франции, вытеснить ее из Северной Италии. Подобные претензии во все времена неизбежно заканчивались одним и тем же – войной.

Посланники из Франции убедили находившегося при смерти герцога Мантуанского подписать завещание, согласно которому подвластные ему территории переходили герцогу Неверскому, то есть к человеку, близкому к французской королевской семье[15].

А тем временем после капитуляции Ла-Рошели руки у кардинала де Ришелье, казалось бы, оказались развязаны. Но он опасался открытой войны с Испанией, которую его страна, не оправившаяся еще от последних военных проблем, явно была вести не в состоянии. Тем не менее, взвесив все «за» и «против», он все же посоветовал королю поддержать герцога Неверского.

10 декабря 1628 года он передал Людовику XIII записку следующего содержания:

«Я не пророк, но считаю, что Ваше Величество должны осуществить это намерение (то есть оказать помощь герцогу Неверскому. – Авт.), чтобы принести мир Италии».

А в начале января 1629 года кардинал смог окончательно убедить Людовика XIII в необходимости военной акции против герцога Савойского.

В результате в марте 1629 года французские войска, успешно преодолев горные перевалы, повторив подвиг Ганнибала, вторглись во владения герцога. При этом Людовик XIII лично возглавлял армию. По совету кардинала де Ришелье он на время своего отсутствия поручил регентство королеве-матери.

6 марта французы захватили город Сузу. Затем они нанесли ряд поражений испанским и савойским войскам и овладели важной в стратегическом отношении крепостью Казале.

Итальянцы не оказывали сопротивления, а, напротив, помогали французам, чем могли.

Этот удар был настолько неожиданным, что Карл-Эммануил Савойский поспешил запросить перемирия.

Находясь в Сузе почти до конца апреля 1629 года, Людовик XIII и кардинал де Ришелье принимали послов из Рима, Венеции и других итальянских государств.

А 19 апреля в Сузе был подписан договор между Францией, Савойей и Венецией, закрепивший права герцога Неверского на Мантую. Одновременно три договаривающиеся стороны сформировали оборонительный союз, направленный против Испании.

Таким образом, цели, поставленные кардиналом в Северной Италии, казалось бы, были достигнуты.

* * *

Пять дней спустя, 24 апреля 1629 года, в Париже был подписан договор с Англией о возобновлении союза, который опять-таки был направлен против Испании. Согласно этому договору, Карл I Стюарт обязался не вмешиваться больше во внутренние дела Франции. И это стало еще одним бесспорным успехом дипломатии кардинала де Ришелье.

Но тем временем император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург решил вмешаться в этот конфликт. В результате к началу июня создалась реальная угроза утраты всех преимуществ, которые были получены Францией в Северной Италии.

Чтобы противодействовать этому, осенью 1629 года была сформирована новая мощная армия, командовать которой назначили 70-летнего герцога де Ля Форса, произведенного незадолго до этого в маршалы. А общее руководство взял на себя кардинал де Ришелье, получив при этом чин королевского генерел-лейтенанта.

29 декабря 1629 года он покинул Париж, сев в одну карету с кардиналом де Ля Валеттом и двумя маршалами – Бассомпьером и Шомбергом. Их сопровождала сотня всадников самого высокого ранга и восемь рот королевской гвардии.

Ришелье прибыл в Лион 18 января 1630 года и там, заручившись согласием короля, отдал приказ о вторжении в Савойю. Заодно он рекомендовал Людовику XIII присоединиться к армии. Вряд ли это ему было нужно по соображениям военного характера, просто кардинал чувствовал себя спокойнее, находясь рядом с непредсказуемым королем и имея возможность контролировать его действия.

В результате армия под командованием герцога де Ля Форса перешла через Альпы и вторглась на территорию Пьемонта. Официально войну не объявляли, но войска двинулись на Турин, у стен которого были сосредоточены главные силы герцога Савойского. Очень быстро де Ля Форс захватил Риволи, а потом, 29 марта 1630 года, и крепость Пиньероль, имевшую важное стратегическое значение, ибо через нее шли дороги на Милан, Геную и в Швейцарию.

Потеря Пиньероля вызвала серьезную озабоченность в Милане, Мадриде и Вене, и вслед за этим начались переговоры между воюющими сторонами. В них, кстати, посредниками выступали папский легат Антонио Барберини (племянник папы), а также молодой аббат Джулио Мазарини (будущий знаменитый первый министр Франции)[16].

Кардинал де Ришелье прекрасно отдавал себе отчет в том, что Франция не сможет долго поддерживать свое военное «присутствие» в Северной Италии, ведь финансовая ситуация в королевстве в тот момент была близка к критической.

* * *

10 мая Людовик XIII отправился в Гренобль, куда кардинал де Ришелье прибыл накануне, и там состоялось совещание, на котором должно было решиться, что делать дальше. Туда же приехали посол герцога Савойского и Джулио Мазарини, ставший к тому времени официальным папским легатом, то есть личным представителем. Их предложения заключались в следующем: Франция должна была отказаться от поддержки прав герцога Неверского на Мантую и вывести войска из Сузы и Пиньероля, а в обмен на это Испания и Священная Римская империя также брали на себя обязательство отвести свои войска с театра военных действий. Данное предложение никак не могло устроить французскую сторону, и Мазарини пришлось мчаться в Вену, увозя с собой не допускающий возражений отказ. Более того, 12 мая на военном совете в Гренобле было принято решение начать наступление на Савойю с юга. В результате 11 000 французов и 6000 швейцарцев пошли в атаку, и уже на второй день капитулировал город Шамбери, а к концу месяца от савойцев были очищены все альпийские предгорья.

Не удалось захватить лишь Монмельян. А в начале июня лагерь Людовика XIII и кардинала де Ришелье переместился из Гренобля в самое сердце Савойи – в Сен-Жан-де-Морьен.

Столь тяжелое поражение стало суровым ударом для старого Карла-Эммануила Савойского, и 26 июля 1630 года он скончался, а вслед за этим престол занял его старший сын Виктор-Амадей.

Этот человек, родившийся в 1587 году, был женат на французской принцесса Кристине, родной сестре Людовика XIII, и он надеялся, что эта близость приведет к всеобщему примирению. Как говорится, имел полное право надеяться…

* * *

Но тем временем резко изменилась ситуация в Пьемонте и Мантуе. 30 мая испанский генерал Дон Амброзио Спинола-Дория, срочно переброшенный из Фландрии, замкнул там кольцо окружения вокруг Казале, где стоял французский гарнизон. Город, по существу, был захвачен испанцами, а горстка французов продолжала удерживать лишь мощную городскую цитадель. В довершение ко всему в середине лета генерал Ромбальдо Коллальто захватил Мантую, изгнав оттуда герцога Неверского.

Положение усугублялось еще и тем, что во французской армии одновременно вспыхнули эпидемии чумы и дизентерии. Люди заболевали и умирали так быстро, что у окружающих не было времени хоть как-то обезопасить себя. Началось массовое дезертирство, и к июлю 1630 года от 17-тысячной армии осталось в строю менее 9000 человек.

Все это, а также накалившиеся противоречия при дворе, где вновь подняли головы противники кардинала де Ришелье, выступавшие против продолжения губительной войны, побудило Людовика XIII и его фаворита вернуться к идее мирного урегулирования разгоревшегося конфликта. В лагерь короля был вновь приглашен Джулио Мазарини, которому сказали, что у Франции нет в Северной Италии иных целей, кроме обеспечения прав герцога Мантуанского. Соответственно было заявлено, что если Мадрид и Вена признают эти права, то Людовик XIII выведет свои войска из этого района.

В конце июля 1630 года кардинал де Ришелье написал:

«Если Мазарини вернется с приемлемыми условиями, то будет нетрудно заключить хороший мирный договор».

Пока же надо было как-то спасать гарнизон, окруженный в цитадели Казале. На помощь ему двинулся сильный отряд во главе с герцогом де Монморанси и маркизом д’Эффиа. В результате военные действия затянулись до осени.

А дальше, к счастью для французов, 25 сентября 1630 года неожиданно умер генерал Спинола-Дория, а его преемник Дон Гонсалво де Кордова оказался человеком, сильно уступавшим Спиноле по части военных талантов. К тому же боеспособность французской армии удалось постепенно восстановить, и это позволило кардиналу де Ришелье начать наступление из Савойи на Пьемонт.

* * *

В это время в германском городе Регенсбурге шли очень трудные переговоры о мире. С французской стороны их вели отец Жозеф, о котором будет рассказано чуть ниже, и профессиональный дипломат Шарль Брюлар де Леон. Посредничал на переговорах все тот же Джулио Мазарини, курсировавший в своем экипаже между Регенсбургом, Веной и Лионом, где находился Людовик XIII. Туда же, в Лион, часто приезжал из действующей армии и кардинал де Ришелье.

В результате удалось достигнуть перемирия сроком на пять недель, что позволило доведенному до крайности осажденному гарнизону Казале немного передохнуть от едва ли не каждодневных атак испанцев. А потом, за два дня до истечения срока перемирия, французские уполномоченные в Регенсбурге подписали текст предварительного мирного договора, улаживавшего спорные вопросы в Северной Италии.

По условиям этого предварительного договора Франция должна вывести свои войска со всех захваченных ею территорий, исключая Сузу и Пиньероль. Герцога Виктора-Амадея Савойского восстанавливали в правах, а кандидатура герцога Мантуанского должна была в короткий срок получить одобрение императора Фердинанда II Габсбурга.

Должна была… Когда кардинал де Ришелье, находившийся по делам во Франции, ознакомился с текстом этого документа, доставленного курьером, он порекомендовал Людовику XIII дезавуировать его, то есть публично выразить недовольство результатами работы отца Жозефа и Брюлара де Леона. По его мнению, подписанный ими проект договора не давал Франции никаких убедительных гарантий в Северной Италии, оставляя Священной Римской империи возможность не признавать права герцога Неверского на Мантую. Король, естественно, поддержал кардинала, и в Регенсбург направили новые, гораздо более жесткие инструкции.

Болезнь Людовика XIII

Природа спасла больного в тот момент,

когда вмешательство врачей

едва не стало для него смертельным.

Мариус ТОПЕН

И тут противникам кардинала де Ришелье предоставился реальный шанс для отмщения. Дело в том, что в конце сентября 1630 года король едва не умер от дизентерии. По свидетельству все того же Франсуа де Ларошфуко, Людовик XIII тогда занемог «настолько опасно, что все сочли его болезнь безнадежной».

В самом деле, 22 сентября у короля поднялась температура, и он был уложен в постель. Жар усиливался, и ежедневные кровопускания ничего не могли с этим поделать.

Болезнь протекала в крайне тяжелой форме. Организм короля был истощен до предела, и растерянные доктора уже не оставляли никаких надежд на благополучный исход. Людовик XIII исповедался и принял причастие.

А 29-го числа Людовику стало еще хуже, и он, готовясь к скорой смерти, помирился с матерью и попросил передать своим подданным, что просит у них прощения. Было видно, что он доживет до следующего дня…

Все вокруг только и говорили, что во всем виноват кардинал де Ришелье, что это он подверг опасности жизнь короля, настояв на экспедиции в Северную Италию. Все гадали, каким будет состав Совета после смерти короля и восшествия на престол Гастона Орлеанского. А еще всех интересовал вопрос, выйдет ли Анна Австрийская за него замуж, чтобы тем самым узаконить права Гастона на престол. Что же касается кардинала де Ришелье, то ему отводили лишь три возможности: ссылку, заточение в тюрьму или казнь…

На его счастье, у Людовика вдруг началось стремительное выздоровление.

В те дни кардинал написал графу де Шомбергу:

«Не знаю, жив я или мертв. Признаюсь вам, что некоторые заявления докторов внушили мне столь невыносимый страх, что я до сих пор не могу от него избавиться».

Естественно, Людовик XIII еще долгое время был очень слаб, но всем стало понятно, что он выжил, а значит, сохранил свои позиции и кардинал де Ришелье.

Бурная ссора Людовика XIII с матерью и братом

Устраивая подобный спектакль,

мать Людовика XIII сама рыла себе могилу.

Франсуа БЛЮШ

Когда королю стало существенно лучше, его мать попыталась поговорить с ним.

Для поддержки она взяла с собой Гастона, предварительно «накачав» его назиданиями типа «Будь тверд, дорогой мой мальчик» или «Мы знаем, чего хотим, и, клянусь Богом, мы добьемся своего».

Однако Людовик XIII, хотя и чувствовал себя неважно, сразу же предложил матери усмирить свое воинственное настроение. Он, не скрывая раздражения, сказал:

– Я по вашему лицу, мадам, вижу, как вы озлоблены. Вижу, как дуется Гастон. Клянусь Богом, я сыт по горло всеми этими вашими сценами!

– Ваш брат несчастен, – объявила Мария Медичи. – Я тоже…

Людовик удивился:

– Мой брат, герцог Орлеанский, владеет многочисленными городами и поместьями, у него огромное состояние. Он может делать все, что ему вздумается. С чего бы ему быть несчастным?

– Меня женили на мадемуазель де Монпансье, а я хотел бы жениться на Маргарите Лотарингской, сестре герцога Карла Лотарингского, – заявил Гастон. – Я хотел бы иметь право сам делать выбор.

– Ах вот как? – хмыкнул король. – Может быть, вы еще потребуете и мою корону в придачу, дорогой брат? Ведь на самом деле вы этого добиваетесь?

После этого Людовик XIII вдруг вскочил с места и закричал:

– Мой ответ – нет! Нет и еще раз нет!

– Подождите! – воскликнула Мария Медичи. – Ваш брат верен вам. Его требования – это одно, но есть вещь не менее важная. Ришелье по-прежнему при должности. Я ждала… Долго ждала… Но теперь я заявляю, что вы просто обязаны избавиться от него! Иначе мира между нами не будет!

– Ах вот как?! – закричал в ответ Людовик. – Никого не заботят мое спокойствие духа и здоровье… Вы не отстаете от меня ни днем, ни ночью, требуя устранить лучшего из моих слуг… Вы оскорбляете и высмеиваете его… Вы не даете мне покоя, но я отвергаю ваши требования! Абсолютно все ваши требования! Ришелье останется при мне…

– Ваш кардинал – предатель! – заявил Гастон. – Если вы не прогоните его, то лично я знаю, как себя защитить.

– Неблагодарный сын! – поддержала его мать. – Пообещайте, что завтра этот дьявол будет заточен в Бастилию! Если нет, я оставлю вас! Я покину вас и двор раз и навсегда!

В ответ Людовик сказал, как отрезал:

– Ришелье останется. Это мое окончательное решение.

Потом он резко развернулся и вышел.

Мария Медичи грязно выругалась по-итальянски и шепнула Гастону:

– Нас не заставят свернуть с выбранного пути, сын мой. Мы осуществим наш план в этой игре. Возможно, кровавой игре – не исключено и такое… Они еще увидят… Этот его любимый кардинал… Мы с ними покончим, а Людовик еще не один раз пожалеет, что встал на его сторону…

* * *

Исходя из вышеизложенного, можно с уверенностью утверждать, что Людовик целиком и полностью поддерживал кардинала де Ришелье как с личностной, так и с политической точки зрения.

Однако, по словам современников, полнейшим антиподом короля была его мать, Мария Медичи, которая всячески выказывала свое крайнее неодобрение действиями кардинала и в течение долгих лет собиралась отправить его в отставку. Более того, Его Высокопреосвященству грозило тюремное заключение: прекрасно понимая, в каком плачевном состоянии находится король, Мария Медичи приняла твердое решение дождаться смерти сына, а затем заточить ненавистного кардинала в лионскую тюрьму Пьер-Ансиз и приставить к нему надзирателя в лице коменданта города Лиона господина д’Аленкура.

Увы, все ее планы по устранению де Ришелье, равно как и попытки склонить короля на свою сторону, с треском провалились. Видя, как один за другим рушатся ее воздушные замки, она решила взять реванш и поговорить с сыном с глазу на глаз. И вот она снова предстала перед Людовиком, на этот раз уверяя, что любит его и никоим образом не намерена вступать с ним в открытую борьбу. При этом Мария Медичи отметила, что если он ее тоже любит, то ему придется сделать окончательный и бесповоротный выбор – мать или кардинал.

Обстановка накалялась; оба родственника заметно нервничали и говорили на повышенных тонах. И в тот самый момент, когда беседа достигла своего эмоционального апогея, в комнату неожиданно вошел… конечно же, вездесущий кардинал де Ришелье.

– Я знаю, – с порога сказал он. – Вы говорили обо мне. Не так ли, мадам?

Это внезапное вмешательство ввело Марию Медичи в кратковременный ступор. Дыхание ее пресеклось, и ей потребовалось несколько мучительно долгих секунд, чтобы взять себя в руки. Гордо подняв голову, она отрывисто произнесла:

– Вовсе нет.

Но вдруг волна жгучей ненависти, смешанная с горечью от собственной растерянности, захлестнула ее. Она резко повернулась к кардиналу и заговорила, чувствуя, как все ее лицо покрывает испарина.

– Вообще-то… Да… Мы говорили о вас, причем говорили как о человеке самого низкого и неблагородного достоинства.

Слова срывались с ее губ сами собой, как извержение вулкана, как неудержимая снежная лавина, сель, камнепад… Она чувствовала, как все то, что угнетало и терзало ее все это время, выплескивается наружу, притом не в самой пристойной форме. Она не замечала ничего вокруг, выкрикивая оскорбления в адрес Ришелье, обвиняя его во всех мыслимых и немыслимых грехах: якобы он задумал покушение на короля, он распространяет слухи, будто Людовик XIII – незаконный сын Генриха IV и потому занимает престол не по праву, он…

Между тем сам Людовик XIII сидел, стиснув зубы, бледный, как полотно, а лицо его выражало гремучую смесь страха и негодования.

Весьма несладко приходилось и Ришелье. Он крепко стиснул зубы и сжал кулаки, не замечая капелек пота, обильно выступивших у него на лбу. Решалась его судьба: в одно мгновение он мог быть низвергнут и растоптан, а мог – и вознестись до невероятных высот.

Некоторые историки утверждают, что, повинуясь некоему внезапному эмоциональному порыву, он якобы даже «упал на колени перед своей бывшей благодетельницей» и «умолял не верить возводимой на него клевете». Особенно падкие до эмоций авторы отмечали, что при этом кардинал плакал и молил о пощаде.

Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» так и пишет:

«Он пал к ее ногам и пытался смягчить ее своей покорностью и слезами. Но все было тщетно, и она осталась непреклонной в своей решимости».

Однако полностью и безоговорочно доверять мемуаристам – дело неблагодарное и пустое. С другой стороны, сразу несколько человек сообщают нам, что в ходе той беседы кардинал де Ришелье попросил отставки.

В конце концов, Людовик сумел утихомирить мать и, будучи при этом весьма сконфуженным, приказал кардиналу удалиться. Казалось, Мария Медичи одержала бескомпромиссную победу, а когда прошел слух о том, что кардинал в расстроенный чувствах собирается покинуть Париж, сторонники королевы-матери и вовсе стали втайне потирать руки. На поверку же все обстояло несколько иначе, если не сказать – с точностью наоборот.

Изможденный стычками с матерью и внутренним разладом в стране, Людовик в итоге вновь вызвал к себе кардинала. Тот нашел Его Величество в состоянии полнейшего смятения: король сидел у камина, обхватив голову руками; его лицо осунулось, под глазами залегли темные круги. Услышав, как в комнату вошел Ришелье, он вздрогнул и устремил на него пустой, ничего не выражающий взгляд:

– Как мне быть? – голос его был глухой и звучал едва слышно. – Ведь она моя мать. Ришелье, помогите мне, дайте совет, что мне делать?

– Сир, – осторожно начал кардинал, и голос его был исполнен жалости. – Подумайте прежде всего о себе: ваш брат ненавидит вас. Ваш трон и ваша власть в опасности.

Король отнял ладони от лица и заговорил быстро, с легкой ноткой истерики, словно сам не до конца верил в правдивость своих слов.

– Я знаю, знаю. Но вы ведь давно знакомы с моей матерью. Она же не станет в самом деле помогать заговорщикам в борьбе против нас.

– Увы, – сокрушенно ответил кардинал. – Позволено ли мне будет ненадолго вернуться к прошлому?

– Если это необходимо, я, как король, обязан вас выслушать.

Людовик кивнул и внимательно взглянул на кардинала. Тот, заложив руки за спину, тихо произнес:

– Когда Гастон женился на герцогине де Монпансье, он получил за невестой огромное приданое. И где оно теперь? Королева-мать продала все, а деньги были отправлены на покупку оружия.

Плечи короля дрогнули и опустились. Он весь подался вперед; казалось, что его сейчас стошнит. Какой кошмар! Родная мать раздобыла деньги на восстание против своего собственного сына! Теперь все ее попытки устранить кардинала казались весьма логичными, ведь в этом случае лишенный поддержки король стал бы для нее легкой добычей. А тогда одному Богу известно, что бы с ним сотворили мать и этот негодяй Гастон. Яд, кинжал… Да мало ли способов убрать неугодного человека! Не стоило забывать, на родине Марии Медичи, во Флоренции, подобного рода «решения проблем» давно стали традицией, неотъемлемой частью существования в обществе, так что ей убить кого-то было все равно что муху прихлопнуть. С этим нужно было покончить… Во что бы то ни стало, немедленно, сию же секунду…

Всезнающий Жедеон Таллеман де Рео рассказывает, что Ришелье, поддерживая короля, тут же начал выпады против Гастона Орлеанского.

«Он ненавидел и презирал его: он хотел, чтобы его объявили неспособным к царствованию, дабы по смерти короля <…> герцог не мог бы принять участие в управлении государством».

Людовик встал. Неровный свет камина бросал на его лицо рваные янтарные отсветы, отчего оно казалось темным и угрюмым. Глаза, очерченные болезненного вида красной каймой, предательски блестели.

– Ришелье!

– Да, сир?

– Я понимаю, что все проблемы идут от моей матери. Она дурно влияет на Гастона, и ее нельзя оставлять на свободе. Как это сделать?

Кардинал посмотрел на короля с некоторой смесью удивления и одобрения. Можно было даже подумать, что губы его тронула едва заметная улыбка, впрочем, вероятно, то была всего лишь причудливая игра света и тени. Немного поразмыслив, он ответил.

– Прикажите ее двору отправиться в Компьень. Там все будет организовано. Детали оставьте мне, вам же сейчас требуется отдых. Я поступлю с Ее Величеством так, как если бы сам был ее сыном.

– Да будет так, – пробормотал король.

И создалось впечатление, что эти слова – печать, скрепившая некий незримый договор.

– Но только пусть все произойдет побыстрее. Ожидание гложет меня изнутри.

– Поверьте, сир, через неделю все закончится, и вы станете в значительно большей степени королем Франции, чем сейчас.

С этим кардинал изобразил почтительный намек на поклон и неслышно покинул комнату. Опустошенный король же остался стоять у камина, один на один с самим собой, в очередной раз вверив свою жизнь и судьбу государства в чужие руки.

«День одураченных»

Этот день, который сейчас называют

«Днем одураченных», стал днем

установления абсолютной власти кардинала.

Франсуа-Ксавье ФЕЛЛЕР

Итак, ситуация переменилась коренным образом. Как все было на самом деле, утверждать трудно, однако факт остается фактом – Людовик XIII призвал к себе кардинала де Ришелье и прямо заявил: он бесконечно признателен ему за все, что кардинал сделал для его матери и для Франции, он решительно настроен защитить Ришелье от врагов, находящихся под покровительством Марии Медичи, и он намерен и впредь пользоваться его услугами.

Дальше – больше. Король открыто признал, что советы Ришелье более ценны для Франции, чем советы королевы-матери, заявив при этом, что сама Мария Медичи вовсе не является противником номер один. Все беды – от ее окружения, и вот с ним-то он и намерен разделаться. После этого король пригласил к себе министров и государственных секретарей. В результате все самые ярые сторонники Марии Медичи были сняты со своих постов…

Тот день вошел в историю как «День одураченных» (journée des dupes).

Тогда, осенью 1630 года, вряд ли кто-то из участников событий мог бы представить себе, какие изменения ожидают каждого из них в самом скором будущем.

Собственно, непосредственно в «День одураченных», то есть 10 ноября 1630 года, Мария Медичи публично оскорбила Марию-Мадлен де Комбале, племянницу (дочь сестры) кардинала де Ришелье и свою фрейлину. Она открыто обвинила ее в шпионаже в пользу кардинала, что, возможно, и не было лишено оснований.

Тогда всем казалось, что с кардиналом покончено, и Мария Медичи совсем позабыла об осторожности. В тот же день она объявила о передаче руководства делами Королевского совета канцлеру Мишелю де Марийяку. Одновременно она заявила, что все родственники, друзья и помощники кардинала де Ришелье подлежат немедленной высылке из Парижа.

И, надо сказать, что молва об опале кардинала распространилась с такой быстротой, что придворные толпой устремились к королеве-матери, чтобы разделить с ней ее торжество.

В ответ кардинал де Ришелье избрал неожиданную для своих противников тактику. Он и в самом деле написал Марии Медичи письмо с извещением о своем решении уйти в отставку и покинуть Париж вместе с мадам де Комбале: и он сам, и его племянница якобы не желают терпеть возводимых на них незаслуженных обвинений. Разумеется, хитрый кардинал постарался, чтобы содержание этого письма стало известно и Людовику XIII. Он даже сделал вид, что спешно собирается в Гавр, откуда можно было выехать из Франции.

Реакция Людовика XIII на этот ход кардинала спутала карты противников последнего. Король вдруг впал в ипохондрию, сопровождавшуюся приступами продолжительных и безутешных рыданий, а потом заявил, что обязан государству больше, чем матери. А государству нужен такой человек, как кардинал де Ришелье.

Кардиналу же он сказал:

– В вашем лице я имею самого верного и самого любящего слугу, которого когда-либо знал мир. Что же касается моей матери, то она оказалась во власти интриганов, но я сумею положить этому конец.

Людовику XIII важно было, чтобы народ считал его королем справедливым, и он пригласил к себе королеву-мать, Гастона Орлеанского и кардинала де Ришелье, потребовав у них немедленного примирения. Все трое вынуждены были заверить короля и друг друга во взаимном расположении, обязавшись совместно действовать исключительно во благо Франции и ее правителя. Это произошло 21 ноября 1629 года. В тот же день Людовик XIII подписал указ о возведении кардинала Ришелье в ранг главного министра королевства (этот указ узаконил те функции главы Королевского совета, которые Ришелье уже выполнял в течение пяти с лишним лет).

Конечно, подобное решение возникло в голове у короля не само по себе. Это наш герой ловко воспользовался положением дел и, овладев волей короля, заставил принять решение, выгодное лишь ему самому.

* * *

Ну а потом на противников кардинала посыпались кары, одна другой страшнее.

В частности, Маргарита Лотарингская, принцесса де Конти, дочь герцога Генриха де Гиза, организатора убийств гугенотов в Варфоломеевскую ночь, и Карл IV Лотарингский, герцог де Гиз, ее брат, были изгнаны из Франции. Франсуа де Бассомпьер, отличившийся при осаде Ла-Рошели и ставший маршалом, был отправлен в Бастилию. Маршалу Луи де Марийяку, объявленному изменником, отрубили голову на Гревской площади. Мишель де Марийяк, его брат, был заключен в тюрьму, где оставался до самой смерти…

Жедеон Таллеман де Рео рассказывает:

«Решительно все готовы были вступить в сговор против кардинала. По возвращении из Руана он велел арестовать маршала де Марийака. Хранитель печати был отправлен в Ангулем; должность хранителя печати получил господин де Шатонёф. Это чрезвычайно разгневало королеву-мать. Кардинал несколько раз безуспешно пытался склонить ее к переговорам, а когда главный судья Вердена сказал ей, что Его Высокопреосвященство из-за этого пять раз даже плакал, она ответила: “Что ж удивительного? Он плачет всегда, когда этого захочет”».

Канцлер и хранитель печати Мишель де Марийак был арестован 12 ноября 1630 года и умер в Шатоденской тюрьме 7 марта 1632 года. Что же касается приведенной выше цитаты, то Жедеон Таллеман де Рео, по всей видимости, путает Мишеля де Марийака с маркизом де Шатонёфом, который подвергся опале и находился в заключении в Ангулеме в течение десяти лет.

А вот продолжение рассказа Жедеона Таллемана де Рео:

«Маршал Марийак содержался под стражей в Рюэле, в собственном доме Ришелье. Господин де Шатонёф доказал свою преданность кардиналу: он велел огласить мнения членов суда лишь единожды, вместо того чтобы огласить их трижды, и затем сказал: “Вот приговор”. <…> После этого кардинал заявил: “Господа, надобно признать, Господь умудряет судей познаниями, коими не умудряет остальных людей: я и не предполагал, что подсудимый заслуживает смерти”. И в самом деле, над Марийаком чинили суд лишь на основании его приказов, которыми он вынуждал взыскивать определенные суммы с некоторых деревень Верденской округи за то, что избавлял их от военного постоя; утверждали, будто эти деньги он употребил на постройку Верденской цитадели, не получив на то никакого распоряжения».

Маршала Луи де Марийяка не стало 10 мая 1632 года.

Этот скорбный список можно было бы продолжать еще очень и очень долго. За многими в нем не было никакой вины, кроме близости к Марии Медичи. Например, Мишель де Марийяк был ее ближайшим советником, и он настойчиво требовал заключения мира с Испанией и Священной Римской империей на любых условиях. А Луи де Марийяк, маршал де Бассомпьер и герцог де Гиз, подыгрывая ей, пытались склонить короля к необходимости отставки кардинала.

* * *

Аресты ближайших сподвижников буквально раздавили Марию Медичи. Несчастная женщина переживала глубочайшее душевное потрясение. Между тем двор ее опустел. Все, кто еще вчера всеми правдами и неправдами искал ее расположения, заискивал перед ней, клялся в верности, вдруг куда-то исчезли…

Франсуа де Ларошфуко, отец которого тоже пострадал, в своих «Мемуарах» констатирует:

«Все вельможи королевства, видя себя поверженными, считали, что после былой свободы они впали в рабство».

Кстати сказать, кардинал де Ришелье не переваривал, когда его упрекали в незнатности происхождения, и ничто так не досаждало ему, как упоминание об этом. За это, собственно, и пострадал отец Франсуа де Ларошфуко, бывший губернатором Пуату. Он получил приказ собрать всех дворян своего края. Через четыре дня он собрал полторы тысячи дворян и заявил королю:

– Сир, здесь нет ни одного человека, кто не был бы моим родственником.

И тогда господин д’Эстиссак, его младший брат, шепнул ему:

– Вы совершили грубую оплошность. Племянники кардинала пока нищие, но не стоит нос задирать. Будьте осторожнее…

И он как в воду глядел, ибо уже в следующем месяце кардинал снял Ларошфуко с его поста и назначил губернатором другого человека. Что же касается заявления, что все вельможи королевства «после былой свободы впали в рабство», то на самом деле все было не совсем так. В связи с этим историк Виктор-Люсен Тапье пишет:

«Совершают грубую ошибку те, кто принимает борьбу Ришелье с грандами за его враждебность по отношению к дворянству в целом. Он никогда не забывал, что оно (дворянство. – Авт.) было нервом государства. <…> Напротив, он считал дворянство необходимой пружиной общества. Но нужно, чтобы оно перестало быть недисциплинированным и праздным».

Таким образом, вельможи королевства не «впали в рабство». Просто кардинал де Ришелье со свойственной ему прагматичностью отдавал явное предпочтение служилому дворянству, а не кучке аристократов крови, совершенно бесполезных и даже обременительных для государства. Недаром в своем «Политическом завещании» кардинал советовал королю «по достоинству оценивать услуги дворян, не забывая и о строгости, когда они пренебрегают своим долгом».

* * *

Естественно, аристократы со своей стороны откровенно возненавидели кардинала за попрание их «исконных» прав. Они с трудом, но мирились с притеснениями короля: в конце концов, король – первый из дворян, и его «исторические права» стали чем-то привычным. Другое дело – власть какого-то выскочки, которая в глазах знати не имела ни юридических, ни моральных оснований.

В этом смысле весьма характерна история, которую рассказывает все тот же Жедеон Таллеман де Рео. Однажды дядюшка Амадор де Ля Порт, взявший в свое время на себя заботы о судьбе юного Армана-Жана, заметил, что кардинал де Ришелье у себя в доме не уступает дороги принцу Пьемонтскому, впоследствии герцогу Савойскому, и, не удержавшись, воскликнул:

– Подумать только! Внук адвоката Ля Порта проходит впереди внука короля Карла V!

Сопротивление грандов росло, и первым их предупреждением «зарвавшемуся» кардиналу был заговор графа де Шале. С ним кардинал успешно расправился, а теперь он нанес второй, гораздо более сильный контрудар. В результате Марии Медичи было велено удалиться из Парижа в Компьень, что в 70 км к северо-востоку от Парижа.

Усиление позиций кардинала де Ришелье

Людовик XIII, наконец увидевший,

на что способна в гневе его мать,

выбирает лагерь своего верного министра.

Франсуа БЛЮШ

В целом можно утверждать, что поражение «одураченных» сильно упрочило позиции кардинала де Ришелье. Свидетельством этого стало, в частности, решение короля, принятое в сентябре 1631 года, о возведении фамильного удела (сеньории) Ришелье в герцогство. Это значило, что с этого момента кардинал и главный министр королевства стал еще и герцогом, а также пэром Франции. Точнее, он получил герцогский титул в звании пэра Франции.

Он победителем вышел из опаснейшего испытания. Отныне он превратился в подлинного правителя Франции – на все оставшиеся ему 11 лет жизни.

* * *

Но вернемся пока во Францию в 30-е годы.

В то время кардинал де Ришелье отвечал на все бросаемые ему вызовы мастерски, то есть он жестоко и беспощадно их подавлял.

Множество блестящих представителей французской аристократии кончили в те годы жизнь на эшафоте или в тюремной камере, и все их мольбы перед королем о помиловании остались без ответа. В числе погибших можно назвать маршала Жана-Батиста д’Орнано (умер в тюрьме в 1626 году), Александра де Бурбона, шевалье де Вандомма (умер в тюрьме в 1629 году), маршала Луи де Марийяка (обезглавлен в 1632 году), его брата, Мишеля де Марийяка, советника парламента (умер в тюрьме в 1632 году) и многих-многих других.

Это дало повод все тому же Франсуа де Ларошфуко сделать вывод:

«Столько пролитой крови и столько исковерканных судеб сделали правление кардинала Ришелье ненавистным для всех».

Биограф Ришелье Франсуа Блюш категорически не согласен с таким толкованием и объясняет подобное отношение к кардиналу следующим образом:

«Воспоминание о государственных узниках тянет за собой вопрос о взаимном влиянии и ответственности короля и кардинала, кардинала и короля. Были ведь и королевские узники, осужденные (и ожидавшие помилования) или сосланные, но в глазах современников все они были жертвами ужасного Ришелье».

Историк Луи Баттифоль уверен, что происходило так отнюдь не случайно, и это была сознательная тактика Людовика XIII, который «делал вид или заставлял верить в то, что единственным виновником был Ришелье».

Конец войны за мантуанское наследство

Следует считать Ришелье

настоящим победителем

всего этого предприятия в целом.

Франсуа БЛЮШ

А тем временем в Италии истек срок перемирия, и кардинал де Ришелье отдал войскам приказ возобновить боевые действия. После этого французское наступление в Пьемонте развернулось с удвоенной силой, и к 26 октября войска герцога де Ля Форса достигли Казале, где продолжал мужественно держаться французский гарнизон. Предстояло нанести последний удар по позициям испанцев. Уже началась перестрелка, и тут вдруг в клубах дорожной пыли появился всадник, размахивающий свитком. Ворвавшись в ряды готовых вступить в рукопашный бой войск, он закричал:

– Мир! Мир! Прекратите стрелять!

Это был Джулио Мазарини, доставивший герцогу де Ля Форсу согласие генерала Гонсалво де Кордова снять осаду цитадели и вывести войска из города без всяких условий. Кроме того, папский легат сообщил о подписании мирного договора в Регенсбурге.

В связи с этим Франсуа де Ларошфуко так отозвался о мужестве Мазарини:

«Мазарини имел более смелости в душе, чем в уме, в противоположность Ришелье, который был одарен умом смелым, но слабой душой».

Прямо скажем, что подобное мнение о малодушии кардинала де Ришелье представляется нам весьма спорным, но в данном случае нас интересует указание на бесстрашие того, кто очень скоро придет к нему на смену. В результате его действий маршал де Ля Форс отдал приказ прекратить огонь, а уведомленный о принятом решении кардинал де Ришелье одобрил произошедшее.

Таким образом, кровопролитие закончилось, и за дело вновь взялись дипломаты. В результате вслед за уточненным по ряду принципиальных пунктов Регенсбургским договором (октябрь 1630 года) были подписаны мирный договор в Кераско (апрель 1631 года) и секретные Туринские соглашения (июль 1632 года). Это принесло Франции очевидный внешнеполитический успех: были подтверждены права герцога Неверского на владения мантуанских герцогов, французам был отдан город Пиньероль и ведущая к нему военная дорога и т. д.

Таким образом, война за мантуанское наследство закончилась, и практически все задачи, поставленные кардиналом де Ришелье в Северной Италии, были решены. Это значит, что Франция восстановила и даже закрепила свое политическое и военное присутствие в этом районе.

Очевидно, что очень важную роль в мирном завершении противостояния в Северной Италии сыграл Джулио Мазарини, и с того самого времени кардинал де Ришелье начал присматривать за этим честолюбивым итальянцем, проникаясь к своему будущему преемнику все большей и большей симпатией.

Отец Жозеф

Серый Кардинал,

как называли его придворные,

провел жизнь в переговорах…

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

После завершения всех дел в Италии кардинал де Ришелье смог вернуться в Париж, где ему предстояло провести решающую битву за сохранение влияния на государственные дела. И там его ожидало одно из самых серьезных испытаний из всех, какие выпадали ему за все время его пребывания во власти.

Но об этом – чуть ниже, а пока хотелось бы рассказать вот о чем. Во время войны в Северной Италии рядом с кардиналом стали постоянно видеть одного скромно одетого монаха, с которым наш герой не просто консультировался по многим вопросам, но и которому он оказывал высочайшие знаки внимания. Этого монаха звали отец Жозеф, а полное его имя звучало так – Франсуа Леклерк дю Трамбле.

* * *

Он родился в Париже 4 ноября 1577 года и был сыном Жана Леклерка дю Трамбле, принадлежавшего к так называемому чиновному дворянству и служившего канцлером при дворе герцога Алансонского, младшего сына короля Генриха II и Екатерины Медичи. Кроме того, Жан Леклерк дю Трамбле занимал пост президента Парижского парламента (так назывался высший королевский суд) и выполнял важные дипломатические поручения французской короны.

Что же касается матери будущего отца Жозефа, то ее звали Мария Мотье де Лафайетт, и она происходила из родовитой и богатой семьи провинциальных дворян.

Получив приличное образование в коллеже де Бонкур и проявив при этом незаурядные способности, Франсуа Леклерк дю Трамбле рано проникся сильным религиозным чувством. До 20 лет он путешествовал по Италии, потом служил в армии и даже отметился при осаде Генрихом IV Амьена в 1597 году, ездил с важной миссией в Лондон. Однако в 1599 году он бросил все и стал монахом ордена капуцинов, образовавшегося в XVI веке и взявшего на себя (как и орден иезуитов) задачу обеспечения торжества католицизма во всем мире.

Став членом ордена и взяв себе имя отца Жозефа, этот человек развил весьма активную деятельность по искоренению протестантов, стоявших в оппозиции к католической церкви. С этой целью, в частности, он при поддержке папы Павла V создал женский монашеский орден дочерей Святого Креста и составил для монахинь специальный молитвенник. Но более всего его занимала идея нового Крестового похода. Он был в буквальном смысле одержим ею. Естественно, времена Крестовых походов давно прошли, поэтому отца Жозефа можно, пожалуй, назвать последним европейцем, кто серьезно планировал освободить от неверных Константинополь и Святую землю. Сначала он направлял в страны Леванта, Марокко и Абиссинию миссионеров, но это ни к чему не приводило. А затем он вдруг получил самую активную поддержку со стороны герцога Неверского, ставшего еще и герцогом Мантуанским, который уже имел опыт боевых действий против турок в Венгрии.

Герцог, обладавший для этого средствами, взял на себя подготовку армии и флота. Он основал новый духовно-рыцарский орден Воинства Христова, а отец Жозеф занялся агитационно-дипломатической работой. Проще говоря, он сам начал объезжать католических правителей, пытаясь склонить их к участию в готовящейся экспедиции. Так он побывал в Италии, Германии, но наибольшие надежды он все же возлагал на Францию и Испанию. В результате он заручился поддержкой Мадрида, но в 1618 году началась Тридцатилетняя общеевропейская война, и она смешала отцу Жозефу все карты.

* * *

С Арманом-Жаном дю Плесси-Ришелье отец Жозеф познакомился в 1610 году. Тот не входил тогда в Королевский совет, а был обычным епископом и занимался исключительно церковными делами. Без всякого сомнения, эти два человека произвели друг на друга впечатление, иначе невозможно было бы их более позднее сближение, произошедшее через четырнадцать лет, когда наш герой, пользуясь полным доверием Людовика XIII, уже занимал в Королевском совете главенствующее положение. Именно в это время он и пригласил отца Жозефа к себе на службу. Будучи прекрасно осведомленным об опыте монаха, приобретенном во время подготовки Крестового похода, кардинал сделал сферой его деятельности внешнюю политику и дипломатию.

В скором времени имя этого человека, ставшего «тенью» великого кардинала, стали произносить не иначе как шепотом, а еще его все начали называть Серым Преосвященством и Серым Кардиналом.

Короче говоря, отец Жозеф – это была одна из самых таинственных личностей той эпохи. Во-первых, никакого кардинальского сана он не имел, а был простым монахом, носившим скромную серую рясу с капюшоном. Во-вторых, степень его влияния при французском дворе возросла до такой степени, что он превратился в первого сотрудника кардинала, проводившего его политику в самых наиважнейших миссиях.

О дипломатических переговорах отца Жозефа известно немного, и это неудивительно, ведь они не протоколировались, и мы знаем, в лучшем случае, только их конечные результаты. Первые важные переговоры, которые он провел по поручению кардинала де Ришелье вскоре после того, как тот пригласил его к себе на службу, были переговоры в Риме в 1624 году. Не вдаваясь в детали сложной политической игры, которая там велась, отметим, что кардинал добивался контроля над альпийскими перевалами и соответственно над теми североитальянскими землями, где они пролегали. Переговоры завершились для Франции в целом успешно, и это произошло во многом благодаря искусству энергичного и хитрого отца Жозефа.

В своих «Мемуарах» Арман-Жан дю Плесси-Ришелье выражает полное удовлетворение итогами переговоров, хотя и не упоминает при этом имени отца Жозефа. Так, впрочем, было всегда – имя отца Жозефа, колесившего по Европе, практически не афишировалось. Но при всем при этом именно его в 1630 году отправили на переговоры в Регенсбург. Туда, кстати сказать, был направлен и официальный посол Франции, но именно отцу Жозефу, стоявшему в тени и как бы поодаль, кардинал дал все необходимые инструкции и наставления. Собирая сейм, император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург, в частности, очень хотел добиться от курфюрстов, князей-выборщиков, избрания своего сына Римским королем[17], после чего тот стал бы законным наследником. И, конечно же, одно из наставлений, данных кардиналом де Ришелье своему агенту-капуцину, заключалось в том, чтобы всеми силами помешать этому избранию.

По словам Жана Беренжера, автора книги «История империи Габсбургов», «деятельность отца Жозефа, агента Ришелье, принесла богатые плоды». Поручение кардинала было успешно выполнено. Избрание не состоялось, ибо шесть курфюрстов (князей-выборщиков) из семи проголосовали против. Император по этому поводу якобы сказал, что «нищий капуцин со своими четками его разоружил» и что «в свой тощий капюшон он сумел запихнуть шесть курфюршьих шляп».

Но самое невероятное заключалось в том, что при всей своей преданности кардиналу отец Жозеф во внешней политике мог иметь и имел свою точку зрения, которую он прямо и порой в весьма резкой форме высказывал своему господину.

* * *

По сути, он был гораздо более убежденным католиком и противником протестантизма, нежели сам кардинал, и потому сильнее склонялся к союзу с Испанией. Это особенно явно проявилось, когда вступивший в Тридцатилетнюю войну в 1630 году шведский король Густав II Адольф предложил кардиналу де Ришелье захватить расположенные на западных рубежах Франции испанские владения Франш-Конте, Артуа и другие в обмен на его согласие, что Швеция захватит епископства Трирское, Майнцкое и Кёльнское в Германии. Предложение было очень соблазнительное, и кардинал был склонен его принять, но передача Швеции епископств означала бы проведение там реформации, и именно против этого решительно выступил отец Жозеф. По этому поводу они якобы даже сильно разругались с кардиналом. Это выглядит удивительно, но «великий и ужасный Ришелье», поразмыслив ночью, утром склонился к мнению своего Серого Кардинала и отказался от предложения Густава II Адольфа.

Но когда война с Испанией все же началась, отец Жозеф, проникшись патриотическими чувствами, уже стал желать победы французскому оружию, забыв при этом о христианской любви и милосердии. Однажды, когда он в качестве неофициального посланника кардинала находился в районе боевых действий и служил походную мессу, к нему подбежал капитан, командовавший одним из отрядов, и спросил, какие будут дальнейшие распоряжения. В ответ отец Жозеф, не прерывая службы, спокойно сказал:

– Убивайте всех.

Такую же непримиримость он проявлял и к внутренним врагам, а также к политическим противникам своего господина. Как отмечают некоторые историки, он был, наверное, единственным во Франции человеком, который испытывал к кардиналу де Ришелье чувство настоящей привязанности и даже дружбы. И кардинал, скорее всего, платил ему тем же (в рамках того, конечно, на что было способно его сердце, и того, что он мог себе позволить в те непростые времена).

* * *

Надев серую сутану монаха-капуцина, отец Жозеф формально не занимал никаких постов, но он и не нуждался в публичной власти. Не нужна ему была и видимая слава – он тихо наслаждался тем, что делал, а делал он следующее: он руководил всеми тайными службами кардинала де Ришелье, он был избранным, и между ними не существовало секретов. При этом его родной брат – Шарль Леклерк дю Трамбле – занимал пост коменданта Бастилии, один взгляд на которую приводил в ужас французов независимо от происхождения и материального достатка.

Будучи начальником тайной канцелярии Ришелье, отец Жозеф исполнял самые секретные поручения кардинала и в нечистоплотности средств явно превосходил своего руководителя. Буквально каждый день он обсуждал с кардиналом полученную шпионскую информацию, вместе они составляли инструкции своим агентам. По сути, именно организация, созданная отцом Жозефом, давала нашему герою возможность своевременно узнавать обо всех готовившихся заговорах. При этом следует подчеркнуть, что конечные цели Серого Кардинала имели гораздо более идейный характер, чем у его начальника – прагматика в красной мантии.

Отец Жозеф был настоящим фанатиком своего дела. Он питался лишь хлебом и водой, был сер и незаметен, но при одном упоминании его имени люди вздрагивали и боязливо оглядывались. Соответственно кардинал де Ришелье безоговорочно доверял отцу Жозефу. Поговаривали даже, что знаменитое «Политическое завещание» кардинала, не издававшееся до 1688 года, было написано не нашим героем, а отцом Жозефом. Впрочем, ряд серьезных историков, в том числе и Франсуа Блюш, считают, что подобное заявление относительно приписываемого авторства делается «вопреки всякой очевидности».

Не было числа врагам всесильного кардинала, не счесть было и попыток покушений на него. Но за его спиной всегда стоял тот, кому была доверена его жизнь и фактически – безопасность всей страны.

Забегая вперед, скажем, что кардинал де Ришелье даже прочил отца Жозефа себе в преемники и многие годы добивался для него кардинальского сана. По словам историка Франсуа Блюша, «кардинал дю Трамбле был бы совершенен в качестве Ришелье-второго». Но так уж получилось, что отец Жозеф умер даже раньше нашего героя – 18 декабря 1638 года – от апоплексического удара.

Мария Медичи в Компьене

Ссылка не всегда является наилучшим

местом для руководства заговорами.

Франсуа БЛЮШ

Но до этого, понятное дело, произошло еще множество разных событий.

Например, такое – 23 февраля 1631 года Марии Медичи, находившейся в Компьеньском замке, вдруг объявили, что прибыл кардинал де Ришелье.

Отметим, что в Компьене к ней относились плохо. Историк Андре Кастело пишет об этом так:

«Ее всячески притесняли, унижали, строго следили за каждым шагом, так что ей было все труднее выносить такую враждебную атмосферу подозрительности и неприязни».

Сказать, что Мария Медичи была удивлена, увидев кардинала, – это ничего не сказать. Соответственно и взаимные приветствия дались им обоим с видимым трудом. А потом кардинал заявил, что изгнаннице следует уехать еще дальше от Парижа, и что это необходимо прежде всего для ее же безопасности, а также для безопасности других лиц, судьба которых ей небезразлична.

– Каких других лиц? – удивилась бывшая королева. – Все остальные и так уже либо истреблены, либо находятся…

– Вам необходимо принять эти условия, мадам, – грубо перебил ее кардинал.

– Исчадие ада, да будь ты проклят! – еще раз крикнула изгнанница, понимая, что возражения бесполезны.

Происки Гастона Орлеанского

Многие предложили помощь

Гастону Орлеанскому;

этот принц пытался поднять войска

в королевстве, чтобы направить

их против армий кардинала.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

Конечно же, кардинал имел в виду Гастона Орлеанского, младшего сына Марии Медичи и покойного короля Генриха IV, считавшегося престолонаследником до рождения будущего Людовика XIV, а теперь именовавшегося просто «Месье». Понятно, что у Гастона были весьма сложные отношения с венценосным братом. Понятно также, что его судьба не могла быть безразлична его матери. Как видим, кардинал де Ришелье всегда бил точно в цель.

С Гастоном ситуация выглядела следующим образом. В 1630 году ему было 22 года. Он был красивым молодым человеком, легкомысленным, коварным, малодушным, но весьма любезным. Всем было ясно, что его видимое примирение с братом Людовиком не могло продлиться долго. Он и сам прекрасно понимал, что его шансы унаследовать трон с каждым днем все возрастают и возрастают. И действительно, тогда многим казалось более чем вероятным, что он унаследует трон старшего брата. В его власти было начать ради этого настоящую гражданскую войну. И при этом он мог рассчитывать на поддержку со стороны старой родовитой аристократии, и все, что бы он ни сделал, благодаря статусу наследника Людовика, все равно оставило бы его безнаказанным.

В результате 30 января 1631 года Гастон незаметно исчез из Парижа и отправился в Орлеан. А через несколько месяцев он перебрался в Безансон, находившийся тогда под управлением испанцев.

Кардинал де Ришелье, естественно, поднял тревогу и доложил обо всем королю.

Что же касается Марии Медичи, то новым местом ссылки ей был предложен небольшой городок Мулен.

Оскар Егер в своей «Всемирной истории» пишет:

«Людовик XIII, робкий, сознававший свою умственную зависимость, слабый и телом и духом, далеко не речистый, понимал, однако, достоинство своего сана, чувствуя в то же время потребность опоры в человеке сильном, который был бы способен один нести бремя правления, опираясь на свой ум и силу воли. Согласившись с мнением своего министра, Людовик предложил своей матери переехать в Мулен. Попытки примирить ее с сыном были тщетными. Вместе с ней покинул двор и герцог Орлеанский».

Она согласилась отправиться туда, но попросила, чтобы ей позволили на некоторое время задержаться – пока Мулен не будет очищен от свирепствовавшей там эпидемии, а местный замок не отремонтируют должным образом. Такое разрешение ей было дано.

20 марта 1631 года Людовик XIII написал матери, что Мулен полностью готов к ее приему, но она опять нашла массу отговорок для того, чтобы в очередной раз отсрочить свой отъезд. После этого кардинал де Ришелье стал нашептывать королю, что все это неспроста, что его мать, возможно, готовит побег.

По большому счету это было в ее стиле.

Мария Медичи находилась в отчаянном положении. Старания хоть как-то воздействовать на Людовика ни к чему не приводили. Почему? Да потому, что каждый раз на пути королевы-матери возникал кардинал де Ришелье, и это раз за разом становилось непреодолимым барьером между ней и сыном.

Иногда, в приступах ярости, она начинала проклинать саму себя за бессилие. Иногда, забывая, что она – лишь слабая женщина, она буквально выла от осознания того, что упустила момент, когда можно было тривиально проткнуть этого гадкого Ришелье кинжалом, как это испокон веков было принято в ее родной Флоренции. Но Мария Медичи слишком ненавидела кардинала, а, как известно, чем ненависть бессильнее, тем она упорнее и опаснее. Ее может победить только прощение, но тут ни о каком прощении не могло быть и речи.

Бегство Марии Медичи за границу

Мария Медичи любила таинственные побеги

и переодевания, то есть все то, что несло

в себе интригу для завоевания власти.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

Вечером 18 июля 1631 года Мария Медичи все же покинула Компьень. Местная охрана прозевала это событие, но, как потом выяснилось, королева-мать действительно сбежала. Пока она намеревалась остаться во Франции, в приграничном городке Ла-Капелль, у друга ее любимого сына Гастона маркиза де Варда, который пообещал открыть перед ней обитые железом ворота.

Естественно, кардинал де Ришелье узнал про этот план и успел сорвать попытку Марии Медичи войти в Ла-Капелль.

После этого, опасаясь возможного преследования, она была вынуждена двигаться дальше и пересечь границу. Так она прибыла в Авен, ближайший город на принадлежавшей испанцам территории. Произошло это вечером 20 июля, а потом она отправилась в испанские Нидерланды – сначала в Монс, а затем в Брюссель. Как пишет в своей «Всемирной истории» Оскар Егер, «завязалась новая испанская интрига».

Людовика XIII известие о бегстве матери привело в ужас. Он, как водится, сразу же пал духом и решил, что раз мать вновь на свободе, то она обязательно найдет способ отомстить ему. Уж он-то знал, на что она была способна, когда ее загоняли в угол…

Пока происходили эти события, проснулись надежды врагов кардинала де Ришелье. Сам же кардинал, казалось, остался совершенно безразличным к сообщению о побеге королевы-матери. Если он и проявил какие-то эмоции, которые хоть как-то можно было трактовать как опасение, то лишь потому, что Гастон Орлеанский вновь выступил против своего брата-короля, получив поддержку нескольких герцогов, собравших свои отряды в Лангедоке и готовых к походу на Париж.

А тем временем Мария Медичи, находясь в Брюсселе, писала своему сыну Людовику гневные послания, обвиняя кардинала де Ришелье во всех мыслимых и немыслимых грехах. Она даже обратилась в Парижский парламент с призывом признать кардинала виновным в незаконной узурпации власти в стране. В результате Людовик XIII был вынужден выступить перед судьями и опровергнуть доводы своей матери.

Биограф кардинала Энтони Леви по этому поводу пишет:

«С этого момента жизнь Марии Медичи превратилась в печальную повесть об утраченных иллюзиях, бесславном угасании и нищете. Нигде ей не были готовы предоставить приют надолго – ни в Нидерландах, ни в Англии, ни в Германии. Людовик XIII урезал расходы на ее содержание и так и не позволил ей вернуться во Францию, даже когда она оказалась в стесненных финансовых обстоятельствах в Кёльне; такое решение было одобрено Королевским советом в 1639 году».

Казнь герцога де Монморанси

Тщетно просили о снисхождении

к Монморанси, кардинал был непреклонен,

и маршалу пришлось готовиться к смерти.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

Гастон Орлеанский тем временем набрал армию и, обретя союзников, в том числе в лице герцога де Монморанси, выступил против войск короля и кардинала де Ришелье.

Генрих II де Монморанси, родившийся в 1595 году, был крестником короля Генриха IV. Уже в 17 лет он стал адмиралом Франции и губернатором Лангедока. Он был знаменит своей неустрашимостью и многочисленными победами. Однако для побед нужны качественные войска, а отряды Гастона, столь расхваливаемые за их якобы прекрасную подготовку и немалую численность, на деле оказались всего лишь пестрым сборищем испанцев, валлонов и французских дезертиров. С характерными для него проблемами со здравым смыслом и дисциплиной Гастон двинул это воинство вперед на три дня раньше, чем было договорено с опытным герцогом де Монморанси.

Испанские войска сосредоточились на границе с Францией, но не пошли вперед, пока не обозначится хоть какой-нибудь успех французского восстания. В итоге уверенность кардинала де Ришелье в успехе оправдалась: как бы французы ни досадовали на суровое правление главного министра и на обращение короля с Марией Медичи, им еще меньше нравился союз королевы-матери с младшим сыном, грозивший вторжением в страну орды иностранных наемников.

Две армии встретились 1 сентября 1632 года в районе Кастельнодари. Королевской армией командовали маршалы Анри де Шомберг и Жак де Ля Форс, бунтовщиками – герцог де Монморанси и Гастон Орлеанский.

Перед сражением, во время военного совета, Гастон сказал:

– Господа, всем известно, скольких усилий нам стоило собрать войско. Следовательно, вам легко понять, что если мы проиграем сражение, то наверняка погибнем. Что же касается кардинала, то он всегда найдет возможность выкрутиться. Мы должны беречь свои войска. Нам нужна осторожность, прежде всего, и благоразумие.

В свою очередь, герцог де Монморанси заявил, что не думает о последствиях поражения по той простой причине, что решил, если все сложится плохо, умереть прямо на поле сражения.

Когда начался бой, войска короля тут же стали теснить людей «Месье», и тот бежал с поля боя, даже не попытавшись привести в порядок свои ряды. Наверное, если бы все пошло по заранее подготовленному плану, то Гастон сохранил бы лицо, а тот запас храбрости, с которым он проснулся утром, непременно поддержал бы его до конца сражения. Но, к сожалению, все сразу пошло не так, и солдаты начали разбегаться…

В результате Гастон впал в такую депрессию, какого устыдилась бы даже женщина: он спрятался и все время говорил какие-то невнятные слова, словно страдая от лихорадки.

Герцог де Монморанси был взят в плен, и кампания закончилась полной победой Людовика XIII и его главного министра.

Тем, кому в этот раз удалось спастись и кто еще мог поддаться искушению вновь собраться под знаменами неумелого и мнительного Гастона, был преподнесен урок в виде публичной казни герцога де Монморанси.

Это был один из самых родовитых и знатных дворян Франции. Он не принадлежал к ярым противникам кардинала де Ришелье, но, на свою беду, находился под сильным влиянием своей жены, а вот та была активной сторонницей Марии Медичи и Гастона Орлеанского[18].

Когда истекающий кровью (во время сражения он получил семнадцать ран) герцог был взят в плен, во французском обществе надеялись, что, учитывая его высокое происхождение, он будет помилован. К Людовику XIII и к кардиналу де Ришелье стали пачками поступать соответствующие ходатайства. Но на это кардинал заявил:

– Нынешнее положение дел таково, что диктует потребность в большом уроке.

«Большой урок» был преподнесен 30 октября 1632 года в Тулузе. В тот день герцог де Монморанси, в испачканной кровью одежде и еще не оправившийся от ран, взошел на эшафот.

Перед казнью он сказал своему палачу:

– Давай бей смелее…

Отметим, что эта казнь вызвала глубокое потрясение во французском обществе, ведь речь шла о человеке, чья родословная насчитывала более семисот лет, о первом дворянине королевства, следовавшем сразу после принцев крови. Он был молод (всего 36 лет), знатен, популярен и даже любим, но всегда такой нерешительный король здесь вдруг проявил полную солидарность со своим главным министром. А заступникам за жизнь мятежного герцога он заявил:

– Я не был бы королем, если бы позволил себе иметь личные чувства.

Вслед за этим полетело немало и других голов. Двери тюремных камер захлопывались за самыми родовитыми персонами Франции. Те же, кому Людовик и кардинал де Ришелье не смогли предъявить реальных обвинений в измене, были устранены с помощью наводивших настоящий ужас королевских указов, по которым без суда и без права апелляции заключали в тюрьму на любое количество лет по усмотрению победителей.

Гастон и Мария Медичи в Брюсселе

На самом деле интриги Марии Медичи

и злополучные предприятия

ее младшего сына

лишь помогали министру-кардиналу

проводить свою политику.

Франсуа БЛЮШ

Охваченный паникой Гастон Орлеанский сбежал: сначала – в испанский Франш-Конте, а затем – в Лотарингию.

Когда Мария Медичи, находившаяся в то время в Брюсселе, серьезно заболела, она потребовала выслать к ней Франсуа Вотье, своего бывшего врача и хорошего специалиста, которого кардинал де Ришелье бросил в Бастилию. В этом ей, естественно, было отказано в самой жесткой форме.

Несчастная женщина уже готова была наложить на себя руки от бессилия.

Тогда она, конечно же, не могла знать, что ее старший сын сосредоточится теперь на нейтрализации Гастона Орлеанского, находившегося в Лотарингии. Не могла она знать и о том, что с политической карьерой «Месье» также уже все было покончено.

Но это будет позже. А пока же Гастон приехал к матери в Брюссель. Местных начальников, давших ей приют, очень сильно раздражали бесконечные ссоры и жалобы в среде тех, кто, оказавшись в изгнании, присоединился к Марии Медичи. Со своей стороны старая королева занималась сочинением бесконечных писем, изобилующих перечислением нанесенных ей обид и оскорблений, которые она направляла разным своим родственникам и всем посольствам в Европе. Конечно же, немало грязи в этих письмах было вылито на голову кардинала де Ришелье, да и ее старшему сыну тоже доставалось. Этим властолюбивой флорентийке удалось в какой-то мере утолить жажду мести, но она уже не могла влиять ни на что. Из Франции она бежала, а посему с ней уже никто особо не считался.

Что же касается кардинала де Ришелье, то он, обычно такой находчивый по части охраны заключенных в тюрьмах, сознательно пренебрег охраной королевы-матери. В самом деле, она уже не представляла для него никакой серьезной угрозы. И та лишь сыграла ему на руку, сбежав из Компьеня, чтобы влачить жалкое существование в провинциальном Брюсселе в качестве содержанки испанского правительства.

Оказавшись в столь безнадежных обстоятельствах рядом с матерью, Гастон быстро зачах. Он со вздохами возвращался в воспоминаниях к блеску своей жизни при французском дворе, к своим схваткам с кардиналом (ему они в общем-то легко сходили с рук), а также к роскоши положения наследника престола. Теперь же ему явно недоставало денег, и не было никакой надежды на то, что любящая мать сможет удовлетворить его нужды. К тому же она очень скоро начала серьезно действовать ему на нервы. Полный раздражения, неблагодарный Гастон пришел к выводу, что его бедственное положение – целиком и полностью вина матери.

А что? Он же не изменил старшему брату-королю, а всего лишь был введен в заблуждение теми, кто хотел их поссорить.

Именно в таком духе он и послал письмо Людовику, прося у него прощения и разрешения вернуться на родину.

После этого Гастон получил огромную сумму в полмиллиона ливров для уплаты долгов и гарантии того, что он прощен и его ждут при дворе. В результате в сентябре 1632 года Гастон постыдно сбежал из Брюсселя, даже не простившись с матерью.

Новый виток европейской войны

После смерти своего блистательного

союзника Густава Адольфа

Франция наконец решилась

бросить открытый вызов империи.

Франсуа БЛЮШ

Между тем в ноябре 1631 года войска герцога де Ля Форса совершили неожиданный марш-бросок и оказались у стен Седана, где прятался Фредерик-Морис де Ля Тур д’Овернь, 2-й герцог Буйонский, находившийся в тайном сговоре с Марией Медичи.

Город был быстро взят и присягнул на верность Людовику XIII. Потом маршал де Ля Форс двинулся к Вердену и там соединился с другой армией, которой командовал сам Людовик XIII. Вскоре обе армии сосредоточились у германских границ.

Это стало не просто строгим внушением герцогу Лотарингскому, предоставившему в свое время убежище сбежавшему Гастону и многим другим злейшим врагам Людовика XIII и кардинала де Ришелье, но и положило начало присоединению к Франции этого независимого герцогства, географически разделявшего Францию и Германию и находившегося под формальной опекой Священной Римской империи.

Укрепив позиции Франции в Лотарингии, кардинал начал подумывать о походе в соседний Эльзас, но тут он не встретил понимания со стороны своего ближайшего помощника отца Жозефа. Тот утверждал, что в первую очередь следовало бы помешать захватническим устремлениям шведского короля Густава II Адольфа в западной части Германии. К тому же, полагал отец Жозеф, «христианнейший» король был просто обязан выполнить свое обещание, данное католическим князьям Германии, – защищать их от шведского завоевания.

В результате кардинал де Ришелье счел аргументы своего помощника вескими и отказался от похода в Эльзас, а в Майнц, где в тот момент находился лагерь Густава II Адольфа, было направлено специальное посольство во главе с бароном Эркюлем де Шарнасе – одним из лучших дипломатов школы Ришелье. Его заместителем был назначен Урбен де Майе, маркиз де Брезе, шурин (муж младшей сестры) кардинала. У послов имелись четкие предписания: всеми средствами склонить короля Швеции повернуть оружие против Фердинанда II Габсбурга в его наследственных землях, то есть в Австрии и Чехии. Кроме того, нужно было получить от Густава II Адольфа обещание не посягать на территории католических княжеств Германии, находившихся под покровительством Людовика XIII.

Переговоры шли тяжело, но в итоге они завершились тем, что протестантская Швеция стала активным союзником католической Франции и немецких государств, восставших против императора Священной Римской империи Фердинанда II Габсбурга. Таким образом, политика Франции окончательно вошла в конфликт с интересами Испании. В течение двух лет король Швеции показал себя величайшим полководцем в Европе, а император Фердинанд потерпел серию таких жестоких поражений, что война загремела уже на границах Эльзаса.

К сожалению, отважный Густав II Адольф, один стоивший целой армии, погиб в битве при Лютцене 16 ноября 1632 года. Он был прострелен двумя пулями и упал с лошади, но его солдаты не заметили этого, и король, затоптанный лошадьми, пролежал на поле битвы до утра, и лишь тогда шведы нашли его, совершенно обезображенного.

Фридрих фон Шиллер по этому поводу пишет:

«Счастье, никогда не покидавшее Густава Адольфа на всем протяжении его жизненного пути, даровало ему и при гибели редкую милость – умереть во всей полноте своей славы, во всей чистоте своего имени. Своевременной смертью его добрый гений спас его от неизбежной судьбы человека: на вершине счастья утратить скромность, в зените могущества – забыть о справедливости. Позволительно усомниться, заслужил ли бы Густав Адольф, продлись его дни, те слезы, которыми Германия оплакала его кончину, то восхищение, которым потомство почтило единственного в мире справедливого завоевателя».

Но, как совершенно верно отмечает процитированный выше автор, «для силы, правящей миром, нет незаменимых людей». Другие великие люди – шведский канцлер Аксель Оксеншерна и кардинал де Ришелье во Франции – приняли управление войной, «равнодушный ко всему рок переступил через его прах, и еще целых шестнадцать лет пламя войны бушевало над давно забытой могилой».

А вот в Испании весть о гибели Густава II Адольфа была встречена, по выражению историка Эжена Россев-Сент-Илера, с «непристойной радостью».

Что касается кардинала де Ришелье, то он написал тогда Людовику XIII:

«Если бы шведский король догадался умереть хотя бы на полгода позднее, то дела Вашего Величества, совершенно очевидно, находились бы куда в лучшем состоянии».

Тем не менее, чтобы спасти Священную Римскую империю от распада, теперь требовалось немедленное вмешательство испанских Габсбургов.

Со своей стороны политика кардинала де Ришелье была направлена на возвышение Франции, на установление равновесия в Европе и на подрыв могущества Испании и Священной Римской империи, то есть на ликвидацию гегемонии правивших и там и там Габсбургов.

А поддержка Испанией Марии Медичи и жалкого восстания Гастона Орлеанского настолько взбесила Людовика XIII, что он в июне 1635 года подписал обращение к населению испанских Нидерландов с призывом к национальному восстанию.

В ответ на это Испания объявила Франции войну, и ее войска вторглись в Пикардию.

Соответственно Франция объявила войну Испании. Потом в конфликт были вовлечены герцогство Савойское, герцогство Мантуанское и Венецианская республика… Потом Швеция перебросила дополнительные войска в Германию… И пошло-поехало…

Но об этом мы расскажем чуть ниже, а пока – еще несколько слов о Гастоне Орлеанском.

Тайный брак Гастона Орлеанского

Овдовев спустя десять месяцев

после первого брака.

<…> Гастон решает скрепить

свою независимость, женившись тайно

в Нанси на сестре герцога Лотарингского.

Франсуа БЛЮШ

Как мы уже говорили, в январе 1631 года Гастон Орлеанский незаметно исчез из Парижа. Затем он оказался в Лотарингии. А 3 января 1632 года он заключил тайный брак (без согласия Людовика XIII) с Маргаритой Лотарингской, сестрой герцога Карла IV Лотарингского.

Соответственно перед Ришелье встала проблема разлучения Гастона с женой и с матерью, а также возвращения его во Францию.

Как ни странно, ему помогла решить эту проблему… смерть инфанты Изабеллы, дочери короля Испании Филиппа II и сестры Филиппа III. Бездетной правительницы Нидерландов не стало 1 декабря 1633 года, и испанский гранд Оливарес, имевший к тому времени всю полноту власти, назначил нового губернатора – маркиза де Айтона, одного из своих людей.

В результате с Гастоном стали обращаться плохо, заявив, что он – никто и обязан выполнять приказы, идущие из Мадрида, а 3 мая 1634 года была совершена попытка покушения на жизнь его ближайшего советника Антуана де л’Ажа, сеньора де Пюилорана, и к этому, как посчитали, приложил руку Оливарес.

В принципе Людовик XIII был готов восстановить положение своего брата во Франции, но для этого ставилось одно условие – брак с Маргаритой Лотарингской должен был быть аннулирован.

Юридические основания для расторжения брака имелись: согласно ордонансу 1579 года, Людовик XIII был наделен статусом отца и опекуна своего младшего брата, а это значило, что женитьба Гастона без согласия Людовика XIII вполне могла трактоваться как «похищение» брата короля герцогом Лотарингским. А того, в свою очередь, можно было осудить за «оскорбление Его Величества».

К тому же в дело вмешалась и Церковь, и 7 июля 1635 года, после отчета специальной комиссии, состоявшей из пяти епископов, ассамблея высшего духовенства пришла к мнению, что отсутствие монаршего разрешения лишает брак принца крови законной силы.

Неудачная миссия Альфонса дю Плесси-Ришелье

Двадцать лет, проведенных им в монастыре,

не способствовали воспитанию навыков,

необходимых для понимания

тонкостей римской церковной жизни.

Энтони ЛЕВИ

Возвращаясь чуть назад, отметим, что еще в 1625 году Ришелье убедил Людовика XIII написать руководителю Ордена картезианцев с целью отозвать его старшего брата Альфонса из монастыря. Сделано это было для того, чтобы сделать кардинальского брата епископом Экс-ан-Прованса, но тот так и не сумел обрести там популярность. И тогда Ришелье в сентябре 1628 года, перевел брата в Лион. Более того, король добился для Альфонса дю Плесси-Ришелье кардинальской шапки (он стал кардиналом 19 ноября 1629 года). Отметим также, что именно Альфонс посещал больного Людовика XIII в Лионе в конце 1629 года, когда тот, казалось, вот-вот должен был умереть.

И вот теперь, для того чтобы оспорить законность брака Гастона Орлеанского, кардинал де Ришелье направил своего брата послом в Рим. Но у Альфонса там ничего не получилось. Он слишком долго пробыл в монастыре, а посему оказался далек не только от дипломатии, но и вообще от понимания тонкостей придворной жизни. Проще говоря, он сорвал порученное ему дело, не смог договориться с Урбаном VIII да еще и растратил все выделенные ему деньги. Ко всему прочему, он совершил ряд великосветских промахов. В частности, он нанес оскорбление кардиналу Савойскому, неправильно назвав его титул.

В результате Ватикан продолжил настаивать на законности брака Гастона. И получилось все до нелепости несуразно: в итоге Гастон все-таки фактически отрекся от этого своего брака, подписав соответствующий документ в августе 1635 года, но его жена Маргарита обратилась с протестом к папе, тот поддержал ее, и Людовик XIII вынужден был признать брак. Правда, произошло это уже после смерти кардинала де Ришелье.

Устранение Урбена Грандье

По эдикту 1626 года написание пасквилей

против верховной власти приравнивалось

к оскорблению Его Величества.

Олдос ХАКСЛИ

Примерно в это же время Франция была взбудоражена так называемым «делом Грандье». Оно закончилось для католического священника Урбена Грандье страшно, и это говорит о том, что при Ришелье даже сутана священника отнюдь не являлась некоей охранной грамотой в случае открытого непослушания.

Споры о том, что же все-таки произошло тогда, не утихают и по сей день.

Урбен Грандье родился в 1590 году, и был он сыном королевского нотариуса. Он получил блестящее образование в Бордо, а затем принял сан и – в 1617 году – стал кюре церкви Святого Петра в Лудене (Пуату). Плюс – каноником церкви Святого Креста. И, как это обычно бывает, тот факт, что он совместил эти две должности, вызывал к нему зависть. Ко всему прочему, Урбен Грандье был красавцем и выдающимся оратором, а его остроумие наплодило ему множество врагов. По словам историка Е.В. Глаголевой, он «делал то, что ему нравилось, и говорил то, что думал; терпимо относился к протестантам, насмехался над монашескими орденами, написал трактат о безбрачии священников (которого, разумеется, не приветствовал) и памфлет против Ришелье “Башмачница из Лудена”».

В 1626 году он задумал стать духовным руководителем монастыря урсулинок, но вместо него назначили другого человека – некоего Миньона. При этом Грандье обвинили в «неподобающих намерениях». А в 1630 году его вообще отлучили от Церкви за превышение полномочий, но он тогда сумел добиться отмены этого решения, доказав свою невиновность.

Разумеется, все это очень у многих вызывало раздражение. Однако Урбен Грандье и не думал меняться. Более того, от него якобы забеременела молодая девушка – родственница того самого Миньона, и оскорбленный священник в ответ обвинил Грандье в том, что он своими легкомысленными речами и поступками пятнает репутацию Церкви.

Е.В. Глаголева в своей книге «Повседневная жизнь Франции в эпоху Ришелье и Людовика XIII» рассказывает:

«Монастырь урсулинок был суровым местом; мужчин туда не допускали. С другой стороны, Луден, где находился монастырь, был маленьким городком, и такая яркая личность, как Грандье, была известна всем и каждому. Вскоре он начал сниться юным урсулинкам, и эти сны доводили их до истерики. Грандье никогда не бывал в монастыре, и все же монахини не могли о нем не думать. Сестра Жанна заявила, что Грандье их околдовал».

Бред, конечно, полнейший, но семя сомнения тогда упало на благодатную почву. А тут еще в город приехал государственный советник Жак де Лобардемон. По приказу кардинала де Ришелье он должен был проследить за уничтожением городских укреплений. Дело в том, что Ришелье, придя к власти, вознамерился не оставить камня на камне от родовых твердынь провинциальной знати, лишив потенциальных врагов централизованной власти основ местной автономии. Грандье резко этому воспротивился. На его беду, настоятельница монастыря урсулинок оказалась родственницей Жака де Лобардемона. И вот тут-то дело и приняло весьма серьезный оборот.

Английский писатель Олдос Хаксли по этому поводу пишет:

«Выяснилось, что в урсулинок и в самом деле вселились злые духи, а произошло это из-за колдовского наущения Урбена Грандье. Сами бесы, говоря устами монахинь, признались в своем злом деянии, так что никаких сомнений оставаться не может. И все же Его Высокопреосвященство монсеньор архиепископ определил, что никакой одержимости нет, отчего монастырю вышли позор и разорение. Произошла чудовищная несправедливость. Сестры умоляли господина де Лобардемона подействовать на кардинала и короля, чтобы восторжествовала правда.

Сам барон на охоту на ведьм смотрел положительно, но как предугадать реакцию кардинала? Не так-то это просто. Иногда Ришелье относился к процессам над колдунами весьма серьезно, но бывало и так, что в разговоре о делах сверхъестественных он проявлял вольнодумство, более уместное для последователя Шаррона или Монтеня. К великому человеку следовало относиться одновременно как к божеству, капризному ребенку и дикому зверю. При этом божеству следовало поклоняться, ребенку потакать, а зверя ни в коем случае не дразнить. Если кто-то из придворных неосторожным замечанием нарушал равновесие сверхчеловеческого самомнения, звериной ярости и детской непредсказуемости, беднягу ждали серьезные неприятности».

И оказалось, что кардинал де Ришелье не забыл скандальный памфлет «Башмачница из Лудена» и его автора.

«К пасквилянтам Его Высокопреосвященство относился безо всякого снисхождения. Критиковать методы, при помощи которых Ришелье управлял страной, означало крах карьеры и ссылку; те же, кто оскорблял лично кардинала, рисковали угодить на виселицу, а то и на костер. <…> Несчастный печатник, опубликовавший “Башмачницу”, был отправлен на галеры. Что же ожидало автора?»

30 ноября 1633 года был созван Государственный совет. На нем Жак де Лобардемон изложил суть обвинений против Урбена Грандье. Людовик XIII, свято веривший в происки дьявола, без малейших колебаний постановил принять самые решительные меры. А Жаку де Лобардемону было предписано отправиться в Луден, провести расследование, проверить, справедливы ли обвинения, а если они окажутся справедливыми, предать виновного суду.

Как только советник вернулся в Луден, Урбена Грандье арестовали.

Весь январь 1634 года Жак де Лобардемон собирал свидетельские показания. Подозреваемого допрашивали, но он отвергал обвинения в колдовстве. Из монахинь «изгоняли бесов», и делалось это прилюдно. Следует отметить, что экзорцизм, то есть процедура изгнания бесов из одержимого с помощью молитв и обрядов, к тому времени превратился в своего рода «науку», полную своих правил и окруженную толпой «специалистов».

Со своей стороны Грандье, убежденный в своей невиновности, понял, чем все это может для него закончиться. Он знал, что монахини никогда его не видели, а посему потребовал, чтобы на опознание им представили его и еще трех одинаково с ним одетых священников. Это было логично, ведь обвинение надо было чем-то подтвердить. Однако это его требование отвергли.

И тогда он написал письмо королю. Ниже мы приводим его сокращенный и адаптированный под современную речь вариант:

«Сир!

Самый скромный, самый ревностный и самый несчастный из Ваших подданных, бросается к ногам Вашего Величества, чтобы добиться справедливости. <…>

Преступления, которые инкриминируются мне, есть самое ужасное и самое отвратительное из того, что может придумать человеческий разум. Если я виновен, то во всем Вашем королевстве не найдется пытки достаточно строгой, достаточно жесткой, чтобы наказать меня, но если я невиновен, то мне не будет большего удовлетворения кроме как, если Ваше Величество лично скажет, что не верит в то, в чем его пытаются убедить. <…>

Я попытаюсь изложить Вашему Величеству свои соображения по двум пунктам, максимально ясно для человека, который уже шесть месяцев находится во мраке.

Во-первых, я утверждаю, что у сих дев нет ни одного из признаков, которые, согласно Церкви, свидетельствуют об одержимости, на основании чего я заключаю, что они не одержимы.

Первый признак состоит в том, чтобы говорить на разных языках или, по крайней мере, понимать их. Эти демоны не делают ни того, ни другого. Поначалу они, правда, говорили на латыни, но с такими грубыми ошибками, что самые просвещенные умы сочли, что не избыток знаний был причиной их погибели. Изгоняющие духов решили говорить с ними на нашем языке, потому что на нем они говорили лучше всего, и он был им естественнее. Демоны любят Францию, поскольку хотят говорить по-французски.

Но чтобы извинить молчание этих немых дьяволов, когда им задают вопросы по-гречески или на хорошей чистой латыни, какой не все владеют, они объясняют это тем, что я заключил с ними договор. <…>

Второй признак одержимости – поднимать одержимых в воздух, чего эти дьяволы не делают и не сделают никогда, как бы им ни приказывали.

Не сделают они и третьего, а именно не откроют тайных вещей, недоступных человеческому разумению. Они умеют только строить рожи, падать на землю и делать другие глупости, о которых мне стыдно говорить Вашему Величест– ву. <…>

Впрочем, даже если эти девы и одержимы, то не я тому причина. Вот доказательство: это можно утверждать лишь по свидетельству дьявола, которое я отвергаю как ложное; лживые люди, признанные лжецами, не могут выступать свидетелями. <…>

Изгоняющие духов из Лудена поставили себе задачей вырвать по заказу свидетельство против меня этого заклятого врага рода человеческого; и, что нелепее всего, они часто прибегают при этом к молитвам и ласковым словам, называя его великодушным, ученым и другом. Взамен они обещают освободить его из того места, куда божественное правосудие ввергло его на веки веков.

Но позвольте мне, Сир, открыть Вашему Величеству все их приемы, и Вы тогда узнаете, что они были нехороши и сильно возмутили еретиков из этого города, поскольку дьяволу позволили произносить самые похотливые слова, самые отвратительные кощунства против Бога и Пресвятой Девы. <…>

Я лишь прошу Ваше Величество прислать двух докторов из Сорбонны, чтобы судить об истинности одержимости, и хороших судей, чтобы справедливо изучить мое дело. Если я виновен, прошу лишь о смерти на колесе и самых жестоких муках. Если я невиновен, разумно было бы заявить о моей невиновности. Что бы ни случилось, умру я или останусь жить, я вечно буду Вашим покорным и верным слугой».

Не помогло и это письмо. В результате процесс над Урбеном Грандье начался 8 июля 1634 года. Обвиняемого пытали, а «свидетели» в один голос говорили о его святотатстве, гордыне и непристойном поведении. Никто не осмелился выступить в защиту Грандье.

18 августа, в пять часов утра, суд приговорил его к смерти по обвинению в колдовстве и наведении порчи. Более того, так как Грандье даже под пыткой не сознался в сношениях с дьяволом, его объявили нераскаявшимся грешником и присудили к сожжению на костре.

По правилам его должны были сначала задушить, а потом уже сжигать. Но отец Лактанс, распоряжавшийся казнью, прежде поджег костер, и несчастный Урбен Грандье сгорел живьем. По некоторым версиям, на петле, которой палач должен был удушить его, «случайно» оказался узел.

Последними словами казненного было следующее пророчество, адресованное своему главному мучителю: «На небе есть судия, и я велю тебе предстать перед ним через месяц!» Удивительно, но тот и в самом деле умер через месяц после казни Грандье.

Понятно, что показательная казнь не исцелила урсулинок. Тем не менее настоятельницу монастыря мать Жанну Дезанж стали называть уже не одержимой, а «избранной и прорицательницей».

Большинство современных исследователей склонно полагать, что Урбен Грандье не был виновен в приписываемых ему преступлениях, и пал он жертвой исключительно политических интриг. В самом деле, его беда заключалась в том, что он открыто протестовал против политики кардинала де Ришелье, высмеивая его в своих сатирических строках.

Олдос Хаксли, в частности, пишет:

«В 1618 году, когда Ришелье был всего лишь епископом Лусонским <…> луденский священник нанес ему оскорбление. И вот теперь, годы спустя, возникло подозрение, что тот же самый человек является автором возмутительного и оскорбительного памфлета “Башмачница из Лудена”. Конечно, улик слишком мало для того, чтобы отдать его под суд. Но уже самого подозрения достаточно, чтобы избавиться от такого опасного человека».

В «Путеводителе по Франции» 1838 года сказано еще более определенно:

«Он имел могущественного противника в лице кардинала де Ришелье, с которым у него были столкновения, когда тот был простым приором. Тогда Ришелье не мог отомстить кюре Грандье, но, став министром, он нашел для этого предлог».

А вот в сборнике Ленинградского университета «История и современность в зарубежных литературах» (1979) эта же мысль сформулирована так:

«После чудовищных пыток был предан сожжению священник Урбен Грандье. Он пал жертвой всесильного герцога Ришелье, которого прогневил, защищая духовную и политическую самостоятельность Лудена».

Вильям Робсон в своей книге о Ришелье уточняет:

«Ришелье приговорил Урбена Грандье, кюре из Лудена, к сожжению заживо на костре за колдовство, хотя многие утверждали, что колдовство это было всего лишь выдумкой Ришелье и отца Жозефа с целью отомстить кюре, который высмеивал французскую власть».

Судя по всему, причиной устранения Грандье была ненависть Ришелье к дерзкому священнику. Дерзостей кардинал никому не прощал. Однако биограф кардинала В.Л. Ранцов, отмечая его злопамятность и мстительный характер, указывает на то, что Ришелье очень часто руководствовался даже не чувством мести, а желанием навести ужас на своих противников:

«Сам кардинал в своих мемуарах проводит ту мысль, что там, где дело идет о политических преступлениях, правительство ни под каким видом не может щадить своих противников. Отвадить от этих преступлений можно лишь в том случае, если виновных непременно будет постигать строжайшая кара. “Для достижения такого результата не следует останавливаться даже перед такими мероприятиями, от которых могут страдать невинные”».

Но даже при такой постановке вопроса трудно найти какое-либо оправдание образу действий Ришелье и его приспешников в «деле Грандье». Впрочем, тот же В.Л. Ранцов оставляет нам следующую оговорку:

«Весьма вероятно, что в данном случае председатель судебной комиссии хватил через край и зашел несколько далее, чем это было желательно самому кардиналу».

Тайный договор Гастона с испанцами

ненавидящий Ришелье,

совершенно забыл об осторожности.

Франсуа БЛЮШ

Младший брат Людовика XIII,

Возвращаясь же к Гастону Орлеанскому, отметим, что он не сразу отрекся от своего брака: некоторое время он упорно сражался за свои права.

В это время Испания активизировала свои действия, направленные против Франции. Соответственно 12 мая 1634 года Гастон подписал в Брюсселе договор с Филиппом IV Испанским. Согласно этому договору, он обязывался не вступать ни в какие соглашения со своим братом Людовиком XIII без разрешения испанцев, а также сражаться на стороне испанцев в любой войне, которая будет начата между Францией и Испанией. В свою очередь Испания бралась оказать Гастону финансовую поддержку в размере 150 000 ливров и обеспечить его 12-тысячным войском для вторжения во Францию через северо-восточные провинции.

Предполагалось, что одновременно начнется испанское вторжение с юга.

Во Франции об этом договоре узнали случайно: текст отправили в Мадрид на ратификацию Филиппу IV, а на обратном пути испанский корабль был перехвачен французами у берегов Дюнкерка, принадлежавшего тогда Испании.

Так кардинал де Ришелье и узнал об очередной измене «Месье», но он ничего не мог поделать – все-таки брат короля.

Поражение при Нёрдлингене и его последствия

Нёрдлингенское поражение стоило

канцлеру Оксеншерне бессонной ночи.

<…> Неисчислимы были причиненные

поражением потери.

Фридрих фон ШИЛЛЕР

Положение Франции серьезно осложнилось после того, как в августе 1634 года армия будущего императора Священной Римской империи Фердинанда III соединилась в районе баварского города Нёрдлингена с войсками фельдмаршала Матиаса Галласа. Объединенными усилиями они нанесли сокрушительное поражение протестантскому герцогу Бернхарду Саксен-Веймарскому в сражении 6 сентября 1634 года.

Объединенная имперская армия насчитывала около 110 000 человек, протестантская – порядка 25 000 человек.

Фридрих фон Шиллер в своей «Тридцатилетней войне» оценивает положение так:

«Перевес явно находился на стороне неприятеля; при этих обстоятельствах уклониться от боя было бы благоразумнее. <…> Уступая по необходимости авторитету герцога Бернхарда, Густав Горн вынужден был против воли согласиться на сражение, о несчастном исходе которого ему говорило мрачное предчувствие».

Войска габсбургской коалиции располагались на высотах и были скрыты в лесах. Было очевидно, что исход сражения зависит от овладения этими высотами, но попытка овладеть ими ночью, то есть неожиданно, не удалась. Пришлось ждать рассвета, чтобы идти на новый приступ. Но и он оказался неудачным, несмотря на отвагу шведов и их фельдмаршала Густава Горна.

«Огонь установленной на холме неприятельской артиллерии производит страшные опустошения на смежном фланге шведов, и Густав Горн, командующий им, вынужден отступить. Герцог Бернхард не в состоянии ни прикрыть отступление полков своего помощника, ни удержать преследующего их врага; он сам вытеснен превосходными силами неприятеля на равнину, где его конница, бегущая без оглядки, вызывает замешательство в полках Горна и тем довершает общее поражение и бегство. Почти вся пехота взята в плен или перебита…»

Короче говоря, после смерти короля Густава II Адольфа удача отвернулась от шведов. В результате после пяти часов кровавой битвы герцог Саксен-Веймарский потерял убитыми 8000 человек плюс 11 000 человек попало в плен с 80 орудиями и 300 знаменами. В плен был взят и граф Густав Горн, которого лишь через семь лет обменяли на трех генералов имперской армии.

Герцогу Саксен-Веймарскому с трудом удалось спасти остатки своих войск.

По сути, теперь без Франции для Швеции все было кончено, и шведы уже были готовы договариваться об условиях своего общего отступления, но тут в дело вмешался кардинал де Ришелье. А для него самое главное заключалось в том, чтобы удержать под французским контролем альпийские горные проходы (Вальтеллину), ведь стоило хотя бы на время утратить этот контроль, как Испания немедленно объединила бы свои усилия со Священной Римской империей.

Тогда всем казалось, что поражение (разгром) при Нёрдлингене вызовет скорое окончание войны в пользу габсбургско-католического блока. Однако подобные пессимистические прогнозы не оправдались, и война продолжалась еще почти полтора десятка лет. С другой стороны, положение для Оксеншерны и Ришелье действительно стало весьма серьезным, и союз, созданный благодаря их стараниям, начал распадаться. Для начала в ноябре 1634 года подписали мир со Священной Римской империей Саксония и Бранденбург. Затем их примеру последовал Мекленбург, затем – вольные города Эрфурт, Нюрнберг, Франкфурт-на-Майне, Страсбург…

На востоке также все складывалось не очень хорошо: там Россия прекратила войну с Речью Посполитой, и польский король Владислав IV отказался от притязаний на московский престол. В результате он начал готовить войну против шведов, и тем пришлось перебросить часть своих войск из Германии на границу с Польшей. Правда, пока Испания играла в войне второстепенную роль, но ее активное вступление в нее было уже не за горами – со всеми вытекающими для Франции последствиями…

Переговоры с Джулио Мазарини

Гений Армана-Жана дю Плесси

был способен оценивать людей

и готов их использовать.

Франсуа БЛЮШ

Внимательное изучение военной ситуации на исходе 1634 года убедило кардинала де Ришелье в том, что вовлечение Франции в войну неизбежно. Но до того ему необходимо было решить две наиважнейшие задачи: подчинить Лотарингию и добиться возвращения Гастона Орлеанского.

Чтобы ускорить решение второй задачи, он пообещал Антуану де л’Ажу, сеньору де Пюилорану, пэрство, если тот уговорит Гастона вернуться, а затем прибавил к этому и другие возможные блага.

А вот судьба Лотарингии решилась относительно легко и просто.

В последних числах ноября 1634 года в Париже объявился представитель папы Урбана VIII Джулио Мазарини. Он должен был содействовать урегулированию проблем между королем Франции и герцогом Лотарингским. Но на самом деле под «урегулированием» следовало понимать следующее: он должен был всеми правдами и неправдами помешать Франции окончательно поглотить Лотарингию. Плюс он должен был добиться признания брака Гастона Орлеанского с сестрой герцога Карла IV Лотарингского. И, конечно же, ему следовало сделать все, чтобы Франция не начала участвовать в европейском кровопролитии, объявив войну Испании.

Биограф Мазарини Л.И. Ивонина утверждает, что представитель Урбана VIII изначально был уверен в том, что «его миссия невыполнима, и это заставляло его быть крайне деликатным». Но ему было очень важно лично пообщаться с кардиналом де Ришелье, которого он считал гением и олицетворением судьбы Франции. Да и не только Франции…

Л.И. Ивонина пишет:

«Он открыто восхищался Францией, что частично просочилось и в письма Его Святейшеству. На это не преминули обратить внимание происпански настроенные недоброжелатели Мазарини в курии, недовольные стремительным взлетом недоучившегося священника. В то же время корреспонденция последнего показывала, что тридцатитрехлетний папский нунций пока верно следовал курсу политики Святого престола и защищал дело мира».

Понятно, что подобное не могло остаться незамеченным Ришелье, и он стал (порой даже слишком демонстративно) выказывать свое дружелюбное отношение к папскому представителю.

Сам же Джулио Мазарини писал кардиналу Антонио Барберини:

«С кардиналом Ришелье разговаривать очень приятно. Он часто приглашает меня на обед, ни один праздник в его доме без меня не обходится».

А вот отрывок из еще одного письма:

«Как правило, обед у Его Преосвященства длится с двух до трех часов дня. Нередко он настаивает, чтобы я сопровождал его к королю. Он в разговоре со мной очень прост, а на публике – исключительно вежлив. Я чувствую себя обязанным постоянно составлять ему компанию».

Наверняка тогда итальянец и мечтать не мог о том, что очень скоро именно он займет место своего кумира.

Кстати говоря, Мазарини тогда пробыл в Париже до мая 1636 года и при этом не выполнил ни одной из возложенных на него задач. Зато он отлично использовал это время для установления личных контактов с наиболее влиятельными людьми Франции. И, как пишет П.П. Черкасов, кардинал де Ришелье по достоинству оценил «таланты внука сицилийского рыбака, сделавшего головокружительную карьеру исключительно благодаря собственным достоинствам и ловкости».

Судьба Лотарингии

Теперь Ришелье мог организовать

новое наступление французских войск

в Лотарингию.

Энтони ЛЕВИ

Как и следовало ожидать, судьба Лотарингии решилась по плану Ришелье. Французская армия под командованием Людовика XIII развернула наступление вдоль реки Мозель. Другая армия во главе с маршалом де Ля Форсом с ходу овладела Эпиналем, что на юге Лотарингии. Нанси контролировался французами.

Герцог Карл IV Лотарингский пребывал в отчаянии. Он отрекся от престола в пользу младшего брата – кардинала Николя-Франсуа Лотарингского – и бежал в Германию, где поступил на имперскую службу.

Новоиспеченный герцог отказался от духовного сана и женился на своей кузине Клод-Франсуазе Лотарингской. Затем, поняв, что французы не намерены с ним считаться всерьез, он бежал вместе с молодой женой сначала во Франш-Конте, а затем – в Италию, к своей тетке Великой герцогине Кристине Тосканской (старшей дочери Карла III Лотарингского).

Возвращение Гастона во Францию

Под видом выезда на охоту

он совершил побег со своими друзьями

и в девять часов вечера достиг границы.

Энтони ЛЕВИ

Теперь настало время заняться судьбой Гастона Орлеанского, находившегося в Брюсселе. Для начала какой-то неизвестный попытался проникнуть там в его дом, чтобы убить «Месье». Принято считать, что это был тайный агент отца Жозефа, хотя доказательств этому нет и быть, наверное, не может.

Дела Гастона последнее время шли очень плохо: он влез в долги, постоянно с кем-то конфликтовал… А тут еще и кардинал де Ришелье активизировал конфиденциальные переговоры с упомянутым выше Антуаном де л’Ажем, сеньором де Пюилораном, который должен был уговорить дестабилизированного Гастона вернуться во Францию.

А 1 октября 1634 года Людовик XIII нанес решающий удар: он сообщил о готовности примириться с братом, но на этот раз Гастону было отведено на размышления всего две недели. И Гастон «сломался», сообщив в Париж о своем согласии принять условия короля.

Сборы, понятное дело, проводились в обстановке повышенной секретности, так как испанские власти могли помешать отъезду. По сути, это был и не отъезд даже, а побег. И его организацией занимался Антуан де л’Аж, решивший произвести его под видом охоты.

В результате 2 октября Гастон в сопровождении тридцати верных ему дворян, из которых лишь четверо знали об истинной цели «охоты», выехал из Брюсселя. Вечером того же дня «охотники» пересекли границу Франции, а на следующий день, в районе Суассона, Гастона встретил сам суперинтендант финансов Клод Ле Бутийе. При себе он имел 135 000 ливров, предназначавшихся для погашения первоочередных долгов «Месье».

21 октября 1634 года Людовик XIII встретился со своим братом в Сен-Жермене. Приблизившись к королю, Гастон буквально бросился к ногам короля и заявил:

– Сир, мне ничего не остается, как просить вас простить меня…

Король обнял брата, затем – Антуана де л’Ажа, сеньора де Пюилорана.

В это время появился кардинал де Ришелье. Гастон двинулся к нему навстречу.

При этом Людовик XIII назидательно сказал:

– Брат мой, я прошу вас любить господина кардинала.

– Я буду любить его, как самого себя, – охотно поспешил заверить брата Гастон. – Я буду всегда и во всем следовать его советам.

Естественно, мало кто из участников и свидетелей этого спектакля поверил в искренность главных действующих лиц. Но факт остается фактом: главная цель была достигнута, и «Месье», возвращенный на родину, был выведен из-под влияния врагов Франции.

Со своей стороны Анна Австрийская при встрече назвала Гастона предателем и, повернувшись к нему спиной, гордо удалилась.

После этого кардинал де Ришелье решил укрепить союз с необходимым ему Антуаном де л’Ажем, имевшим на Гастона очень большое влияние. Для этого 28 ноября 1634 года он женил его на своей 12-летней двоюродной кузине Маргарите дю Камбу де Куаслен. Молодожены получили в подарок от короля титулы герцога и герцогини, а жених еще и обещанное пэрство. Но всего через несколько месяцев, в июле 1635 года, новоиспеченный герцог вдруг умер при невыясненных обстоятельствах, гуляя по Венсенскому лесу. Ему было всего 33 года, и многие тогда говорили о том, что это – убийство.

Что же касается Гастона, то он вместе со своей женой обосновался в Блуа, где стал ждать решения комиссии, созданной по распоряжению Людовика XIII для проверки законности этого брака.

Учреждение французской академии

Кардинал становится покровителем

этих господ. Члены набираются

путем кооптации, результат выборов

предоставляется покровителю.

Франсуа БЛЮШ

В марте 1634 года был составлен проект одного из самых оригинальных институтов, когда-либо существовавших во Франции – Французской академии (Académie Française). После соответствующей доработки проект был утвержден Людовиком XIII.

По сути, Академия родилась из небольшого кружка литераторов, которые начиная с 1629 года собирались в доме писателя Валентена Конрара и вели беседы на различные темы, главным образом об искусстве.

Уже 13 марта 1634 года, хотя Академия еще не была формально образована, его члены (чуть более тридцати человек) избрали своего директора (Жак де Серизэ), канцлера (Жан Демаре де Сен-Сорлен), пожизненного секретаря (Валентен Конрар) и начали протоколировать ход заседаний. А 22 февраля 1635 года Людовик XIII подписал патент на создание Академии.

Таким образом, 22 февраля 1635 года стало днем рождения Французской академии, существующей уже почти четыре столетия. И кардинал де Ришелье был ее первым «отцом и покровителем».

Как только не критиковали с тех пор Французскую академию. И была она предметом бесконечных насмешек и эпиграмм. И упрекали ее за то, что она мало занимается делом и принимает в свои члены полуграмотных знатных господ или не очень известных литераторов, тогда как многие славные писатели не удостоиваются этой чести…

Например, Николя де Шамфор, поэт и моралист, избранный в Академию в 1781 году, писал о ней так:

«Оно есть общество бесполезное, смешное, презренное <…> учрежденное для единого рабства».

О намерениях же кардинала де Ришелье он рассуждал так:

«Ришелье, одаренный редкой способностью находить все средства к распространению и усовершенствованию самовластия, учреждая Академию из некоторого числа ученых, которые свободно и по любви к наукам собирались у одного из своих друзей, хотел иметь влияние и на это возникающее сословие и дать ему вид государственного учреждения».

Но это заявление явно несправедливо. Намерение кардинала де Ришелье при учреждении Академии заключалось прежде всего в усовершенствовании языка и ободрении науки отличиями, которыми Академия могла почтить своих членов, и особенно равенством, которое устанавливалось между ними, несмотря ни на чины, ни на состояния.

И если кардинал был одарен «редкой способностью находить все средства к распространению и усовершенствованию самовластия», то тут эта способность, по-видимому, изменила ему. Если бы речь шла только о самовластии, ему следовало бы разогнать это возникающее общество, а не благоприятствовать ему. На самом деле кардинал думал о другом, и созданная им Академия приготовила и ускорила ход просвещения и общественной свободы.

Николя де Шамфор называл академическое равенство «мнимым». На самом же деле академическое равенство, установленное кардиналом де Ришелье, есть такое равенство, вследствие которого поэт, драматург, министр, кардинал или маршал Франции – все принимались в Академию одинаковым образом и подчинялись одинаковым правилам.

Понятно, что в те времена не могло быть и речи о полном равенстве – как политическом, так и гражданском. Да Ришелье никогда и не простирал своих видов до уничтожения всего политического и гражданского неравенства в государстве, но он хотел, чтобы неравенство было забыто хотя бы в рамках Французской академии.

Да, действительно, членами Французской академии никогда не были ни Декарт, ни Паскаль, ни Мольер, ни Бомарше, ни многие другие «звезды» французской культуры. С другой стороны, и это правда, в число сорока ее членов нередко принимали знатных господ, не имевших на то особых прав.

А вот что, например, пишет Йоханнес Шерр в своей «Всеобщей истории литературы»:

«Заслуги французской академии относительно грамматической и стилистической обработки и определения французского языка достойны, конечно, уважения. Что же касается других трудов ее, то предметом их была та ученость, которая стала основанием французской литературы и поставила законом рабское подражание древним формам и мелочное соблюдение извлеченных оттуда правил вкуса, которые считались сопditio sine qua non[19] поэтического значения и классической поэзии».

Может быть, все это и так, но кардинал де Ришелье замысливал Французскую академию, как указывалось в специальной грамоте, сопутствовавшей ее созданию, «чтобы сделать французский язык не только элегантным, но и способным трактовать все искусства и науки». Он задумывал ее как своего рода интеллектуальный Олимп. По замыслу Ришелье, Академия должна была насчитывать 40 членов, а избрание туда должно быть пожизненным. Поэтому академиков до сих пор называют «бессмертными». Поэтому после смерти академика на его место выбирают нового, и вновь избранный должен произнести речь в честь своего предшественника.

Именно поэтому в числе первых «сорока бессмертных» оказались писатели Валентен Конрар, Николя Фаре, Марен Ле Руа де Гомбервилль и Жан-Луи Гез де Бальзак; поэты Жан Шаплен, Жак де Серизэ, Венсан Вуатюр, Жан Ожье де Гомбо, Антуан Годо и Марк-Антуан Жирар де Сент-Аман (он же Антуан Жирар); драматурги Франсуа Ле Метель де Буаробер и Жан Демаре де Сен-Сорлен и многие другие. Имена их известны сейчас, пожалуй, только специалистам, но ни у кого не хватит смелости назвать их «мелочными подражателями».

Или, например, Клод Фавр де Вожела. Этот человек был «членом-учредителем» Академии. Он руководил составлением академического словаря и стал одним из законодателей французского классицизма XVII века в области литературного языка.

Да, были среди членов Академии и знатные люди. Например, канцлер Пьер Сегье. Но это был высокообразованный человек и страстный библиофил. Он собрал огромную библиотеку, насчитывавшую 4000 рукописей и около 10 000 книг. В Академии он получил кресло под № 1, и разве у кого-нибудь повернется язык назвать его недостойным этой чести…

Да, кардинал де Ришелье был далек от того, чтобы поощрять свободу мысли. Да, он ввел за правило, что литературные произведения, вызывавшие сомнения по части политической благонадежности, направлялись на заключение во Французскую академию (кстати, в случае возникновения конфликтов, окончательное решение о судьбе произведения выносил сам кардинал). Да, он контролировал все, но при нем членства в Академии удостоивались лишь люди, вносящие вклад в прославление Франции. И главная задача Академии – развитие французского языка – была сформулирована не случайно, ведь Ришелье понимал, что нация может осознавать себя как единое целое в рамках единого государства только на основе языка, цементирующего основание этого единства.

К сожалению, как отмечает историк Эмиль Мань, «мгновенного расцвета Академии не получилось: пришлось еще целых три года ждать, пока существование ее стало легальным». В результате первое официальное собрание Французской академии имело место 10 июля 1637 года, а первую речь по случаю принятия в Академию произнес 3 сентября 1640 года адвокат и писатель Оливье Патрю, заменивший умершего поэта Франсуа д’Арбо де Поршера.

А первым публичным актом «бессмертных» стало мнение Академии о «Сиде», трагикомедии Пьера Корнеля, имевшей огромный успех. Подробнее об этом будет рассказано ниже, а пока же отметим, что этим актом, независимо от степени его объективности, было положено начало литературно-критической традиции во Франции.

Ну а словарь, начавший создаваться под руководством Клода Фавра де Вожела, вообще стал явлением в области французского языка. Его первое издание было осуществлено уже после смерти кардинала де Ришелье, но он включал в себя 18 000 лексических единиц и отвечал главному принципу: компромиссу между старой орфографией и орфографией, основанной на более современном произношении. В настоящее время словарь насчитывает уже около 60 000 слов, и это позволяет французскому языку оставаться одним из мировых языков, одним из официальных рабочих языков ООН, на котором говорит порядка 270 миллионов человек.

Заканчивая эту тему, приведем мнение историка Эмиля Маня, выраженное им в книге «Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII»:

«Создание Академии представляется из дали времен скорее счастливой инициативой Его Высокопреосвященства и поистине выдающимся поступком по отношению к литераторам, если говорить о короле Людовике XIII. Действительно, благодаря этому словесность вышла из “общего ряда”, где – непонятая и презираемая – до того оставалась в положении ссыльной».

Реконструкция Сорбонны

Сорбонна была под влиянием

и прямой защитой Ришелье,

который с пышностью реконструировал

здания этого учебного заведения,

находившиеся в руинах.

Феликс ДАНЖУ

А еще примерно в это же время, воспользовавшись относительным затишьем, наступившим в стране, кардинал де Ришелье решил заняться реконструкцией Парижа, и начал он со своей alma mater – Сорбонны. При этом он задумал не только архитектурную реконструкцию старейшего университета, основанного в 1215 году, но и его расширение с открытием новых факультетов и кафедр.

Реконструкцию Сорбонны Ришелье доверил первому королевскому архитектору и декоратору Жаку Лемерсье, а 15 мая 1635 года кардинал лично заложил первый камень в строительство церкви Сорбонны, где впоследствии он завещает похоронить себя. Он выделил на строительство 52 000 ливров из своих личных средств. В добавление к этому он передал университету часть своей библиотеки (а после смерти кардинала, согласно его завещанию, Сорбонна унаследует все его уникальное собрание книг).

Следует отметить, что при Ришелье средневековый Париж начал превращаться в город нового времени. Сносились ветхие дома и целые кварталы, а на их месте появлялись современные здания и площади. В частности, кардинал приобрел старый квартал по соседству с Лувром, и там все тот же Жак Лемерсье построил для него великолепную резиденцию – Пале-Кардиналь (кардинальский дворец), который он потом подарит Людовику XIII, и тот станет называться Пале-Рояль (королевский дворец).

А еще кардинал приказал проводить ежеутреннюю очистку парижских мостовых и распорядился создать сеть канализации и водоснабжения.

Что касается Сорбонны, то ее история началась с 1215 года, когда несколько церковных школ объединились в Парижский университет. Первоначально он имел четыре факультета: медицины, вольных искусств (artes liberales), теологии и канонического права. Уже в середине XIII века университет стал одним из крупнейших в Европе. А в 1257 году теолог Робер де Сорбон, духовник короля Людовика IX Святого, основал в Париже богословский коллеж для детей из бедных семей. Вначале это учебное заведение было рассчитано всего на 16 учащихся, но не прошло и полувека, как известность коллежа затмила многие богословские учебные заведения Европы. В 1554 году коллеж получил название Сорбонна и постепенно объединился с теологическим факультетом Парижского университета.

В XVII веке название Сорбонна распространилось на весь Парижский университет.

Когда убили Генриха III, Сорбонна агитировала парижан сопротивляться наваррскому королю до последней капли крови. Когда же тот стал королем Генрихом IV, он не стал мстить Сорбонне, но лишил ее какой-либо активной роли. А Ришелье, придя к власти, не только отобрал у Сорбонны даже тень политического влияния, но и начал вмешиваться в чисто религиозные и научно-богословские дела сорбоннистов. Те в ответ принялись отстаивать последние остатки своей независимости.

Но зато Ришелье приказал перестроить Сорбонну – возвести там особняк и библиотеку, церковь и новый коллеж, скупить близлежащие дома, чтобы снести их и разбить сад.

Разрушение старого коллежа Сорбонны началось 14 августа 1626 года, а 18 марта 1627 года, пока Людовик XIII и кардинал находились у стен Ла-Рошели, Франсуа де Арлэ заложил первый камень в основание новых строений Сорбонны. 30 июня 1628 года докторы и бакалавры Сорбонны информировали кардинала о «прогрессе в сооружении здания». Первый двор был завершен в конце августа 1628 года. Мишель де Марийак тогда написал кардиналу де Ришелье:

«Это очень красивое сооружение и достойный монумент вечной памяти».

В конце 1634 года Ришелье утвердил проект главной церкви Сорбонны, а, как уже говорилось, 15 мая 1635 года лично заложил первый камень в ее основание.

Ныне церковь Святой Урсулы – это композиционный центр архитектурного ансамбля Сорбонны. Как уже говорилось, она была построена архитектором Жаком Лемерсье, а тот до того работал в Риме. По этой причине в Париже он попытался придать своей постройке сходство со знаменитым собором Святого Петра. Росписи внутри были выполнены Филиппом Шампенем, автором нескольких известных портретов кардинала де Ришелье.

Начало войны с Испанией

Год 1635-й является годом

официального признания войны,

а также усиления противостояния.

Франсуа БЛЮШ

Франция официально объявила войну Испании 19 мая 1635 года, и, кто бы что ни говорил, это было неизбежно.

Напомним, что международная политика кардинала де Ришелье была основана на принципах рациональной выгоды. Выгоды прежде всего для Франции. Когда шведы попросили кардинала о поддержке, тот пошел им навстречу, ибо это было выгодно Франции, видевшей сильного соперника в Священной Римской империи.

В 1633 году 50-летний шведский канцлер Аксель Оксеншерна, действовавший в интересах королевы Кристины, которая тогда была еще ребенком (она взошла на престол в шесть лет), продолжил политику убитого под Лютценом Густава II Адольфа. Кстати сказать, Оксеншерна был единственным политиком в Европе, который мог бы посоперничать с кардиналом де Ришелье, но он специально приехал во Францию, чтобы отдать ему должное и договориться о совместных действиях на континенте.

Соответственно Франции за очень большую плату удалось убедить голландцев продолжить войну против Габсбургов[20]. 8 февраля 1634 года Франция и Голландия подписали договор, предусматривавший захват Фландрии (одними – с севера, другими – с юга). При этом Франции должен был достаться Люксембург, Намюр, Аруа и Камбрези, а Голландии – Антверпен и вся северная часть Фландрии.

28 апреля 1635 года в Компьене был подписан союзный договор между Францией и Швецией. По условиям этого договора Франция обязалась начать военные действия на стороне протестантской коалиции, возглавляемой Оксеншерной. Кроме того, она признала законным захват Швецией Майнцского и Вормсского архиепископств. Со своей стороны Швеция пообещала восстановить католический культ на оккупированных протестантами землях, заручившись аналогичным обещанием Франции содействовать уважению протестантского вероисповедания на территориях, которые могут быть захвачены ею.

* * *

В это время Бавария была опустошена, и ее герцог Максимилиан вынужден был присоединиться к лагерю Габсбургов, женившись 15 июля 1635 года на эрцгерцогине Марии-Анне Австрийской.

С другой стороны, имперский генералиссимус Альбрехт фон Валленштейн, человек чрезвычайно честолюбивый, который с рождения исповедовал протестантскую веру, но на шестнадцатом году жизни перешел в католичество, в какой-то момент, казалось, склонился к тому, чтобы повернуть свою армию против императора в обмен на поддержку своих претензий на трон в Богемии. Ему так хотелось иметь собственную независимую территорию, и он даже начал переговоры об этом с кардиналом де Ришелье, который в свою очередь был очень заинтересован в отставке Валленштейна.

Фридрих фон Шиллер пишет:

«С уходом полководца, одержавшего столько блистательных побед, австрийские войска неизбежно потеряли бы большую часть своей силы; целые армии не могли возместить утрату одного этого человека».

Но измена Валленштейна императору была раскрыта. И кончилось все для него печально: 25 февраля 1634 года капитан Вальтер Деверу со своими драгунами вломился в спальню герцога, который уже лежал в постели. Поняв, в чем дело, фон Валленштейн вскочил, но тут же был убит ударом алебарды в грудь (за это убийца получил 1000 талеров, а каждый из его людей – по 500 талеров).

В свою очередь Оливарес, страшно ревновавший к успехам Ришелье и не желавший и слышать о каком-либо примирении, надавил на императора Филиппа IV, и в апреле 1634 года Испания начала войну против Франции.

После этого всем стало очевидно, что политика кардинала де Ришелье, заключавшаяся в контроле над военными действиями протестантских государств против могущественных Габсбургов без непосредственного вступления в войну самой Франции, провалилась.

* * *

Видя, что война с Испанией неизбежна, кардинал де Ришелье предпринял энергичные меры для создания антииспанского блока в Северной Италии. В этот блок он попытался вовлечь все мелкие государства этого стратегически важного региона. Но главная задача состояла в том, чтобы не допустить объединения военных усилий Испании и Священной Римской империи. С этой целью, а также для обеспечения контроля за альпийскими горными перевалами в апреле 1635 года в Вальтеллину, долину на севере Ломбардии, была введена армия во главе с протестантским герцогом Анри де Роганом.

Одновременно кардинал де Ришелье предложил Савойе и Парме начать переговоры о заключении союзного договора с Францией. Понятно, что эти переговоры велись с позиции силы, и завершились они подписанием 11 июля 1635 года так называемого «Риволийского договора», по которому Савойя и Парма обязались выставить против Испании 30-тысячную армию.

А вот попытки кардинала привлечь к участию в «Риволийском договоре» Модену, Мантую и Венецию успехом не увенчались. Неудачей завершились и усилия французской дипломатии заручиться поддержкой швейцарских кантонов. Те не только отвергли союз с Францией, но и открыто поддержали Испанию, чем вызвали ярость кардинала де Ришелье, который заявил, что швейцарцы после подобного не могут больше «рассчитывать на благодеяния короля» Франции.

Важно было еще выяснить намерения Англии, и Ришелье направил туда специальное посольство, которое довело до Карла I, что от него не требуется «ни людей, ни денег», а только соблюдение нейтралитета.

Таким образом, была подготовлена «дипломатическая почва» для вступления Франции в войну с Испанией. Некоторые историки называют это потерей времени, но это не так: кардинал к решению всех серьезных вопросов подходил основательно, и ему явно не хотелось, чтобы Франция в данном случае выглядела нападающей стороной.

Он без особого энтузиазма относился к своим союзникам, но при этом совершенно правильно выжидал нужный момент: ему важно было иметь право обвинить Филиппа IV в посягательстве на интересы короля Людовика XIII.

* * *

Итак, Франция официально объявила войну Испании лишь 19 мая 1635 года.

Сasus belli (удобный формальный повод) представился 26 марта. В этот день испанские войска вторглись из Нидерландов в Трирскую область, находившуюся под покровительством короля Франции. Они перебили стоявший в Трире французский гарнизон, завладели особой курфюрста и отправили его как пленника во Фландрию. Этот дерзкий вызов Испании не мог остаться без ответа. Соответственно, как только в Париже узнали о захвате Трира, срочно был созван Королевский совет, на котором кардинал де Ришелье предложил объявить войну Испании. За заранее заготовленную декларацию об объявлении войны члены Совета проголосовали единогласно.

Правда, конкретная дата начала войны пока не была названа, так как кардинал де Ришелье хотел дождаться результатов переговоров со Швецией. Они, как уже говорилось, завершились 28 апреля 1635 года подписанием союзного договора, и это устранило последние препятствия…

* * *

Франция была готова к войне. Те месяцы, что прошли после разгрома шведов при Нёрдлингене, Ришелье использовал для приготовлений. Он прекрасно понимал, что французская армия в тот момент уступала испанской – как по численности, так и по оснащению. Но самые серьезные опасения вызывал у него уровень высшего командования, а также возраст некоторых полководцев (например, герцогу де Ля Форсу, произведенному в маршалы в 1622 году, было далеко за семьдесят). Как это неоднократно бывало в истории, старые военачальники выглядели неподготовленными к новым методам ведения войны, но при этом упорно цеплялись за свои места. Маршалов было много, а доверить командование – некому. В 1635 году, в разгар военных приготовлений, кардинал поделился своими сомнениями в письме к суперинтенданту финансов Клоду Ле Бутийе.

«Мне внушает серьезную тревогу возраст месье де Ля Форса, но что здесь можно поделать. Король лучше всех знает военные кадры. Даже если он объедет все свое королевство, то, с моей точки зрения, все равно не найдет таких военных, каких желательно было бы иметь».

Конечно, в ходе войны «такие военные» нашлись, и были они молоды и талантливы, но до поры до времени кардиналу пришлось доверять старым полководцам, о которых он, за редким исключением, был весьма невысокого мнения.

По большому счету пока у Франции было лишь одно несомненное преимущество – ее выгодное положение. Страна была хоть и велика, но компактна, и это создавало возможности для быстрой переброски войск с одного фронта на другой. Противник же, напротив, был разобщен. Испания, Нидерланды, Германия и Северная Италия находились далеко друг от друга и не имели связующих переходов, что не давало вражеским армиям возможности объединиться. К тому же Габсбурги вынуждены были вести борьбу на собственной территории: со шведами, с германскими протестантами, с голландцами…

Было у Франции и еще одно важное преимущество. О нем Генри Сент-Джон, виконт Болингброк, в своих «Письмах об изучении и пользе истории» пишет так:

«Он (Ришелье. – Авт.) имел двойное преимущество, вступив в войну на столь позднем этапе: ввод свежих войск против утомленного и почти выдохшегося противника и преимущество, вытекавшее из того, что, уступив нетерпению друзей, нуждавшихся в помощи Франции, этот государственный деятель получил возможность выставить те требования и заявить те претензии – во всех договорах с Голландией, Швецией, с князьями и государствами Империи, – на которых он основывал будущее возвеличение Франции».

А вот важное для нас мнение историка Франсуа Блюша:

«Его Высокопреосвященство смог подарить Франции десять драгоценных месяцев, так как последние месяцы мирного времени можно считать в двойном и даже тройном размере».

* * *

Безусловно, и противник не терял времени даром. В частности, австрийцы и испанцы вынудили протестантского герцога Бернхарда Саксен-Веймарского отступить на левый берег Рейна, и этим были созданы условия для быстрого и безболезненного овладения Эльзасом и долинами, прилегающими к реке Мозель.

Что же касается официального объявления войны, то французы решили соблюсти давно забытый средневековый ритуал и отправили в Мадрид герольда в живописном одеянии, который вручил Филиппу IV декларацию французского короля с перечислением всех «обид», нанесенных его достоинству. Другой герольд отправился с аналогичной декларацией в Брюссель, к Хуану Австрийскому, губернатору испанских Нидерландов и брату Филиппа IV.

Короче говоря, война объявлена по всем правилам, а за 11 дней до ее начала отец Жозеф следующим образом определил цель предстоящей кампании:

«Подлинные намерения короля состоят в том, чтобы в максимально короткие сроки обеспечить всеобщий мир на будущее, которое напоминало бы золотой век времен Августа».

К сожалению, тогда никто, включая и самого кардинала де Ришелье, даже не мог себе представить, что «максимально короткие сроки» затянутся, и эта изнурительная война продлится целых 24 года.

* * *

В день объявления войны, 19 мая, французские войска под командованием маршалов Урбена де Майе-Брезе и Гаспара де Колиньи встретили в Бельгийских Арденнах 14-тысячный испанский корпус, возглавляемый Томмазо-Франческо Савойским, князем Кариньяна (сыном герцога Карла-Эммануила Савойского и Каталины Австрийской). Французы с ходу атаковали и наголову разгромили противника. Испанцы потеряли в этом сражении до 5000 человек убитыми и ранеными, 1500 человек было взято в плен, а с ними вся артиллерия и 40 знамен.

27 мая 1635 года, продвигаясь в глубь испанских Нидерландов, французские войска соединились в районе Маастрихта с полками голландской армии принца Фредерика-Генриха Оранского, сын принца Вильгельма I Оранского и Луизы де Колиньи.

6 июня Людовик XIII подписал обращение к населению испанских Нидерландов с призывом к национальному восстанию. При этом он назвал начавшуюся кампанию «справедливой войной», и это лишний раз подтверждает тот факт, что кардинал де Ришелье, готовивший это обращение, очень заботился о том, чтобы французскому вмешательству в войну придавался вынужденный характер.

Под эту «справедливую войну» была объявлена мобилизация, и стараниями Ришелье под знамена удалось собрать до 160 000 человек. Очень важно отметить, что никогда прежде Франция не имела столь многочисленной армии.

В результате франко-голландские войска начали развивать успешное наступление на Брюссель, и 1 июня они подошли к городу Тирлемону, что на полпути между этим городом и Маастрихтом. Там в тот момент находилась ставка Хуана Австрийского, и тот решил сдать город, заранее отведя оттуда испанские войска. После этого Тирлемон подвергся жестокому разграблению, и это отрицательно сказалось на дисциплине франко-голландских войск.

Конечно, наступление на Брюссель продолжилось, но уже не столь энергично, как в начале кампании. Все пребывали в благодушном настроении, полагая, что судьба столицы испанских Нидерландов предопределена.

Удивительно, но вот тут-то французское командование вдруг прекратило наступление. Вместо этого французы приступили к осаде Лувена, хотя принц Оранский с пеной у рта настаивал на том, чтобы обойти его и совершить решительный марш-бросок на Брюссель.

Однако Урбен де Майе-Брезе и Гаспар де Колиньи, командовавшие французами, отказались выделить принцу Оранскому хотя бы часть своих войск, чтобы тот двинулся на Брюссель. Это только усилило взаимное недовольство.

В своих «Мемуарах» Франсуа де Ларошфуко, лично участвовавший в описываемых событиях, рассказывает:

«В 1635 году последовало объявление войны королю Испании, и маршалы Шатийон[21] и Брезе вступили во Фландрию во главе двадцатитысячной армии, дабы соединиться с принцем Оранским, который начальствовал над голландцами. Он стал главнокомандующим, и эти два корпуса, вместе взятые, насчитывали более сорока тысяч человек. Еще до этого соединения армия короля выиграла битву при Авене и разгромила испанские войска под командованием принца Томмазо. Несколько молодых людей из знатных семейств приняли участие в этом деле как волонтеры; я был в их числе. Столь блистательная победа вызвала зависть принца Оранского и внесла разлад между ним и маршалами Шатийоном и Брезе. Вместо того чтобы извлечь выгоду из такого значительного успеха и поддержать свою добрую славу, он распорядился разграбить и сжечь Тирлемон, чтобы тем самым покрыть позором оружие короля и запятнать его ненужной жестокостью; он осадил Лувен, не имея намерения его захватить, и настолько ослабил французскую армию непрерывными тяготами и нехваткой во всем, что к концу похода она оказалась неспособной самостоятельно возвратиться тем же путем, каким прошла ранее, и была вынуждена вернуться морем».

Кардинал де Ришелье, находясь в это время в Париже, требовал немедленно возобновить наступление и завершить кампанию до приближения осени. В одном из писем своему представителю при штабе маршалов барону де Шарнасе он подчеркивал:

«Ежедневно я молю Бога, чтобы ваши пророчества относительно быстрого продвижения во Фландрии оказались вернее моих опасений, что оно идет недостаточно энергично».

Фердинанд, другой брат Филиппа IV, с успехом использовал предоставленную ему французами передышку. Пока противник терял время под Лувеном, он успел перегруппировать свои войска и даже укрепил их за счет 15-тысячного корпуса под командованием генерала Оттавио Пикколомини, посланного императором Священной Римской империи Фердинандом II из Рейнской области.

После этого испанцы организовали смелый прорыв на территорию Голландии, захватив стратегически важный форт Шенк у слияния Рейна и Вааля. В результате Утрехт и Амстердам оказались под непосредственной угрозой.

Фредерик-Генрих Оранский, естественно, бросился на помощь своим соотечественникам, а французам пришлось снимать осаду Лувена. Как и опасался Ришелье, блестяще начатая кампания пошла как-то не так. Да, принцу Оранскому при поддержке французов удалось отвести угрозу от Утрехта, но при этом войска понесли существенные потери. И настроение в армии изменилось. Снабжение было организовано плохо, люди голодали, а посему началось массовое дезертирство.

В результате все захваченные в начале кампании позиции были бесславно утрачены. Это был полный провал, и кардинал де Ришелье тогда написал Людовику XIII:

«Сердце кровью обливается, когда узнаешь о погибели фландрской армии. <…> Это должно послужить в дальнейших делах короля самым серьезным уроком, ибо достойна презрения та держава, которая спокойно взирает на то, как гибнут в нищете ее войска».

* * *

Неудача франко-голландского наступления в испанских Нидерландах не могла не отразиться и на общей расстановке сил. И особое беспокойство у кардинала де Ришелье вдруг начала вызывать обстановка в Германии, где императору Фердинанду II удалось не только вывести из борьбы лютеранских курфюрстов Саксонии и Бранденбурга, но и заключить с ними союз против Швеции.

После этого Фердинанд II заколебался: то ли продолжить борьбу в самой Германии, то ли бросить все силы на Францию. В итоге он склонился ко второму варианту. С германскими же протестантами он из тактических соображений счел необходимым временно договориться, и это полностью развязало ему руки для войны с французами.

Фактически к лету 1635 года на территории Священной Римской империи войска противника стояли лишь в Померании, где сосредоточились шведская армия генерала Юхана Банера, а также части Рейнской области, Эльзаса и Лотарингии, захваченной французами и их союзником Бернхардом Саксен-Веймарским.

Таким образом, у Фердинанда II имелись все основания надеяться на быстрое и победоносное завершение войны.

* * *

Маршал де Ля Форс и Шарль де Валуа, герцог Ангулемский (побочный сын короля Карла IX), возглавлявшие войска в Лотарингии, оказались не в состоянии дать отпор врагам и вынуждены были отступить. В довершение всего Карлу Лотарингскому удалось организовать в своем недавнем владении антифранцузское восстание, и оно облегчило наступление. Французы в свою очередь принялись подавлять это восстание, и делали они это с особой жестокостью.

Людовик XIII хотел лично возглавить поход в Лотарингию, и в сентябре 1635 года он отправился туда, оставив кардинала де Ришелье в Париже. В самом начале октября король захватил «неверный» город Сен-Мишель, однако сил его армии оказалось недостаточно для изгнания противника из всей Лотарингии. И тут начались проблемы. Уже 8 октября граф де Шавиньи, приставленный Ришелье к штабу Людовика XIII, сообщил кардиналу о «глубокой меланхолии» у короля. В письме от 13 октября он известил о сильном упадке духа у Людовика XIII. Обычно это провоцировало у короля сильнейшие желчные колики. Так случилось и на этот раз. И напрасно Ришелье пытался изменить настроение короля успокаивающими письмами. Ничего не помогало. В результате уже 20 октября король бросил все и возвратился в Париж.

* * *

Возникший перерыв в ходе боевых действий кардинал де Ришелье использовал для переговоров с Бернхардом Саксен-Веймарским. Он предложил ему возглавить французскую армию. При этом переговоры с герцогом Саксен-Веймарским проводились в тайне от шведского канцлера Акселя Оксеншерны, на службе у которого тот до сих пор находился. Ришелье предложил герцогу Саксен-Веймарскому значительно более выгодные условия – ежегодную пенсию в размере 1 500 000 ливров и 4 000 000 в год на содержание его армии. К тому же Франция готова была признать за герцогом все «благоприобретенные» им на войне территории.

Конечно же, герцог Саксен-Веймарский принял предложения кардинала, подписав в октябре 1635 года Сен-Жерменский договор, обязавший его вести активные военные действия в Эльзасе и Рейнской области во взаимодействии с французской армией кардинала де Ля Валетта, которая к тому времени отступила под натиском фельдмаршала Галласа к Мецу.

* * *

В Северной Италии Франция действовала согласно с «Риволийским договором» с герцогом Савойским. Франко-савойские войска под командованием маршала Шарля де Креки должны были контролировать проходы через Альпы. Главное заключалось в том, чтобы не допустить соединения сил графа Леганеса, испанского наместника Милана, с армией императора в Германии. Другая задача состояла в том, чтобы держать под ударом Геную – союзника Испании в Северной Италии, финансировавшего ее военные операции. Однако нейтрализовать эту перевалочную базу Испании на Апеннинах Франции так и не удалось. Кроме того, Франция лишилась потенциального союзника в Северной Италии в лице герцога Мантуанского, который вдруг умер. Герцогство перешло к 6-летнему внуку Карлу, за которого стала править его бабка – Екатерина Лотарингская, убежденная сторонница короля Филиппа IV.

* * *

Неутешительные известия поступали и из Прованса.

B середине сентября 1635 года испанский галерный флот под командованием маркиза де Санта-Круса высадил десант на Леринские острова, находящиеся вблизи от берегов Прованса. Слабый французский гарнизон там, застигнутый врасплох, не смог оказать сопротивления, и острова перешли во владение испанцев.

Только Вальтеллина (долина в Италии на границе со Швейцарией, ограниченная Тиролем, Граубинденом, владениями Милана и Венеции), надежно контролируемая 14-тысячной армией недавнего гугенота герцога Анри де Рогана, вновь призванного на службу после опалы, не доставляла Ришелье забот. Де Роган успешно держал оборону сразу на двух фронтах – на юге от испанцев и на северо-востоке от австрийцев, отражая все их попытки овладеть альпийскими проходами.

Против него действовали имперские и испанские войска под командованием барона фон Фернамонта и графа Сербеллони. Их медлительность спасла французов. А 27 июня де Роган, неожиданно напав около Лювиньо на беспечно стоявший там отряд Фернамонта, одержал над ним победу.

Австрийцы отступили к Бормио, потеряв несколько знамен и около 500 человек убитыми. На следующий день де Роган занял Тирано, но положение его было весьма опасно, так как Фернамонт встал на сильной позиции неподалеку от Тирано, куда приближался генерал Сербеллони с испанцами.

Однако герцог решил не терять времени, а вторично атаковать имперцев. Большую часть своих сил он направил в обход левого фланга противника, а для атаки позиции, практически неприступной с фронта, выделил лишь два батальона. Хитрость сработала. У австрийцев спаслось лишь 600 человек, а остальные были взяты в плен либо потонули в Адде.

После этого французы возвратились в Тирано и заняли прежнее расположение. Там они узнали, что генерал Сербеллони укрепил позицию на левом берегу Адды, при Фузине. Анри де Роган двинулся навстречу Сербеллони, но тот отступил к Милану. Одновременно остатки австрийской армии отошли в Тироль.

В ходе этих сражений противник понес значительные потери, после чего испанский командующий попытался склонить Анри де Рогана к измене. Он направил к герцогу французского дворянина с соответствующими предложениями. Но герцог ответил на это более чем красноречиво: приказал повесить изменника-парламентера на виду у всех.

Таким образом, Вальтеллина была очищена от врагов.

Время отдыха Анри де Роган употребил на приведение армии в порядок. Он требовал подкреплений из Франции, но их не было, а в середине октября герцог вдруг предпринял дерзкую вылазку в направлении Тироля, вызвав настоящую панику в расположении имперских войск. Придя в себя, Фернамонт, собрав около 14 000 солдат, двинулся в контратаку, но, придя в долину Фреель (в верховьях Адды), был снова разбит французами, атаковавшими его тремя колоннами.

Между тем Сербеллони, не знавший об этом поражении, вступил в Вальтеллину и расположился на сильной позиции около Морбеньо. Здесь де Роган атаковал его и, несмотря на упорство испанцев, принудил их, оставив 1500 убитых и много пленных, отступить.

После этого Анри де Роган возвратился в Тирано и расположился на зимние квартиры. Его победы вынудили австрийцев и испанцев полностью отказаться от попыток овладеть Вальтеллиной.

Неудачи 1636 года

Враг находится в тридцати шести лье

от Лувра.

Франсуа БЛЮШ

Всю зиму кардинал де Ришелье занимался переоснащением армии и подготовкой планов предстоящей летней кампании.

Удивительно, но так называемое «общественное мнение» опять повернулось против него. Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» пишет:

«Второй год этой войны подал врагам кардинала множество поводов осуждать его образ действий. Объявление войны и намерение сокрушить Австрийский царствующий дом, с давних пор лелеемое этим столь великим правителем, вообще рассматривали как нечто дерзкое и сомнительное, а теперь все это представлялось и вовсе безумным и пагубным. Было известно, что испанцы, не встретив сопротивления, взяли Капелль, Катле и Корби и что остальные пограничные крепости снабжены и укреплены нисколько не лучше; что войска слабы и плохо дисциплинированы; что не хватает пороха и артиллерии; что неприятель вступил в Пикардию, и ему открыт путь на Париж. Изумлялись и тому, как мог кардинал столь легкомысленно поставить на карту величие короля и безопасность государства, не предусмотрев всех этих бедствий…»

Легкомысленно поставить на карту? Да Ришелье на самом деле все делал, чтобы отсрочить неизбежную войну, дабы лучше к ней подготовиться. А когда она началась, он лично мобилизовывал войска, занимался их обеспечением, увеличил налоги, лично планировал военные операции…

Важную роль Ришелье отводил и активизации морской войны силами двух эскадр, которыми командовали Анри де Сурди (генерал-лейтенант флота и архиепископ Бордоский) и Габриель де Бово (епископ Нантский). Тут хотелось бы отметить следующее. В сентябре 1635 года испанский галерный флот захватил Леринские острова у средиземноморского побережья Франции, и попытки французских кораблей вернуть острова тогда ни к чему не привели. Через некоторое время все изменится, но об этом чуть позже…

К сожалению, наступление, начатое кардиналом де Ля Валеттом и Бернхардом Саксен-Веймарским в направлении Рейна, захлебнулось и завершилось отступлением в Эльзас. Отважный герцог с большим трудом остановил свои войска в районе Хагенау.

Посланный в Италию для укрепления командования 50-летний маршал-протестант Жан д’Андюз де Сен-Бонне, сеньор де Туара, погиб 14 июня 1636 года в одном из первых же сражений в районе Милана. Он был убит выстрелом из аркебузы, а его наступавшая армия тоже откатилась на исходные позиции.

Принц де Конде безуспешно завяз со своей армией в осаде города Доль во Франш-Конте.

Как видим, на суше удача явно не сопутствовала французам. Зато испанцам удалось прорвать французскую оборону в Пикардии и выйти в ряде мест к реке Сомме. Надо сказать, что пикардийские города были плохо защищены, а посему уже в первых числах июля 1636 года перед испанцами капитулировала Ла-Капелль, затем в течение трех недель – последовательно Вервен, Боэн и Ле-Катле.

4 августа испанцы форсировали Сомму, а через два дня осадили крепость Корби – последний относительно крепкий заслон на пути к Парижу. В результате, несмотря на мужество гарнизона, крепость продержалась лишь девять дней, а 15 августа она пала.

Неудачно все складывалось и в Лотарингии, откуда французов вытеснили войска генерала Иоганна фон Верта, который двинулся затем на Шампань.

В сложившейся обстановке кардинал де Ришелье предпринял все, что было возможно. В частности, он приказал прекратить бессмысленную осаду Доля и перебросил из Франш-Конте часть войск принца де Конде, направив их на защиту Парижа. Но оставшихся войск было слишком мало, и принц де Конде вынужден был отступить из Франш-Конте.

Испанцы тем временем вторглись в Бургундию, намереваясь захватить Дижон.

Похоже, никто уже не сомневался, что Бургундия потеряна. Однако горстка храбрецов, укрывшихся за стенами небольшой крепости Сен-Жан-де-Лон, неожиданно преградила дорогу быстро продвигавшейся испанской армии. Враги окружили крепость и предложили гарнизону самые благоприятные условия сдачи, однако парламентер был отослан восвояси. В результате Сен-Жан-де-Лон продолжал держаться, и фельдмаршал Матиас Галлас, осаждавший еще и крепость Ла-Рош-Пон, начал опасаться, что принц де Конде ударит в тыл его армии.

Эжен-Эмманюэль Виолле-ле-Дюк в книге «Осада и оборона крепостей» пишет:

«Галлас был в большом затруднении. Снять осаду с Ла-Рош-Пона и двинуть все свои силы на принца де Конде – это, возможно, было бы самым мудрым решением, но это противоречило плану всей кампании, на котором имперцы строили самые радужные надежды; тогда пришлось бы отказаться от того завоевания Бургундии. <…>

По этой причине Галлас избрал, так сказать, “средний” курс, который в войне всегда менее всего желателен; он решил оставить у Ла-Рош-Пона значительные силы для того, чтобы плотно осадить город, зная, что там не хватит надолго провианта, и покончить с осадой Сен-Жан-де-Лона».

Но покончить так и не получилось.

«Гарнизон был полон уверенности в своих силах и решимости; а городская милиция (ополчение) просила разрешения принять участие в вылазках. Эта милиция состояла из отряда примерно в тысячу двести человек. <…> Поэтому вместе с регулярными войсками губернатор имел в своем распоряжении, даже после понесенных им потерь <…> примерно две тысячи двести человек».

В итоге Сен-Жан-де-Лон устоял, и враги предпочли возвратиться домой. Бургундия была спасена.

Увы, это была единственная удача, которая, конечно же, не могла повлиять на ход всей кампании, принимавшей для Франции поистине катастрофический характер.

* * *

Кардинал де Ришелье уже ожидал падения Амьена – последней крепости, контролируемой французами в Пикардии. Он пытался спасти ее, направив туда армию графа Суассонского, но она была разбита, и ее остатки поспешно отступили за Уазу – в район Компьеня.

Маркиз де Монгла в своих «Мемуарах» пишет:

«Эта новость приносит в Париж страшное потрясение: все бегут из него, и на Орлеанской и Шартрской дорогах видны лишь кареты, кучера и лошади, покидающие этот большой город, чтобы обезопасить себя, как если бы Париж был уже разграблен».

Угроза Парижу нарастала с каждым днем, и кардинал де Ришелье приказал взорвать все мосты к северу от города, а также все мельницы на пути продвижения противника, чтобы хоть как-то затруднить продвижение и снабжение испанских войск.

В итоге в Париже началась паника. Повсюду распространялись самые невероятные слухи, суть которых сводилась к тому, что со дня на день враги будут в столице…

Биограф Ришелье П.П. Черкасов утверждает:

«В этой обстановке даже Ришелье растерялся. Многие обвиняли во всем кардинала, не обеспечившего безопасности столицы королевства. Наиболее горячие головы даже требовали смерти Ришелье».

А кто же тогда мобилизовал все оставшиеся ресурсы для обороны?

Оказывается, был такой человек. По мнению П.П. Черкасова, таким человеком оказался… Людовик XIII.

«В эти критические, полные драматизма дни неожиданную энергию и волю обнаружил человек, от которого менее всего этого ожидали. Человеком этим был король Франции Людовик XIII.

Именно ему, этому монарху, известному своей бесхарактерностью и апатичностью, а не волевому и неутомимому министру-кардиналу, Париж будет обязан своим спасением.

В критический момент Людовик XIII нашел в себе силы, чтобы выполнить возлагаемую на него короной миссию “отца Отечества”».

А что же Ришелье? Если верить П.П. Черкасову, наш герой в это время пребывал «в полной растерянности», он был «буквально раздавлен неожиданным поворотом событий». Он якобы прятался в своем дворце, охрана которого была усилена.

Но это не так. Историк Франсуа Блюш констатирует:

«Враги кардинала осыпают его упреками. Не растерялся ли он? Нет, даже когда замечены эскадроны разведки генерала фон Верта не только в тридцати, а даже в пятнадцати лье от столицы, он демонстрирует пример спокойствия».

А вот что пишет в своей «Истории Франции» Сен-Проспер (старший):

«Панический страх овладел парижанами, а слухи пошли против кардинала; казалось, что сам король покинул его. <…> Ришелье же показывался без охраны на улицах столицы, своей храбростью заставлял замолчать недовольных, успокаивал самых неуверенных. Короче, за несколько часов общественное мнение поменялось на противоположное; обитатели Парижа, такие раздраженные и такие обеспокоенные, схватились за оружие. <…> Ришелье обратился ко всему французскому дворянству; неустрашимые бойцы собрались толпой: столица была спасена».

Как видим, у кардинала никакой паники не было. Было, скорее, удивление тому, как быстро все происходит. Франсуа-Гиацинт Дюсевель в своей «Истории города Амьена» так и пишет:

«Иоганн фон Верт, Пикколомини и князь Томмазо Савойский овладели Корби в 1636 году решительным ударом, что принесло страх и ужас в столицу. Даже Ришелье был удивлен».

П.П. Черкасов утверждает:

«Король заражает кардинала своим примером. Ришелье вновь обретает душевное равновесие и присущую ему ясность ума. Он возвращается к делам и даже выезжает из дворца».

Франсуа Блюш трактует это несколько иначе:

«Вместе с королем он принимает меры по защите и подготовке контрнаступления».

Франсуа-Гиацинт Дюсевель делает важное уточнение:

«Парижане, думая, что испанцы уже у ворот города, на этот раз поспешили прийти на помощь государству. За небольшое время французская армия увеличилась на двенадцать тысяч лошадей и тридцать тысяч пеших воинов. С этими силами Людовик XIII осадил Корби, 29 сентября 1636 года. Во время осады король жил в замке Демуэн, а кардинал – в особняке казначеев Франции в Амьене. Совет собирался у кардинала».

Отметим, что Амьен находится в двух шагах от Корби, а это значит, что Ришелье в тяжелый для Франции момент и не думал прятаться в Париже. И не король заражал кардинала своим примером, ибо все важные решения принимались у кардинала. И это король приезжал к кардиналу, а не наоборот.

Кардинал де Ришелье не был военным, но он лично инспектировал оборонительные работы, общался с людьми, подбадривал их. Да, собственно, П.П. Черкасов и сам признает это:

«Его красный плащ привлекает всеобщее внимание. Но странно… ни враждебных действий, ни оскорбительных выкриков. Народ целиком поглощен иными заботами, а может быть, вид грозного кардинала внушает страх? Кто знает…»

Деятельность кардинала быстро дала результат: только в Париже было набрано 15 000 рекрутов и добровольцев. Нормандия прислала 10 000 человек и т. д. Города и профессиональные корпорации спешили на помощь попавшей в беду столице, предоставляя не только людей, но и деньги. Собранных средств хватило на формирование 27-тысячной армии.

* * *

А тем временем Хуан Австрийский не внял настойчивым советам Иоганна фон Верта, считавшего, что нужно немедленно штурмовать Париж. Он замешкался в районе Компьеня, и его войска утратили наступательный порыв. Наверное, он опасался чрезмерной растянутости своих коммуникаций, создававшей угрозу для тылов…

Как бы то ни было, в первых числах сентября в атаку перешел принц Оранский, и Хуан Австрийский вынужден был принять решение о немедленном возвращении в Брюссель, оставив в Пикардии лишь слабые прикрытия.

В свою очередь французы 13 сентября 1636 года начали наступление, форсировали Уазу и с ходу овладели пикардийским городом Руа. Испанцы отступили на правый берег Соммы. В начале октября французы окружили Корби и начали осаду этой крепости, расположенной в 130 км от Парижа.

Сорвавшееся убийство кардинала

Монтрезор и Сент-Ибар планировали

<…> убить Ришелье, пока тот строил планы,

результатом которых стала успешная

кампания против Корби.

Энтони ЛЕВИ

Людовик XIII и кардинал де Ришелье совещались в Амьене, и там в октябре 1636 года последний едва не стал жертвой организованного против него заговора, который был составлен его давними врагами Гастоном Орлеанским и графом Суассонским. Эти двое решили воспользоваться приездом кардинала в Амьен, чтобы убить его. А непосредственными исполнителями «акции возмездия» стали два дворянина – Клод де Бурдей, граф де Монтрезор, и его кузен Анри д’Экар де Сент-Ибар. Последние в свое время, в 1626 году, уже пытались убить кардинала во время крещения дочери Гастона Орлеанского, но тогда Ришелье заболел и не явился. Теперь они сочли, что момент более чем подходящий.

После одного из заседаний Военного совета, когда большинство его участников уже разошлись, Гастон под каким-то предлогом задержал Ришелье и завел с ним разговор. Они вдвоем вышли из дома и стали прогуливаться по двору, а там уже притаились вооруженные заговорщики, только и ждавшие сигнала «Месье». И тут Гастон, прервав беседу на полуслове, вдруг быстро удалился, оставив кардинала и своих сообщников в полном недоумении. Естественно, заговорщики не решились нападать без сигнала, ведь они подумали, что что-то случилось…

Франсуа-Гиацинт Дюсевель в своей «Истории города Амьена» описывает срыв покушения так:

«Легкость, с которой можно было подойти к кардиналу после заседаний Совета, дала повод его врагам для создания проекта его убийства. Но Сент-Ибар и Монтрезор, дворяне, связанные с партией Месье, которые должны были заколоть кардинала кинжалами по условленному сигналу, подумали, что увидели тревогу и сомнение в глазах принца, а посему не решились осуществить свой преступный замысел, и Ришелье избежал опасности, угрожавшей его жизни».

В самом деле, потом обескураженный граф де Монтрезор обнаружил Гастона Орлеанского в спальне в состоянии нервного шока. Брат короля дрожал, словно в лихорадке, и был не в состоянии что-либо объяснить. Похоже, нервы его не выдержали сильнейшего напряжения. Или он банально испугался последствий. В любом случае через несколько дней, сославшись на плохое самочувствие, он покинул Амьен. Граф Суассонский после этого бежал в Седан.

Жан-Франсуа-Поль де Гонди, кардинал де Рец, в своих «Мемуарах» написал об этом так:

«Дело было решено, но не исполнено. В Амьене кардинал был у них в руках, но они его не тронули. Я так никогда и не дознался почему; все участники заговора об этом рассказывали, и каждый винил другого. Что произошло на самом деле, мне неизвестно. Верно лишь, что по прибытии в Париж, всеми ими овладел страх. Граф, который по общему суждению был самым твердым из амьенских заговорщиков, бежал в Седан, бывший в ту пору владением герцога Буйонского. Месье отправился в Блуа, а герцог де Рец[22], который не участвовал в амьенском предприятии, но был горячо предан графу Суассонскому, выехал ночью из Парижа на перекладных и укрылся в Бель-Иле. Король послал в Блуа графа де Гиша, ныне маршала де Грамона, и де Шавиньи, государственного секретаря и ближайшего доверенного кардинала. Они напугали Месье и увезли его в Париж, где им овладел еще больший страх».

Говоря же о Гастоне Орлеанском, кардинал де Рец выражается следующим образом:

«Он замысливал все, но ни на что не решался, а если случайно решался на что-нибудь, его надо было при этом подталкивать или, лучше сказать, толкнуть со всей силой, чтобы побудить исполнить задуманное».

Победы французов

Кампания завершилась

гораздо успешнее, чем началась.

Франсуа де ЛАРОШФУКО

Тем временем французская армия перешла в наступление в Пикардии. Кольцо окружения вокруг Корби сжималось с каждым днем. Испанскому гарнизону было передано предложение о капитуляции, но оно было отвергнуто. В это время погода испортилась, пошли проливные дожди, и в армии началась эпидемия болезней.

9 ноября французы, по колено в воде, пошли в решительную атаку, и испанцы не выдержали.

– Это рука Провидения! – воскликнул кардинал де Ришелье.

– Нет, это моя старая гвардия, – возразил ему Людовик. – Молодые бы разбежались.

14 ноября французские войска заняли Корби. Ришелье лично принял капитуляцию, распорядившись казнить на рыночной площади двух жителей города, сотрудничавших с испанцами.

Историк Л.И. Ивонина отмечает:

«Исход кампании решался <…> в Пикардии. Оттуда весной 1636 года испано-имперские войска дошли почти до Парижа и заняли стратегически важную крепость Корби. С парижских стен были видны огни бивуаков вражеской армии. Ценой неслыханного напряжения сил, бессонных ночей Ришелье, мобилизации всего годного к бою состава французам удалось остановить движение неприятеля, а затем, наступая флангами с запада и востока, вынудить его отступить во Фландрию».

После этого Людовик XIII возвратился в Париж под звон колоколов и пение хвалебных гимнов.

К лучшему изменилось положение и в Бургундии. Там войска противника были вытеснены во Франш-Конте, и теперь, то есть к началу 1637 года, за исключением Прованса, где испанцы продолжали удерживать Сен-Жан-де-Люз, а также крепости Ла-Капелль в Пикардии, вся территория Франции была очищена от врагов.

Что касается войны на море, то тут удача тоже повернулась к французам. Для начала, в мае 1637 года, эскадра под командованием Анри де Сурди (40 кораблей и 20 галер) после нескольких сражений отбила у испанцев захваченные в 1635 году Леринские острова в Средиземном море.

Затем, в 1638 году, французские галеры разгромили испанские галеры под командованием дона Родерико Веласко. Тогда испанцы бежали, потеряв пять галер и своего адмирала.

Затем, 22 августа 1638 года, в битве в бухте Гаттари (у Фонтарабии, в Атлантике) французская эскадра Анри де Сурди полностью уничтожила испанский флот (14 кораблей и 4 фрегата).

В дальнейшем были победы французов у Ла-Коруньи, у Кадиса, в бухте Санта-Роза (Каталония) и т. д.

Все эти победы на суше и на море, как отмечает Франсуа Блюш, укрепили «непостоянное доверие короля к своему верному подданному».

Восстания во Франции

Франция крестьянская и ремесленная

восстает против налоговой администрации,

то есть против правительства.

Франсуа БЛЮШ

Военные потрясения 1635–1636 годов весьма негативно сказались на хозяйственном положении Франции. Пикардия и Бургундия – две богатейшие ее провинции – были в буквальном смысле опустошены. Отражение иностранных вторжений потребовало необычайного напряжения всех ресурсов – как людских, так и материальных. Например, военные издержки в 1636 году достигли невиданного прежде уровня – 60 000 000 ливров, а сбор основного налога не превысил по всей стране 50 000 000 ливров. Нехватающие суммы выколачивались всеми правдами и неправдами, вызывая массовое разорение и без того нуждающегося населения и, как следствие, крестьянские и городские восстания.

Особо простые французы были недовольны введением налога на соль (gabelle), а также косвенными налогами на вино, мясо, рыбу и некоторые другие продовольственные товары (aides).

По сути, народные волнения имели место во все годы правления кардинала де Ришелье, но пик их активности пришелся на вторую половину 30-х годов, когда огромные военные расходы вызвали просто катастрофическое ухудшение положения населения в целом ряде регионов королевства.

Правительство можно понять: налоги давали ему средства, необходимые для содержания многочисленной, в подавляющей своей массе наемной армии.

18 ноября 1638 года Ришелье писал своему сюринтенданту финансов:

«Невозможно держать гарнизоны, если не оплачивать их наличными. Я прекрасно знаю, что господа советники заявят, что они составили на это смету, но такие заявления лишены всякого смысла, если деньги не припасены заранее. Вот теперь мне стало известно, что одна из крепостей королевства, расположенная неподалеку от противника, находится в очень плохом состоянии, так как гарнизон разбежался из-за того, что солдатам не выплачивали жалованья. Господам финансовым советникам гораздо легче собрать деньги, чем нам набрать солдат. Собранные деньги уже не исчезнут, а набранные солдаты сразу же разбегаются».

Весьма характерные слова. И весьма справедливые. Но понять можно и народ, измученный войнами и налогами. В результате в 1635–1636 годах волна бурных крестьянских возмущений прокатилась по юго-западу Франции, охватив провинции Перигор и Ангумуа. Там толпы сельских жителей, предводительствуемые местными кюре, собирались и оказывали открытое сопротивление сборщикам налогов. Власти пытались утвердить волю короля силой, но недовольные в ответ тоже брались за оружие.

В июле 1636 года аналогичное восстание вспыхнуло в Пуату, Лимузене и ряде других провинций. Восставшие называли себя «кроканами». Заметим, что термин «кроканы» (croquants) произошел от призыва «На грызунов!» (Aux croquants!) – так восставшие называли дворянство, духовенство и королевских чиновников. По другой версии, термин произошел от округа Крок (провинция Марш), где в свое время началось это движение.

Зимой из-за сильных морозов восстания пошли на убыль, но с наступлением весны они разгорелись с новой силой, охватив уже почти все королевство. Их подавление требовало постоянного отзыва войск с театров военных действий, а старания договориться с руководителями кроканов в большинстве случаев ни к чему не приводили.

Самое крупное восстание началось в 1637 году в Перигоре. Там кроканы сформировали настоящую народную армию, во главе которой стоял местный дворянин Антуан дю Пюи де Ля Мотт. Его народная армия, по некоторым данным, насчитывала до 60 000 человек.

Окопавшись в Бержераке, главном городе провинции, де Ля Мотт приказал отменить выплату всех «незаконных», как он считал, налогов и призвал все соседние города последовать этому примеру.

Кстати, больше всего народ возмущал налог на вино, ведь он сильно ударил по виноделам.

Естественно, отвлечение сил на борьбу с собственным народом не входило в планы правительства, вынужденного вести войну сразу с двумя мощными внешними противниками – с Испанией и со Священной Римской империей. На фронтах, как мы уже говорили, победы Франции сменялись поражениями. В итоге уже в 1636 году Франция не выполнила своих финансовых обязательств перед солдатами и офицерами. Как следствие начались дезертирство и переходы на сторону противника.

А вообще этот отрезок времени был очень труден и для Франции, и для Ришелье. Можно даже с полной уверенностью сказать, что именно тогда он окончательно подорвал свое и без того не самое мощное здоровье.

Продолжение европейской войны

Год 1637-й, например, был более

примечательным, более поучительным.

Он показал, что война с Австрийским домом

не была выиграна заранее…

Франсуа БЛЮШ

А 7 октября 1637 года, в довершение всех несчастий, Франция потеряла своего союзника в Северной Италии – герцога Виктора-Амадея Савойского, незадолго до этого победившего испанцев в сражении при Момбальдоне. Он умер по дороге в Турин в возрасте 50 лет, и регентшей была объявлена его вдова Кристина (родная сестра Людовика XIII), но ее права сразу же начали оспаривать братья покойного герцога – Томмазо-Франческо Савойский, князь Кариньяна, сражавшийся в рядах имперской армии, и кардинал Мориц Савойский, убежденный сторонник испанского короля Филиппа IV.

Таким образом, Пьемонт, служивший надежным тылом для французских войск, оказался под угрозой.

Значительно успешнее складывались дела в районе Пиренеев, где испанцы вынуждены были оставить Сен-Жан-де-Люз. Наступление испанцев на Лангедок захлебнулось, и они с потерями отступили к Перпиньяну.

Достаточно неплохо складывалась обстановка и на севере, на границе с испанскими Нидерландами. Там французам удалось потеснить противника и осадить крепость Ландреси. Осада обещала быть трудной и весьма продолжительной, но французам удалось соорудить подкоп и заложить мощный пороховой заряд под крепостную стену. В результате взрыва в ней образовалась брешь, в которую и устремились солдаты Луи де Ля Валетта. Ожесточенные бои развернулись на улицах города, но силы были неравны, и испанцы вскоре выкинули белый флаг. 26 июня 1637 года крепость полностью перешла в руки генерала, заслужившего поощрение короля и выражение «особенной радости» от кардинала де Ришелье.

В тот же день Ришелье написал герцогу де Шаросту:

«Храбрый Шарост. <…>

Каждый должен стараться делать, как можно лучше, но не стоит забывать и того, что возможно. Господин кардинал де Ля Валетт был привязан к осаде Ландреси, но он за три дня взял и замок Камбрези; там в гарнизоне было две сотни испанцев, помимо местных жителей; а в Ландреси было пятьсот человек гарнизона, местные жители и одна рота кавалерии. Вот что происходит по эту сторону».

На германском фронте военная активность Франции ограничивалась главным образом Эльзасом и Лотарингией, где действовал знаменитый генерал Бернхард Саксен-Веймарский. В связи с явным превосходством здесь австрийцев и испанцев, располагавших опорными базами в соседнем Франш-Конте, герцог Саксен-Веймарский, у которого было всего около 5000 солдат, которых он содержал на французские деньги, вынужден был ограничиваться оборонительными действиями. С наступлением зимы он отступил в Бургундию, чем прикрыл эту провинцию от готовившегося испанского наступления из Франш-Конте.

Гораздо хуже развивались события в Северной и Восточной Германии, где действовали союзные Франции шведские войска: их полководец Иоанн Банер осадил Лейпциг, но не смог взять его и вынужден был отступить. Ничего не получилось у него и под Торгау, в июне 1637 года. В результате 60-тысячная имперская армия отбросила его и заставила держаться в обороне, выжидая лучших времен.

В результате Франция даже не смогла воспользоваться смертью императора Фердинанда II, наступившей 15 февраля 1637 года, и на престол Священной Римской империи без каких-либо затруднений взошел его 29-летний сын Фердинанд III, прославившийся своей победой над шведами при Нёрдлингене.

Заговор Анны Австрийской

Анна Австрийская любила развлечения,

отличалась безответственностью

и была испанкой…

Энтони ЛЕВИ

В самой Франции нашему герою в это время пришлось пережить очередной заговор, в центре которого стояла Анна Австрийская, начавшая тайную переписку со своими родственниками в Мадриде и Брюсселе. Ее цель заключалась в том, чтобы склонить Людовика XIII к невыгодному для Франции миру с Габсбургами, предварительно добившись нейтрализации кардинала де Ришелье.

Естественно, кардиналу стало известно о намерениях супруги короля, но он тщательно скрывал это от нее, желая получить как можно больше информации. В переписке со своими шпионами он для конспирации даже именовал королеву вымышленным именем «месье де Генелль».

Ничего не подозревавшая королева сообщала своим братьям, в том числе и Филиппу IV Испанскому, о заговоре и заверяла их в том, что война скоро закончится. Все письма Анны Австрийской направлялись в Брюссель на имя маркиза де Мирабеля, бывшего посла Испании в Париже. Наивная женщина и не подозревала, что некоторые из ее самых доверенных слуг, которым она поручала доставку писем, были завербованы кардиналом де Ришелье.

И некоторые из писем королевы, куда уж без этого, стали добычей кардинала. А потом, опасаясь, что Анна Австрийская успеет уничтожить остальные компрометирующие бумаги, он добился разрешения короля произвести обыск в ее апартаментах. Обыск почти ничего не дал, но Людовик XIII приказал канцлеру Пьеру Сегье лично провести допрос королевы.

Первый допрос состоялся 14 августа 1637 года. И, надо сказать, Сегье с самого начала повел дело весьма неумело, что дало возможность королеве все начисто отрицать. Уже на следующий день Анна Австрийская обратилась с письмом к самому кардиналу де Ришелье. В нем она заверяла его в том, что ее оговорили, что она в своих письмах к маркизу де Мирабелю лишь осведомлялась о состоянии здоровья членов испанской королевской семьи, что она никогда и не помышляла о какой бы то ни было антигосударственной деятельности.

С кардиналом подобные комедии никогда «не проходили», и Анна Австрийская быстро поняла, что у него имеется достаточное количество неопровержимых доказательств ее тайных связей с врагами Франции. Королева была явно смущена и решила пойти на примирение с ненавистным ей кардиналом. Она подумала, что лучше всего будет лично встретиться с ним, и пригласила его к себе. В своих «Мемуарах» он потом подробно описал эту встречу. Увы, это единственный источник информации, который невозможно перепроверить.

При встрече кардинал четко дал понять Анне Австрийской, что ему известно все, вплоть до мельчайших подробностей. Она попыталась выразить свое сомнение, и тогда он сообщил ей некоторые детали. В итоге своими вопросами кардинал довел королеву до полного изнурения, требуя называть фамилии, даты и т. д. И королева сдалась, сообразив, что ее теперь ожидает: в лучшем случае – заточение в монастырь, а то и постыдное судебное разбирательство с гораздо более жесткими последствиями.

После этого, забыв о гордости, она упала на колени и попыталась целовать руки кардинала. Заливаясь слезами, она умоляла заступиться за нее перед супругом. Кардинал, по его собственному признанию, поспешил поднять ее, а потом засвидетельствовал ей свое полное понимание и сочувствие. Затем он привел ее к Людовику XIII, заставил во всем признаться, а потом в два счета доказал королю, что в данном случае семейные счеты должны отодвинуться на второй план, ибо интересы государства – превыше всего этого.

– Расторжение брака, – сказал он, – вызовет скандал во всей Европе, и, скорее всего, римский папа не санкционирует его. К тому же, Сир, все это крайне несвоевременно в условиях войны, и я считаю, что Ваше Величество поступит мудро, если простит королеву. Ведь она раскаялась, а дальше, Бог даст, решится вопрос с наследником…

И тут возникает вполне резонный вопрос, а зачем кардиналу нужно было защищать интересы женщины, которая и не думала скрывать свою ненависть к нему? Ответ на него прост. Конечно же, он не был влюблен в королеву, как это пытаются доказать некоторые авторы. И в этом деле он руководствовался исключительно государственными соображениями. Да, он не любил Анну Австрийскую, но ему необходимо было ее сотрудничество.

И он своего добился. В итоге ему удалось убедить Людовика XIII примириться с супругой. Но произошло это лишь после того, как Анна Австрийская под диктовку кардинала написала письменное раскаяние и обязательство в дальнейшем быть безупречно преданной королю и Франции и кардиналу.

Устранение двух фавориток короля

Людовик XIII ненавидел мадам де Шеврёз,

которую называл «дьяволом»,

и теперь Ришелье нетрудно было

убедить его удалить Марию де Отфор.

Франсуа БЛЮШ

Однако испытания, ожидавшие нашего героя в таком тяжелом для него 1637 году, с возвращением мира в королевскую семью и не думали заканчиваться. Ему предстояло выдержать еще несколько серьезных «сражений».

В частности, в конце года придворные стали свидетелями внезапного охлаждения короля к главному министру королевства, что было приписано влиянию 19-летней Луизы де Лафайетт, занявшей место в королевском сердце в 1636 году. А еще раньше внимание короля привлекла другая фрейлина – Мария де Отфор, прозванная при дворе «божественной Авророй». Период фавора последней, как говорят, начался примерно в 1630 году, когда белокурой Марии было всего четырнадцать.

В нее Людовик XIII был положительно влюблен, но страсть его, похоже, ограничивалась одним только почтительным обожанием.

Но она была вытеснена темноволосой красавицей Луизой, принадлежавшей к католической партии, питавшей с трудом скрываемую антипатию к кардиналу де Ришелье.

Удивительно, но порекомендовал королю Луизу сам кардинал де Ришелье, который решил таким образом углубить размолвку, произошедшую между Людовиком и Марией де Отфор. При этом он говорил о том, что надо выбивать клин клином, и хорошенькая девица де Лафайетт для этого – наилучшее средство. Интрига эта, однако, чуть не привела к последствиям, прямо противоположным тому, что планировал кардинал. Кроткая и скромная Луиза не стала кардинальской шпионкой. Напротив, она пришлась очень по вкусу Людовику XIII и сама почувствовала к нему сильное сердечное влечение. Более того, она начала весьма убедительно рассказывать королю о страданиях его народа и о его обязательствах по отношению к матери и жене. Людовик, похоже, тоже серьезно увлекся Луизой и задумал сделать ее своей официальной любовницей, но та, будучи чрезвычайно религиозной и высоконравственной, испугалась такой перспективы и объявила о своем желании уйти в монастырь.

Подобное решение вполне устраивало кардинала де Ришелье, и он стал всячески поощрять принятие пострига. В результате 19 мая 1637 года Луиза присоединилась к монахиням ордена, основанного святым Франциском Сальским, обитель которых располагалась на улице Сент-Антуан. Говорят, что король рыдал, когда она уходила.

Впрочем, уже очень скоро он вновь переключился на Марию де Отфор. Кардинал де Ришелье в свою очередь начал опасаться, что она обретет слишком большое влияние на короля, а посему он при каждом удобном случае стал жаловаться Людовику на воздействие, которое на него оказывала его фаворитка. В то время Людовик XIII находился в полной власти своего первого министра и легко поддавался его влиянию. Пользуясь этим обстоятельством, кардинал де Ришелье беспрестанно представлял Марию де Отфор в глазах короля участницей интриг его брата Гастона, обвиняя ее в желании посеять раздор и смуты при дворе.

Слабохарактерный Людовик XIII долго колебался, и кардинал вынужден был предложить ему на выбор себя или Марию де Отфор, причем он объявил, что лучше уйдет в отставку, нежели постоянно будет бороться с ее «темными пронырствами», против которых он якобы не имел ни малейшей защиты со стороны короля. Естественно, эта угроза испугала Людовика. Видя это, кардинал потребовал совершенного удаления Марии де Отфор от двора. Срок ее удаления он определял в две недели. Наконец король уступил, но при условии, что по прошествии этого времени она опять возвратится ко двору. Кардинал пообещал исполнить его желание, но, опасаясь влияния фаворитки на короля, он взял с него слово не видеться с ней до ее возвращения.

Едва подобная договоренность была заключена, Ришелье тотчас же послал сказать очаровательной фрейлине, что по приказу короля она должна немедленно выехать из Парижа. А дворцовой страже он повелел, уже от своего имени, не впускать ее к королю.

Получив такое повеление, Мария де Отфор с трудом ему поверила. И ей все же удалось проникнуть в королевские апартаменты, и там, увидев декрет о своей высылке из Парижа, она спросила Людовика XIII:

– Неужели, Ваше Величество, вы сами подписали это?

Король принялся оправдываться, ссылаясь на необходимость временной разлуки.

– Боюсь, что разлука эта окажется вечной, – возразила Мария.

Тем не менее король отвечал, что ее ссылка будет продолжаться не более пятнадцати дней, что он отдал такой приказ исключительно из уважения к важным государственным соображениям и т. д. и т. п.

В результате фаворитка удалилась в одно из имений, принадлежавших ее бабушке. Никто и не подумал за нее вступиться, и это равнодушие глубоко оскорбило ее гордый характер. И она оказалась права в своих предчувствиях: с тех пор она никогда уже не виделась с Людовиком XIII (вернуться ко двору ей доведется лишь в 1653 году, то есть уже после его смерти).

Следует отметить, что Людовик XIII был этим очень огорчен, и после всего этого между королем и кардиналом де Ришелье все чаще стали возникать разногласия по самым разным вопросам. Более того, печаль короля зашла так далеко, что он стал порой даже высказывать сомнения в правильности всей политической линии, проводимой кардиналом, возлагая на него ответственность за все, включая военные неудачи и внутренние проблемы страны.

«Сражение» с отцом Николя Коссеном

Отставка мадемуазель де Лафайетт

не остановила отважного отца Коссена.

И он с горячностью продолжил свои

действия против кардинала де Ришелье.

Антуан ЖЭ

Противники и завистники нашего героя, учуяв смену настроений короля, резко активизировались, и им удалось провести на должность духовника Людовика XIII своего человека – отца Коссена. Этот монах, родившийся в 1583 году в Труа и слепо преданный идеалам католицизма, продолжил работу по очернению кардинала, искренне считая главной причиной всех неудач его гордыню и нежелание наконец прозреть. Король был человеком набожным и очень боялся попасть в лапы к дьяволу. Поэтому духовники всегда оказывали на него большое влияние, почти ускользавшее от контроля со стороны кардинала де Ришелье. Вот и теперь Людовик XIII, казалось, с пониманием выслушивал разглагольствования своего духовника, позволяя себе в ряде случаев даже соглашаться с ним. И отец Коссен, точнее, те, кто за ним стояли, решили, что настал момент для решительной атаки.

8 декабря 1637 года отец Коссен спровоцировал Людовика XIII на откровенный разговор. Прежде всего, он осудил короля за союз с еретиками.

– Это вы призвали шведов в Германию! – обличал он. – И именно вы будете держать ответ перед Господом за все жестокости, насилия и беспорядки, которые они там учиняют!

Затем он воскликнул:

– Сир, на Страшном суде вы ответите за льющуюся повсюду кровь!

Набожный король в ужасе закивал головой (потом он, как утверждают очевидцы, провел три ночи без сна, думая над тем, что его спасение может стать исключительно результатом отказа от всего личного, от королевских амбиций и тому подобных проявлений душевного эгоизма).

Поощренный, как ему казалось, пониманием Людовика XIII, отец Коссен продолжил сыпать обвинениями. Он говорил о тяжелой жизни народа и о неладах в королевской семье. Ведь именно кардинал де Ришелье, утверждал духовник, перессорил всех ее членов – сына с матерью и братом, мужа с женой…

Понятно, что главной целью этой нотации было не положение французского народа и не отношения в королевской семье, а стремление подорвать доверие короля к политике кардинала, которого отец Коссен предлагал заменить герцогом Ангулемским.

Людовик XIII был подавлен всем услышанным и обещал подумать. Он был очень испуган и в итоге согласился расстаться с Ришелье, если Коссен подыщет на его место кого-либо другого, заслуживающего доверие. Монах назвал имя герцога Ангулемского, который, однако, усомнился в искренности сделанного ему предложения. Опасаясь какого-нибудь подвоха, он предпочел донести обо всем кардиналу де Ришелье.

Отец Коссен думал, что победа уже одержана. Однако кардинал де Ришелье нанес ответный удар. На следующее утро король, явно обеспокоенный речами своего духовника, сказал ему, что обедает с кардиналом в Рюэле и хочет, чтобы отец Коссен лично изложил ему свои мысли. Духовник прибыл первым, его проводили в приемную, но там заставили ждать, не позволив увидеться с королем до тех пор, пока тот не переговорит со своим главным министром.

Естественно, при встрече с Людовиком XIII кардинал с убийственной логикой камня на камне не оставил от возведенных на него отцом Коссеном обвинений. Он, в частности, легко доказал, что война против Габсбургов – это справедливая война, завещанная королю Франции его великим отцом, что она ведется во имя интересов Франции и всей Европы, изнемогающей под гнетом Австрийского дома. Затем кардинал сказал, что Людовик XIII всегда был исключительно лоялен по отношению к своей матери, младшему брату и жене, и не его вина в том, что они постоянно попадают под дурное влияние тех или иных врагов Франции. Что же касается самого кардинала, то он позволил себе напомнить, что именно он всегда мирил короля с членами его беспокойного семейства, ставя его благополучие на один уровень с государственными интересами…

Короче говоря, уже через полчаса Людовик XIII находился целиком и полностью под гипнотическим влиянием своего главного министра, и подстрекатель Коссен был немедленно арестован, отстранен от должности королевского духовника, а 10 декабря его отправили в ссылку в провинциальный город Ренн.

Племянница кардинала

Ришелье искал отдохновения от великих дел.

Говорили о некоторых его любовных тайнах,

а памфлеты прямо указывали

на его племянницу, маркизу де Комбале,

как на хозяйку его сердца и разума.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

Таким образом, очередная попытка устранить нашего героя потерпела неудачу.

Биограф кардинала Филипп Эрланже по этому поводу пишет:

«Ришелье боролся с первой державой мира и должен был остерегаться королевской семьи, фаворитов, духовников и заговорщиков, собранных в Седане, Брюсселе и Лондоне».

Слабый физически, он тем не менее уверенно правил государственным кораблем под названием Франция, умело выбирая попутные ветра и обходя подводные рифы. И некому было послужить ему поддержкой в трудную минуту. Дело в том, что кардинал не очень-то доверял людям, поэтому и верных помощников у него было немного. Не говоря уж о друзьях – таковых, похоже, не было вообще. И в личной жизни он был удивительно одинок. Впрочем, он любил одиночество. К тому же одиночество – это понятие относительное. Например, нахождение в толпе людей, которые тебя не понимают, – это ведь тоже одиночество. Да и вообще, это глупые люди ищут, как избавиться от одиночества, а умные умеют наслаждаться им…

Считается, что единственным человеком, которого кардинал по-настоящему любил, была его племянница Мария-Мадлен де Комбале – дочь его старшей сестры Франсуазы и Рене де Виньеро, сеньора дю Понкурле (в некоторых источниках – Пон-де-Курле). История этой девушки стоит того, чтобы рассказать о ней особо.

* * *

Когда мадемуазель дю Понкурле прибыла ко двору, она выглядела почти ребенком. Выйдя в шестнадцать лет замуж за племянника герцога де Люиня, она стала Марией-Мадлен де Комбале. Ее муж, Антуан де Комбале, что называется, звезд с неба не хватал, но брак этот был нужен кардиналу де Ришелье.

Жедеон Таллеман де Рео тогда не без иронии написал, что свадьба эта была устроена, «дабы скрепить дружбу между господами де Люинем и де Люсоном», а поэт и государственный советник Гийом Ботрю определил это так: «Пушки на стороне короля грохочут “Комбале”, а на стороне королевы-матери – “Пон-де-Курле”».

Во всяком случае, брак этот был нужен до тех пор, пока герцог де Люинь был в фаворе у Людовика XIII. 15 декабря 1621 года, как мы уже говорили, герцога не стало.

Анри Форнерон, посвятивший личной жизни кардинала целую книгу, утверждает, что тот был «влюблен в свою племянницу сверх всякой меры». Соответственно после смерти герцога де Люиня он сделал все, чтобы разрушить ее «политический» брак с человеком, которого презирал.

Со своей стороны Мария Медичи сделала мадам де Комбале своей придворной дамой, ведающей туалетом королевы, к огромной зависти мадам дю Фаржи, долгое время мечтавшей об этом месте. При этом королева-мать сказала:

– Мадам де Комбале явно заслуживает лучшего мужа. А с вашей стороны непростительно было сделать ее жертвой ваших игр с герцогом де Люинем.

Потом она много раз говорила о том же самом и самой Марии-Мадлен, но та каждый раз отвечала, что маркиз де Комбале – ее муж, и она должна закрывать глаза на его недостатки. А Мария Медичи каждый раз говорила, что чем больше она его видит, тем меньше уважает. А молодая женщина при этом глубоко и печально вздыхала.

Так продолжалось до 1622 года, ибо именно в этом году, как уже говорилось, маркиз Антуан де Комбале был убит при осаде Монпелье. И проблема сама собой разрешилась…

После этого, как уверяет Анри Форнерон, кардинал де Ришелье стал регулярно появляться в доме своей племянницы, и она принимала его «в неглиже, полном великолепия и кокетства». А потом она и вовсе перебралась жить к своему дяде, во дворец на улице Вожирар, 17. И там она открыла салон, быстро ставший знаменитым, ибо его посещали все, кто надеялся лично увидеть кардинала. Бывали там многие известные люди, в том числе драматург Пьер Корнель и математик-философ Блез Паскаль.

Говорят, что кардинал совсем потерял голову и начал писать своей племяннице любовные стихи, и некоторые из них даже попали в руки Марии Медичи. Королева-мать тогда спросила:

– Что это? Неужели господин кардинал завел любовную интрижку? Посмотрите, вы узнаете этот почерк? И кому, интересно, все это адресовано?

Мадам де Комбале не растерялась и ответила:

– Это адресовано мне. Господин кардинал написал эту безделицу вчера, чтобы посмешить меня и поупражняться в поиске рифм. А сам он разве не рассказал Вашему Величеству об этом?

Как компрометирующие кардинала стихи оказались у королевы-матери? Это так и осталось неизвестным. Хотя почти наверняка тут не обошлось без мадам дю Фаржи, сделавшей попытку указать Марии Медичи на то, что между кардиналом и Марией-Мадлен складываются отношения, далекие от обычной дружбы дяди и благодарной племянницы…

В тот раз скандала удалось избежать, и кардинал продолжил тайно встречаться со своей племянницей. Никто так ничего и не смог доказать, но примерно в 1630 году Мария Медичи упрекала кардинала в этой постыдной связи перед лицом Людовика XIII.

Что же касается мадам дю Фаржи, то ее, по рассказу Жедеона Таллеман де Рео, «прогнали из-за ее интриг. <…> Некоторое время она скрывалась в окрестностях Парижа, но вскоре ее обнаружили, и ей пришлось уехать подальше».

На самом деле ей не просто пришлось уехать подальше. По требованию кардинала де Ришелье мадам дю Фаржи приговорили к смерти за участие в заговоре Гастона Орлеанского, но она вместе со своим мужем, графом дю Фаржи, сумела бежать в Испанские Нидерланды. И тогда по тогдашнему обычаю у позорного столба предали казни изображающее ее чучело.

* * *

А еще кардинал очень ценил отца Жозефа, но этого человека вряд ли можно было назвать его другом. По сути, единственными живыми существами, искренне привязанными к кардиналу де Ришелье, были многочисленные кошки, населявшие кардинальский дворец. Самой любимой была белоснежная кошка по имени Мириам. Еще одной любимицей считалась Сумиз (Soumise), что в переводе означает «покорная» или «послушная». Трехцветную кошку в честь своего детища – газеты с названием «Gazette de France» – кардинал так и назвал Газетта. Людовиску кардиналу прислали в подарок из Польши. А еще были Мими-Пайон, Фелимар, Приам, Тисба, Серполетта, Ракан, Перрюк (Парик) и Рюбис. Но, пожалуй, самым видным котом кардинала был черный, как смоль, Люцифер.

В целом 1637 год был для нашего героя годом серьезных испытаний, потребовавших от него чудовищного напряжения физических и душевных сил. Тем не менее и на этот раз из всех проблемных ситуаций он вышел победителем. Король, пытаясь искупить свою вину перед кардиналом, в последний день уходившего 1637 года преподнес ему подарок: его любимой племяннице Марии-Мадлен де Комбале, о которой злые языки трезвонили, что она якобы для него «больше чем племянница», были пожалованы владения в Эгийоне, принадлежавшие умершему в июле 1635 года сеньору де Пюилорану. Да-да, тому самому Антуану де л’Ажу, что в свое время помог вернуть Гастона Орлеанского во Францию, за что его сделали герцогом и пэром. Напомним, что всего через несколько месяцев после этого он вдруг умер при невыясненных обстоятельствах. Конечно же, теперь кардинал вынужден был приплатить за это некоторую сумму денег, но его племянница стала отныне именоваться герцогиней д’Эгийон.

Реформы кардинала де ришелье

Трудно любить Ришелье, так как он

не был добрым и часто лицемерил,

но невозможно не восхищаться им,

ибо он желал величия Франции

и даровал ей это величие.

Эрнест ЛАВИСС

В подавляющем большинстве ситуаций кардинал подчинял свои чувства рассудку, и это давало ему возможность крепко держать в своих руках бразды правления, с поразительной прозорливостью замечать грозившие ему опасности и устранять их последствия.

За время нахождения у власти, то есть фактически подчинив своему влиянию Людовика XIII, он провел ряд административных реформ, резко усилив централизацию управления, активно боролся с привилегиями знати, к которой сам же и принадлежал, реорганизовал почтовую службу королевства. Он активизировал строительство военно-морского флота, что укрепило положение Франции на море и способствовало колониальной экспансии. Он крепко держал в своих руках двор и французскую столицу. Деспот в политике, но прогрессист в вопросах религии, он покончил с полномасштабной гражданской войной, шедшей по всей стране. В итоге он одержал верх над гугенотами (по словам историка Н.М. Карамзина, Ришелье «сломил их как политическую партию»), но не преследовал их а во внешней политике он даже покровительствовал протестантам, поддерживая лютеран против императора Священной Римской империи и кальвинистов против испанского короля.

Некоторые историки считают, что Ришелье не умел жертвовать второстепенными вопросами в пользу главных, что он был несчастлив в выборе некоторых полководцев и слишком упорен в своей доверчивости к тем, кто обнаруживал к нему преданность. Возможно, это и так, но никто не станет отрицать тот факт, что на поле битвы и в кабинете он заслужил благодарность отечества и внимание потомства.

По сути, он сокрушил остатки феодализма во Франции. Недаром же Н.М. Карамзин называет Ришелье «создателем королевского могущества на последних развалинах феодализма». Конечно, после его смерти феодальное дворянство восстало и прибегло к прежним средствам сопротивления, и регентство Анны Австрийской встретило те же преграды, что и регентство Марии Медичи. Но центральная власть благодаря Ришелье уже была другой, и кардинал Мазарини продолжил начатое им дело.

Безусловно, Ришелье стал основателем национального единства Франции. И тут можно сколько угодно рассуждать о том, что он это сделал исключительно сообразно со своим личным честолюбием и что это и так должно было случиться – в соответствии с естественным ходом событий. Но факт остается фактом: это сделал Ришелье и никто другой.

А еще он содействовал развитию французской культуры. По его инициативе, как уже говорилось, прошла реконструкция Сорбонны, а в 1635 году был подготовлен первый королевский эдикт о создании Французской академии, главной целью которой стала разработка французского языка. По его почину и при его поддержке с мая 1631 года начала издаваться упомянутая первая газета «Gazette de France» (она выходила еженедельно по пятницам, и среди ее сотрудников состоял сам король).

Короче говоря, Ришелье был великим человеком, и сделал он очень много. По словам кардинала де Реца, «все его пороки были пороками, с легкостью заслоненными его великой судьбой, поскольку они являлись пороками, которые могут лишь служить орудием великих добродетелей».

В своих «Мемуарах» Франсуа де Ларошфуко пишет о кардинале де Ришелье:

«У него был широкий и проницательный ум, нрав – крутой и трудный; он был щедр и смел в своих замыслах».

Если вспомнить произведения Александра Дюма, то в них кардинал де Ришелье выглядит чуть ли не врагом короля. Конечно же, наш герой им не был и по большому счету именно он сделал для блага французской короны гораздо больше, чем многие из официально провозглашенных монархов. Как видим, и здесь опять имеет место достаточно вольное обращение Дюма с историей, которую он называл гвоздем, на который он вешает свои романы.

Но кардинал был не только героем французского масштаба, он оказал сильнейшее влияние на ход всей европейской истории. Как пишет в своей «Всемирной истории» Оскар Егер, «Ришелье победил всех своих врагов, пользуясь для своих действий в Италии – враждой к испанскому преобладанию, в Германии – религиозными неурядицами, в Испании – стремлением областей к обособлению». Повсюду его идеи торжествовали, ничто не ускользало от его внимания, и все покорялось его воле.

Недаром, посетив в июне 1717 года Сорбонну, Петр I выдал свою задушевную тайну при виде статуи кардинала де Ришелье, с именем которого ассоциировалась слава величайшего государственного деятеля новой Европы. Говорят, обняв со слезами на глазах монумент, взволнованный царь сказал: «Великий человек! Я отдал бы половину моего царства гению, подобному тебе, чтобы он помог мне управлять другой половиной».

Распорядок дня. Увлечение поэзией

Бытует бездоказательное мнение,

что кардинал, не слишком довольный

своими собственными драматическими

опусами, ревновал к Корнелю.

Франсуа БЛЮШ

В.Л. Ранцов в своей книге о Ришелье пишет:

«Несмотря на весьма слабое здоровье, Ришелье чрезвычайно много работал и входил во все подробности государственного управления. Немало времени затрачивалось у него также на литературные труды, театр, надзор за постройками, выполнение религиозных обязанностей и аудиенции. Он работал днем и ночью, довольствуясь лишь немногими часами сна.

Обыкновенно он ложился спать часов в одиннадцать, но через три или четыре часа опять уже вставал и принимался за работу. Особенно важные бумаги Ришелье писал иногда сам, но в большинстве случаев диктовал секретарю, постель которого стояла тут же, в спальне. Проработав часа три, кардинал снова ложился и спал до семи или до восьми часов утра. Проснувшись, он тотчас же после утренней молитвы звал к себе секретарей и вручал им для переписки доклады и замечания, набросанные ночью начерно. Если в числе этих бумаг находились важные документы, Ришелье приказывал переписывать их в своем присутствии, назначая при этом секретарю определенный срок для окончания работы. Это делалось из опасения, чтобы секретарь не успел снять другой копии с документа. Затем кардинал одевался и принимал министров, с которыми работал до 10 или 11 часов. Остальное время до обеда Ришелье проводил в домовой церкви и слушал литургию. По окончании ее он обыкновенно успевал еще раза два обойти сад, где принимал ожидавших его просителей.

После обеда кардинал проводил некоторое время в дружеской беседе с гостями. Остаток дня посвящался государственным делам, или же приему и посещению иностранных послов и других именитых лиц. Вечером Ришелье еще раз прогуливался по саду, отчасти для моциона, отчасти же для того, чтобы выслушать просителей, не успевших представиться ему утром. После прогулки он, если только этому не препятствовали особенно важные дела, позволял себе маленький отдых в обществе друзей и домашних, с которыми держал себя очень просто и фамильярно. День заканчивался молитвой, длившейся около получаса».

Вот такой это был человек, и с таким вот распорядком дня. Подчеркнем, «немало времени затрачивалось у него на литературные труды». Фраза эта не случайна. Многие авторы отмечали увлечение Ришелье литературой и особенно поэзией. Но в основном делалось это с неким негативным акцентом, порой переходящим в откровенные насмешки. В частности, знаменитый педагог К.Д. Ушинский в своей книге «Человек как предмет воспитания» высказывается так:

«Известна страсть Ришелье к стихоплетству, хотя у великого политика не было ни малейшего дара поэзии. Мы не знаем, как выработалась в нем эта наклонность, но понимаем, что льстецы могли ее укоренить в нем. Очень часто слишком снисходительные похвалы к рисункам дитяти развивают в нем страсть к рисованию, хотя у него нет ни малейшего дара живописи».

Безусловно, сказано очень педагогично и с большой заботой о воспитании детей, но правильно ли выбран пример для нападок? И уместен ли тут термин «стихоплетство»?

На наш взгляд, совершенно не уместен.

Тот же В.Л. Ранцов, знающий о нашем герое гораздо больше, указывает на то, что «дворцы кардинала изобиловали произведениями искусств, так как Ришелье был усердным коллекционером картин, бюстов, медалей, бронзовых и фарфоровых вещиц, античной мебели, мозаики, драгоценных камей, редких книг и рукописей». Помимо занятий политикой, этот человек хорошо разбирался в живописи и заказывал много картин известнейшим художникам (например, Филиппу де Шампаню). Известно также, что у кардинала во всех его домах имелись богатые библиотеки.

Известна и его любовь к поэзии.

Кардинал поддерживал близкие отношения с поэтом и драматургом Жаном Демаре де Сен-Сорленом. Его, кстати, он сделал «бессмертным» при самом основании Академии, а тот по просьбе кардинала писал трагедии и трагикомедии. В том числе и в сотрудничестве с самим Ришелье. Так, например, считается, что ими совместно в 1640–1641 гг. была написана трагикомедия «Мирам», содержавшая намеки на любовные связи Анны Австрийской и герцога Бекингема. Кстати, этой пьесой был открыт созданный Ришелье театр «Пале-Кардиналь».

Можно как угодно критиковать Демаре де Сен-Сорлена за его творчество, но его пьеса «Мечтатели» (1640) считается одной из самых лучших комедий домольеровского периода. Все это мы говорим не случайно, а вот для чего. Однажды Ришелье спросил «бессмертного»:

– Как вы думаете, что именно доставляет мне более всего удовольствия?

– Деятельность на пользу и счастье Франции, – предположил Демаре де Сен-Сорлен.

– Нет, – возразил кардинал, – сочинение стихов…

В.Л. Ранцов в связи с этим рассуждает следующим образом:

«Действительно, кардинал считал себя недюжинным писателем и ставил свои стихи несравненно выше государственных своих заслуг. Однако современники и потомство признали эту самооценку ошибочной. Проза Ришелье отличается, правда, выразительностью и чистотой стиля, но склонность к напыщенным оборотам и злоупотребление фигуральными выражениями утомляет внимание читателя. Тщательно исправляя все исходившее из-под его пера, он обращал внимание также на орфографию, с которой современные ему вельможи обращались очень бесцеремонно. Кроме того, прежде чем выпустить в свет свои литературные произведения, Ришелье отдавал их для просмотра состоявшим у него на службе писателям: Демаре, Годо, Шапелену, шартрскому епископу Леско и др.».

Очевидно, что литературный стиль произведений XVII века нельзя оценивать с позиций значительно более поздних времен. Фигуральные выражения, да и вообще весь язык тогда были другими. А в XXI веке, пожалуй, найдется немало читателей, которых утомляет «выразительность и чистота стиля» времен самого В.Л. Ранцова. Но не об этом сейчас речь.

До нас дошли некоторые прозаические произведения кардинала де Ришелье. Например, его блестящие «Мемуары» и «Политическое завещание», а также многие письма. Конечно, все они выглядят тяжеловато для современного читателя, но зато сколько в них интереснейших фактов и потрясающих по своей точности характеристик. Некоторые высказывания кардинала выглядят настоящими афоризмами, и мы собрали некоторые из них в конце этой книги. Имеет смысл почитать и задуматься, до какой степени многие из них выглядят современно. Словно про нашу жизнь написано…

А «Политическое завещание», которое в несколько осовремененном виде также приводится в приложении к этой книге. По словам того же В.Л. Ранцова, это «замечательнейшее из прозаических произведений кардинала», и слог его «отличается точностью и выразительностью».

Хорошо известно, что Ришелье был одним из лучших ораторов своего времени.

Что же касается его поэтических произведений, то наибольшей известностью пользовались его театральные пьесы. Впрочем, ЕГО – это слишком громко сказано. В них он писал только общие планы и некоторые отдельные сцены. Остальное якобы доделывали состоявшие при его особе поэты (наверняка «литературные негры» существовали и задолго до XVII столетия). В любом случае, упомянутая пьеса «Мирам» пользовалась большим успехом.

У В.Л. Ранцова читаем:

«По словам очевидцев, он проявлял к этой пьесе, написанной при содействии пятерых сотрудников, истинно отеческую нежность. Аплодисменты приводили его в неописуемый восторг. Несколько раз он привставал в ложе, чтобы показаться публике. Случалось также, что он сам указывал зрителям особенно удачные, по его мнению, места пьесы».

Особенно кардиналу нравился следующий отрывок, содержавший прямой намек на королеву Анну Австрийскую:

Je me sens criminelle, aimant un etranger,

Qui met pour mon amour cet etat en danger…

Эти слова можно перевести так: «Я чувствую себя преступной, любя иностранца, который из любви ко мне подвергает эту страну опасности».

Безусловно, прав был В.Г. Белинский, когда утверждал, что «уметь писать стихи не значит еще быть поэтом, и все книжные лавки завалены доказательством этой истины». Но, с другой стороны, не была ли поэзия для Ришелье способом открыто сказать о том, что сказать было никак нельзя. Ведь написанное не в рифму, особенно если это – правда, может быть очень даже рискованным делом. А тут поэзия, игра чувств, да и не об Анне Австрийской все это написано…

Огюст-Симон Пуарсон в своей книге о Людовике XIII и кардинале де Ришелье констатирует:

«Театра и поэзии было недостаточно для литературных амбиций Ришелье; как оратор он преуспел с самого начала; а позже он уже мечтал о славе историка. Его “Мемуары”, его “Политическое завещание”, написанные частично по его воспоминаниям и размышлениям, а частично на базе газет, которые он просил доставлять себе всех французских послов, изобилуют любопытными рассказами, мнениями широкими и суровыми, соображениями, достойными величайших политиков современности. Этот человек, в котором соседствовало столько разных интересов и способностей, посвящал каждый день по несколько часов культуре письма и получал интеллектуальную радость посреди стольких вещей первой для него необходимости. Видя его руку, которая, наряду с удержанием скипетра Франции и весов всей Европы, могла еще и набрасывать сцены трагедий и тексты по истории, невозможно отказать ему в высшем достоинстве искусства: Ришелье вложился во все это со всем своим величием».

А вот что думает обо всем этом Эмиль Мань, автор книги «Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII»:

«Тот, кого современники называли Высокопреосвященством, всю жизнь был, что называется, пожирателем книг, иными словами – человеком, чей мозг вмещал столько разнообразных познаний, что такое даже представить себе трудно, а кроме того, настоящим ученым и одним из самых плодовитых литераторов своего времени. В какую бы ситуацию он ни попадал, становясь перед выбором: теология или политика – или объединяя их, Ришелье публиковал книги и памфлеты. <…>

После 1624 года, когда кардинал стал министром и вынужден был поддерживать “бумажную войну”, он собрал в своем кабинете целую команду полемистов и теологов, и те, работая под его присмотром, жили на его субсидии. <…> В 1631 году он стал “крестным отцом” создававшейся Теофрастом Ренодо, которому покровительствовал отец Жозеф, “Газеты” – еженедельника, который питался новостями, поставляемыми на полосы либо им самим, либо его ближайшими сотрудниками.

А значит, отныне и впредь мы имеем полное право считать Ришелье не просто литератором, но памфлетистом (или даже пасквилянтом), газетным писакой, коллегой – знатным и выдающимся, пусть даже и весьма далеким – того самого горемыки-стихотворца, который в драных штанах промышляет своими шедеврами на Новом мосту. Хотя объективно к литературе как таковой Его Высокопреосвященство приобщился лишь двумя насмешливыми восьмистишиями, адресованными одно – Буароберу, другое – Нёфжермену, который был уж настолько из числа поэтов, по уши завязших в навозе, что невольно думаешь: какой смельчак решился познакомить этих двух столь разных людей?»

Поясним, что Франсуа Ле Метель де Буаробер был поэтом и драматургом, который с 1623 года, благодаря своему сатирическому таланту и умению вести беседу, добился благосклонности кардинала, а потом стал его литературным секретарем (одним из его пяти «литературных негров»). Кстати, в Академии за свои заслуги он получил кресло под № 6. Ну и Луи де Нёфжермен тоже был поэтом, близким к кардиналу.

Между прочим, писали эпиграммы и на самого Ришелье, и он прекрасно знал об этом. Но при жизни кардинала поэты все-таки побаивались и соблюдали приличия. А вот после смерти нашего героя многие из них дали себе волю. Например, Жак де Кайи, более известный под псевдонимом «шевалье д’Асейи», написал такую эпитафию:

Сей муж, нас грабивший помалу и помногу,

Принес французам уйму бед.

Теперь он душу отдал Богу,

Но взял ли Бог ее – вестей покуда нет.[23]

А вот эпиграмма Сезара Бло, барона де Шовиньи, придворного Гастона Орлеанского, известного своими грубоватыми песенками и куплетами:

Скончался Ришелье, великий гений.

О, горе тем, кто переживет наш век!

Но вот от нас дождаться сожалений

Ему не суждено вовек.

Кардинал де ришелье и Пьер Корнель

Успех трагикомедии, похоже,

сделал поэта излишне тщеславным.

Франсуа БЛЮШ

Пьер Корнель хотел быть адвокатом, но судебные дела не шли ему в голову. И вот однажды один из его приятелей познакомил его со своей любовницей. В результате Корнель так понравился красавице, что через некоторое время прежнему любовнику было указано на двери. А вся эта история в итоге сделала Корнеля драматургом, став основой содержания его первой пьесы.

Обстоятельства же женитьбы Корнеля заслуживают особого внимания. Дело в том, что он пришел однажды к кардиналу де Ришелье. Он был задумчив и не говорил ни слова, и кардинал спросил, не занимается ли он каким-нибудь новым сочинением?

– Нет, – отвечал Корнель, – в сердце моем нет того спокойствия, которое нужно иметь для того, чтобы сочинять.

Ришелье хотел знать, что его тревожит, и поэт открылся, что влюблен в Марию де Ламперьер, дочь Матьё де Ламперьера, генерал-лейтенанта Андели, и что отец не хочет отдавать ее за него. Кардинал взялся за это дело, и господин де Ламперьер тут же «почел за особую честь иметь зятем стихотворца».

В результате в 1641 году Пьер Корнель женился, и от этого брака родилось восемь детей: две девочки и шесть мальчиков.

История эта сама по себе не особо и примечательна, но она свидетельствует о том, что великий Ришелье и великий Пьер Корнель находились в весьма близких отношениях. Конечно, кардинал был далек от того, чтобы поощрять свободу мысли, но при этом он многое делал для выращивания интеллектуальной элиты страны. Естественно, в интересах абсолютной монархии. И он очень любил творчество Пьера Корнеля, ценя его талант драматурга. Более того, он взял Корнеля под свое покровительство, определив ему весьма солидную пенсию. Но при этом постоянно его контролировал, а порой даже вмешивался в творческий процесс. Некоторые авторы даже утверждают, что Ришелье хотел выдать себя за автора корнелевской трагедии «Сид», но якобы Корнель, любя славу больше денег, на то не согласился. И тогда Ришелье в отместку якобы велел Французской академии критически оценить это сочинение.

Безусловно, все это полная ерунда. Во всяком случае, ни одного серьезного подтверждения этому нет. Что же касается Академии, то кардинал ввел за правило, чтобы все литературные произведения для оценки их с точки зрения политической благонадежности направлялись туда на заключение. А в случае возникновения конфликтов окончательное решение о судьбе того или иного произведения Ришелье выносил сам. Именно так обстояло дело и с трагедией «Сид», и проблема тут заключалась не в каком-то там мифическом желании присвоить себе авторство, а в том, что пьеса была на испанский сюжет, а Франция в то время (в конце 1636 – начале 1637 года) находилась в состоянии войны с Испанией. Соответственно пьеса была направлена на отзыв во Французскую академию, и та высказала свое негативное к ней отношение.

А академики осудили сюжет и развязку «Сида», и особенно тут постарались Жорж де Скюдери и Жан Демаре де Сен-Сорлен. Корнель был также обвинен в плагиате: он ведь и в самом деле заимствовал 72 лучших стиха из пьесы «Молодость Сида» испанца Гильена де Кастро. Но при этом широкая публика приняла пьесу восторженно. Что же касается Корнеля, то он после этого обиделся и на два года уехал в Руан, откуда вернулся уже с пьесами, созданными в полном соответствии с каноном классицизма.

Почему-то на основании этой истории некоторые авторы делают вывод о том, что кардинал де Ришелье организовал всю эту травлю из-за того, что ревновал к таланту Корнеля. На подобные обвинения хотелось бы ответить словами историка Франсуа Блюша:

«Но тогда почему он приказал играть “Сида” два раза у себя во дворце и три раза в Лувре? Почему позволил смотреть это произведение своей племяннице мадам де Комбале? Почему убедил короля в конце января того же года пожаловать дворянство отцу Корнеля?»

Со своей стороны Пьер Корнель высоко ценил кардинала де Ришелье, прекрасно понимая масштаб его деятельности на благо Франции. Кстати говоря, свое отношение к нему он выразил в следующих строках, написанных на следующий день после его смерти:

Пусть люди разное твердят об этом человеке,

И проза, и стихи мои молчат об этом, кардинал.

Ко мне был добр ты, и злого не скажу вовеки;

Но много также сделал зла, чтобы я что-то доброе сказал.

Продолжение европейской войны – 2

Все во Франции мечтали о мире…

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

А тем временем Людовик XIII задумал одним махом разрешить свои семейные проблемы, то есть развестись с Анной Австрийской. Он об этом постоянно думал все последние годы, и формальный предлог у него был – за двадцать лет супружеской жизни королева так и не сподобилась подарить Франции наследника. Но для развода требовалось согласие Римского папы, и Людовик XIII даже распорядился о снаряжении специальной делегации в Ватикан. Однако приготовления пришлось отложить. Война была важнее, хотя она уже всем порядком надоела. Но в ней с 1638 года явно обозначился перелом в пользу антигабсбургской коалиции.

На следующий год шведы вторглись в Богемию, а голландский адмирал Мартин ван Тромп уничтожил испанский флот у Гравелина и в проливе Ла-Манш. Осенью 1640 года соединенная франко-шведская армия совершила успешный поход в Баварию…

Эта отвратительная война, которую историк Франсуа Блюш называет «чередованием практически одинаковых периодов успехов и поражений, надежд и разочарований», известная даже фактами каннибализма, вызванными страшным голодом, это страшное кровопролитие, граничащее со зверством, будет продолжаться до октября 1648 года, то есть до того момента, когда будет подписан Вестфальский мир. Этот мир положит конец Тридцатилетней войне. Согласно его условиям, Франция получит Южный Эльзас и лотарингские епископства Мец, Туль и Верден, Швеция – Западную Померанию и герцогство Бремен, Саксония – Лузацию, Бавария – Верхний Пфальц, а Бранденбург – Восточную Померанию, архиепископство Магдебург и епископство Минден. Будет признана независимость Нидерландов.

А вот война между Францией и Испанией, не пожелавшей заключать мир без удовлетворения требований Марии Медичи и без отстранения от власти кардинала де Ришелье, продолжится еще 11 лет и закончится Пиренейским миром 1659 года.

Итогом всего этого станет завершение эпохи господства Габсбургов в Европе. Ведущая роль в европейской политике, как и мечтал кардинал де Ришелье, перейдет к Франции. Но это все будет еще очень и очень нескоро…

Рождение будущего короля Людовика XIV

Недоволен лишь один человек —

Гастон Французский, герцог Орлеанский,

потерявший свое звание

первого наследника престола.

Франсуа БЛЮШ

А пока вернемся в 1638 год и признаем, что он оказался ознаменованным важнейшим для Франции событием: 5 сентября появился на свет долгожданный сын Людовика XIII. Он родился незадолго до полудня, и его назвали «Людовиком, Богом данным». Как мы понимаем, это был будущий «Король-Солнце» Людовик XIV, чье правление обычно связывается с расцветом французского абсолютизма.

Рождение этого ребенка, если честно, выглядело настоящим чудом. Дело в том, что придворные смотрели на больного и слабого Людовика XIII, прямо скажем, без особого восхищения. Например, герцог Франсуа де Ларошфуко описывает его так:

«Король Людовик XIII <…> отличался слабым здоровьем, к тому же преждевременно подорванным чрезмерным увлечением охотой. Недомогания, которыми он страдал, усиливали в нем мрачное состояние духа и недостатки его характера».

Наблюдательный литератор XVII века Жедеон Таллеман де Рео пишет об отношениях короля и королевы так:

«До того, как она забеременела Людовиком XIV, король спал с ней очень редко».

Он же уточняет свой рассказ о проблемах короля следующим образом:

«Из-за каждого пустяка он принимал подкрепляющее, и ему часто пускали кровь; это никак не улучшало его здоровья».

Некоторые историки распространяют мнение, что Людовик XIII вообще не был отцом своего сына. Кого только не прочили Анне Австрийской в любовники, и самыми яркими «кандидатами» были Ришелье и Мазарини. Но кандидатуру первого мы отметаем сразу – хотя бы потому, что кардинал к тому времени уже был очень больным человеком. Не говоря уж об особенностях из взаимоотношений…

А Мазарини?

Например, английский историк Энтони Леви пишет:

«К середине 1630-х гг. отношения Мазарини с Анной превратились в серьезную любовную связь».

Если честно, подобное утверждение выглядит более чем сомнительно. На самом деле любая любовная связь при французском дворе, не говоря уж о связи королевы, обильно отражалась в мемуарной литературе, но ни одного документального свидетельства связи Анны Австрийской с Мазарини нет, и нам трудно себе представить, что она просто осталась незамеченной.

* * *

Е.В. Глаголева в своей книге «Повседневная жизнь Франции в эпоху Ришелье и Людовика XIII» подробно рассказывает о том, какие усилия предпринимали венценосные супруги, чтобы родить долгожданного наследника:

«Людовик XIII и Анна Австрийская, двадцать лет не имевшие детей, ездили, по совету врача Бувара, на воды в Форж (Нормандия): тамошний железосодержащий источник излечивал от анемии. Благодаря королю, это местечко превратилось в курорт: Людовик поручил итальянцу Франчини обустроить источник, и тот сделал три ответвления: “Короля”, “Королевы” и “Кардинала” (Ришелье приезжал к царственным супругам, пока они там были). Кроме того, в 1633 году Анна совершила паломничество в небольшую деревеньку в области Бри, чтобы посидеть на могиле Святого Фиакра <…> а Людовик принес обет, вверив всю Францию под покровительство Богородицы. Разочаровавшись в силе Святого Фиакра, Анна обратилась к Святому Норберту. Этот кёльнский каноник был дружен со Святым Бернаром; говорили, что до своего обращения к вере он прославился как “сексуальный гигант” и имел много побочных детей. Женщины, желавшие обзавестись детьми, молили его о заступничестве».

Наивно было бы думать, что, прилагая такие усилия, король и королева забыли бы об исполнении самого главного – своих супружеских обязанностей.

И вот долгожданное событие произошло: королева наконец-то заметила, что беременна, но при этом она никому не посмела сказать об этом. И так она боялась целых пять месяцев, боясь ошибиться и быть осмеянной. Но в начале шестого месяца сомнений уже не оставалось, ибо младенец впервые зашевелился в утробе матери. Это произошло 11 мая 1638 года.

А 4 сентября 1638 года, ближе к полуночи, королева почувствовала первые предродовые боли. Она в тот момент находилась в Сен-Жермен-ан-Лэ, в одном из дворцов Генриха IV.

Ожидавшееся событие интересовало всех без исключения, и все хотели быть в числе первых, кто узнает о свершившемся. А посему по всей дороге от Сен-Жермена до Парижа в последние дни беременности королевы были расставлены вестовые, которые, словно прообраз телеграфа, должны были доставить новость в столицу. Мост через Сену был сорван, и была достигнута следующая договоренность: часовые на одном берегу должны были передавать известия на противоположный берег при помощи сигналов – стоять смирно, если королева еще не разрешилась, сложить руки крест накрест, если родится дочь и, наконец, сорвать шляпы и кричать, если королева произведет на свет долгожданного наследника престола.

В воскресенье, 5 сентября, боли усилились, и Людовика XIII тут же уведомили об этом. Он не спал всю ночь и теперь примчался вместе с принцессой де Конде и графиней Суассонской. Герцогине Вандомской в знак особого благоволения также было разрешено присутствовать при родах. Кроме того, в комнате королевы находились мадам де Лансак, нянька будущего новорожденного, акушерка мадам Перонн и несколько придворных дам. В соседней комнате ждали новостей три епископа, которые поочередно читали молитвы, которые должны были помочь королеве разрешиться.

Ну и, естественно, вокруг собрались все важные придворные чины, имена которых в данном контексте не имеют для читателя особого значения.

Людовик XIII заметно нервничал. Он беспрерывно ходил из угла в угол, заложив руки за спину, до того самого момента, когда акушерка торжественно возвестила:

– Радуйтесь, Ваше Величество! Господь подарил королеве дофина!

Людовик XIII тотчас взял младенца из рук акушерки и показал его в окно, закричав:

– Сын, господа, сын!

* * *

По описанному выше живому телеграфу новость эта вмиг долетела до Парижа, а потом и вся Франция почувствовала себя сопричастной явленному Франции чуду.

И повсеместно начались такие празднества, каких давно не видывали французы.

Александр Дюма (отец) описывает их следующим образом:

«Все дворянские дома были иллюминованы большими из белого воска факелами, вставленными в большие медные канделябры. Кроме того, все окна были украшены разноцветными бумажными фонарями, дворяне вывесили на транспарантах свои гербы, а простые горожане нарисовали множество девизов, относившихся к причине праздника. Большой дворцовый колокол, не умолкая, звонил весь этот и последующий день. <…> В продолжение целого дня, равно как и на другой день, в Арсенале и Бастилии стреляли из всех орудий. Наконец, в тот же день вечером – так как фейерверк не мог быть приготовлен ранее следующих суток – на площади городской ратуши были разложены костры, и каждый приносил вязанку горючего материала, так что был разожжен такой сильный огонь, что на другом берегу Сены можно было читать самую мелкую печать».

Короче говоря, все пили за здоровье короля, королевы и новорожденного дофина. Понятно, что никто и не думал работать. Никто, кроме кардинала де Ришелье. Во время этого счастливого события его не было в Париже, он находился по делам в Пикардии. И он написал оттуда королю поздравительное письмо и, как утверждается, именно он предложил назвать дофина «Богом данным».

Феодосий, Theodosius, в переводе с греческого «Богом данный» – так звали последнего императора единой Римской империи, и в письме кардинала говорилось:

«Выражаю надежду, что как он есть Феодосий по дару, который Бог дал Вам в нем, то так же он будет Феодосием и по великим качествам императоров, носивших это имя».

Данное событие означало, что отныне трону Людовика XIII ничего больше не угрожает и что позиции его младшего брата Гастона, а также тех, кто делал на него ставку, сразу же оказались практически сведенными к нулю. Счастливый король тут же обратился к папе Урбану VIII (в миру Маффео Барберини) с просьбой быть крестным отцом новорожденного. Папа согласился и направил в Париж для участия в обряде крещения дофина своего специального представителя – Джулио Мазарини.

Отношения кардинала де Ришелье и папы Урбана VIII

Его симпатии, подкреплявшиеся боязнью

Габсбургов на Итальянском полуострове,

настраивали его в пользу Франции.

Энтони ЛЕВИ

Говоря о папе Урбане VIII, избранном в 1623 году, а до этого служившего папским посланником при Генрихе IV, обычно отмечают, что в период Тридцатилетней войны его влияние на ход событий было минимальным. Отмечают и его моральный авторитет, который был предметом всеобщей критики, и его конфликт с Галилео Галилеем, закончившийся судом и пожизненным заключением ученого под домашний арест.

В контексте данной книги нас больше интересует даже не сам факт рождения Людовика XIV, а то, что Урбан VIII согласился стать его крестником, несмотря на непростые отношения с кардиналом де Ришелье.

Об этих отношениях историк В.Л. Ранцов пишет так:

«В сношениях своих с папой Урбаном VIII Ришелье обнаружил тем более замечательный такт, что в качестве кардинала не мог открыто противодействовать видам и стремлениям римского первосвященника. Необходимо заметить, впрочем, что собственные интересы Ватикана побуждали его не предъявлять к Ришелье никаких требований, которые шли бы вразрез с французской политикой, стремившейся ослабить преобладание Испании и Австрии. В самом Риме серьезно опасались этого преобладания. При таких обстоятельствах если папа, уступая давлению мадридского кабинета, действовал иногда сообразно с видами испанской партии, то отпор со стороны Ришелье обыкновенно не вызывал в Ватикане особенного раздражения».

Не вызывал? Сомнительный тезис. На самом деле независимость и самостоятельность кардинала де Ришелье вызывали негодование Ватикана. Особенно – в религиозных вопросах. Например, ходатайствуя о разрешении для сестры Людовика XIII вступить в брак с Карлом Стюартом, который, с точки зрения католической церкви, являлся еретиком, Ришелье дал понять, что в крайнем случае сможет обойтись и без какого-либо разрешения.

В отместку за это Урбан VIII не согласился возвести Ришелье в почетный сан папского легата (представителя) во Франции. Через некоторое время отношения между Францией и Ватиканом настолько обострились, что Людовик XIII отказался принять папского нунция и предписал епископам воздерживаться от всяких контактов с Урбаном VIII.

Дальнейшие события В.Л. Ранцов характеризует следующим образом:

«Урбан VIII струсил не на шутку, так как до него дошли слухи, будто Ришелье намерен совсем отделиться от Рима и сделаться патриархом особой галликанской церкви. В памфлете, озаглавленном “Optatus Gallus”, открыто высказывалось против кардинала такое обвинение. <…> Неизвестно, имелось ли на самом деле такое намерение у Ришелье. Папа решил, однако, на всякий случай не доходить до окончательного разрыва с могущественным кардиналом и при посредстве Мазарини заключил с ним компромисс».

То есть, по сути, имел место поворот Урбана VIII в сторону Франции в столь важную для судеб католичества эпоху.

А вообще же отношение кардинала к папской власти было весьма странным. Иезуит Санктарель обнародовал сочинение «О ереси и расколе», в котором утверждалось, что папа имеет законное право низводить с престола королей, наказывая их за дурные поступки. В свою очередь кардинал де Ришелье, находя подобные заявления оскорбительными для авторитета королевской власти, отправил сочинение отца Санктареля на рассмотрение Парижского парламента, а тот постановил прилюдно и с позором сжечь его на Гревской площади, где обычно казнили государственных преступников.

Затем иезуитам было дано понять, что, в случае попытки защищать тезисы отца Санктареля, они будут в двадцать четыре часа высланы из Франции. Иезуиты испугались, и, несмотря на то, что сочинение отца Санктареля было одобрено папой, шестнадцать наиболее влиятельных из них скрепили своими подписями приговор Парижского парламента. Они поняли всю опасность борьбы с кардиналом и после этого начали оказывать Ришелье усердную поддержку.

Арест аббата Сен-Сирана

Арест Сен-Сирана являлся, быть может,

самой большой ошибкой Ришелье.

Франсуа БЛЮШ

Кардинал де Ришелье беспощадно боролся с протестантами во Франции, но как с политической партией. С другой стороны, как к людям, он обнаруживал по отношению к ним полнейшую веротерпимость. Что касается янсенистов, то сначала он относился к ним весьма сочувственно.

Чтобы было понятно, янсенисты – это последователи Янсения (Корнелиуса Отто Янсениуса, или Корнелиса Янсена), голландского епископа, умершего в мае 1638 года. При жизни Янсений обнародовал несколько богословских сочинений, в которых вел полемику с иезуитами, а в 1635 году он выпустил памфлет «Галльский Марс» (Mars Gallicus), в котором осуждал Ришелье за поддержку протестантов во время Тридцатилетней войны.

Во Франции первым последователем янсенизма стал Жан-Амбуаз Дювержье де Оранн, аббат Сен-Сиранского монастыря. Причем если Янсений был теоретиком течения, то его друг и соратник Сен-Сиран (так его стали звать, когда он принял священство) воплощал принципы янсенизма в вопросах практической морали.

Этот человек основал в Пор-Рояль-де-Шан янсенистскую общину. Она была невелика, но состояла сплошь из очень интересных людей, многие из которых выступали против политики Ришелье. Большинство членов общины принадлежало к семейству Арно (их там было двое братьев и трое племянников, из которых один – Антуан Арно, прозванный Великим, – считался крупнейшим ученым общины и был доктором Сорбонны).

Некоторые авторы называют общину Сен-Сирана «сектой». Однако сам кардинал де Ришелье первое время именовал Дювержье «ученейшим человеком в Европе», нередко консультируясь с ним по вопросам теологии. А тот отказывался принять участие в диспутах между католиками и протестантами, заявляя, что католики должны обращать еретиков на путь истины не рассуждениями, базирующимися на заумных текстах, а благочестивостью своей жизни.

Жан-Амбуаз Дювержье де Оранн родился в 1581 году в богатой семье. Первоначальное образование он получил в иезуитском колледже, позднее изучал философию в Сорбонне и ряде других университетов. Потом он познакомился с Янсением, и они долгое время вместе основательно изучали теологические труды своих предшественников. Вместе они переехали в Байонну, а в 1605 году – в Париж.

В 1620 году Дювержье получил аббатство Сен-Сиран-эн-Бренн. Со временем он оставил занятия наукой, ибо считал, что «усилия в интеллектуальном плане возбуждают лишь гордость, вызываемую похвалами тех, кого свет именует своими мудрецами». С 1623 года он стал поддерживать отношения с женским монастырем в Пор-Рояль-де-Шан, где стал духовником аббатисы Марии-Анжелики Арно (сестры Антуана Арно), проводившей в монастыре реформу монашеской жизни. С 1636 года он стал настоятелем Пор-Рояля.

Сен-Сиран имел прирожденный дар духовного наставника и руководителя. И он быстро снискал себе поклонников, в том числе в среде аристократов и ученых.

Вскоре вокруг Сен-Сирана образовался кружок так называемых «отшельников», то есть людей, бросивших свои светские обязанности, но при этом не связавших себя монашескими обетами.

Как и протестанты, Сен-Сиран критически относился к обмирщению церкви, то есть к ее переориентации на решение проблем мирской жизни. И это – мягко говоря. На самом деле он выступал против занятий служителей церкви коммерцией, против привилегий, против материальных благ для священников и т. п. Это, на его взгляд, мешало им решать задачи высокодуховные. И он поселился в загородном Пор-Рояле исключительно потому, что считал, что в городе искушение дьявола действует сильнее.

Сен-Сирана можно понять, и многие его мысли и сейчас выглядят вполне актуально. Но, как известно, Ришелье не терпел никаких форм неподчинения. И, кстати, в случае с Сен-Сираном все бы так и закончилось на уровне простой взаимной неприязни, если бы аббат не сунулся в большую политику и не выступил против некоторых действий кардинала.

Чем же конкретно он провинился?

Во-первых, аббат признал легитимным тайный брак Гастона Орлеанского с Маргаритой Лотарингской, сестрой герцога Карла IV Лотарингского.

Во-вторых, он открыто осуждал внешнюю политику Ришелье.

В-третьих, он имел слишком большое влияние.

Биограф Ришелье Энтони Леви в связи с этим отмечает:

«В 1630 году Сен-Сиран присоединился к партии Марии Медичи и был бы арестован после “Дня одураченных”, если бы не покинул Париж».

Его арестовали 15 мая 1638 года. Как выяснилось, по приказанию Ришелье. Последний же в тот же день сообщил Полю-Филиппу Ардуэну де Бомон-Перефиксу, будущему архиепископу Парижа:

«Сегодня я совершил одну вещь, которая восстановит против меня всех. Я приказал арестовать именем короля аббата Сен-Сирана. Ученые и порядочные люди, возможно, поднимут по этому поводу шум. Как бы там ни было, я уверен, что сослужил службу церкви и государству. Мы избавились бы от многих несчастий и беспорядков, если бы заключили в тюрьму Лютера и Кальвина, едва они начали свои проповеди».

Бумаги, принадлежавшие аббату, которых набралось целых два сундука, досконально изучили, однако ничего противозаконного в них не обнаружили. Тем не менее Сен-Сиран находился в заключении в Венсеннском замке пять лет и был освобожден только после смерти Ришелье и незадолго до своей собственной смерти.

Оправдывая столь суровые меры по отношению к аббату, Ришелье утверждал, будто Сен-Сиран страшнее десяти неприятельских армий. По его мнению, он проповедовал опасное учение, которое могло произвести смуту.

По сути, кардинал поступил с ним жестче, чем в свое время с жителями побежденной гугенотской Ла-Рошели, и историк Франсуа Блюш оценивает это так:

«В данном случае Ришелье не хватило осторожности, хладнокровия и чутья».

В результате аббат Сен-Сиран был освобожден лишь 6 февраля 1643 года, полностью к тому времени ослепший, и он умер через несколько месяцев после этого. Арест создал ему ореол мученика и подарил Сен-Сирану симпатии многочисленных врагов Ришелье.

Смерть отца Жозефа

Отец Жозеф имел один из тех

мощных умов, к которым любят

присоединяться высшие таланты.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

А 18 декабря 1638 года, как уже говорилось, умер от апоплексического удара отец Жозеф.

Кардинал де Ришелье, занятый борьбой с заговорами и активной дипломатической деятельностью, был совершенно убит горем. Известно, что после этого печального события он, всегда такой сдержанный и даже холодный, вдруг расчувствовался и сказал:

– Я потерял единственное свое утешение, единственную свою поддержку, моего доверенного человека и мою опору.

Очевидцы прощания кардинала с отцом Жозефом рассказывают, что «железный Ришелье» не мог справиться с собой и рыдал над гробом монаха.

Известно также, что вскоре после смерти отца Жозефа фаворитом кардинала де Ришелье стал будущий кардинал Джулио Мазарини.

В целом можно сказать, что отец Жозеф стал при кардинале де Ришелье некоей символической фигурой, и понятие «серый кардинал» благодаря ему начало употребляться для обозначения лица, которое, оставаясь за кулисами, как кукольник за ширмой, заправляет важными делами.

Характеризуя же тандем «кардинал де Ришелье – отец Жозеф», следует отметить, что у каждого «серого кардинала» все равно непременно должен быть свой «красный кардинал» (красный – это цвет кардинальской шелковой сутаны и шапки), официально облеченный большой властью. И эти «красные кардиналы» всегда нуждаются в «серых», которым можно поручить самые неблаговидные дела и которых при необходимости можно дезавуировать, то есть обвинить в превышении полномочий, сохраняя свое собственное лицо. Кстати, кардинал де Ришелье, бывало, дезавуировал своих послов, при которых состоял отец Жозеф, но при этом доверия к последнему он никогда не утрачивал. Таким образом, можно утверждать, что отец Жозеф был, по сути, проводником французской политики и необходимым звеном организованной кардиналом системы абсолютной власти. Более того, он, наверное, был единственным если не другом, то действительно близким человеком кардинала.

И все же, несмотря на столь серьезную потерю, можно констатировать, что к началу 1640 года кардиналу де Ришелье удалось укрепить позиции правительства и стабилизировать обстановку внутри страны.

Долгие годы, день за днем этот удивительный человек, окруженный завистниками и врагами, желавшими его смерти, твердой рукой направлял государственный корабль Франции. И, пожалуй, только он один знает, сколько лет жизни отняла у него эта борьба.

Рождение второго ребенка Анны Австрийской

Гастон никогда не утешится,

тем более что его невестка

21 сентября 1640 года родит еще одного

сына, Филиппа, герцога Анжуйского.

Франсуа БЛЮШ

Как отмечает историк Жан-Кристиан Птифис, «число врагов кардинала росло с каждым днем». И прежде всего его противниками были обе королевы. Это было крайне опасно, ибо обе они по своему положению находились за пределами его власти, и это означало, что по отношению к ним он должен был находить и применять совершенно иное оружие.

Следует отметить, что женщины в жизни Людовика XIII никогда не играли особой роли. Более того, согласно утверждению его биографа Пьера Шевалье, он «имел глубокие гомосексуальные наклонности», которые якобы сдерживала лишь его набожность. С матерью (Марией Медичи) он открыто враждовал, а его жена Анна Австрийская уже давно поняла, что ее брак не будет счастливым. И это действительно было так: супружество двух подростков, оформленное против их воли и из чисто политических соображений, просто не имело шансов быть счастливым.

Юная королева, ехавшая в Париж с надеждой на веселую и радостную жизнь, вместо этого нашла лишь смертную тоску, однообразие и печальное одиночество. А король, похоже, вообще долгое время открыто игнорировал ее…

Но, как уже говорилось, 5 сентября 1638 года произошло чудо, и Анна Австрийская вдруг произвела на свет дофина Людовика (будущего короля Людовика XIV). А два года спустя, 21 сентября 1640 года, она родила еще одного сына – Филиппа.

И тут все опять засомневались, что отцом был именно Людовик XIII. И опять на роль отца было предложено множество кандидатур, включая и самого кардинала де Ришелье.

Жан-Кристиан Птифис по этому поводу высказывается абсолютно однозначно:

«На самом деле это всего лишь легенда, выдуманная в XVIII веке».

Мы уже рассматривали кое-какие подробности этой истории, и в этот раз ограничимся лишь тем, что констатируем: тогда многие мужчины при дворе были влюблены в прекрасную испанку…

Восстание «босоногих» в Нормандии

В Нормандии имел место бунт «босоногих»,

то есть крестьян, вооружавшихся

чем попало, чтобы разрушать усадьбы

дворян и сделать всех равными.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

А тем временем недовольство в стране росло, и самым крупным его проявлением стала волна народных восстаний, поднявшаяся летом 1639 года в Нижней Нормандии. Восставшие там называли себя «босоногими» (nu-pieds).

Главной причиной недовольства стал все тот же габель (соляной налог). Точнее, он стал поводом, а причиной была углубляющаяся народная нищета, вызванная непрекращающимися войнами. Народ терпел долго, но в 1639 году произошел взрыв. Ну, в самом деле, сколько можно: разнообразные новые налоги с каждым годом прибавлялись к старым, уже и без того обременявшим Нормандию. В результате восстание, вспыхнувшее сначала в Авранше, быстро распространилось на другие города округи (Кан, Руан и др.).

А началось все так. 16 июля 1639 года в Авранш прибыл по какому-то делу, не имевшему никакого отношения к габели, судебный чиновник Шарль Ле Пупинель. Но почему-то разнесся слух, что он явился для установления габели и запрещения употреблять белую соль. А может быть, это была сознательная провокация, никто не знает, но факт остается фактом: Ле Пупинель остановился на постоялом дворе, и толпа, вооруженная палками и камнями, набросилась на него, а затем кто-то вырвал у него шпагу и ранил несчастного. Двое слуг Ле Пупинеля бросились его защищать, и их убили на месте. А потом ни в чем не повинному чиновнику выкололи глаза и бросили в канаву истекать кровью. Там он и умер.

Той же ночью были совершены нападения на служащих бюро по сбору налогов, а потом погромы продолжились в других местах.

Историк этого восстания Пьер-Франсуа-Леон Ля Сикотьер описывает его так:

«Увлекаемые своими инстинктами, далеко не всегда ясно осознанными, массы очень часто сами увлекают за собой даже тех, кто претендует на руководство ими. <…> Это восстание было довольно значительным. Оно потребовало от государственной власти посылки крупных войск; оно сопровождалось, с переменным успехом, схватками между войсками и крестьянами; оно закончилось кровавыми и ужасными репрессиями. <…> Оно не разразилось внезапно, но имело своим источником и причиной давнюю ситуацию и было в течение несколькх лет, так сказать, перманентным».

К осени 1639 года численность восставших достигла 20 000 человек. Они были организованы в так называемую «Армию страдания», разбитую на бригады, каждая кз которых имела своего командира. Последние подчинялись единому штабу восстания, а во главе всего стоял полулегендарный Жан Босоногий. Точное имя этого человека неизвестно. Одни историки говорят, что под этим именем скрывался викарий Жан Морель из Сен-Сатюрнена, что около Авранша. Другие уверяют, что это был некий месье де Понтебер, местный дворянин, который якобы «переоделся крестьянином и имел поручение от недовольных принцев и сеньеров, удалившихся из Франции». А вот в «Мемуарах» маркиза де Монгла утверждается, что восставшие «выбрали между собой предводителя, которого называли Жан Босоногий, дабы этим показать, что налоги довели их до такого состояния, когда они уже не могут обуваться». Подобное объяснение выглядит вполне правдоподобно, но не открывает настоящего имени народного героя. В любом случае, он объявил об отмене выплаты всех налогов, а причастных к их взиманию приказал сурово преследовать, вплоть до предания смертной казни.

В результате практически вся территория Нормандии быстро оказалась под контролем «босоногих», что потребовало от кардинала де Ришелье принятия срочных мер.

На самом деле кардинал не был сторонником введения дополнительных налогов, считая этот путь малоэффективным и даже очень социально опасным. Знал он и о многочисленных злоупотреблениях, царивших в области взимания налогов, но при этом ничего не мог поделать. А война тем временем продолжалась, и она требовала все новых и новых денежных поступлений. С другой стороны, имел место явный бунт, открытое неповиновение власти, которую он олицетворял. А это значило, что с «босоногими» нужно было покончить самым решительным образом, дабы их «пример» не распространился на другие провинции королевства.

Для этого он отозвал с театра военных действий отборные войска под командованием будущего маршала Жана де Гассиона. Каратели этого молодого человека представляли собой в основном иностранных наемников, и они проявили невиданную жестокость в отношении восставших. Против подобных мер выступил даже архиепископ Руанский Франсуа д’Арле. Все было бесполезно, но зато к началу 1640 года все районы и города, охваченные восстанием, перешли под контроль правительственных войск. Последним 2 января 1640 года был взят Руан, столица Нормандии и один из основных очагов политической оппозиции еще с первого года царствования Людовика XIII.

А потом в Нормандию прибыл с чрезвычайными полномочиями сам канцлер Сегье, и уж он-то сумел «примерно разобраться» с мятежной провинцией. В результате все главные зачинщики волнений были казнены, Нормандия лишилась своего парламента, а Руан – муниципалитета. Все незаконно отмененные налоги были восстановлены, а Руан в дополнение ко всему был приговорен к выплате в казну 1 000 000 ливров штрафа (несколько меньшие суммы должны были заплатить остальные «мятежные» города). Понятно, что сделано это было по повелению Ришелье, который решил превратить наказание Нормандии в «примерный урок» для остальных провинций. Как говорится, чтобы неповадно было…

Безусловно, затем последовал «разбор полетов», ведь нужно же было понять, откуда «росли ноги» этого восстания. Было высказано предположение, что народное выступление в Нормандии могло быть спровоцировано какой-нибудь «недружественной» иностранной державой. Например, Англией, которой в давние времена принадлежала Нормандия. Или Испанией? Однако все попытки канцлера Сегье, с усердием выполнявшего волю кардинала, найти в этом деле «руку» Лондона или Мадрида успехом не увенчались.

Смерть Бернхарда Саксен-Веймарского

В новой истории Бернхард являет нам

прекрасный образ той могучей эпохи,

когда личное величие еще имело

известное значение, а храбрость

завоевывала целые страны.

Фридрих фон ШИЛЛЕР

А в это время неожиданные трудности вдруг возникли в Германии. Герцог Бернхард Саксен-Веймарский, в 1635 году поступивший на французскую службу и получивший звание генерала, укрепил свое положение в Эльзасе и даже начал предпринимать дерзкие вылазки в Баден и Франконию. Но, с другой стороны, с некоторых пор он стал внушать кардиналу де Ришелье серьезные опасения своими непомерными амбициями.

Овладев Брейзахом и установив контроль практически над всем Эльзасом, герцог не спешил передать их Людовику XIII, решив объявить себя еще и герцогом Эльзасским. В ответ Ришелье пригрозил ему полным прекращением финансовой поддержки. И неизвестно, к чему бы привели возникшие недоразумения, если бы не внезапная смерть 36-летнего Бернхарда.

Произошло это в Нойбурге на Рейне 16 июля 1639 года.

Фридрих фон Шиллер в своей «Тридцатилетней войне» пишет:

«Он умер от болезни, по многим признакам схожей с чумой; это поветрие унесло в его лагере около четырехсот человек в течение двух дней. Черные пятна, проступившие на теле герцога, слова, произнесенные умирающим, и те выгоды, которые его внезапная кончина дала Франции, вызвали предположение, что он был отравлен французами; но оно в достаточной степени опровергается характером болезни. Союзники потеряли в нем крупнейшего полководца, какого они имели после Густава-Адольфа, Франция – грозного соперника в борьбе за Эльзас, император – самого опасного из своих врагов. <…> С храбростью солдата он соединял холодную и спокойную проницательность полководца, с твердым мужеством зрелого человека – быструю решимость юноши, с неистовым пылом бойца – достоинство государя, умеренность мудреца и добросовестность человека чести».

Смерть настигла герцога в тот самый момент, когда он намеревался вторгнуться в Баварию.

27 июля Ришелье написал своему родственнику маркизу де Ля Мейерэ:

«Король и весь двор в трауре. Надеюсь, что войска останутся твердыми в их верности королю. Не могу передать вам того беспокойства, которое я лично испытываю в связи с гибелью этого полководца».

При всей сложности взаимоотношений с герцогом Саксен-Веймарским кардинал де Ришелье сознавал все значение утраты этого талантливого протестантского военачальника. А ведь ему еще предстояло склонить соратников покойного к соблюдению верности королю Франции. Ради достижения этой цели кардинал пошел на их прямой подкуп, что было характерно для тех времен. Но и это было еще не все: тут же возник вопрос, кто возглавит армию герцога Саксен-Веймарского. Это была проблема посложнее. Но и ее кардинал решил, как водится, быстро и эффективно. В результате с помощью подкупленных генералов ему удалось провести на пост временного командующего веймарской армией герцога де Лонгвилля, а его заместителем стал 37-летний Жан-Батист Буд де Гебриан, будущий маршал.

* * *

На исходе осени 1639 года герцог де Лонгвилль начал наступление, подготовленное еще Бернхардом Саксен-Веймарским, но он изменил его направление: вместо Баварии армия была направлена на север – в сторону Франкфурта и Майнца. Наступление пошло вполне успешно, и в короткий срок были взяты Нойштадт, Оппенгейм, Бинген и Крейцнах.

Другая часть армии под командованием Гебриана 27 декабря перешла через Рейн и с юга вторглась в центральные районы Германии. В январе следующего года Гебриан, взяв Лимбург, остановился в Гессене.

Для Священной Римской империи наступили непростые времена, ибо в это же время из Померании началось наступление 18-тысячной шведской армии Юхана Банера. Шведы победоносно прошли через Бранденбург, Брауншвейг и другие германские земли, вплоть до Тюрингии и Саксонии. Затем Банер разбил саксонцев при Хемнице и закрепился в Богемии. Его последним успехом был дерзкий прорыв в середине зимы для объединения с французами Гебриана и выхода к Регенсбургу. Но на Дунае тронулся лед, и это не позволило Банеру овладеть городом. К сожалению, 10 мая 1641 года он умер.

Фридрих фон Шиллер комментирует это так:

«Смерть положила предел подвигам Банера; его умертвил яд излишеств и волнений. Хотя и с переменным счастьем, он доблестно поддерживал честь шведского оружия в Германии и вереницей побед показал себя достойным учеником своего великого наставника в военном деле. Его всегда занимали обширные планы, которые он умел хранить в тайне и выполнять быстро; он был рассудителен в опасностях, в превратностях судьбы проявлял себя более достойно, нежели в счастье, и страшнее всего был тогда, когда его считали на краю гибели. Но добродетели героя соединялись в нем со всеми теми изъянами и пороками, какие порождает или, по меньшей мере, питает военное ремесло. <…> Более восьмидесяти тысяч человек пало в данных им многочисленных сражениях, и до шестисот неприятельских штандартов и знамен, отправленных им в Стокгольм, были свидетельством его побед».

Потеря этого полководца весьма чувствительно отразилась на состоянии шведских войск. Офицеры тут же начали требовать уплаты им давно задерживавшегося жалованья, дисциплина упала. Тем не менее положение императора Фердинанда III стало критическим, и ему лишь с огромным трудом удалось вытеснить шведов из Богемии.

Взятие Эдена и Арраса

Битвы между двумя нациями

продолжались в крупных масштабах…

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

Положение на фронте в испанских Нидерландах также характеризовалось решительным наступлением французской армии, командовать которой в 1639 году был назначен 37-летний родственник кардинала де Ришелье по материнской линии Шарль де Ля Порт, маркиз де Ля Мейерэ. Этот человек рано остался сиротой и также воспитывался в доме известного нам дядюшки Амадора де Ля Порта. Он считался специалистом по взятию крепостей и 29 июня 1639 года был назначен маршалом Франции.

Столь высокое назначение стало для него наградой за успешное взятие хорошо укрепленной испанцами крепости Эден, что к западу от Арраса.

В начале июня Людовик XIII, пожелавший принять участие во взятии Эдена, лично прибыл к войскам. Он побывал на позициях и остался весьма доволен тем, как ведется осада, о чем он тут же написал своему первому министру:

«Я не могу выразить Вам то удовлетворение, которое вызывает у меня месье де Ля Мейерэ <…> равно как и те, кто служит под его командованием».

Кардинал де Ришелье тоже был очень доволен своим родственником, о чем свидетельствуют следующие слова из его письма к графу де Шавиньи:

«Эден осажден, и я уверен в благополучном исходе. Месье де Ля Мейерэ получил мушкетную пулю, которая, к счастью, застряла в его колете из буйволовой кожи».

С этим родственником кардиналу, можно сказать, повезло. Он прекрасно показал себя и под Эденом, а также в последующих сражениях.

27 июня 1639 года французам удалось прорыть подкоп под крепостную стену Эдена и заложить там мощный заряд. Раздался оглушительный взрыв, и он пробил в стене огромную брешь. В те времена при осадах это считалось за счастье. К бреши тут же бросились солдаты, и началась бойня. А через два дня город капитулировал. После этого прямой путь во Фландрию был открыт, и по нему французская армия двинется в самом ближайшем будущем.

Отмечая этот военный успех, следует сказать, что за годы непрекращающихся войн во Франции выросла целая плеяда молодых способных военачальников. Среди этих «выдвиженцев» следует назвать уже упомянутых маркиза де Ля Мейерэ и Жана де Гассиона (он стал маршалом в 1643 году), а также Шарля де Шомберга-младшего (сына маршала Анри де Шомберга), виконта де Тюренна, графа де Гебриана и некоторых других. В 1639 году де Гассиону было всего 30 лет, Ля Мейерэ и Гебриану – по 37 лет, Шомбергу – 38 лет, а Тюренну вообще 28 лет. Все это свидетельствовало о том, что Франция могла с уверенностью смотреть в будущее и продолжать борьбу на разных фронтах.

Намечая военные планы на 1640 год, кардинал де Ришелье подчеркнул в одном из писем, что одной из первоочередных целей кампании является Аррас, административный центр провинции Артуа, который следовало возвратить французской короне.

Осада Арраса, занятого испанскими войсками, продолжалась почти два месяца. Наконец, 9 августа 1640 года сопротивление гарнизона было сломлено, и город оказался в руках старого маршала Гаспара де Колиньи, герцога де Шатильона. При штурме вновь отличился маркиз де Ля Мейерэ.

После этого французская армия, разделенная на пять корпусов (23 000 человек пехоты и 9000 человек кавалерии), приступила к освобождению пограничной с испанскими Нидерландами провинции.

Следует отметить и такой факт. Во время осады и взятия Арраса отличился Фабер, солдат удачи, который впоследствии (в 1658 году) стал маршалом Франции. Ришелье тогда спросил его, знает ли он смельчака, который решился бы проникнуть в осажденный город. За деньги, естественно. На что Фабер ответил:

– Я сделаю это, но не за деньги, а во имя чести!

И он сдержал свое слово.

Союз Франции с Каталонией

Каталония открыто поднимает бунт.

<…> Она отказывается приносить

требующиеся от нее жертвы.

Франсуа БЛЮШ

А в это время внутреннее положение Испании существенно ухудшилось в связи с национально-освободительными восстаниями в Каталонии и Португалии.

Чтобы было понятно, Испания в то время представляла собой своеобразную федерацию провинций и областей. По сути, единым государством тут и не пахло, ибо каждая из входящих в состав Испании территорий имела своего номинального суверена (вице-короля) во главе и с пеной у рта отстаивала свои древние законы и традиции. И так уж исторически сложилось, что наибольшей автономией пользовались Каталония и Португалия. В Каталонии, например, имелась своя конституция, согласно которой каждый новый король Испании, восходивший на трон, был обязан лично прибыть в Барселону и подтвердить свое уважение к свободам Каталонии. После этого каталонцы даровали новому королю титул графа Барселонского и признавали своим монархом. Так вот, когда король Филипп III умер в 1621 году, провинция в течение пяти лет отказывалась признать его сына Филиппа IV королем Испании. И тому все же пришлось обуздать свою гордыню и лично явиться в Барселону.

Понятно, что Филипп IV ненавидел каталонцев. В ноябре 1639 года он писал графу де Санта-Колома, недавно назначенному его вице-королем в Барселоне:

«Провинция не может хуже выполнять свои обязанности, и это идет от безнаказанности. Если бы можно было наказать смертью некоторых дезертиров, побегов не было бы так много. Если вы найдете в магистратах сопротивление или вялость в выполнении моих приказов, мне хотелось бы, чтобы вы начали действовать против тех, кто откажется вам содействовать. <…> Арестовывайте тех, кого сочтете нужным, лишайте их постов, конфискуйте имущество двух или трех виновных, чтобы навести страх на провинцию. Было бы хорошо провести там несколько показательных расправ».

Ко всему прочему, первый министр Оливарес, одержимый, как и кардинал де Ришелье, идеей объединения своей страны, замахнулся на саму конституцию Каталонии, и это вызвало там сильное недовольство. Ну а последней каплей стало увеличение квот рекрутского набора для каталонцев. Но Каталония, граничащая с Францией, не хотела воевать с ней. Только в том случае, если французы сами нарушат границы Каталонии. Но мудрый Ришелье прекрасно знал об этом, а посему французские наступательные операции в Восточных Пиренеях никогда не выходили за пределы соседнего Руссильона, который в 1516 году стал частью Испанского королевства.

Короче говоря, Филипп IV и Оливарес плохо знали характер каталонцев. А те восстали, пожелав защитить свои свободы. И, надо сказать, что воевать каталонцы умели. И они это доказали 7 июня 1640 года, когда местные крестьяне, пришедшие в Барселону на праздник, взбунтовались и перебили местный гарнизон, а заодно с ним и королевских чиновников, включая и вице-короля графа де Санта-Колома. Что характерно, восстание началось из-за случайного выстрела из окна дворца вице-короля. Это стало последней каплей, переполнившей чашу народного терпения. И тогда разъяренная толпа ворвалась во дворец и перебила там всех.

Лишь немногим в тот день удалось бежать в соседний Руссильон.

Опять же, характерно, что каталонцы не хотели войны с Мадридом. Они лишь требовали уважения своих древних традиций. Но гордый Филипп IV отказался вступать в какие-либо переговоры с бунтовщиками, пригрозив потопить восстание в крови. Лучше бы он этого не делал, ибо после этого восстание в кратчайший срок охватило всю провинцию. Крестьянский бунт был поддержан горожанами, дворянством и духовенством, и все это вылилось в настоящую национально-освободительную войну. Во главе движения встал доктор права и епископ Пау Кларис, провозгласивший Каталонию независимой республикой, лишив Филиппа IV традиционного титула графа Барселонского.

Более того, Пау Кларис создал собственное постоянное войско в 25 000—30 000 человек. Но, понимая, что этого недостаточно, епископ обратился за помощью к Франции.

В те дни кардинал де Ришелье написал Людовику XIII:

«Я думаю, что мы можем извлечь из этого дела большие преимущества для нас».

А тем временем Перпиньян закрыл свои ворота для беженцев из Каталонии, но комендант местной крепости был кастильцем, и он приказал открыть по городу огонь из всех орудий.

Представитель Пау Кларисса в это время вступил в переговоры с французами. Его звали Франциско де Вилаплана, и он предложил заключить франко-каталонский союзный договор. Соответственно в начале августа 1640 года в Барселону для переговоров с руководством восставших прибыл эмиссар кардинала де Ришелье Бернар дю Плесси-Безансон. Он был начальником штаба французской армии в Лангедоке, и он подтвердил возможность заключения союзного договора между Францией и Каталонией, независимость которой была признана Парижем с удивительной для тех времен быстротой.

В результате договор был подписан в Барселоне 16 декабря 1640 года. Согласно этому договору, Франция обязалась предоставить Каталонии опытных офицеров для командования войсками, инженеров и артиллеристов, а также 6000 пехотинцев и 2000 кавалеристов.

В это же время кардинал де Ришелье опубликовал несколько документов, в которых напоминалось о том, что Каталония в свое время входила в состав империи Карла Великого, а это должно было говорить об общих корнях двух стран и об общности их нынешних интересов.

Понятное дело, испанский «аналог» Ришелье герцог Оливарес был взбешен. Но поделать он уже ничего не мог, ибо 7 января 1641 года послы Каталонии прибыли в Париж с ратификационными грамотами, которые были вручены Людовику XIII, а кардинал де Ришелье вручил им аналогичный французский документ. А в феврале Людовику XIII предложили принять титул графа Барселонскою, что означало распространение французского суверенитета на Каталонию.

Предложение это было настолько неожиданным, что повергло Королевский совет и кардинала в серьезные сомнения. И все же 19 сентября 1641 года Людовик XIII сообщил о своем согласии принять этот титул. При этом кардинал де Ришелье предупредил короля, что ему не стоит относиться к данному событию слишком серьезно, так как каталонцы явно вынуждены были пойти на подобный шаг. В результате Франция не стала вмешиваться во внутренние дела Каталонии и ограничилась лишь оказанием ей военной помощи в изгнании испанцев из Руссильона, что полностью соответствовало планам дальновидного кардинала.

Восстание в Португалии

Если Оливарес и был удивлен восстанием

в Португалии, то исключительно

из-за недостатка трезвости,

порожденного многими заботами.

Франсуа БЛЮШ

Восстание в Каталонии ускорило давно назревавший взрыв в Португалии, попавшей в зависимость от Испании в 1531 году в результате заключения брака между Филиппом II Испанским и Маргаритой Португальской, единственной дочерью короля Жуана III.

Филипп II и Филипп III делали все, чтобы по возможности не трогать древние традиции некогда могущественной Португалии, но с восшествием на престол Филиппа IV ситуация стала быстро меняться. Особое недовольство в Португалии вызвало введение Оливаресом в 1635 году 5 %-ного налога на все виды имущества, что ударило по интересам португальской знати и богатых торговцев.

Тогда же в связи с началом испано-французской войны в Португалии была объявлена дополнительная мобилизация в испанскую армию. И с тех пор подобные мобилизации стали проводиться ежегодно. Все это, безусловно, способствовало росту антииспанских настроений.

Как водится, кардинал де Ришелье быстро узнал об углублении кризиса в отношениях между Португалией и Испанией, и он поручил своим агентам активизировать свою деятельность в этом направлении.

Некоторые историки не исключают того, что именно стараниями этой агентуры был найден будущий вождь восстания в Португалии. Им стал 36-летний герцог Жуан де Браганса, потомок короля Мануэла по женской линии. Во всяком случае, переписка кардинала де Ришелье с архиепископом Бордосским, относящаяся к 1638–1639 гг., свидетельствует об ожидании неких «событий» в Португалии, к которым нужно быть готовыми и «в случае необходимости прийти на помощь португальцам».

Восстание началось 1 декабря 1640 года в Лиссабоне, где сторонники Жуана де Браганса внезапно ворвались во дворец вице-королевы Маргариты Савойской, назначенной Филиппом IV. Внучка короля Филиппа II и двоюродная сестра Филиппа IV была тут же отстранена от власти, а герцог провозгласил себя королем Португалии под именем Жуана IV, которого тут же прозвали Восстановителем.

Действия «Восстановителя» нашли широкую поддержку во всех слоях португальского общества. За восемь дней революция (а это была настоящая национально-освободительная революция) полностью охватила страну, а 6 декабря Жуан вошел в Лиссабон, став законным королем и основателем новой правящей династии.

Филипп IV, когда ему доложили об этом, был возмущен и тут же приказал считать Жуана де Браганса умалишенным, конфисковав все его имущество. Естественно, Мадрид не признал новоявленного короля Португалии, но зато поспешил направить туда войска.

Взбешенный Оливарес попытался организовать заговор против Жуана IV. По его замыслу, 5 августа 1641 года его люди должны были поджечь дворец Браганса, убить его самого и захватить его жену и детей. Но заговор был раскрыт, и его участники жестоко наказаны.

Со своей стороны Жуан IV принял необходимые меры по отражению испанского нападения. Отряды повстанцев срочно были организованы в армию, сумевшую не допустить испанцев на территорию Португалии. В ряде мест португальцам даже удалось оттеснить противника в глубь испанской территории.

Что касается Франции, то она немедленно признала Жуана IV законным королем Португалии. Вслед за ней это сделали Англия, Голландия, Дания и Швеция.

Произошедшие события, свидетельствовавшие о глубочайшем внутреннем кризисе, в котором оказалась Испания, существенно ослабили габсбургскую коалицию.

Вмешательство кардинала де Ришелье в ход революции в Португалии представляется некоторым историкам спорным. Однако он явно видел, что в стране накопилось много недовольных испанским господством. Более того, невозможно даже представить, что такая революция могла бы произойти без хорошо согласованной подготовки и внешней помощи. К тому же от Ришелье было почти невозможно скрыть подобные дела, а посему его участие в событиях в Португалии очевидно. И тут важно отметить тот факт, что наш герой в очередной раз нанес удар по своему противнику, не пролив ни единой капли французской крови.

Установление полного контроля над Лотарингией

Лотарингия служила

перевалочным пунктом между

испанским Франш-Конте и Нидерландами.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

Теперь ему оставалось еще найти приемлемый для всех заинтересованных сторон modus vivendi в Лотарингии, чтобы полностью включить ее в состав Франции – об этом пока еще говорить было рано, однако кардинал счел целесообразным восстановить Карла IV на лотарингском претоле при условии признания им вассальной зависимости от короля Франции.

Напомним, что Карл IV, родившийся в 1604 году, провел детство при французском дворе и был там другом Людовика XIII. В ноябре 1625 года Франсуа де Водемон провозгласил себя герцогом Лотарингским. Генеральные штаты Лотарингии согласились с этим, но через пять дней он отрекся в пользу своего сына Карла, который и стал с тех пор Карлом IV Лотарингским.

В дальнейшем отношения Лотарингии с Францией ухудшились, так как Людовик XIII не был готов принять образ действий Карла, который весьма активно поддерживал противников кардинала де Ришелье, в частности Гастона Орлеанского. Если мы помним, последний сбежал туда и тайно сочетался браком с сестрой Карла IV.

В сентябре 1633 года французские войска захватили Лотарингию, что вынудило Карла IV отречься в пользу своего брата, а сам Карл после этого присоединился к имперским войскам и начал воевать против шведов, а потом и против французов. Естественно, он надеялся вернуться в Лотарингию и уже примерно с 1639 года начал осторожно выяснять возможности примирения с Людовиком XIII.

Узнав об этом, кардинал де Ришелье поручил своему любимцу графу де Шавиньи, о котором поговаривали, что он побочный сын самого кардинала, вступить в секретные переговоры с Карлом. Эти переговоры проходили в конце февраля – начале марта 1641 года, и обе стороны достигли договоренности.

После этого герцог приехал в Париж и увиделся там с Ришелье, после чего он имел беседу с королем. Рассказывают, что он опустился перед ним на одно колено и сказал, что пришел мириться с Его Величеством, отдавая себя полностью на его милость. Король предложил ему подняться, но тот отказался, заявив, что не встанет, пока король не простит ему все его прежние ошибки.

Происходило это 10 марта 1641 года, и Людовик XIII сказал тогда:

– Мой кузен, прошлое забыто навсегда…

А 29 марта того же года Людовик XIII и Карл IV скрепили своими подписями Парижский мирный договор, восстанавливающий герцога Лотарингского на престоле, но уже в качестве формального вассала Франции. В обмен на вывод французской армии из Лотарингии Карл IV обязался не вступать более ни в какие антифранцузские коалиции, оказывая королю Франции помощь в войне с Габсбургами.

Но Карл IV не был бы самим собой, если бы не обманул в очередной раз. Буквально за несколько дней до подписания Парижского договора он заверил у нотариуса документ, говоривший о том, что его союз с Францией не может иметь законной силы, так как он был заключен под принуждением.

Это был прямой плевок в сторону кардинала де Ришелье, а тот подобных вещей не прощал никому. В результате не прошло и нескольких месяцев, как Карлу пришлось за это поплатиться. Произошло это так: 15 августа 1641 года Франция объявила войну Лотарингии и в течение всего двух недель полностью оккупировала ее. Все. Престол Лотарингии Карл вновь потерял, будучи объявленным заговорщиком, а потом бежал и вновь нанялся на службу к Габсбургам.

Таким образом, с Лотарингией было покончено, но окончательно она вошла в состав Франции лишь в 1766 году, уже при Людовике XV, навсегда потеряв свою политическую самостоятельность.

Мятеж графа Суассонского

Граф Суассонский

погиб в час своей победы…

Энтони ЛЕВИ

Но отдыхать кардиналу де Ришелье не пришлось. Организатором нового заговора стал Луи де Бурбон, граф Суассонский, принц крови и родственник (троюродный брат) Людовика XIII. В свое время он уже был замешан в одном из заговоров Гастона Орлеанского, а теперь, с 1637 года, безвыездно проживал в принадлежавшем ему Седане, у самой границы с испанскими Нидерландами.

С давних пор лелеял он мысль об устранении ненавистного ему кардинала де Ришелье. Весной 1640 года ему удалось завязать нить новой интриги, втянув в нее герцога Анри II де Гиза и Фредерика-Мориса де Ля Тур д’Оверня. Одновременно он установил тайные связи с испанцами и австрийцами, с помощью которых к весне 1641 года ему удалось сформировать армию, с которой он двинулся на Париж.

Захватив несколько населенных пунктов, мятежники заявили, что кардинал де Ришелье является самым большим и самым опасным врагом короля и государства.

Узнав о выступлении мятежников, кардинал де Ришелье направил им навстречу снятую с фронта армию 57-летнего маршала Гаспара де Колиньи, герцога де Шатийона. Но произошло непредвиденное: граф Суассонский довольно легко разгромил его 6 июля 1641 года в сражении при Ля Марфэ, что в двух шагах от Седана.

На стороне маршала в этот день было 11 000 человек пехоты и 2000 кавалеристов, а на стороне графа Суассонского – 4000 солдат из Седана и примерно 7000 имперских наемников.

Королевские войска подошли к месту сражения примерно к одиннадцати часам, и противник уже ждал их, занимая хорошие позиции. А потом, когда начался бой, Фредерик-Морис де Ля Тур д’Овернь (брат будущего знаменитого французского маршала Тюренна) обошел со своей кавалерией ряды королевских войск и ударил им в тыл.

Началась паника, войска побежали, и герцог де Шатийон даже потерял в суматохе весь свой багаж. Вскоре после полудня все было закончено.

Казалось бы, дорога на Париж теперь была открыта, но вот тут-то и произошел тот самый Его Величество Случай. Опьяненный победой, граф Суассонский гарцевал на коне с пистолетом в руке, окруженный своими офицерами. Потом он попросил воды и стал пить прямо из кувшина, не выпуская из рук пистолета. Внезапно раздался выстрел, и граф замертво упал с простреленной головой…

Имел место глупейший несчастный случай, но эту смерть молва тут же приписала кардиналу де Ришелье, подославшему к графу убийцу.

В «Мемуарах» одного из очевидцев этого события написано:

«Судьба этого принца тем более печальна, что он погиб не в сражении, а сразу после победы, окруженный своими гвардейцами и офицерами, но при этом никто не знает наверняка, кем и когда он был убит. Для меня, собравшего все, что об этом говорилось, очевидно, что он убил себя сам: он два раза поднимал забрало своего шлема прицелом пистолета, и Рикемон, его шталмейстер, предупреждал его о том, что может произойти непоправимое. Очевидно, что пуля попала ему прямо в лоб, и выстрел был произведен с такого близкого расстояния, что в голове его можно было найти обрывки бумаги. Однако тот факт, что в момент, когда он сделал это, случаю было угодно, чтобы никто этого не увидел, свидетельствует лишь об отчаянии тех, кто его окружал. <…> Их страх перед кардиналом де Ришелье подсказал им, что это именно он организовал это убийство посредством предателя, затесавшегося в рядах гвардейцев».

И все же многие тогда говорили об убийстве. Да и теперь тоже порой так говорят. В частности, историк Антуан Жэ в связи с этим пишет:

«Победа открывала графу Суассонскому дорогу на Париж и давала ему возможность свергнуть Ришелье. Смерть этого принца была необходима министру, и почему бы не подумать, что именно он все это и организовал?»

Как бы то ни было, кардинал был очень обрадован подобной новостью. В одном из своих писем тогда он заметил:

«Если месье де Шатийон проиграл битву вследствие своего просчета, то Франция очень много выиграла от потери графа».

После нелепой гибели своего предводителя армия мятежников быстро стала распадаться. Удивительно, но смерть графа Суассонского, бывшего душой и головой всего предприятия, оказалась фатальной для заговора: все настолько поверили в могущество «Красного дьявола» (так называли Ришелье из-за цвета его кардинальской мантии), что подумали, что его месть может достать любого и в любом месте…

В результате герцог де Гиз был приговорен к смерти, но бежал во Фландрию. Все его имущество во Франции было конфисковано. Возглавивший остатки армии де Ля Тур д’Овернь отступил к Седану и укрылся за мощными городскими стенами. После этого он стал искать пути примирения с Людовиком XIII, лично возглавившим поход на Седан.

Этот человек в тот момент носил титул герцога Буйонского, и во многих источниках его называют именно так. В любом случае, он не стал дожидаться, пока королевская армия возьмет Седан, а на свой страх и риск явился в ставку короля, сдавшись на его милость. При этом он называл кардинала де Ришелье не иначе как «самым великим министром, каких только знал мир». И он был прощен, получив право отобедать в компании короля и его первого министра. Очень скоро мы увидим, насколько искренен был этот самый герцог…

Породнение с королевской семьей

Ришелье в первые месяцы 1641 года

устроил свадьбу своей

не блиставшей красотой племянницы.

Энтони ЛЕВИ

После описанных выше событий положение нашего героя еще более укрепилось. А в довершение ко всему он в 1641 году еще и породнился с королевской семьей. Во всяком случае, кардиналу удалось выдать свою 13-летнюю племянницу Клер-Клеманс де Майе-Брезе – дочь маршала Урбена де Майе-Брезе и младшей сестры кардинала Николь – замуж за Луи II де Бурбон-Конде, герцога Энгиенского, то есть за будущего Великого Конде, сына принца Анри II де Бурбон-Конде и Шарлотты-Маргариты де Монморанси.

С сожалением приходится констатировать, что этот брак, заключенный в Милли-ле-Мёгон 11 февраля 1641 года, принес несчастье всему роду Конде, обрекая его на вырождение.

Дело в том, что сестра Ришелье страдала тяжелым психическим расстройством: ей казалось, что она сделана из хрусталя. Николь боялась «разбиться», и потому стоило огромного труда заставить ее присесть или уложить спать. Ее муж маршал де Майе-Брезе довольно скоро оставил такую жену, и она безвыездно прожила до конца своих дней в своем замке в Анжу. Как ей удалось родить – это даже трудно себе представить, но их дочь с ранних лет воспитывалась отдельно от матери.

Это было тщедушное существо небольшого роста, с довольно правильными чертами лица, но унаследованными от матери отклонениями. Она-то и принесла несчастье семейству Конде.

Во всяком случае, старший сын от этого брака, Анри-Жюль, родился в июле 1643 года психически неполноценным. Герцог де Сен-Симон в своих «Мемуарах» утверждает, что он не имел друзей и был неспособен их иметь. Он же уточняет, что Анри-Жюль де Бурбон-Конде страдал ликантропией, то есть помешательством, при котором больной считает себя каким-то животным. По его словам, принц «считал себя то собакой, то другим животным, которых он постоянно имитировал».

Второй сын несчастной Клер-Клеманс де Майе-Брезе, которого назвали именем Луи, родился в 1652 году и прожил всего семь месяцев.

Один из внуков Клер-Клеманс де Майе-Брезе, Луи III де Бурбон-Конде, родившийся в 1668 году, страдал эпилепсией и врожденным уродством. Другой внук, Анри, прожил всего неполных три года, а еще один внук, Луи-Анри – несколькими месяцами больше.

Понятно, что все это обнаружится уже после смерти кардинала де Ришелье. Тогда же, в 1641 году, он испытывал понятное чувство удовлетворения от заключенной сделки, которая обошлась ему в 600 000 ливров, ибо таково было приданое невесты.

Ришелье и новая Франция (Канада)

Современная провинция Квебек

многим обязана Ришелье.

Франсуа БЛЮШ

Нельзя не отметить и следующий факт: при кардинале де Ришелье началось активное освоение Новой Франции (Канады).

Точнее, оно началось, когда французский мореплаватель Жак Картье из Сен-Мало в 1534 году высадился на полуострове Гаспе, где водрузил крест в знак того, что эти земли отныне принадлежат французской короне.

Историк Е.В. Тарле отмечает:

«Первый толчок французским заморским странствованиям очень просто и непосредственно был дан коротенькой инструкцией, врученной в 1534 году королем Франциском I моряку из западнофранцузского города Сен-Мало Жаку Картье, которому суждено было открыть Канаду: в королевской инструкции ему предписывалось “отправиться в новые земли, открыть те острова и страны, где, как говорят, должно находиться большое количество золота”».

Так Жак Картье стал местным уполномоченным французского короля Франциска I. Но не первым, как утверждает Е.В. Тарле, ибо первым был Джованни Верраццано, итальянец на французской службе, который в 1524 году первым из европейцев проплыл вдоль восточного побережья Северной Америки (от Ньюфаундленда до Флориды) и первым употребил термин «Новая Франция».

Во время своего второго путешествия, в 1535 году, Жак Картье поднялся вверх по реке, которую он назвал рекой Святого Лаврентия. При этом его главной целью было найти новый морской путь в Азию. Соответственно он исследовал близлежащие территории и составлял карты. Так он добрался до местечка Стадаконе, где встретился с Доннаконой, вождем местного племени ирокезов. На своих картах он обозначил территорию вокруг Стадаконе как «страна Канада», и это название позже стало обозначать всю долину реки Святого Лаврентия, а позже – и всю Новую Францию. Затем французский исследователь поднялся еще выше по течению реки до местечка Ошелага (нынешний Монреаль), где его дальнейшее продвижение было остановлено крутыми речными порогами.

В Стадаконе Жак Картье и его спутники провели суровую зиму, и многие тогда умерли от холода и цинги.

Во время своего третьего путешествия, в 1541 году, Жак Картье исследовал долину реки Святого Лаврентия, основал форт Шарлебур-Рояль на реке Кап-Руж, в нескольких милях вверх по течению от Стадаконе.

В 1542 году за Картье должен был последовать Жан-Франсуа де Ля Рок де Роберваль с группой из примерно ста колонистов. Но, безрезультатно прождав всю зиму, Картье отправился домой. Он встретил Роберваля и его людей в гавани Сент-Джонс на Ньюфаундленде. Роберваль был старше Картье по званию, но последний отказался сопровождать колонистов в Квебек и самовольно отплыл во Францию. В результате экспедиция Роберваля отправилась дальше сама, совершив неудачную попытку основать колонию на том самом месте, где зимовал Жак Картье во время своей второй экспедиции. К следующей весне около 60 колонистов умерло, и в сентябре 1543 года колония была эвакуирована.

Е.В. Тарле констатирует:

«Роберваль, гугенот по религиозным убеждениям, носился с мыслью <…> основать за морем протестантскую французскую колонию. Из этой попытки ничего не вышло».

Вернувшись во Францию, он стал одной из первых жертв религиозных войн: в 1560 году католики убили его на одной из улиц Парижа.

Следует заметить, что вслед за Жаком Картье в Америку последовали и другие французы. Например, в 1555 году Николя Дюран де Виллеганьон попытался основать колонию в заливе Рио-де-Жанейро, но был быстро вытеснен оттуда португальцами. Затем, в 1562 и 1565 гг., гугеноты Жан Рибо и Рене Гулен де Лодонньер предприняли попытку основать поселения в Южной Каролине и во Флориде, но их убили испанцы, причем с Жана Рибо была содрана кожа и отправлена в виде трофея в Испанию, в подарок королю Филиппу II.

* * *

После этого Франция на долгие годы прекратила попытки освоения новых земель. Ей было не до этого, ибо ее «накрыли» собственные проблемы – начинались кровопролитные религиозные войны.

А вот между 1598 и 1603 гг. король Генрих IV присвоил бретонцу Труалю де Ля Рош де Мегуэ титул генерал-лейтенанта Канады, Ньюфаундленда и Лабрадора, и был основан новый опорный пункт для дальнейшей колонизации с несколькими десятками поселенцев. Его построили на острове Сабль, удаленной песчаной полосе на юго-востоке от Новой Шотландии. Поселение это обернулось очередным провалом.

В итоге после многочисленных неудачных попыток колонизации (Новый Ангулем на Лонг-Айленде и Сен-Огюстен во Флориде), французам наконец удалось создать постоянное поселение в Тадуссаке, на берегу пролива Святого Лаврентия. Произошло это в 1600 году. Это поселение, построенное Пьером Шовэном, просуществовало около трех лет.

Затем Пьер Дюгуа де Монс в 1605 году основал на побережье залива Фанди Пор-Рояль.

* * *

Настоящая французская колонизация Канады началась лишь после того, как король Генрих IV утвердил статут компании, образовавшейся в Париже с целью монополизировать торговлю мехами в Новой Франции, и отправил туда экспедицию под начальством Самюэля де Шамплена.

Его экспедиция прибыла в Канаду и приступила к широкому обмену европейских товаров на меха. И именно он, кстати, дал местности вокруг Пор-Рояля название Акадия (ныне Новая Шотландия).

В 1608 году Самюэль де Шамплен отплыл вверх по эстуарию Святого Лаврентия и основал форт Квебек, через который стала вестись торговля пушниной. Этот форт был построен на месте давно заброшенного ирокезского поселения Стадаконе, где в свое время побывал Жак Картье, и Шамплен стал его управляющим. В дальнейшем это место оказалось благоприятным для создания постоянной колонии. Затем, закрепившись в Квебеке, Шамплен начал систематическое исследование всего бассейна реки Святого Лаврентия. При этом французам удалось заключить союз с индейскими племенами гуронов и алгонкинов, которые поставляли им пушнину. Зато их отношения с ирокезами так и остались враждебными.

Е.В. Тарле пишет:

«Шамплен вмешался в нескончаемые войны индейских племен. Уже летом 1609 года он соединил свой маленький отряд с племенем гуронов и вторгся в землю ирокезов, с которыми гуроны находились в войне. Ирокезы были разбиты, часть их земли захвачена французами, но они вовсе не смирились, и в одной из повторных экспедиций Шамплен был ирокезами наголову разбит».

На самом деле Шамплен едва унес ноги с берегов озера Онтарио, где в октябре 1615 году он потерпел поражение. Но зато в 1612 году вице-королем Новой Франции был назначен Анри де Бурбон, принц де Конде, и он сделал Шамплена своим представителем в Канаде. После этого в колонизацию Канады включились торговые компании, а также католическая церковь.

Отметим, что первые католические миссионеры прибыли в Новую Францию в 1615 году, и они в 1620 году основали обитель на реке Сен-Шарль. С этих пор местных жителей начали обращать в католичество, а в 1625 году иезуиты основали в Квебеке учебное заведение, где обучались как французы, так и гуроны. А вот ирокезы, подстрекаемые англичанами, постоянно нападали на гуронов и убивали католических миссионеров.

Население французских колоний росло очень медленно. И главными причинами этого были крайне суровый климат Канады, болезни и весьма непростые отношения с индейцами.

Самюэль де Шамплен управлял всеми делами и лично возглавлял экспедиции по неизведанным окрестностям Квебека. Куда он не мог поехать лично, он посылал доверенных людей. Одним из таких людей был Этьен Брюле, первый белый человек, ступивший на землю Пенсильвании, и позднее первым, увидевшим озеро Верхнее. Кстати, в 1609 году Шамплен совершил путешествие по реке Ирокез и открыл озеро, которое было названо его именем, а в 1615 году он ходил на каноэ вверх по течению реки Оттава.

* * *

А тем временем во Франции к власти пришел Людовик XIII, и он, всецело поглощенный войной со своей матерью, мало думал о заморских колониях. В результате в 1624 году Шамплен приехал на родину, чтобы добиться аудиенции и лично просить о средствах, в которых ему постоянно отказывали. И тогда в дело вмешался кардинал де Ришелье, и именно он предоставил Шамплену нужные деньги. В благодарность Шамплен, принявшийся активно укреплять Квебек, назвал реку Святого Лаврентия именем кардинала.

Таким образом, Ришелье придал новый импульс колониальной политике Франции, а в 1627 году он основал «Компанию Ста Сотоварищей» (Compagnie des Cent-Associés) в Новой Франции и Акадии. Ее капитал составлял 300 000 ливров. Целью компании, в которую входили сам Шамплен и Анри де Левис, герцог де Вантадур (с титулом вице-короля), была колонизация Новой Франции от Флориды до полярного круга. Для этого земли Новой Франции были распределены между ста влиятельными торговцами и аристократами в обмен на обещание заселять их истинными христианами.

Историк Е.В. Глаголева пишет:

«Расходы на строительство поселений пытались покрыть доходами от торговли пушниной и рыбой. Компания обладала монополией на торговлю в Канаде при условии, что каждый год будет перевозить туда определенное число поселенцев, устраивать их, снабжать всем необходимым – скотом, орудиями труда и т. д. Однако война с Англией парализовала ее деятельность».

Франсуа Блюш уточняет:

«Ее целью было превратить Канаду в колонию, населенную 40 тысячами европейцев (!). Увы, эта цифра предполагала прибытие в Америку 3000 колонистов ежегодно. А в июле 1629 года Квебек захватили англичане».

Да, к сожалению, в 1629 году, когда Англия объявила Франции войну, Шамплен вынужден был сдать Квебек английской флотилии под командованием Дэвида Кёрка, появившейся рядом с городом. Произошло это следующим образом. Шесть британских военных кораблей подошли к Квебеку, в котором тогда жило около 200 человек, но Шамплен отказался капитулировать. Но вскоре в городе начался голод, и к весне единственным видом пропитания остались коренья, которые люди находили в лесу…

После капитуляции Шамплена забрали в Англию в качестве пленника. Удивительно, но Людовик XIII так мало дорожил этой колонией, что не потребовал ее обратно. Однако Ришелье был другого мнения. Он снарядил шесть кораблей, и через три года возвратил Франции Канаду.

4 июля 1632 года два транспортных судна подошли к ее берегам. На них из Франции прибыло 300 человек. В результате Самюэль де Шамплен в 1633 году стал губернатором, а Квебек постепенно начал превращаться в процветающий город.

Шамплен был окружен всеобщим уважением и почетом и умер 25 декабря 1635 года, после чего его с большими почестями похоронили в основанном им Квебеке.

Е.В. Тарле отмечает:

«Канада была возвращена французам. Дело Шамплена, умершего в 1635 году, было спасено: французская колония удержалась и утвердилась за Францией еще на 100 лет».

В 1633 году был основан город Труа-Ривьер.

В 1639 году Жером Ле Руайе де Ля Доверсьер получил титул сеньора острова Монреаль и главы общества «Нотр-Дам-де-Монреаль», созданного католической церковью для распространения христианства среди местных жителей. А губернатором этой новой колонии обществом был избран офицер Поль Шомеди де Мезоннёв. К апрелю 1641 года там уже жило 248 мужчин и 45 женщин и детей.

В результате 17 мая 1642 года был основан город Монреаль[24], который контролировал всю меховую торговлю колонии с внутренними областями континента.

Для прекращения раздоров между колонистами на религиозной почве Ришелье запретил въезд в Новую Францию для гугенотов. Одновременно с этим в Канаде были запрещены протестантские богослужения.

При этом англичане еще в 1583 году объявили своей колонией Ньюфаундленд. В 1610 году английские корабли уже бороздили Гудзонов залив и залив Джеймс. А в 1627 году была основана британская колония Новая Шотландия, и население британских владений в Северной Америке значительно превышало число французских колонистов.

Тем не менее огромная Канада, которая почти в 18 раз больше всей Франции, благодаря прозорливости Ришелье, долгое время принадлежала французам, и лишь в 1763 году она перешла в руки Англии, но это уже совсем другая история…

Заговор маркиза де Сен-Мара

Ришелье уцелел, а вот Сен-Мару

король велел отрубить голову.

Вновь жажда мести не коснулась

непотопляемого кардинала.

Андре КАСТЕЛО

Но вернемся в Европу. Там последней попыткой свергнуть кардинала де Ришелье был заговор Анри Куаффье де Рюзе, маркиза де Сен-Мара. В свое время наш герой сам обратил внимание короля на этого молодого красавца, второго сына маршала Франции Антуана д’Эффиа, бывшего, кстати, близким другом кардинала, с которым они вместе осаждали Ла-Рошель. Маркиз де Сен-Мар в качестве доверенного лица короля сменил придворную даму Марию де Отфор, так как кардинал считал, что она плетет интриги против него.

Жедеон Таллеман де Рео рассказывает об этой истории так:

«Он (кардинал. – Авт.) заметил, что король уже питает некоторую склонность к молодому сеньору, который был красив и хорошо сложен, и решил, что, будучи сыном его ставленника, тот станет послушнее ему, нежели кто-либо другой. Сен-Map противился этому возвышению целых полтора года; он любил удовольствия и достаточно хорошо знал короля; в конце концов он покорился своей судьбе. Король никогда никого не любил так горячо. Король называл его “любезным другом”. При осаде Арраса, когда Сен-Мар находился там с маршалом де л’Опиталем <…> ему пришлось писать королю по два раза на дню; и однажды государь даже заплакал, долго не получая от него вестей. Кардиналу хотелось, чтобы Сен-Map докладывал ему обо всем до самых мелочей».

Маркизу де Сен-Мару было тогда только 18 лет, и его произвели в главные шталмейстеры, то есть в начальники всей королевской конюшни. Заносчивый и самоуверенный юноша тут же принялся обращаться со всеми весьма неуважительно – даже с самим королем. И тот даже однажды пожаловался кардиналу на дурной характер своего фаворита:

«Я позволил себе упрекнуть его в лености, он же возразил мне, что каков есть, таким и останется. Я заметил тогда, что, во внимание к оказанным ему милостям, ему не следовало бы говорить со мной таким тоном, он же отвечал, что не нуждается в моих благодеяниях и прекрасно обойдется без них».

Кардинал кое-как помирил тогда Людовика XIII с наглым фаворитом, но маркиз обиделся на подобное вмешательство, заявив, что не нуждается в покровительстве и не будет послушной марионеткой в руках Ришелье. Заметим, что на последнее (то есть на верную службу) кардинал очень даже рассчитывал.

А через некоторое время молодой маркиз собрался жениться на княгине Луизе де Гонзаг-Невер, опытной честолюбивой придворной кокетке, которая поставила ему условие – чтобы он получил титул герцога или коннетабля Франции. Удивительно, но юноша тут же обратился за содействием к кардиналу. Наверное, у него, как и у многих молодых, была слабая память на нюансы, но Ришелье помнил все, а посему ледяным тоном ответил:

– Не забывайте, месье, что вы лишь простой дворянин, возвышенный милостью короля, и мне непонятно, как вы имели дерзость рассчитывать на такой брак. Я думаю, что княгиня не унизит себя столь незначительной партией. А если она действительно думает о таком замужестве, то она еще более безумна, чем вы.

Ничего не ответив, маркиз де Сен-Мар покинул тогда кабинет первого министра. Он был взбешен и дал себе клятву отомстить за подобные слова.

И, конечно же, опытные заговорщики – Гастон Орлеанский и герцог Буйонский (тот самый Фредерик-Морис де Ля Тур д’Овернь, что еще совсем недавно назвал Ришелье «самым великим министром, каких только знал мир» и был прощен под Седаном) – с готовностью откликнулись на инициативу де Сен-Мара. Они вместе составили проект соглашения с Испанией; точнее, оба герцога с важным видом диктовали, а недальновидный де Сен-Мар собственноручно писал этот крайне компрометировавший его документ. Согласно этому соглашению, король Филипп IV должен был выставить 12 000 человек пехоты и 15 000 кавалерии, а также обеспечить руководителей заговора деньгами. Гастон Орлеанский намеревался в случае удачи заговора занять престол, де Сен-Мар – место кардинала де Ришелье, а испанцы – получить выгодный мир, которого они давно и тщетно добивались, воюя с французами.

Одним из наиболее оборотистых участников заговора оказался друг де Сен-Мара Луи д’Астарак, виконт де Фонтрай. Это был калека с двумя горбами. Однажды он вместе с несколькими молодыми дворянами осмеял спектакль, поставленный, как потом выяснилось, по распоряжению кардинала де Ришелье. Кардинал не забывал подобных выходок. Встретив через несколько дней виконта в приемном зале своего дворца в минуту, когда докладывали о прибытии иностранного посла, он громко произнес:

– Посторонитесь, господин де Фонтрай. А лучше не показывайтесь вовсе. Посол прибыл во Францию не для того, чтобы рассматривать уродов.

После этого оскорбленный де Фонтрай стал смертельным врагом кардинала, превратившись в энергичного и инициативного участника заговора. В частности, именно он, переодетый монахом-капуцином, ездил в Мадрид для встречи с главой испанского правительства Оливаресом.

Очевидно, что кардинал де Ришелье никогда не пропускал мимо себя подобные «выступления». Его агенты были повсюду и работали очень эффективно. А это значило, что заговорщики не сумели сохранить свои замыслы в тайне. По крайней мере, Луиза де Гонзаг-Невер, непримиримая противница кардинала де Ришелье и в недалеком прошлом любовница Гастона Орлеанского, писала де Сен-Мару, что о «его деле» много болтают в Париже. Молодой маркиз и в самом деле был окружен шпионами кардинала, и последнему было прекрасно известно о том, что заговорщики решили осуществить очередное покушение на него. Более того, кардинал даже получил от своих агентов копию соглашения, заключенного заговорщиками с Испанией, и настоял на аресте виновников.

Виконт де Фонтрай первым смекнул, что игра проиграна, и он сказал де Сен-Мару:

– Сударь, вам пора спасаться.

Но тот лишь посмеялся в ответ.

– Что до вас, – заметил тогда калека, – то вы будете еще достаточно высокого роста и после того, как вам снесут голову с плеч, а я, право же, слишком мал для этого.

И он бежал за границу, вновь переодевшись в капуцина.

В романе Альфреда де Виньи о Сен-Маре утверждается, что тот решил умереть, узнав, что Луиза де Гонзаг-Невер обручилась с королем Польши Владиславом IV Ваза. Что он якобы отказался возглавить многотысячное войско, собранное заговорщиками, и сам благородно отдал свою шпагу Людовику XIII.

В действительности все было намного проще. Обручение Луизы де Гонзаг-Невер произошло в 1646 году, то есть уже после ареста де Сен-Мара. А тот не только не вручил шпагу королю, а еще до подписания приказа об аресте пытался бежать. Его нашли 13 июня 1642 года скрывавшимся в бедной лачуге на одной из столичных окраин: городские ворота были закрыты, и беглец просто не имел возможности покинуть Париж.

После его ареста первым, как обычно, предал своих сообщников Гастон Орлеанский. Он выдал всех просто ради того, чтобы его избавили от утомительных очных ставок и допросов. Так же поступил вскоре и герцог Буйонский. Взамен они оба получили помилование.

А вот несчастный маркиз де Сен-Мар 12 сентября 1642 года взошел на эшафот. Ему было тогда всего 22 года.

Главным сподвижником де Сен-Мара в задуманном им предприятии по устранению «тирана-кардинала» был его лучший друг 35-летний Франсуа-Огюст де Ту, у которого тоже были свои сугубо личные мотивы для ненависти к Ришелье. Этот человек был обезглавлен в тот же день[25].

Но до этого де Сен-Мара после множества допросов привезли в Лион, где он предстал перед членами Следственной комиссии. Там он рассказал обо всем и признался, что господин де Ту знал о договоре с Испанией, но все время пытался убедить его не принимать в этом участия. Потом ему устроили очную ставку с его другом, но тот лишь пожал плечами и ни единым словом не упрекнул его в предательстве.

По сути, де Ту знал об измене Франции, но не стал доносить на своего друга. На суде он так объяснил причины этого:

– Я узнал о договоре, заключенном с Испанией, из рассказа самого де Сен-Мара, но тот сказал мне, что договор вступит в силу лишь в том случае, если французские войска потерпят поражение в Германии. Но наши войска постоянно одерживали победы, а потому у меня не было никакой надобности изменять другу ради спасения государства от воображаемой опасности…

На основании этого некоторые судьи были даже склонны оправдать де Ту, но кардинал де Ришелье потребовал для него смертной казни, базируясь на старом декрете Людовика XI, предписывавшем карать главных зачинщиков измены наравне с теми, кто знал о ней, но не довел безотлагательно до сведения правительства.

Удивительно, но сам де Сен-Мар был столь далек от мысли о смерти, что когда ему перед объявлением приговора предложили поесть, он ответил:

– Есть я не хочу. Мне прописаны пилюли, дабы очистить желудок, надобно их принять.

Жедеон Таллеман де Рео дальнейшее описывает так:

«Он так почти ничего и не съел. Потом ему объявили приговор. При этом столь суровом и неожиданном известии он не выказал, однако, и признака удивления. Он держался стойко, и та мучительная борьба, которая происходила в его душе, никак не проявилась внешне. Хотя, согласно приговору, его не должны были подвергать пытке, ему все же пригрозили ею. Это его растревожило, но он и тут ничем не выдал себя и уже начал расстегивать свою куртку, когда ему велели поднять руку и говорить правду. Он продолжал стоять на своем и заявил, что добавить ему больше нечего. Умер он с поразительным мужеством, не стал говорить пустых речей, а только поклонился тем, кого увидел в окнах и узнал; он все делал поспешно и, когда палач хотел отрезать ему волосы, отнял у него ножницы и передал их брату-иезуиту. Он пожелал, чтобы ему лишь слегка подрезали волосы сзади, остальные он начесал себе на лоб. Он не захотел, чтобы ему завязывали глаза. Когда палач нанес удар, глаза Сен-Мара были открыты…»

Рассказывают, что, уже стоя перед палачом, господин де Ту спросил маркиза де Сен-Мара:

– Кто же из нас умрет первым?

– Будет так, как вы сочтете нужным, – последовал ответ.

И тут отец Малавалетт, исповедник де Сен-Мара, спросил, указав на господина де Ту:

– Вы – старший?

– Да, – ответил тот, а потом продолжил, обратившись к де Сен-Мару. – Но вы отважнее меня, так, может быть, вы и покажете мне путь к славе?

– Увы, я открыл вам путь в бездну, – вздохнул де Сен-Мар, – и я пойду первым.

По свидетельствам очевидцев, палач был настолько неловок, что ему потребовалось двенадцать ударов, чтобы отрубить голову бедняги де Сен-Мара. Народ, наблюдавший за казнью, рыдал…

Враги кардинала де Ришелье утверждают, что он был человеком злопамятным и что Франсуа-Огюст де Ту погиб исключительно из-за этого. Но, на наш взгляд, в этом случае кардинал вряд ли руководствовался исключительно чувством мести. Скорее, он хотел расправой над этим человеком навести ужас на своих противников, которых еще оставалось очень и очень много.

Часть пятая

Ночь, что ожидает всех

Смерть Марии Медичи

Ей так и не удалось отомстить

своему кровному врагу – Ришелье,

главному виновнику всех ее бед и несчастий.

Андре КАСТЕЛО

Мы уже давно не упоминали имени Марии Медичи, но она была еще жива. В описываемые времена она перебралась из Брюсселя в Кёльн, где местный курфюрст выразил желание оказать ей прием. Там она и умерла 3 июля 1642 года, всеми во Франции забытая и практически в полной нищете (курфюрст оказался человеком весьма прижимистым). Через неполных два месяца ей должно было исполниться 69 лет. Она была еще достаточно крепкой, но совсем заплывшей жиром. Ее точно налитое свинцом лицо выглядело еще крупнее из-за двойного подбородка, который имелся у нее уже и в 27 лет, когда она выходила замуж за Генриха IV. Довершали ее портрет голубые глаза навыкате, вьющиеся седые волосы, уложенные наверх по флорентийской моде, узкий лоб и характерный для всех Медичи упрямый изгиб губ. В длительном изгнании число жемчугов и бриллиантов, к которым она всегда питала страсть, свелось к нулю, зато особая набожность, всегда ее отличавшая, достигла ни с чем не сравнимых масштабов.

Некоторые утверждают, что перед смертью Мария Медичи простила кардинала де Ришелье. Как говорится, не факт. Во всяком случае, когда папский нунций, отправлявший ее в последний путь, предложил ей в знак примирения отправить кардиналу браслет с ее портретом, который она носила на руке, бывшая королева ответила:

– Это уж слишком…

Что касается кардинала де Ришелье, то он, узнав о ее смерти, лишь презрительно усмехнулся. Впрочем, надо отдать ему должное: он позаботился о том, чтобы честь Франции была соблюдена, лично передав 100 000 ливров на оплату ее долгов и подготовив все для возвращения ее тела в Париж (она была похоронена в Сен-Дени, рядом с мужем-королем и его предшественниками). Тогда он и предположить не мог, что ему самому оставалось жить всего каких-то пять месяцев.

Смерть кардинала де Ришелье

Он умер 4 декабря днем, спокойно,

с достоинством и с чувством удовлетворения

от того, что на протяжении всей своей жизни

преданно служил церкви и государству.

Энтони ЛЕВИ

Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» констатирует:

«Непрерывная череда стольких успехов и стольких отмщений, такое могущество сделали имя кардинала де Ришелье одинаково грозным и для Испании, и для Франции. Он возвращался в Париж, как бы справляя триумф. Королева боялась проявлений его раздражения; и даже сам король не сохранил достаточно власти, чтобы защитить своих собственных ставленников: у него не оставалось почти никого, кроме Тревиля[26] и Тиладе[27], кому он мог бы довериться, и все же ему пришлось с ними расстаться, чтобы удовлетворить кардинала».

Тем не менее время шло, и состояние здоровья кардинала и главного министра королевства вдруг резко ухудшилось, и он принял решение продиктовать завещание. В нем он просил похоронить его в новой, отстроенной по его распоряжению церкви Сорбонны. Практически все свои наличные средства (по некоторым данным, состояние кардинала оценивалось в 20 000 000 ливров) он завещал герцогине д’Эгийон (своей любимой племяннице Марии-Мадлен де Комбале). Герцогство и титул де Ришелье он решил передать внучатому племяннику Арману-Жану де Виньеро, внуку своей сестры Франсуазы. Он также подтвердил передачу принадлежащего ему кардинальского дворца в дар Людовику XIII. Всего завещание кардинала де Ришелье, соответствующим образом заверенное, составило шестнадцать с половиной страниц.

* * *

Осенью 1642 года он посетил лечебные воды в Бурбон-Ланси, и там, будучи уже совсем немощным от мучившей его болезни, кардинал до последнего вздоха по несколько часов в день диктовал секретарям всевозможные дипломатические наставления, распоряжения губернаторам провинций и даже приказы по армиям.

Об этой поездке в Бурбон-Ланси всезнающий Жедеон Таллеман де Рео рассказывает так:

«Кардинала несли на огромных носилках и, дабы его не тревожить, проламывали стены домов, где он останавливался, а ежели было высоко, то со двора наверх сооружали сходни и вносили его через окно, выставив раму. Несли его посменно двадцать четыре человека. Как только он добрался до Луары, его пришлось доставлять с баркаса на берег к отведенному ему жилищу. Мадам д’Эгийон следовала за ним на отдельном баркасе; многие другие сопровождали его таким же образом. Все вместе напоминало целую небольшую флотилию. Эскортом ему служили две конные роты, одна по эту, другая по ту сторону реки. Пришлось прокладывать дороги в тех местах, где вода была низкой, что же до Бриарского канала, который почти высох, пришлось открыть там шлюз; сию почетную обязанность возложили на герцога Энгиенского».

К сожалению, целебные ванны в Бурбон-Ланси не помогли, и врачи стали говорить, что кардинала следует прооперировать.

28 ноября 1642 года наступило резкое ухудшение. В те дни кардинал признался в одном из писем:

«Этой ночью я жестоко страдал от ревматических болей. Врачи считают необходимым пустить кровь, правда, опасаются перерезать вены. Я в руках Господа…»

Как известно, кровопускание – это один из древнейших методов лечения, который был известен еще до нашей эры. Смысл его заключается в том, что, выпуская некоторую часть крови из организма, врачи заставляли его вырабатывать новую кровь, то есть включать внутренние резервно-восстановительные механизмы, что нередко улучшало общее состояние человека. Но в данном случае кровопускание не дало результата, а лишь до предела ослабило больного. Кардинал начал терять сознание, но каждый раз, приходя в себя, еще пытался работать.

Жедеон Таллеман де Рео уточняет:

«Кардинал велел закрыть себе искусственный свищ, ибо рука его слишком быстро сохла. Это, вероятно, его и погубило; после того, как свищ закрыли, он прожил недолго. Король навестил кардинала лишь незадолго до его смерти и, застав его в весьма плохом состоянии, вышел заметно повеселевшим. Священник церкви святого Евстафия явился напутствовать кардинала. Говорят, будто он сказал кюре, что у него не было иных врагов, кроме врагов государства».

Людовик XIII и в самом деле посетил умирающего. Произошло это 2 декабря, и они совещались о чем-то в течение нескольких часов.

– Сир, – слабым голосом сказал кардинал, – вот мы и прощаемся. Покидая Ваше Величество, я утешаю себя тем, что оставляю ваше королевство более могущественным, чем оно когда-либо было, в то время как все ваши враги повержены. Единственное, о чем я осмеливаюсь просить Ваше Величество за мои труды и мою службу, это продолжать удостаивать вашей благосклонностью и вашей защитой моих племянников и родных. Я дам им свое благословение лишь при условии, что они останутся преданы вам до конца.

Людовик XIII пообещал выполнить все просьбы умирающего и покинул его.

После этого наш герой попросил честно сказать, сколько ему еще осталось. Врачи отвечали уклончиво, и лишь один из них осмеливается сказать:

– Монсеньор, думаю, что в течение суток вы либо умрете, либо встанете на ноги.

– Хорошо сказано… – прошептал кардинал и впал в забытье.

* * *

Ранним утром 4 декабря он принял последних посетителей – посланцев Анны Австрийской и Гастона Орлеанского, которые решили так заверить кардинала в своих якобы самых лучших чувствах. Появившаяся вслед за ними племянница Мари-Мадлен де Комбале, которой кардинал в 1638 году фактически купил герцогство д’Эгийон, со слезами на глазах стала рассказывать, что одной ее знакомой монахине было видение, что он будет спасен рукой Всевышнего.

– Полноте, дорогая племянница, – ответил ей умирающий, – все это смешно…

В тот же день, 4 декабря 1642 года, кардинал де Ришелье скончался.

Жедеон Таллеман де Рео констатирует:

«Говорят, что смерть он встретил весьма мужественно. Но Буаробер утверждает, будто за два последних года своей жизни кардинал сделался донельзя щепетильным и не выносил ни малейшего двусмысленного слова. Он добавляет, что кюре церкви Святого Евстафия, с которым он об этом беседовал, отнюдь не говорил ему, что кардинал умер столь мужественно, как то растрезвонили. Жак Леско, епископ Шартрский, не раз повторял, что не знает за кардиналом ни малейшего греха. Клянусь, кто этому верит, может поверить и многому другому».

Франсуа Ле Метель де Буаробер – это французский поэт и драматург XVII века, автор восемнадцати пьес. Таким «свидетелям» веры немного. А вот Жак Леско, епископ Шартрский с 1643 по 1656 год, был другом и исповедником кардинала, так что издевка Таллемана де Рео звучит тут не очень уместно.

* * *

На другой день после смерти главного министра королевства король вызвал к себе Джулио Мазарини и известил его о том, что отныне он назначается главой Королевского совета. Губернаторам провинций и местным парламентам было разослано специальное уведомление, в котором говорилось:

«Богу угодно было призвать к себе кардинала де Ришелье. Я принял решение сохранять и поддерживать все установления его министерства, продолжать все проекты, выработанные при его участии, как во внешних, так и во внутренних делах, не внося в них никаких изменений. Я сохранил в моем Совете тех же людей, которые мне там уже служили, и пригласил к себе на службу кардинала Мазарини, в способностях и верности которого я имел возможность убедиться».

* * *

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был похоронен в церкви на территории Сорбонны, в память о поддержке, оказанной университету Его Высокопреосвященством. Точнее, в капелле, которая в 1637 году была пристроена к зданию университета, став архитектурным центром ансамбля Сорбонны. От этих зданий ныне сохранилась лишь капелла – часовня Святой Урсулы, покровительницы студентов, а нынешние корпуса всемирно известной Сорбонны датируются XIX веком.

На площади Сорбонны, в фамильной усыпальнице, сейчас находятся две гробницы: надгробие кардинала де Ришелье, выполненное из мрамора в 1694 году, и Армана-Эмманюэля де Виньеро, знаменитого «дюка де Ришелье» – губернатора Одессы, вернувшегося из России во Францию и умершего 17 мая 1822 года.

Создала гробницу герцогиня д’Эгийон. Сначала она обратилась к скульптуру Бертело, дабы тот изваял мраморную статую кардинала, однако спустя четыре года, в 1650 году, заказ перешел к Симону Гийену. Но, увы… Что-то не срослось.

И все же работы не начинались вплоть до 1675 года, пока 73-летняя герцогиня не подписала контракт со скульптором и академиком Франсуа Жирардоном, который к 1694 году изготовил надгробие по рисунку Шарля Лебрёна, придворного живописца Людовика XIV.

* * *

Надпись на гробнице кардинала в свое время выглядела примерно так:

«Здесь покоится великий Арман-Жан дю Плесси, кардинал де Ришелье <…> велик в благородстве, велик в разуме, велик в мудрости, велик в знании, велик в мужестве, велик в счастии, но еще более велик в благочестии. Он нес славу своего принца, везде он носил свое оружие, он вознес его по всей Европе. Он заставил трепетать всех королей, и мало было престолов, где он не возвысил бы своего государя. <…> Имя его вселяло ужас в душу всех неприятелей державы его. <…> Он был непобедим. <…> Он был бесконечно премудр, бесконечно благополучен. <…> Он низверг ересь и веру, ею плененную, в Ла-Рошели, в том гордом городе, который считался непобедимым. <…> Слава его трудов во имя исправления и совершенства христиан и во имя обращения еретиков превосходна. <…> Он был защитником целомудрия и добрых наук <…> и он должен поистине называться исполином последних веков. <…> Он умер, как жил, великим, непобедимым, восхваляемым, и был он оплакан своим королем, и умер он смиренно, по-христиански и свято. Кто бы ты ни был <…> в молитвах вспомни того, кто через эти вельможные здания Сорбонны оставил память своему великому благочестию. Этот великий кардинал умер в Париже, в четвертый день декабря 1642 года, прожив 57 лет три месяца и один день».

* * *

В смутные времена Великой французской революции над прахом кардинала надругались: толпа полупьяных якобинцев 5 декабря 1793 года вытащила тело из гробницы, разрубив его на части. Эти мерзавцы долго потом носили по городу голову на пике, а затем бросили ее прямо на улице. Вот вам и благодарные потомки… Впрочем, наша история знает мерзости и посильнее. К счастью, проходивший мимо торговец по имени Шеваль подобрал голову Ришелье – точнее, то, что от нее осталось. Он сохранил ее у себя, а затем передал аббату Николя Арме (по некоторым данным, она сначала попала к аббату Бошаму, а потом, когда Бошам умер в 1805 году, – к Арме). И только в 1866 году голова была торжественно передана в Сорбонну.

14 декабря 1866 года с останков головы кардинала было сделано несколько муляжей, один из которых начали выставлять в музее Карнавале. При этом, что удивительно, этот слепок не фигурирует ни в одном каталоге, и нет никакой уверенности в том, что он подлинный.

А в 1895 году тогдашний министр иностранных дел Габриэль Аното, занимавшийся историей кардинала де Ришелье, занялся восстановлением всего, что осталось от его кумира. Была произведена эксгумация останков и сделан слепок с мумифицированной головы кардинала.

При эксгумации присутствовали ученые из Сорбонны, капеллан Сорбонны Буке (будущий епископ Мендский), художник Детайеи и принцесса Алиса Монакская, ибо она была женой умершего в 1880 году последнего герцога де Ришелье.

В протоколе эксгумации было сказано:

«Аното приподнял шелковую ткань, покрывавшую лицо кардинала. Голова была совершенно черная и сохранила остатки рыжих волос на верхней губе и подбородке. <…> Сквозь небольшое полуоткрытое ротовое отверстие были видны зубы».

После проведения фотографических работ и замеров реликвия была помещена в гроб и закреплена со всех сторон бетоном.

Что касается мраморного надгробия, то оно, основательно изуродованное, много лет находилось в Музее Памятников, и лишь относительно недавно было возвращено на свое место в Сорбоннской капелле. Ныне, кстати, там нет никаких служб, ибо она стала интереснейшим выставочным залом.

А вот в Мазаринской библиотеке, старейшей публичной библиотеке Франции, вдруг был обнаружен так называемый мизинец Ришелье. Считается, что он был отрезан в 1793 году каким-то тупым разрушителем гробниц «тиранов», захотевшим присвоить надетый на него драгоценный перстень. А сохранил мизинец аббат Луи-Шарль-Франсуа Пети-Радель, служивший в библиотеке. Он умер в 1836 году, и дальнейшая судьба реликвии была подобна детективной истории. Утверждается, например, что мизинец хранился в стеклянном пузырьке, который был помещен в бюст Ришелье, выполненный скульптором Жаном Вареном. Когда точно мизинец попал в бюст – неизвестно, но в 1823 году были высказаны сомнения в его подлинности. Не обошлось тут и без Габриэля Аното, который, как утверждается, завладел ценной реликвией без каких-либо на то правовых оснований – разве что по праву министра и ярого коллекционера.

Смерть Людовика XIII

Обессиленный ужасными коликами,

перемежающимися с приступами рвоты,

Людовик XIII испустил дух 14 мая.

В сорок один год он выглядел усталым

изможденным стариком.

Жан-Кристиан ПТИФИС

Ровно через пять месяцев после кардинала де Ришелье умер и сам Людовик XIII.

Жедеон Таллеман де Рео рассказывает об этом так:

«Вскоре умер и король. Он всегда боялся дьявола, ибо не любил Бога, но пуще страшился ада. <…> Заболев предсмертным недугом, король стал необычайно суеверным. <…> Людовик XIII умер, сохраняя стойкость духа, и как-то, глядя на колокольню Сен-Дени, которая видна из нового Сен-Жерменского замка, где он лежал, промолвил: “Вот, где я скоро буду”. <…> Король послал за членами Судейской палаты, дабы взять с них обещание в том, что они будут соблюдать составленное им распоряжение: оно было написано по образцу распоряжения кардинала де Ришелье, он лишь немного в нем изменил. Согласно этому распоряжению, при королеве учреждался непременный Совет, где она, как и все, имела только один голос. Король сказал советникам, что, ежели они сделают его вдову регентшей, как ныне покойную королеву-мать, она им испортит все. Королева бросилась ему в ноги; он велел ей тотчас подняться: он хорошо знал ее и презирал.

Король велел окрестить дофина: кардинал Мазарини держал его на руках вместо Папы. <…>

На похороны короля шли, как на свадьбу, а навстречу королеве – словно на пирушку. Ее жалели и не знали, что она собой представляет».

Как мы понимаем, королем после этого стал маленький четырехлетний мальчик, известный теперь как Людовик XIV. Реально же править во Франции начала Анна Австрийская, все-таки провозглашенная регентшей. Мечты ее юности исполнились, и она теперь была совершенно свободна… Впрочем, рядом с ней уже находился Джулио Мазарини, тень кардинала де Ришелье, про которого наш герой частенько говорил, что, если бы ему нужно было обмануть дьявола, он прибегнул бы именно к его талантам.

Память о кардинале де Ришелье

Если Бог существует,

Ришелье за все заплатит.

Если Бога нет, ему повезло.

Папа УРБАН VIII

Со дня смерти кардинала де Ришелье прошло 370 лет, и его имя не забыто.

Именем Ришелье названы города во Франции (в Пуату) и в Канаде (в Квебеке). В Квебеке есть река Ришелье. Улицы Ришелье можно найти в Париже, а также в городах Шателлеро (Франция), Квебек (Канада), Хьюстон (США). В Монреале (Канада) есть площадь Ришелье, а в Париже его именем названа станция метро.

Его статуи стоят в Ришелье и в Люсоне, в Лувре, в музее Бреста и в Мазаринской библиотеке.

Именем Ришелье в 1986 году был назван первый французский атомный авианосец (правительство Жака Ширака потом переименовало его в «Шарль де Голль»).

Существуют десятки портретов великого кардинала. Его изображение присутствовало на старых 1000-франковых банкнотах (1953–1957 гг.) и на новых 10-франковых банкнотах (1960–1968 гг.).

О Ришелье сняты десятки фильмов, и его роль исполняли такие известные актеры, как Эдуар де Макс (1921), Жорж Арлисс (1935), Рено Мари (1953), Даниель Сорано (1961), Чарльтон Хестон (1973), Тим Кэрри (1993), Стефан Ри (2001), Кристоф Вальц (2011) и др. Во Франции о Ришелье был снят и прекрасный исторический шестисерийный телесериал, в котором роль кардинала сыграл Пьер Вернье.

В России кардинал де Ришелье известен по знаменитой экранизации романа «Три мушкетера», и там его роль блистательно исполнил актер Театра на Таганке Александр Трофимов.

В литературе имя Ришелье увековечено в произведениях Вольтера, Александра Дюма, Альфреда де Виньи, Виктора Гюго, Оноре де Бальзака и многих других. Ему посвящены сотни исторических книг и научных статей.

Вот, например, как пишет о нем Александр Дюма в своих «Трех мушкетерах»:

«У камина стоял человек среднего роста, гордый, надменный, с широким лбом и пронзительным взглядом. Худощавое лицо его еще больше удлиняла остроконечная бородка, над которой закручивались усы. Этому человеку было едва ли более тридцати шести – тридцати семи лет, но в волосах и бородке уже мелькала седина. Хотя при нем не было шпаги, все же он походил на военного, а легкая пыль на его сапогах указывала, что он в этот день ездил верхом.

Человек этот был Арман-Жан дю Плесси, кардинал де Ришелье, не такой, каким принято у нас изображать его, то есть не согбенный старец, страдающий от тяжкой болезни, расслабленный, с угасшим голосом, погруженный в глубокое кресло, словно в преждевременную могилу, живущий только силой своего ума и поддерживающий борьбу с Европой одним напряжением мысли, а такой, каким он в действительности был в те годы: ловкий и любезный кавалер, уже и тогда слабый телом, но поддерживаемый неукротимой силой духа, сделавшего из него одного из самых замечательных людей своего времени».

А вот портрет, сделанный Альфредом де Виньи в книге о маркизе де Сен-Маре:

«У него был широкий лоб и редкие, совершенно белые волосы, большие ласковые глаза, бледное продолговатое лицо, которому острая седая бородка придавала ту видимость утонченности, которую можно наблюдать на всех портретах эпохи Людовика XIII. Губы у него были на редкость тонкие, и тут нам приходится напомнить, что Лафатер считает это неоспоримым признаком злобности; поджатый, сказали мы, рот окаймляли небольшие седые усики и модная в то время острая бородка, весьма похожая на запятую. На голове у старика была красная скуфейка, а одет он был в широкий шлафрок и пурпурные шелковые чулки, и был это не кто иной, как Арман Дюплесси, кардинал де Ришелье».

Или, например, такое его рассуждение о кардинале и его времени:

«Хотя Ришелье и был центром монархии, он правил лишь именем Людовика XIII и как бы окруженный ореолом этого имени, которое он возвеличил. Имея неограниченную власть над своим господином, он все же страшился его; и этот страх успокаивал народ, ибо король служил незыблемой преградой честолюбивым замыслам министра. Но как поступит этот надменный министр после смерти монарха? Существует ли предел для того, кто ни перед чем не останавливался? Он так привык к скипетру, что, пожалуй, и впредь будет владеть им и подписывать своим именем законы, которые самовластно издаст. Эти опасения волновали все умы. Народ напрасно искал среди дворянства тех колоссов, к защите которых он привык прибегать во время политических бурь, – он видел лишь их свежие могилы; парламенты безмолвствовали, и чувствовалось, – ничто не воспрепятствует чудовищному росту этой самозванной власти. Никто не поверил притворной болезни министра, никого не трогала его мнимая агония, слишком часто обманывавшая всеобщие надежды, и то, что Ришелье удалился от дел, не мешало чувствовать повсюду тяжелую десницу кровавого выскочки».

Оноре де Бальзак также упоминает Ришелье в своих «Утраченных иллюзиях» – и вот в каком нравоучительном контексте:

«Все великие люди – чудовища, – отвечал каноник. – Человек этот был кардинал Ришелье, а его покровитель – маршал д’Анкр. Вот видите, вы и не знаете истории Франции! Не был ли я прав, говоря, что история, которой обучают в школах, есть не что иное, как подбор дат и событий, крайне сомнительных и притом не имеющих ни малейшего значения. <…> А знаете ли вы, какими путями Медичи из простых купцов стали великими герцогами тосканскими? <…>

Так вот, молодой человек, они стали великими герцогами, как Ришелье стал министром. Ежели бы вы, изучая историю, вникли в суть событий, а не заучивали наизусть наклеенные на них ярлыки, вы извлекли бы из нее правила вашего поведения. Примеры, наудачу взятые мной из множества подобных случаев, позволяют установить такой закон: смотрите на людей, и особенно на женщин, как на орудие вашего преуспевания, но не показывайте им этого. Почитайте, как Бога, того, кто стоит выше вас и может быть вам полезен, и не покидайте его, покуда он дорого не заплатит за ваше раболепство. Короче, в мире дельцов будьте алчны, как ростовщик, и низки, как он; поступайтесь всем ради власти, как он поступается всем ради золота. И не пекитесь о том, кто падает: он уже для вас не существует. <…>

Общество вынуждено в своих же интересах проявлять известную гибкость, что я советую делать и вам в ваших интересах. Суть в том, чтобы идти в ногу с обществом. Наполеон, Ришелье, Медичи шли в ногу со своим веком. <…>

У вас нет ничего за душой, вы в положении Медичи, Ришелье, Наполеона на восходе их честолюбия. Эти люди, мой мальчик, оплачивали свое будущее ценою неблагодарности, предательства и самых жестоких противоречий. Надобно на все дерзать, чтобы всем обладать».

Понятно, что это все – лишь литературные образы, и нельзя изучать историю по художественным произведениям. К сожалению, это очень часто делается, ибо на чтение серьезных книг по истории ни у кого теперь нет времени. Поэтому, чтобы закончить с этой темой, приведем слова испанца Артуро Перес-Реверте из его романа «Клуб Дюма, или Тень Ришелье». Они адресованы к Александру Дюма, но справедливы и для всех прочих «великих рассказчиков»:

«Как и все великие рассказчики, Дюма был вралем. <…> Стоило ему услышать какую-нибудь явно выдуманную историю, как он начинал выдавать небылицу за истинный факт… Возьмем кардинала Ришелье – он был величайшим человеком своего времени, но его облик, пройдя через ловкие руки Дюма, исказился до неузнаваемости, и нам предстала порочная личность с довольно гнусной и подлой физиономией. <…>

Насилуя Историю, Александр Дюма давал жизнь действительно очаровательным детишкам… Никому не известного гасконца из плоти и крови, чье имя История позабыла, гениальный писатель сумел превратить в героя великой легенды. <…>

Для Дюма, во всяком случае, в первой части цикла романов о мушкетерах, Ришелье становится тем героем, без которого не обходится ни одно романтическое или приключенческое сочинение: это пребывающий в тени могущественный враг, воплощение Зла. Для истории Франции Ришелье – великий человек, а вот в романах о мушкетерах автор реабилитировал его лишь двадцать лет спустя. Таким образом, хитрец Дюма будто бы покаялся и пошел на мировую с реальностью, хотя роман от этого не сделался менее интересным. Дюма же отыскал другого негодяя – Мазарини. Справедливость восстановлена, в уста д’Артаньяна и его товарищей вложены хвалы в адрес покойного, слова о величии былого врага. Но Дюма руководствовался отнюдь не нормами морали. Он всего лишь придумал подходящую форму раскаяния… А вспомните первую книгу цикла, где кардинал замышляет избавиться от герцога Бекингема, погубить Анну Австрийскую или дает карт-бланш миледи… Там Ришелье – воплощенное злодейство».

Приложения

Приложение 1

Политическое завещание кардинала де Ришелье

Уже находясь на смертном одре, кардинал де Ришелье до последнего диктовал приказы и поручения. По одним версиям, именно в это время он и написал свое «Политическое завещание». По другим версиям, оно было написано в период с 1637 по 1642 год. В любом случае оно не было закончено. Более того, считается, что Ришелье не писал его собственноручно от начала до конца, и он не успел окончательно отредактировать его перед смертью.

Впервые «Политическое завещание» Ришелье было опубликовано в 1688 году в Амстердаме. Однако уже через год после смерти кардинала некий иезуит Лаббе опубликовал подложное «Политическое завещание», сочиненное на латинском языке.

Ниже приводится сокращенный текст «Политического завещания» Ришелье, воспроизведенный по нескольким изданиям: в частности, по изданию Московского университета 1766 года, помещенному в книге А.Р. Андреева «Гений Франции, или Жизнь кардинала Ришелье. Документальное историческое исследование. Политическое завещание Ришелье» (1999). Кроме того, были использованы фрагменты книг «Старый порядок во Франции. История в источниках» (1925) и «Франция при Ришелье. Французский абсолютизм в 1630–1642 гг.» (1982).

Необходимо также отметить, что этот текст «Политического завещания» Ришелье, адресованного королю, первоначально был выполнен в орфографии и стилистике, соответствующих языку XVIII столетия. Поэтому он явно нуждался в корректировке и комментариях, что и было по возможности сделано.

* * *

Всемилостивейший Государь!

Это сочинение будет названо «Политическим завещанием», поскольку оно призвано послужить после моей смерти делу правления государства Вашего, если его Ваше Величество за достойное почесть изволите. Оно содержит мои последние желания, сего касающиеся, и, оставляя Вам его, поручаю Вашему Величеству все, что могу наилучше завещать, когда Богу угодно будет позвать меня к себе.

Если тень моя, которая в этих записках явится, сможет после смерти моей хоть немного способствовать учреждению того великого государства, в правлении которым Вы изволили сделать меня участником более, чем я того заслуживаю, то я почту себя счастливым.

Это сочинение составлено с такой искренностью, что всем придется поверить, что данные от меня советы Вашему Величеству не имеют другого основания, кроме пользы государства и преимущества особы Вашей, которой вечно пребуду нижайший, вернейший, покорнейший, усерднейший подданный и слуга.

Арман дю Плесси.

* * *

Когда Вы, Ваше Величество, решили предоставить мне одновременно и доступ в Ваши советы и великое доверие в управлении Вашими делами, я поистине могу сказать, что гугеноты делили государство с Вашим Величеством, что вельможи вели себя, как если бы они не были Вашими подданными, а наиболее могущественные губернаторы провинций – как будто они были государями в чинах своих.

Я могу сказать, что дурной пример тех и других был столь вреден для королевства, что самые порядочные люди невоздержанием соблазнялись. Могу сказать, что всякий достоинство свое измерял своею наглостью. Я могу еще сказать, что союзы с иностранными государствами находились в пренебрежении, а интересы частные предпочитались государственным. Одним словом, достоинство Вашего Величества было столь унижено и столь отличалось от того, каким бы оно должно было быть, по вине тех, кто имел тогда главное управление Вашими делами, что его почти невозможно было признавать.

Нельзя было долее терпеть поведение тех, кому Ваше Величество вверили кормило своего государства, чтобы не потерять всего; с другой стороны, нельзя было также сразу изменить все, не нарушая законов благоразумия, которое не позволяет непосредственно переходить из одной крайности в другую, миновав середину.

Плохое состояние Ваших дел, казалось, побудит Вас к опрометчивым решениям без выбора времени и средств, однако необходимо было выбрать и то и другое, чтобы извлечь пользу из перемены, которой требовала от Вашего благоразумия необходимость.

Лучшие умы не думали, что можно без крушения обойти все подводные камни, которые появились в это ненадежное время; при дворе было много людей, которые порицали уже безрассудство тех, кто хотел предпринять это; и так как все знали, что государи легко обвиняют тех, кто находится при них, в неуспехе дела, относительно которого им были даны хорошие советы, то лишь немногие надеялись на хороший исход перемены, которую как говорили, я хотел произвести. Большинство считало мое падение неизбежным еще до того, как Ваше Величество меня возвысили.

Несмотря на все затруднения, я обещал Вам употребить все свое искусство и всю власть, которую мне дать изволили, на истребление гугенотов, на уничтожение спеси знатных вельмож, на приведение всех Ваших подданных к исполнению своих обязанностей, а также на возвышение Вашего имени в чужих народах на такую степень, на которой оно должно находиться.

* * *

Обычная поговорка, тем более справедливая, что она во все времена была в уме и устах людей, заключается в том, что наказание и вознаграждение – суть два наиболее важных принципа для управления королевством. Известно, что если даже не пользоваться при управлении государством никаким иным правилом, кроме принципа неумолимого наказания тех, кто ему вредит, и обязательного вознаграждения тех, кто оказывает ему существенные услуги, – не было бы плохих администраторов, так как нет людей, которых нельзя было бы держать в границах их обязанностей страхом или надеждой.

Я ставлю наказание на первое место сравнительно с наградой потому что, если бы пришлось лишиться одного из них, скорее можно было бы обойтись без последней, чем без первого…

Опыт людей долгой практики учит, что люди легко теряют память о благодеяниях, и что, когда они осыпаны ими, желание иметь их еще больше делает их и честолюбивыми и неблагодарными; опыт учит нас также, что наказания являются более верным средством, чтобы держать каждого в границах его обязанностей, их забывают тем менее, что они у большинства людей воздействуют на чувства, более могущественные, чем разум, который для многих совсем не имеет значения.

Быть суровым по отношению к людям, которые хвалятся тем, что они пренебрегают законами и распоряжениями государства, это значит – действовать ко благу государства; и нет большего преступления против общих интересов, как быть терпимым по отношению к тем, кто их нарушает…

Бич, который является символом правосудия, никогда не должен оставаться без применения; я хорошо знаю, что он не должен также сопровождаться суровостью, лишенной милосердия. Но это последнее качество не имеет ничего общего с терпимостью, побуждающей к беспорядкам, которые, как бы малы они ни были, часто столь вредны для государства, что могут привести к его гибели…

Многочисленные восстания против королей, имевшие место в прошлом, не имели другого источника, кроме излишней терпимости.

В делах государственных преступлений нужно закрыть дверь жалости, презирать жалобы заинтересованных лиц и речи невежественной черни, которая порицает иногда то, что для нее наиболее полезно, а часто и совсем необходимо.

Христиане должны забывать оскорбления, наносимые им лично, но правители обязаны помнить проступки, которые затрагивают общие интересы; в самом деле, – оставлять их безнаказанными, значит скорее совершать их, еще раз, чем прощать их и отпускать.

Распоряжения и законы совершенно бесполезны, если они не сопровождаются приведением их в исполнение, которое в такой мере абсолютно необходимо, что если во время разбора обыкновенных дел требует бесспорных доказательств, дело обстоит совсем иначе в делах, касающихся государства; в таких случаях то, что вытекает из основательных догадок, должно иногда считаться за ясные доказательства, тем более, что заговоры и мятежи, создающиеся противно общему благу, заключаются обыкновенно с такой хитростью и в таком секрете, что ясные доказательства можно иметь не раньше того, когда они начнутся и когда все средства бессильны.

В таких случаях иногда следует начинать с применения закона, в то время как во всех других юридическое расследование при помощи свидетелей или неопороченных улик является предварительным условием.

Эти правила могут показаться опасными, и действительно они не совсем лишены опасности, но они, безусловно, станут такими, если, не пользуясь последними и крайними мерами против преступлений, существование которых может быть доказано лишь предположением, их станут предупреждать невинными мерами, вроде изгнания или заточения в тюрьму подозреваемых лиц.

Добросовестность и проницательность здравомыслящего ума, испытанного в ведении дел, который знает будущее как и настоящее так же верно, как посредственный ум в результате созерцания самих вещей, будет в такой практике гарантией против дурных последствий; а в худшем случае, так как возможные в таком случае ошибки и злоупотребления опасны лишь для частных лиц, жизнь которых при таком способе ведения дела не затрагивается, эта практика не перестает быть приемлемой, так как интересы частных лиц не могут идти в сравнение с интересами общими. Наказания столь необходимы в том, что касается общих интересов, что нельзя совершать в этом отношении даже ошибку снисходительности, компенсируя настоящее зло прошлым добром, то есть оставлять безнаказанным преступление, потому что тот, кто его совершил, имел заслуги в другом случае.

* * *

Я говорю, что дворянство следует рассматривать как один из главных нервов государства, способных способствовать его сохранению и упрочению. Оно в течение некоторого времени было столь унижено, благодаря большому числу чиновников, которых зло века создало в ущерб ему, что оно весьма нуждается в поддержке против посягательств этих людей. Богатство и спесь этих последних отягчают нужду дворян, богатых только храбростью, благодаря которой они свободно жертвуют своими жизнями ради государства, от которого чиновники получают содержание.

Так как их следует поддерживать против тех, кто их притесняет, равным образом нужно стараться ставить преграды к тому, чтобы они не обращались с теми, кто ниже их, так, как обращаются с ними самими.

Обычный недостаток рожденных в этом сословии – употреблять насилие по отношению к народу, которому Бог, по-видимому, дал руки скорее для того, чтобы добывать пропитание, нежели для того, чтобы защищать свою жизнь.

Весьма важно прекратить подобный беспорядок обуздывающей строгостью, чтобы слабейшие Ваши подданные, даже будучи безоружными, имели бы под сенью Ваших законов столько же безопасности, как если бы в руках у них было оружие.

Хотя дворяне заслуживают того, чтобы с ними обращались хорошо, когда они поступают хорошо, но нужно быть и с ними строгим, если они пренебрегают тем, к чему обязывает их рождение. Я без всякого колебания говорю, что те, кто, отстав от доблести предков, уклоняются от того, чтобы служить короне шпагой и жизнью с постоянством и твердостью, которых требуют законы государства, заслуживают быть лишенными выгод своего происхождения и принужденными нести часть бремени народа.

Ввиду того, что честь для дворян должна быть дороже жизни, их следует наказывать скорее лишением первой, нежели последней. Отнимать жизнь у людей, которые рискуют ею ежедневно, ради простой игры честолюбия, менее чувствительно, чем отнимать честь, оставив им жизнь, которая превращается в таком случае для них в вечную пытку.

Если не следует ничего забывать, чтобы удержать дворянство в истинной доблести его отцов, то не следует также ничего упустить, чтобы сохранить его во владении теми имуществами, которые отцы им оставили, и способствовать тому, чтобы они могли приобрести новые.

Но как невозможно найти средство от всех болезней, так очень трудно указать заранее общий способ для достижения целей, которые я предлагаю. Многочисленные браки, заключаемые в этом королевстве в каждой фамилии, в то время как в других государствах женится часто только старший, являются одной из причин разорения наиболее могущественных семейств в короткий срок. Но если этот обычай приводит к бедности отдельные фамилии, то он настолько обогащает государство, сила которого состоит в массе верных людей, что вместо того, чтобы жаловаться на это, нужно быть довольным и вместо того, чтобы изменять это, следует лишь стараться дать тому, кого этот обычай заставляет появляться на свет – средства существовать в чистоте сердца, которую они получают от своего происхождения.

Для этой цели следует различать дворянство придворное от дворянства деревенского.

Дворянство придворное можно облегчить, положив предел роскоши и невыносимым расходам, которые мало-помалу вошли в обычай при дворе, так как, несомненно, подобное распоряжение будет для них столь же полезным, как и всякие пенсии, которые ему дают. Что касается деревенского дворянства, то хотя оно и не получит такого облегчения от подобного распоряжения, так как его нищета не позволяет ему делать чрезмерных расходов, оно все же не замедлит почувствовать результаты этого средства, столь необходимого для государства, что без него оно не сможет избежать разорения.

Если Ваше Величество прибавит к распоряжению, которое ему угодно будет издать, для устранения этого непорядка, учреждение пятидесяти военных рот и такое же количество легкой конницы, содержимых в провинциях, это будет хорошим средством для поддержки наименее обеспеченных слоев дворянства.

Если затем Ваше Величество уничтожит продажу губернаторств королевства и продажу всех военных должностей, которые в достаточной степени оплачиваются ценою крови этого сословия; если Вы будете применять тот же порядок к замещению дворцовых должностей; если Вы вместо нынешнего порядка, когда различные люди принимаются на эти должности путем грязных сделок из своего кошелька, закроете доступ к ним для тех, кто не имеет счастья быть благородного происхождения; если такой доступ даже и для тех, кто имеет это преимущество, будет открыт лишь по выбору Вашего Величества в зависимости от их заслуг, – все дворянство поймет и пользу и честь столь благого распоряжения.

* * *

Чтобы последовательно трактовать о третьем сословии королевства и ясно представить себе мероприятия, необходимые для того, чтобы держать его в должном порядке, я его разделю на три части:

Первая будет заключать в себе чиновников юстиции;

Вторая – тех, кто ведает финансами;

И третья – народ, который несет почти все государственные повинности.

* * *

Расстройство правосудия дошло до такой степени, что дальше идти некуда; я обсудил бы подробно эти непорядки и средства к их исправлению, если бы моя уверенность в том, кто исправляет в данный момент высшую судебную должность, и мое знание о его намерении сделать правосудие чистым, насколько позволяет испорченность людей, не обязывали меня ограничиться лишь тем, чтобы предложить Вашему Величеству некоторые общие меры, дабы положить предел главным непорядкам.

По мнению большей части людей, важнейшая мера, заключается в том, чтобы уничтожить продажность и наследственность должностей и передавать их бесплатно лицам, столь известным своею способностью и честностью, что их достоинства не могла бы оспаривать сама зависть… Однако, несмотря на то, что почти всегда опасно оставаться одиноким в своем мнении, я смело могу сказать, что при нынешнем положении вещей и в будущем, насколько его можно предвидеть, гораздо лучше, мне кажется, продолжать порядок продажи и наследственности должностей, чем совершенно изменить это учреждение.

Нельзя не признать, что в таком случае происки двора превозмогут разумные доводы, и фавор будет иметь большую силу, чем достоинство. Я хорошо знаю обычную поговорку, что тот, кто покупает правосудие оптом, может, продавать его в розницу; но верно и то, что для чиновника, который вкладывает большую часть своего имущества в покупку должности, большой сдержкой от злоупотреблений будет служить страх потерять все, что он заплатил, а в таком случае цена должности – есть неплохое ручательство за добросовестность чиновника.

Жалобы на продажу должностей были во все времена монархии; но хотя эти жалобы и признавались всегда основательными по существу, продолжали терпеть беспорядок, их вызвавший, полагая, что мы не способны к строгому и совершенному порядку вещей, который эти жалобы имеет в качестве своей цели. Нужно быть полным невеждой в истории, чтобы не знать, что некоторые историки не пощадили даже короля Людовика Святого, бросив упрек его царствованию в том, что с его времени должности перестали даваться даром; что историки осуждают за это и других из последующих королей, потому что торговля должностями сделалась до того публичной, что стали сдавать на откуп деньги, выручаемые от их продажи; что историки сделали ненавистной память великого короля Франциска I за то, что он первый, движимый нуждами своего времени, ввел правильную торговлю должностями, которая затем не прекращалась.

Я признаю, что для этого великого государя было несчастием то, что он стал основателем этого дурного учреждения; но, быть может, он не был бы так осуждаем, если бы хорошо знали причины, побудившие его к этому. Сведения о том, что частные лица продают без его ведома его милости, привели его к мысли, что нет лучшего и скорейшего способа получить добровольно имущество своих подданных, как путем дарования им почестей за деньги. Покойный король Генрих IV с своим мудрым Советом во время глубокого мира в свое царствование, не знавшее нужды, прибавил к продажности должностей, введенной великим государем Франциском I, годовой налог. Нельзя думать, что он сделал это без некоторого размышления, не предвидев, насколько позволяет человеческое благоразумие, последствий и результатов; но ведь вполне установлено, что созданное мудрыми государями не может быть изменено, пока опыт не обнаружит его вреда и пока не станет ясным, что можно сделать лучше.

Непорядки, появившиеся вследствие общественных нужд и укрепившиеся вследствие государственной необходимости, должны реформироваться лишь постепенно. Нужно медленно подводить к этому умы и никоим образом не переходить от одной крайности к другой… С трудом можно было бы изменить порядок распоряжения должностями, не изменив в дурную сторону расположения тех, кто ими владеет; в этом случае пришлось бы опасаться, как бы бывшие владельцы должностей, вместо своих прежних немаловажных услуг в деле удержания народа в рамках его обязанностей, не стали бы в будущем способствовать более, чем кто-либо другой, его распущенности. Иногда бывает благоразумно ослабить лекарства, чтобы они дали больший результат; и порядки, наиболее соответствующие разуму, не всегда бывают самыми лучшими, потому что иногда они несоизмеримы с силами тех, которые их должны осуществлять… Но я прибавлю, что совершенно необходимо уменьшить цену должностей; она достигла такой высоты, что дальше нет возможности терпеть ее размеры.

* * *

Финансовые дельцы и участники откупов представляют собою особый класс, вредный для государства, но, тем не менее, необходимый. Этот род чиновников есть зло, без которого нельзя обойтись, но он должен быть введен в границы терпимого. Испорченность и злоупотребления укоренились среди них до такой степени, дальше которой они не могут быть допускаемы. Они не смогут дальше обогащаться, не разорив государства и не погубив самих себя, так как они дают повод завладеть их имуществом на основании всем известного факта безмерных богатств, собранных ими в весьма короткое время, и той разницы, которую можно получить, сравнивая то, что они имели при вступлении в должность, с тем, владельцами чего они теперь являются.

Я хорошо знаю, что подобного рода политика может привести к большим промахам и послужить поводом к совершенно несправедливым насилиям. Поэтому я не касаюсь этого предмета между прочим, не желая советовать средства, влекущего множество злоупотреблений. Но я утверждаю, что едва ли были бы справедливыми жалобы, если бы правительство держалось того принципа, что нужно наказывать тех, которые сделались богатыми в короткое время исключительно ловкостью своих рук, и оставлять в покое имущество тех, кто сделался богатым и могущественным либо благодаря бережливости (один из наиболее невинных способов обогащения), либо благодаря награде благоволения монарха, либо благодаря вознаграждению за услуги (другой не только безукоризненный, но и наиболее законный способ обогащения, полезный для частных лиц и выгодный для государства, которому лучше будут служить, если оно будет благоволить к тем, кто ему полезен).

Искоренение злоупотреблений финансовых чинов является абсолютной необходимостью, в противном случае они разорят государство, которое до такой степени страдает от их воровства, что, если последнему не положить предела, государство через короткое время станет неузнаваемым.

Золото и серебро, которыми они захлебываются, дают им возможность вступать в союз с лучшими фамилиями королевства, которые унижаются таким образом до неравных браков и производят людей столь же далеких от великодушия их предков, сколь часто бывают они мало похожи на них лицом.

Обдумав основательно средства против зла, причиняемого ими, смею сказать, что самое лучшее заключатся в том, чтобы уменьшить их число, что вполне возможно, и давать в важных случаях поручения надежным людям, способным выполнить порученное им дело, а не таким, которые, находясь в должности, полагают, что они имеют достаточно оснований, чтобы красть безнаказанно.

Во время мира можно будет легко уничтожить большое количество должностей этого рода и таким образом освободить государство от тех, кто, не оказывая ему никаких услуг, высасывает из него в короткое время все богатство.

Я знаю, что с ними обходятся обыкновенно как с пиявками, которым часто заставляют отдавать при помощи крупицы соли всю высосанную ими кровь, или как с губками, которым дают наполниться, потому что, выжимая их, можно получить весь сок, ими перед этим впитанный. Но это, мне кажется, дурной способ действия, и я считаю, что заключение с финансовыми дельцами договора или сделки есть средство против зла, худшее, чем само зло: это значит, собственно говоря, давать им право воровать снова, в надежде на новую милость, и если таким путем можно извлечь что-либо из кошелька, они покроют не только основной капитал, отданный ими, но и проценты, более высокие, чем это допускается ордонансами.

Отсюда я заключаю, что, оставив некоторых необходимых чиновников, как, например, государственного казначея, генерального приемщика, двух или трех казначеев в каждом генеральстве и такое же количество финансовых чиновников в округе, без которых нельзя обойтись, и вознаградив частных лиц, которые с добрым намерением отдали свои деньги, чтобы получать своевременное движение по службе, можно уничтожить всех остальных, оказав этим немалую услугу государству. Без этого никакими регламентами невозможно сохранить королевские деньги, не имея пыток, в достаточной степени жестоких, для того, чтобы помешать большинству этих чиновников присваивать себе часть того, что проходит через их руки.

* * *

Все политики согласны с тем, что, если бы народ слишком благоденствовал, его нельзя было бы удержать в границах его обязанностей. Они основываются на том, что, имея меньше знаний, чем другие сословия государства, несравненно лучше воспитанные и более образованные, народ едва ли оставался бы верен порядку, который ему предписывают разум и законы, если бы он не был до некоторой степени сдерживаем нуждою.

Разум не позволяет освобождать его от каких бы то ни было тягот, ибо, теряя в таком случае знак своего подчинения, народ забыл бы о своей участи и, будучи освобожден от податей, вообразил бы, что он свободен и от повиновения.

Его, народ, должно сравнивать с мулами, которые, привыкши к вьюкам, портятся от долговременного покоя больше, нежели от самой работы. Но подобно тому, как работа мула должна быть умеренна, а тяжесть животного соразмеряется с его силой, то же самое должно быть соблюдаемо и относительно повинностей народа: будучи чрезмерными, они не перестали бы быть несправедливыми даже и в том случае, если бы они были полезны для общества.

Я хорошо знаю, что, когда короли предпринимают общественные работы, прав тот, кто говорит, что королям возвращается в виде тальи (земельного налога) то, что у них зарабатывает народ. Но можно также утверждать, что народу возвращается то, что у него берут короли, и что народ дает, чтобы снова получить, ибо он пользуется своим имуществом и безопасностью, которые он не мог бы сохранить, если бы он не содействовал существованию государства.

Еще я знаю, что многие государи потеряли свои государства и своих подданных, потому что они не держали войск, необходимых для их сохранения, из боязни излишне обременить налогами своих подданных, и что некоторые подданные попали в рабство к врагам, потому что излишне желали свободы под властью их прирожденного монарха. Но есть некоторая граница, которую нельзя перейти, не сделав несправедливости, так как здравый смысл учит каждого, что должно быть соответствие между тяжестью и силами, которые ее подъемлют.

Это соотношение должно быть соблюдаемо как божественный закон, так что, как нельзя считать хорошим государя, берущего от своих подданных больше, чем следует, так нельзя считать всегда наилучшим и того из них, который берет меньше, чем следует. Наконец, как у раненого человека сердце, ослабевшее от потери крови, привлекают к себе на помощь кровь нижних частей организма лишь после того, как истощена большая часть крови верхних частей, так и в тяжелые времена государства монархи должны, поскольку это в их силах, воспользоваться благосостоянием богатых прежде, чем чрезмерно истощать бедняков.

* * *

Разумный государь есть великое сокровище в государстве, как и искусный Совет, и согласие обоих бесценно, ибо от того все государственное благополучие зависит.

В самом деле, те государства есть благополучнейшие, в которых государи и советники мудры.

* * *

Польза народная должна быть единой заботой государя и его советников, или, по крайней мере, те и другие обязаны иметь это в столь особливом смотрении, чтобы они ее предпочитали всем собственным.

Невозможно понять того добра, которое государь и близкие к его делам могут сделать, если они будут свято соблюдать сие правило, и невозможно изобразить зло, которое случается государству, когда собственные корысти предпочтены будут народной пользе.

Ничто столь не нужно в государственном правлении, как прозорливость; ибо ее способом можно легко предупредить многие бедствия, которые, когда они приключатся, можно устранить лишь с великим трудом.

Как врач, который может предупреждать болезни, так и министры государства должны часто представлять и напоминать своему государю, что гораздо нужнее рассуждать о будущем, нежели о настоящем, и что с болезнями все обстоит, как с врагами государственными, против которых лучше выступить навстречу, нежели потом выгонять их после нашествия.

Надобно спать по львиному, не закрывая глаза, дабы предвидеть все неприятности, которые могут приключиться…

* * *

Королям надо быть весьма осторожными в чинимых ими договорах, но когда те уже сделаны, их необходимо соблюдать свято.

Столь много приключается бедствий от неспособности назначенных на главные должности, что государи и участники управления их делами не могут не думать о том, чтобы каждый был определен к должностям, которые ему свойственны.

Кто способен служить государству в одних должностях, будет вреден ему в других.

Плохо подобранный посол даже великому договору может неведением своим принести огромный вред. Полководец, неспособный к такому чину, может безвременно отвратить счастие своего государя и благополучие его государства. Губернатор важной крепости, не имеющий свойств нужных, может в один час так способствовать разорению всей державы, что едва ли целый век в состоянии будет исправить его прегрешения.

Смею сказать, что если бы все определенные к делам государственным были того достойны, то бы государства не только были избавлены от многих приключений, часто тревожащих покой их, но и наслаждались бы благоденствием несказанным.

Я знаю, что очень трудно найти таких подданных, которые имели бы все качества, необходимые к их должностям; но, по крайней мере, необходимо, чтобы они имели хотя главные из них, а когда из них невозможно найти совершенных, пусть, по крайней мере, изберутся лучшие, кои найдутся в веке бесплодном…

Государь, который хочет быть любим своими подданными, должен занять главные чины и первые должности своей державы особами почтенными, чтобы люди могли находить причину сего выбора в достоинствах.

Временщики тем более опасны, что, возвышенные случайно, они редко употребляют рассудок…

* * *

Многие государи погубили себя тем, что предпочли особенные свои потребности пользе народной.

Нет ничего столь способного к разорению государства, как льстецы, клеветники и некоторые души, которые иного намерения не имеют, как только сочинять сплетни при дворе. Они так проворны в распространении своего яда, что трудно от него защититься, если только не предпринять великой предосторожности. Едва я могу перечислить все беды, которые произвели эти дурные души во время царствования Вашего Величества; но я имею на них такую жестокую досаду за пользу государственную, что она принуждает меня сказать, что следует быть безжалостным к таким людям, дабы предупреждать опасности, которые в мое время случались.

Как дурной воздух, будучи заперт, часто заражает весь дом моровой язвой, которая потом расходится и по всему городу, так и прохиндейства кабинетов часто наполняют дворы государей раздорами…

Как благодеяние есть повод к любви, так и могущество есть причина страха. Известно, что между всеми правилами, способными вращать государством, страх, основанный на почтении, имеет ту силу, которая принуждает каждого к исправной службе на его должности.

Государь должен быть силен славой, большим числом людей военных, хорошо содержанных, значительными размерами казны в кладовых своих, для содействия в несчастьях, которые нередко приходят тогда, когда меньше всего о них думают…

Слава тем больше нужна государям, что тот, о котором ходит доброе мнение, делает больше одним своим именем, чем неимеющие почтения своими войсками.

Государь должен быть силен крепостью границ своих. Надо быть совсем лишенным рассудка, чтобы не знать, насколько важно великим государствам, чтобы границы их были хорошо укреплены.

Хорошо укрепленная граница способна лишить неприятелей желания к действиям против государства, или, по крайней мере, остановить их набеги и стремления, если они станут столь смелы, что придут открытой силой.

Самое сильнейшее государство на свете не может похвастаться, что оно имеет надежный покой, если оно не в состоянии защитить себя во всякое время от внезапного нападения. Ради этого следует, чтобы великое королевство всегда имело на содержании некоторое количество военных людей, достаточное для предупреждения предприятий, которые могут учинить зависть и ненависть к его благосостоянию и славе.

И как часто случаются беды с воином, который не носит всегда своего оружия, так и государство, которое не всегда осторожно и может защитить себя от нападения, всех бояться должно.

* * *

Каждая страна имеет свои пороки, а самые умные народы – те, которые пытаются достигнуть искусством того, чего природа не дала им.

Нет общества, в котором бы не находилось гораздо больше плохих людей, нежели добрых.

Дело, порученное попечению многих людей, тем безнадежнее, что каждый на своего товарища полагается, и выборы, которые чинятся согласием общества, редко бывают сделаны на основании рассудка, потому что хотя и есть много в них людей разумных и добрых, однако число дураков и злых всегда больше.

Сила оружия требует не только, чтобы государь был крепок на суше, но еще и того, чтобы он был силен и на море. Море есть могущество, которого все монархи по большей части добиваются, но при этом на оное права каждого меньше всех ясны.

* * *

Никогда великому государству не нужно доходить до того, чтобы сносить обиды; напротив, нужно быть в состоянии совершить отмщение.

Слово простое, однако же правильное: как государства часто увеличивают свои размеры войной, так и обогащаются они обыкновенно в мирное время торговлей.

Казна есть сердце государства, да и воистину она есть та точка опоры, которая, согласно Архимеду, позволяет перевернуть весь мир.

Испытывающий нужду государь не может предпринять никаких славных действий, ибо нужда порождает к нему презрение, и государство оказывается подверженным нападению врагов и завистников его величия.

Золото и серебро – тираны мира, но хоть их владычество и несправедливо, но подчас оно бывает настолько разумным, что ему следует подчиниться. Однако иногда оно настолько неукротимо, что его гнет надо ненавидеть как совершенно невыносимый.

Надобно, чтобы деньги, извлекаемые государем из своих подданных, находились в соответствии с их возможностями, и не только не разоряли, но и не наносили им значительного ущерба. Но если не следует отягощать излишне, то не следует также и требовать меньше, чем это нужно для государства.

Лишь подлинные враги государства могут утверждать, что государь не должен ничего брать у своих подданных, и что единственные его сокровища находятся в сердцах подвластных ему людей. С другой стороны, только льстецы, истинный бич государства и двора, могут нашептывать государю, что он может требовать столько, сколько захочет, и что тут лишь воля определяет его силу. Нет ничего легче, чем найти убедительные доводы в пользу взимания какого-нибудь налога, даже если он несправедлив, равно как нет ничего легче, чем привести доводы не менее очевидные, чтобы осудить те налоги, которые являются самыми необходимыми. Нужно быть полностью беспристрастным, чтобы правильно рассудить и решить, что в таких случаях является разумным, и совсем нелегко точно определить истинную пропорцию.

После того как расходы, необходимые для существования государства, полностью обеспечены, самое лучшее – это взимать с народа как можно меньше. Чтобы не быть вынужденным брать большие налоги, надобно меньше тратить, и нет лучше способа, чтобы сделать расходы умеренными, кроме как изгнать всякое мотовство и запретить все, что ведет к этому.

Франция была бы очень богата и народ очень многочислен, если бы не расточение общественных денег, которые в других государствах расходуются с толком. На мой взгляд, она теряет больше денег, чем другие королевства, претендующие на равенство с ней, употребляют на свои обычные расходы. Очень удачно сказал мне как-то венецианский посол по поводу богатства Франции, что он пожелал бы ей для полноты счастья лишь одного – умения столь же разумно расходовать деньги, которые ныне она столь безрассудно расточает…

Лучшим способом сберечь королевские деньги я счел бы упорядочение аппетитов французов; но поскольку ограничить алчность наших необузданных умов невозможно, остается лишь сдерживать ее, подобно тому, как врачи принуждают больных к воздержанию, лишая их всех видов пищи. Для этой цели надо так реформировать финансы, чтобы уничтожить главные пути, по которым деньги незаконно изымались из королевской казны.

Среди них нет пути более опасного, чем платежи наличными, злоупотребление которыми дошло до такой степени, что оставить их, как было, равносильно гибели государства. Хотя при некоторых обстоятельствах платежи наличными бывают полезны, а в других случаях они необходимы, тем не менее, проистекающие от них большие затруднения и злоупотребления настолько превосходят полезность, что их абсолютно необходимо отменить. Таким путем можно сберечь целые миллионы и уничтожить тысячи скрытых трат, расследовать которые невозможно до тех пор, пока будут применяться эти тайные способы расходовать общественные деньги.

Я прекрасно знаю, что могут сказать: существуют такие расходы на иностранные дела, что по своей природе они должны быть тайными, и государство может извлечь из них много пользы, которой оно лишится всякий раз, как те, кому эти деньги предназначались, решат, что они их больше не получат.

Однако под этим предлогом совершается столько воровства, что после зрелого размышления лучше совсем закрыть дверь перед любой извлекаемой при этом пользой, чем оставить ее открытой для злоупотреблений, совершающихся во вред государству.

Тем не менее, чтобы не прерывать производимые с пользой некоторые тайные расходы, можно оставить один миллион золотом на платежи наличными, но при условии, что приказы на их уплату будут подписаны самим королем, а участники выдадут квитанции.

Если возразят, что платежи наличными необходимы для проведения обычных скидок, то я скажу, что это одна из причин, по которой их надо уничтожить. Если в прошлом жили без платежей наличными, то и впредь будут жить без них, а если к тому же отказаться в мирное время и от займов, то это не будет злом, проистекающим из добра, а наоборот добром, проистекающим из добра.

Меня, возможно, спросят, почему, считая эти платежи вредными, я их в мое время не устранил. Великий Генрих знал об этом зле, установившемся при его предшественнике, и не смог его уничтожить; внутренние смуты и волнения, внешние войны и как следствие большие расходы, приведшие к экстраординарным займам, не позволили и помыслить о выполнении этого доброго совета.

* * *

Размер налогов не может определять лишь воля государя. Это должен делать разум, и если государь переступает границы, отбирая от подданных больше, чем должен, то, хотя они и в этом обязаны ему повиноваться, он будет отвечать за все перед Богом, который потребует от него строгого отчета.

К тому же не существует политической причины, допускающей бесполезное увеличение народных платежей. Наоборот, оно навлекает на государя проклятия, а за ними следуют большие затруднения, ибо бесспорно то, что, беря от своих подданных больше, чем положено, он истощает их любовь и верность, гораздо более необходимые для существования государства и сохранения его особы, чем золото и серебро, которые он сможет поместить в свою казну.

Я знаю, что в великом государстве надобно всегда быть казне в запасе, дабы использовать ее в непредвиденных случаях; но казна должна быть соразмерна достатку государства и числу золотой и серебряной монеты, которая ходит в государстве; а если она собрана не на этом основании, то богатство государево будет его бедностью, потому что его подданные уже не будут иметь достатка как для содержания торговли, так и на уплату надлежащих налогов.

Надобно быть щедрым в употреблении казны, когда польза всенародная того потребует, да и делать все заблаговременно и кстати, скупость же в данных обстоятельствах часто приносит беды государству, и при этом теряется время, которого никогда уже не возвратить.

Часто приходилось видеть государей, которые жалели свои деньги, но при этом потеряли и свои деньги, и свои государства. Известно также, что тот, кто тратит неохотно, расходует порой больше других, так как делает это, когда уже слишком поздно. Требуется немало рассудительности, чтобы предугадать наиболее важный момент, и тот, кто умеет копить, может из-за неумения расходовать вызвать несказанные несчастья.

Я еще должен сказать Вашему Величеству, что если государи и люди, определенные под ними в первые достоинства в государстве, имеют немалые выгоды перед рядовыми людьми, то владеют они такими наградами по праву весьма тяжелому, ибо они ошибками своими совершают грех.

Если они употребят власть свою на какую-либо несправедливость и насилие, чего бы они не могли сделать, будучи простыми гражданами, то творят этим они грех государственный, источником которого является лишь власть, за который Царь Царей в день судный особенно взыщет с них.

Приложение 2

Сравнение Ришелье с Наполеоном Бонапартом

Кардинала де Ришелье по праву считают выдающимся государственным деятелем. Во всяком случае, среди франкофонов с ним мог бы сравниться разве что император Наполеон I, захвативший власть в стране и на много лет поколебавший равновесие во всей Европе.

Этих двух людей нередко сравнивают, и в этом смысле весьма интересными могут быть рассуждения британского историка XIX века Генри-Томаса Бокля, изложенные в его книге «История цивилизации в Англии».

Он, в частности, пишет:

«С одной весьма важной точки зрения, Ришелье стоял гораздо выше Наполеона. Жизнь Наполеона представляет собой непрерывное усилие подавить свободу человечества; его беспримерные способности истощались на борьбу с тенденциями его великого времени. Ришелье также был деспот, но деспотизм его принял более благородное направление. Он доказал, чего никогда не было у Наполеона, способность к верной оценке духа своего времени. Впрочем, и он в одном весьма важном предмете ошибся. Усилия его подавить могущество французской аристократии оказались совершенно тщетными, ибо, благодаря долгому ряду событий, авторитет этого надменного сословия был так глубоко укоренен в понятиях народа, что потребовались усилия еще одного столетия на то, чтобы уничтожить это старинное влияние. Но хотя Ришелье не мог уменьшить социальной и нравственной силы французских аристократов, он обрезал, однако, их политические привилегии и наказывал преступления их с такой строгостью, которая должна была, хотя на время, смирить прежнее их своеволие. Впрочем, так бесполезны усилия даже самого даровитого государственного мужа, когда ему не содействует общее настроение того времени, в котором он живет. <…>

Хотя в этом отношении Ришелье не достиг своей цели, но в других делах он имел значительный успех. Это произошло потому, что <…> этот замечательный человек, хотя и был епископом и кардиналом, никогда не позволял интересам своего сословия заслонить высшие интересы отечества. Он знал – а это слишком часто забывается – что правитель народа должен смотреть на дела исключительно с политической точки зрения, и не должен обращать внимания ни на притязания какой-либо секты, ни на распространение каких-нибудь мнений, иначе как в отношении к настоящему, практическому благосостоянию нации. Вследствие этого, управление его представляло беспримерное зрелище – сосредоточение всей государственной власти в руках духовного лица, нисколько не старающегося об усилении духовного сословия. Далеко от этого, он даже нередко проявлял в отношении к духовным такую строгость, которая тогда казалась беспримерной. Так, королевские духовники, по важности их обязанностей, всегда пользовались особенным уважением; их считали людьми безукоризненного благочестия, и до того времени они всегда имели огромное влияние, так что даже самые могущественные из государственных людей вообще считали полезным оказывать им уважение, соответствующее их высокому положению. Но Ришелье был слишком хорошо знаком со всеми хитростями, свойственными тому сословию, к которому он сам принадлежал, чтобы чувствовать большое уважение к этим блюстителям королевской совести. Коссэн, духовник Людовика XIII, по-видимому, последовал было примеру своих предшественников и попытался внушить духовному сыну свои собственные воззрения на политические дела. Но Ришелье, как только узнал об этом, удалил его от должности и послал в изгнание, сказав с презрением, что “батюшке Коссэну” не следует вмешиваться в дела правительственные, так как он принадлежит к людям, “воспитанным в невинности чисто религиозной жизни”. Коссэну наследовал знаменитый Сирмон[28], но Ришелье до тех пор не дозволил новому духовнику вступить в отправление своих обязанностей, пока он торжественно не обещал никогда не вмешиваться в государственные дела. <…>

Все доказывает нам, что Ришелье имел сознание великой борьбы, происходившей между прежней духовной и новой светской системами управления, и что в нем была решимость ниспровергнуть старую систему и поддерживать новую. Не только в его внутренней администрации, но и во внешней политике его мы видим то же, беспримерное дотоле, пренебрежение к теологическим интересам. <…> Ришелье сделал великий шаг к приданию светского характера всей системе европейской политики. <…>

Уже по одним этим делам следовало бы признать правление Ришелье великой эпохой в истории человеческой цивилизации».

Приложение 3

Ришелье и буржуазия

А вот не менее интересное мнение о кардинале де Ришелье социолога и публициста XIX века Н.К. Михайловского:

«Этот непреклонный человек, находивший, что продажность должностей имеет ту хорошую сторону, что устраняет людей низкого происхождения, всегда <…> предпочитавший при равенстве других условий дворянина недворянину; сравнивавший народ с мулами, которые портятся от бездействия; человек, следовательно, лично далеко не расположенный к буржуазии, – всей своей деятельностью только расчищал путь для ее триумфального шествия в истории. Преследуя феодализм ради чисто государственного интереса, он только временно оказывал услугу абсолютизму. В конце концов, плоды его энергической работы <…> достались буржуазии. Да и при жизни его буржуазия не могла не рукоплескать падению феодального дворянства, стеснявшего ее мирные занятия своим диким военным произволом и возмущавшего ее своей надменностью. На общем собрании сословий 1614 года дворянство объявило, что между ним и третьим сословием существует такая же разница, как между господином и слугой. Ришелье, сбивая спесь с этого господина, тем самым уже поднимал значение слуги. Политические и военные соображения побудили Ришелье заботиться о флоте. Но флот вызвал колонии, колонии – торговлю, торговля – рост буржуазии. Даже слабости Ришелье шли на благо грядущему принципу индивидуализма. Страшный кардинал был литератором и считал себя талантом. Отсюда его покровительство науке и литературе. <…> Ришелье основал первую французскую политическую газету. Это была газета правительственная, долженствовавшая служить новым орудием абсолютизму; но впоследствии это орудие обратилось на службу буржуазии и против монархии. Ришелье, несмотря на свою кардинальскую шапку, можно сказать, не имел религиозных интересов. Дома он преследовал протестантов из видов государственно-полицейских, а за границей, из таких же мирских соображений, таких же мятежных протестантов поддерживал и деньгами и оружием. Это было также на руку принципу индивидуализма».

Приложение 4

Ришелье и Людовик XIV

Биограф кардинала де Ришелье Антуан Жэ пишет:

«Он оставил Францию в состоянии роста величия и процветания, и ее отдельные куски были собраны гением Ришелье. Она стала владычецей Эльзаса, Лотарингии, перевалов в Альпах, Руссильона. Ее флот стали уважать, а ее армиями начали командовать генералы способные и привыкшие к победам. В период правления Людовика XIII сформировались замечательные люди, и они были готовы к славной карьере. Промышленность, торговля, искусства – все заметно прогрессировало. Нация в целом, поднимаясь, вынудила Людовика XIV подняться вместе с ней. <…> Этот монарх унаследовал достижения Ришелье, и он еще больше расширил это наследство. Он имел счастье содействовать развитию национального гения, и его имя заблистало для последующих поколений всей славой великого века».

Приложение 5

Ришелье и его политическая деятельность

А вот мнение биографа кардинала де Ришелье В.Л. Ранцова:

«Ришелье оставил Францию могущественным и прочно централизованным государством, обладавшим хорошо организованной армией, сильным флотом и значительными государственными доходами. При нем французы утвердились в Гвиане и в Вест-Индии, вернули себе Канаду, овладели островом Бурбоном и завели колонии на Мадагаскаре. Вместе с тем кардинал очень интересовался французскими поселениями в Северной Африке на алжирском берегу и намеревался устроить поселения также в Тунисе. Для укрепления авторитета верховной власти упразднены были должности коннетабля и генерал-адмирала. Тем не менее, Ришелье не удалось совершенно уничтожить систему продажи государственных должностей. Напротив, возраставшая потребность в деньгах зачастую побуждала его создавать новые должности. Так, он увеличил число парламентских советников, причем, продавая патенты преимущественно своим сторонникам, убивал, как говорится, одним камнем двух воробьев.

В заслугу Ришелье надо поставить также и заботы об улучшении образования французского юношества. В 1636 году он основал Королевскую академию с двухлетним курсом для подготовки молодых людей к военной и дипломатической службе. В 1640 году были основаны еще одна академия и Королевская коллегия для французского и иностранного дворянства. По мнению Ришелье, к изучению так называемых гуманитарных наук надлежало допускать сравнительно лишь немногих избранных. Знакомство с этими науками он считал безусловно вредным для людей, которым предстояло заниматься земледелием, ремеслами, торговлей и т. п., а потому высказывался в пользу сокращения числа классических коллегий и замены их двух– и трехклассными реальными училищами, в которых молодые люди, готовящиеся к торговле, ремесленному труду, военной службе в унтер-офицерских чинах и т. п., получали бы необходимое образование. Лучших учеников он хотел переводить из реальных школ в высшие учебные заведения. Смерть помешала Ришелье выполнить эту программу преобразования французских учебных заведений.

Прибегая к суровым мерам, чтобы восстановить уважение к закону, и уверяя Людовика XIII в необходимости устранить лицеприятие в судах, Ришелье на самом деле обращался с правосудием довольно бесцеремонно. Он допускал суд правый и нелицеприятный лишь в тех случаях, когда это согласовалось с его собственными видами. Процессы против политических противников и личных врагов кардинала обставлялись сплошь и рядом так, что о каких-либо гарантиях беспристрастия не могло быть и речи. Даже в случаях действительной виновности противников Ришелье приговоры над ними имели скорее характер судебных убийств, чем законной кары. Нарушение правосудия носило зачастую характер вопиющей несправедливости».

Приложение 6

Ришелье и его здоровье

И еще несколько слов В.Л. Ранцова о здоровье кардинала:

«Ришелье вообще не отличался крепким здоровьем. В детстве он страдал лихорадкою, а в юношестве головными болями от чрезмерного умственного труда. Став у кормила правления, он усердно занимался государственными делами, невзирая на слабость своего с каждым днем все ухудшающегося здоровья. Мучительные нарывы, ревматизмы и лихорадки почти не давали ему покоя, а с 1632 года у него обнаружилась еще и каменная болезнь. Он продолжал, однако, работать с изумительной энергией, по поводу которой появилась в “Gazette de France” следующая заметка: “Враги Франции не знают, выгоднее ли для них иметь дело со здоровым или же с больным министром”. В 1634 году ревматические опухоли усилились, к ним присоединился геморрой, от которого лечили тогда обильным кровопусканием. В июне 1635 года ревматизм распространился на челюсти, вместе с тем у кардинала проявились опасные припадки уремии. Вследствие упадка сил он мог путешествовать только в носилках. “У меня самое слабое и чувствительное тело на свете”, – жаловался Ришелье своим приближенным. Тем не менее, он занимался государственными делами с удвоенным усердием, более чем когда-либо необходимым, так как болезнь премьера совпала с объявлением войны испанцам. Несколько времени спустя упадок сил дошел до того, что кардинал не мог выносить свежего воздуха в Рюэльском парке. Король, озабоченный состоянием здоровья первого министра, неоднократно посещал его, чтобы советоваться о государственных делах. В 1642 году во время осады Перпиньяна правая рука Ришелье покрылась множеством вередов (нарывов, гнойников. – Авт.), не позволявших ему даже подписывать бумаги. В таком состоянии кардинал находился с мая по октябрь. Возвратившись затем в Париж, он в продолжение нескольких недель чувствовал себя довольно удовлетворительно, но в декабре сильное воспаление легких свело его в могилу. Чувствуя, что силы его покидают, Ришелье осведомился у врачей, сколькими же часами жизни он может располагать. Лейб-медик Людовика XIII откровенно ответил: “В течение этих суток Ваше Высокопреосвященство умрете или выздоровеете”. Кардинал выслушал этот приговор совершенно спокойно. Перед самой кончиной он попросил свою племянницу герцогиню д’Эгийон выйти из комнаты, объявив присутствовавшим, что не хочет делать ее свидетельницей предсмертной его агонии».

Приложение 7

Актуальные и поныне высказывания кардинала де Ришелье

Христианину пристало черпать нравственное здоровье в делах милосердия.

* * *

Разум должен быть универсальным правилом и руководством: все следует делать согласно разуму, не поддаваясь влиянию эмоций.

* * *

Распоряжения и законы совершенно бесполезны, если они не сопровождаются приведением их в исполнение.

* * *

Чтобы управлять государством, нужно поменьше говорить и побольше слушать.

* * *

Чтобы ввести в заблуждение противника, обман позволителен; всякий вправе использовать против своих врагов любые средства.

* * *

Непорядки <…> должны реформироваться лишь постепенно. Нужно медленно подводить к этому умы и никоим образом не переходить от одной крайности к другой.

* * *

Дайте мне шесть строчек, написанных рукой самого честного человека, и я найду в них что-нибудь, за что его можно повесить.

* * *

Кто уклоняется от игры, тот ее проигрывает.

* * *

Ненависть, основанная на зависти, самая страшная из всех.

* * *

Месть кует свое оружие из того, что находится под рукой.

* * *

Точно так же, как безобразным стало бы человеческое тело, снабженное глазами на всех его частях, так и государство обезобразилось бы, если бы все жители стали образованны, ибо вместо послушания они преисполнились бы гордостью и тщеславием. Всеобщее образование привело бы к тому, что число сеющих сомнения намного превысило бы число способных их развеять.

* * *

Кто покупает правосудие оптом, торгует им в розницу.

* * *

Одно-единственное дурное деяние может развеять славу всех предыдущих.

* * *

Короли не обязаны разъяснять решения, которые принимают; в сей привилегии и заключается их величие.

* * *

Умение скрывать – наука королей.

* * *

Если можно, используя все честные способы, сохранить скромность и искренность между обычными людьми, то как сделать это посреди разгула пороков, когда перед испорченностью и алчностью распахнуты двери, когда самым высоким уважением пользуются те, кто продавал свою верность по самой высокой цене?

* * *

Предательство – это всего лишь вопрос времени.

* * *

Обида глубже оседает в сердце человека, чем благодарность; человек по природе своей более склонен к отмщению, чем к признательности, ведь во втором случае он доставляет удовольствие другому, а в первом – самому себе.

* * *

Безопасность – это категория неизмеримо более высокая, чем величие.

* * *

Во время смуты самые ложные слухи часто оказываются самыми если уж не истинными, то правдоподобными.

* * *

Вы называете это коварством? Я бы скорее именовал это кратчайшим путем.

* * *

Если бы Господь хотел запретить пить вино, то зачем нужно было делать его столь вкусным?

* * *

Купить верность, раздавая направо-налево должности и деньги, – неплохое средство обеспечить себе спокойствие.

* * *

Финансовые дельцы <…> представляют собою особый класс, вредный для государства, но тем не менее необходимый. Этот род чиновников есть зло, без которого нельзя обойтись, но он должен быть введен в границы терпимого.

* * *

Нет людей, которых нельзя было бы держать в границах их обязанностей страхом или надеждой.

* * *

Я ставлю наказание на первое место сравнительно с наградой потому что, если бы пришлось лишиться одного из них, скорее можно было бы обойтись без последней, чем без первого.

* * *

Если бы народ слишком благоденствовал, его нельзя было бы удержать в границах его обязанностей.

* * *

Народ должно сравнивать с мулами, которые, привыкши к вьюкам, портятся от долговременного покоя больше, нежели от самой работы. Но подобно тому, как работа мула должна быть умеренна, а тяжесть животного соразмеряется с его силой, то же самое должно быть соблюдаемо и относительно повинностей народа: будучи чрезмерными, они не перестали бы быть несправедливыми даже и в том случае, если бы они были полезны для общества.

* * *

Нельзя считать хорошим государя, берущего от своих подданных больше, чем следует, так нельзя считать всегда наилучшим и того из них, который берет меньше, чем следует.

* * *

Люди легко теряют память о благодеяниях. <…> Когда они осыпаны ими, желание иметь их еще больше делает их и честолюбивыми и неблагодарными.

* * *

Бич, который является символом правосудия, никогда не должен оставаться без применения.

* * *

Как врач, который может предупреждать болезни, так и министры государства должны часто представлять и напоминать своему государю, что гораздо нужнее рассуждать о будущем, нежели о настоящем, и что с болезнями все обстоит, как с врагами государственными, против которых лучше выступить навстречу, нежели потом выгонять их после нашествия.

* * *

Временщики тем более опасны, что, возвышенные случайно, они редко употребляют рассудок.

* * *

Многие государи погубили себя тем, что предпочли особенные свои потребности пользе народной.

* * *

Нет ничего столь способного к разорению государства, как льстецы, клеветники и некоторые души, которые иного намерения не имеют, как только сочинять сплетни. <…> Следует быть безжалостным к таким людям.

* * *

Нет общества, в котором бы не находилось гораздо больше плохих людей, нежели добрых.

* * *

Казна есть сердце государства, да и воистину она есть та точка опоры, которая, согласно Архимеду, позволяет перевернуть весь мир.

* * *

Испытывающий нужду государь не может предпринять никаких славных действий, ибо нужда порождает к нему презрение, и государство оказывается подверженным нападению врагов и завистников его величия.

Использованные источники

Archives curieuses de l’histoire de France depuis Louis XI jusqu’à Louis XVII. Tome V. Beauvais, 1838.

AUCHINCLOSS, Louis. Richelieu. New-York, 1972.

BAILLY, Auguste. Richelieu. Paris, 1934.

BATTIFOL, Louis. Richelieu et le roi Louis XIII. Paris, 1934.

BATTIFOL, Louis. Autour de Richelieu. Paris, 1937.

BÉRENGER, Jean. Histoire de l’Empire des Habsbourg (1273–1918). Paris, 1990.

BERGIN, Joseph. The Rise of Richelieu. Manchester, 1997.

BERGIN, Joseph. Richelieu and his age. Oxford, 1992.

BONNAFFÉ, Edmond. Recherches sur les collections des Richelieu. Paris, 1883.

BONNEY, Richard. Political Change In France under Richelieu and Mazarin, 1624–1661. London, 1978.

CANU, Jean. Louis XIII et Richelieu. Paris, 1945.

CAPEFIGUE, Jean-Baptiste-Honoré. Le Cardinal de Richelieu. Paris, 1865.

CAPRFIGUE, Baptiste-Honoré-Raymond. Richelieu, Mazarin, la Fronde et le Règne de Louis XIV. Tome V.

Paris, 1835.

CARMONA, Michel. Marie de Médicis. Paris, 1981.

CARMONA, Michel. La France de Richelieu. Paris, 1984.

CARMONA, Michel. Richelieu: l’ambition et le pouvoir. Paris, 1983.

CHASSÉ, Jean. A la recherche de la tete et du doigt de Richelieu // Historia. № 196. Mars 1963.

CHEVALLIER, Pierre. Louis XIII, roi cornélien. Paris, 1979.

CRAVERI, Benedetta. Reines et favorites. Le pouvoir des femmes. Paris, 2007.

DELOCHE, Maximin. Le Cardinal de Richelieu et les femmes. Paris, 1931.

DELORME, Philippe. Anne d’Autriche. Histoire des reines de France. Paris, 2000.

DELORME, Philippe. Marie de Médicis, épouse de Henri IV, mère de Louis XIII. Paris, 1998.

DUCHESNE DE LA SICOTIÈRE, Pierre-François-Léon. Les Nu-pieds de Mantilly (1639–1644) // Bulletin de la Société Historique et Archéologique de l’Orne. Tome VIII. 1889.

DULONG, Claude. Anne d’Autriche, mère de Louis XIV. Paris, 1980.

DUSEVEL, François-Hyacinthe. Histoire de la ville d’Amiens, depuis les Gaulois jusqu’en 1830. Tome II. Amiens, 1832.

ELLIOT, John H. Richelieu y Olivares. Traducción al castellano de Rafael Sánchez Mantero. Barcelona, 2002.

ERLANGER, Philippe. Richelieu. Paris, 1967–1970. – 3 vol.

ERLANGER, Philippe. L’Étrange mort de Henri IV. Paris, 1957.

FAGNIEZ, Gustave. Le Père Joseph et Richelieu (1577–1638). Paris, 1894. – 2 vol.

FORNERON, Henri. Les amours du cardinal de Richelieu. Paris, 1870.

GLOGER, Bruno. Richelieu, die Karriere eines Staatskanzlers. Berlin, 1990.

GRENTE, Georges. L’éminence grise. Paris, 1941.

Guide pittoresque du voyageur en France: contenant la statistique et la description complète des 86 départements. Tome I. Paris, 1838.

HANOTAUX, Gabriel-Albert-Auguste. Histoire du cardinal de Richelieu. Paris, 1888. – 2 vol.

HILDESHEIMER, Françoise. Richelieu. Paris, 2004.

JAY, Antoine. Histoire du ministère du cardinal de Richelieu. Paris, 1816. – 2 vol.

LODGE, Richard. Richelieu. London, 1896.

LOMÉNIE, Henri-Auguste de. Mémoires contenant les évènements les plus remarquables du règne de Louis XIII et de celui de Louis XIV jusqu’à la mort du cardinal Mazarin. Paris, 1838.

LOTTIN DE LAVAL, Pierre-Victorien. Marie de Médicis. Histoire de règne de Louis XIII d’après des manuscrits Inédits du cardinal de Richelieu. Paris, 1834. – 2 vol.

MONGRÉDIEN, Georges. Léonora Galigaï. Un procès de sorcellerie sous Louis XIII. Paris, 1968.

MONGLAT, François de Paule de Clermont, marquis de. Mémoires de marquis de Monglat, contenant l’histoire de la guerre entre la France et la Maison d’Autriche jusques à la paix des Pirénées en 1660. Paris, 1727.

MOUSNIER, Roland. L’Homme rouge ou La vie du Cardinal de Richelieu (1585–1642). Paris, 1992.

O’CONNELL, Daniel Patrick. Richelieu: Kardinal, Staatsmann, Revolutionär. München, 1978.

PETITFILS, Jean-Christian. Louis XIII. Paris, 2008.

POIRSON, Auguste-Simon-Jean. Observations sur le règne de Louis XIII et le ministère de Richelieu. Paris, 1839.

RETZ, cardinal de. Mémoires. Paris, 1984.

RIPERT, Pierre. Richelieu et Mazarin, le temps des cardinaux. Paris, 2002.

RICHELIEU, Armand-Jean du Plessis de. Mémoires du cardinal de Richelieu. Paris, 1837. – 7 vol.

ROBSON, William. The Life of Cardinal Richelieu. London, 1854.

SAINT-PROSPER (Aîné). Histoire de France, depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1838. Tomme II. Paris, 1839.

SAINT-SIMON, Louis de Rouvroy, duc de. Mémoires. Paris, 1988. – 8 vol.

SCHULTZ, Uwe. Richelieu. Der Kardinal des Königs. München, 2009.

SORIANO DE GARCIA-PELAYO, Graciela. La praxis política del absolutismo en el Testamento Político de Richelieu. Madrid, 1980.

TAPIÉ, Victor-Lucien. La France de Louis XIII et de Richelieu. Paris, 1993.

Testament politique du Cardinal de Richelieu. Edition critique publiée avec une Introduction et des notes par Louis André. Paris, 1947.

TOPIN, Marius. Louis XIII et Richelieu: étude historique. Paris, 1876.

TORAUDE, Léon-Gabriel. Les Tribulations posthumes du masque de Richelieu. Paris, 1925.

TREASURE, Geoffrey. Richelieu and Mazarin. London, 1998.

АЛЬБИНА Л.Л. «Политическое завещание» Ришелье: споры о подлинности // Новая и новейшая история. 1982. № 1. С. 56–74.

АНДРЕЕВ А.Р. Гений Франции, или Жизнь кардинала Ришелье. Документальное историческое исследование. Политическое завещание Ришелье. М., 1999.

АНСИЛЬОН Йоханн-Петер-Фридрих. Изображение переворотов в политической системе европейских государств с исхода пятнадцатого столетия. Том II. СПб., 1839.

БИРКИН, Кондратий. Временщики и фаворитки XVI, XVII и XVIII столетий (в 3-х книгах). М., 1992.

БЛЮШ, Франсуа. Ришелье // ЖЗЛ. М., 2006.

БОКЛЬ, Генри-Томас. История цивилизации в Англии. Том I. СПб., 1863.

БРЕТОН, Ги. В кругу королев и фавориток // Истории любви в истории Франции. Книга 2. М., 1993.

ВИОЛЛЕ-ЛЕ-ДЮК, Эжен-Эмманюэль. Осада и оборона крепостей. Двадцать два столетия осадного вооружения. М., 2009.

ГЛАГОЛЕВА Е.В. Повседневная жизнь Франции в эпоху Ришелье и Людовика XIII. М., 2007.

ДЕКО, Ален. Великие загадки истории. М., 2007.

ДЮМА, Александр. Людовик XIV и его век. Полное издание в одном томе. М., 2011.

ДЮШЕН, Мишель. Герцог Бекингем. М., 2007.

ЕГЕР, Оскар. Всемирная история (в 4 томах). СПб., 1997–1999.

История и современность в зарубежных литературах. Межвузовский сборник. Издательство Ленинградского университета, 1979.

КАСТЕЛО, Андре. Драмы и трагедии истории. М., 2008.

ЛЕВИ, Энтони. Кардинал Ришелье и становление Франции. М., 2007.

ЛЮБЛИНСКАЯ А.Д. Франция при Ришелье: французский абсолютизм в 1630–1642 гг. Л., 1982.

КНЕХТ, Роберт. Ришелье. Ростов-на-Дону, 1997.

ЛАРОШФУКО, Франсуа де. Мемуары. Максимы. М., 1993.

МАНЬ, Эмиль. Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII. М., 2002.

МАТВЕЕВ А.А. Русский дипломат во Франции. Записки Андрея Матвеева. Л., 1973.

МИХАЙЛОВСКИЙ Н.К. Философия истории Луи Блана // Отечественные записки. 1871. № 8.

ПЛЕССИ, Арман-Жан дю. Мемуары кардинала де Ришелье. М., 2008.

ПОРШНЕВ Б.Ф. Из истории восстания «босоногих» в Нормандии в 1639 г. // Исторические записки. Том 15. М., 1945. С. 215–247.

ПТИФИС, Жан-Кристиан. Людовик XIV. Слава и испытания. СПб., 2008.

РАНЦОВ B.Л. Ришелье, его жизнь и политическая деятельность. СПб., 1893.

ТАЛЛЕМАН ДЕ РЕО, Жедеон. Занимательные истории. Л., 1974.

ТАРЛЕ Е.В. Очерки истории колониальной политики западноевропейских государств (конец XIV – начало XIX в.). М.—Л., 1965.

ХАКСЛИ, Олдос. Луденские бесы. М., 2000.

ЧЕРКАСОВ П.П. Кардинал Ришелье. М., 1990.

ШАРКОВА И.С. Первый русский перевод «Политического завещания» кардинала Ришелье // Исследования по отечественному источниковедению. М.—Л., 1964. С. 371–374.

ШЕРР, Йоханнес. Всеобщая история литературы. СПб., 1867.

ШИЛЛЕР, Фридрих фон. История Тридцатилетней войны // Собрание сочинений в переводе русских писателей в четырех томах. Том IV. СПб., 1902.

ШОССИНАН-НОГАРЕ, Ги. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей. М., 2003.

ЭНТОНИ, Эвелин. Анна Австрийская. М., 2007.

Иллюстрации

Убийство Генриха IV.

Художник Ш.-Г. Узе

Убийство Кончини.

Гравюра XVII в.

Кафедральный собор в Люсоне.

Современный вид

Люксембургский дворец

Кардинал Ришелье.

Художник Ф. де Шампань

Мария Медичи.

Художник Ф. Пурбус

Герцог д’Эпернон.

Неизвестный художник

Гастон Орлеанский.

Художник А. ван Дейк

Людовик XIII.

Художник Ф. Пубус Младший

Свадьба Людовика XIII.

Художник Ж. Шалетт

Вид на старый Лувр и Малый Бурбонский дворец.

Художник Р. Номс

Бастилия.

Гравюра XVIII в.

Анна Австрийская и герцог Бекингэм.

Художник М. Лелуар

Анна Австрийская и Мазарини.

Гравюра

Гавань Ла-Рошели.

Художник Ж.-Б.-К. Коро

Ла-Рошель.

Художник К. Лоррен

Ришелье во время осады Ла-Рошели

Ришелье на дамбе у Ла-Рошели.

Художник А. Мотт

Сдача Ла-Рошели.

Неизвестный художник

Ришелье во главе французских войск в Ла-Рошели.

Художник М. Лелуар

«День одураченных».

Художник М. Лелуар

Учреждение Французской академии.

Художник М. Лелуар

Музицирование при Ришелье.

Гравюра И. Ляйстена

Корабль кардинала Ришелье на Роне.

Художник П. Деларош

Ришелье и его кошки. Ш.-Э. Дело

Серое преподобие.

Художник Ж.-Л. Жером

Ришелье в кабинете.

Художник М. Лелуар

Смерть Ришелье.

Художник М. Лелуар

Примечания

1

В некоторых источниках его имя пишется как Ришельё, и это, на наш взгляд, более правильно, но такова уж традиция.

2

По информации историка Франсуа Блюша, «Франция с населением приблизительно в 20 000 000 человек являлась в то время самым большим государством Европы. За ней шла Испания (7 000 000 человек на полуострове, 2 000 000 в Нидерландах, не считая Франш-Конте и итальянских владений) и Священная Римская империя (около 15 000 000). Польша (около 9 700 000 жителей) и Россия (8 500 000) не имели политического веса на континенте. Англия с ее значительным военным флотом насчитывала едва ли 5 000 000 жителей. Голландия, сражавшаяся с Испанией, имела всего лишь 1 700 000 жителей, а Дания и Швеция – по 1 100 000 душ каждая».

3

Савойское герцогство начало свое существование в 1416 году (до этого Савойя имела статус графства). Столицей Савойи долгое время являлся город Шамбери, из которого только в 1563 году герцоги перенесли свою резиденцию в Турин. С середины XV века савойские владения на северных склонах Альп были объектом экспансии Франции, а позднее, в XVI–XVII веках, территория Савойского герцогства стала ареной борьбы французских королей и Габсбургов за доминирование в Италии. В описываемые времена герцогом Савойским был Карл-Эммануил I Великий (1562–1630), человек честолюбивый и весьма беспокойный, который постоянно вел войны, в особенности с Францией. В 1720 году Савойя, Пьемонт и Сардиния составили единое Сардинское королевство.

4

Максимильен де Бетюн, герцог де Сюлли (1559–1641) – пэр Франции, маршал Франции, маркиз де Рони и де Ножан-ле-Ротру, министр Генриха IV.

5

К числу заговорщиков относился и сводный брат Генриетты Шарль де Валуа (1573–1650), который тоже был незаконнорожденным сыном короля Карла IX и воспитывался при дворе. Их целью было признать Гастона-Генриха (он родился в 1601 году и был официально признан Генрихом IV в 1603 году) дофином, то есть наследником престола. Но Генриетте удалось спасти жизнь своим отцу и брату. Шарль де Валуа вышел из Бастилии в 1616 году, уже при Людовике XIII.

6

Кстати сказать, у Генриха IV было 12 незаконнорожденных детей: в том числе трое – от Габриэль д’Эстре, трое – от Генриетты де Бальзак д’Антраг, двое – от Шарлотты дез Эссар, а также по одному – от Луизы Борре, Эстер Имбер, Жаклин де Бёй и Франсуазы де Монморанси.

7

Она станет женой Виктора-Амадея I Савойского (1587–1637), сына того самого Карла-Эммануила Савойского, с которым воевал Генрих IV.

8

Девочка, родившаяся в 1604 году, впоследствии станет герцогиней д’Эгийон, а мальчик, родившийся годом раньше, – генералом королевских галер и губернатором Гавра.

9

Для сравнения: некоторые епископы имели доходы со своей епархии в размере 52 000 ливров в год. А вот доход, например, капитана королевских мушкетеров составлял примерно 10 000 экю (30 000 ливров) в год.

10

У Кончино Кончини и Леоноры Галигаи было двое детей: сын Арриго, родившийся в 1603 году, и дочь Камилла, родившаяся в 1608 году. Но Камилла к тому времени уже умерла. А Арриго умрет в 1631 году, в возрасте всего 28 лет.

11

Экю – средневековые золотые и серебряные монеты Франции. Первая французская золотая монета была выпущена в 1266 году – это был золотой денье. На ней был изображен щит (символ объединенного королевства), а посему она получила название «экю». Монеты чеканили практически из чистого золота. Их вес составлял 3,375 г, диаметр – 24 мм. В XVI веке, при короле Франциске I, был выпущен первый пробный серебряный экю, приравненный по стоимости к золотому экю. Одновременно продолжилась чеканка золотых экю. В период правления Людовика XIII новой основной золотой монетой стал луидор, а все экю стали выпускать из серебра 917-й пробы.

12

Он был дальним родственником ставшему знаменитым в XIX веке Шарлю-Морису де Талейран-Перигору, влиятельному министру императора Наполеона.

13

У Людовика XIII все еще не было наследника, и Гастон должен был им считаться до тех пор, пока в королевской семье не родится мальчик.

14

В отличие от королевских мушкетеров, одетых в голубые плащи с серебряными крестами и королевскими лилиями, гвардейцы кардинала носили красные плащи (под цвет кардинальской мантии) с серебряными крестами без королевских лилий.

15

Его мать, Генриетта Клевская, была дочерью известного придворного короля Франции Франциска I. Сын этого короля, будущий король Генрих II, был ее крестным отцом.

16

Считается, что его первая встреча с кардиналом де Ришелье состоялась 29 января 1630 года в Лионе. «Мой инстинкт подсказал мне, что передо мной гений», – написал потом наш герой в своих «Мемуарах».

17

Римский король (Rex Romanorum) – так назывался титул избранного, но еще не коронованного римским папой главы Священной Римской империи. Соответственно, чтобы обеспечить переход власти от отца к сыну, каждый император пытался организовать выборы Римского короля еще при своей жизни.

18

Герцогиня де Монморанси (урожденная Фелиция Орсини) была итальянкой, и один из ее предков был женат на Изабелле Медичи. Соответственно теперь она выступала в качестве одной из самых непримиримых противниц кардинала. Именно она толкнула мужа на путь государственной измены.

19

«То, без чего невозможно» (лат.).

20

В результате революции была признана независимость Соединенных Провинций. Области, ныне известные как Бельгия и Люксембург, остались под правлением Габсбургов и получили название Южных Нидерландов. В начале 1579 года, устав от агрессивного кальвинизма северных провинций, некоторые южные провинции выразили свою лояльность по отношению к испанскому королю. В ответ на это Вильгельм Оранский объединил северные провинции Голландии в так называемую Утрехтскую унию. При этом испанская власть в Южных Нидерландах оставалась сильной. В 1609 году было объявлено прекращение огня, после чего последовало 12 лет перемирия между Соединенными Провинциями и контролируемыми испанцами южными территориями. В 1621 году война возобновилась, став частью общеевропейской Тридцатилетней войны. В 1625 году умер Мориц Оранский, сын Вильгельма Оранского. Его сводный брат Фредерик-Генрих Оранский взял на себя командование войсками и нанес ряд существенных ударов по испанцам. В 1632 году он захватил Венло и Маастрихт, но его попытки нападения на Антверпен и Брюссель провалились.

21

Гаспар де Колиньи, герцог де Шатийон.

22

Герцог де Рец – Пьер де Гонди, старший брат мемуариста.

23

Французская классическая эпиграмма (переводы Владимира Васильева). М., 1979.

24

Первоначально город назывался Вилль-Мари, или «город Марии». Название Монреаль произошло от горы Мон-Рояль, которая находится в центре города. На старом французском это звучало как Монт-Реаль.

25

Отец Франсуа-Огюста де Ту был писателем-историком. Говорят, что кардиналу де Ришелье принадлежит следующая фраза: «Де Ту вставил мое имя в свою историю, а я вставлю имя его сына в свою».

26

Граф Арман-Жан де Тревиль – капитан мушкетеров, генерал-майор, губернатор провинции.

27

Габриэль де Кассанье, сеньор де Тиладе – капитан гвардейцев, губернатор провинции.

28

Жак Сирмон (1559–1651) – священник, теолог, духовник короля Людовика XIII, сменивший отца Коссена. Один из главных эрудитов своего времени.

Content

Сергей Нечаев
Кардинал Ришелье

Часть первая Его ждали великие дела

Рождение и происхождение

Обстановка во Франции

Смерть отца

Конец войны

Проект нового брака короля

Наваррский коллеж

Маркиз дю Шиллу

Академия Плювинеля

Французские гугеноты и нантский эдикт

Брак Генриха IV и Марии Медичи

Рождение будущего короля Людовика XIII

Крутой поворот в судьбе

Теологическое образование

Утверждение епископом

Приезд в Люсон

Как обратить на себя внимание

Леонора Галигаи и Кончино Кончини

Убийство короля Генриха IV

Генеральные штаты

«Испанские браки»

Луденский мир

Арест принца де Конде

Назначение послом в Испанию

Государственный секретарь. Министр военных и иностранных дел

Состояние дел в королевстве

Отношения с Кончино Кончини

Убийство Кончино Кончини

Смерть Леоноры Галигаи

Людовик XIII у власти

Часть вторая Лестница жизни, полная заноз

Ссылка Марии Медичи в Блуа

Отставка дю Плесси-Ришелье

Глава Совета опальной королевы-матери

«Сотрудничество» с герцогом де Люинем

Возвращение в Люсон

Изгнание в Авиньон. Низшая точка опалы

Часть третья Новое восхождение на вулкан

Людовик XIII и герцог де Люинь

Обстановка в Европе

Побег Марии Медичи из Блуа

Гибель старшего брата

Война между матерью и сыном

Вступление на престол Филиппа IV

Война Людовика XIII с гугенотами

Смерть герцога де Люиня

Ришелье становится кардиналом

Часть четвертая Ему не хватало только короны

Член королевского Совета

Устранение де ля Вьёвилля

Первый министр короля

Брак сестры короля. Установление отношений с Англией

Проблемы кардинала де Ришелье

Интриги Гастона Орлеанского

Так называемый «роман» с Анной Австрийской

Герцог Бекингем

Знаменитая история с подвязками королевы

Заговор графа де Шале

«Великий разрыв» с Марией Медичи

Осада и падение Ла-Рошели

«Женский заговор» против кардинала

Война в Италии

Болезнь Людовика XIII

Бурная ссора Людовика XIII с матерью и братом

«День одураченных»

Усиление позиций кардинала де Ришелье

Конец войны за мантуанское наследство

Отец Жозеф

Мария Медичи в Компьене

Происки Гастона Орлеанского

Бегство Марии Медичи за границу

Казнь герцога де Монморанси

Гастон и Мария Медичи в Брюсселе

Новый виток европейской войны

Тайный брак Гастона Орлеанского

Неудачная миссия Альфонса дю Плесси-Ришелье

Устранение Урбена Грандье

Тайный договор Гастона с испанцами

Поражение при Нёрдлингене и его последствия

Переговоры с Джулио Мазарини

Судьба Лотарингии

Возвращение Гастона во Францию

Учреждение французской академии

Реконструкция Сорбонны

Начало войны с Испанией

Неудачи 1636 года

Сорвавшееся убийство кардинала

Победы французов

Восстания во Франции

Продолжение европейской войны

Заговор Анны Австрийской

Устранение двух фавориток короля

«Сражение» с отцом Николя Коссеном

Племянница кардинала

Реформы кардинала де ришелье

Распорядок дня. Увлечение поэзией

Кардинал де ришелье и Пьер Корнель

Продолжение европейской войны – 2

Рождение будущего короля Людовика XIV

Отношения кардинала де Ришелье и папы Урбана VIII

Арест аббата Сен-Сирана

Смерть отца Жозефа

Рождение второго ребенка Анны Австрийской

Восстание «босоногих» в Нормандии

Смерть Бернхарда Саксен-Веймарского

Взятие Эдена и Арраса

Союз Франции с Каталонией

Восстание в Португалии

Установление полного контроля над Лотарингией

Мятеж графа Суассонского

Породнение с королевской семьей

Ришелье и новая Франция (Канада)

Заговор маркиза де Сен-Мара

Часть пятая Ночь, что ожидает всех

Смерть Марии Медичи

Смерть кардинала де Ришелье

Смерть Людовика XIII

Память о кардинале де Ришелье

Приложения

Приложение 1 Политическое завещание кардинала де Ришелье

Приложение 2 Сравнение Ришелье с Наполеоном Бонапартом

Приложение 3 Ришелье и буржуазия

Приложение 4 Ришелье и Людовик XIV

Приложение 5 Ришелье и его политическая деятельность

Приложение 6 Ришелье и его здоровье

Приложение 7 Актуальные и поныне высказывания кардинала де Ришелье

Использованные источники

Иллюстрации

Примечания