Агата Кристи

Смертельная любовь

Агата Кристи – самый публикуемый автор всех времен и народов после Шекспира. Тиражи ее книг уступают только тиражам его произведений и Библии. В мире продано больше миллиарда книг Кристи на английском языке и столько же – на других языках. Она автор восьмидесяти детективных романов и сборников рассказов, двадцати пьес, двух книг воспоминаний и шести психологических романов, написанных под псевдонимом Мэри Уэстмакотт. Ее персонажи Эркюль Пуаро и мисс Марпл навсегда стали образцовыми героями остросюжетного жанра.

Многие произведения писательницы были превращены в пьесы, фильмы и телевизионные сериалы. Среди наиболее известных фильмов по ее произведениям – «Убийство в “Восточном экспрессе”» (1974 и 2017 гг.) и «Смерть на Ниле» (1978 г.). Роль Пуаро в этих фильмах сыграли знаменитые актеры Альберт Финни, Кеннет Брана и Питер Устинов соответственно. На телевизионном экране незабываемый образ великого сыщика создал Дэвид Суше, а мисс Марпл воплотили такие актрисы, как Джоан Хиксон, Джеральдин Макьюэн и Джулия Маккензи.

Agatha Christie

A Deadly Affair

A DEADLY AFFAIR. Copyright © 2022 by Agatha Christie Limited. All rights reserved.

The King of Clubs. Copyright © 1923 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

The Face of Helen. Copyright © 1927 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

Death on the Nile. Copyright © 1933 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

Death by Drowning. Copyright © 1931 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

The Double Clue. Copyright © 1923 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

Finessing the King / The Gentleman Dressed in Newspaper. Copyright © 1924 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

Fruitful Sunday. Copyright © 1928 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

Wasps’ Nest. Copyright © 1928 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

The Case of the Caretaker. Copyright © 1942 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

The Man in the Mist. Copyright © 1924 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

The Case of the Rich Woman. Copyright © 1932 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

Magnolia Blossom. Copyright © 1926 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

The Love Detectives. Copyright © 1926 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

Affairs of the Heart: Agatha’s Early Courtships. Excerpt from An Autobiography © 1975 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

AGATHA CHRISTIE®, POIROT®, MARPLE®, TOMMY AND TUPPENCE®,

the Agatha Christie Signature and the AC Monogram Logo are registered trademarks

of Agatha Christie Limited in the UK and elsewhere. All rights reserved.

www.agathachristie.com

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Король треф

– Иногда правда, – заметил я, откладывая в сторону «Дейли ньюсмонгер», – бывает более удивительной, чем вымысел!

Возможно, мое замечание не было слишком оригинальным, но оно, очевидно, разозлило моего друга. Склонив набок свою яйцевидную голову, этот маленький человечек аккуратно смахнул воображфаемую пылинку со своих тщательно отутюженных брюк и язвительно заметил:

– На редкость глубокомысленно! Мой друг Гастингс бывает иногда удивительным философом!

Не выказав никакого раздражения в ответ на эту совершенно незаслуженную колкость, я похлопал рукой по отложенной в сторону газете.

– Вы уже прочли утреннюю прессу?

– Да, прочел. И после прочтения вновь аккуратно сложил газеты. Я не бросаю их на пол, как вы обычно делаете – с вашей столь прискорбной склонностью к беспорядку и бессистемности.

Это была одна из наихудших особенностей Пуаро. Порядок и система стали его идолами. Он доходил до того, что приписывал им все свои успехи.

– Значит, вы видели заметку об убийстве небезызвестного импресарио Генри Ридбурна? Мое высказывание было вызвано именно этим событием. И кстати, правда бывает не только более удивительной, чем вымысел… она также бывает более драматичной. Представьте себе этих добропорядочных англичан среднего класса – семейство Орландерсов. Отец и мать, сын и дочь – типичная семья нашей страны. Мужская половина каждый день отправляется на службу, а женщины следят за хозяйством в доме. Их жизнь на редкость спокойна и до чертиков однообразна. Минувшим вечером они собрались в Стритхэме, в своем уютном доме под названием «Дейзимид», и сели поиграть в бридж в чистенькой мещанской гостиной. Вдруг совершенно неожиданно распахивается балконная дверь и в комнату, пошатываясь, вваливается странная незнакомка. Ее серебристое атласное платье покрыто темно-красными пятнами. Прежде чем упасть в глубокий обморок, она произносит единственное слово: «Убийство!» Возможно, Орландерсам встречались ее фотографии, и они узнали в ней Валери Сент-Клер, знаменитую ныне танцовщицу, которая покорила лондонскую публику.

– Это вы столь красноречивы, Гастингс, или газетчики из «Дейли ньюсмонгер»? – поинтересовался Пуаро.

– «Дейли ньюсмонгер» слишком спешила осветить эту сенсационную новость и удовлетворилась пока голыми фактами. Однако меня сразу поразили драматические перспективы истории.

Пуаро задумчиво кивнул:

– Человеческие слабости всегда приводят к драме. Но… вы не всегда можете верно определить ее причины. Попомните мои слова. И кстати, я тоже заинтересовался этим делом, поскольку, вероятно, мне придется разбираться в нем.

– Правда?

– Да. Сегодня утром мне позвонил один господин от имени князя Пола Моранского и договорился со мной о встрече.

– Но при чем тут какой-то князь?

– Вы не любите читать вашу замечательную бульварную прессу. Там полно светских сплетен из забавной серии «Одна птичка принесла на хвосте» или «Слухом земля полнится». Вот полюбуйтесь.

Я прочитал абзац, на котором остановился его короткий, похожий на обрубок палец: «Неужели иностранный князь и знаменитая танцовщица действительно так близки! Пожалуй, этой очаровательной леди нравится ее новое бриллиантовое кольцо!»

– И вот теперь можно продолжить ваше столь драматичное повествование, – сказал Пуаро. – Как вы помните, мадемуазель Сент-Клер внезапно упала в обморок на ковер гостиной дома «Дейзимид».

Я пожал плечами.

– Придя в себя, мадемуазель несколько прояснила ситуацию, в результате чего отец и сын Орландерсы незамедлительно перешли к решительным действиям: один поспешил за доктором, поскольку леди явно перенесла ужасный шок, а другой – в полицейский участок, где сообщил печальную новость и препроводил полицейских в «Мон дезир», великолепную виллу мистера Ридбурна, расположенную по соседству с ними. Там они и обнаружили этого известного деятеля – имевшего, к слову сказать, весьма сомнительную репутацию, – который с проломленным затылком, треснувшим как яичная скорлупа, лежал на полу собственной библиотеки.

– Да, я помешал вам развернуться, – добродушно сказал Пуаро. – Прошу вас, простите меня… А вот и князь!

Наш высокородный посетитель представился нам как граф Феодор. Это был странный на вид молодой человек, высокий и порывистый, с безвольным подбородком – характерной наследственной чертой рода Моранбергов – и темными, с фанатичным блеском глазами.

– Месье Пуаро?

Мой друг слегка поклонился.

– Месье, я попал в крайне затруднительное положение, мне даже трудно выразить, насколько…

Пуаро махнул рукой.

– Я вполне понимаю ваше беспокойство. Мадемуазель Сент-Клер ваша хорошая знакомая, не так ли?

– Я надеюсь, что она станет моей женой, – простодушно ответил князь.

Удивленно посмотрев на него, Пуаро даже выпрямился в своем кресле.

Князь продолжал:

– В нашей семье уже бывали морганатические браки. Мой брат Александр тоже пошел против воли нашего императора. Мы живем сейчас в более просвещенное время, свободное от этих устаревших предрассудков. Кроме того, мадемуазель Сент-Клер в действительности не менее родовита, чем я. Вы слышали ее историю?

– Про ее происхождение ходит много романтических историй, что, впрочем, нередко сопутствует славе знаменитых танцовщиц. Я слышал, что она является дочерью ирландской поденщицы, хотя другая история называет ее матерью некую великую княгиню из России.

– Первая история, конечно же, чистый вздор, – заявил молодой человек. – А вторая – вполне реальна. Кроме того, множество раз ее поведение и манеры невольно доказывали ее высокое происхождение. Я верю в наследственность, месье Пуаро.

– Я тоже верю в наследственность, – задумчиво произнес Пуаро. – И в связи с этим я подметил несколько странных особенностей… Moi qui vous parle…[1] Однако перейдем к делу, месье. Чего вы хотите от меня? Что вас беспокоит? Я могу говорить откровенно, не так ли? Вас интересует, не связана ли мадемуазель Сент-Клер с этим преступлением. Она, конечно же, была знакома с Ридбурном.

– Да, он добивался ее любви.

– А она?

– Она… ей нечем было ему ответить.

Пуаро проницательно взглянул на него.

– Имелись ли у нее причины опасаться его?

Молодой человек нерешительно помолчал.

– Был один странный случай. Вы слышали о Заре, ясновидящей?

– Нет.

– У нее потрясающие способности. Порой вам тоже могут пригодиться ее предсказания. На прошлой неделе мы с Валери зашли к ней. Она погадала нам на картах. По ее словам, Валери ожидали неприятности… над ней сгущались тучи; а потом Зара открыла последнюю карту… так называемую определяющую карту. Это был трефовый король. Она сказала Валери: «Остерегайся трефового короля. Ты находишься в его власти. Ты боишься его… через него тебя ждут большие неприятности. Ты знаешь, о ком я говорю?» Валери смертельно побледнела. Она кивнула и сказала: «Да, я знаю». Мы быстро распрощались с гадалкой. Но напоследок та сказала Валери: «Берегись трефового короля. Тебе угрожает опасность!» Я поговорил с Валери, пытаясь прояснить ситуацию. Но она ничего мне не рассказала… заверила меня, что все будет хорошо. Однако теперь, после вчерашней истории, я больше, чем когда-либо, уверен в том, что тем трефовым королем был именно Ридбурн и что именно его так боялась Валери. – Князь внезапно прервал свой рассказ, а затем взволнованно добавил: – Теперь вы понимаете, какое волнение я испытал, открыв сегодня утренние газеты. Что, если Валери, обезумев от страха… О нет, это невозможно!

Пуаро поднялся с кресла и дружелюбно похлопал молодого человека по плечу:

– Не расстраивайтесь, прошу вас. Предоставьте мне разобраться в этом деле.

– Вы поедете в Стритхэм? Я думаю, она по-прежнему там, в «Дейзимиде»… Должно быть, она еще не оправилась от потрясения.

– Я отправлюсь туда незамедлительно.

– А я улажу все вопросы по поводу этой миссии. Вам будет открыт доступ в оба дома.

– Итак, мы выезжаем… Гастингс, вы составите мне компанию? Au revoir, monsieur le prince.

«Мон дезир» была в высшей степени прекрасной и комфортабельной виллой, выстроенной в современном стиле. От шоссе к ней вела короткая дорога для экипажей и автомобилей, а за домом на несколько акров раскинулся красивый сад.

Одного упоминания имени князя Пола оказалось достаточно, чтобы открывший двери слуга проводил нас на место трагедии. Библиотека произвела на нас колоссальное впечатление. Ее зал тянулся через все здание, а окна выходили с одной стороны на подъездную дорогу, а с другой – в сад. Именно в нише садового окна и был обнаружен труп хозяина виллы. Незадолго до нашего прихода его увезли полицейские, закончив осмотр места преступления.

– Как досадно, – тихо сказал я Пуаро. – Кто знает, какие важные улики они могли уничтожить…

Мой друг улыбнулся:

– Ох-ох-ох, Гастингс! Сколько же еще я должен буду повторять вам, что важные улики обнаруживаются в процессе умственной работы? Мозг благодаря своим маленьким серым клеточкам способен разгадать любую тайну. – Он повернулся к слуге: – Я полагаю, в этом зале ничего не убирали – разумеется, за исключением тела?

– Нет, сэр. Все осталось в том состоянии, в каком было вчера вечером.

– Что вы можете сказать насчет штор? Сейчас, как я вижу, они подняты на обоих окнах. А прошлой ночью они были опущены?

– Да, сэр, я опускаю их каждый вечер.

– Тогда, должно быть, Ридбурн сам поднял их?

– Я полагаю, что так, сэр.

– Вы не знаете, ожидал ли ваш хозяин гостей прошлым вечером?

– Он не говорил мне об этом. Но распорядился, чтобы его не беспокоили после ужина. Понимаете, сэр, одна из дверей библиотеки выходит на балкон с задней стороны дома. Он мог впустить кого-то через нее.

– Обычно он так и делал?

Дворецкий осторожно кашлянул.

– Я думаю, да, сэр.

Пуаро подошел к балконной двери. Она была не заперта. Он вышел на балкон, заметив, что справа от него проходила аллея, а слева высилась красная кирпичная стена.

– Фруктовый сад, сэр. Немного дальше калитка, через которую можно попасть в него. Но после шести вечера она обычно запирается.

Пуаро кивнул и вернулся в библиотеку в сопровождении дворецкого.

– Вам ничего не известно о том, что происходило здесь минувшим вечером?

– В общем, сэр, мы слышали только какие-то голоса из библиотеки незадолго до девяти часов. Но в этом не было ничего необычного, тем более что мы слышали и женский голос. Однако, сэр, вскоре мы все удалились в служебное помещение, которое находится в противоположной части дома, и поэтому больше вообще ничего не слышали. А потом, около одиннадцати часов, прибыла полиция.

– Много ли голосов вы слышали?

– Не могу сказать, сэр. Я слышал только женский голос.

– Вот как!

– Прошу прощения, сэр, но доктор Райен еще находится в доме, возможно, вы хотели бы повидать его.

Мы ухватились за это предложение, и через несколько минут доктор – приветливый мужчина лет сорока с небольшим, – присоединившись к нам в библиотеке, предоставил Пуаро всю необходимую информацию. Ридбурн лежал возле окна, головой к мраморной скамье. У него были две раны: одна – между глаз, а вторая, смертельная, – на затылке.

– Он лежал на спине?

– Да. Тут осталось пятно. – Доктор показал нам небольшое пятно на полу.

– Возможно, рану на затылке он получил в результате падения на пол?

– Нет, невозможно. Удар был нанесен каким-то предметом, оставившим на черепе довольно глубокую рану.

Пуаро задумчиво смотрел перед собой. Возле каждого оконного проема стояла мраморная скамья, боковые ручки которой украшали львиные головы. Пуаро сверкнул глазами:

– Предположим, он ударился затылком об эту выступающую львиную морду, а потом, падая, просто сполз на пол. Ведь в таком случае рана могла бы оказаться достаточно глубокой, не правда ли?

– Да, вполне. Однако угол, под которым он лежал, делает вашу версию невозможной. И кроме того, на мраморе не удалось обнаружить никаких следов крови.

– А если кто-то смыл следы?

Доктор пожал плечами:

– Маловероятно. Вряд ли кому-то понадобилось бы придавать несчастному случаю вид убийства.

– Да, безусловно, – неохотно согласился Пуаро. – Как вы считаете, эти удары могли быть нанесены женщиной?

– О да, могу сказать об этом без всяких сомнений. Вы имеете в виду мадемуазель Сент-Клер, я полагаю?

– Я не думаю ни о ком конкретно, пока не уверен, – осторожно ответил Пуаро.

Его внимание переключилось на открытую балконную дверь, а доктор тем временем продолжил:

– Именно через нее выбежала мадемуазель Сент-Клер. Вон там, между деревьями, виднеется «Дейзимид». Конечно, вокруг есть дома и поближе, но все они находятся со стороны шоссе, так уж случилось, что с этой стороны виллы виден только «Дейзимид».

Пройдя по саду, Пуаро вышел через железную калитку и по зеленой лужайке направился к садовым воротам «Дейзимида», который оказался скромным, небольшим особняком, расположенным на участке примерно в пол-акра. Несколько ступеней поднимались к застекленным дверям. Пуаро кивнул на идущую к ним дорожку.

– Таким путем, видимо, и прибежала сюда мадемуазель Сент-Клер. Но поскольку нам не требуется срочная помощь, то мы лучше войдем с главного входа.

Служанка впустила нас в дом и, проводив в гостиную, отправилась на поиски миссис Орландерс. В комнате, очевидно, ничего не трогали с предыдущего вечера. В камине еще лежал пепел, а в центре комнаты по-прежнему стоял столик для бриджа с раскрытыми картами, словно игроки только что прервали партию. Гостиная была несколько перегружена дешевыми безделушками, а ее стены украшало множество на редкость безобразных семейных портретов.

Пуаро разглядывал их с более снисходительным видом, чем я, и даже, по своему обыкновению, поправил одну или две картины, которые висели чуть кривовато.

– La famille, в этом доме крепкие семейные связи, не так ли? Родственные чувства – вот что придает очарование этому месту.

Я согласился, скользнув глазами по семейному портрету, на котором были изображены усатый джентльмен, дама с высокой прической, упитанный розовощекий крепыш и две маленькие девочки с бантами. Решив, что на этом портрете художник много лет назад запечатлел именно семью Орландерс, я с интересом вглядывался в их лица.

Дверь открылась, и в гостиную вошла молодая женщина. Ее темные волосы были уложены в аккуратную прическу, а наряд состоял из тускло-коричневого жакета спортивного покроя и твидовой юбки.

Она вопросительно посмотрела на нас. Пуаро шагнул ей навстречу:

– Мисс Орландерс, если не ошибаюсь? Я сожалею, что мне пришлось нарушить ваш покой… учитывая, что вы пережили вчера вечером. Должно быть, вся эта история сильно огорчила вас.

– Да, она весьма неприятна, – осторожно ответила молодая дама. Я начал думать, что произошедшая здесь драма оказалась недоступной для понимания мисс Орландерс или что отсутствие у нее воображения могло лишить трагизма любую драму. Я утвердился в своем предположении, когда она продолжила: – Я должна извиниться за беспорядок в этой комнате. Но слуги, видимо, совсем потеряли разум от волнения.

– Вчера вечером вы сидели именно здесь, n’est-ce pas?[2]

– Да, мы играли в бридж после ужина, когда…

– Простите, как долго вы играли?

– Ну… – мисс Орландерс задумалась, – точно я не могу сказать. По-моему, мы прервали игру около десяти часов. Я помню, что мы сыграли несколько робберов.

– А где именно сидели вы?

– Напротив окна. Я была в паре с мамой и как раз назначила игру без козыря. И вдруг неожиданно дверь в сад распахнулась и мисс Сент-Клер, шатаясь, вошла в комнату.

– Вы узнали ее?

– Ее лицо показалось мне смутно знакомым.

– Она все еще у вас, не так ли?

– Да, но она никого не желает видеть. Она еще находится в состоянии нервного потрясения.

– Я полагаю, она не откажется поговорить со мной. Не могли бы вы сообщить ей, что я прибыл сюда по просьбе князя Пола Моранского?

Она, не сказав ни слова, отправилась выполнять просьбу Пуаро и очень быстро вернулась в гостиную с сообщением, что мадемуазель Сент-Клер пригласила нас в отведенную ей комнату.

Поднявшись вместе с мисс Орландерс на второй этаж, мы вошли в довольно просторную и светлую спальню. Лежащая на тахте у окна женщина повернула голову. Меня сразу поразило, насколько непохожи эти две женщины, тем более что цвет волос и черты лица у них, в общем-то, не слишком отличались… но все-таки разница между ними была огромной! Каждый взгляд, каждый жест Валери Сент-Клер были исполнены драматизма. Казалось, она просто источает некую романтическую атмосферу. Наброшенный на ноги красный фланелевый халат, безусловно, был обычной домашней одеждой, но обаяние ее личности придавало ему своеобразный, экзотический оттенок, и он казался неким восточным халатом огненно-багряного цвета. Она не сводила с Пуаро больших темных глаз.

– Вас прислал Пол? – спросила она исполненным бархатной томности голосом, который отлично гармонировал с ее внешним обликом.

– Да, мадемуазель. Надеюсь, я смогу быть полезным ему… и вам.

– Что же вы хотите узнать?

– Все, что случилось прошлым вечером. Всю правду, мадемуазель!

Ее губы изогнулись в невеселой улыбке.

– Неужели вы думаете, что я собираюсь лгать? Я не так глупа. Мне совершенно ясно, что в данном случае невозможно утаить факты. Мистеру Ридбурну, покойному, удалось узнать один мой секрет. И он начал шантажировать меня. Ради Пола я пыталась договориться с ним. Пол очень дорог мне, и я не могла рисковать… И вот теперь он мертв, а я в безопасности. Но я не убивала его.

Пуаро с улыбкой покачал головой:

– Ваше признание излишне, мадемуазель. Теперь расскажите мне, что произошло вчера вечером.

– Я предлагала ему деньги. Он, казалось, был готов обсудить мое предложение и назначил встречу на вчерашний вечер, на девять часов. Я должна была приехать в «Мон дезир». Я знала, где он живет, поскольку бывала на его вилле раньше. Мне пришлось обойти вокруг дома и через балкон войти в библиотеку, чтобы слуги не видели меня.

– Извините, мадемуазель, но неужели вам не страшно было одной, на ночь глядя отправиться туда?

Мне показалось или она все-таки чуть помедлила с ответом?

– Может, и страшно. Но мне некого было попросить проводить меня. И я была в отчаянии. Ридбурн пригласил меня в библиотеку. О, что это был за человек! Я рада, что он умер! Он играл со мной, как кошка с мышкой. Я просила, я умоляла его на коленях. Я предложила ему свои драгоценности. Все напрасно! Потом он назвал свои собственные условия. Можете догадаться, какие это были условия. Я отказалась и высказала ему все, что о нем думала. Он лишь холодно улыбнулся. И тогда, когда я беспомощно умолкла, раздался странный звук… из-за оконных штор… Ридбурн тоже услышал его. Он подошел к шторам и резко раздвинул их. За ними прятался мужчина… жуткого вида – видимо, бродяга. Он ударил мистера Ридбурна… После второго удара тот упал. Бродяга схватил меня своей испачканной в крови рукой. Но мне удалось вырваться, я выскользнула на балкон и со всех ног бросилась бежать. Потом я заметила свет в этом доме и направилась к нему. Жалюзи были подняты, и я увидела играющих в карты людей. Я чуть не упала прямо в дверях. Мне удалось выдавить из себя единственное слово: «Убийство!» – а потом в глазах почернело и…

– Благодарю вас, мадемуазель. Должно быть, это был сильный шок для вашей нервной системы. Но вернемся к бродяге. Вы могли бы описать его? Возможно, вам запомнилось, как он был одет?

– Нет… все произошло так быстро. Но если увижу его, то обязательно узнаю. Его лицо навсегда врезалось мне в память.

– Еще один вопрос, мадемуазель. Шторы на другом окне, том, что выходило на подъездную дорогу, были задернуты?

Впервые озадаченное выражение появилось на лице танцовщицы. Казалось, она пытается вспомнить.

– Eh bien, mademoiselle?[3]

– По-моему… я почти уверена… да, точно! Они не были задернуты.

– Странно, учитывая, что другие были… Однако неважно. Полагаю, это не имеет особого значения. Долго ли вы намерены оставаться здесь, мадемуазель?

– Доктор считает, что завтра я уже смогу вернуться в город. – Она обвела взглядом комнату. – Эти люди… они так добры… но они словно из другого мира… Я шокирую их! Да и я сама… в общем-то, я не в восторге от буржуазии! – Легкий оттенок горечи слышался в ее словах.

Пуаро кивнул:

– Понятно. Надеюсь, я не слишком утомил вас своими вопросами?

– Что вы, месье, совсем не утомили. Сейчас меня беспокоит только одно… Мне хочется, чтобы Пол как можно скорее узнал обо всем, что случилось.

– В таком случае, мадемуазель, мне остается лишь пожелать вам всего наилучшего. – Перед выходом из комнаты Пуаро немного задержался, показав рукой на пару лакированных туфель-лодочек: – Это ваши, мадемуазель?

– Да, месье. Их только что вычистили и принесли сюда.

– М-да! – сказал Пуаро, когда мы, уже вдвоем, спускались по лестнице. – Похоже, слуги все-таки не совсем потеряли разум, раз они вычистили туфли, хотя и забыли убрать пепел из камина. Итак, mon ami, поначалу мне казалось, что в этой истории есть один или два интересных момента, но, к сожалению, к моему огромному сожалению, нам, видимо, придется закрыть это дело. Оно представляется мне совершенно элементарным.

– А убийство?

– Эркюль Пуаро не охотится за бродягами, – напыщенно произнес мой друг.

В прихожей нас встретила мисс Орландерс.

– Мама хотела поговорить с вами, не могли бы вы минутку подождать ее в гостиной?

Комната оставалась в прежнем состоянии, и Пуаро, чтобы убить время, собрал карты и начал раскладывать их своими холеными ручками.

– А знаете, что я думаю, мой друг?

– Пока нет, – быстро ответил я.

– Я думаю, мисс Орландерс сделала ошибку, решив сыграть без козырей. Ей следовало бы назначить три пики.

– Пуаро! Вы невыносимы.

– Mon Deiu, не могу же я вечно говорить об одних только ужасах! – Вдруг он напряженно замер и сказал: – Гастингс… Гастингс, поглядите-ка! В колоде не хватает короля треф!

– Зара! – воскликнул я.

– Что вы сказали? – Он, видимо, не понял моего намека. Машинально собрав карты, он положил их в коробочку. Его лицо было очень серьезным. – Гастингс, – сказал он наконец, – я, Эркюль Пуаро, только что едва не сделал большую ошибку… чертовски большую ошибку.

Я уставился на него, потрясенный, но ничего не понимающий.

– Нам придется начать все сначала, Гастингс. Да, мы должны вернуться к началу. Но на сей раз мы не ошибемся.

Его высказывания были прерваны появлением красивой дамы средних лет. Она держала в руках какие-то книжки по домоводству. Пуаро встретил ее легким поклоном.

– Насколько я поняла, сэр, вы друг… э-э… мисс Сент-Клер?

– Я пришел сюда по просьбе ее друга, мадам.

– О, я понимаю. Мне подумалось, что, возможно…

Пуаро вдруг довольно бесцеремонно махнул рукой в сторону окна.

– Прошлым вечером жалюзи в этой комнате были опущены?

– Нет… Я полагаю, именно поэтому мисс Сент-Клер и смогла увидеть, что у нас горит свет.

– Вчера был ясный лунный вечер. Удивительно, как это вы не заметили мадемуазель Сент-Клер, ведь вы же сидели как раз напротив окна.

– Видимо, мы были увлечены игрой. И, к слову сказать, у нас прежде никогда не было подобных гостей.

– Тут я вам верю, мадам. И я могу успокоить вашу душу. Мадемуазель Сент-Клер завтра покинет вас.

– О! – Лицо хозяйки дома заметно посветлело.

– Позвольте откланяться, мадам, и пожелать вам всего наилучшего.

Выходя из дома, мы столкнулись со служанкой, мывшей ступеньки крыльца. Пуаро обратился к ней:

– Не вы ли случайно вычистили туфли той молодой дамы, которую поместили на втором этаже?

Служанка отрицательно мотнула головой:

– Нет, сэр. Я и не знала, что их почистили.

– Кто же тогда вычистил их? – спросил я Пуаро, когда мы вышли на дорогу.

– Никто. Они не нуждались в чистке.

– Я допускаю, что они могли остаться чистыми после прогулки по дороге или аллее погожим и сухим вечером. Но после вечерней пробежки по саду они не могли не испачкаться.

– Верно, – с загадочной улыбкой сказал Пуаро. – Я согласен, что во втором случае они должны были испачкаться.

– Однако…

– Потерпите полчасика, мой друг. Сейчас нам надо еще разок заглянуть в «Мон дезир».

Наше повторное появление удивило дворецкого, но он без всяких возражений вновь проводил нас в библиотеку.

– Эй, Пуаро, это же не то окно! – воскликнул я, видя, что он направился к окну, выходящему на подъездную дорогу.

– Я так не думаю, мой друг. Взгляните сюда. – Он показал на мраморную львиную голову. Ее морда была чуть светлее, чем слегка запылившийся цвет остального мрамора. Переместив руку, Пуаро указал на подобное более светлое пятно на натертом до блеска паркете. – Кто-то засадил Ридбурну кулаком между глаз. Падая, он проломил себе череп об эту львиную голову и сполз на пол. Затем его перетащили к другому окну, там и оставили – правда, положив его немного под другим углом, что следует из сообщений доктора.

– Но зачем? Это кажется совершенно бессмысленным.

– Напротив, это было необходимо. И благодаря этому мы можем установить личность убийцы… Хотя, впрочем, у него не было намерения убивать Ридбурна, и поэтому едва ли позволительно называть его убийцей. Однако это должен был быть настоящий силач!

– Потому что ему удалось перетащить тело?

– Не только поэтому. Да, случай был довольно интересным. Хотя им чуть не удалось одурачить меня.

– Тем самым вы хотите сказать, что теперь все знаете?

– Именно так.

У меня вдруг мелькнула одна мысль.

– Нет! – воскликнул я. – Есть одна вещь, о которой вы не знаете!

– Какая же?

– Вы не знаете, куда пропал трефовый король!

– О чем это вы? Ах да, это забавно! Весьма забавно, мой друг.

– Почему?

– Потому что он лежит в моем кармане! – воскликнул Пуаро и эффектным жестом вытащил карту.

– Ох! – сказал я несколько удрученно. – И где же вы нашли ее? Здесь?

– Друг мой, тут нет ничего удивительного. Ее просто не вынули вместе с остальными картами. Случайно оставили в коробочке.

– Гм! И все же именно король треф помог вам разобраться в этом деле, ведь так?

– Верно, Гастингс. Я готов засвидетельствовать свое почтение его величеству.

– И мадам Заре!

– О да… и этой особе тоже.

– Итак, что мы теперь намерены делать?

– Мы намерены вернуться в город. Однако прежде я должен сказать пару слов одной почтенной даме из «Дейзимида».

Дверь нам открыла все та же милая служанка.

– Хозяева сейчас обедают, сэр… А мисс Сент-Клер спит. Вы кого хотите видеть?

– Мне бы хотелось, если возможно, пару минут поговорить с миссис Орландерс. Не передадите ли вы ей мою просьбу?

Нас опять провели в гостиную и предложили подождать. Проходя мимо столовой, я бросил взгляд на сидевшую за столом семью, получившую солидное подкрепление в лице двух рослых и крепких усачей, один из которых был к тому же еще и с бородой.

Через пару минут в гостиную вошла миссис Орландерс и вопросительно взглянула на поклонившегося ей Пуаро.

– Мадам, мы, бельгийцы, с особой чуткостью, с огромным уважением относимся к матери. Именно mère de famille является для нас истинной главой дома!

Миссис Орландерс удивило такое вступление.

– И именно по этой причине я зашел еще раз, чтобы успокоить… беспокойное материнское сердце. Убийца мистера Ридбурна не будет найден. Ничего не бойтесь. Это заявляю вам я, Эркюль Пуаро. Я прав, не так ли? Или успокоение нужно женскому сердцу, преданному своему супругу?

Какое-то время миссис Орландерс в напряженном молчании пристально смотрела на Пуаро, словно пыталась прочесть его мысли. Наконец она тихо сказала:

– Не представляю, как вы обо всем догадались… Но вы действительно правы.

Пуаро с важным видом кивнул головой.

– Отлично, мадам. Право, вам не стоит ни о чем тревожиться. Ваши английские полицейские не обладают остротой взгляда Эркюля Пуаро. – Он постучал ногтем по семейному портрету, висевшему на стене. – У вас когда-то была еще одна дочь. Видимо, она умерла. Так, мадам?

Она помедлила, пристально вглядываясь в его лицо.

– Да, она умерла, – наконец ответила миссис Орландерс.

– Увы! – с легкой улыбкой заметил Пуаро. – Что ж, нам пора возвращаться в город. С вашего позволения, я хочу вернуть короля треф в вашу колоду. Это был ваш единственный промах. Вы же понимаете, как трудно сыграть несколько робберов, когда в колоде только пятьдесят одна карта… Словом, человек, знакомый с бриджем, сразу заявил бы, что это невозможно! Au revoir![4]

Когда мы направлялись к станции, Пуаро сказал:

– Итак, мой друг, теперь вам все понятно?

– Мне ничего не понятно! Кто, черт возьми, убил Ридбурна?

– Джон Орландерс младший. Я не совсем был уверен, кто приложил к этому руку – отец или сын, но остановился на сыне, как более молодом и сильном из этой парочки. Учитывая расположение окон, удар должен был нанести один из них.

– Да почему же?

– В библиотеке Ридбурна четыре выхода: две двери ведут в дом, а две – на улицу; но их, очевидно, устраивал только один выход. Остальные три так или иначе выходили к фасаду виллы. Трагедия должна была разыграться возле задней, балконной двери, чтобы появление Валери Сент-Клер в «Дейзимиде» выглядело случайным и убедительным. На самом деле, разумеется, она просто упала в обморок, и Джону Орландерсу пришлось тащить ее на своих плечах. Вот почему я говорил, что он должен быть силачом.

– То есть они пришли туда вдвоем?

– Да. Вы помните, как Валери чуть помедлила, когда я спросил, не страшно ли ей было идти одной? С ней отправился Джон Орландерс… что, насколько я понимаю, не улучшило настроение Ридбурна. Они, видимо, о чем-то горячо спорили, и, вероятно, какое-то оскорбление, нанесенное Валери, побудило Джона ударить Ридбурна. Остальное вы знаете.

– А как же бридж?

– Для бриджа нужно четыре игрока. Подобные пустяки обычно придают ситуации наибольшую убедительность. Кто бы мог предположить, что на самом деле в гостиной вчера вечером сидело всего лишь три человека?

И все же Пуаро еще не удалось рассеять мое недоумение.

– Я не понимаю одного. Что может быть общего у Орландерсов с танцовщицей Валери Сент-Клер?

– Странно, я удивлен, что вы не поняли этого. Ведь вы довольно долго разглядывали ту картину на стене… гораздо дольше меня. Возможно, вторая дочь миссис Орландерс умерла для семьи, однако мир знает ее под именем Валери Сент-Клер!

– Что?!

– Разве вы не заметили семейного сходства, увидев вместе двух сестер?

– Нет, – признался я. – Напротив, я думал только о том, насколько они непохожи.

– А все потому, мой дорогой Гастингс, что у вас слишком впечатлительная и романтическая душа. У них почти одинаковые черты лица. А также цвет кожи и волос. Но вот что интересно. Валери стыдится своей семьи, а ее семья испытывает то же чувство по отношению к ней. И тем не менее в момент опасности она обратилась за помощью к своему брату, и, когда дело закончилось несчастьем, они все замечательно поддержали друг друга. Семейная поддержка бывает поистине удивительной. Крепкая семья способна разыграть любую драму. И сценический талант Валери является семейной чертой. Подобно князю Полу, я верю в наследственность! Им удалось обмануть меня! Если бы не одна счастливая случайность и неверный ответ миссис Орландерс – помните, она не отрицала, что сидела во время бриджа напротив окна, что противоречило словам ее дочери, – то семье Орландерс удалось бы нанести поражение Эркюлю Пуаро.

– Что вы скажете князю?

– Что Валери не могла совершить это преступление и что того бродячего убийцу вряд ли когда-либо обнаружат. Также следовало бы выразить благодарность Заре. Какое любопытное совпадение! Мне думается, мы могли бы назвать это маленькое дело «Король треф». А вы как думаете, мой друг?

Лицо Елены[5]

Мистер Саттерсуэйт был в опере и в одиночестве сидел в первом ряду пустой ложи первого яруса.

Снаружи на входной двери была прикреплена карточка с его именем. Восторженный почитатель и знаток всех видов искусства, мистер Саттерсуэйт особенно любил хорошую музыку и ежегодно подписывался в Ковент-Гарден[6] на ложу, которой пользовался по вторникам и пятницам на протяжении всего сезона.

Правда, мистер Саттерсуэйт редко смотрел спектакли в одиночестве. Он был компанейским джентльменом, хотя и невысокого роста, поэтому любил, чтобы его ложа была заполнена элитой того мира, к которому он принадлежал, а также сливками артистического мира, в котором он тоже чувствовал себя как дома. Сегодня мистер Саттерсуэйт был в одиночестве, потому что его подвела графиня. Она была не только красивой и известной в обществе женщиной, но и хорошей матерью. На ее детей напала широко распространенная и неприятная болезнь, известная под названием «свинка», и графине пришлось остаться дома, предаваясь бессмысленным беседам с тщательно накрахмаленными медицинскими сестрами. А ее муж, который был отцом вышеупомянутых детей и чей титул она носила, воспользовался моментом и сбежал. Ничто в мире не утомляло его больше, чем музыка.

Поэтому-то мистер Саттерсуэйт и остался в одиночестве. В тот вечер давали «Сельскую честь» и «Паяцы». А так как первая ему никогда не нравилась, то он прибыл как раз в тот момент, когда занавес скрыл от зрителей смертельную агонию Сантуцци, и у него появилась возможность осмотреть зрительный зал глазами эксперта до того, как все отправятся наносить визиты или бороться за чашку кофе или бокал лимонада. Мистер Саттерсуэйт настроил бинокль, посмотрел на зал и, произнеся мысленно молитву, приготовил в голове план, который позволил бы ему заполучить компанию на этот вечер. Правда, этому плану так и не суждено было сбыться, так как, выйдя из ложи, он наткнулся на высокого темнолицего мужчину, которого сразу же узнал, почувствовав прилив приятного возбуждения.

– Мистер Кин! – воскликнул мистер Саттерсуэйт.

Он схватил своего друга за руку, сжал ее так, как будто боялся, что мистер Кин немедленно растворится в воздухе, и сказал с решительным видом:

– Вы должны перейти ко мне в ложу. Ведь вы же здесь один?

– Я совсем один и сижу в партере, – ответил мистер Кин с улыбкой.

– Тогда все в порядке, – с облегчением выдохнул мистер Саттерсуэйт. Если бы кто-то удосужился понаблюдать за ним со стороны, то увидел бы, насколько комичны его манеры.

– Вы очень добры, – сказал мистер Кин.

– Вовсе нет. Для меня это большая честь. А я и не знал, что вы любитель музыки.

– По некоторым причинам я люблю «Паяцев».

– Ах да, ну конечно, – сказал мистер Саттерсуэйт, кивая с умным видом, хотя, сказать по правде, он не мог объяснить, почему это сказал. – Меня это не удивляет.

Услышав первый звонок, они прошли в ложу и там, облокотившись на барьер, стали наблюдать, как зрители заполняют партер.

– Какая красивая женская головка, – неожиданно заметил мистер Саттерсуэйт.

Биноклем он указал на место в партере почти прямо под их ложей. Там сидела девушка, лица которой не было видно – только волосы золотистого цвета, походившие на шапочку, исчезавшую на белоснежной шее.

– Греческая головка, – с трепетом заметил мистер Саттерсуэйт. – Абсолютно греческая. – Он счастливо вздохнул. – Знаете, меня всегда удивляло, насколько в мире мало людей, чьи волосы им бы шли. А теперь, когда все носят короткие стрижки, это стало еще более заметно.

– А вы очень наблюдательны, – заметил мистер Кин.

– Да, я замечаю многое, – признался мистер Саттерсуэйт. – Очень многое. Например, я сразу же заметил эту головку. Рано или поздно я захочу взглянуть на ее лицо, хотя уверен, что мы разочаруемся. Один шанс из тысячи, что нам повезет.

Не успел он договорить, как люстры в зале погасли, послышался стук дирижерской палочки и началось действие. В тот вечер пел молодой тенор, о котором говорили, что он новый Карузо. Газеты с великолепным апломбом писали, что певец то ли югослав, то ли чех, то ли албанец, то ли венгр, то ли болгарин. В Альберт-Холле[7] он дал великолепный концерт, программа которого состояла из песен его родных холмов в сопровождении специального оркестра. Этот оркестр играл как-то приглушенно, хотя некоторые критики уже успели написать, что он «слишком великолепен». Настоящие музыканты отказались от комментариев, понимая, что ухо должно привыкнуть и настроиться на такую музыку, прежде чем начинать ее критиковать. А сегодня вечером многие любители с облегчением убедились, что Йошбим может петь и на итальянском языке, с использованием стандартного набора вздохов и кривляний.

Занавес после первого акта опустился, и раздались яростные аплодисменты. Мистер Саттерсуэйт повернулся к мистеру Кину. Он понял, что его друг ждет, когда он выскажет свое мнение, и позволил себе немного повыпендриваться. Мистер Саттерсуэйт знал, что как критик он непогрешим.

Медленно он наклонил голову и произнес:

– Очень неплохо.

– Вы так думаете?

– Голос действительно напоминает Карузо. Людям так не кажется, потому что его техника еще не совершенна. Кое-где слышатся резковатые ноты, неуверенные переходы, но голос есть, и голос великолепный.

– Я был на его концерте в Альберт-Холле.

– Правда? А я вот не смог поехать.

– Он был просто прекрасен в «Пастушьей песне».

– Я читал, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Припев каждый раз заканчивается на высокой ноте – где-то между ля и си, – что-то вроде вскрика. Очень интересно.

Улыбающийся Йошбим трижды выходил на поклоны. Зажглись люстры, и зрители потянулись к выходам. Мистер Саттерсуэйт наклонился, чтобы посмотреть на девушку с золотыми волосами. Она встала, поправила шарф и повернулась.

У мистера Саттерсуэйта перехватило дыхание; он только слышал, что в жизни встречаются такие лица – лица, которые делают историю.

Девушка двинулась в сторону прохода в сопровождении молодого человека. Мистер Саттерсуэйт заметил, как на нее смотрели все мужчины поблизости и как они тайно продолжали наблюдать за ней, даже когда она проходила.

– Красота, – сказал мистер Саттерсуэйт про себя. – Не очарование, не привлекательность, не магнетизм, не какие-то другие достоинства, о которых мы так любим поговорить, а именно Красота. Форма лица, изгиб бровей, линия скул. – Он тихонько процитировал: – «Вот лик, что тысячи судов гнал в дальний путь…»[8] – Только теперь мистер Саттерсуэйт понял значение этой фразы.

Он взглянул на мистера Кина, который наблюдал за ним с таким абсолютным пониманием, что слова были не нужны.

– Меня всегда интересовало, – просто сказал мистер Саттерсуэйт, – какие они, эти женщины?

– Кого вы имеете в виду?

– Елена, Клеопатра, Мария Стюарт…

Мистер Кин задумчиво кивнул.

– Если мы поторопимся, – предложил он, – то, может быть, нам удастся рассмотреть…

Они покинули ложу, и их поиски увенчались успехом. Пара, которую они искали, сидела в холле между первым и вторым этажом. Впервые мистер Саттерсуэйт обратил внимание на спутника девушки. Темноволосый молодой человек не отличался привлекательностью, но был полон внутреннего огня. Казалось, что лицо его состоит из неправильных углов: выпирающих скул, мощного, слегка искривленного подбородка, глубоко посаженных светлых глаз, которые странно смотрелись под темными нависающими бровями.

Интересное лицо, отметил мистер Саттерсуэйт про себя. Настоящее, значительное.

Наклонившись вперед, молодой человек что-то говорил. Девушка внимательно слушала. Ни один из них не принадлежал к обществу, в котором вращался мистер Саттерсуэйт. Он отнес их к богеме. На девушке было надето довольно бесформенное платье из дешевого зеленого шелка и испачканные туфли из белого сатина. Молодой человек носил вечернюю одежду так, как будто она стесняла его движения.

Оба джентльмена прошли мимо беседующих несколько раз. Когда они проходили в четвертый, к паре присоединился третий – светловолосый молодой человек, похожий на клерка. Когда он подошел, между ними тремя появилось некоторое напряжение. Вновь подошедший постоянно теребил свой галстук и, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке. Девушка мрачно подняла к нему свое красивое лицо, а ее компаньон яростно скалился.

– Обычная история, – негромко сказал мистер Кин, проходя мимо.

– Да, – со вздохом согласился мистер Саттерсуэйт. – Думаю, что это неизбежно. Две собаки дерутся за кость. Так было всегда – и так будет всегда. А хотелось бы чего-нибудь другого. Красота…

Он остановился. Красота была для мистера Саттерсуэйта чем-то восхитительным. Ему было трудно даже говорить о ней. Он взглянул на мистера Кина, который с пониманием кивнул головой.

К началу второго акта они вернулись на свои места.

Когда спектакль закончился, мистер Саттерсуэйт повернулся к своему другу:

– Сегодня сыро. Я на машине. Вы должны позволить мне довезти вас… э-э-э… куда-нибудь.

Последние слова произнес не сам мистер Саттерсуэйт, а его деликатность.

От «довезти до дома» будет за версту отдавать любопытством, подумал он. Мистер Кин всегда был очень замкнутым человеком. Было удивительно, как мало мистер Саттерсуэйт знает о нем.

– Но, может быть, – продолжил он, – у вас у самого здесь машина?

– Нет, – ответил мистер Кин, – меня никто не ждет.

– Тогда…

Однако мистер Кин покачал головой.

– Вы очень любезны, – сказал он, – но я предпочитаю пройтись один. Кроме того, – сказал мистер Кин со странной улыбкой, – если что-то произойдет, то вам придется действовать. Спокойной ночи, и благодарю вас. Мы еще раз вместе посмотрели драму.

И он ушел так быстро, что мистер Саттерсуэйт не успел возразить и остался стоять с мыслью, которая не давала ему покоя. Какую драму имел в виду мистер Кин? «Паяцев» или какую-то другую?

Мастерс, водитель мистера Саттерсуэйта, обычно оставлял машину в боковом переулке, потому что его хозяина раздражала медлительность, с которой машины подавались к парадному подъезду оперы. И теперь мистер Саттерсуэйт, как и всегда, повернул за угол и быстро пошел по направлению к тому месту, где его должна была ждать машина. Впереди себя он увидел мужчину с женщиной и еще не успел признать их, как к ним приблизился третий мужчина.

Скандал разразился ровно через минуту. Рассерженный голос первого мужчины зазвучал громче. Второй запротестовал. И наконец они сцепились. Удары, тяжелое дыхание, еще удары – и фигура полицейского, появившаяся как по мановению волшебной палочки. Через минуту мистер Саттерсуэйт был уже возле девушки, прижавшейся к стене.

– Позвольте мне… – сказал он. – Вам нельзя здесь оставаться.

Он взял ее под руку и быстро повел по улице. Девушка обернулась.

– А разве не надо… – неуверенно начала она.

Мистер Саттерсуэйт покачал головой:

– Вам нельзя во все это вмешиваться. Вас вполне могут пригласить пройти в участок. Уверен, что ни одному из ваших друзей такое не понравится. – Он остановился. – Вот моя машина. Если вы позволите, то я с удовольствием доставлю вас домой.

Девушка вопросительно посмотрела на него. Респектабельный вид мистера Саттерсуэйта произвел на нее необходимое впечатление, и она кивнула.

– Благодарю вас, – сказала девушка, садясь в машину, дверь которой придерживал Мастерс.

Отвечая на вопрос мистера Саттерсуэйта, она дала адрес в Челси[9], и он уселся рядом с ней.

Девушка была расстроена и явно не расположена к разговорам, а мистер Саттерсуэйт был слишком тактичным человеком, чтобы отвлекать ее от ее мыслей. Однако через какое-то время девушка сама заговорила с ним.

– Я думала, – раздраженно произнесла она, – они будут вести себя поумнее.

– Все это не стоит вашего внимания, – согласился мистер Саттерсуэйт.

Его ненавязчивые манеры позволили девушке расслабиться, и она продолжила разговор, как будто ей было необходимо выговориться.

– Это не было… то есть я хотела сказать, что произошло следующее: мы с мистером Истни дружим уже много лет, с того самого момента, как я приехала в Лондон. Он постоянно занимался моим голосом, добыл для меня несколько очень хороших рекомендаций и вообще был ко мне невероятно добр. Мистер Истни совершенно помешан на музыке и любезно пригласил меня сегодня вечером в оперу. Думаю, что он с трудом мог себе такое позволить. А потом появился мистер Бернс и по-доброму заговорил с нами. Это почему-то не понравилось Филу… мистеру Истни. Не понимаю почему. В конце концов, мы живем в свободной стране. Мистер Бернс очень приятный молодой человек и всегда в прекрасном расположении духа. А потом, когда мы уже шли к подземке, он опять присоединился к нам – и не успел сказать и двух слов, как Фил набросился на него как сумасшедший. И… боже, мне это совсем не понравилось!

– Неужели? – Голос мистера Саттерсуэйта был очень мягок.

Девушка слегка покраснела. В ней ничего не было от охотницы за мужчинами. Естественно, что она была взволнована тем фактом, что двое мужчин подрались из-за нее, в этом не было ничего странного, но мистер Саттерсуэйт решил, что она скорее в замешательстве, а ее следующая фраза подтвердила эту его догадку:

– Надеюсь, что он его не ранил.

И кто же этот «он», подумал мистер Саттерсуэйт, улыбаясь в темноте себе под нос.

– Вы надеетесь, что мистер Истни не ранил мистера Бернса? – высказал он свое предположение.

Девушка согласно кивнула:

– Именно это я и хотела сказать. Все это так ужасно. Хотела бы я знать поточнее.

– У вас есть телефон? – спросил мистер Саттерсуэйт, когда машина подъехала к дому.

– Да.

– Если хотите, я могу узнать точно, что случилось, и позвонить вам.

Лицо девушки осветила улыбка.

– Очень мило с вашей стороны. А это не слишком сложно для вас?

– Ни в коем случае.

Давая ему номер телефона, она несколько раз поблагодарила его, а потом застенчиво добавила:

– Меня зовут Джиллиан Уэст.

Пока мистер Саттерсуэйт ехал в ночи по этому небольшому поручению, на губах его играла слабая улыбка.

Так вот в чем дело, подумал он, форма лица, линия скул…

Он выполнил свое обещание.

В следующее воскресенье, во второй половине дня, мистер Саттерсуэйт направился в Кью-Гарденс[10], чтобы насладиться видом рододендронов. Очень-очень давно (невероятно давно, по мнению самого мистера Саттерсуэйта) он приехал сюда с одной молодой особой, чтобы полюбоваться на колокольчики. Мистер Саттерсуэйт очень тщательно подготовил те фразы, которые собирался произнести, когда будет делать предложение этой девушке. Он еще раз проговаривал их про себя, несколько рассеянно реагируя на ее замечания про колокольчики, когда наступил шок. Молодая особа перестала восхищаться колокольчиками и неожиданно призналась мистеру Саттерсуэйту (как истинному другу) в любви к другому. Мистер Саттерсуэйт отбросил приготовленный спич и стал судорожно вспоминать высказывания о дружбе и симпатии, подходящие к случаю.

Так и закончилась история любви мистера Саттерсуэйта – чуть теплой любви в викторианском духе, но он навсегда сохранил романтические узы, связывавшие его с Ботаническим садом. Он часто появлялся здесь, чтобы полюбоваться на колокольчики или если задерживался за границей дольше обычного, то на рододендроны. Здесь ему приходили в голову сентиментальные мысли, и он искренне наслаждался этой старомодной романтической идиллией.

В тот самый день мистер Саттерсуэйт как раз проходил мимо чайных домиков, когда узнал пару, которая сидела на траве, перед одним из крохотных столиков. Это были Джиллиан Уэст и светловолосый молодой человек, которые в этот момент тоже узнали его. Он увидел, как девушка зарделась и нетерпеливо заговорила со своим спутником. Еще через минуту он уже пожимал им руки в своей обычной, довольно церемонной манере. Они предложили ему выпить с ними чаю, и он согласился.

– У меня не хватает слов, сэр, – сказал мистер Бернс, – чтобы высказать вам свою благодарность за то, что вы тогда присмотрели за Джиллиан. Она мне все рассказала.

– Да, – подтвердила девушка, – это было очень мило с вашей стороны.

Мистеру Саттерсуэйту было приятно смотреть на пару, которая его искренне заинтересовала. Их чистота и наивность его тронули, а кроме того, для него это была возможность познакомиться с миром, о котором он очень мало знал. Эти люди принадлежали к не известному ему классу.

Хотя его манеры и отличались некоторой сухостью, мистер Саттерсуэйт умел очаровывать людей. Очень скоро он знал о своих новых друзьях все. Он заметил, что мистер Бернс незаметно превратился в Чарли, и сообщение о том, что эти двое помолвлены, не застало его врасплох.

– Честно сказать, – произнес мистер Бернс с отчаянной смелостью, – это произошло только сегодня, правда, Джил?

Бернс работал клерком в пароходной компании. У него была неплохая зарплата, немного скопленных денег, и они собирались скоро пожениться.

Мистер Саттерсуэйт слушал, кивал головой и рассыпался в поздравлениях.

Обычный молодой человек, думал он про себя, очень обычный молодой человек. Приятный, прямолинейный, хорошо о себе думающий, но без хвастовства, неплохо выглядящий, но не красавец. Ничего выдающегося, и пороха он точно не выдумает. И такая девушка его любит…

– А как поживает мистер Истни? – вслух спросил он.

Он намеренно остановился, но оказалось, что успел сказать достаточно, чтобы вызвать эффект, которого совсем не ожидал. Чарли Бернс помрачнел, а на лице Джиллиан появилась тревога. Даже не тревога, подумал мистер Саттерсуэйт, а страх.

– Мне все это не нравится, – произнесла Джиллиан низким голосом. Она обращалась к мистеру Саттерсуэйту, как будто инстинкт подсказывал ей, что он скорее поймет чувства, непонятные ее жениху. – Понимаете, он очень много для меня сделал. Он поощрял мои занятия пением – помогал мне в этом. Но я всегда знала, что голос у меня средненький, не первоклассный, хотя у меня и были ангажементы…

Она замолчала.

– Проблем у тебя тоже хватало, – сказал Бернс. – Молодой девушке надо, чтобы ее кто-то патронировал. У Джиллиан была масса неприятностей, мистер Саттерсуэйт, просто масса. Как видите, она красавица, а это, знаете ли, очень часто приводит девушку к неприятностям.

И они просветили мистера Саттерсуэйта относительно вещей, которые Бернс туманно назвал «неприятности». Молодой человек (который застрелился), необъяснимое поведение банковского служащего (который к тому же был женат), буйный незнакомец (который, должно быть, был сумасшедшим!) и несдержанное поведение пожилого художника. Вспышки насилия и трагедии, которые сопровождали Джиллиан по жизни и о которых Чарли Бернс рассказывал равнодушным голосом.

– Я думаю, – закончил он, – что этот парень, Истни, слегка не в себе. У Джиллиан были бы с ним проблемы, если б я не взял ее под свое крыло.

Тут он глуповато рассмеялся, а девушка даже не улыбнулась. Она серьезно смотрела на мистера Саттерсуэйта.

– Фил не так уж плох, – медленно произнесла она. – Он обо мне заботился, я это знаю, и я тоже заботилась о нем – как о друге, но не более того. Не знаю, как он отнесется к нашим последним новостям. Он… я так боюсь, что он…

Она замолчала перед лицом опасности, которую смутно ощущала.

– Если я чем-то могу вам помочь, – тепло произнес мистер Саттерсуэйт, – командуйте.

Ему показалось, что Чарли слегка обиделся, но Джиллиан быстро поблагодарила его.

Расстался со своими новыми друзьями мистер Саттерсуэйт после того, как пообещал Джиллиан выпить с ней чаю в следующий четверг.

С наступлением четверга мистер Саттерсуэйт почувствовал приступ нетерпения. «Я старый человек, – размышлял он, – но не настолько старый, чтобы не оценить красивого лица…» Он покачал головой, испытывая дурное предчувствие.

Джиллиан была одна – Чарли собирался подойти позже. Она выглядит более счастливой, подумал мистер Саттерсуэйт, как будто освободилась от какой-то навязчивой идеи. И она откровенно призналась ему в этом:

– Я очень не хотела говорить Филу о Чарли. Но оказалось, что все это глупости. Мне бы надо было знать Фила получше. Конечно, он был расстроен, но вел себя очень мило. Невероятно мило. Посмотрите, что он прислал мне сегодня утром – свадебный подарок. Ну разве это не прелесть?

Подарок действительно был хорош, принимая во внимание стесненные обстоятельства молодого человека: последняя модель четырехлампового радиоприемника на аккумуляторах.

– Понимаете, мы оба обожаем музыку, – пояснила девушка. – Фил сказал, что когда я стану слушать концерты по этому приемнику, то буду вспоминать его. И я уверена, что так оно и будет, потому что мы всегда были с ним большими друзьями.

– Вы должны гордиться своим другом, – мягко заметил мистер Саттерсуэйт. – Он принял этот удар как настоящий спортсмен.

Джиллиан кивнула, и у нее в глазах мелькнули слезы.

– Он попросил меня сделать для него одну вещь. Сегодня годовщина дня нашей первой встречи. Он попросил меня остаться сегодня дома и послушать концерт по радио, а не выходить куда-нибудь с Чарли. И я сказала… ну конечно, я очень тронута и всегда буду вспоминать его с благодарностью.

Мистер Саттерсуэйт озадаченно кивнул. Он редко ошибался в своих оценках человеческой натуры, а, по его мнению, Филип Истни не был способен на такие сентиментальности. Видимо, молодой человек был более банален, чем показался с первого раза, да и Джиллиан, по-видимому, считала, что просьба вполне в духе ее отвергнутого ухажера. Мистер Саттерсуэйт был слегка – совсем чуть-чуть – разочарован. Он сам был сентиментален и знал за собой эту слабость, но о других людях предпочитал думать лучше, чем они были на самом деле. Кроме того, его возраст как раз подходил для сентиментальности – в современном мире ей не было места.

Он попросил Джиллиан спеть, и она согласилась. Мистер Саттерсуэйт даже сделал ей комплимент, хотя сразу же понял, что певицей она была никудышней. Любой успех, который к ней мог прийти в выбранной профессии, был бы в первую очередь связан с ее внешностью, а не с певческими данными.

Мистер Саттерсуэйт не жаждал вновь встречаться с Бернсом, поэтому собрался уходить. Именно в этот момент он обратил внимание на украшение, стоявшее на камине, которое выделялось среди всего остального, как драгоценный камень на фоне кучи мусора.

Это был необычный бокал из тонкого зеленого стекла, изящно стоявший на длинной ножке. На самом его краю помещалось нечто похожее на мыльный пузырь – шар, сделанный из переливающегося стекла.

Джиллиан заметила, на что он так внимательно смотрит.

– А, это еще один подарок от Фила. Мне он кажется красивым. Фил работает на какой-то стекольной фабрике.

– Очень красивая вещь, – произнес мистер Саттерсуэйт с трепетом. – Стеклодувы Мурано[11] могли бы гордиться таким.

Он ушел, чувствуя, как его любопытство к Филипу Истни возросло. Очень любопытный молодой человек. А все-таки девушка с прекрасным лицом предпочла ему Чарли Бернса… Какая странная и необъяснимая штука жизнь.

Мистеру Саттерсуэйту только что пришло в голову, что из-за невероятной красоты Джиллиан Уэст его встреча с мистером Кином прошла не так, как всегда. Обычно каждая встреча с этим таинственным человеком заканчивалась для мистера Саттерсуэйта каким-то странным и неожиданным происшествием. И, видимо, надеясь еще раз встретиться с этим олицетворением тайны, мистер Саттерсуэйт направил свои стопы в ресторан «Арлекин», где когда-то давно он уже встречался с мистером Кином и который мистер Кин, по его собственным словам, часто посещал.

Мистер Саттерсуэйт с надеждой прошелся по залам ресторана, но нигде не увидел смуглого улыбающегося лица мистера Кина. Вместо этого он наткнулся на Филипа Истни, одиноко сидящего за небольшим столиком.

Ресторан был полон, поэтому мистер Саттерсуэйт уселся напротив молодого человека. Он неожиданно почувствовал странное ликование, как будто принимал участие в захватывающих дух событиях. И он действительно принимал участие в чем-то, чего еще не понимал до конца. Смысл сказанного мистером Кином в опере стал ему понятен. Перед ним действительно разворачивалась драма, важную роль в которой предстояло сыграть именно ему, мистеру Саттерсуэйту. И он обязан вступить вовремя и не перепутать слова.

Он сел напротив Филипа Истни с ощущением, что принимает участие в чем-то неизбежном. Они легко разговорились, потому что Истни надо было выговориться. А мистер Саттерсуэйт был, как и всегда, внимательным и сочувствующим слушателем. Они говорили о войне, взрывчатых веществах, отравляющих газах. В последних Истни разбирался просто прекрасно, потому что большую часть войны занимался их производством. Мистер Саттерсуэйт нашел, что он действительно интересный собеседник.

Есть один газ, рассказал Истни, который так никогда и не применялся. Военные действия прекратились слишком быстро, а с ним связывались большие надежды. Всего один вдох – и человек превращается в труп. Рассказывал он все это с большим энтузиазмом.

Разбив таким образом лед, мистер Саттерсуэйт постепенно переключился на музыку. Тонкое лицо Истни осветилось. Он заговорил со страстью и раскрепощенностью настоящего ценителя. Они обсудили Йошбима, которого молодой человек очень ценил. Оба согласились, что в мире нет ничего лучше хорошего тенора. Еще мальчиком Истни довелось слушать Карузо, и он никак не мог забыть этого.

– А вы знаете, что Карузо голосом разбивал стеклянные бокалы? – спросил он у Саттерсуэйта.

– Я всегда считал, что это сказка, – улыбнулся мистер Саттерсуэйт.

– Нет, это святая правда, я в этом уверен. Дело в том, что это вполне возможно – все дело в резонансе.

И он углубился в технические детали. Глаза его горели, а лицо раскраснелось. Было видно, что он захвачен предметом разговора, и мистер Саттерсуэйт заметил, что в вопросе он разбирается не хуже профессионала. Он понял, что говорит с обладателем выдающегося ума, который вполне мог принадлежать гению. Блестящему, эксцентричному, не выбравшему еще, по какому пути идти, но, несомненно, гению.

Мистер Саттерсуэйт подумал о Чарли Бернсе и еще раз удивился решению Джиллиан Уэст.

С удивлением он понял, как уже поздно, и попросил принести счет. Истни смотрел на него с извиняющимся видом.

– Мне стыдно, что я так разболтался, – сказал он. – Но вас привел сюда счастливый случай. Мне сегодня надо было выговориться.

Он издал странный смешок и замолчал. Глаза его продолжали блестеть от какого-то подавленного возбуждения, но выглядел он трагично.

– Я получил очень большое удовольствие, – произнес мистер Саттерсуэйт. – Для меня беседа была чрезвычайно интересной и познавательной.

Он поклонился своим смешным изысканным поклоном и вышел из ресторана. Ночь была теплой, и пока он медленно шел по улице, в голову ему пришла странная идея. Ему показалось, что он не один, что кто-то идет рядом с ним. Напрасно он пытался уговорить себя, что все это глупости, – ощущение не исчезало. Кто-то в темноте шел рядом с ним по тихой темной улице – кто-то, кого он не мог видеть. Мистер Саттерсуэйт задумался, почему он вдруг так ясно представил себе фигуру мистера Кина? Теперь он чувствовал, что это мистер Кин идет рядом с ним, и в то же время его глаза говорили о том, что он ошибается, что он совершенно один.

Но мысль о мистере Кине никуда не исчезала, а превратилась в нечто большее: в навязчивую идею, что должно произойти что-то ужасное. Он, Саттерсуэйт, должен что-то сделать, и сделать очень быстро. Что-то шло из рук вон плохо, и только в его силах было все исправить.

Это чувство было настолько сильным, что мистер Саттерсуэйт перестал с ним бороться. Вместо этого он закрыл глаза и попытался мысленно приблизить к себе образ мистера Кина. Если бы он только мог задать ему вопрос… Но не успела эта мысль прийти ему в голову, как он понял, что ошибается. Не было никакого смысла спрашивать мистера Кина о чем-нибудь. «Все нити в ваших руках», – наверняка ответит ему тот.

Нити… Какие нити? Он тщательно проанализировал свои мысли и ощущения. Это постоянное чувство тревоги. Откуда оно взялось?

Перед его глазами мгновенно возник образ – образ Джиллиан Уэст, в одиночестве слушающей радио. Мистер Саттерсуэйт дал пенни мальчишке-газетчику и схватил газету. Там немедленно нашел расписание радиопрограмм и с интересом заметил, что сегодня будут передавать концерт Йошбима. Он будет петь «Сальве Димора» из Фауста, а потом народные песни: «Пастух», «Рыбка», «Олененок» и так далее.

Мистер Саттерсуэйт сложил газету – знание того, что Джиллиан собирается слушать, сделало ее образ четче. В одиночестве…

Странная просьба со стороны Филипа Истни. Совсем на него не похоже. В нем ведь совсем нет сентиментальности. Он был человеком необузданных страстей, может быть, даже опасным…

Его рассуждения опять пошли на второй круг. Опасный человек – в этом что-то есть. Все нити в ваших руках. Сегодняшняя встреча с Филипом Истни была какой-то странной. Счастливый случай, сказал Истни. А был ли это случай? Или – переплетение нитей Судьбы, о которых мистер Саттерсуэйт пару раз уже думал этим вечером?

В своих мыслях он вернулся назад. В том, что сказал сегодня Истни, должна быть какая-то зацепка. Обязательно должна быть, а иначе откуда это ощущение срочности? О чем они говорили весь вечер? Пение, работа, война, Карузо…

Карузо! Мысли мистера Саттерсуэйта вырвались наконец из порочного круга. Голос Йошбима очень похож на голос Карузо. И сейчас Джиллиан сидит и слушает этот сильный и чистый голос, льющийся из динамиков, который наполняет всю комнату и заставляет звенеть бокалы…

У него перехватило дыхание. Звенящие бокалы. Карузо, поющий в бокал для вина, который разлетается вдребезги. Йошбим, поющий в Лондонской студии, и бокал, разбивающийся в миле от него, не бокал для вина, а тонкий, декоративный, из зеленого стекла. Падающий стеклянный шар, мыльный пузырь, который вполне может быть чем-то заполнен…

Именно в этот момент мистер Саттерсуэйт, по мнению прохожих, сошел с ума. Он еще раз раскрыл газету, бросил взгляд на расписание и изо всех сил бросился бежать по тихой улице. В конце нее он натолкнулся на такси и запрыгнул в него, выкрикнув адрес и сообщив, что от того, как быстро они туда доберутся, зависит жизнь человека. Водитель, посчитав его сумасшедшим богачом, надавил на газ.

Мистер Саттерсуэйт откинулся на спинку сиденья. В голове у него роились обрывки мыслей и информации, которую он учил еще в школе, а также обрывки того, что ему сегодня говорил Истни. Резонанс – естественные колебания; если период воздействия совпадает с естественным колебанием… там еще было что-то про висячие мосты и про солдат, которые по ним маршируют. Что-то о том, что, если амплитуда шагов совпадет с амплитудой моста… Истни все это знает, он все это изучил. И Истни – гений.

В 22:45 начнется концерт Йошбима. То есть уже сейчас. Да, но сначала он поет Фауста. А выкрик на высокой ноте будет в «Песне пастуха», и тогда… Что произойдет тогда?

Его мысли опять топтались на одном месте. Тоны – верхние, нижние… Он мало что знал об этом, а вот Истни знал все. Только бы успеть!

Такси остановилось. Мистер Саттерсуэйт выскочил из него и бросился по каменным ступеням, как юный атлет. Дверь в квартиру была наполовину приоткрыта. Он полностью распахнул ее и услышал голос великого тенора. Ему уже приходилось слышать «Песню пастуха» – правда, в более традиционных условиях.

Пастух, запрягай лошадей…

Все-таки успел! Он распахнул дверь гостиной – Джиллиан сидела на стуле с высокой спинкой перед камином.

Сын Байры собрался жениться,

На свадьбу пора торопиться…

Наверное, она подумала, что он сошел с ума. Мистер Саттерсуэйт схватил ее, выкрикивая что-то нечленораздельное, и полувытолкал, полувытащил на лестничную площадку.

На свадьбу пора торопиться, йо-ха-ха!

Прекрасная высокая нота, мощная, открытая – нота, которой может гордиться любой певец. И вместе с нею еще один звук – чуть слышный звон разбившегося стекла.

Помойная кошка прошла мимо них прямо в квартиру. Джиллиан пошевелилась, но мистер Саттерсуэйт удержал ее, бормоча что-то бессвязное.

– Нет, нет, это смертельно опасно. Никакого запаха, чтобы предупредить. Шипение – и все кончено. Никто не знает, насколько это опасно. Это не похоже ни на что из того, что использовалось раньше.

Он повторял то, что Филип Истни рассказывал ему за обедом.

Джиллиан смотрела на него непонимающими глазами.

Филип Истни достал часы и посмотрел на них. Было всего половина двенадцатого. Последние сорок пять минут он мерил шагами набережную. Взглянув на Темзу, молодой человек повернулся и лицом к лицу столкнулся со своим обеденным собеседником.

– Странно, – рассмеялся он. – Кажется, сама судьба сталкивает нас сегодня вечером.

– Если это можно назвать судьбой, – сказал мистер Саттерсуэйт.

Филип Истни внимательно посмотрел на него, и выражение его лица изменилось.

– Слушаю вас, – тихо сказал он.

Мистер Саттерсуэйт сразу же перешел к делу:

– Я только что был дома у мисс Уэст.

– И что?

Тот же голос, то же непробиваемое спокойствие.

– Мы… вытащили из квартиры мертвую кошку.

– Кто вы такой? – спросил Истни после паузы.

Какое-то время мистер Саттерсуэйт говорил, рассказывая последние события.

– Так что, как видите, я появился как раз вовремя, – закончил он свой рассказ, а затем, после паузы, довольно мягко добавил: – У вас есть что сказать?

Он ожидал какого-то взрыва, каких-то яростных оправданий. Но ничего такого не произошло.

– Нет, – спокойно ответил Филип Истни, повернулся на каблуках и ушел.

Мистер Саттерсуэйт следил за ним, пока его фигура не скрылась в дымке. Несмотря на все произошедшее, у него были странные чувства по отношению к Истни, такие, которые мог бы испытывать художник по отношению к художнику, сентиментальный человек по отношению к действительно влюбленному, обычный человек по отношению к гению.

Наконец мистер Саттерсуэйт встряхнулся и пошел в том же направлении, в котором удалился Истни. Спускался туман, и он наткнулся на полицейского, который подозрительно посмотрел на него.

– Вы сейчас не слышали никакого всплеска? – спросил полицейский.

– Нет, – ответил мистер Саттерсуэйт.

Полицейский пристально вглядывался в реку.

– Наверное, опять один из этих самоубийц, – сказал он с осуждением. – С них станется.

– Наверное, – заметил мистер Саттерсуэйт, – у них есть на то свои причины.

– В основном деньги, – сказал полицейский. – Иногда – женщина, – добавил он, приготовившись уйти. – И не всегда они виноваты, потому что некоторые женщины вполне могут довести до ручки.

– Некоторые могут, – согласился мистер Саттерсуэйт.

Когда полицейский ушел, он уселся на скамейку. Туман окружал его со всех сторон, а он сидел и думал, была ли Елена Троянская милой, обыкновенной женщиной и была ли для нее красота благословением или проклятием.

Смерть на Ниле[12]

Леди Ариадна Грэйл нервничала. С того момента, как она ступила на борт парохода «Файюм», ее раздражало абсолютно все. Ей не нравилась ее каюта. Она могла пережить утреннее солнце, но не послеобеденное. Поэтому Памеле Грэйл, ее племяннице, пришлось уступить ей свою каюту по противоположному борту. С ворчанием леди Ариадна перебралась туда.

Она напустилась на свою сиделку, мисс Элси Макнотон, которая дала ей не тот шарф и упаковала ее маленькую подушку, вместо того чтобы оставить ее незапакованной. Она отчитала своего мужа, сэра Джорджа, за то, что он купил ей не те четки – она хотела из ляпис-лазури, а он купил из сердолика. Джордж всегда был идиотом!

– Прости, моя дорогая, прости, – взволнованно извинился супруг. – Я схожу и поменяю их. У нас еще масса времени.

Единственным, на кого леди не нарычала, был секретарь ее мужа Бэзил Уэст, потому что никто никогда не рычал на Бэзила – его улыбка разоружала с первого мгновения.

Однако больше всего, естественно, досталось переводчику Мохаммеду – импозантному и дорого одетому типу, которого, казалось, ничто не могло вывести из себя.

Когда леди Грэйл увидела пассажира, сидевшего в плетеном кресле на палубе, ее гнев уже невозможно было сдержать.

– В офисе они четко сказали мне, что мы будем единственными пассажирами! Конец сезона, и никто больше не собирается ехать в эту поездку! – воскликнула она.

– Это так, леди, – спокойно ответил Мохаммед. – Вы, ваши сопровождающие и один джентльмен. Вот и всё.

– Но мне сказали, что на пароходе мы будем одни!

– Именно так, леди.

– Это совсем не так. Мне солгали! Что этот человек здесь делает?

– Он приехал позже, леди. Уже после того, как вы купили билеты. Он решил ехать только сегодня утром.

– Это абсолютное надувательство!

– Всё в порядке, леди. Он хороший джентльмен, очень тихий, очень приятный…

– Вы идиот! Вы ничего в этом не понимаете… Мисс Макнотон, где вы? Ах вот вы где! Я ведь уже несколько раз просила вас не отходить далеко. Я могу потерять сознание. Проводите меня в каюту, приготовьте аспирин, и пусть Мохаммед не смеет больше ко мне приближаться. Он готов повторять «всё в порядке, леди» до тех пор, пока я не завизжу!

Мисс Макнотон без единого слова протянула Ариадне свою руку.

Сиделка была высокой женщиной тридцати пяти лет, обладавшей спокойной, неброской красотой. Она устроила леди Грэйл в каюте, обложила ее со всех сторон подушками, дала ей аспирин и выслушала постепенно ослабевающий поток ее жалоб.

Леди Ариадне было сорок восемь лет. С шестнадцати лет она страдала от избытка денег. Десять лет назад эта дама вышла замуж за обедневшего баронета, сэра Джорджа Грэйла.

Она была крупной женщиной с приятными чертами лица, которое было испещрено морщинами и с которого никогда не сходило капризное выражение. Яркий макияж, которым она пользовалась, только подчеркивал разрушительное действие времени и несносного характера. Волосы леди попеременно красила или в платиновый, или в красновато-коричневый цвета, из-за чего те выглядели совсем блеклыми и усталыми. Одевалась она слишком броско и носила слишком много драгоценностей.

– Передайте сэру Джорджу, – закончила Ариадна, обращаясь к мисс Макнотон, которая молча стояла с непроницаемым лицом, – передайте ему, что он должен избавиться от этого пассажира на нашем пароходе! Мне необходимо уединение! После всего того, что я пережила за последнее время… – И она закрыла глаза.

– Конечно, леди Грэйл, – сказала сиделка и вышла из каюты.

Пассажир, который вызвал эту бурю эмоций, продолжал сидеть на палубе. Он сидел спиной к Луксору и смотрел вдаль, через Нил, туда, где над темной полосой зелени виднелись золотистые вершины холмов.

Проходя мимо этого человека, Элси бросила на него быстрый, оценивающий взгляд.

Сэра Джорджа она нашла в салоне. В руках у него были четки, которые он с сомнением рассматривал.

– Скажите, мисс Макнотон, по-вашему, эти подойдут?

Сиделка быстро взглянула на ляпис-лазурь.

– Они действительно очень красивые, – сказала она.

– А леди Грэйл они понравятся, как вы думаете?

– Ну нет, я бы так не сказала, сэр Джордж. Понимаете, сейчас ей ничего не понравится. В этом вся проблема. Кстати, она просила вам передать, что вы должны избавиться от постороннего пассажира.

У сэра Грэйла буквально отвалилась челюсть.

– А как? Что я должен сказать этому несчастному?

– А никак, – добрый голос Элси Макнотон звучал ободряюще. – Просто скажете ей, что ничего не смогли сделать. И не волнуйтесь, все будет в порядке, – добавила она.

– Вы так думаете? – Лицо мужчины было удивительно беспомощным.

– Вы не должны принимать эти вещи так близко к сердцу, сэр Джордж, – продолжила Элси все тем же добрым голосом. – Вы же знаете, что это все из-за ее здоровья. Поэтому не воспринимайте все так серьезно.

– А вы думаете, что она действительно плоха?

По лицу сиделки пробежала тень. В ее голосе появились какие-то странные нотки.

– Да, мне… мне не совсем нравится ее состояние, – ответила женщина. – Но прошу вас, не волнуйтесь, сэр Джордж! Это совсем ни к чему, уверяю вас. – Она улыбнулась баронету дружеской улыбкой и ушла.

В салон неторопливо вошла Памела. От ее белой одежды веяло прохладой.

– Привет, дядюшка, – поздоровалась она.

– Привет, Памела, дорогая, – отозвался Джордж.

– Что это у тебя? Какая прелесть!

– Что ж, я рад, что тебе понравилось. А как ты думаешь, твоей тетушке тоже понравится?

– Ей ничего не может понравиться. Никак не могу понять, почему ты на ней женился, дядюшка.

Сэр Джордж ничего не ответил. Перед его мысленным взором пронеслись проигрыши на скачках, настойчивые кредиторы и лицо красивой, хотя и деспотичной женщины.

– Бедняжка, – сказала Памела, – думаю, что ты был вынужден это сделать. И теперь она здорово портит жизнь нам обоим, не так ли?

– После того как она заболела… – начал было сэр Грэйл.

– Она совсем не больна, – прервала его племянница. – Совсем! И делает все, что ей захочется. Вот смотри, когда ты ездил в Асуан, она была весела, как, как… как сверчок. Спорить могу, что мисс Макнотон знает, что она прикидывается.

– Не знаю, что бы мы делали без мисс Макнотон, – произнес Джордж со вздохом.

– Что ж, она девушка расторопная, – согласилась с ним Памела. – Правда, я не балдею от нее так, как ты, дядюшка. Не спорь! И не возражай! Ты считаешь ее самим совершенством, и в каком-то смысле так оно и есть. Но мне она кажется темной лошадкой. Я никогда не могу понять, о чем думает эта женщина. Хотя она действительно здорово управляется с этой старой кошкой.

– Послушай, Пэм, тебе не следует говорить о своей тете в таком тоне. Проклятие, она очень хорошо к тебе относится!

– Ну да, она же оплачивает наши счета, правда? Хотя жизнь от этого не становится легче.

Сэр Джордж решил поменять тему разговора на более нейтральную.

– Что будем делать с этим новым пассажиром, который едет вместе с нами? Тетя хочет, чтобы на пароходе были только мы.

– Значит, у нее ничего не получится, – холодно произнесла девушка. – Тот мужчина выглядит очень импозантно. Его зовут Паркер Пайн. Я бы сказала, что он служит в Департаменте учетных записей, если такой вообще существует. Смешно, но я, кажется, уже слышала где-то это имя… Бэзил! – обратилась Памела к только что вошедшему в салон секретарю. – Где я могла видеть имя Паркер Пайн?

– На первой странице «Таймс» в колонке «Разыскиваются», – ответил молодой человек, не задумавшись ни на секунду. – «Вы счастливы? Если нет, то приходите на консультацию к мистеру Паркеру Пайну».

– Не может быть! Вот это совпадение! – изумилась девушка. – Давайте будем рассказывать ему о наших проблемах всю дорогу до Каира.

– А у меня никаких проблем нет, – заметил секретарь. – Мы будем просто скользить по золотому Нилу и любоваться храмами… – Он быстро взглянул на сэра Джорджа, который взял в руки газету. – Вдвоем.

Последнее слово больше походило на легкий выдох, но Памела его услышала. Их взгляды встретились.

– Вы правы, Бэзил, – чуть слышно произнесла она. – Как прекрасна жизнь!

Сэр Грэйл встал и вышел. Его племянница нахмурилась.

– В чем дело, счастье мое? – насторожился секретарь.

– Ненавидимая мною жена дядюшки…

– Не волнуйся, – быстро проговорил Бэзил. – Какое значение имеет для нас, что она думает? Просто ни в чем ей не перечь. Вот увидишь, – рассмеялся он, – это прекрасный способ защиты.

В салоне появилась крупная фигура мистера Паркера Пайна. За ней виднелась живописная фигура Мохаммеда, который готовился произнести заранее отрепетированную речь.

– Леди, джентльмены, мы отправляемся, – объявил он. – Через несколько минут по правому борту у нас будет Карнакский храм[13]. Я расскажу вам историю о том, как маленький мальчик отправился покупать жареную баранью ногу для своего отца…

* * *

Мистер Паркер Пайн промокнул лоб. Он только что вернулся с экскурсии к храму Дендеры[14] и теперь в полной мере ощущал, что поездка на осле совсем не подходила человеку его комплекции. Мистер Пайн только собрался отстегнуть воротничок, как его внимание привлекла записка, лежавшая на письменном столе. Открыв ее, он прочитал следующее:

Глубокоуважаемый сэр,

Буду благодарна, если вы воздержитесь от посещения храма в Абидосе[15]и останетесь на борту, так как я хочу проконсультироваться у вас.

С уважением,

Ариадна Грэйл

На крупном и широком лице мистера Паркера Пайна появилась улыбка. Он пододвинул к себе листок бумаги, отвинтил колпачок своей авторучки и принялся писать:

Уважаемая леди Грэйл,

Мне жаль огорчать вас, но в настоящий момент я нахожусь на отдыхе и не даю консультаций.

Затем мистер Пайн подписался и отправил письмо со стюардом. Но только он закончил переодеваться, как ему принесли еще одну записку.

Уважаемый мистер Паркер Пайн,

Я с уважением отношусь к тому, что вы находитесь на отдыхе, и поэтому готова заплатить сто фунтов за вашу консультацию.

С уважением,

Ариадна Грэйл

Мистер Пайн приподнял брови и стал в задумчивости постукивать ручкой по зубам. Ему хотелось увидеть Абидос, но сто фунтов – это сто фунтов, как ни крути. А цены в Египте оказались гораздо выше, чем он мог предположить. И он снова взял ручку.

Уважаемая леди Грэйл,

Я не поеду в Абидос.

С уважением,

Дж. Паркер Пайн

Отказ мистера Пайна сойти на берег вызвал приступ горя у Мохаммеда.

– Очень красивый храм. Все мои гости любят смотреть этот храм, – принялся уговаривать он путешественника. – Я найду повозку. Матросы в кресле снесут вас на берег.

Но от всех этих заманчивых предложений мистер Паркер Пайн отказался.

Он сидел и ждал на палубе. Наконец дверь в каюту его попутчицы открылась, и из нее выплыла сама леди Грэйл.

– Сегодня так жарко! – тонко подметила она. – Я вижу, вы решили остаться, мистер Пайн. Вы приняли мудрое решение. Не хотите ли выпить чаю в салоне?

Мистер Паркер быстро поднялся и проследовал за дамой. Нельзя было отрицать, что эта дама его заинтриговала.

Казалось, что леди Ариадна испытывает какие-то трудности и никак не может перейти к самому главному. В разговоре она перескакивала с предмета на предмет, но в конце концов произнесла изменившимся голосом:

– Мистер Пайн, я хочу, чтобы то, что вы сейчас услышите, осталось строго между нами. Надеюсь, вы это понимаете.

– Естественно.

Ариадна замолчала и глубоко вздохнула. Ее собеседник спокойно ждал.

– Я хотела бы знать, травит меня мой муж или нет, – выпалила она.

Мистер Паркер ожидал услышать все, что угодно, но только не это. Он не стал скрывать своего удивления.

– Это очень серьезное обвинение, леди Грэйл.

– Послушайте, я не дура и не вчера родилась. Я подозреваю его уже какое-то время. Как только Джордж куда-нибудь уезжает, мне становится лучше. Я могу спокойно есть и чувствую себя совершенно другим человеком. Ведь должно же быть этому какое-то объяснение!

– То, что вы говорите, леди Грэйл, очень серьезно. Но не забывайте, что я не детектив, я, если вам будет угодно, скорее специалист по делам сердечным…

– Это понятно, – прервала его Ариадна. – Но меня это как-то мало волнует. Мне не нужен полицейский – я сама в состоянии за себя постоять, будьте уверены, мне нужна определенность. Я не какая-нибудь злодейка, мистер Пайн. И отношусь по-доброму к тем, кто добр со мной. Сделка есть сделка. И я выполнила свои обязательства. Я выплатила все долги моего мужа и не ограничиваю его в деньгах.

Паркер Пайн почувствовал мимолетную жалость к сэру Джорджу.

– А что касается его племянницы, то у нее есть деньги на одежду, на развлечения и на все такое прочее. И все, чего я прошу, – это простой благодарности.

– Благодарность невозможно почувствовать по приказу, леди Грэйл.

– Глупости! – отрезала женщина и продолжила: – Ну, так вот, выясните для меня всю правду. А когда я ее узнаю…

– Что же будет тогда, леди Грэйл? – Мистер Пайн с любопытством посмотрел на новую знакомую.

– Это уже мое дело, – ответила она, плотно сжав губы.

– Простите меня, леди Грэйл, но мне кажется, что вы не совсем откровенны со мной, – сказал мистер Паркер Пайн после минутного колебания.

– Абсурд. Я же сказала вам, чего от вас хочу.

– Да, но вы не сказали почему.

Взгляды собеседников встретились, и женщина первой отвела глаза.

– Мне казалось, что причина очевидна, – сказала она.

– Нет. Потому что я сомневаюсь в одной вещи.

– И это…

– Вы хотите, чтобы вы оказались правы – или ошиблись?

– Ну, это уже слишком, мистер Пайн! – Леди Грэйл встала, дрожа от негодования.

– Да-да, – сказал тот, мягко кивнув. – Но это не ответ на мой вопрос, как вы сами понимаете.

– Ну-у-у-у!.. – Казалось, что Ариадне не хватает слов. Она выскочила из комнаты.

Оставшись в одиночестве, мистер Пайн задумался. Он был настолько глубоко погружен в размышления, что заметно вздрогнул, когда кто-то вошел в салон и уселся напротив него. Это была мисс Макнотон.

– А вы очень быстро вернулись, – заметил Паркер.

– Остальные еще на экскурсии. Я сказала, что у меня разболелась голова, и вернулась одна, – ответила Элси и, немного поколебавшись, спросила: – А где леди Грэйл?

– Полагаю, лежит в своей каюте.

– Тогда всё в порядке. Я бы не хотела, чтобы она узнала, что я здесь.

– Так, значит, вы вернулись не из-за нее?

– Нет, – Макнотон покачала головой. – Я вернулась, чтобы переговорить с вами.

Мистер Паркер Пайн был сильно удивлен. На первый взгляд сиделка показалась ему женщиной, способной самостоятельно решать свои проблемы и не нуждающейся в советах постороннего. По-видимому, он оказался не прав.

– Я наблюдаю за вами с того момента, как вы поднялись на борт, – сказала Элси. – Мне показалось, что вы человек, обладающий большим опытом и широкими взглядами. Мне просто необходим ваш совет.

– Простите меня, мисс Макнотон, но мне кажется, что вы не тот тип, который обычно нуждается в советах. Я бы сказал, что вы человек, который привык полагаться на свое собственное мнение.

– В обычной жизни – да, вы правы. Но сейчас я нахожусь в довольно деликатной ситуации… – Женщина на минуту задумалась. – Обычно я не говорю о своих подопечных, но сейчас, мне кажется, это необходимо. Когда мы отправились из Англии, мистер Пайн, с леди Грэйл все было абсолютно ясно. Говоря простым языком, с ней все было в полном порядке. А теперь это, по-видимому, не совсем так. Понимаете, слишком большие деньги и слишком много свободного времени могут привести к некой патологии. Несколько этажей, которые надо ежедневно убирать, и пять-шесть детишек, за которыми надо ухаживать, превратили бы леди Грэйл в абсолютно здоровую и счастливую женщину.

Мистер Паркер Пайн согласно кивнул.

– Больничные сиделки часто встречаются с различными нервными заболеваниями, – продолжала его собеседница. – Все дело в том, что леди Грэйл наслаждалась своим плохим здоровьем. Поэтому с самого начала в мою задачу входило минимизировать ее страдания, вести себя как можно тактичнее и наслаждаться путешествием настолько, насколько это возможно.

– Очень мудро с вашей стороны, – заметил Паркер.

– Но, мистер Пайн, с того времени ситуация сильно изменилась. Теперь леди Грэйл жалуется на реальные страдания, а не на вымышленные.

– Вы хотите сказать…

– Я подозреваю, что леди Грэйл травят.

– И когда у вас появились эти подозрения?

– Три недели назад.

– Вы кого-то подозреваете? Кого-то конкретного?

Женщина опустила глаза, и мистеру Пайну впервые показалось, что ее ответ прозвучал неискренне:

– Никого.

– А я уверен, мисс Макнотон, что вы подозреваете совершенно конкретного человека, и этот человек – сэр Джордж Грэйл.

– Нет-нет! Этого не может быть. Он такой беспомощный, как дитя… Он не может быть хладнокровным отравителем. – В голосе Элси послышались нотки страдания.

– И тем не менее вы заметили, что каждый раз, когда сэр Джордж отсутствует, его жене становится лучше и что периоды ее болезни совпадают с периодами его присутствия.

Женщина промолчала.

– Как вы считаете, какой яд использует преступник? Мышьяк? – предположил мистер Пайн.

– Что-то в этом роде. Или мышьяк, или сурьму.

– И какие же шаги вы предприняли?

– Я постаралась как можно тщательнее следить за тем, что леди Грэйл ест и пьет.

Мистер Паркер Пайн кивнул.

– А как вы думаете, сама леди Грэйл ни о чем не подозревает? – небрежно поинтересовался он.

– О нет! Я в этом уверена.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – сказал мистер Пайн. – Леди Грэйл как раз подозревает.

На лице мисс Макнотон читалось недоверие.

– Но она способна хранить секрет лучше, чем вы это можете себе представить, – продолжил ее собеседник. – Она женщина, которая хорошо знает, как хранить собственные секреты.

– Я очень удивлена, – произнесла сиделка.

– Позвольте мне задать вам еще один вопрос, мисс Макнотон. Как вы думаете, вы нравитесь леди Грэйл?

– Я никогда об этом не задумывалась.

Их беседу прервали. В салон в развевающихся одеждах вошел Моххамед.

– Леди. Она слышала, вы вернулись. Просит к ней, – обратился он к Элси. – Спрашивает, почему еще не пришли.

Макнотон поспешно встала. Мистер Пайн поднялся вслед за ней.

– Устроит вас встреча завтра, с утра пораньше? – спросил он сиделку.

– Да, думаю, это лучшее время. Леди Грэйл обычно спит допоздна. А пока я постараюсь быть очень осторожной, – ответила та.

– Думаю, что леди Грэйл тоже стоит поостеречься.

Мисс Макнотон быстро удалилась.

* * *

В следующий раз мистер Паркер Пайн увидел Ариадну Грэйл только перед обедом. Она курила, а в пепельнице перед ней горело что-то, напоминавшее письмо. Леди не обратила на Пайна никакого внимания, и он понял, что она все еще на него обижена.

После обеда он сел играть в бридж с сэром Джорджем, Памелой и Бэзилом. Все, казалось, думали о чем-то своем, так что партия быстро распалась.

Через несколько часов мистера Паркера Пайна разбудили. К нему вошел Мохаммед.

– Старая леди. Сильно болеет, – сказал он. – Сиделка очень боится. Я найду врача.

Мистер Паркер в спешке оделся. Он подошел к дверям каюты леди Грэйл одновременно с Бэзилом Уэстом. Сэр Джордж и Памела были уже в каюте, где Элси Макнотон отчаянно пыталась помочь своей пациентке. Когда мистер Пайн вошел внутрь, у леди Ариадны начались последние судороги. Тело ее выгнулось, затряслось и замерло, а потом упало на подушки.

Мистер Пайн мягко вывел Памелу на палубу.

– Это совершенно ужасно! – всхлипывала девушка. – Ужасно! Она что…

– Умерла? Да, боюсь, что это так, – вздохнул Паркер.

Он передал Памелу с рук на руки Бэзилу. Сэр Джордж с совершенно ошарашенным видом вышел из каюты.

– Я никогда не думал, что она действительно больна, – бормотал он. – Ни одной минуты.

Мистер Паркер Пайн прошел мимо него и скрылся в каюте.

У Элси Макнотон было бледное, измученное лицо.

– Они послали за врачом? – спросила она.

– Да, – кивнул мистер Пайн, а потом посмотрел на покойную. – Стрихнин?

– По-видимому. Эти судороги трудно с чем-то перепутать. Я просто не могу в это поверить!

Рыдая, сиделка опустилась в кресло. Мистер Пайн похлопал ее по плечу.

Внезапно ему в голову пришла мысль. Он выбежал из каюты и бросился в салон. В пепельнице лежал крохотный несгоревший клочок письма, на котором можно было прочитать всего несколько слов[16]:

– А вот это действительно интересно, – сказал сам себе мистер Пайн.

* * *

Мистер Паркер Пайн сидел в кабинете важного официального лица в Каире.

– Вот и все улики, – задумчиво произнес он.

– На мой взгляд, их вполне достаточно, – отозвался его собеседник. – Мужчина оказался полным идиотом.

– Сэра Джорджа действительно нельзя назвать светочем мысли.

– И тем не менее! – продолжало возмущаться официальное лицо. – Леди Грэйл просит подать ей чашку «Боврила»[17]. Сиделка подает ей чашку. После этого леди хочет, чтобы туда добавили чуть-чуть шерри. Сэр Джордж приносит шерри. А через два часа леди Грэйл умирает со всеми симптомами отравления стрихнином! Пакетик с ядом находят в каюте сэра Джорджа, а еще один – в кармане его смокинга.

– Впечатляющая картина, – заметил мистер Паркер. – А кстати, уже известно, откуда взялся стрихнин?

– С этим пока еще не все ясно. Какое-то количество его было у сиделки – на случай, если леди Грэйл будет жаловаться на сердце, – но она не очень тверда в своих показаниях. Сначала она сказала, что ее запасы не тронуты, а теперь утверждает обратное.

– Такая неуверенность на нее совсем не похожа, – заметил Пайн.

– По-моему, они совершили это вместе. Эти двое, кажется, неровно дышат друг к другу.

– Вполне возможно. Но если б это убийство спланировала мисс Макнотон, то все прошло бы гораздо лучше. Это очень профессиональная молодая женщина.

– И тем не менее… По моему мнению, сэр Джордж влип в это по самую макушку. У него нет ни малейшего шанса.

– Ну-ну, – сказал мистер Пайн. – Тогда мне надо подумать, чем я могу ему помочь.

Он разыскал хорошенькую племянницу баронета.

– Дядюшка никогда бы такого не сделал! Никогда, никогда, никогда! – Девушка была белой от возмущения.

– Тогда кто? – напрямую спросил мистер Паркер Пайн.

– Знаете, что мне кажется? – Памела подошла чуть ближе. – Она сама это сделала. В последнее время у нее что-то творилось с головой. Она постоянно выдумывала всякое…

– А что именно?

– Да какую-то ерунду. Например, про Бэзила. Все время намекала на то, что Бэзил в нее влюблен. А ведь мы с Бэзилом, мы…

– Это я уже понял, – сказал мистер Пайн, улыбаясь.

– Так что все разговоры про Бэзила были выдумкой чистой воды. Мне кажется, она за что-то разозлилась на бедного дядюшку, потом придумала всю эту историю и рассказала ее вам, а затем положила стрихнин в каюту к дядюшке и к нему в карман. А после этого – отравилась. А что, ведь подобное уже случалось, нет?

– Здесь вы правы, – согласился Паркер. – Но не думаю, что леди Грэйл совершила что-то подобное. Она, если позволите, была совсем другим человеком.

– Тогда зачем же она вводила людей в заблуждение?

– А вот об этом я хотел бы узнать у мистера Уэста.

Молодого человека мистер Пайн нашел в его номере. Бэзил достаточно спокойно ответил на его вопросы.

– Не хочу показаться вам дураком, но она в меня влюбилась, – заявил он. – Именно поэтому я не решался сказать ей о нас с Памелой – она бы сразу заставила сэра Джорджа уволить меня.

– Как вы думаете, теория мисс Грэйл похожа на правду?

– Думаю, что да, – с сомнением произнес молодой человек.

– Похожа, да не совсем, – тихо сказал мистер Паркер Пайн. – Надо придумать что-то получше. – Он замолчал и, казалось, на несколько минут погрузился в медитацию. – Думаю, что чистосердечное признание – это самый лучший выход, – наконец энергично произнес мистер Пайн и протянул Уэсту лист бумаги и авторучку. – Напишите его своей рукой, хорошо?

– Написать своей рукой? Что, черт возьми, вы имеете в виду?! – Бэзил уставился на собеседника в полном недоумении.

– Мой юный друг… – Голос мистера Паркера Пайна звучал почти по-отечески. – Мне все известно. Как вы занимались любовью с этой женщиной. Как она стала испытывать угрызения совести. Как вы влюбились в хорошенькую, но нищую племянницу. И даже как вы все это организовали. Медленное отравление ядом. Вполне могло сойти за смерть от гастроэнтерита, а если нет, то все можно будет свалить на сэра Джорджа, потому что вы тщательно следили за тем, чтобы приступы совпадали с периодами его появления. А потом вы узнали, что леди что-то заподозрила и обсудила этот вопрос со мной. Потребовались решительные действия! Вы извлекли некоторое количество стрихнина из запасов мисс Макнотон. Что-то спрятали в каюте сэра Джорджа, что-то в его кармане и не забыли положить достаточное количество в капсулу, которую прислали леди с запиской, что это «капсула сновидений». Это было очень романтично. Она должна была выпить ее, как только сиделка выйдет из ее каюты, и никто ничего так и не узнал бы. Но вы совершили одну ошибку, молодой человек. Женщин бесполезно просить сжечь письмо или записку – они этого никогда не сделают. Поэтому у меня в руках и оказалась вся ваша переписка, включая и записку, касающуюся капсулы.

Бэзил Уэст позеленел. Все его очарование куда-то испарилось. Он выглядел как пойманная крыса.

– Будьте вы прокляты! – прорычал он. – Вы все знаете, проклятый мистер Паркер-Сующий-Нос-Куда-Не-Надо!

От физической атаки мистера Пайна спасло лишь появление свидетелей, которых он благоразумно расположил за полуоткрытой дверью.

…Вскоре после этого Паркер опять обсуждал происшедшее со своим другом в одном из высоких кабинетов:

– А ведь у меня не было никаких доказательств! Только почти не читаемый клочок бумаги с написанными на нем словами: «Сожгите это!» Я просто придумал всю эту историю и проверил на нем. И все сработало. Я совершенно случайно с первого раза попал в самую точку. Леди Грэйл сожгла все его письмо целиком, но ведь он об этом не знал! Она была очень необычной женщиной. Когда леди Ариадна обратилась ко мне, я был сильно заинтригован. Она ведь хотела, чтобы я сказал ей, что ее травит собственный муж. В этом случае она планировала бросить его ради молодого Уэста. Но при этом она хотела оставаться честной перед самой собой. Очень любопытный характер.

– Бедная девочка будет очень страдать, – заметил его собеседник.

– Она это переживет, – жестко сказал мистер Паркер Пайн. – Ведь она еще очень молода. А я, например, рад, что на склоне дней сэру Джорджу достанется хоть немного радости, пока еще не совсем поздно. Десять лет с ним обращались, как с червяком, а теперь Элси Макнотон даст ему всю необходимую теплоту.

Он улыбнулся, но сразу же помрачнел и добавил:

– Думаю, что в Грецию мне придется поехать инкогнито. Должен же я, наконец, отдохнуть!

Смерть мисс Роуз Эммот

В субботу утром сэр Генри Клиттеринг, экс-комиссар Скотленд-Ярда, спустившись к завтраку, чуть не столкнулся в дверях с хозяйкой дома, миссис Бантри. Она выбежала из столовой возбужденная и расстроенная.

Полковник Бантри сидел за столом, лицо его было краснее обычного.

– Доброе утро, – приветствовал он Клиттеринга. – Замечательный день. Прошу. Распоряжайтесь сами…

Сэр Генри сел. Ему была приготовлена тарелка с почками и беконом.

– Долли немного расстроена сегодня, – пояснил полковник.

– Я так и понял, – тихо сказал сэр Генри. Состояние миссис Бантри несколько озадачило его.

Она была спокойной женщиной, не поддававшейся унынию. Сэр Генри знал за ней только одну страсть – сад.

– Ее расстроила новость, которую мы узнали утром. Девушка из деревни – дочка Эммота, который держит «Синий кабан», – сказал полковник.

– А, знаю, знаю.

– Да-а, хорошенькая девушка. И вот такая беда… – задумчиво проговорил полковник. – Обычная история. Я даже повздорил с Долли из-за этого. Глупо с моей стороны. Разве женщина может понять? Долли была полностью на стороне девушки. Вы знаете, как это у женщин: мужчины – скоты, все как один… И пошло-поехало. Но все не так просто, как может показаться, не те времена. Девушки знают, на что идут. Парень, соблазнивший девушку, не обязательно злодей. Вероятность пятьдесят на пятьдесят. Мне, например, нравится молодой Сандфорд. Скорее этакий простак, чем донжуан.

– Так этот Сандфорд и есть виновник всех бед?

– Вроде бы он. Сам-то я точно не знаю, – признался полковник. – Все сплетни, болтовня. Так вот, точно не знаю ничего и не собираюсь, как Долли, торопиться с выводами и разбрасываться обвинениями. Черт побери, надо же думать, что говоришь. Знаете, ведь следствие и всякое такое.

– Следствие?

Полковник Бантри посмотрел удивленно:

– Да. Разве я не сказал? Девушка-то утопилась. Вот из-за чего шум.

– Неприятное дело, – нахмурился сэр Генри.

– Конечно, неприятное. Несчастная! Такая была хорошенькая, плутовка. Отец ее, конечно, тяжелый человек.

– Где она утопилась?

– В речке. Ниже мельницы, там довольно быстрое течение.

Полковник Бантри развернул газету, решив отвлечься от неприятных мыслей.

Сэра Генри не слишком тронула деревенская трагедия. После завтрака он расположился в удобном кресле на лужайке, надвинул на глаза шляпу и принялся созерцать неторопливое течение местной жизни.

Около половины двенадцатого на лужайку прибежала горничная.

– Простите, сэр, пришла мисс Марпл и хотела бы вас видеть.

– Мисс Марпл?

Сэр Генри встал и поправил шляпу. Визит удивил его. Он прекрасно знал невозмутимый характер этой дамы, ее удивительную проницательность. Он мог припомнить дюжину неразрешимых и гипотетических случаев, которым эта типичная «провинциальная старая дева» находила единственно правильные объяснения. Сэр Генри питал глубокое уважение к мисс Марпл. Он был озадачен: что привело ее к нему?

Мисс Марпл он нашел в гостиной. Она была взволнована.

– Сэр Генри… я так рада! Такое счастье, что я нашла вас! Надеюсь, вы простите меня…

– Очень приятно, – сказал сэр Генри, беря ее за руку. – Боюсь, миссис Бантри вышла.

– Да, я видела, как она разговаривает с Футитом, мясником, – подтвердила мисс Марпл. – Генри Футита вчера задавила машина, вернее, его собаку. Такого гладкошерстного фокстерьера, довольно плотного и злобного. У этих мясников всегда, кажется, такие.

– Да, – согласился сэр Генри.

– Я рада повидаться с вами именно в отсутствие миссис Бантри, – продолжала мисс Марпл. – Я хотела поговорить с вами по поводу этого печального случая.

– С Генри Футитом? – спросил сэр Генри в некотором недоумении.

Мисс Марпл бросила на него осуждающий взгляд:

– Нет-нет, с Роуз Эммот. Вы, конечно, уже знаете?

Сэр Генри кивнул:

– Бантри мне рассказал. Весьма печально.

Он был слегка озадачен. Почему мисс Марпл понадобилось увидеть его по поводу Роуз Эммот?

Мисс Марпл села. Сел и сэр Генри. Когда мисс Марпл заговорила, лицо ее стало очень серьезным:

– Быть может, вы помните, сэр Генри, как мы приятно проводили время, обсуждая загадочные случаи и находя им объяснение. Вы были столь любезны, что отметили некоторые мои успехи…

– Да вы нас всех превзошли, мисс Марпл, – отозвался сэр Генри. – Вы проявили прямо гениальные способности добираться до истины. И вы всегда, насколько я помню, приводили какой-нибудь случай из деревенской жизни, который давал вам ключ к разгадке.

– Ваши слова дали мне смелость прийти к вам сейчас. Я чувствую, что, если что-то скажу вам, вы по крайней мере не будете смеяться надо мной.

Сэр Генри понял, что ей не до шуток.

– Конечно, я не буду смеяться.

– Сэр Генри, эта девушка, Роуз Эммот… Она не утопилась… Ее убили… И я знаю, кто ее убил.

Сэр Генри в полном изумлении секунды три безмолвствовал.

– Это достаточно серьезное заявление, мисс Марпл, – заметил сэр Генри.

– Знаю-знаю, вот почему я и пришла к вам.

– Но, дорогая мисс Марпл, вы обращаетесь не по адресу. Теперь я просто частное лицо. Если вы располагаете сведениями такого рода, вам надо идти в полицию.

– Думаю, что не могу этого сделать.

– Почему же?

– Видите ли, у меня нет никаких на то оснований.

– Выходит, это только ваша догадка?

– Если угодно, можете считать так. Но на самом деле это совсем не так. Я знаю. Я уверена, что знаю. Но если я приведу свои доводы инспектору Друитту, он просто посмеется. И, пожалуй, я не стала бы его винить за это. Очень трудно предугадать, как вы отнесетесь к своего рода особым свидетельствам.

– Например?

Мисс Марпл лукаво улыбнулась:

– Ну вот, если я вам скажу, что знаю, почему некто Пизгуд[18], приехав несколько лет назад на тележке продавать овощи, оставил моей племяннице вместо репы морковь.

– Подходящая фамилия для торговца, – пробормотал сэр Генри. – Как я понимаю, вы находите какое-то сходство?

– Я знаю человеческую природу, – сказала мисс Марпл. – Невозможно не знать человеческой природы, живя столько лет в деревне. Вопрос в том, верите вы мне или нет.

Сэр Генри принимал решения быстро, не крутясь вокруг да около. Каким бы невероятным ни казалось заявление мисс Марпл, он тут же понял, что принимает его.

– Я безусловно верю вам, мисс Марпл, но не совсем понимаю, чего вы от меня хотите, зачем вы пришли ко мне.

– Я долго думала о случившемся, – сказала мисс Марпл, – но не решилась идти в полицию без каких-либо фактов. А фактов у меня нет. Я хотела попросить вас заинтересоваться происшествием. Инспектор Друитт был бы польщен. Я уверена. И, конечно, если дело пойдет, полковник Мэлчетт – главный констебль – тоже. – Она умоляюще взглянула на него.

– И какими данными вы снабдите меня для начала?

– Я решила, что напишу на бумажке имя убийцы, – сказала мисс Марпл, – и отдам вам. И если после расследования окажется, что этот человек тут ни при чем, значит, я глубоко заблуждалась.

Она замолчала, потом, вздрогнув, добавила:

– Это ужасно. Просто ужасно, если повесят невинного человека. Возможно, я ошибаюсь… Хотя не думаю. Инспектор Друитт вообще-то, видите ли, здравомыслящий человек, но заурядные способности иногда крайне опасны.

Сэр Генри с любопытством взглянул на нее.

Мисс Марпл открыла свою маленькую сумочку, вытащила записную книжку, вырвала листок, аккуратно вывела имя и, сложив его пополам, протянула сэру Генри.

Имя ему ничего не говорило. Сэр Генри слегка поднял брови, посмотрел на мисс Марпл и спрятал листок в карман.

– Ну и ну, – сказал он. – Довольно необычная история. Ничем подобным мне еще не приходилось заниматься. Но я рад буду утвердиться в своем мнении… о вас, мисс Марпл.

… Сэр Генри сидел в комнате с полковником Мэлчеттом, главным констеблем графства, и инспектором Друиттом.

– Я понимаю, что бесцеремонно вторгаюсь в это дело, – сказал сэр Генри. – И даже не могу объяснить, почему это делаю. Чистая правда!

– Дружище, мы польщены! Это большая для нас честь!.. – Про себя главный констебль подумал: «Бедняга, спятил от скуки у этих Бантри. Старик ругает правительство, а старуха без конца мелет про свои луковицы».

– Мы только благодарны вам, сэр Генри, – добавил инспектор. А сам подумал: «Жаль, что нет у нас настоящего дела. Я слышал, он один из лучших умов Англии. Жаль, что это такой простой случай».

– Боюсь, что все это и подло, и просто, – сказал главный констебль. – Первая мысль была, что девушка сама утопилась. Она, знаете, была в интересном положении. Однако наш врач Хейдок – малый дотошный. Он обнаружил синяки на руках – прижизненные синяки. По-видимому, ее схватили и швырнули.

– Но для этого нужна сила!

– Думаю, что обошлось без борьбы. Очевидно, девушку застали врасплох. А этот пешеходный мостик вечно скользкий, перила только с одной стороны.

– Вы точно установили, что трагедия произошла именно там?

– Да. Тут есть мальчик лет двенадцати, Джимми Браун. Он был в лесу, на берегу реки. Слышал крик с моста и всплеск. Смеркалось, трудно было разглядеть что-нибудь. Но он заметил, что в воде плавает что-то белое. Он сбегал за подмогой, и ее вытащили, но было уже поздно.

Сэр Генри кивнул:

– Мальчик никого не заметил на мосту?

– Нет. Ведь уже смеркалось, да и по вечерам там всегда туман.

– У нас есть записка, сэр, – сказал инспектор Друитт, обращаясь к сэру Генри. – Записку нашли в кармане платья этой девушки. Написана вроде карандашом, каким рисуют художники. Намокла сильно, но нам все же удалось прочитать.

– И что же в ней?

– Она от молодого Сандфорда. «Хорошо. Встретимся на мосту в восемь тридцать. Р. С.». Джимми Браун как раз в это время или чуть позже слышал крик и всплеск.

– Не знаю, знакомы ли вы с Сандфордом? – продолжал полковник Мэлчетт. – Он здесь живет около месяца. Один из тех молодых архитекторов, что возводят несуразные дома. Он строит дом для Аллингтона. Бог знает, как все это будет выглядеть. Внутри, наверно, эти новомодные штуки: стеклянный обеденный стол, стальные кресла. Словом, ни то ни се, но характеризует этого малого – Сандфорда. В духе времени, знаете… Никаких моральных устоев.

– Совращение, – резюмировал сэр Генри, – давно признанное преступление, хотя, конечно, не столь древнее, как убийство.

– О да, – задумчиво произнес полковник Мэлчетт. – Может быть, и так.

– Мерзкое преступление, – сказал Друитт. – И все тут ясно, сэр Генри. Молодой Сандфорд совратил девушку и решил улизнуть назад в Лондон. У него там есть невеста, скромная молодая леди. Они помолвлены, и он скоро женится на ней. Но, конечно, если она узнает об этом, дело его пропащее. Он встречается с Роуз на мосту, вечер туманный, поблизости никого, хватает ее за плечи и сталкивает. Молодой негодяй. Он должен получить по заслугам – вот мое мнение.

Минуты две сэр Генри молчал. Он понимал, сколь сильно влияние местных предрассудков. Новомодный архитектор вряд ли мог пользоваться любовью в консервативной деревушке Сент-Мэри-Мид.

– Я полагаю, этот Сандфорд и был отцом будущего ребенка? – спросил он.

– Ну да, наверно, – подтвердил Друитт. – Роуз Эммот рассказала обо всем отцу. Думала, что Сандфорд женится. Женится на ней! Как же, дожидайся!

«Боже мой! – подумал сэр Генри. – Словно в старомодной викторианской мелодраме. Невинная девушка, обольститель из Лондона, суровый отец, измена… Не хватает только преданного деревенского влюбленного. Пожалуй, пора поинтересоваться и этим».

– Неужели у девушки не было здесь молодого человека? – спросил он у инспектора.

– Вы имеете в виду Джо Эллиса? Джо – хороший парень. Плотник. Вот если бы она держалась Джо…

Полковник Мэлчетт кивнул в знак согласия.

– Знай свое место, – жестко произнес он.

– Как отнесся к этому Джо Эллис? – спросил сэр Генри.

– Никто этого не знает, – ответил инспектор. – Джо – тихий парень, замкнутый. Что бы ни делала Роуз, он все прощал. Прямо молился на нее. Все надеялся, что она вернется к нему.

– Я бы хотел его увидеть, – сказал сэр Генри.

– Мы как раз собираемся навестить его, – заметил полковник Мэлчетт. – Мы не исключаем ни одной версии. Я думаю, надо сначала побеседовать с Эммотом, потом с Сандфордом, а уже потом с Эллисом. Вас это устраивает, сэр Клиттеринг?

Сэр Генри заверил, что это его вполне устраивает.

Они нашли Тома Эммота в «Синем кабане». Это был крупный дородный мужчина средних лет с хитрыми глазками и тяжелой челюстью.

– Рад видеть вас, джентльмены. Доброе утро, полковник. Заходите. Мы можем поговорить тут. Вам что-нибудь предложить, джентльмены? Нет? Как вам будет угодно. Вы пришли по поводу моей бедной дочери? Да, она была хорошей девушкой, моя Роуз… Всегда была хорошей… Пока не появился этот негодяй… Прошу прощения, но иначе его не назовешь. Обещал жениться на ней. Обещал… Ну, я найду на него управу. Довел ее, скотина! Проклятый убийца! Навлек позор на всех нас. Бедная моя девочка!

– Дочь говорила вам, что именно мистер Сандфорд виновник… ее положения? – решительно спросил Мэлчетт.

– В этой самой комнате говорила.

– А вы что ей сказали? – поинтересовался сэр Генри.

– Что сказал? – Эммот, казалось, был застигнут врасплох.

– Ну… Вы не грозили выставить ее из дома?

– Я немного расстроился, это же так естественно. Уверен, вы поймете меня. Но я не угрожал выставить ее из дома. Я бы никогда ничего подобного себе не позволил. – Он изобразил благородное негодование. – Нет. «Для чего у нас законы? – Вот что я сказал. – Для чего существуют законы? Он должен порядочно поступить с тобой, а если не пожелает, тогда, бог свидетель, ему придется платить». – Эммот опустил кулак на стол.

– Когда вы в последний раз видели свою дочь? – спросил Мэлчетт.

– Вчера. Около пяти за чаем.

– Как она себя вела?

– Ну… как всегда. Я ничего такого не заметил. Если бы я только знал…

– Но вы не знали, – сухо заметил инспектор.

Они ушли.

– Эммот производит не очень приятное впечатление, – задумчиво произнес сэр Генри.

– Хорош мерзавец, – подтвердил Мэлчетт.

Следующий визит они нанесли архитектору. Рекс Сандфорд был совсем не таким, как его представлял себе сэр Генри. Высокий, худой, волосы светлые, глаза голубые, мечтательные.

Полковник Мэлчетт назвал себя и своих спутников. Затем он попросил архитектора рассказать, как тот провел предыдущий вечер.

– Вы понимаете, – предупредил полковник, – я не имею права заставлять вас говорить, и все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Я хочу, чтобы это было вам ясно.

– Я… я не понимаю, – пролепетал Сандфорд.

– Вы же знаете, что Роуз Эммот утонула вчера вечером…

– Знаю. Это так терзает меня. В самом деле, я не спал всю ночь. Я не в состоянии сегодня работать. Я чувствую ответственность… ужасную ответственность. Я никому не хотел причинять зла. Представить себе не мог, что она все так воспримет. – Он сел за стол и закрыл лицо руками.

– Надо понимать, Сандфорд, что вы отказываетесь сообщить, где находились вчера в восемь тридцать вечера?

– Нет, нет, конечно же нет! Я вышел прогуляться.

– Вы ходили на встречу с мисс Эммот?

– Нет. Сам по себе… в лес… Далеко-далеко.

– Тогда, сэр, как вы объясните эту записку, которую нашли в кармане покойной? – И инспектор Друитт невозмутимым тоном прочитал ее. – Итак, сэр, вы отрицаете, что написали ее?

– Нет, нет, вы правы. Я в самом деле написал ее. Роуз просила встретиться. Она настаивала. Я не знал, что делать, вот и написал эту записку.

– Вот так-то лучше, – сказал инспектор.

– Но я не ходил! – Голос Сандфорда дрожал от волнения. – Я не ходил! Я чувствовал, что лучше не ходить. Я уже собирался вернуться в Лондон. Я чувствовал, что лучше… не встречаться. Я решил написать оттуда и… кое-что устроить.

– Вам известно, сэр, что девушка ждала ребенка и что она назвала вас отцом ребенка?

Сандфорд застонал, но не ответил.

– Это верно, сэр?

Сандфорд закрыл лицо руками.

– Я думаю, да, – выдавил он.

– А-а! – Инспектор Друитт не мог скрыть злорадства. – Теперь об этой вашей «прогулке». Кто-нибудь видел вас вчера вечером?

– Не знаю. Не думаю. По-моему, я никого не встречал.

– Жаль.

– Что вы имеете в виду? Какое это имеет значение, гулял я или нет? Какое это имеет отношение к тому, что Роуз утопилась?

– Но, видите ли, она не сама бросилась в воду. Ее столкнули, мистер Сандфорд, – сказал инспектор.

– Столкнули… – Прошло некоторое время, прежде чем молодой человек осознал весь ужас случившегося. – Боже мой!.. Тогда, значит…

Полковник Мэлчетт направился к выходу.

– И учтите, Сандфорд, из дома ни в коем случае не отлучайтесь.

Они вышли. Инспектор и главный констебль обменялись взглядами.

– Полагаю, сэр, этого достаточно? – осведомился инспектор.

– Да. Выпишите ордер и арестуйте его.

– Простите, – сказал сэр Генри. – Я оставил перчатки.

Он вернулся в дом. Сандфорд продолжал сидеть в той же позе, бессмысленно уставившись в пространство.

– Я пришел, – обратился к нему сэр Генри, – и хочу заверить вас, что постараюсь сделать все возможное, чтобы помочь вам. Причину таких моих действий я вам открыть не могу, а пока хочу услышать от вас вкратце и по возможности точнее, что произошло у вас с этой самой Роуз.

– Она была такая хорошенькая, такая соблазнительная! И… она сама прямо прилепилась ко мне. Как перед богом говорю – это правда. А мне было здесь так одиноко, всем я тут пришелся не по душе. А она… поразительно хорошенькая и знала, чего добивается. Вот так все и произошло. Она хотела, чтобы я женился на ней. Я не знал, что делать. Я обручен с девушкой в Лондоне. Если она когда-нибудь узнает об этом… все пропало. Она не поймет. С какой стати? Конечно, я подлец. Я избегал Роуз. Думал, вернусь в город, встречусь с адвокатом, договорюсь насчет денег и прочего. Господи! Какой же я был дурак! Я вижу, что обстоятельства против меня.

– Роуз когда-нибудь угрожала самоубийством?

– Никогда. Мне в голову не приходило, что она может решиться на это.

– А что вы скажете о человеке по имени Джо Эллис?

– О плотнике? Он из почтенной деревенской семьи. Туповатый малый, но был по уши влюблен в Роуз.

– Может быть, он приревновал? – предположил сэр Генри.

– Думаю, немного есть. Но он не из решительных. Будет страдать молча.

– Ну ладно. Мне надо идти, – сказал сэр Генри и поспешил присоединиться к своим спутникам.

– Знаете ли, Мэлчетт, – сказал он, – думаю, нам следует сходить к этому Эллису, прежде чем принимать какие-то решительные меры. Жаль, если арест окажется ошибкой. В конце концов, ревность – достаточно веский повод для убийства, к тому же довольно распространенный.

– Это, конечно, верно, – согласился инспектор. – Но Джо Эллис не из таких. Он и мухи не обидит. Почему? Никто не видел, чтобы он когда-нибудь вышел из себя. Однако все же лучше спросить у него, где он был вчера вечером. Джо должен быть сейчас дома. Он снимает комнату у миссис Бартлет – очень приличная особа, вдова.

Маленький коттедж, к которому они подошли, был безукоризненно чист. Крупная плотная женщина средних лет открыла им дверь.

– Доброе утро, миссис Бартлет, – приветствовал ее инспектор. – Джо Эллис дома?

– Минут десять как вернулся, – ответила миссис Бартлет. – Проходите, пожалуйста, господа.

Она провела их в крошечную гостиную, заставленную чучелами птиц, фарфоровыми собаками и другими бесполезными вещицами. Торопливо пододвинула им стулья и крикнула:

– Джо, тут трое джентльменов хотят тебя видеть!

Из кухни отозвался голос:

– Иду, только почищусь.

– Может быть, вы присядете, миссис Бартлет, – обратился к ней полковник Мэлчетт.

– О нет, сэр, и думать не смею, – смутилась миссис Бартлет.

– Вы считаете Эллиса хорошим жильцом? – спросил Мэлчетт беспечным тоном.

– Лучше и не надо, сэр! Спокойный молодой человек. Спиртного капли в рот не берет. Гордится своей работой. Добрый, помогает по дому. Смастерил мне вон те полки, повесил новый шкафчик на кухне. Да и мало ли что еще требуется сделать в доме. Джо делает все охотно, ничего не требуя. Много ли таких молодых людей, как Джо, сэр?

– Какой-нибудь девушке, наверно, повезет, – небрежно бросил Мэлчетт. – Он ведь был влюблен в эту бедняжку, Роуз Эммот, не так ли?

Миссис Бартлет вздохнула:

– Глаза б мои не глядели. Молился на землю, по которой она ходила, а она и смотреть на него не хотела.

– Где Джо проводит вечера, миссис Бартлет?

– Обычно дома, сэр. Иногда занят какой-нибудь работой по вечерам, еще пытается заочно выучиться бухгалтерии.

– Так, так. И вчера вечером тоже был дома?

– Да, сэр.

– Это точно, миссис Бартлет? – строго спросил сэр Генри.

Она повернулась к нему:

– Совершенно точно, сэр.

– Был ли он дома что-то около восьми – восьми тридцати?

– Ну конечно, – засмеялась миссис Бартлет. – Он почти весь вечер приделывал кухонный шкафчик, а я ему помогала.

Сэр Генри посмотрел на ее улыбающееся лицо и ощутил первую муку сомнения.

Минуту спустя Эллис вошел в комнату. Высокий, широкоплечий, по деревенским меркам красивый молодой человек. Застенчивый взгляд голубых глаз, дружелюбная улыбка. В общем, добродушный молодой великан.

Мэлчетт начал разговор. Миссис Бартлет удалилась на кухню.

– Мы расследуем обстоятельства смерти мисс Роуз Эммот. Вы знали ее, Эллис?

– Да, – пробормотал он. – Надеялся когда-нибудь жениться на ней. Какое несчастье!..

– Вы знали, что она была в положении?

– Да. – Глаза его гневно блеснули. – Бросил он ее, вот что! Ну да к лучшему… Не была бы она счастлива с ним. Она вернулась бы ко мне. Я бы о ней позаботился.

– Несмотря на все?..

– Она не виновата. Он наобещал ей всякого… Она мне рассказывала. Не надо ей было топиться. Не стоил он этого.

– Где вы были вчера в восемь тридцать вечера?

– Я был здесь. Прикреплял на кухне одну штуковину для миссис Би. Спросите у нее, она вам скажет.

И то ли показалось сэру Генри, то ли на самом деле прозвучало в этом подготовленном ответе какое-то смущение.

«Чересчур быстро ответил, – подумал сэр Генри. – Он тугодум. А тут выпалил моментом. Похоже, было приготовлено заранее».

Сэр Генри нашел предлог заглянуть на кухню. Миссис Бартлет крутилась у плиты. Она подняла голову и мило улыбнулась. К стене был прикреплен новый шкафчик. Работа не была закончена. Вокруг лежали инструменты и несколько дощечек.

– Этим Эллис и был занят прошлым вечером? – поинтересовался сэр Генри.

– Да, сэр. Ведь неплохо сделано, правда? Джо очень хороший мастер. – Никакого страха в глазах, никакого смущения.

Но Эллис… Или почудилось ему это? Нет, что-то было… «Надо с ним поговорить», – решил сэр Генри. Повернувшись к выходу, он наткнулся на детскую коляску.

– Не разбудил ребенка, надеюсь?

Миссис Бартлет рассмеялась:

– Что вы, сэр, у меня нет детей, к сожалению. На ней я развожу выстиранное белье, сэр.

– А, понятно… – Помедлив немного, он, повинуясь внезапному порыву, спросил: – Миссис Бартлет, вы знали Роуз Эммот? Скажите, что вы о ней думаете?

– Ну, сэр, я думаю, что она была ветреная девушка. Но она умерла, а я не люблю плохо говорить о покойных.

– Но у меня есть причина спрашивать, довольно основательная причина, – настаивал он.

Миссис Бартлет задумалась. Затем решилась и спокойно сказала:

– Плохой она была человек, сэр. Я бы не стала этого говорить при Джо. Очень она задурила ему голову. Такие умеют, к сожалению. Вы знаете, как это бывает, сэр.

Сэр Генри это знал. Такие люди, как Джо Эллис, бывают обычно беззащитными. Безоглядно доверчивыми. Именно поэтому они испытывают более глубокие потрясения от подобных открытий.

Он был сбит с толку и вышел из коттеджа в полном недоумении. Перед ним была стена. Джо Эллис работал вчера весь вечер дома. Миссис Бартлет помогала ему. Как все это понять? Что противопоставить этим фактам? Нечего. Разве только подозрительно торопливый ответ Джо Эллиса?

– Ну вот, – сказал Мэлчетт, – похоже, дело становится совершенно ясным.

– Кажется, так, сэр, – подтвердил инспектор. – Это Сандфорд. Ему теперь не выкрутиться. Ясно как божий день. По-моему, девица и отец шантажировали его. Денег у него не было. Он боялся, что история дойдет до его невесты. Отчаялся, ну и решился на такое… Что вы скажете на это, сэр? – обратился он к сэру Генри.

– Похоже на то, – согласился сэр Генри. – И все же я не могу представить себе Сандфорда в роли убийцы.

Сэр Генри прекрасно понимал, что вряд ли это может служить веским доводом. Даже кроткое животное, если его загнать в угол, способно на самые неожиданные действия.

– Надо все-таки поговорить с мальчиком, – вдруг предложил он, – с тем, что слышал крик.

Джимми Браун оказался смышленым парнишкой. Он с нетерпением ждал, когда ему начнут задавать вопросы, и был сильно разочарован, что от него первого не потребовали рассказать о том роковом вечере.

– Ты, как я понимаю, был недалеко, на другой стороне реки, – начал разговор сэр Генри, – напротив деревни. Ты кого-нибудь видел на том берегу?

– Кто-то гулял по лесу. Я думаю, это был мистер Сандфорд. Джентльмен-архитектор, который строит чудной дом.

– Это было минут за десять до того, как ты услышал крик?

Мальчик кивнул.

– Видел ли ты еще кого-нибудь на другом берегу реки, там, где деревня?

– Какой-то человек шел по тропинке на той стороне. Шел медленно и посвистывал. Мне показалось, что это был Джо Эллис.

– Как же ты смог узнать его? В тумане, в сумерках? – резко спросил инспектор.

– По свисту. Джо Эллис всегда насвистывает одну и ту же песенку: «Хочу быть счастливым». Это единственный мотив, который он знает, – снисходительно пояснил мальчик.

– Любой мог насвистывать этот мотив, – заметил Мэлчетт. – Он шел по направлению к мосту?

– Нет, в другую сторону, к деревне.

– Не думаю, что стоит проявлять интерес к этому неизвестному, – заключил Мэлчетт. – Ты слышал крики, всплеск воды и спустя несколько минут увидел тело, плывущее вниз по течению. Ты побежал за помощью назад через мост, прямиком в деревню. Ты никого не видел у моста? Когда бежал за помощью?

– Мне кажется, шли двое с тачкой по тропинке к речке, но они были немного в стороне. Я не мог понять, приближаются они или удаляются. Дом мистера Джайлза был ближе всех. Ну, я туда и побежал.

– Ты хорошо поступил, мой мальчик, – похвалил его Мэлчетт.

– Ты действовал правильно. Ты ведь скаут, не так ли?

– Да, сэр.

– Очень хорошо.

Сэр Генри задумался. Достал клочок бумаги из кармана, посмотрел на него и покачал головой. Не может быть, и все же…

Он решил зайти к мисс Марпл.

Она приняла его в милой, несколько старомодной гостиной.

– Прибыл доложить об успехах, – невесело начал сэр Генри. – Боюсь, что, с нашей точки зрения, дела не очень хороши. Собираются арестовать Сандфорда, и должен сказать, что считаю это оправданным.

– Так, значит, вы ничего не нашли в поддержку моей теории? – Мисс Марпл была взволнована. – Может быть, я была не права, совсем не права? У вас такой большой опыт.

– Во-первых, – сказал сэр Генри, – я сам не могу никак в это поверить, а потом, мы сталкиваемся с неопровержимым алиби. Джо Эллис весь вечер прикреплял на кухне полки, а миссис Бартлет наблюдала за его работой.

Мисс Марпл глубоко вздохнула.

– Не может быть! – возразила она. – Ведь это произошло в пятницу вечером.

– В пятницу вечером?

– Да, в пятницу вечером. В пятницу миссис Бартлет по вечерам развозит белье заказчикам.

Сэр Генри откинулся на спинку стула. Он вспомнил, что мальчик Джимми рассказывал о насвистывающем человеке… Да… все сходится.

Он поднялся, с жаром пожимая руку мисс Марпл.

– Кажется, я знаю, что делать, – заявил он. – По крайней мере, можно попробовать…

Пять минут спустя он снова появился в коттедже миссис Бартлет, где в маленькой гостиной среди китайских собачек встретился с Джо Эллисом.

– Вы солгали нам, Эллис, о прошлом вечере, – твердо сказал он. – Вас не было на кухне, и вы не вешали шкаф между восемью и восемью тридцатью. Вас видели на тропинке у моста за несколько минут до того, как была убита Роуз Эммот.

Эллис окаменел.

– Она не была убита, нет! Я ничего не мог сделать. Она бросилась сама… Она потеряла голову. Я бы никогда не тронул ее.

– Тогда зачем вы солгали? – не отступал сэр Генри.

– Я испугался. Миссис Бартлет видела меня там. Когда потом мы узнали, что произошло… Ну, она подумала, что это может плохо для меня кончиться. Мы решили: я скажу, что работал здесь. Она редкий человек, редкий. Она всегда так добра ко мне.

Ни слова не говоря, сэр Генри вышел из комнаты на кухню. Миссис Бартлет мыла посуду.

– Миссис Бартлет, – обратился он к ней, – я знаю все. Думаю, вам лучше признаться, если вы не хотите, чтобы Джо Эллиса повесили за то, чего он не совершал… Нет? Я вижу, не хотите? Расскажу вам тогда, что случилось. Вы пошли развозить белье из стирки, встретили Роуз Эммот. Вы знали, что она бросила Джо и крутит с этим приезжим. И вот она попала в беду… Джо готов прийти к ней на помощь, готов жениться, если она согласится. Вы возненавидели эту девицу… Вы не могли допустить, чтобы эта никудышная девчонка увела у вас мужчину. Вы женщина сильная, миссис Бартлет, вы схватили девушку за плечи и столкнули в реку. Через несколько минут вы встретили Джо Эллиса. Мальчик Джимми видел вас издалека, но из-за темноты и тумана принял детскую коляску за тачку, которую везли двое мужчин. Вы убедили Джо, что его могут заподозрить, и придумали ему алиби, но на самом деле это было алиби для вас. Я прав, не так ли?

Сэр Генри затаил дыхание. Он все поставил на кон. Женщина стояла перед ним, вытирая руки о передник и медленно обдумывая ответ.

– Точно так, как вы говорите, сэр, – наконец произнесла она невозмутимым глухим голосом (опасным голосом, как вдруг определил его сэр Генри). – Не знаю, что нашло на меня. Бесстыжая, вот она какая была. На меня просто нашло… Она не имела права забирать у меня Джо. У меня ничего не было хорошего в жизни, сэр. Муж мой был несчастный человек, инвалид и упрямец. Я лечила его и ухаживала за ним по-честному. А потом Джо снял у меня комнату. Я не совсем старая женщина, сэр, хоть у меня и седые волосы. Мне только сорок, сэр. Таких, как Джо, – один на тысячу. Я бы ради него не знаю что сделала. Он как маленький ребенок, сэр. Такой добрый, такой доверчивый. Он был мой, сэр, я заботилась о нем… И тут эта… – Миссис Бартлет проглотила конец фразы.

Даже в такой момент она оставалась сильной женщиной. Несчастная стояла прямо и с вызовом смотрела на сэра Генри.

– Готова идти, сэр. Никогда бы не подумала, что кто-нибудь догадается. Ума не приложу, как вы узнали. Не пойму, в самом деле.

Сэр Генри покачал головой.

– Это было нелегко, – сказал он и подумал о листочке бумаги, все еще лежащем у него в кармане. На нем было выведено старомодным почерком: «Миссис Бартлет, у которой проживает Джо Эллис».

Мисс Марпл опять оказалась права.

Двойная улика

– Но самое главное – никакой огласки, – повторил мистер Маркус Хардман, кажется, уже в пятнадцатый раз.

Слово «огласка» проскакивало в его речи с постоянством некоего лейтмотива. Мистер Хардман был изящным, слегка пухловатым мужчиной небольшого росточка, с холеными наманикюренными руками и жалобным тенорком. Ему приходилось постоянно вращаться в светских кругах, и его считали там своего рода знаменитостью. Он был богат, но не чрезмерно, и с воодушевлением тратил свои деньги в погоне за мирскими удовольствиями. Он страстно увлекался коллекционированием. Антикварные вещи бесконечно радовали его душу. Старинные изящные кружева и веера, пережившие века ювелирные украшения… ничто грубое или современное, разумеется, не заинтересовало бы Маркуса Хардмана.

Внемля отчаянным призывам, мы с Пуаро прибыли в дом этого утонченного коллекционера, явно терзавшегося муками нерешительности. При данных обстоятельствах ему претила мысль о том, что нужно обратиться в полицию. Но, не сделав этого, он вынужден был бы смириться с потерей нескольких жемчужин из своей коллекции. В итоге, пойдя на компромисс, он решил призвать на помощь Пуаро.

– Ах, месье Пуаро, мои рубины, – простонал он, – и изумрудное колье. Говорят, оно принадлежало самой Екатерине Медичи. О боже, великолепное изумрудное колье!

– Не могли бы вы подробнее рассказать мне об их исчезновении? – мягко попросил Пуаро.

– Я постараюсь все вспомнить. Итак, вчера во второй половине дня у меня собралось небольшое общество, приглашенное на чай… совершенно неофициальный прием, на нем присутствовали всего-то около полудюжины гостей. Как правило, я устраиваю такие чаепития два раза в сезон, и обычно они проходили вполне удачно. Немного хорошей музыки – Накора, он превосходный пианист, и Кэтрин Берд, потрясающее австралийское контральто, – в большом павильоне. Однако сначала я показал гостям мою коллекцию средневековых украшений. Я храню их в небольшом стенном сейфе. Внутри он устроен как шкафчик, полочки которого обтянуты разноцветным бархатом, чтобы оттенить красоту драгоценных камней. Потом мы осмотрели веера, расположенные в застекленном стенде на той стене. А чуть позже все вместе отправились в павильон слушать музыку. И лишь когда все гости ушли, я обнаружил, что сейф вскрыт и опустошен! Наверное, в спешке я забыл запереть дверцу и кто-то воспользовался моей оплошностью. Мои рубины, месье Пуаро, и изумрудное колье – в них вся моя жизнь! Чего бы я только не дал, чтобы вернуть их! Но учтите, что огласка просто недопустима! Вы ведь отлично понимаете меня, не так ли, месье Пуаро? Мои гости, мои близкие знакомые! Может разразиться ужасный скандал!

– Кто последним уходил из этой комнаты, когда вы направились в павильон?

– Мистер Джонстон. Возможно, вы слышали о нем? Сколотив миллионное состояние, он вернулся из Южной Африки. Буквально на днях он снял особняк Эббот-Берис-Хаус на Парк-Лейн. Насколько я помню, именно он немного задержался здесь. Но я уверен… да, да, я совершенно уверен, что он непричастен к краже!

– Не возвращался ли кто-то из ваших гостей в эту комнату под каким-либо предлогом?

– Я уже размышлял над этим, месье Пуаро. Трое из них возвращались сюда. Графиня Вера Россакова, мистер Бернард Паркер и леди Ранкорн.

– Расскажите нам о них.

– Графиня Россакова – обаятельнейшая русская дама, сторонница царского режима, она эмигрировала из России после революции. В нашу страну она приехала недавно. Графиня уже простилась со мной, и я был несколько удивлен, застав ее здесь, где она, как я понял, с интересом разглядывала стенд с веерами. И знаете, месье Пуаро, чем больше я думаю об этом, тем более подозрительным мне кажется ее интерес. Вы не согласны со мной?

– Вы правы, крайне подозрительная ситуация. Однако расскажите нам, кто еще возвращался сюда.

– Да, так вот, Паркер вернулся лишь для того, чтобы взять шкатулку с миниатюрами, которые мне не терпелось показать леди Ранкорн.

– А как насчет самой леди Ранкорн?

– Как я полагаю, вы знаете, что леди Ранкорн – уже немолодая, почтенная дама с весьма решительным характером, почти все свое время посвящает различным благотворительным комиссиям. Она возвращалась за своей сумочкой, которую забыла где-то здесь.

– Bien, месье. В итоге мы имеем четырех возможных подозреваемых. Русская графиня, английская grande dame[19], миллионер из Южной Африки и мистер Бернард Паркер. Кстати, кто такой мистер Паркер?

Этот вопрос явно поставил мистера Хардмана в весьма затруднительное положение.

– Он… э-э… ну, он, знаете ли, такой молодой человек… то есть фактически просто один мой знакомый.

– Это я уже и сам понял, – серьезно заметил Пуаро. – Чем он занимается, ваш мистер Паркер?

– В общем, он светский молодой человек… нет, скорее, он всегда оказывается в курсе всех дел и событий, если можно так выразиться.

– Позвольте спросить, как ему удалось завоевать ваше расположение?

– Ну… э-э… один или пару раз он выполнял для меня небольшие поручения.

– Продолжайте, месье, – сказал Пуаро.

Хардман жалобно взглянул на него. Было очевидно, что продолжать ему как раз хотелось меньше всего. Но Пуаро хранил неумолимое молчание, и тому пришлось сдаться.

– Видите ли, месье Пуаро… всем известно, что я интересуюсь антикварными вещами. Иногда у людей имеются фамильные драгоценности, которые они… извольте заметить, никогда не решились бы открыто продать на аукционе или с помощью перекупщика. Но именно частные торговые сделки представляют для меня особый интерес. Паркер выясняет детали подобных деловых договоров, он поддерживает связь между обеими сторонами, и таким образом мы можем избежать малейших недоразумений. Он советует мне обратить внимание на те или иные антикварные вещицы. Вот, к примеру, графиня Россакова привезла с собой из России несколько фамильных драгоценностей. Она изъявила горячее желание продать их. И Бернард Паркер намерен организовать для меня эту сделку.

– Ясно, – задумчиво произнес Пуаро. – И вы полностью доверяете ему?

– У меня не было повода усомниться в его честности.

– А кто из этих четверых людей, мистер Хардман, лично у вас вызывает подозрение?

– О-о, месье Пуаро, вот так вопрос! Как я уже говорил вам, все они – мои знакомые. Никто из них не вызывает у меня подозрений… и в то же время я подозреваю всех.

– Нет, так не пойдет. Кто-то из этой четверки явно вызывает у вас подозрения. Мне думается, что можно оставить в покое графиню Россакову и мистера Паркера. А вот что вы скажете о леди Ранкорн или мистере Джонстоне?

– Право же, месье Пуаро, вы загнали меня в угол. Больше всего мне не хочется поднимать шум. Леди Ранкорн принадлежит к одному из древнейших родов Англии, но, по правде говоря… да, к большому несчастью, это правда, что ее тетушка, леди Каролина, страдает от одного прискорбного недуга. Все ее друзья давно поняли это, и ее служанка при первой же возможности возвращает хозяевам их чайные ложки или любые другие подобные поступления. Вы понимаете, в каком я оказался затруднительном положении!

– Значит, тетушка леди Ранкорн страдает клептоманией? Очень интересно. Если не возражаете, я хотел бы осмотреть ваш сейф.

Мистер Хардман, разумеется, не возражал, и Пуаро, открыв дверцу сейфа, исследовал его внутри. На нас таращились обшитые бархатом полочки, словно пустые глазницы, изумленные своей пустотой.

– Даже сейчас этот сейф как-то плохо закрывается, – пробормотал Пуаро, прикрывая и вновь распахивая дверцу. – Хотел бы я знать – почему? А что тут у нас такое? Смотрите-ка, за петлю зацепилась перчатка. Мужская перчатка.

Он протянул ее мистеру Хардману.

– У меня нет таких перчаток, – заявил последний.

– Ага! Здесь есть кое-что еще! – Быстро наклонившись, Пуаро взял со дна сейфа какую-то вещицу. Это был плоский портсигар, отделанный черным муаром.

– Мой портсигар! – воскликнул мистер Хардман.

– Ваш? Нет, месье, наверняка нет. На нем ведь не ваши инициалы.

Пуаро показал на сплетенную из двух букв монограмму, выгравированную на платиновой крышке. Хардман взял портсигар в руки.

– Вы правы, – заявил он, – он очень похож на мой, но инициалы чужие. Две буквы – «В» и «Р». О боже! Паркер!

– Похоже на то, – сказал Пуаро. – Довольно небрежный молодой человек… особенно если и перчатка также его. Можно сказать, что мы имеем двойную улику, не так ли?

– Надо же, Бернард Паркер! – тихо повторил Хардман. – Какое облегчение! Итак, месье Пуаро, я поручаю вам это дело и надеюсь, вы вернете мне драгоценности. Можете подключить полицию, если сочтете нужным… то есть когда вы окончательно убедитесь, что в краже виноват именно он.

– Заметьте, мой друг, – сказал Пуаро мне, когда мы вместе вышли из дома Хардмана, – наш мистер Хардман считает, что законы писаны для простых людей, а титулованные особы живут по неписаным законам. Но поскольку мне лично пока не пожаловали дворянство, я, пожалуй, встану на сторону простых смертных. Я сочувствую этому молодому человеку. А в общем, история-то довольно странная, не правда ли? Хардман подозревал леди Ранкорн, я подозревал графиню и Джонстона, а между тем подозреваемым оказался наш незаметный мистер Паркер.

– А почему вы подозревали тех двоих?

– Parbleu![20] Вы же понимаете, как просто стать русским эмигрантом или южноафриканским миллионером. Любая женщина может назвать себя русской графиней, и любой мужчина может арендовать дом на Парк-Лейн и назвать себя южноафриканским миллионером. Кто решится опровергнуть их слова? Однако, я вижу, мы проходим по Бери-стрит. Здесь живет наш беспечный молодой друг. Давайте же, как говорится, будем ковать железо, пока горячо.

Мистер Бернард Паркер оказался дома. Облаченный в экзотический халат пурпурно-оранжевой гаммы, он вальяжно раскинулся среди диванных подушек. Редкий человек вызывал у меня более сильную неприязнь, чем этот странный молодой субъект – с бледным женоподобным лицом и томно-шепелявым лепетом.

– Добрый день, месье, – оживленным тоном произнес Пуаро. – Я пришел к вам от мистера Хардмана. Во время вчерашнего приема кто-то украл все его драгоценности. Позвольте мне спросить вас, месье, это ваша перчатка?

Умственные процессы мистера Паркера, видимо, протекали не слишком быстро. Он рассеянно уставился на перчатку, словно ему было не под силу прийти к какому-то заключению.

– Где вы нашли ее? – наконец-то спросил он.

– Так это ваша перчатка, месье?

Мистер Паркер, очевидно, принял решение.

– Нет, не моя, – заявил он.

– А этот портсигар – он ваш?

– Точно не мой. Мой – серебряный – всегда при мне.

– Отлично, месье. Я собираюсь передать это дело в руки полиции.

– Да что вы! – воскликнул он с легкой озабоченностью. – На вашем месте я не стал бы этого делать. Чертовски несимпатичные люди эти полицейские. Повремените пока. Я зайду повидать старину Хардмана. Послушайте же… о, подождите минутку…

Но Пуаро решительно дал сигнал к отступлению.

– Теперь у него будет о чем поразмышлять, не так ли? – посмеиваясь, заметил он. – Подождем до завтра и посмотрим, как развернутся события.

Но судьба распорядилась иначе, и еще сегодня дело Хардмана снова напомнило нам о себе. Без малейшего предупреждения дверь вдруг распахнулась, и ураган в человеческом обличье ворвался в комнату, нарушив наше уединение и принеся с собой вихревое кружение соболей (погода была настолько холодной, насколько это вообще возможно июньским днем в Англии), увенчанное шляпой с воинственно вздыбленными эгретками. Графиня Вера Россакова оказалась несколько вызывающей особой.

– Так это вы месье Пуаро? Что же, позвольте спросить, вы наделали? С чего вам пришло в голову обвинять этого бедного мальчика! Кошмар! Это просто возмутительно! Я знаю его. Он – наивный юнец, сущий младенец… он никогда не решился бы на кражу. Он поступил так из-за меня. Могу ли я спокойно стоять в стороне и смотреть, как его терзают и мучают?

– Скажите мне, мадам, это его портсигар? – Пуаро протянул ей черную муаровую коробочку.

Графиня помедлила немного, рассматривая ее.

– Да, его. Я хорошо знаю эту вещицу. Ну и что особенного? Вы нашли ее в той антикварной комнате? Мы все там были; я полагаю, тогда-то он и обронил его. Ох уж мне эти полицейские, вы даже хуже китайских хунвэйбинов…

– Может быть, вы узнаете также его перчатку?

– Как я могу узнать ее? Все перчатки похожи друг на друга. Не пытайтесь остановить меня… вы должны снять с него все обвинения. Его репутация должна быть восстановлена. Вы должны сделать это. Я продам мои драгоценности и хорошо заплачу вам.

– Мадам…

– Договорились, да? Нет, нет, не спорьте. Бедный мальчик! Он пришел ко мне со слезами на глазах. «Я спасу вас, – уверила его я. – Я пойду к этому человеку… этому людоеду, этому чудовищу! Предоставь это Вере». Итак, все решено, я ухожу.

Ее уход был столь же бесцеремонным, как и появление, – она стремительно покинула комнату, оставив за собой неотразимый и подавляющий аромат некоей экзотической природы.

– Какая женщина! – воскликнул я. – И какие меха!

– О да, они настоящие. Может ли некая самозваная графиня иметь натуральные меха? Я просто шучу, Гастингс… Нет, по моим представлениям, она – настоящая русская. Ну-ну, значит, молодой господин Бернард побежал жаловаться ей.

– У нас есть его портсигар. И я не удивлюсь, если окажется, что перчатка также…

Улыбаясь, Пуаро вытащил из кармана вторую перчатку и положил ее рядом с первой. Они, несомненно, представляли собой пару.

– Пуаро, где вы раздобыли вторую перчатку?

– Она лежала вместе с тростью на столе в прихожей у нашего знакомого с Бери-стрит. Поистине на редкость беспечный человек этот месье Паркер. Да, да, mon ami, мы близки к разгадке. Чисто для проформы я собираюсь заглянуть на Парк-Лейн.

Нет нужды добавлять, что я сопровождал моего друга. Джонстона не оказалось дома, но нас встретил его личный секретарь. Выяснилось, что Джонстон совсем недавно приехал из Южной Африки. Прежде ему не доводилось бывать в Англии.

– Он ведь интересуется драгоценными камнями, не так ли? – наудачу спросил Пуаро.

– Точнее сказать, драгоценными металлами или золотыми приисками, – рассмеявшись, заметил секретарь.

После этого разговора вид у Пуаро был весьма задумчивым. Позже, вечером, к моему крайнему изумлению, я обнаружил, что он усердно штудирует русскую грамматику.

– Боже мой, Пуаро! – воскликнул я. – Неужели вы решили изучить русский, чтобы общаться с графиней на ее родном языке?

– Да уж, мой друг, она наверняка предпочла бы не слышать мой английский!

– Однако не стоит расстраиваться, Пуаро, все родовитые русские неизменно отлично говорят по-французски.

– Гастингс, да вы просто кладезь знаний! Все, я прекращаю ломать голову над сложностями русского алфавита.

Он демонстративным жестом отбросил книгу. И все же его ответ не вполне удовлетворил меня. В глазах его горел огонек, который я очень хорошо знал. Он являлся неизменным признаком того, что Пуаро был чрезвычайно доволен собой.

– Возможно, – рассудительно заметил я, – вы сомневаетесь в ее русском происхождении. Уж не хотите ли вы испытать ее?

– Ах нет, нет, с ее происхождением все в порядке.

– Ну тогда…

– Если вы действительно желаете разобраться в этом деле, Гастингс, то в качестве бесценной помощи я рекомендую вам этот учебник – «Начальный курс русского языка».

Он рассмеялся и не сказал больше ни слова. Я подобрал с пола отброшенную книжицу и с любопытством перелистал, но так и не смог понять, в чем смысл замечаний Пуаро.

Следующее утро не принесло нам никаких новостей, однако это, казалось, совершенно не беспокоило моего друга. За завтраком он объявил о своем намерении с утра пораньше навестить мистера Хардмана. Мы застали дома этого пожилого светского мотылька, и сегодня вид у него был немного спокойнее, чем вчера.

– Итак, месье Пуаро, есть ли новости? – требовательно спросил он.

Пуаро протянул ему листочек бумаги.

– Месье, здесь написано имя персоны, взявшей ваши драгоценности. Должен ли я передать дело в руки полиции? Или вы предпочтете, чтобы я просто вернул вам драгоценности, не сообщая властям об этом инциденте?

Мистер Хардман долго разглядывал записку. Наконец он обрел дар речи:

– Право, удивительно. Бесконечно предпочтительнее было бы не поднимать шума по этому поводу. Я даю вам карт-бланш, месье Пуаро. Уверен, вы будете благоразумны.

Покинув дом Хардмана, мы остановили такси, и Пуаро приказал водителю отвезти нас в Карлтон. Там он выяснил, где живет графиня Россакова. И через пару минут нас уже проводили в апартаменты этой дамы. Она встретила нас с протянутыми руками, облаченная в потрясающий пеньюар какой-то дикой расцветки.

– Месье Пуаро! – воскликнула она. – Как ваши успехи? Вам удалось оправдать этого бедного юношу?

– Вашему другу, мистеру Паркеру, madame la comtesse, не грозит никакой арест.

– Ах, какой же вы умный и славный человек! Превосходно! И как все быстро разрешилось.

– Однако я обещал мистеру Хардману, что драгоценности будут у него сегодня же.

– Правда?

– Поэтому, мадам, я был бы вам крайне признателен, если бы вы вручили их мне незамедлительно. Сожалею, что приходится торопить вас, но меня ждет такси… на тот случай, если у меня возникнет необходимость поехать в Скотленд-Ярд; знаете ли, мы, бельгийцы, приучены к бережливости.

Графиня прикурила сигарету. Несколько мгновений она сидела совершенно неподвижно, выпуская кольца дыма и неотрывно глядя на Пуаро. Затем расхохоталась и встала. Подойдя к комоду, она выдвинула ящик, достала оттуда черную шелковую сумочку и небрежно бросила ее Пуаро.

– Мы, русские, напротив, приучены к расточительности, – непринужденно сказала она. – Но, к сожалению, для удовлетворения таких привычек надо иметь деньги. Вам нет нужды заглядывать в сумочку. Все на месте.

Пуаро поднялся с кресла.

– Я очень рад, мадам, что вы оказались столь остроумны и исполнительны.

– Ах! Что же еще мне оставалось, ведь вас дожидается такси.

– Вы очень любезны, мадам. Надолго ли вы намерены задержаться в Лондоне?

– К сожалению, нет… благодаря вам.

– Примите мои извинения.

– Возможно, мы с вами еще где-нибудь встретимся.

– Я надеюсь, что да.

– А я… что нет! – со смехом подхватила графиня. – Примите это как искренний комплимент… В этом мире очень мало людей, которых я опасаюсь. Прощайте, месье Пуаро.

– Прощайте, madame la comtesse. Ax… извините мою забывчивость! Позвольте мне вернуть вам ваш портсигар.

И он с поклоном вручил ей ту отделанную черным муаром вещицу, что мы обнаружили в сейфе. Она взяла ее не моргнув глазом – лишь слегка приподняла бровь и тихо сказала:

– Все ясно.

– Какая женщина! – восторженно воскликнул Пуаро, когда мы спускались по лестнице. – Mon Dieu, quelle femme![21] Никаких дискуссий… возражений, никакого блефа! Один быстрый взгляд, и она безошибочно оценила всю ситуацию. Я скажу вам, Гастингс, что женщина, которая может вот так – с беспечной улыбкой – принять поражение, далеко пойдет! Она весьма опасна, у нее стальные нервы; она… – Ему не удалось закончить фразу, поскольку он чуть не упал.

– Было бы также неплохо, если бы вы смотрели под ноги и постарались слегка умерить ваши эмоции, – заметил я. – Когда вы впервые заподозрили графиню?

– Как только к перчатке добавился портсигар, mon ami… двойная улика, как говорится… вот что сразу же обеспокоило меня. Бернард Паркер мог обронить либо одну, либо другую вещицу… но вряд ли обе. Нет, нет, это была бы невероятная беспечность или рассеянность! И даже если бы кто-то другой подложил их туда, чтобы подставить его, то все равно было бы достаточно одной улики – портсигара или перчатки, – но опять-таки не двух. Поэтому я неизбежно пришел к заключению, что одна из этих вещей не принадлежит Паркеру. Сначала я предположил, что ему принадлежит портсигар, а не перчатка. Но, обнаружив у него дома парную перчатку, понял, что ошибся. Чьим же тогда мог быть портсигар? Очевидно, что он не мог принадлежать леди Ранкорн. У нее другие инициалы. Мистеру Джонстону? Только если бы он скрывался под вымышленной фамилией. После разговора с его секретарем мне сразу стало понятно, что тут все предельно честно. Прошлое мистера Джонстона не скрывало никаких тайн. Значит, оставалась графиня. Предполагалось, что она привезла драгоценности из России; ей достаточно было вынуть камни из оправы, и я крайне сомневаюсь, что тогда кто-то вообще смог бы определить их происхождение. На приеме она просто берет в холле перчатку Паркера и подбрасывает в сейф – что может быть проще? Однако, bien sûr, она не преминула подбросить туда и свой собственный портсигар.

– Но если это ее портсигар, то почему на нем буквы «В» и «Р»? Ведь у графини другие инициалы.

Пуаро с легкой усмешкой взглянул на меня:

– Вы правы, mon ami. Но русские буквы «В» и «Р» соответствуют латинским «V» и «R».

– Но не могли же вы рассчитывать, что я догадаюсь об этом. Я ведь не знаю русского.

– Как, впрочем, и я, Гастингс. Вот почему я приобрел ту маленькую книжицу… и обратил на нее ваше внимание.

Он вздохнул.

– Потрясающая женщина. У меня такое чувство, мой друг… весьма определенное чувство… что я еще встречу ее. Где только, хотел бы я знать?

Перехитрить короля

Была дождливая среда. Сидевшая в кабинете «Международного детективного агентства» Таппенс лениво выпустила из рук номер «Дейли лидер».

– Знаешь, о чем я думаю, Томми?

– Это невозможно угадать, – ответил ей муж. – Ведь ты думаешь о таком множестве вещей, причем обо всех одновременно.

– Я думаю, нам пора сходить куда-нибудь потанцевать.

Томми торопливо поднял газету.

– Наше рекламное объявление неплохо смотрится, – заметил он, склонив голову набок. – «Блестящие сыщики Бланта». Ты понимаешь, Таппенс, что «Блестящие сыщики Бланта» – это ты, и только? Тебя ждет слава, как сказал бы Шалтай-Болтай[22].

– Я говорила о танцах.

– Знаешь, я заметил в газетах одну забавную вещь. Интересно, ты обращала внимание? Возьми эти три экземпляра «Дейли лидер». Можешь сказать мне, чем они отличаются друг от друга?

Таппенс не без любопытства взяла в руки газеты.

– О, это сделать легко, – съязвила она. – Одна сегодняшняя, вторая – вчерашняя, а эта – позавчерашняя.

– Блистательно, мой дорогой Ватсон. Но я имел в виду другое. Обрати внимание на заглавие – «Дейли лидер». Сравни все три экземпляра. Заметила разницу?

– Не вижу, – честно призналась Таппенс. – Более того, не верю, что она есть.

Томми вздохнул и сложил вместе кончики пальцев, подражая манере Шерлока Холмса.

– Именно. А ведь ты читаешь газеты чаще, чем я. Но я это заметил, а ты – нет. Если посмотришь на сегодняшний номер «Дейли лидер», то увидишь в первом слове, в самой букве «д», крошечную белую точку и еще одну такую же – в букве «л» в том же слове. Но во вчерашнем номере в этом слове никаких белых точек нет. Зато есть две белые точки в букве «л» в слове «лидер». В позавчерашнем номере газеты – снова две точки в букве «д» в слове «Дейли». Получается, что в разные дни точки появляются в разных местах.

– Почему? – удивилась Таппенс.

– Это журналистский секрет.

– Значит, ты тоже этого не знаешь и не можешь догадаться.

– Скажу лишь, что… это распространенная практика во всех газетах.

– Как ты, однако, хитер! – воскликнула Таппенс. – Как ловко умеешь отвлечь мое внимание от главного. Давай лучше вернемся к тому, о чем мы говорили до этого.

– А о чем мы говорили?

– О бале Трех Граций.

Томми застонал.

– Нет, нет, Таппенс. Только не бал Трех Граций. Я уже не так юн. Уверяю тебя, я совсем не так юн.

– Когда я была молоденькой девушкой, – начала Таппенс, – меня воспитывали в убеждении, что мужчины – особенно мужья – распутные создания, обожающие выпивку и танцы и ложащиеся спать далеко за полночь. Нужно быть чрезвычайно красивой и умной женой, чтобы удерживать мужа дома. Увы, исчезла и эта иллюзия! Все жены, которых я знаю, сами жаждут танцев и развлечений и пускают слезы из-за того, что их благоверные носят домашние тапочки и ложатся спать в половине девятого. А ведь ты так прекрасно танцуешь, дорогой Томми!

– Не переусердствуй с патокой, Таппенс.

– По правде говоря, я хочу на бал не развлечения ради, а по особой причине. Меня заинтриговало это объявление.

Она снова взяла в руки «Дейли лидер» и прочитала вслух:

– Пойти с тройки червей. Двенадцать взяток. Туз пик. Перехитрить короля.

– Дорогой, однако, способ научиться играть в бридж, – прокомментировал Томми.

– Не глупи. Это не имеет никакого отношения к бриджу. Понимаешь, я вчера обедала в клубе «Туз пик» с одной девушкой. Это странное подпольное заведение в Челси, и она сказала мне, что на этих балах сейчас считается модным в течение вечера заехать туда, чтобы поесть яичницу с беконом и их знаменитые сэндвичи… этакая богемная еда. Там у них есть отгороженные кабинки. Довольно крутое место, я бы сказала.

– И что ты этим хочешь сказать?

– «Тройка червей» означает бал Трех Граций, который состоится завтра вечером. «Двенадцать взяток» – это двенадцать часов. «Туз пик» – это «Туз пик».

– А «перехитрить короля»?

– Вот это я и хотела бы выяснить.

– Я не удивлюсь, если ты окажешься права, Таппенс, – великодушно промолвил Томми. – Но я не вполне понимаю, зачем тебе нужно вмешиваться в любовные дела других людей.

– Я никуда не вмешиваюсь. Я лишь предлагаю интересный эксперимент в области частного сыска. Нам ведь нужна практика.

– Согласен, наш бизнес идет довольно вяло, – признал Томми. – И все равно, Таппенс, для тебя на первом месте этот бал Трех Граций! И ты еще говоришь об отвлекающих маневрах…

Таппенс бессовестно рассмеялась.

– Ну, ладно, не обижайся, Томми! Попытайся забыть, что тебе тридцать два и у тебя в левой брови появились седые волоски.

– В том, что касается женщин, мне всегда была свойственна слабость, – пробормотал ее муж. – Как ты думаешь, я буду очень по-дурацки выглядеть в карнавальном костюме?

– Еще как! Но оставь это мне. У меня возникла одна блестящая идея…

Томми с опаской посмотрел на нее. Блестящие идеи жены всегда внушали ему подозрение.

Когда он следующим вечером вернулся домой, из спальни навстречу ему выпорхнула Таппенс.

– Привезли! – объявила она.

– Что привезли?

– Маскарадный костюм. Пойдем, посмотришь на него.

Томми последовал за ней в спальню. На кровати был разложен костюм пожарного с блестящей каской.

– Боже! – простонал он. – Неужели я принят на работу в пожарную бригаду Уэмбли?

– Попытайся отгадать еще раз, – сказала Таппенс. – Ты так и не уловил мою мысль. Задействуйте клеточки серого вещества, мой друг. Блесните интеллектом, Ватсон. Будьте быком, продержавшимся более десяти минут на арене.

– Минуточку, – перебил ее Томми. – Кажется, я начинаю понимать. В этом есть некая зловещая цель… Что ты сама собираешься надеть, Таппенс?

– Твой старый костюм, американскую шляпу и очки в роговой оправе.

– Грубовато, – заметил Томми, – но идею я уловил. Ты – Маккарти, я – Риордан[23].

– Именно. Я подумала, что нам стоит попрактиковаться в американских дедуктивных методах, а заодно и в английских. Я хотя бы раз почувствую себя звездой, а ты побываешь в шкуре скромного помощника.

– Не забывай, – предостерег Томми, – что Маккарти на путь истинный всегда наставляет невинное замечание скромняги Дэнни.

В ответ Таппенс лишь рассмеялась. Она пребывала в прекрасном расположении духа.

Вечер оказался на удивление удачным. Толпы людей, музыка, фантастические наряды – все это как будто специально было призвано доставить им удовольствие. Томми забыл о том, что он, по идее, скучающий муж, которого силком притащили на бал.

Без десяти минут двенадцать супруги отправились в автомобиле в знаменитый – или сомнительный – клуб «Туз пик». Как и говорила Таппенс, это было подпольное заведение, грязноватое и безвкусное на вид, но тем не менее до отказа забитое парами в маскарадных костюмах. Посетители сидели в кабинках вдоль стен. Томми и Таппенс сумели завладеть одной из них. Они нарочно оставили дверь приоткрытой, чтобы видеть, что происходит в зале.

– Интересно, кто они такие, я имею в виду всех этих людей, – сказала Таппенс. – Что ты скажешь вон о той Коломбине, за которой увивается Мефистофель в красном?

– Лично мне понравился коварный китайский мандарин и леди, которая называет себя Линкором. Правда, я бы назвал ее Крейсером.

– Разве он не остроумен? – спросила Таппенс. – И всего-то после капли спиртного! А это кто в костюме дамы червей?.. Ловко придумано.

Девушка, о которой шла речь, проследовала в соседнюю кабинку в сопровождении «джентльмена в костюме из газеты» из «Алисы в стране чудес»[24]. Оба носили маски, что было в клубе «Туз пик» в порядке вещей.

– Мы с тобой сейчас в настоящем притоне, – довольным тоном произнесла Таппенс. – Вокруг так и кипят скандалы. Здесь все постоянно ссорятся.

Из соседней кабинки раздался протестующий крик; впрочем, его тут же заглушил мужской смех. Все вокруг смеялись и пели. Пронзительные женские голоса заглушали басы их спутников-мужчин.

– Что скажешь про пастушку? – спросил Томми. – Вон ту, что с комичным французом. Они могут быть теми, кто нам нужен.

– Это может быть любой, – сказала Таппенс. – Меня это не беспокоит. Самое главное, что нам с тобой весело.

– Мне было бы еще веселей, если б не мой костюм, – проворчал Томми. – Ты даже не представляешь, как в нем жарко.

– Не унывай! – приободрила его Таппенс. – Ты в нем прекрасно выглядишь.

– Я рад, – ответил Томми. – Кстати, ты тоже. Такого забавного коротышки я отродясь не видывал.

– Придержи язык, Дэнни, мой мальчик. Смотри, джентльмен в костюме из газеты оставил свою даму одну… Куда это он собрался, как ты думаешь?

– Думаю, пошел за спиртным, – ответил Томми. – Кстати, я не против последовать его примеру.

– Что-то он задержался, – заметила Таппенс, когда прошло пять минут. – Томми, только не считай меня идиоткой…

Не договорив, она вскочила с места.

– Так и быть, считай меня идиоткой, если хочешь. Я сейчас зайду в соседнюю кабинку.

– Послушай, Таппенс, ты не можешь…

– Что-то здесь не так. Я это нутром чую. Не пытайся остановить меня.

Она стремительно выскочила из кабинки. Томми последовал за ней. Двери соседней кабинки были закрыты. Таппенс распахнула их и вошла внутрь. Томми шагнул следом.

Девушка в костюме дамы червей сидела в углу, привалившись к стене в какой-то странной, неудобной позе. Глаза смотрели в прорези карнавальной маски, но сама она не шевелилась. Платье ее было из красно-белой ткани, в крупный рисунок, но на левом боку он был нарушен. Красного там было намного больше, чем белого…

Таппенс с криком бросилась к ней. Томми одновременно с ней заметил инкрустированную драгоценными камнями рукоятку кинжала, торчавшего чуть ниже сердца «червовой дамы». Таппенс опустилась рядом с девушкой на колени.

– Быстро, Томми, она еще жива! Найди управляющего, пусть он немедленно пошлет за врачом!

– Хорошо. Только смотри, не прикасайся к рукоятке…

– Я буду осторожна. Ступай!

Томми выбежал из кабинки, закрыв за собой двери, Таппенс обняла девушку за плечи. Та едва пошевелила рукой, и миссис Бересфорд поняла, что она хочет снять маску. Таппенс осторожно выполнила ее немую просьбу. Ее взору предстало свежее, как цветок, личико и широко открытые глаза, в которых застыл ужас, страдание и растерянность.

– Дорогая, – ласково спросила она, – вы в состоянии говорить? Скажите, кто сделал это?

Взгляд незнакомки был устремлен ей в лицо. Девушка часто дышала, что было признаком слабеющего сердца. И все же она не сводила с Таппенс глаз. Затем ее губы разомкнулись.

– Это Бинго… – еле слышно прошептала она.

Затем ее тело обмякло, и она навалилась на плечо Таппенс.

В следующий миг в кабинку вошел Томми, с ним еще двое мужчина. Тот, что выше ростом, решительно шагнул к девушке. На нем как будто стояла печать: «доктор».

Таппенс отстранила ее от себя.

– Боюсь, она мертва, – срывающимся голосом сказала она.

Врач бегло осмотрел незнакомку.

– Верно, – подтвердил он. – Медицина здесь бессильна. Надо дождаться прибытия полиции. Как это случилось?

Таппенс довольно сбивчиво объяснила, не вдаваясь, правда, в причины того, что вынудило ее заглянуть в соседнюю кабинку.

– Любопытный случай, – произнес доктор. – И вы ничего не слышали?

– Я услышала крик, а затем мужской смех. Естественно, я не думала…

– Конечно же нет, – согласился с ней доктор. – А на мужчине, как вы говорите, была маска… Вы бы узнали его?

– Боюсь, что нет. А ты, Томми?

– Нет, но его можно узнать по маскарадному костюму.

– Первым делом нужно установить личность жертвы, – сказал врач. – После чего, смею надеяться, дела у полиции пойдут быстрее. Не думаю, что с расследованием возникнут какие-то трудности. А, вот и полиция!

Джентльмен, одетый в костюм из газеты

Супруги вернулись домой лишь в четвертом часу, усталые и подавленные, под тяжким впечатлением происшествия, свидетелями которого они стали. Уснула Таппенс лишь под самое утро. В течение нескольких часов женщина беспокойно ворочалась в постели, видя перед собой кукольное личико с глазами, в которых застыл ужас.

Когда она наконец уснула, в щели жалюзи уже заглядывали первые лучи солнца. Правда, сон был тяжелый, без сновидений. Когда Таппенс проснулась, был уже день. Открыв глаза, она увидела перед собой Томми. Тот был одет и, стоя возле постели, легонько тряс ее за плечо.

– Посыпайся, старушка. Инспектор Мэрриот и еще один человек хотят тебя видеть.

– Который час?

– Одиннадцать. Попрошу Элис, чтобы она прямо сейчас принесла тебе чай.

– Спасибо. И скажи инспектору, что я буду готова через десять минут.

Через четверть часа Таппенс торопливо вошла в гостиную. Инспектор Мэрриот, серьезный и несокрушимый, как скала, встал с кресла ей навстречу.

– Доброе утро, миссис Бересфорд. Знакомьтесь, это сэр Артур Меривейл.

Таппенс обменялась рукопожатием с высоким худым мужчиной с запавшими глазами и тусклыми волосами.

– Мы пришли по поводу вчерашнего печального события, – произнес инспектор Мэрриот. – Я хочу, чтобы сэр Артур услышал из ваших уст то, что вы рассказали мне… Повторите слова, которые бедняжка произнесла прежде, чем умереть. Сэра Артура очень трудно убедить.

– Я не верю, – сказал спутник инспектора, – и никогда не поверю, что Бинго Хейл способен на такое. Он даже волосу не дал бы упасть с ее головы.

Инспектор Мэрриот продолжил свой рассказ:

– Мы кое-что узнали после вчерашней ночи, миссис Бересфорд. Прежде всего нам удалось установить личность убитой. Это леди Меривейл. Мы связались с сэром Артуром. Он сразу опознал тело и, конечно же, был вне себя от ужаса. Тогда я спросил его, знает ли он человека по имени Бинго.

– Поймите, миссис Бересфорд, – произнес сэр Артур, – капитан Хейл, известный друзьям как Бинго, – мой лучший друг. Он практически живет у нас. Он находился в моем доме, когда этим утром полиция арестовала его. Я уверен, это какая-то ошибка… моя жена не могла произнести его имя.

– Ошибка исключается, – спокойно произнесла Таппенс. – Она сказала «это Бинго…».

– Вы видите, сэр Артур, – сказал Мэрриот.

Несчастный гость опустился в кресло и закрыл лицо руками.

– Это невероятно. Но какой, о господи, мог быть мотив? Я знаю вашу версию, инспектор. Вы думаете, что Хейл был любовником моей жены, но даже будь это так – во что я ни на секунду не поверю, – какой ему был резон ее убивать?

Инспектор Мэрриот прокашлялся.

– Мне неприятно это говорить, сэр. Но капитан Хейл в последнее время уделял много внимания некой юной американке… довольно стесненной в средствах. Если б леди Меривейл вдруг обозлилась на него, ей ничего не стоило бы помешать его женитьбе.

– Это возмутительно, инспектор!

Сэр Артур сердито вскочил с кресла. Мэрриот жестом велел ему успокоиться.

– Прошу прощения, я точно это знаю, сэр Артур. По вашим словам, вы с капитаном Хейлом решили побывать на балу. В это время ваша жена была якобы в гостях, и вы не имели представления о том, что она будет там же, где и вы, так?

– Ни малейшего представления.

– Покажите ему рекламное объявление, о котором вы рассказывали мне, миссис Бересфорд.

Таппенс выполнила просьбу.

– Лично мне все ясно. Капитан Хейл нарочно поместил его, чтобы оно попалось на глаза вашей жене. Они заранее договорились там встретиться. Вы же решили отправиться туда лишь накануне. Отсюда необходимость ее предупредить. Этим и объясняется последняя фраза «перехитрить короля». Вы заказали ваш костюм в театральной мастерской накануне бала, а вот костюм капитана Хейла был домашнего изготовления. Он отправился на бал одетый «джентльменом в костюме из газеты». Вы знаете, сэр Артур, что мы нашли в руке мертвой леди? Клочок бумаги, вырванный из газеты. Моим людям приказано отыскать и принести из вашего дома костюм капитана Хейла. Он должен ждать меня в Скотленд-Ярде, когда вернусь. Если в соответствующем месте обнаружится вырванный клочок, в этом деле можно будет поставить точку.

– Вам его не найти, – сказал сэр Артур. – Я хорошо знаю Бинго Хейла.

Извинившись перед Таппенс за то, что побеспокоили ее, гости ушли.

Позднее тем же вечером раздался звонок в дверь, и, к удивлению хозяев квартиры, к ним снова пожаловал инспектор Мэрриот.

– Я подумал, что «Блестящие сыщики Бланта» захотят услышать о том, как развивались события, – сказал он с легкой улыбкой.

– Еще бы, – согласился Томми. – Хотите что-нибудь выпить?

С этим словами он поставил рядом с гостем бокал.

– Случай предельно ясен, – сказал Мэрриот минуту-две спустя. – Кинжал принадлежал убитой… очевидно, кто-то хотел обставить это дело как самоубийство, однако благодаря тому, что на месте преступления оказались вы, уловка не удалась. Мы нашли множество писем – у них явно был давний роман… но сэр Артур даже не догадывался. Потом мы нашли последнее звено…

– Последнее что? – уточнила Таппенс.

– Последнее звено в цепи… этот самый клочок газеты «Дейли лидер». Вырванный из газетного костюма, в который был одет этот тип… Клочок идеально совпадает с местом обрыва. Так что да, случай предельно ясен. Кстати, я принес вам фото и самой газеты, и клочка. Думаю, вам будет интересно взглянуть. Такие абсолютно ясные случаи – вещь редкая.

– Томми, – сказала Таппенс, когда ее муж вернулся, проводив детектива из Скотленд-Ярда до дверей, – как ты думаешь, почему инспектор Мэрриот постоянно повторяет, что это абсолютно ясный случай?

– Не знаю… наверное, это самодовольство.

– Нисколько. Он нас подзуживает. Как ты знаешь, Томми, мясники превосходно разбираются в мясе.

– Согласен, но при чем здесь это?..

– Точно так же зеленщики знают все об овощах, а рыбаки знают толк в рыбе. Детективы, профессиональные сыщики, знают все о преступниках. Настоящего преступника они узнаю`т с первого взгляда. И ненастоящего тоже. Чутье инспектора Мэрриота подсказывает ему, что капитан Хейл ни в чем не виноват, хотя факты упрямо говорят об обратном. В качестве последнего средства Мэрриот подзуживает нас, надеясь, вопреки всякой надежде, что мы вспомним какую-нибудь мелочь – из того, что случилось вчера вечером… Нечто такое, что прольет новый свет на это дело. Томми, в конце концов, почему это не могло быть самоубийством?

– Вспомни, что она тебе сказала.

– Знаю. Но давай взглянем на это иначе. Да, Бинго виноват… своим поведением он заставил ее покончить с собой. Такое возможно.

– Возможно. Но как в этом случае быть с клочком газеты?

– Давай посмотрим на фотографии Мэрриота. Я забыла спросить его, что говорил о случившемся Хейл.

– Я только что спросил его об этом, когда провожал. Хейл утверждает, что вообще не разговаривал с леди Меривейл на балу. Сказал, что кто-то сунул ему в руку записку. «Не пытайся разговаривать со мною этим вечером. Артур что-то подозревает», – якобы было написано в ней. Он не смог предъявить эту записку, так что это звучит не слишком убедительно. В любом случае мы с тобой знаем, что он был с нею в этом ночном клубе, потому что своими глазами его видели.

Таппенс кивнула и принялась изучать фотографии. На одной был изображен крошечный фрагмент газеты с заголовком «Дейли ли…». Остальные буквы были оторваны. На второй – первая страница газеты «Дейли лидер» с оборванным краем. Фрагмент и оторванный край идеальным образом совпадали.

– Что это за отметины вдоль края страницы? – спросил Томми.

– Стежки, – ответила Таппенс. – Это места, где листы газеты были пришиты один к другому.

– Я подумал, что это новая схема точек, – признался Томми и легонько вздрогнул. – Честное слово, Таппенс, мне не по себе! Подумать только, мы с тобой обсуждаем точки и ломаем голову над объявлением, как будто это какая-то игра…

Женщина не ответила. Томми посмотрел на нее и даже слегка испугался: взгляд ее был устремлен в пространство, губы слегка приоткрыты, а на лице застыла растерянность.

– Таппенс, – мягко произнес он и легонько потряс ее за руку. – Что такое? С тобой сейчас случится удар? Или что-то еще?

Но та даже не шелохнулась.

– Дэннис Риордан, – наконец прошептала она не своим голосом.

– Что? – уставился на нее Томми.

– Как ты только что сказал. Одна простая невинная фраза! Найди мне все номера «Дейли лидер» за эту неделю.

– Что ты задумала?

– Я – Маккарти. Я тут ломала голову и благодаря тебе наконец поняла. Это – первая страница газеты за вторник. Помнится, во вторник в заголовке, в букве «л» слова «лидер» было две точки. В этой же – одна точка в букве «д» в слове «Дейли» и одна в букве «л». Дай мне газеты. Хочу на всякий случай проверить.

Они сравнили номера газеты. Таппенс оказалась совершенно права.

– Видишь? Этот клочок не был вырван из номера газеты за вторник.

– Но, Таппенс, мы не можем этого утверждать. Это могут быть разные издания.

– Может быть, но в любом случае это навело меня на мысль. Я уверена, это никакое не совпадение. Если я права, то это может означать лишь одно. Позвони сэру Артуру, Томми. Попроси его немедленно приехать сюда. Скажи, что у меня для него есть важная новость. Затем найди Мэрриота. Если он уехал домой, в Скотленд-Ярде знают его адрес.

Сэр Артур Меривейл, заинтригованный приглашением, был в квартире Бересфордов уже через полчаса. Таппенс шагнула ему навстречу.

– Хочу извиниться за то, что отправила за вами в столь категоричной манере, – сказала она. – Но мой муж обнаружил нечто такое, что вам, по нашему мнению, полезно немедленно узнать. Садитесь.

Сэр Артур сел, и Таппенс продолжила:

– Вы, насколько мне известно, очень хотели отвести подозрения от вашего друга.

Меривейл печально кивнул.

– Да, это так, но затем я был вынужден сдаться под напором доказательств.

– Что вы скажете, если я сообщу вам, что волей случая в моих руках оказалась улика, которая наверняка снимет с него все подозрения?

– Буду рад это слышать, миссис Бересфорд.

– Допустим, – продолжила Таппенс, – я случайно вышла на девушку, которая прошлой ночью танцевала с капитаном Хейлом в двенадцать часов, когда он, по идее, находился в клубе «Туз пик».

– Великолепно! – воскликнул сэр Артур. – Я знал, что это ошибка. Бедняжка Вера, она сама лишила себя жизни…

– Вряд ли, – не согласилась с ним Таппенс. – Вы забыли про другого человека.

– Какого?

– Про того, которого мой муж и я видели, когда он выходил из кабинки. Понимаете, сэр Артур, на балу был второй человек, также одетый в костюм из газеты. Кстати, в каком костюме были вы?

– Я? У меня был наряд палача семнадцатого века.

– Весьма уместно, – тихо произнесла Таппенс.

– Уместно, миссис Бересфорд? Что вы имеете в виду под словом «уместно»?

– Уместно для той роли, которую вы сыграли. Рассказать вам, что я думаю об этом, сэр Артур? Костюм из газеты очень легко надеть поверх костюма палача. Чуть раньше в руку капитана Хейла кто-то вложил записку, автор которой просил его не разговаривать с некоей леди. Но сама леди ничего о записке не знала. В назначенное время она отправляется в клуб «Туз пик» и видит человека, которого и ожидала там увидеть. Они заходят в кабинку. Он обнимает ее, я думаю, и целует… это поцелуй Иуды… и, целуя ее, тот самый человек ударяет ее кинжалом. Жертва издает еле слышный крик, который заглушается его смехом. Затем он уходит. Она же, испуганная и растерянная, верит в то, что ее убил любовник.

Но она успела оторвать клочок бумаги от его костюма. Убийца замечает это… он из тех, от кого не ускользнет никакая мелочь. Чтобы отвести от себя подозрения, нужно сделать так, будто этот клочок был оторван от костюма капитана Хейла. Что было бы чрезвычайно трудно сделать, не живи эти двое под одной крышей. В этом случае все легко и просто. Он отрывает точно такой же газетный клочок от костюма капитана Хейла, а свой костюм сжигает и готовится сыграть роль верного друга.

Таппенс выдержала паузу.

– Итак, сэр Артур?

Меривейл встал и поклонился.

– У очаровательной леди живое воображение. Боюсь, вы читали слишком много книжек.

– Вы так думаете? – спросил Томми.

– И муж, которым жена вертит, как хочет, – добавил сэр Артур. – Неужели вы надеетесь, что кто-то серьезно воспримет подобные россказни?

Он громко рассмеялся. Сидевшая в кресле Таппенс напряглась.

– Я узнала бы этот смех где угодно, – сказала она. – В последний раз я слышала его в клубе «Туз пик». Боюсь, вы заблуждаетесь относительно нас. Бересфорд – наша настоящая фамилия, но мы носим и еще одну.

Взяв со стола визитную карточку, она протянула ее сэру Артуру.

– «Международное детективное агентство»… – Он неожиданно охнул. – Так вот кто вы такие! Вот почему Мэрриот привел меня сюда этим утром. Это была ловушка…

С этими словами он шагнул к окну.

– У вас прекрасный вид, – произнес он. – Весь Лондон как на ладони.

– Инспектор Мэрриот! – выкрикнул Томми.

В мгновение ока тот появился из двери, ведущей в смежную комнату.

Сэр Артур улыбнулся.

– Так я и думал, – сказал он. – Но, боюсь, вам не взять меня на этот раз, инспектор. Я предпочитаю собственный выход.

Схватившись обеими руками за подоконник, он выскочил в окно.

Таппенс вскрикнула и зажала уши, чтобы не слышать звук, который она уже представила, – противный глухой удар тела о землю далеко внизу. Инспектор Мэрриот сердито чертыхнулся.

– Как мы не подумали об окне… – посетовал он. – Хотя, заметьте, было бы трудно доказать его вину. Пойду, спущусь и посмотрю, что там.

– Бедняга, – медленно проговорил Томми. – Если он любил свою жену…

Инспектор фыркнул, не дав ему договорить.

– Любил? Может быть. Он ломал голову над тем, где ему раздобыть денег. У леди Меривейл было огромное состояние, и все ее деньги отошли к нему. Сбеги она с молодым Хейлом, он остался бы без гроша.

– Так вот в чем дело?

– А вы как думали? Я с самого начала учуял, что сэр Артур – подлец, а капитан Хейл ни в чем не виноват. В Скотленд-Ярде мы сразу видим, что к чему. Иное дело, что факты говорят обратное и их не оспоришь. Я сейчас спущусь вниз… на вашем месте, мистер Бересфорд, я бы налил вашей супруге стаканчик бренди. Она, должно быть, очень расстроена.

– Зеленщики, – тихо произнесла Таппенс, когда за хладнокровным инспектором закрылась дверь. – Мясники. Рыбаки. Детективы. Я была права, так ведь? Он знал.

Томми, поколдовав у серванта, подошел к ней с большим стаканом.

– Выпей.

– Что это? Бренди?

– Нет, это большой коктейль для неподражаемого Маккарти. Да, Мэрриот прав во всем… так все и было. Смелый ход, однако.

Таппенс кивнула.

– Но он не сработал.

– И король вышел из игры, – подытожил Томми.

Плодотворное воскресенье

– Ну в самом деле, я просто в восторге, – в четвертый раз повторила мисс Дороти Пратт. – Как бы мне хотелось, чтобы эта старая кошка меня сейчас видела! Она и ее эта «Джейн»…

Та, кого так язвительно назвали «старой кошкой», была достопочтенная нанимательница мисс Пратт, миссис Маккензи Джонс, у которой были свои взгляды насчет христианских имен, подходящих для горничных, поэтому она отвергла имя «Дороти» и звала мисс Пратт презираемым ею вторым именем «Джейн».

Спутник мисс Пратт ответил не сразу – по самой веской причине. Если вы только что приобрели подержанный «Бейби-Остин»[25] за двадцать фунтов и всего второй раз сели за руль, все ваше внимание поневоле сосредоточено на трудной задаче использования обеих рук и ног в соответствии с насущными требованиями момента.

– Э… а! – произнес мистер Эдвард Пэлгроув, преодолевая кризис с ужасным скрежетом, который заставил бы настоящего автомобилиста нервно стиснуть зубы.

– Не слишком-то ты разговорчив, – пожаловалась Дороти.

Мистер Пэлгроув был избавлен от необходимости отвечать, так как в тот момент его громко и виртуозно выругал шофер автобуса.

– Что за наглость! – воскликнула мисс Пратт, вскинув голову.

– Хотел бы я, чтобы это у него была такая педаль тормоза, – с горечью произнес ее парень.

– С ней что-то не в порядке?

– Можно давить на нее до второго пришествия, – ответил мистер Пэлгроув. – И ничего не произойдет.

– Ох, Тед[26], нельзя ожидать получить все за двадцать фунтов. В конце концов, мы едем за город на настоящей машине, в воскресный вечер, как все люди…

Снова раздался скрежет и треск.

– А! – торжествующе воскликнул Эдвард и даже покраснел. – Уже лучше переключил передачу.

– Ты водишь просто прекрасно, – с восхищением заявила Дороти.

Осмелев от женской поддержки, мистер Пэлгроув попытался совершить рывок через Хаммерсмит Бродвей, за что получил суровый выговор от полицейского.

– Ну, я просто удивляюсь, – сказала Дороти, когда они уже медленно двигались по направлению к мосту Хаммерсмит. – Не знаю, куда катятся полицейские. Если судить по тому, что о них пишут, они должны разговаривать более учтиво.

– Все равно я не хотел ехать по этой улице, – печально сказал Эдвард. – Я хотел поехать по Грейт-Уэст-роуд, чтобы объездить ее.

– И попался бы в ловушку, почти наверняка, – возразила Дороти. – Так и случилось недавно с хозяином. Пять фунтов плюс расходы.

– Полицейские не такие уж плохие, – великодушно заявил Эдвард. – Они и богатых тоже ловят. Никаких предпочтений. Меня сводит с ума мысль об этих важных шишках, которые приходят и покупают парочку «Роллс-Ройсов», даже пальцем не пошевелив. В этом нет смысла. Я ничем не хуже их.

– И украшения, – со вздохом сказала Дороти. – Эти магазины на Бонд-стрит… Бриллианты и жемчуг, и не знаю, что еще! А на мне нитка жемчуга из «Вулворта»!

Она погрузилась в печальные мысли об этом. Эдвард снова получил возможность полностью переключить внимание на управление автомобилем. Им удалось благополучно проехать через Ричмонд. Пререкания с полицейским сильно подействовали на нервы Эдварда. Теперь он пошел по линии наименьшего сопротивления и тупо двигался за передней машиной всякий раз, когда надо было выбрать магистраль.

Таким образом, он вскоре оказался на тенистой сельской дороге, за которую многие опытные автомобилисты отдали бы душу.

– Очень мудро с моей стороны было свернуть с дороги, – сказал Эдвард, приписывая всю заслугу себе.

– Просто гениально, я бы сказала, – согласилась мисс Пратт. – И я утверждаю, что вон тот человек продает фрукты.

Совершенно верно, пристроившись на удобном углу, стоял маленький плетеный столик с корзинками фруктов под баннером с надписью «Ешьте больше фруктов».

– Сколько? – с опаской спросил Эдвард, когда лихорадочные усилия, приложенные им к ручному тормозу, дали желаемый эффект.

– Вкусная клубника, – ответил продавец фруктов.

Это был несимпатичный на вид индивид с кривой усмешкой.

– Как раз то, что нужно леди. Спелые ягоды, только что сорванные. И вишня тоже. Настоящая английская. Возьмите корзиночку вишен, леди.

– Они и вправду на вид красивые, – сказала Дороти.

– Вкусные, вот они какие, – хриплым голосом произнес мужчина. – Она принесет вам удачу, леди, эта корзиночка. – Он наконец снизошел до ответа на вопрос Эдварда. – Два шиллинга, сэр, дешевле не бывает. Вы бы тоже так сказали, если б знали, что в этой корзинке.

– Они ужасно красивые на вид, – сказала Дороти.

Эдвард вздохнул и заплатил два шиллинга. Его мысли были заняты подсчетами. Чай, бензин – эту воскресную автомобильную прогулку дешевой не назовешь. Вот что хуже всего в свиданиях с девушками! Им всегда хочется всего, что попадется на глаза.

– Спасибо, сэр, – сказал несимпатичный мужчина. – Вы получили в этой корзинке больше, чем заплатили.

Эдвард яростно нажал на педаль, и «Бейби-Остин» прыгнула на продавца вишен, как разъяренная немецкая овчарка.

– Извини, – сказал Эдвард. – Я забыл, что мотор работает.

– Тебе следует быть осторожным, дорогой, – пожурила его Дороти. – Ты мог его покалечить.

Эдвард не ответил.

Еще через полмили они приехали на идеальное место на берегу ручья. «Остин» оставили на обочине дороги, а Эдвард с Дороти сидели, нежно прижавшись друг к другу, на берегу речушки и жевали вишни. У их ног лежала не замеченная ими воскресная газета.

– Что новенького? – наконец спросил Эдвард, вытягиваясь на спине и надвинув на глаза шляпу, чтобы закрыться от солнца.

Дороти пробежала взглядом по заголовкам.

– «Несчастная жена». Необычайная история. Двадцать восемь человек утонули на прошлой неделе. Сообщают о смерти авиатора. Потрясающая кража драгоценностей. Пропало рубиновое колье стоимостью пятьдесят тысяч фунтов… Ох, Тед! Пятьдесят тысяч фунтов. Подумать только! – Она продолжала читать. – Колье состоит из двадцати одного камня в оправе из платины, его отправили заказной почтой из Парижа. Когда пакет прибыл, обнаружили, что в нем лежит несколько обычных камней, а драгоценности пропали.

– Стащили на почте, – заявил Эдвард. – Почта во Франции ужасная, как мне кажется.

– Хотела бы я увидеть такое колье, – сказала Дороти. – Оно должно все сверкать, как кровь – голубиная кровь, так называют этот цвет. Интересно, что чувствуешь, когда такая штука висит у тебя на шее…

– Ну, вряд ли ты когда-нибудь это узнаешь, девочка моя, – весело произнес Эдвард.

Дороти вскинула голову:

– Почему же не узнаю, позволь спросить? Поразительно, как высоко могут подняться некоторые девушки. Я могла бы пойти на сцену…

– Благонравные девушки никогда ничего не добиваются, – разочаровал ее Эдвард.

Дороти открыла было рот для ответа, но сдержалась, только пробормотала:

– Передай мне вишни. Я съела больше, чем ты, так что я разделю оставшиеся и… Ой, что это лежит на дне корзинки?

С этими словами она достала длинную сверкающую цепочку с кроваво-красными камнями.

Оба они уставились на нее в изумлении.

– В корзинке, ты сказала? – в конце концов спросил Эдвард.

Дороти кивнула:

– Прямо на дне, под ягодами.

Они снова уставились друг на друга.

– Как, по-твоему, оно туда попало?

– Даже не представляю. Странно, Тед, сразу же после того, как мы прочли эту заметку в газете насчет рубинов…

Эдвард рассмеялся:

– Ты же не воображаешь, что держишь в руке пятьдесят тысяч фунтов, а?

– Я только что сказала, что это странно. Рубины в оправе из платины… Платина – это такой тусклый серебристый металл, точно как этот. Посмотри, как они сверкают, и разве у них не красивый цвет? Интересно, сколько их тут? – Она сосчитала. – Невероятно, Тед, ровно двадцать один камень!

– Нет!

– Да. То же число указано в газете. Ох, Тед, ты не думаешь…

– Может быть. – Но голос его звучал неуверенно. – Есть какой-то способ определить, поцарапать ими по стеклу…

– Это про бриллианты… Но знаешь, Тед, тот человек выглядел очень странно – тот, с фруктами, – неприятный на вид человек. И он пошутил насчет этого: сказал, что мы получили в этой корзинке больше, чем заплатили денег.

– Да, но послушай, Дороти, зачем ему было отдавать нам пятьдесят тысяч фунтов?

Мисс Пратт разочарованно покачала головой.

– Кажется, в этом нет никакого смысла, – признала она. – Разве что за ним гналась полиция…

– Полиция? – Эдвард слегка побледнел.

– Да. В газете сказано: «Полиция напала на след».

Холодная дрожь пробежала по спине Эдварда.

– Мне это не нравится, Дороти. Предположим, полицейские начнут охотиться за нами…

Дороти уставилась на него, открыв рот.

– Но мы же ничего не сделали, Тед. Мы нашли его в корзинке.

– Если мы так скажем, это прозвучит глупо! Неправдоподобно.

– Не очень правдоподобно, – признала Дороти. – Ох, Тед, ты и правда думаешь, что это то самое? Это похоже на волшебную сказку!

– Я не думаю, что это похоже на волшебную сказку, – возразил Эдвард. – Мне это напоминает одну из тех историй, где герой отправляется в Дартмурскую тюрьму на четырнадцать лет по ложному обвинению.

Но Дороти его не слушала. Она застегнула колье на шее и теперь оценивала результат в маленькое зеркальце, которое достала из сумочки.

– Такое могла бы носить герцогиня, – восторженно прошептала девушка.

– Я в это не верю, – с силой произнес Эдвард. – Это имитация. Это должна быть подделка.

– Да, дорогой, – ответила Дороти, все еще пристально разглядывая свое отражение в зеркальце. – Весьма вероятно.

– Все остальное было бы слишком большим… совпадением.

– Голубиная кровь, – прошептала Дороти.

– Это абсурд. Вот что я скажу. Абсурд. Послушай. Дороти, ты меня слушаешь или нет?

Девушка отложила зеркальце в сторону и повернулась к нему, прижав одну ладонь к рубинам на своей шее.

– Как я выгляжу? – спросила она.

Эдвард пристально посмотрел на нее, позабыв о своих тревогах. Он никогда еще не видел Дороти такой. Она излучала торжество, какую-то царственную красоту, которая была совершенно новой для него. Вера в то, что у нее на шее драгоценные камни стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов, превратила Дороти Пратт в новую женщину. Она выглядела возмутительно безмятежной, словно Клеопатра, Семирамида и Зенобия в одном лице.

– Ты выглядишь… ты выглядишь… потрясающе, – смиренно произнес Эдвард.

Дороти рассмеялась, и ее смех тоже был совершенно другим.

– Послушай, – сказал он, – нам надо что-то делать. Мы должны отвезти камни в полицейский участок или куда-то еще.

– Чепуха, – возразила Дороти. – Ты сам сказал, что они нам не поверят. Тебя, вероятно, отправят в тюрьму за то, что ты их украл.

– Но… но что еще мы можем сделать?

– Оставить себе, – сказала новая Дороти Пратт.

Эдвард уставился на нее:

– Оставить? Ты сошла с ума!

– Мы их нашли, правда? Почему мы должны думать, что они ценные? Мы оставим их себе, и я их буду носить.

– И полицейские арестуют тебя.

Дороти минуту-другую думала над этим.

– Ладно, – сказала она. – Мы их продадим. И ты сможешь купить «Роллс-Ройс», или два «Роллс-Ройса», а я куплю бриллиантовую штуку на голову и несколько колец.

Эдвард продолжал пристально смотреть на нее. Дороти потеряла терпение:

– Ты сейчас получил свой шанс, и от тебя зависит, воспользуешься ты им или нет. Мы не крали это колье, я бы на это не пошла. Оно само пришло к нам, и это, возможно, для нас единственный шанс в жизни получить все то, чего нам хочется. У тебя совсем нет смелости, Эдвард Пэлгроув?

Он обрел дар речи:

– Продать, говоришь? Это будет не так-то просто. Любой ювелир захочет узнать, где я взял эту чертову штуку.

– Ты не отнесешь колье к ювелиру. Ты что, никогда не читаешь детективов, Тед? Ты отнесешь его к скупщику краденого, конечно.

– А откуда мне знать скупщиков краденого? Я вырос в порядочной семье.

– Мужчины должны знать все, – возразила Дороти. – Для этого они и нужны.

Эдвард посмотрел на подругу. Она выглядела безмятежной и непреклонной.

– Я бы никогда не поверил, что ты на такое способна, – слабым голосом произнес он.

– Я думала, у тебя больше храбрости.

Последовала пауза. Потом Дороти встала.

– Ну, лучше нам возвращаться домой, – весело сказала она.

– С этой штукой на твоей шее?

Дороти сняла колье, с благоговением посмотрела на него и положила в свою сумочку.

– Послушай, – сказал Эдвард. – Отдай его мне.

– Не отдам.

– Нет, отдай. Меня воспитали честным человеком, моя милая.

– Ну, ты можешь продолжать быть честным. Тебе не придется ничего с ним делать.

– О, верни его мне, – отчаянно произнес Эдвард. – Я это сделаю. Я найду скупщика краденого. Как ты сказала, больше у нас не будет такого шанса. Нам оно досталось по-честному: мы купили его за два шиллинга. Это не больше, чем то, что делают каждый день господа в антикварных лавках и гордятся этим.

– Вот именно! – воскликнула Дороти. – О, Эдвард, ты великолепен!

Она отдала ему колье, и он положил его в свой карман. Его охватило возбуждение, восторг, он чувствовал себя самим дьяволом! В таком настроении молодой человек завел «Остин». Они оба были слишком взволнованы, чтобы вспомнить о чае. Молча они вернулись в Лондон. Один раз на перекрестке к их машине направился полицейский, и сердце Эдварда екнуло. Каким-то чудом они добрались домой без происшествий.

Последние слова, сказанные Эдвардом Дороти на прощание, были пропитаны духом авантюризма:

– Мы это провернем. Пятьдесят тысяч фунтов! Дело того стоит!

В ту ночь ему снились клейма английского правительства и Дартмур. Он встал рано, с ввалившимися щеками и невыспавшийся. Ему предстояло приступить к поискам скупщика краденого, а как это сделать, он не имел даже отдаленного представления!

Он делал свою работу в офисе небрежно и еще до ланча навлек на себя два резких выговора.

Как искать скупщика краденого? Ему казалось, что правильно будет отправиться в Уайтчепел или, может, в Степни?

Когда Эдвард вернулся в офис, его позвали к телефону. Он услышал голос Дороти, трагичный и слезливый:

– Это ты, Тед? Я звоню по домашнему телефону, но она может войти в любую минуту, и мне придется прекратить разговор… Тед, ты еще ничего не сделал, а?

Эдвард ответил отрицательно.

– Послушай, Тед, ты не должен ничего делать. Я всю ночь не могла уснуть. Это было ужасно. В Библии сказано: «Не укради». Должно быть, вчера я сошла с ума, правда… Не делай ничего, прошу тебя, Тед, дорогой!

Почувствовал ли мистер Пэлгроув облегчение? Возможно, почувствовал, но он не собирался в этом признаваться.

– Если я сказал, что проверну это, то я так и сделаю, – ответил он голосом, который мог бы принадлежать могучему супермену со стальным взглядом.

– Ох, Тед, дорогой, ты не должен… О господи, она возвращается… Послушай, Тед, она сегодня вечером уходит в гости. Я могу ускользнуть и встретиться с тобой. Не делай ничего, пока не увидишься со мной. В восемь часов. Жди меня за углом. – Она заговорила ангельским голоском: – Да, мэм, думаю, они ошиблись номером. Им нужен был Блумсбери ноль два тридцать четыре.

Когда Эдвард покинул офис в шесть часов, ему в глаза бросился крупный заголовок в газете.

КРАЖА ДРАГОЦЕННОСТЕЙ.

ПОСЛЕДНИЕ СОБЫТИЯ

Он поспешно протянул пенни. Очутившись в надежном укрытии метро и ловко заняв сидячее место, с нетерпением перелистывал газетные страницы. И легко нашел то, что искал.

У него вырвался тихий свист:

– Ну, я…

А потом ему на глаза попался еще один, соседний абзац. Он прочел его до конца, и газета выскользнула из его руки и упала на пол.

Ровно в восемь часов Эдвард ждал на указанном месте. Запыхавшаяся Дороти, бледная, но хорошенькая, подбежала к нему:

– Ты ничего не сделал, Тед?

– Я ничего не сделал. – Он достал из кармана цепочку с рубинами. – Ты можешь его надеть.

– Но, Тед…

– Полиция нашла рубины, будь спокойна, и того, кто их украл. А теперь прочти вот это!

Он сунул газетную заметку ей под нос. Дороти прочла:

НОВЫЙ РЕКЛАМНЫЙ ТРЮК

Организаторы «Английской пятипенсовой ярмарки» придумали новую рекламную уловку. Они намерены бросить вызов знаменитому «Вулвортс». Вчера там продавались корзинки с фруктами и будут продаваться все воскресенье. В каждой пятидесятой корзинке лежит колье из поддельных камней разного цвета. Эти колье – действительно чудесная покупка за такие деньги. Вчера они вызвали большое волнение и веселье, а фирма «Ешьте больше фруктов» в следующее воскресенье будет пользоваться большим успехом. Мы поздравляем «Пятипенсовую ярмарку» с их находчивостью и желаем им удачи в кампании под лозунгом «Покупайте британские товары».

– Ну… – произнесла Дороти. И после паузы: – Ну!

– Да, – сказал Эдвард. – Я почувствовал себя так же.

Проходящий мимо мужчина сунул ему в руку листовку.

– Возьми, брат, – сказал он.

Добродетельная женщина стоит гораздо дороже рубинов.

– Вот! – произнес Эдвард. – Надеюсь, это тебя развеселит.

– Не знаю, – с сомнением ответила Дороти. – Я не очень-то хочу выглядеть как добропорядочная женщина.

– Ты и не выглядишь, – сказал Эдвард. – Поэтому тот человек дал мне эту листовку. С этими рубинами на шее ты нисколько не похожа на добропорядочную женщину.

Дороти рассмеялась.

– Ты такой милый, Тед, – сказала она. – Пойдем сходим в кино.

Осиное гнездо

Джон Харрисон вышел из дома и немного постоял на веранде, поглядывая в сад. Это был высокий мужчина с худым изнуренным мертвенно-бледным лицом. Вид у него обычно был довольно суровый, но, когда, как сейчас, эти грубые черты смягчала улыбка, он казался очень даже привлекательным.

Джон Харрисон любил свой сад, а он никогда не выглядел лучше, чем теперь, этим августовским, по-летнему расслабляющим вечером. Вьющиеся розы были еще прекрасны; душистый горошек пропитывал воздух своим сладким ароматом.

Хорошо знакомый скрипучий звук заставил Харрисона резко повернуть голову. Кто это, интересно, прошел через садовую калитку? В следующее мгновение на его лице появилось выражение крайнего удивления, поскольку щеголеватый мужчина, вышагивающий по дорожке, был последним, кого он ожидал встретить в этих краях.

– Какая приятная неожиданность, – воскликнул Харрисон, – месье Пуаро!

И действительно, навстречу ему шел знаменитый Эркюль Пуаро.

– Именно так, – сказал он. – Как-то раз вы, помнится, сказали мне: «Если вам доведется заехать в наши края, милости прошу ко мне в гости». И вот я здесь.

– Я очень рад, – сердечно сказал Харрисон. – Присаживайтесь, и давайте выпьем чего-нибудь.

Проводив Пуаро на веранду, он гостеприимно показал на сервировочный столик с богатым выбором спиртных напитков.

– Благодарю, – сказал Пуаро, опускаясь в плетеное кресло. – У вас ведь, полагаю, нет в запасе наливочки? Нет, нет. Я думаю, нет. Тогда налейте мне просто немного содовой без виски. – И когда перед ним появился бокал, он добавил огорченно: – Увы, мои усы совсем потеряли форму. Во всем виновата эта жара!

– И что же привело вас в наше тихое местечко? – спросил Харрисон, опускаясь в другое кресло. – Вы приехали на отдых?

– Нет, mon ami, пo делу.

– По делу? В нашу сонную глухомань?

Пуаро с важным видом кивнул:

– Именно так, мой друг, разве вы не понимаете, что преступникам не нужна толпа свидетелей?

Рассмеявшись, Харрисон сказал:

– Да, полагаю, мое замечание было довольно глупым. И все-таки какое загадочное преступление вы здесь расследуете? Или мой вопрос неуместен?

– Почему же, вполне уместен, – сказал детектив. – Я даже предпочел бы, чтобы вы задали его.

Харрисон заинтересованно посмотрел на него. Он уловил какой-то намек в ответе своего гостя.

– Значит, вы не отрицаете, что расследуете преступление, – нерешительно продолжил он, – серьезное преступление?

– Да, серьезней просто не бывает.

– Вы имеете в виду…

– Убийство.

Харрисон был совершенно потрясен тем, как Пуаро произнес это слово. Детектив неотрывно смотрел на своего собеседника, и его взгляд показался Харрисону таким странным, что он даже растерялся, не зная, что и сказать.

– Но я не слышал ни о каком убийстве, – неуверенно заметил Харрисон.

– Правильно, – сказал Пуаро, – вы и не могли слышать о нем.

– Кто же был убит?

– Пока еще… – сказал Пуаро, – никто.

– Что?..

– Именно поэтому я и сказал, что вы не могли слышать о нем. Я расследую преступление, которое еще не совершено.

– Но послушайте, это же полная бессмыслица.

– Вовсе нет. Если можно заранее разгадать план убийства, то, несомненно, это гораздо лучше, чем после того, как оно совершилось. Возможно даже… немножко подумав… удастся и предотвратить его.

Харрисон пристально смотрел на него.

– Вы, наверное, шутите, месье Пуаро.

– Помилуйте, я говорю вполне серьезно.

– Вы и правда думаете, что кто-то собирается совершить убийство? Что за нелепая мысль!

Эркюль Пуаро ответил на его вопрос, проигнорировав последнее восклицание:

– Если только мы не сумеем помешать ему. Да, mon ami, именно так обстоит дело.

– Мы?

– Совершенно верно. Мне понадобится ваше содействие.

– Так вот почему вы заехали сюда?

Пуаро пристально посмотрел на него, и вновь нечто неопределимое вызвало у Харрисона легкое беспокойство.

– Я приехал сюда, месье Харрисон, из дружеских побуждений… просто вы мне симпатичны. – И вдруг он добавил совершенно иным тоном: – Я вижу, месье Харрисон, что в вашем саду обосновались осы. Вы собираетесь уничтожить их гнездо?

Такая перемена темы заставила Харрисона озадаченно нахмуриться. Он проследил за устремленным в сад взглядом Пуаро и растерянно сказал:

– На самом деле у меня действительно есть такое намерение. А вернее, у молодого Лэвингтона. Вы помните Клода Лэвингтона? Он также был на том обеде, где мы с вами познакомились. Он зайдет ко мне сегодня вечером, чтобы разобраться с этим гнездом. Мне даже подумать страшно о таком деле.

– М-да, – сказал Пуаро. – И как же он собирается бороться с этим?

– Опрыскает гнездо бензином. Его садовый опрыскиватель более удобный, чем мой, и он обещал принести его.

– Но ведь есть и другой способ? – спросил Пуаро. – Если не ошибаюсь, можно использовать и цианистый калий?

Харрисон несколько удивился.

– Ну да, только это очень опасное вещество. Не стоит разводить в саду такую отраву.

Пуаро понимающе кивнул:

– Да, это смертельный яд. – Он сделал паузу, а потом повторил мрачным тоном: – Смертельный яд.

– Вполне подходящий, если решить избавиться от тещи, не правда ли? – со смехом заметил Харрисон.

Но эта шутка не рассеяла мрачного настроения Пуаро.

– Так вы, месье Харрисон, точно знаете, что месье Лэвингтон собирается уничтожить осиное гнездо именно бензином?

– Конечно, знаю. А почему вы вдруг спросили об этом?

– У меня есть некоторые сомнения. Сегодня днем я был в Барчестере и заходил в аптеку. Одну из покупок мне пришлось отметить в регистрационном журнале. И я обратил внимание на последнюю запись. Она сообщала о том, что Клод Лэвингтон купил цианистый калий.

Харрисон изумленно взглянул на Пуаро.

– Странно, – сказал он. – Лэвингтон на днях говорил мне, что он даже не думает использовать этот химикат; на самом деле он даже сказал, что столь сильный яд вообще не следовало бы продавать для таких целей.

Пуаро посмотрел в сад.

– Вы хорошо относитесь к Лэвингтону? – спросил он на редкость спокойным голосом.

Его собеседник вздрогнул. Казалось, этот вопрос застал его врасплох.

– Я… э-э… в общем, хорошо, разумеется. Он кажется мне вполне приятным человеком. С чего бы мне не любить его?

– Разумеется, не с чего, – успокаивающе пояснил Пуаро. – Мне просто было интересно, какие у вас отношения. – И поскольку Харрисон задумчиво молчал, он продолжил: – Мне также интересно, хорошо ли он относится к вам.

– На что вы намекаете, месье Пуаро? Я никак не возьму в толк, что у вас на уме.

– Ладно, я буду с вами предельно откровенным. Вы ведь собираетесь жениться, месье Харрисон, на мисс Молли Дин. Ваша невеста очень обаятельная и красивая девушка. До помолвки с вами она была помолвлена с Клодом Лэвингтоном. Но рассталась с ним, отдав предпочтение вам.

Харрисон утвердительно кивнул.

– Я не спрашиваю, почему она так поступила: видимо, у нее были на то основания. Но, по правде говоря, было бы вполне естественно предположить, что Лэвингтон не смог забыть ее или смириться с этой отставкой.

– Вы ошибаетесь, месье Пуаро. Клянусь, вы ошибаетесь. Лэвингтон – глубоко порядочный человек. Он мужественно воспринимает такие повороты судьбы. Он всегда был удивительно любезен со мной… и всячески пытался показать свое дружеское расположение.

– И вы не заметили в этом ничего особенного? Вы только что использовали слово «удивительно», однако вы не выглядите удивленным.

– Что вы имеете в виду, Пуаро?

– Я имею в виду, – сказал Пуаро, придав своему голосу уже совершенно иной оттенок, – что человек может долго скрывать свою ненависть, дожидаясь подходящего случая.

– Ненависть? – Харрисон с сомнением покачал головой и рассмеялся.

– Англичане бывают исключительно бестолковыми, – заметил Пуаро. – Они полагают, что сами сумеют обмануть кого угодно, но никто не сможет обмануть их. Порядочный человек… славный парень… могут ли они заподозрить его в дурном намерении? Они могли бы еще жить и жить, но порой безвременно умирают из-за такой вот глупой самонадеянности.

– Вы пытаетесь предостеречь меня, – тихо сказал Харрисон. – Наконец-то я понял… что так смущало меня в вашем поведении. Вы полагаете, что я должен опасаться Клода Лэвингтона. И вы пришли сюда, чтобы предостеречь меня…

Пуаро кивнул.

Харрисон вдруг вскочил с кресла:

– Да вы сошли с ума, месье Пуаро! Это же Англия. Подобные отношения здесь просто недопустимы. Отвергнутые поклонники вовсе не вынашивают планы мести, ожидая удобного случая, чтобы всадить нож в спину или подсыпать отраву в чай своего соперника. И вы заблуждаетесь насчет Клода Лэвингтона. Этот парень не убьет и мухи.

– Жизнь мух меня совершенно не волнует, – спокойно сказал Пуаро. – И, говоря, что месье Лэвингтон не убил бы и мухи, вы, однако, упускаете из виду, что именно сегодня он собирается лишить жизни семейство ос.

Харрисон не сразу нашелся что ответить. Детектив, в свою очередь, тоже вскочил на ноги. Он приблизился к своему приятелю и положил руку ему на плечо. Вдруг, совсем разволновавшись, он довольно сильно встряхнул этого высокого мужчину, вынудив его нагнуться, и прошипел ему на ухо:

– Очнитесь же, мой друг, пошевелите мозгами. И посмотрите… посмотрите, куда я показываю. Взгляните на основание того дерева на берегу. Вы видите, осы возвращаются домой мирно отдохнуть после трудового дня? Им невдомек, что всего через час они будут уничтожены. Никто не может сообщить им об этом. Среди них, очевидно, нет детектива, подобного Эркюлю Пуаро. А я говорю вам, месье Харрисон, что пришел сюда не просто так. Благодаря моей профессии я многое знаю об убийствах. И я могу раскрыть план убийства, даже если оно еще не осуществлено. Когда месье Лэвингтон собирался травить ваших ос?

– Лэвингтон никогда бы не…

– В какое время?

– Часов в девять. Но говорю же вам, вы заблуждаетесь. Лэвингтон никогда бы не смог…

– Ох уж мне эти англичане! – пылко воскликнул Пуаро. Схватив свои шляпу и трость, он решительно направился к выходу из сада, но приостановился и бросил через плечо: – Я не намерен спорить с вами. Это может только разозлить меня. Но надеюсь, вы понимаете, что я вернусь сюда к девяти часам?

Харрисон хотел было что-то ответить, но Пуаро не дал ему такой возможности:

– Я знаю все, что вы можете сказать: «Лэвингтон никогда бы не смог…» Да, возможно, Лэвингтон никогда бы не смог! И все-таки я вернусь сюда к девяти часам. О да, это развлечет меня… так и решим… мне будет приятно посмотреть на разорение осиного гнезда. Еще одна ваша английская забава!

Пуаро быстро проследовал по дорожке и вышел из сада через скрипучую калитку. Оказавшись на улице, он заметно снизил скорость. Его волнение улеглось, и на лице проступило печальное и озабоченное выражение. Достав из кармашка часы, он взглянул на циферблат. Стрелки показывали десять минут девятого.

– Осталось три четверти часа, – пробормотал он. – Не знаю, стоит ли мне ждать.

Шаги его совсем замедлились; казалось, еще немного – и он вообще остановится и повернет назад. Его явно одолевало какое-то смутное дурное предчувствие. Однако, решительно отогнав эти мысли, он продолжил путь к центру городка. Лицо его было по-прежнему озабоченным, и разок-другой он расстроенно покачал головой, словно был не вполне доволен своими действиями.

До девяти часов оставалось еще несколько минут, когда он вновь подходил к знакомой калитке. Стоял ясный и тихий вечер; легкий ветерок едва шевелил листья деревьев. В этом спокойствии, пожалуй, было нечто слегка зловещее, как в затишье перед бурей…

И все-таки Пуаро лишь немного прибавил шагу. Его вдруг охватило чувство необъяснимой тревоги. Он сам не понимал, чего он боится.

В этот самый момент садовая калитка открылась, и Клод Лэвингтон быстро вышел на дорогу. Увидев Пуаро, он вздрогнул от неожиданности.

– О… э-э… добрый вечер.

– Добрый вечер, месье Лэвингтон. Вы пришли пораньше?

Лэвингтон непонимающе уставился на него:

– Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

– Вы уже закончили бороться с осами?

– Да нет, собственно говоря, даже и не начинал.

– О, – мягко сказал Пуаро, – значит, вы не стали разорять осиное гнездо. Что же вы тогда делали?

– Да так, просто посидел немного и перекинулся парой слов со стариной Харрисоном. На самом деле мне нужно спешно идти, месье Пуаро. Я даже не представлял, что вы можете объявиться в наших краях.

– У меня, знаете ли, были здесь кое-какие дела.

– А-а, понятно. Вы сможете найти Харрисона на веранде. Извините, я не могу задерживаться.

Он поспешно ушел. Пуаро проводил его взглядом. Беспокойный молодой человек, внешне симпатичный, но слабовольный!

– Итак, будем искать Харрисона на веранде, – пробормотал Пуаро. – Интересно… – Войдя в калитку, он направился по дорожке к дому. Харрисон сидел в кресле у стола. Он не двинулся с места и даже не повернул головы, когда Пуаро подошел к нему. – Ах! Mon ami, – воскликнул Пуаро, – с вами все в порядке, не правда ли?

После довольно продолжительного молчания Харрисон вдруг заговорил.

– Что вы сказали? – спросил он каким-то странным голосом.

– Я спросил, все ли у вас хорошо?

– Хорошо? Да, я в полном порядке. А что, разве я плохо выгляжу?

– Вы не испытываете никаких болезненных последствий? Отлично.

– Болезненных последствий? С чего бы?

– Выпив раствор хозяйственной соды.

Харрисон вдруг встрепенулся:

– Хозяйственная сода? О чем это вы?

– Я бесконечно сожалею, – с покаянным видом ответил Пуаро, – но мне пришлось подсунуть хозяйственную соду вам в карман.

– Вы подсунули что-то в мой карман? Но зачем, черт возьми?

Харрисон пристально смотрел на него. Пуаро заговорил спокойным тоном, точно лектор, снисходящий до уровня непонятливых учеников:

– К числу достоинств или недостатков профессии детектива, как вы понимаете, можно отнести то, что она вынуждает нас соприкасаться с криминальными элементами. И эти криминальные элементы, или преступники, могут порой научить нас некоторым очень важным и любопытным вещам. Мне довелось как-то познакомиться с одним вором-карманником… Я заинтересовался его делом, поскольку он не делал того, в чем его на тот раз обвиняли, и в результате моего вмешательства его оправдали. И он, в свою очередь, решил отблагодарить меня единственным доступным ему путем: он раскрыл мне кое-какие тайны своего ремесла.

Так уж случилось, и теперь я при желании могу легко забраться в чужой карман так, что человек этого даже не заметит. Я кладу одну руку ему на плечо и изображаю сильное волнение, отвлекая его внимание, и в итоге он ничего не чувствует… А тем временем мне удается ловко опустошить его карман и подложить в него хозяйственную соду.

Понимаете, – мечтательно продолжил Пуаро, – если человеку нужно умудриться быстро и незаметно подсыпать яд в стакан, то он, несомненно, должен держать его в правом кармане пиджака – больше просто негде. Я знал, что найду там яд. – Он сунул руку в карман и вытащил пакетик с несколькими белыми комковатыми кристаллами. – Исключительно опасно, – пробурчал он, – держать их в такой ненадежной упаковке.

Спокойно и без всякой спешки Пуаро вынул из другого кармана бутылочку. Высыпав туда кристаллы, он поставил ее на стол и наполнил простой водой. Затем осторожно закрыл пробкой и слегка встряхнул бутылочку, чтобы кристаллы скорее растворились. Харрисон, точно зачарованный, следил за ним.

Получив необходимый раствор, Пуаро направился к осиному гнезду. Там он откупорил бутылочку и, отстранившись, вылил ядовитую жидкость на осиное гнездо, после чего отступил на пару шагов, чтобы понаблюдать за результатом.

Некоторые залетавшие в гнездо осы тут же выбирались обратно и, немного подрожав, замирали в неподвижности. Остальные выползали из гнезда, только чтобы умереть. Пуаро понаблюдал за ними пару минут и, удовлетворенно кивнув головой, пошел обратно на веранду.

– Быстрая смерть, – промолвил он, – очень быстрая смерть.

Харрисон наконец обрел дар речи.

– Как же вы обо всем узнали?

Пуаро смотрел прямо перед собой.

– Я уже говорил, что заметил имя Клода Лэвингтона в аптечном журнале. Но я не сказал вам, что вскоре после этого случайно встретил его. Он поведал мне, что купил цианистый калий по вашей просьбе – для уничтожения осиного гнезда. Это сразу показалось мне немного странным, мой друг, поскольку я вспомнил, как на упомянутом вами обеде вы превозносили достоинства бензина и осуждали использование цианида, считая его применение опасным и излишним.

– Продолжайте.

– Мне были известны и еще некоторые сведения. Недавно я видел одну влюбленную парочку – Клода Лэвингтона и Молли Дин – и незаметно понаблюдал за ними. Не знаю, какая ссора изначально развела их и бросила девушку в ваши объятия, но я понял, что они помирились.

– Продолжайте.

– Я узнал и кое-что еще, мой друг. На днях я проходил по Харли-стрит и заметил, как вы выходили из дома одного известного врача. Я знаю, по каким заболеваниям специализируется этот доктор, и заметил, с каким настроением вы вышли после его консультации. Такое выражение лица я видел только раз или два в жизни, но ошибиться тут было трудно. У вас было лицо человека, которому вынесли смертный приговор. Я прав, не так ли?

– Совершенно правы. Он дал мне два месяца.

– Вы не заметили меня, мой друг, поскольку были поглощены иными мыслями. И по вашему лицу я понял еще кое-что… Помните, сегодня я говорил вам о том, какие чувства люди пытаются скрывать. Я увидел ненависть в ваших глазах, мой друг. Вы даже не пытались скрыть ее, думая, что вас никто не видит.

– Продолжайте, – бросил Харрисон.

– Да мне, собственно, мало что осталось добавить. Я приехал сюда, случайно нашел имя Лэвингтона в аптечном журнале, как я уже говорил, потом встретил его и пришел сюда к вам. Я расставил вам ловушки. Вы отрицали, что просили Лэвингтона купить цианид, или, вернее, вы выразили удивление, узнав о его покупке. Поначалу вы были потрясены моим появлением, но вскоре, придя в себя, сообразили, что его можно отлично использовать, и решили усилить мои подозрения. Со слов самого Лэвингтона я знал, что он должен зайти к вам в половине девятого. Вы же сообщили мне о девяти часах, полагая, что мне лучше прийти, когда все уже будет кончено. Вот так я обо всем и догадался.

– Зачем вы пришли? – воскликнул Харрисон. – Если бы вы только не пришли!..

Пуаро решительно выпрямил спину.

– Я уже говорил вам, – сказал он, – расследование убийства – это моя работа.

– Убийства? Самоубийства, вы хотите сказать.

– Нет. – Голос Пуаро стал резким и звонким. – Я говорю именно об убийстве. Ваша смерть была бы быстрой и легкой, но ни один человек не пожелал бы себе той смерти, которую вы уготовили для Лэвингтона. Он покупает яд; он навещает вас в вашем уединении. А потом вы вдруг умираете, и вот в вашем бокале обнаруживают остатки цианида, а Лэвингтона обвиняют в убийстве. Таков был ваш план.

Харрисон вновь простонал:

– Зачем вы пришли? Ну зачем вы пришли?

– Я уже объяснил вам, но есть и другая причина. Вы мне симпатичны. Послушайте, mon ami, вы умирающий человек, вы потеряли любимую девушку, но вы не утратили доброго имени – вы не стали убийцей. Скажите же мне теперь: вы все еще недовольны, что я пришел?

Какое-то время Харрисон пребывал в молчаливой неподвижности, но потом вдруг гордо расправил плечи. Выражение его лица резко изменилось, на нем проявилось небывалое чувство собственного достоинства – он победил свое собственное низменное «я». Он решительно положил руку на стол.

– Слава богу, что вы пришли, – воскликнул он. – О да, слава богу, что вы пришли!

Дело смотрительницы

– Нуте-с, как наши дела сегодня? – обратился к пациентке доктор Хейдок.

Мисс Марпл слабо улыбнулась ему с белой подушки.

– Кажется, мне действительно лучше, – проговорила она, – но у меня ужасная депрессия. Не могу отделаться от мысли, что мне лучше было бы умереть. Я ведь уже старая. Никому я не нужна, и заботиться обо мне некому.

Доктор Хейдок перебил ее со свойственной ему бесцеремонностью:

– Да-да, последствие типичное для этой разновидности гриппа. Что вам нужно, так это какое-нибудь укрепляющее средство, которое вас взбодрит.

Мисс Марпл со вздохом кивнула.

– Больше того, – продолжил доктор Хейдок, – лекарство уже у меня в кармане!

И он положил на одеяло продолговатый конверт.

– То, что вам нужно. Что-то вроде головоломки, совсем по вашей части.

– Головоломка? – Мисс Марпл оживилась.

– Мой литературный опус, – сказал доктор и слегка покраснел. – Постарался придать форму рассказа. «Сказал он», «сказала она», «девушка подумала» и так далее. В основе лежат реальные факты.

– Но почему головоломка? – спросила мисс Марпл.

Доктор Хейдок усмехнулся.

– Потому что интерпретировать их предстоит вам. Хочу проверить, так ли вы умны на самом деле, как хотите казаться.

И он поспешил ретироваться, подобно тому как парфяне обращались в притворное бегство, чтобы верней поразить врага.

Мисс Марпл взяла рукопись и начала читать:

«– А где же новобрачная? – радушно воскликнула мисс Хармон.

Вся деревня пребывала в нетерпении, желая поскорее увидеть богатую и молодую красавицу жену, которую Гарри Лакстон привез из-за границы. Преобладало снисходительное мнение, что Гарри – испорченный молодой повеса – просто везунчик. Все и всегда были к нему снисходительны и терпимы. Даже хозяева окон, пострадавшие от его не выбирающей цели рогатки, обнаруживали, что их негодование исчезает при виде Гарри, умоляющего великодушно его простить. Он бил стекла, воровал яблоки, таскал кроликов, а несколько позже еще и залезал в долги, путался с дочерью хозяина местной табачной лавчонки, потом ему навязчиво помогли выпутаться и отослали служить в Африку, и вся деревня в лице многочисленных старых дев снисходительно изрекла: «Ну, наконец! Молодо-зелено, теперь он угомонится!»

И вот свершившийся факт: блудный сын вернулся, и не страдальцем, а триумфатором. Гарри Лакстон, как говорится, «стал хорошим». Он взял себя в руки, работал как вол и наконец встретил и успешно охмурил юную девушку англо-французского происхождения, обладательницу значительного состояния.

Гарри мог бы поселиться в Лондоне или приобрести поместье в каком-нибудь респектабельном графстве, славящемся охотой на лис, но он предпочел вернуться в родные края. И здесь – тут уж сплошная романтика – он приобрел брошенное поместье, во флигеле которого провел детство. В особняке Кингсдин-Хаус никто не жил уже почти семнадцать лет. Постепенно он пришел в упадок и запустение. И лишь в одном его обитаемом уголке жил пожилой смотритель с женою. Особняк представлял собой большое, импозантное и одновременно величественное здание, окруженное заросшим буйными травами садом, деревья обступили его, словно мрачное логово чародея.

Флигель был приятным, без всяких претензий домиком, и его когда-то в течение многих лет арендовал майор Лакстон, отец Гарри. Мальчиком Гарри исходил поместье вдоль и поперек, знал каждый дюйм здешних рощ, а сам старый дом всегда пленял его.

Майор Лакстон умер несколько лет назад, так что на первый взгляд могло показаться, будто Гарри никак не связан с этими местами, – и тем не менее он вернулся и привел молодую жену в дом своего детства.

Разрушенный старый особняк снесли. Целая армия подрядчиков-строителей десантировалась на это место и в удивительно короткий срок, ибо деньги и впрямь способны творить удивительные чудеса, новый дом засиял белизной среди деревьев. Затем появился отряд садовников, за ними последовала вереница фургонов, груженных мебелью.

Дом был готов. Прибыли слуги. И, наконец, дорогой лимузин доставил Гарри с супругой к парадному крыльцу.

Вся деревня поспешила отреагировать на это событие, и миссис Прайс, владелица самого большого в деревне дома, считающая себя главой местного общества, разослала приглашения на вечер, устраиваемый «в честь новобрачной».

Праздник удался на славу, некоторые леди даже сшили ради него новые платья. Все горели возбуждением, любопытством, страстным желанием наконец увидеть это легендарное существо. Говорят, все походило на сказку.

Мисс Хармон, простодушная и невзрачная старая дева, протискиваясь через толпу, образовавшуюся у входа в гостиную, не смогла удержаться и бросила пробный мяч в виде риторического вопроса относительно достоинств приезжей.

Мисс Брент, тоже старая дева, худощавая и невысокого роста, с вечно кислой миною на лице, подхватила его на лету, и ответ, порхая, слетел с ее уст:

– Ах, дорогая, она совершенно очаровательна. Какие чудесные манеры. И такая молоденькая. Просто завидуешь, когда видишь такую, у которой есть все: и внешность, и деньги, и воспитание – такая утонченная, ни малейшего намека на вульгарность, и наш милый Гарри ее обожает!

– Что вы хотите, – отозвалась мисс Хармон, – они ведь еще молодожены!

Тонкие ноздри мисс Брент понимающе затрепетали.

– Ах, боже мой, неужто вы полагаете…

– Уж мы-то знаем, каков Гарри, – покачала головой мисс Хармон.

– Мы знаем, каким он был! Но теперь-то, думаю…

– Ах, – сокрушенно промолвила мисс Хармон, – мужчин-распутников не переделаешь. Обманул хоть одну – станет обманывать и других. Я их знаю.

– И вправду. Ах, бедняжка, – выражение лица мисс Брент стало менее кислым, – она еще с ним нахлебается. Ее просто необходимо предупредить. Интересно, приходилось ли ей слышать хотя бы что-нибудь о его прежних похождениях?

– Все это настолько ужасно, – возразила мисс Хармон, – ей лучше не знать. Представьте себя на ее месте. Да еще при том, что аптека у нас лишь одна.

Та, которую прежде знали как дочку хозяина табачной лавки, теперь являлась женой мистера Эджа, аптекаря.

– Однако для миссис Лакстон, – предположила мисс Брент, – все-таки лучше иметь дело с Бутсом из Мач-Бенхэма.

– Думаю, – заметила мисс Хармон, – Гарри предложит ей это сам.

Еще один многозначительный взгляд.

– И все-таки я полагаю, – продолжала настаивать мисс Брент, – что ей надо знать.

– Какие они звери! – воскликнула Клариса Вейн, обращаясь к своему дяде, доктору Хейдоку. – Нет, эти люди – настоящие звери.

Он посмотрел на нее удивленно.

То была высокая темноволосая девушка, симпатичная, импульсивная и добросердечная. Ее большие карие глаза вспыхнули огнем негодования, когда она продолжила:

– Все эти драные кошки… Все эти сплетни… Все эти намеки.

– О Гарри Лакстоне?

– Ну да, о его интрижке с дочкою лавочника.

– Ах, вот ты о чем! – Доктор пожал плечами. – У большинства людей в молодости бывают подобные истории.

– Конечно, бывают, а потом заканчиваются. Так зачем же теперь вытаскивать их на свет? И продолжать о них толковать спустя многие годы? Это все равно что пировать на мертвых телах, как вурдалаки или кладбищенские воры.

– Позволь сказать, милочка, что тебе так лишь кажется. Видишь ли, им тут почти совсем не о чем разговаривать, так что неизбежно приходится жить скандалами прошлого. Но интересно знать, почему тебя это так сильно огорчает?

Клариса Вейн прикусила губу и покраснела. Затем проговорила глухим от волнения голосом, что прозвучало у нее очень забавно:

– Они… они выглядят такими счастливыми. Я имею в виду Лакстонов. Молоды, любят друг друга, все у них так прекрасно. Страшно подумать, что все это могут испортить намеки, сплетни, нашептывания и всеобщая бесчеловечность.

– Гм. Понятно.

Клариса продолжила:

– Мы с ним только что разговаривали. Он так счастлив, полон энергии и увлечен и… да, полон трепета… потому что он смог выполнить заветное желание и отстроить Кингсдин. Он радуется как ребенок. А она… понимаете, у меня такое ощущение, что у нее в жизни еще не было ни одного разочарования. У нее всегда было все. Вы ее сами видели. Что вы о ней думаете?

Доктор ответил не сразу. Иные действительно позавидовали бы Луизе Лакстон, этакому избалованному дитяте фортуны. Но доктора Хейдока ее появление заставило вспомнить припев песенки «Бедная богачка», что была популярна много лет назад…

Хрупкая, невысокая фигурка, льняные волосы, завитые в слишком жесткие кудряшки, обрамляющие лицо, и большие, с грустинкой, синие глаза. Луиза чуть-чуть сутулилась. Бесконечный поток поздравлений утомил ее. Скорей бы уйти. Хорошо бы прямо сейчас, пусть Гарри лишь намекнет. Она взглянула на него украдкой. Какой высокий, широкоплечий, всегда такой веселый посреди этих ужасных скучных людей.

«Бедная богачка»…

– У-у-ф! – это был вздох облегчения.

Гарри обернулся, чтобы бросить на жену полный восхищения взгляд. Они уже ехали домой.

– Дорогой, – проговорила она, – какой это был жуткий вечер!

Гарри усмехнулся.

– Да, жутковатый. Не обращай внимания, моя прелесть. Понимаешь, этого нельзя было избежать. Все эти драные кошки знали меня еще мальчишкой. Они ужасно расстроились бы, если не получили бы возможности взглянуть на тебя вблизи.

Луиза ответила ему гримаской.

– Нам обязательно придется теперь их всех принимать?

– Что? Ну уж нет. Они заявятся к тебе с официальными визитами, чтобы вручить визитные карточки, ты на них ответишь, и тем все закончится. Они больше не станут тебя беспокоить, и ты сможешь завести любых друзей, которые придутся тебе по душе.

Луиза помолчала минуты две.

– Неужели здесь поблизости нет приятных людей?

– Ну почему же. Вот, например, семья Каунти, хотя, пожалуй, и они могут тебе показаться скучноватыми. Интересуются преимущественно выпивкой, собаками и лошадьми. Тебе нужно тоже заняться верховой ездой. Тебе это понравится. В Эглинтоне есть конь, которого мне хотелось бы тебе показать. Красавец, прекрасно выезженный, только очень уж норовист, но это единственный его порок.

Автомобиль притормозил, поворачивая к воротам Кингсдина. Внезапно перед ним возникла уродливая фигура, кто-то выскочил на середину дороги перед самой машиной, Гарри крутанул руль и выругался, едва успев избежать столкновения. Им вслед раздались проклятия.

Луиза вцепилась в руку мужа.

– Кто эта… эта ужасная старуха?

Гарри помрачнел.

– Это старая Мургатройд. Они с мужем жили смотрителями в старом доме. Жили почти тридцать лет.

– А почему она показала тебе кулак?

Гарри покраснел.

– Она… ну, ей не понравилось, что дом снесли. Конечно, ее уволили. Муж у нее вот уже два года как умер. Говорят, после его смерти она стала вести себя странно.

– Она… она не… не голодает?

Представления Луизы о жизни были туманны и в чем-то наивны. Богатство мешает прямым контактам с реальностью. Гарри рассердился.

– Помилуй боже, Луиза, что за мысли! Разумеется, я назначил ей пенсию… и очень, кстати, хорошую! Подыскал для нее новый дом и все такое.

– Тогда чего же ей нужно? – спросила сбитая с толку Луиза.

Гарри нахмурился, его брови почти соединились на переносице.

– Откуда мне знать? Она с придурью! Была влюблена в дом.

– Но разве он практически не развалился?

– Конечно, развалился… Прямо куски отваливались… крыша текла… находиться там было опасно. И все равно, думаю, он для нее многое значил. Она так долго там прожила. Ну, я правда не знаю! У старой чертовки, наверное, не все дома.

– Она… – с тревогой произнесла Луиза, – думаю, она прокляла нас. Ой, Гарри, мне страшно.

Луизе казалось, что сумасшедшая злая старуха наложила проклятие на ее новый дом. Когда она ехала куда-нибудь на машине, когда каталась верхом, когда выгуливала собак – ее везде подкарауливала одна и та же зловещая фигура. Словно согнувшаяся под собственной тяжестью, в замызганной шляпе на висящих клочьями седых волосах, медленно бормочет проклятия. Луиза, в конце концов, поверила в правоту слов Гарри – старуха действительно была сумасшедшей. Но от этого не становилось легче. Миссис Мургатройд никогда не заходила в дом, в ее угрозах не было ничего определенного, она не угрожала насилием. Ее сгорбленная фигура всегда маячила лишь за воротами. Обращение за помощью к полиции не принесло бы пользы, и Гарри Лакстон в любом случае был против действий такого рода. По его словам, это лишь вызвало бы всеобщую симпатию по отношению к старой бестолочи. Он принимал случившееся не так близко к сердцу, как Луиза.

– Не беспокойся так, дорогая. В конце концов, ей надоест эта глупая затея с проклятиями. Думаю, это она так просто, чудит.

– Все далеко не так просто, Гарри. Она… она ненавидит! Я чувствую. Она… она желает нам зла.

– Дорогая, она не ведьма, хотя на нее очень похожа! Ты все слишком болезненно воспринимаешь.

Луиза ничего не ответила. Теперь, когда возбуждение, связанное с вселением в новый дом, прошло, она почувствовала себя на удивление одинокой, прямо места себе не находила. Она привыкла жить в Лондоне и на Ривьере. Понятия не имела, что представляет собой сельская жизнь в Англии, и не имела к ней вкуса. Невежда по части садоводства и разведения цветов, она знала только заключительный этап, а именно – «как составить букет». Собаки ей, по правде сказать, были совершенно безразличны. Соседи, с которыми приходилось встречаться, наводили тоску. Больше всего нравились верховые прогулки, иногда с Гарри, а иногда, когда он занимался хозяйством, без него. Она ехала не спеша по рощам и сельским дорогам, наслаждаясь неторопливым шагом красавца коня: его купил для нее Гарри. Но и Принц Хэл, этот, наверное, самый чуткий из всех гнедых скакунов, начинал пугливо фыркать и косить глазом, когда им встречалась согнутая фигура злобной старухи.

Однажды Луиза собрала в кулак все свое мужество. Случилось это во время одной из обычных пеших прогулок. Обогнав миссис Мургатройд, словно не замечая ее, она уже было совсем прошла мимо, но внезапно вернулась и приблизилась к ней.

– Что такое, – сказала она слегка взволнованным голосом. – В чем дело? Чего вы хотите?

Старуха молча смотрела на нее, только мутные глазки моргали на хитром и смуглом, как у цыганки, лице, обрамленном седыми космами. В ее взгляде читалось недоверие. Луиза подумала, не пьет ли она.

Та ответила плаксивым, но вместе с тем угрожающим тоном:

– Спрашиваешь, чего я хочу? Взаправду, чего? То, что у меня взяли. Кто меня выгнал из Кингсдина? Я там жила и девчонкой, и взрослой женщиной аж сорок годков. Выгнать меня было черное дело, и оно выйдет боком и тебе, и ему, ваша беда тоже будет черной!

– Но у вас, – принялась объяснять Луиза, – теперь есть чудесный домик и…

Тут старуха взорвалась. Взмахнув руками, она выкрикнула:

– А мне-то чего в этом хорошего? Мне нужно мое собственное жилье и мой собственный очаг, у которого я провела столько лет. А что до тебя и его, то я так скажу: не будет счастья вам в новом красивом доме. Он будет вам черным проклятием! Горе вам, смерть и мои проклятия. Чтоб у тебя лицо сгнило.

Луиза отшатнулась и, спотыкаясь, побежала прочь. «Я должна отсюда убраться, – думала она. – Мы должны продать дом! Нам нужно уехать».

В тот момент подобный исход казался ей простым. Но полное непонимание со стороны Гарри поразило ее.

– Уехать? Продать дом? Из-за угрозы сумасшедшей старухи? Ты сошла с ума.

– Нет, не сошла. Но она… она пугает меня. Я знаю, что-то должно случиться.

– Предоставь миссис Мургатройд мне, – заявил Гарри Лакстон мрачно. – Я с ней разберусь.

К тому времени между Кларисой Вейн и юной миссис Лакстон установились дружеские отношения. Обе девушки были примерно одного возраста, хотя характер и вкусы их различались. В компании Кларисы Луиза чувствовала себя бодрее. Клариса была такая сильная, такая уверенная в себе. В разговоре с ней Луиза упомянула об угрозах со стороны миссис Мургатройд, но Клариса, похоже, считала эту историю скорей досадной, нежели пугающей.

– Это все так глупо, – сказала она. – Должно быть, сильно действует тебе на нервы.

– Знаешь, Клариса, я… я иногда чувствую себя просто напуганной. Сердце так и начинает колотиться в груди.

– Ерунда, ты не должна допускать, чтобы выходки глупой старухи так на тебя влияли. Она сама скоро от них устанет.

Минуту-другую Луиза не отвечала.

– Ну, что скажешь? – спросила Клариса.

Луиза помолчала еще с минуту, затем ее прорвало:

– Ненавижу это место! Ненавижу жить здесь. Рощи, и этот дом, и ужасную тишину по ночам, и странные крики сов. О, и здешних людей, и все остальное.

– Людей. Каких?

– Тех, кто живет в деревне. Этих вечно подглядывающих, сплетничающих старых дев.

– И что они такое говорят? – спросила резко Клариса.

– Не знаю. Ничего особенного. Но у них вечно гадости на уме. Когда с ними говоришь, возникает чувство, будто нельзя никому верить, вообще никому.

Клариса постаралась ее успокоить:

– Забудь о них. Им нечем заняться, кроме сплетен. Большинство мерзостей, о которых болтают, они сами же и выдумывают.

– Жаль, что мы вообще сюда приехали, – сказала Луиза, – но Гарри здесь так нравится. – Ее голос потеплел.

Клариса подумала: «Как она обожает его». И проговорила отрывистым голосом:

– Мне надо идти.

– Скажу шоферу, чтобы он тебя отвез. Приезжай опять поскорее.

Клариса кивнула. Луиза почувствовала облегчение от приезда своей новой подруги. Вернувшись, Гарри застал жену приободрившейся и с тех пор просил ее чаще приглашать Кларису в их дом.

Однажды он сообщил:

– Дорогая, у меня есть для тебя хорошие новости.

– Какие же?

– Я все устроил с Мургатройд. Знаешь, у нее сын в Америке. Ну, я и устроил так, чтобы она к нему поехала. И оплачу ей проезд.

– Ой, Гарри, как чудесно. Теперь, может быть, я все-таки полюблю Кингсдин.

– Полюбишь? Да это самое замечательное место на свете!

Луиза слегка вздрогнула. Ей было не так просто избавиться от суеверных страхов.

Если дамы, проживающие в Сент-Мери-Мид, поначалу и надеялись получить наслаждение, наушничая Луизе о прошлом ее мужа, то вскоре сам Гарри Лакстон развеял их радужные надежды.

Мисс Хармон и Клариса Вейн как раз находились в аптеке мистера Эджа, где первая покупала нафталин, а другая пакетик борной кислоты, когда туда вошли Гарри Лакстон с женой.

Поприветствовав обеих дам, Гарри подошел к прилавку и, едва объявив, что ему нужна зубная щетка, не дал себе закончить начатую фразу и сердечно воскликнул:

– А ну-ка, ну-ка, смотрите, кто тут! Ручаюсь, что это Белла.

Миссис Эдж, поспешившая выйти к прилавку в связи с неожиданным наплывом покупателей, просияла в ответ лучезарной улыбкой, приоткрывшей большие белые зубы. Темноволосая и симпатичная в прошлом девушка теперь превратилась в достаточно миловидную женщину, правда, несколько прибавившую в весе и с немного погрубевшими чертами, но ее большие карие глаза потеплели, когда она произнесла:

– Ну разумеется, это я, Белла, и очень рада опять вас увидеть. Сколько лет прошло.

Гарри обернулся к жене.

– Это Белла, моя прежняя любовь, – объявил он. – Когда-то я совсем потерял от нее голову. Помнишь, Белла?

– Заметь, ты сам это сказал, – ответила миссис Эдж.

Луиза рассмеялась.

– Мой муж обожает встречать старых друзей, – проговорила она.

– О да, – подхватила миссис Эдж, – но и мы вас не забыли, мистер Гарри. Подумать только, женились, а теперь строите новый дом на месте развалин старого Кингсдина, ну просто сказка.

– Вид у тебя прямо цветущий, – не поскупился на комплимент Гарри; миссис Эдж засмеялась и ответила, что с нею-то все в порядке, а вот как насчет его зубной щетки?

Клариса посмотрела на растерянное лицо мисс Хармон и мысленно воскликнула: «Так их, Гарри! Круши и обезоруживай».

– Что за чепуху болтают о старой миссис Мургатройд, будто та околачивается у Кингсдина, трясет кулаками и проклинает новый порядок? – неожиданно обратился к племяннице доктор Хейдок.

– Это не чепуха. Все очень серьезно. Луиза ужасно расстраивается.

– Скажи, пусть не тревожится; когда Мургатройды работали смотрителями, они только и делали, что ворчали и жаловались; прожили они в поместье так долго лишь оттого, что пили; больше их никуда просто не взяли бы.

– Я ей скажу, – проговорила Клариса с большим сомнением в голосе. – Только не думаю, что она поверит. Старуха от ярости то и дело кричит на нее.

– Когда Гарри был мальчишкой, она его обожала. Не понимаю.

– Ну что же, – проговорила Клариса. – Они от нее скоро избавятся. Гарри оплачивает ей поездку в Америку.

Тремя днями позже Луиза расшиблась насмерть, упав с лошади. Двое из развозившего хлеб фургона видели это собственными глазами. При них Луиза выехала из ворот, при них старуха с криком выскочила на дорогу и замахала кулаками, при них конь испугался, прянул в сторону и понес так, что Луиза Лакстон вылетела из седла.

Один из них остался стоять в растерянности у бездыханного тела, тогда как другой бросился к дому за помощью.

Прибежал Гарри Лакстон, и на него было страшно смотреть. Они сняли с фургона дверь и на ней принесли пострадавшую в дом. Та вскоре умерла, не дождавшись доктора и не приходя в сознание».

(На этом рукопись доктора Хейдока заканчивается.)

Когда на следующий день доктор Хейдок подошел к постели больной, он с удовлетворением отметил, что щеки у пациентки порозовели, и вообще мисс Марпл явно ожила.

– Ну, – обратился он к ней, – каков будет ваш приговор?

– А в чем проблема? – вопросом на вопрос ответила та.

– Ах, дорогая, мне ли вам объяснять?

– Думаю, – сказала мисс Марпл, – все дело в непонятном поведении смотрительницы. Почему она себя так странно вела? Да, людям не нравится, когда их гонят из собственного дома, но ведь дом-то был не ее. Конечно, живя в нем, она привыкла ворчать и жаловаться. Да, все это, разумеется, шито белыми нитками. А кстати, что с ней, где она сейчас?

– Сбежала в Ливерпуль. Случившееся напугало ее. Решила подождать лайнер там.

– Все это кое-кому очень на руку, – проговорила мисс Марпл. – Хотя, думается, задачку с поведением смотрительницы в качестве неизвестного решить достаточно просто. Пожалуй, он ее подкупил, разве не так?

– Это ваше заключение?

– А как же, ведь если такое поведение не входило в ее привычки, если она все, как говорится, «разыграла», то, значит, кто-то заплатил ей за подобный «розыгрыш».

– И вы можете назвать имя этого человека?

– Пожалуй, да. Увы, здесь, кажется, опять замешаны деньги. К тому же я давно заметила, что мужчина всегда отдает предпочтение женщинам какого-то одного типа.

– Теперь, похоже, начинаю понимать.

– Конечно, все сходится. Гарри Лакстон когда-то восхищался Беллой Эдж, этакой бойкой смуглянкой. Ваша племянница Клариса принадлежит к тому же самому типу. Но его бедная женушка была совершенно другой – светловолосой, меланхоличной – совсем не его тип. Так что совершенно ясно: он женился ради денег. И убийцей стал из-за них!

– Вы назвали его убийцей?

– И он этого заслуживает. Привлекателен для женщин и понятия не имеет о морали. Думаю, он хотел заполучить деньги Луизы и жениться на вашей племяннице. Кажется, его видели разговаривающим с миссис Эдж. Но я не думаю, что он все еще к ней привязан. Хотя, сдается мне, ради своих целей он заставил бедняжку думать именно так. Осмелюсь утверждать, что вскоре он мог ею помыкать, как хотел.

– Но как все-таки ему удалось подстроить убийство жены, что вы скажете?

Мисс Марпл помолчала несколько минут, уставившись в одну точку задумчивыми голубыми глазами.

– Все было рассчитано по минутам, ведь люди из фургона с хлебом должны были стать свидетелями. Они действительно видели старуху и, разумеется, приписали испуг лошади ее появлению. Но лично я предположила бы духовое ружье или, быть может, рогатку. Ну да, как раз в тот момент, когда лошадь миновала ворота. Разумеется, лошадь взбрыкнула и сбросила миссис Лакстон.

Она замолчала, нахмурившись.

– Вполне вероятно, что та умерла при падении. Но в этом он не мог быть уверен. А он, похоже, из тех, кто тщательно все планирует и ничего не оставляет на волю случая. Кроме того, миссис Эдж могла дать ему что-нибудь подходящее так, чтобы ее муж ничего и не знал. Иначе зачем бы Гарри тратить на нее время? Нет, у него должен был находиться под рукой какой-нибудь сильный наркотик, которым он мог воспользоваться до вашего приезда. Посудите сами, если женщину сбросила лошадь и та расшиблась, а затем умерла, не приходя в сознание, – ну что же, в такой ситуации любой доктор ничего не заподозрит, правда? Он все объяснит шоком или чем-нибудь в этом роде.

Доктор Хейдок молча кивнул.

– А почему заподозрили что-то неладное вы? – спросила мисс Марпл.

– Для этого не нужна была какая-то особенная догадливость с моей стороны, – ответил доктор Хейдок. – Ведь всем хорошо известно, что убийца всегда так горд своей сообразительностью, что не принимает должных мер предосторожности. Я как раз начал произносить слова утешения, которые обычно говорят убитому горем мужу, а мне беднягу действительно было чертовски жаль, когда он откинулся на диванчик, чтобы слегка полицедействовать, и у него из кармана выпал шприц. Он тут же схватил его и выглядел таким растерянным, что это сразу навело меня на размышления. Гарри Лакстон в жизни не кололся, здоровье у него отменное, зачем ему шприц?

На всякий случай произвел аутопсию. Обнаружил строфантин. Остальное просто. Строфантин вскоре нашли у Лакстона, Белла Эдж на допросе покаялась и рассказала, что достала его для своего воздыхателя. И наконец, старуха Мургатройд созналась, что именно Гарри наставил ее на стезю обличений и угроз.

– А как пережила все это ваша племянница?

– Да, этот парень ей нравился, но это не зашло слишком далеко.

Доктор протянул руку и взял рукопись.

– Так что высший балл вам, дорогая мисс Марпл, и высший балл мне за прописанное лекарство. Сегодня вы уже вполне похожи на саму себя.

Полицейский в тумане

Томми был недоволен жизнью. «Блестящие сыщики Бланта» потерпели неудачу, которая больно ударила не только по их карману, но и по их гордости. Приглашенные как профессионалы пролить свет на кражу жемчужного ожерелья в Эдлингтон-Холле, они так и не выполнили своей задачи.

Пока Томми, переодевшись католическим священником, шел по стопам погрязшей в азартных играх графини, а Таппенс «развлекалась» в обществе племянника на площадке для игры в гольф, местный инспектор полиции без шума и пыли арестовал второго лакея, который оказался вором, хорошо известным в полицейском управлении. При этом воришка не стал упираться и чистосердечно признал свою вину.

Томми и Таппенс не оставалось ничего другого, как гордо удалиться. В данный момент они искали утешения в коктейлях, которые подавали в отеле «Гранд Эдлингтон». Томми даже не успел сбросить с себя сутану.

– Вряд ли я похож на патера Брауна, – мрачно заметил он. – Однако зонтик у меня тот, что нужно.

– Этот случай не для Брауна, – заявила Таппенс. – Тут с самого начала нужна особая атмосфера. Нужно делать что-то совершенно обычное, чтобы потом начали происходить самые что ни на есть невообразимые вещи. По крайней мере, так было задумано.

– К сожалению, – возразил Томми, – нам придется вернуться в Лондон. Возможно, невообразимые вещи начнут происходить по пути на вокзал.

Он поднес к губам бокал, но жидкость в нем внезапно расплескалась. Это его по плечу ударила чья-то тяжелая рука, а трубный глас ей под стать прогудел над ухом слова приветствия:

– Кого я вижу! Провалиться мне на этом месте, да это же старина Томми! И не один, а с миссис Томми… Каким ветром вас сюда занесло? От вас ни слуху ни духу уже несколько лет!

– О, да это Балджер! – воскликнул Томми, ставя то, что осталось от его коктейля, и поворачиваясь к владельцу громкого голоса. Это был крупный широкоплечий мужчина лет тридцати со счастливым красным лицом, одетый в костюм для игры в гольф. – Старина Балджер!

– Послушай, приятель, – заявил Балджер (чье настоящее имя, между прочим, было Мервин Исткорт). – Вот уж не знал, что ты принял святой обет. Подумать только, ты теперь священник!

Таппенс расхохоталась. Томми смутился. Внезапно они заметили рядом с собой четвертого человека. Высокое, стройное создание с золотыми волосами и голубыми глазами, красивое до невозможности, в дорогом черном платье с прекрасной горностаевой накидкой. В ушах – огромные жемчужные серьги. Оно… вернее, она улыбалась, и ее улыбка говорила о многом. Например, она утверждала, что ее обладательница прекрасно знает, что второй такой красавицы, как она, нет во всей Англии, а возможно, и на всем свете. Нет-нет, в этой улыбке не было и капли тщеславия. Просто ей это было точно известно, и всё.

И Томми и Таппенс мгновенно ее узнали. До этого они трижды видели ее в «Секретах сердца», и еще столько же раз в другой нашумевшей пьесе, «Огненный столп», и в бессчетном количестве других. Наверное, не было во всей Англии другой такой актрисы, которая сумела бы так завоевать сердца зрителей, как мисс Джильда Глен. О ней писали, что она первая красавица во всей Англии. Впрочем, поговаривали, что и самая глупая.

– Моя старая знакомая, мисс Глен, – произнес Исткорт слегка виноватым тоном, как будто совершил непростительную бестактность, на минуту забыв про столь блистательное создание. – Томми и миссис Томми, позвольте познакомить вас с мисс Джильдой Глен.

Его голос был исполнен гордости. Будучи на балу в обществе мисс Глен, он самодовольно купался в лучах ее красоты и, как ему казалось, всеобщей зависти.

Актриса с нескрываемым интересом посмотрела на Томми.

– Вы действительно священник? – спросила она. – В смысле католический? Мне почему-то казалось, что у них не бывает жен.

Исткорт расхохотался.

– Это да! – прогудел он. – Ты хитрый пес, Томми. Как я рад, миссис Томми, что он не оставил вас и прочие соблазны этого мира.

Джильда Глен даже не посмотрела в его сторону, продолжая озадаченно таращиться на Томми.

– Так вы священник? – потребовала она ответ.

– Редко кто из нас является тем, кем кажется, – уклончиво ответил Томми. – Моя профессия в чем-то сродни священнику. Я отпускаю грехи, выслушиваю исповеди…

– Не слушай его, – перебил его Исткорт. – Он водит тебя за нос

– Так вы не священник? Не понимаю, зачем вам тогда понадобилось облачаться в сутану, – продолжала недоумевать Джильда. – Разве только, если вы…

– Не преступник, скрывающийся от правосудия, – закончил ее мысль Томми. – Нечто противоположное.

– О! – Актриса нахмурила брови и одарила его взглядом прекрасных растерянных глаз

«Интересно, дойдет ли до нее, – подумал Томми, – или только если я скажу открытым текстом, причем в односложных словах?»

Вслух же он произнес следующее:

– Послушай, Балджер, ты, часом, не знаешь расписание поездов на Лондон? А то нам пора домой. Кстати, и далеко ли отсюда до станции?

– Десять минут пешком. Но ты не торопись. Следующий поезд будет лишь в шесть тридцать пять. Сейчас же только без двадцати шесть. Ты только что опоздал на предыдущий.

– А в какую сторону отсюда станция?

– При выходе из отеля повернуть налево, затем… дай подумать… лучше всего пройти по Морган-авеню.

– Морган-авеню? – Мисс Глен вздрогнула и посмотрела на него испуганными глазами.

– Я знаю, о чем ты подумала, – рассмеялся Исткорт. – О Призраке. Вдоль Морган-авеню с одной стороны тянется кладбище. Согласно местным поверьям, некий полицейский, погибший насильственной смертью, бродит по Морган-авеню, потому что когда-то это был его участок. Полицейский-призрак! Вы представляете себе? Но сколько людей клянутся, будто видели его собственными глазами!

– Полицейский? – переспросила мисс Глен и поежилась. – Но ведь на самом деле нет никаких призраков. То есть неужели они все-таки бывают?

Она поднялась, плотнее завернулась в горностаевый палантин и бросила мужчинам:

– До свидания!

Таппенс актриса демонстративно игнорировала на протяжении всего разговора. Вот и теперь она даже не удостоила ее взглядом. Зато уходя, обернулась через плечо и оценивающе посмотрела на Томми.

Не успела она подойти к двери, как ей навстречу попался высокий седой мужчина с красным одутловатым лицом, который при виде ее издал удивленный возглас.

Взяв ее под локоть, он вывел ее в дверь, что-то взволнованно ей рассказывая.

– Красивое создание, не правда ли? – спросил Исткорт. – Мозги как у кролика. Говорят, что она выходит замуж за лорда Леконбери. Кстати, в дверях это он и был.

– Лично на меня он произвел довольно отталкивающее впечатление, – заметила Таппенс.

Исткорт пожал плечами.

– Титул есть титул, – заявил он. – Кроме того, я бы не назвал Леконбери безденежным бароном. Она ни в чем не будет знать отказа. Никто не знает, откуда Джильда родом. Предполагаю, что из какого-то места рядом со сточной канавой. Кстати, есть нечто загадочное в том, что ее занесло сюда. Насколько мне известно, остановилась она не в гостинице. Когда же я попытался выяснить, где же все-таки она остановилась, мисс Глен тотчас же довольно грубо отмахнулась от меня, как умеет делать только она. Эх, хотел бы я знать, в чем тут дело…

Он посмотрел на часы и воскликнул:

– Мне пора! Был рад видеть вас обоих. Надо как-нибудь вечерком встретиться втроем в Лондоне. Пока!

С этими словами Исткорт поспешил прочь. Не успел он уйти, как к Томми и Таппенс приблизился лакей с подносом, на котором лежала записка. Адресат ее не был указан.

– Это вам, сэр, – сказал он, обращаясь к Томми. – От мисс Джильды Глен.

Томми надорвал листок и с любопытством пробежал глазами текст. Внутри оказалось лишь несколько кое-как нацарапанных строк:

Я не уверена, можете ли вы мне помочь. Но вы пойдете той дорогой к станции. Не могли бы вы быть у Уайт-хаус на Морган-авеню в десять минут седьмого?

Искренне ваша,

Джильда Глен

Томми кивнул лакею, и тот удалился, после чего показал записку Таппенс.

– Поразительно! – заявила та. – Это потому, что она до сих пор считает тебя священником?

– Нет, – задумчиво произнес Томми. – Думаю, скорее потому, что до нее наконец дошло, что никакой я не священник… Привет. Это еще что такое?

«Что такое» оказалось молодым человеком с огненно-рыжими волосами и задиристым подбородком, на котором была старая, поношенная одежда. Он вошел в зал и теперь расхаживал взад-вперед, что-то бормоча себе под нос.

– Проклятье! – заявил рыжеволосый сердито и громко. – Что тут еще скажешь? Проклятье!

Он опустился в кресло рядом с молодой парой и злобно посмотрел на них.

– Будь прокляты все женщины, вот что я скажу! – заявил он, свирепо глядя на Таппенс. – Да-да, если хотите, можете закатить скандал. Или выставить меня из отеля. Мне не привыкать! Разве мы не имеем права говорить то, что думаем? С какой стати мы должны все носить в себе, сдерживать наши чувства, улыбаться и говорить то, что говорят другие? Не хочу быть приятным и вежливым. Эх, с каким удовольствием я схватил бы кого-нибудь за горло и медленно придушил!

Он умолк.

– Кого-то конкретного или любого? – поинтересовалась Таппенс.

– Одного конкретного человека, – мрачно ответил молодой человек.

– О, как интересно, – сказала Таппенс. – Не желаете рассказать поподробнее?

– Мое имя Рейли, – ответил рыжеволосый. – Джеймс Рейли. Возможно, вы его слышали. Я написал томик «Пацифистских виршей». Хорошие вещи, даже если это говорю я сам.

– «Пацифистских виршей»?

– Да, а почему бы нет? – воинственно спросил мистер Рейли.

– Что вы, я просто спросила, – поспешила успокоить его Таппенс.

– Я за мир на все времена, – с пафосом заявил мистер Рейли. – К черту войну. И женщин! Женщин! Вы видели это создание, которое только что вертелось здесь? Джильда Глен, называет она себя. Джильда Глен! О боже, как я боготворил эту женщину! И я вот что вам скажу: если у нее есть сердце, то оно на моей стороне. Когда-то она любила меня, и я могу заставить ее полюбить меня вновь. Если же она продаст себя этой навозной куче, этому Леконбери – что ж, помоги ей Господь. Я убью ее своими собственными руками!

Сказав это, рыжеволосый поэт-пацифист поднялся и выбежал из зала.

Томми удивленно выгнул бровь.

– Какой, однако, нервный джентльмен, – пробормотал он. – Таппенс, по-моему, нам пора.

Когда они вышли из отеля, в прохладном вечернем воздухе уже начал сгущаться туман. Следуя совету Исткорта, супруги резко свернули налево и через несколько минут подошли к повороту, обозначенному как Морган-авеню.

Здесь туман был еще гуще. Мягкий и белый, он, извиваясь, плыл мимо них. Слева виднелась высокая стена кладбища. Справа протянулся ряд невысоких домов. Затем дома закончились, а их место заняла высокая живая изгородь.

– Томми, – призналась Таппенс, – мне немножко не по себе. Этот туман и тишина… Как будто на целые мили вокруг кроме нас никого.

– Да, есть такое ощущение, – согласился Томми. – Как будто мы одни во всем мире. Это эффект тумана, потому что мы не видим, что там впереди.

Таппенс кивнула.

– Лишь наши шаги эхом отдаются по тротуару… Ой, что это?

– Что именно?

– Мне показалось, будто я услышала позади нас шаги.

– Если ты будешь себя пугать, то через минуту увидишь призрака, – мягко заметил Томми. – Главное, не нервничай. Или ты боишься, что этот призрак-полицейский вдруг положит руку тебе на плечо?

– Прекрати, Томми! – взвизгнула Таппенс. – Не вкладывай мне в голову такие мысли.

Она обернулась через плечо, всматриваясь в молочно-белый туман, который обволакивал их с головы до ног.

– Я снова их слышу, – прошептала она. – Только теперь они впереди. Томми, только не говори, что ты их не слышишь.

– Нет, что-то я слышу. Да-да, чьи-то шаги у нас за спиной. Кто-то еще идет этой же дорогой на станцию. Интересно…

Он резко остановился и замер. Таппенс негромко ахнула.

Завеса тумана впереди них внезапно самым удивительным образом расступилась, и футах в двадцати от них, как будто материализовавшись из тумана, появилась огромная фигура полицейского. Еще мгновение назад его там не было, как вдруг он предстал перед ними – или, по крайней мере, так показалось их разыгравшемуся воображению. Затем туман слегка откатился назад, и за его спиной, подобно театральным декорациям, появился некий пейзаж.

Внушительного роста полицейский в синей форме. Красный почтовый ящик. Справа от дороги очертания белых стен дома.

– Красный, белый, синий, – проворчал Томми. – Прямо как на флаге… Пойдем, Таппенс, нам нечего бояться.

Полицейский – он сумел это рассмотреть – был настоящий. Более того, он был не так уж и велик ростом, как это показалось из-за тумана.

Увы, стоило им двинуться дальше, как позади них снова раздались шаги, а в следующую секунду их торопливо обогнал какой-то человек. Он свернул возле ворот к белому дому, поднялся по ступенькам и оглушительной дробью постучал в дверь медной колотушкой. Когда Томми и Таппенс дошли до того места, где, пристально глядя на него, застыл полицейский, его уже впустили в дом.

– Похоже, наш джентльмен торопится, – заметил полицейский.

Он говорил медленно и задумчиво, как будто его мыслям требовалось какое-то время, чтобы созреть.

– Такие, как он, вечно куда-то торопятся, – заметил Томми.

Полицейский медленно обернулся и подозрительно посмотрел на него.

– Это ваш знакомый? – резко спросил он. В его голосе явственно слышалось подозрение.

– Нет, – ответил Томми. – Но я чисто случайно знаю, кто он такой. Его имя Рейли.

– А! – протянул полицейский. – Кажется, мне пора.

– Вы не могли бы сказать нам, где находится Уайт-хаус? – спросил у него Томми.

Констебль мотнул головой в сторону белого дома.

– Вон он. Там живет миссис Ханикотт. – Он задумался, как будто решал про себя, делиться с ними ценной информацией или лучше не стоит. – Мнительная особа. Ей постоянно мерещатся взломщики. Вечно просит меня присмотреть за ее домом. Женщины в годах все такие.

– В годах? – уточнил Томми. – Вы, случайно, не знаете, остановилась ли в доме некая молодая особа?

– Молодая особа? – задумчиво переспросил полицейский. – Молодая особа… Нет, боюсь, я ничего о ней не знаю.

– Томми, она могла остановиться где-то еще, – сказала Таппенс. – Или же вообще пока ее здесь нет. Она ушла всего за минуту до нас.

– А! – внезапно воскликнул полицейский. – Теперь припоминаю. Да, в ворота действительно вошла некая молодая особа. Я видел ее, когда шел по дороге. Минуты три-четыре назад.

– В горностаевой накидке? – с волнением уточнила Таппенс.

– Да. У нее вокруг шеи был обернут какой-то кролик, – подтвердил полицейский.

Таппенс улыбнулась. Затем служитель закона пошел дальше – в ту сторону, откуда они только что пришли. Они же приготовились войти в ворота белого дома.

Внезапно внутри раздался сдавленный крик, а в следующий миг входная дверь распахнулась и на крыльцо выбежал Джеймс Рейли. Его бледное лицо было перекошено ужасом, глаза сверкали безумием. Шатаясь, как пьяный, он прошел мимо Томми и Таппенс, как будто даже не заметил их, бормоча себе под нос одну и ту же фразу:

– О боже! О боже! О боже!

Дойдя до ворот, он схватился за столб, как будто боялся упасть. Затем, постояв немного, как будто охваченный внезапной паникой, со всех ног бросился по дороге в направлении, противоположном тому, куда ушел полицейский.

Полицейский в тумане

(продолжение)

Томми и Таппенс озадаченно посмотрели друг на друга.

– Что ж, – произнес Томми. – Похоже, в доме случилось нечто такое, что до смерти перепугало нашего друга Рейли.

Таппенс рассеянно провела пальцем по столбу ворот.

– Должно быть, он испачкал руку красной краской, – заметила она.

– Хм, – скептически хмыкнул Томми. – Думаю, нам нужно поскорее зайти внутрь. Что-то здесь не то.

В дверях дома застыла горничная в белом чепце, возмущенная до такой степени, что в первую минуту не нашлась, что сказать.

– Вы когда-нибудь видели что-то в этом роде, святой отец? – крикнула она, пока Томми поднимался на крыльцо. – Этот тип приходит, спрашивает про молодую леди, бросается наверх – и никаких вам «здравствуйте» или «как поживаете»! Затем она кричит, как дикая кошка, что неудивительно… бедняжка… а он сбегает вниз, причем на нем лица нет, как будто только что увидел призрака. Что бы это все значило?

– С кем ты там разговариваешь у входной двери, Эллен? – раздался откуда-то из коридора скрипучий женский голос.

– Хозяйка, – пояснила Эллен, хотя это было и без того понятно.

Служанка отступила в сторону, и Томми оказался лицом к лицу с худой, немолодой, седовласой женщиной с колючими голубыми глазами, в пенсне и в черном платье с отделкой из стекляруса.

– Миссис Ханикотт? – спросил Томми. – Я пришел проведать мисс Глен.

Миссис Ханикотт смерила его пронзительным взглядом, затем пристально посмотрела на Таппенс, мысленно отмечая все мелочи в ее внешности.

– Ах, вот оно что! – сказала она. – Ну что же, тогда проходите.

Она провела их по коридору в комнату в задней части дома, окна которой выходили в сад. В целом комната была довольно просторная, однако выглядела меньше своих размеров, так как до отказа была забита столами и стульями. В камине пылал огонь, рядом стояла обитая веселеньким ситцем софа. Обои были в узкую серую полоску, по их верху тянулся бордюр с рисунком в розочку. Стены увешаны гравюрами и живописными полотнами.

Комната эта никак не вязалась с такой роскошной особой, какой была мисс Джильда Глен.

– Садитесь, – пригласила миссис Ханикотт. – Во-первых, прошу меня извинить, если я скажу, что не питаю особых симпатий к католичеству. И никогда не рассчитывала увидеть в своем доме католического священника. Но если Джильда перешла в лоно Римской Блудницы, то лично я не вижу в этом ничего удивительного, если учесть, какую жизнь она ведет. Впрочем, могло быть и хуже. Она вообще могла не принадлежать ни к какой церкви. Я была бы лучшего мнения о католических священниках, имей они жен. Я всегда привыкла говорить то, что думаю. А чего стоят эти монастыри! Сколько в них заперто красивых девушек, и никто не знает, какова их дальнейшая судьба… Об этом даже страшно подумать!

Миссис Ханикотт умолкла и перевела дух.

Томми не стал вставать на защиту целибата духовенства, равно как касаться других щекотливых вопросов, а сразу перешел к делу:

– Насколько я понимаю, миссис Ханикотт, мисс Глен сейчас в этом доме?

– Да. Скажу сразу, я этого не одобряю. Брак есть брак, а муж есть муж. Как постелешь постель, так в ней и поспишь.

– Боюсь, я плохо вас понял, – растерянно произнес Томми.

– Я так и подумала. Именно поэтому и пригласила вас войти. Вы можете подняться к Джильде, после того как я высказалась по этому поводу. Она пришла ко мне – после всех этих лет, подумать только! – и попросила меня помочь ей. Хотела, чтобы я посмотрела на этого человека и уговорила его согласиться на развод. Я ей тотчас же заявила, что не желаю иметь с этим ничего общего. Развод – это грех. Но разве я могла отказать родной сестре в крыше над головой? Нет, конечно.

– Родной сестре? – воскликнул Томми.

– Да, Джильда – моя родная сестра. Неужели она вам этого не сказала?

Томми смотрел на нее, разинув рот. Невероятно! Быть того не может! Впрочем, Джильда Глен блистает своей ангельской красотой уже много лет. Помнится, он еще маленьким мальчиком ходил на спектакли с ее участием… Так что да, такое возможно. Но какой контраст! Так вот откуда родом эта блистательная Джильда Глен! Из добропорядочной, но отнюдь не богатой семьи. Как же хорошо она охраняет свой секрет…

– И все же я не могу понять одного, – сказал Томми. – Ваша сестра замужем?

– Убежала из дома и вышла замуж в семнадцать лет, – сухо произнесла миссис Ханикотт. – За человека гораздо ниже себя. Наш отец был пастором. Боже, какой позор! Затем она бросила мужа и пошла на сцену. Стала актрисой! Я за всю свою жизнь ни разу не была в театре. Я не желаю осквернять себя грехом. И вот теперь, после стольких лет, она решила развестись с мужем. Не иначе как собралась замуж за какого-нибудь толстосума. Но муж ни в какую – никаких разводов. Как только она его не уламывала – и грозила, и пыталась подкупить… Я искренне восхищена им.

– А как его имя? – внезапно спросил Томми.

– Вы не поверите, но я не помню. Последний раз я слышала его двадцать лет назад. Отец запретил упоминать его в нашем доме. Я отказалась обсуждать этот вопрос с Джильдой. Мое мнение ей известно, и этого достаточно.

– Его звали, случайно, не Рейли?

– Может быть… Честное слово, не могу вам точно сказать. Оно начисто вылетело из моей головы.

– Тот, о ком я говорю, только что здесь был.

– Ах, этот!.. Я подумала, что он сбежал из сумасшедшего дома. Знаете, я была в кухне, давала распоряжения Эллен. Я только что вернулась в эту комнату и как раз подумала о том, пришла ли она или нет – у нее есть свой ключ, – когда услышала ее. Она на пару минут замешкалась в прихожей, после чего поднялась к себе наверх. Спустя минуты три началась эта катавасия. Я вышла в прихожую и увидела, как какой-то человек взбежал наверх. Затем наверху раздался какой-то крик, а потом снова появился этот тип. На сей раз он как безумный сбежал вниз. Странные вещи творятся на этом свете.

Томми встал.

– Миссис Ханикотт, разрешите нам тотчас же подняться наверх. Я боюсь…

– Чего именно?

– Что в вашем доме нет свежей красной краски.

Миссис Ханикотт недоуменно посмотрела на него:

– Разумеется, нет.

– Этого я и боялся, – серьезно произнес Томми. – Прошу вас, разрешите нам подняться в комнату вашей сестры.

Миссис Ханикотт тотчас умолкла и повела их за собой наверх. В прихожей они увидели Эллен, но та поспешила скрыться в одной из комнат. Открыв первую дверь на втором этаже, миссис Ханикотт переступила порог. Томми и Таппенс вошли вслед за ней.

В следующий миг миссис Ханикотт вскрикнула и отшатнулась.

На диване неподвижно распростерлась фигура в черном платье и горностаевом палантине. Лицо ее было нетронутым – все то же прекрасное, бездушное, похожее на лицо спящего ребенка. На голове сбоку зияла рана – по всей видимости, оставленная каким-то тяжелым предметом, которым ей раскроили череп. Кровь все еще медленно капала на пол, но сама рана уже прекратила кровоточить.

Томми, от ужаса бледный как мел, осмотрел неподвижную фигуру.

– Понятно, – произнес он. – Значит, он все-таки ее не задушил.

– Что вы хотите этим сказать? Кто? – вскричала миссис Ханикотт. – Она мертва?

– О да, миссис Ханикотт, она мертва. Вернее, убита. Вопрос в другом – кем? Впрочем, не такой уж это сложный вопрос. Странно – несмотря на все его угрозы, крайне сомнительно, чтобы ему хватило смелости это сделать…

Томми на минуту задумался, затем решительно повернулся к Таппенс.

– Будь добра, выйди из дома и приведи полицейского или на крайний случай позвони откуда-нибудь в участок.

Таппенс кивнула. Она тоже была бледна как мел. Томми повел миссис Ханикотт вниз.

– Не хотелось бы, чтобы в этом деле возникла какая-нибудь ошибка, – сказал он. – Вы можете сказать, когда именно ваша сестра вошла в дом?

– Помню, – ответила женщина. – Я как раз переводила настенные часы на пять минут назад, как я делаю каждый вечер. Они каждый день убегают на пять минут. По моим наручным часам было ровно восемь минут седьмого, а они идут точно, не убегают и не отстают.

Томми кивнул. Это лишь подтверждало слова полицейского. Тот видел, как женщина в белой меховой накидке вошла в ворота минуты за три до того момента, как к этому месту подошли они с Таппенс. Тогда он сам посмотрел на часы, отметив про себя, что опоздал к назначенной встрече всего на одну минуту.

Существовал крошечный шанс, что кто-то поджидал Джильду Глен в ее комнате. Но если это так, то человек этот должен был прятаться где-то в доме. Но ведь никто из него не выходил – за исключением Джеймса Рейли…

Томми взбежал наверх и быстро, но внимательно осмотрел помещение. Спрятаться здесь было негде.

Тогда он расспросил Эллен. Сообщив ей трагическое известие, сыщик дождался, когда иссякнет поток ее стенаний и обращений к святым, после чего задал ей несколько вопросов: «Скажите, кто-нибудь заходил в дом и справлялся о мисс Глен?» – «Никто». – «Была ли она сама наверху этим вечером?» – «Да, как обычно, в шесть часов, поднялась наверх задернуть шторы. Если не в шесть ровно, то в самом начале седьмого часа. Как раз перед тем, как к ним ворвался, сломав колотушку, этот сумасшедший…» Она бросилась вниз, чтобы открыть ему дверь. Он же явился с черными планами в сердце, будь он проклят, убийца…

Томми решил, что с него достаточно. Тем не менее ему почему-то было жаль Рейли. Не хотелось думать о нем плохо. Но кто, кроме него, мог убить Джильду Глен? Единственные, кто был на тот момент в доме, – это миссис Ханикотт и Эллен.

Услышав в прихожей голоса, Томми пошел посмотреть, кто это, и увидел Таппенс и полицейского, которого до этого встретил на улице. У констебля в руках был блокнот и довольно тупой карандаш, который он исподтишка лизал. Поднявшись наверх, страж закона лишь посмотрел на жертву, добавив при этом, что не будет ничего трогать, ибо в противном случае его ждет нагоняй от инспектора.

Затем он выслушал истерические всхлипы миссис Ханикотт и ее сбивчивые объяснения, время от времени что-то записывая в блокнот. В целом же его присутствие оказало на нее благотворное влияние, и она успокоилась.

Наконец Томми вывел его на пару минут на крыльцо, откуда он затем удалился, чтобы позвонить в управление.

– Послушайте, – сказал Томми. – По вашим словам, вы видели, как покойная входила в ворота. Вы уверены, что она была одна?

– Разумеется, она была одна. С нею никого не было.

– И между тем моментом и другим, когда вы встретили нас, никто не выходил из ворот?

– Ни души.

– Но если бы кто-то вышел, вы увидели бы?

– Конечно же! Но никто не вышел, лишь выбежал этот сумасшедший.

Блюститель законности и правопорядка с важным видом спустился с крыльца. На белом столбе ворот по-прежнему виднелся красный отпечаток чьей-то руки. Полицейский остановился рядом.

– Явный непрофессионал, – укоризненно произнес он. – Кто же оставляет такие улики?

С этими словами он зашагал по дороге.

На следующий день после убийства Томми и Таппенс по-прежнему были в «Гранд-отеле». Томми решил, что ему есть смысл снять с себя сутану.

Джеймса Рейли поймали и посадили за решетку. У его адвоката, мистера Марвелла, только что состоялся долгий разговор с Томми на тему убийства.

– Я никогда не поверю, что Джеймс Рейли убийца, – просто сказал он. – Да, он любитель кидаться угрозами, но не более того.

Томми кивнул.

– Когда вся энергия человека уходит в слова, ее почти не остается на действия. К сожалению, я буду одним из главных свидетелей против него. Разговор, который состоялся между нами незадолго до убийства, выставляет его не в самом выгодном свете. И все же, несмотря ни на что, он мне симпатичен, и будь еще один подозреваемый, я бы сказал, что Джеймс Рейли невиновен. А что говорит он сам?

Адвокат поджал губы.

– Он утверждает, что нашел ее мертвой. Что, разумеется, невозможно. Он цепляется за первую же ложь, которая пришла ему в голову.

– Потому что случись ему говорить правду, это означало бы, что преступление совершила наша сварливая миссис Ханикотт, а это уже из области фантастики. Так что остается только он.

– Помните, горничная услышала ее крик?

– Горничная? Ах да!..

Томми на минуту задумался, а затем произнес:

– Какие, однако, мы доверчивые существа! Верим свидетельским показаниям, как будто это евангельская истина… Но что это на самом деле? Лишь впечатления, переданные в мозг нашими чувствами. Но что, если это ложные впечатления?

Адвокат пожал плечами.

– О да. Мы все знаем, что есть ненадежные свидетели, которые со временем помнят даже больше, чем в начале, причем у них и в мыслях нет кого-то обманывать.

– Я имею в виду не только это. Я хочу сказать, что все мы говорим то, чего на самом деле не было, и даже сами этого не замечаем. Например, и вы, и я, вне всякого сомнения, не раз говорили «принесли почту», хотя на самом деле лишь слышали двойной стук в дверь или громыхание почтового ящика. Девять раз из десяти мы были правы – действительно, это почтальон принес почту. Но в десятый раз это может быть лишь уличный мальчишка, который задумал подшутить над нами. Теперь вы меня поняли?

– В целом да, – неуверенно протянул Марвелл. – Одно непонятно, на что вы намекаете?

– Вот как?.. Впрочем, я и сам не уверен. Но, кажется, начинаю понимать… Это как палка. Таппенс, ты помнишь? Один ее конец всегда смотрит в одну сторону, а противоположный – в другую. Все зависит от того, за какой конец вы ее держите. Двери открываются, но они и закрываются. Люди поднимаются наверх, но они также спускаются вниз. Коробки закрываются, но они также и открываются.

– Ты это о чем? – не поняла Таппенс.

– На самом деле все проще простого, – сказал Томми. – И тем не менее до меня это только что дошло. Откуда вы знаете, что кто-то вошел в дом? Вы слышите, как дверь открылась, а потом захлопнулась, и если вы кого-то ждете, то подумаете, что кто-то вошел. Хотя на самом деле с тем же успехом кто-то мог выйти из дома.

– Но ведь мисс Глен не выходила из дома?

– Нет, и мы точно это знаем. Вышел кто-то другой – убийца.

– Тогда как же она вошла?

– Она вошла в тот момент, когда миссис Ханикотт на кухне разговаривала с Эллен. Они не слышали, как она вошла. Миссис Ханикотт вернулась в гостиную, задумалась о том, пришла ли сестра, и начала поправлять стрелки часов. В следующий миг она услышала, как Джильда вошла и зашагала вверх по лестнице.

– И что это было? Ну, эти шаги вверх по лестнице?

– Это была Эллен. Она поднялась наверх, чтобы задернуть шторы. Помнишь, миссис Ханикотт сказала, что ее сестра перед тем, как подняться к себе, на минуту замешкалась? Эта пауза – то самое время, какое потребовалось Эллен для того, чтобы выйти из кухни в прихожую. Она на секунду разминулась с убийцей.

– Но, Томми! – воскликнула Таппенс. – А крик?

– Это кричал Джеймс Рейли. Кстати, ты заметила, какой высокий у него голос? В моменты эмоционального напряжения многие мужчины кричат женскими голосами.

– Но убийца?.. Мы бы его увидели.

– А мы его видели. Мы даже разговаривали с ним. Ты помнишь, как внезапно появился полицейский? Это потому, что он вышел из ворот, а в тот момент туман слегка рассеялся. Помнишь, мы с тобой даже вздрогнули от испуга… В конце концов, хотя мы никогда об этом не задумываемся, полицейские такие же люди, как и все мы. Они любят, они ненавидят, они женятся…

Думаю, Джильда Глен внезапно встретила у ворот своего мужа и привела его в дом, чтобы уломать его дать ей развод. Вспомним и то, что, в отличие от Рейли, у него не было времени выплеснуть свои эмоции. Он пришел в ярость, а в руке, как назло, оказалась дубинка…

Случай с богатой женщиной[27]

Мистеру Паркеру Пайну принесли визитную карточку миссис Абнер Раймер. Это имя было ему хорошо известно, и он удивленно поднял брови.

В следующую минуту посетительницу ввели к нему в кабинет.

Миссис Раймер была высокой, широкой в кости женщиной. Фигура ее была далека от идеальной, а вельветовое платье и тяжелая меховая шуба совсем не скрывали ее недостатки. Суставы на руках сильно распухли, а лицо было большим, широким и ярко накрашенным. Темные волосы были причесаны по последней моде, а шляпка намекала на наличие под ней шиньона.

Кивнув, миссис Раймер бросилась в кресло.

– Доброе утро. – Говорила она с грубым акцентом. – Если вы действительно хоть что-то можете, то помогите мне избавиться от денег!

– Довольно оригинально, – пробормотал мистер Паркер. – Такую просьбу редко услышишь в наше время. А у вас что, какие-то проблемы с этим, миссис Раймер?

– Ну да, – откровенно заявила дама. – У меня три меховые шубы, множество парижских нарядов и всего такого. У меня машина и дом на Парк-лейн[28]. У меня есть яхта, но я не люблю море. Есть масса этих выпендрежных слуг, которые смотрят на меня сверху вниз. Я немного путешествовала и побывала кое-где за границей. И я возблагодарила бы Бога, если б он подсказал мне, что бы мне еще купить такое-этакое. – Она с надеждой взглянула на мистера Пайна.

– Но ведь есть же благотворительность, – напомнил он.

– Что? Вы имеете в виду, чтобы я раздала свои деньги? Ну уж нет, этого не будет! Все мои деньги честно заработаны, и заработаны тяжелым трудом! И если вы думаете, что я начну просто раздавать их ни за что ни про что, вы глубоко ошибаетесь. Я хочу их потратить и получить от этого какое-то удовольствие. Так вот, если у вас есть какие-то идеи в этом смысле, то хорошее вознаграждение я вам гарантирую.

– Очень интересное предложение, – признался Пайн. – Вы ничего не сказали о загородном поместье.

– Совсем позабыла, но оно у меня есть. Скука смертная.

– Расскажите мне о себе. Вашу проблему не так-то легко решить.

– С удовольствием. Мне совсем за себя не стыдно. Я работала на ферме, когда была еще девочкой. И работенка была не из легких. А потом я закрутила с Абнером – он был работником на соседней мельнице. Восемь лет он меня обхаживал, а потом мы поженились.

– И были тогда счастливы? – спросил Паркер.

– Точно, была. Он был хорошим человеком, мой Абнер. Хотя жизнь нам досталась совсем не легкая – он дважды терял работу, а тут еще пошли дети… Четверо у нас их было – трое мальчиков и девочка. И всех их прибрал Господь. Ежели хоть один вырос бы, то, думаю, все бы пошло по-другому. – Неожиданно лицо женщины смягчилось и помолодело. – У него была слабая грудь, у моего Абнера. И поэтому его не взяли в армию. Ну, а дома он развернулся. Его даже сделали мастером – очень умный был, да. И вот мой Абнер придумал какой-то процесс – и хозяева обошлись с ним по-честному, должна вам заметить, заплатили ему неплохие деньги. А мой Абнер истратил их на еще одну свою идею. И вот тогда деньги потекли рекой, да. И все еще продолжают течь. Поверьте мне, поначалу это было здорово. Дом с ванной, и у каждого свой слуга. И никакой готовки, уборки или штопки, да. Знай себе посиживай на шелковых подушках да позванивай в колокольчик, чтобы, значит, несли чай – прям-таки графиня какая-то! Это было здорово, и нам чертовски нравилось, да. Ну, а потом мы переехали в Лондон. И одежду я себе стала шить у этих модных портных. А потом мы поехали в Париж и на Ривьеру – и это тоже было здорово, да.

– Ну, а что потом? – поинтересовался мистер Пайн.

– А потом, глядишь, мы к такому и привыкли, – продолжила миссис Раймер. – И в этом не было такого уж веселья. Случались даже дни, когда мы не удосуживались заказать нормальную еду – это мы-то, у которых выбор был неограничен, да. А ванна? Да одной ванны в день больше чем достаточно! А здоровье Абнера меж тем стало хуже. Ну, и мы заплатили врачам хорошие деньги, да, а они все равно ничего не смогли сделать. И пробовали и то, и другое, и третье. Но все бесполезно, и мой Абнер помер. – Женщина сделала паузу. – Он был еще молодым, всего-то сорок три года.

Мистер Паркер Пайн сочувственно кивнул.

– Все это было пять лет назад. Деньги все еще текут рекой. И жалко, когда с ними ничего не можешь сделать. Но я ж уже вам сказала, что больше не могу придумать ни одной покупки – все у меня уже есть, да.

– Другими словами, – вмешался мистер Паркер Пайн, – ваша жизнь скучна и вы не получаете от нее никакого удовольствия.

– Я от нее просто устала, – мрачно согласилась миссис Раймер. – Друзей у меня нету. Новые только и ждут, когда я сделаю взносы в какой-нибудь фонд, а потом смеются у меня за спиной, да. А старые не хотят иметь со мной ничего общего, да. Моя машина заставляет их стесняться себя. Так вы можете что-то сделать или предложить, а?

– Возможно, что мне это удастся, – медленно произнес ее собеседник. – Это будет непросто, но надежды я не теряю. Думаю, мне удастся вернуть вам то, что вы потеряли, – интерес к жизни.

– А как? – резко спросила миссис Раймер.

– А вот это уже, – ответил мистер Паркер Пайн, – мой профессиональный секрет. Я никогда заранее не раскрываю своих методов. Вопрос вот в чем: согласны ли вы рискнуть? Я не могу дать стопроцентную гарантию, но, полагаю, вероятность успеха достаточно высока. Однако мне придется прибегнуть к нестандартным методам, так что это будет недешево. Моя плата составит одну тысячу фунтов, и деньги вперед.

– Ну, уж вы сказанете так сказанете! – В голосе Амелии Раймер послышалось уважение. – Думаю, что рискну. Я привыкла платить по максимуму, да. Тока смотрите, ежели я за что-то заплатила, то будьте уверены, получу это любым способом!

– Конечно, получите, – ответил мистер Пайн. – Можете не сомневаться.

– Чек я пришлю вам вечером, – пообещала женщина, вставая. – Совсем не понимаю, почему я вам поверила. Ведь верно говорят, дураки и деньги вместе долго не живут. Правда, я совсем не дура, да. А вы человек наглый, ежели пишете во всех газетах, что можете дать людям счастье, да!

– Эти объявления приносят мне очень даже немало, – заметил Паркер. – И если то, что я пишу, – неправда, то я потеряю эти деньги. Я знаю, что может быть причиной несчастья, и, соответственно, хорошо понимаю, что надо сделать, чтобы достичь обратного эффекта.

Миссис Раймер с сомнением покачала головой и удалилась, оставив после себя аромат дорогих запахов.

В кабинет вошел красавец Клод Латрелл.

– Есть что-нибудь для меня?

– Все не так просто, – покачал головой его начальник. – Случай довольно сложный. Боюсь, что нам придется пойти на некоторый риск. Применить нестандартный подход.

– Миссис Оливер? – уточнил Клод.

Мистер Пайн улыбнулся при упоминании о всемирно известной писательнице.

– Миссис Оливер, – заметил он, – действительно самая приличная из всех нас. Но я думаю о необычном и дерзком ходе. Кстати, позвоните доктору Антробусу.

– Доктору Антробусу?

– Да, нам понадобятся его услуги.

* * *

Прошла неделя, и миссис Раймер еще раз вошла в кабинет мистера Паркера Пайна. Он встал ей навстречу.

– Уверяю вас, – произнес он, – что эта задержка была вызвана необходимостью подготовить массу вещей. Мне пришлось обратиться за помощью к довольно необычным людям, которые приехали сюда издалека.

– Ах вот как! – подозрительно произнесла Амелия. Все это время она боялась, что по чеку, который она выписала, уже получили тысячу фунтов, и все на этом закончилось.

Мистер Паркер нажал на кнопку звонка, и в кабинет вошла молодая темноволосая девушка восточной наружности, одетая в форму медицинской сестры.

– Все готово, сестра де Сара? – спросил ее Пайн.

– Да, доктор Константин ожидает нас, – ответила девушка.

– Что вы собираетесь делать? – занервничала клиентка.

– Я собираюсь ввести вас в мир восточного волшебства, моя дорогая, – ответил Паркер Пайн.

Миссис Раймер вслед за сестрой поднялась на следующий этаж. Там ее проводили в комнату, которая совершенно не была похожа на остальные помещения в доме. Стены были задрапированы восточными тканями, повсюду стояли диваны с мягкими подушками, а на полу лежали прекрасные мягкие ковры. В комнате мужчина склонился над чайником с кофе. Он выпрямился, когда они вошли.

– Доктор Константин, – представила его медсестра.

Хотя доктор и был одет в европейский костюм, у него было смуглое лицо и темные, острые глаза. Они делали его взгляд очень проницательным.

– Так вот это и есть мой пациент? – спросил он низким, резонирующим голосом.

– Я не пациент, – ответила миссис Раймер.

– Ваше тело здорово, – произнес Константин, – чего не скажешь о вашей душе. Мы, жители Востока, знаем, как лечить душу. Присаживайтесь и выпейте чашечку кофе.

Миссис Раймер уселась и приняла из его рук маленькую чашку ароматного напитка. Пока она пила его, врач говорил не переставая:

– Здесь, на Западе, врачи лечат только тело. И в этом их ошибка. Тело – это ведь только инструмент души, из которого та извлекает разные звуки. Они могут быть слабыми и печальными, а могут быть громкими и полными жажды жизни. Именно это мы и хотим вам вернуть. У вас много денег, и вы должны тратить их и получать от этого удовольствие. В вашей жизни опять появится смысл. Это очень просто, просто, просто…

Миссис Раймер почувствовала слабость. Фигуры доктора и медсестры расплывались, как в тумане. Неожиданно она ощутила безоблачное счастье и непреодолимое желание уснуть. Фигура врача выросла, и весь окружающий мир тоже стал увеличиваться в размерах.

Доктор смотрел ей прямо в глаза.

– Спите, – повторял он. – Спите. Ваши веки закрываются. Вы скоро заснете. Вы будете спать. Спать…

Веки миссис Раймер сомкнулись, и она уплыла в этот прекрасный необъятный мир.

* * *

Когда она вновь открыла глаза, то ей показалось, что прошло очень много времени. Миссис Раймер смутно помнила какие-то вещи – странные, невероятные сны… Потом она просыпалась, потом опять были сны… Женщина смутно вспомнила какую-то машину и темноволосую девушку в форме медсестры, которая наклонялась над ней.

Но не важно – теперь она совсем проснулась, и проснулась в собственной кровати.

Но была ли это ее собственная кровать? Чувствовала миссис Раймер себя в ней как-то по-другому. Постель не была такой мягкой, как ее собственная. Чем-то она напоминала давно прошедшие времена. Женщина пошевелилась, и кровать заскрипела. Ее кровать на Парк-лейн не скрипела никогда.

Она осмотрелась. Это точно не Парк-лейн. Больница? Нет, решила миссис Раймер, и не больница. И не гостиница. Просто пустая комната, со стенами, выкрашенными в какой-то непонятный оттенок лилового цвета. Потрепанный умывальник с таким же потрепанным кувшином на нем. Потрепанный комод и металлические трубы. На крючках в стене висела незнакомая одежда. Кровать была накрыта много раз заштопанным одеялом, под которым лежала она сама.

– Где я? – вслух спросила миссис Раймер.

Дверь открылась, и в нее вошла невысокая пухлая женщина. У нее были розовые щеки и смешливое выражение лица. Ее рукава были закатаны, и она носила фартук.

– Ну, наконец! – воскликнула она. – Мы проснулись! Входите же, доктор!

Миссис Раймер уже открыла было рот, чтобы что-то сказать, но так и не произнесла ни слова, потому что вошедший вслед за женщиной мужчина ничем не напоминал смуглого, элегантного доктора Константина. Это был пожилой, согнутый человек, который носил толстые очки.

– Ну, так-то лучше, – произнес он, подходя к миссис Раймер и беря ее за руку. – Теперь вы уже скоро поправитесь, милочка.

– А что со мной произошло? – потребовала миссис Раймер.

– У вас был судорожный припадок, – ответил врач. – Пару дней вы были без сознания. Но беспокоиться совершенно не о чем.

– Ну и напугала же ты нас, Ханна! – произнесла пухлая женщина. – К тому же ты еще и бредила, несла всякую ерунду.

– Да, да, миссис Гарднер, – согласился с ней медик. – Но давайте не будем волновать нашу пациентку. Совсем скоро вы уже встанете, милочка.

– И не беспокойся о работе, Ханна, – сказала миссис Гарднер. – Миссис Робертс мне помогает, так что у нас все в порядке. Просто лежи и поправляйся, милая.

– А почему вы зовете меня Ханной? – спросила миссис Раймер.

– Ну, потому что это твое имя, – с удивлением ответила толстушка.

– Нет, неправда. Меня зовут Амелия. Амелия Раймер. Миссис Абнер Раймер.

Доктор и миссис Гарднер переглянулись.

– Знаешь, тебе надо еще полежать, – предложила полная женщина.

– Да, да. И не надо волноваться, – подтвердил врач.

Они вышли, а миссис Раймер осталась лежать в постели, так ничего и не поняв. Почему они называют ее Ханной и откуда взялся этот изумленно-недоверчивый взгляд, когда она назвала им свое настоящее имя? Где она и что, в конце концов, с ней произошло?

Миссис Раймер выбралась из кровати. Она не очень твердо держалась на ногах, но все-таки медленно прошла к небольшому окну и выглянула из него – на двор фермы! Совершенно ошарашенная, женщина вернулась в постель. Что она делает на ферме, которую никогда прежде не видела?

В комнату опять вошла миссис Гарднер с чашкой бульона на подносе.

– Что я делаю в этом доме? – начала свой допрос миссис Раймер. – Кто привез меня сюда?

– Никто тебя никуда не привозил, милочка. Это твой дом. По крайней мере, последние пять лет ты живешь именно здесь – и за все это время мне ни разу не пришло в голову, что ты подвержена каким-то приступам.

– Живу здесь? Пять лет?!

– Именно. Послушай, Ханна, ты же не хочешь сказать, что ничего не помнишь?

– Я никогда здесь не жила! И я никогда раньше вас не видела.

– Послушай, ты просто приболела и кое-что забыла.

– Я никогда не жила здесь!

– Нет, жила, моя милая, – неожиданно миссис Гарднер бросилась к обшарпанному комоду и вернулась оттуда со старой выцветшей фотографией в рамке, которую она протянула миссис Раймер.

На фото были изображены четверо: бородатый мужчина, пухлая женщина (сама миссис Гарднер), высокий тощий мужчина с приятной, хотя и несколько овечьей улыбкой и женщина в цветастом платье и переднике – сама Амелия!

Не веря своим глазам, миссис Раймер смотрела на фотографию. Миссис Гарднер осторожно поставила чашку рядом с ней и потихоньку вышла из комнаты.

Чисто механически миссис Раймер отхлебнула бульон. Он был хорош – крепкий и горячий. Все это время мозг ее лихорадочно работал. Кто здесь сошел с ума? Миссис Гарднер или она сама? Одна из них точно сумасшедшая! Но ведь есть еще и доктор…

– Я – Амелия Раймер, – твердо сказала женщина самой себе. – Я знаю, что я Амелия Раймер, и никто не убедит меня, что это не так.

Женщина допила бульон и поставила чашку на поднос. Ее внимание привлекла сложенная газета, и, развернув ее, она посмотрела на дату. 19 октября. А когда она ходила в офис мистера Пайна? То ли пятнадцатого, то ли шестнадцатого. Значит, без сознания она была около трех дней.

– Этот врач – негодяй! – гневно произнесла миссис Раймер.

Но в то же время она слегка успокоилась. Ей доводилось слышать о случаях, когда люди забывали, кто они такие, на долгие годы. Она боялась, что нечто подобное случилось и с ней.

Женщина стала бесцельно листать газету, пока одна заметка не бросилась ей в глаза:

«Миссис Абнер Раймер, вдова Абнера Раймера, “пуговичного короля”, была вчера доставлена в частную клинику для душевнобольных. Последние два дня миссис Раймер настаивала на том, что она – это не она, а служанка Ханна Мурхаус».

– Ханна Мурхаус! Так вот в чем дело, – сказала себе под нос Амелия. – Она – это я, а я – это она. Вроде как местами поменялись… Ну что же, это мы скоро исправим! Если этот врун с елейным голоском, этот Паркер Пайн, собирается играть со мной в игры…

Еще через минуту она наткнулась на фамилию Константин, которую обнаружила на следующей странице. На этот раз это был заголовок:

ДОКТОР КОНСТАНТИН РАССКАЗЫВАЕТ

В своей прощальной лекции перед отъездом в Японию доктор Клод Константин выдвинул несколько удивительных теорий. Он объявил о том, что существование души можно доказать тем, что душа человека может быть перенесена из одного тела в другое. Во время своих исследований, которые проводились на Востоке, доктор Константин, по его словам, смог совершить успешный двойной перенос души – душа из загипнотизированного тела А была перенесена в загипнотизированное тело Б, и наоборот. Выйдя из гипноза, А объявила себя Б, а Б была уверена, что она А. Для того чтобы подобный эксперимент прошел успешно, необходимо было найти двух очень похожих друг на друга женщин. Ни для кого не секрет, что люди, сильно похожие друг на друга, находятся en rapport[29]. Это очень хорошо видно на примере близнецов, однако и люди, не являющиеся родственниками и иногда находящиеся на разных концах социальной лестницы, но похожие физически, демонстрируют такую же гармонию.

– Негодяй! Абсолютный негодяй! – воскликнула миссис Раймер, отбросив газету.

Теперь она поняла весь план. Это был подлый план, направленный на то, чтобы завладеть ее деньгами. Ханна Мурхаус оказалась игрушкой в руках мистера Пайна – скорее всего, невинной игрушкой. А этот фантастический план они претворили в жизнь с Константином, этим дьяволом в человеческом обличье.

Но она выведет его на чистую воду! Она еще покажет ему, что к чему! Ведь есть же на свете закон, наконец! Она всем расскажет…

Внезапно миссис Раймер остановилась. Она вспомнила первую заметку. Мурхаус не была такой уж безответной овечкой – она протестовала. Она назвала себя. И что из этого получилось?

– Бедняжку упекли в дурдом, – сама себе ответила миссис Раймер.

По ее спине пробежали мурашки.

Дурдом. Если они вас туда заберут, то на волю вы уже не выйдете. Чем больше вы будете утверждать, что нормальны, тем меньше вам будут верить. Там вы есть, и там вы останетесь навечно. Нет уж, так рисковать Амелия не собиралась!

Дверь открылась, и в комнату вошла миссис Гарднер.

– Ах, так мы выпили бульончик, моя дорогая? Вот и умница! Скоро ты совсем поправишься.

– Когда я заболела? – Голос миссис Раймер прозвучал очень настойчиво.

– Дай вспомнить… Три дня назад, аккурат в среду. Пятнадцатого числа. Где-то около четырех часов дня.

– Ах вот как!

Слова хозяйки дома были полны смысла. Ведь именно около четырех часов миссис Раймер вошла в кабинет доктора Константина.

– Ты сползла со стула, – продолжила свой рассказ миссис Гарднер. – «Ой», – сказала ты. «Ой, ой», – именно так. А потом: «Я засыпаю» – это уже сонным голосом: «Я засыпаю». И ты действительно заснула, а мы положили тебя в постель и послали за доктором, и ты так и была в этой постели до сегодняшнего дня.

– Я полагаю, – закинула удочку миссис Раймер, – что у вас нет никакого способа убедиться, что я – это я, кроме моей физиономии. Не так ли?

– Довольно странно то, что ты говоришь, – заметила ее собеседница. – Что может быть лучше человеческого лица, когда речь идет об узнавании человека? Но если тебе будет от этого легче, то у тебя есть родинка.

– Родинка? – переспросила Амелия, улыбнувшись. Никаких родинок у нее отродясь не было.

– На правом локте, такая красная, – пояснила миссис Гарнер. – Можешь сама убедиться, милочка.

– Вот и доказательство, – сказала сама себе миссис Раймер. Она знала, что никакой родинки на правом локте у нее нет, и подняла рукав своей ночной рубашки. И увидела на правом локте красную родинку.

Амелия разрыдалась.

Через четыре дня миссис Раймер встала на ноги. За это время она обдумала несколько планов действия – и от всех отказалась.

Конечно, она может показать заметку в газете миссис Гарднер и попытаться ей все объяснить. Но поверит ли она ей? Миссис Раймер была убеждена, что нет.

Она может обратиться в полицию. Но поверят ли ей там? Ответ, скорее всего, тоже отрицательный.

Она может появиться в офисе мистера Пайна. Эта идея понравилась женщине больше всего. С одной стороны, она хотела высказать этому негодяю с елейным голоском все, что она о нем думает. Но от этого плана ей пришлось отказаться по совершенно прозаической причине. Она находилась в Корнуолле (это Амелия в конце концов смогла выяснить), и у нее не было денег, чтобы добраться до Лондона. Два шиллинга и четыре пенса в поношенном кошельке были всей ее наличностью.

Поэтому на четвертый день после того, как она встретилась с доктором Константином, миссис Раймер приняла основополагающее решение. Она на какое-то время смирится с тем, что с ней произошло. Если они утверждают, что она Ханна Мурхаус, то она ею станет. Она смирится с этой ролью, а позже, когда скопит достаточно денег, отправится в Лондон и хорошенько прищучит этого негодяя.

* * *

Придя к такому решению, миссис Раймер совершенно спокойно приняла на себя свою новую роль. Более того, она нашла в этом даже какое-то развлечение. История повторялась еще раз. Эта жизнь напомнила ей о ее детстве. Как же давно это было!

После стольких лет безделья работа поначалу показалась ей довольно тяжелой, но уже через неделю Амелия заметила, что все глубже и глубже погружается в жизнь фермы.

Миссис Гарднер оказалась приятной женщиной с добрым характером. Ее муж, крупный молчаливый мужчина, тоже был добр к ней. Худой, улыбающийся мужчина с фотографии давно исчез – его место занял другой помощник, сорокапятилетний добродушный гигант. Он медленно говорил и думал, но в глазах его поблескивали робкие голубые искорки.

Неделя проходила за неделей. Наконец наступил день, когда у миссис Раймер оказалось достаточно денег, чтобы оплатить поездку в Лондон. Но она туда не поехала. Женщина решила отложить поездку. Она подумала, что времени у нее достаточно, а мысль о сумасшедшем доме все еще не покидала ее. Этот негодяй Паркер Пайн слишком умен. Он наверняка найдет врача, который подтвердит, что она сумасшедшая, и ее упекут за решетку так, что об этом никто и не узнает.

– А кроме того, – говорила миссис Раймер сама себе, – такие перемены идут только на пользу.

Она рано вставала и много работала. Джо Уэлш, новый помощник, в ту зиму много болел, и она вместе с миссис Гарднер ухаживала за ним. Великан так трогательно от них зависел…

Пришла весна – время окота овец. На полях расцвели дикие цветы, и воздух наполнился какой-то опасной нежностью. Уэлш помогал Ханне с ее работой, а Ханна штопала его вещи.

Иногда, по воскресеньям, они ходили гулять. Джо был вдовцом. Его жена умерла четыре года назад, и после ее смерти, по его собственному признанию, он стал сильно закладывать за воротник. Правда, сейчас он больше не ходил в «Корону». Он купил себе новую одежду, и супруги Гарднер радостно улыбались чему-то.

Ханна любила шутить над Джо. Она высмеивала его неуклюжесть, но работник совсем не возражал против этого – он выглядел застенчивым и одновременно счастливым человеком.

После весны наступило лето – в тот год оно было очень хорошим. Все много трудились.

Закончился сбор урожая. Листья на деревьях стали красными и золотыми.

И вот восьмого октября Ханна подняла глаза от грядки с капустой, которую она собирала, и увидела мистера Паркера Пайна, облокотившегося о загородку.

– Вы! – воскликнула женщина, известная ранее под именем миссис Раймер. – Вы…

Какое-то время она говорила, не останавливаясь, а когда закончила, то долго не могла восстановить дыхание.

– Совершенно с вами согласен, – спокойно улыбнулся в ответ мистер Пайн.

– Вы обманщик и плут, вот вы кто! – повторила еще раз миссис Раймер. – Вы, с этим вашим Константином и гипнозом, и этой бедняжкой Ханной Мурхаус, которую вы заперли с этими психами!..

– Нет, – сказал мистер Паркер Пайн, – здесь вы плохо обо мне думаете. Ханна Мурхаус отнюдь не в дурдоме. Она никогда не существовала в реальности.

– Да неужели? – спросила миссис Раймер с издевкой. – А как же ее фото, которое я видела своими собственными глазами?

– Подделка, – ответил Пайн. – Это совсем несложно сделать.

– А заметка о ней в газете?

– Вся газета была напечатана в одном экземпляре для того только, чтобы поместить там те два материала, которые могли бы вас убедить. И они-таки вас убедили.

– А этот мерзавец Константин?

– Вымышленное имя, которым воспользовался один из моих друзей со способностями к лицедейству.

– Вот это да! – фыркнула миссис Раймер. – Сейчас еще окажется, что и меня вы не гипнотизировали, не так ли?

– Ну, если говорить начистоту, то да, не гипнотизировали. Вы выпили ваш кофе, в который была подмешана индийская конопля. Позже мы использовали и другие лекарства, а потом вас привезли сюда и позволили прийти в себя.

– Так, значит, миссис Гарднер знала обо всем с самого начала? – спросила Амелия.

Паркер Пайн утвердительно кивнул.

– Уверена, что вы ее подкупили! Или навешали ей лапши на уши!

– Миссис Гарднер мне полностью доверяет, – сказал мистер Пайн. – Однажды мне удалось спасти ее сына от заключения.

Что-то в его манерах заставило миссис Раймер неожиданно замолчать.

– А как же родинка? – спросила она наконец.

– Она уже сильно побледнела, – улыбнулся мистер Пайн. – Месяцев через шесть от нее вообще ничего не останется.

– Ну, и для чего же тогда было затеяно все это фиглярство? Сделать из меня идиотку? Или превратить меня в простую служанку – это меня-то, со всеми моими деньгами в банке?.. Хотя, наверное, я могу и не спрашивать. Вы наверняка всласть попользовались моими денежками, приятель. И все это надо было именно для этого.

– Правда состоит в том, – произнес мистер Паркер Пайн, – что, пока вы находились под влиянием препаратов, я заставил вас подписать доверенность на мое имя, и что, пока вы, так сказать, отсутствовали, я принял на себя управление всеми вашими финансами. Могу вас заверить, мадам, что за исключением той тысячи фунтов, которую вы мне сами заплатили, я не взял у вас ни копейки. Скажу даже больше – благодаря профессиональным инвестициям ваше состояние даже увеличилось. – И он беззаботно улыбнулся женщине.

– Тогда зачем же… – начала Амелия.

– Позвольте задать вам один вопрос, миссис Раймер, – прервал ее Пайн. – Вы же честная женщина и, надеюсь, дадите мне честный ответ. Я хочу спросить вас, счастливы ли вы.

– Счастлива ли я? Вот уж вопрос так вопрос! Украсть деньги бедной женщины, да еще и спросить ее, счастлива ли она! Меня восхищает ваша наглость!

– Вы все еще сердитесь на меня, – сказал мужчина. – И это совершенно естественно. Но давайте на минуту забудем о моих преступлениях. Миссис Раймер, когда вы впервые появились у меня в офисе ровно год назад, вы были несчастной женщиной. А теперь вы можете сказать то же самое? Если да, то я приношу вам свои извинения и вы можете предпринять против меня все, что вам заблагорассудится. Более того, я верну вам ту тысячу фунтов, которую вы мне заплатили. Ну, так скажите, миссис Раймер, вы все еще несчастны?

Женщина долго смотрела на мистера Паркера Пайна, а потом наконец заговорила, опустив глаза.

– Нет, – произнесла она. – Я не могу сказать, что я несчастна. – В ее тоне послышались нотки удивления. – Я признаю, что вы поместили меня сюда. И что я никогда еще не была так счастлива с того момента, как умер бедняжка Абнер. Я… я собираюсь замуж за мужчину, который здесь работает, за Джо Уэлша. Свадьба назначена на следующее воскресенье… то есть планировалось, что она состоится в следующее воскресенье…

– Ну, а теперь, естественно, все изменилось?

Миссис Раймер покраснела и сделала шаг вперед.

– Что значит «изменилось»? Вы что думаете – если у меня будут все деньги в мире, это сделает из меня леди? Спасибочки вам, но я не хочу быть леди! Это совершенно беспомощные и никому не нужные женщины. Джо достаточно хорош для меня, а я – для него. Мы подходим друг другу и будем счастливы вместе. А что касается вас, мистер Вонючка-Паркер, то убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову и не вмешивайтесь в то, во что вам вмешиваться не следует!

Мистер Пайн достал из кармана лист бумаги и протянул его женщине.

– Это доверенность, – пояснил он. – Мне что, порвать ее? Как я полагаю, теперь вы будете сами заниматься своими деньгами.

На лице миссис Раймер появилось странное выражение. Она оттолкнула бумагу.

– Заберите ее. Я много чего здесь вам наговорила, и что-то из этого вы, без сомнения, заслужили. И в то же время я вам доверяю. Мне нужно, чтобы вы перевели в здешний банк семьсот фунтов – именно столько стоит ферма, которую мы присмотрели. А все остальное… Ведь есть же еще и благотворительность.

– Не хотите же вы сказать, что отдаете весь свой капитал на благотворительность?

– Именно это я и хочу сказать. Джо – добрый и хороший человек, но он слаб. Если дать ему деньги, то они уничтожат его. Сейчас он не пьет, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы так было и дальше. Слава богу, я женщина твердая и не позволю каким-то деньгам встать между мной и моим счастьем.

– Вы потрясающая женщина, – медленно произнес мистер Пайн. – Только одна из тысячи поступит так, как вы сейчас.

– Значит, только у одной женщины из тысячи и есть здравый смысл, – ответила миссис Раймер.

– Я снимаю перед вами шляпу, – сказал мистер Паркер Пайн, и в его голосе прозвучали незнакомые нотки. Он снял шляпу и торжественно удалился.

– И помните, Джо ничего не должен знать об этом! – крикнула ему вслед миссис Раймер.

Она осталась стоять, освещаемая заходящим солнцем, с большим сине-зеленым кочаном в руках, с высоко поднятой головой и расправленными плечами. Прекрасная фигура фермерши на фоне заходящего солнца…

Цветок магнолии

I

Винсент Истон ждал под часами на станции Виктория. Время от времени он с беспокойством посматривал на эти часы и думал: «Сколько других мужчин ждали здесь женщину, которая не пришла?»

Его пронзила острая боль. А что, если Тео передумала? Женщины иногда так поступают. Уверен ли он в ней? Был ли когда-либо в ней уверен? Знает ли он о ней вообще хоть что-нибудь? Разве она не была для него загадкой с самого начала? Казалось, что существуют две женщины: одна – милое, смешливое создание, жена Ричарда Дарелла; и другая – молчаливая, таинственная, которая гуляла с ним по саду Хеймерс-клоуз. Похожая на цветок магнолии – именно так он о ней думал, – вероятно, потому, что именно под магнолией случился их первый, восторженный, робкий поцелуй. Воздух тогда был наполнен сладким ароматом цветов магнолии, и пара лепестков, бархатисто-нежных и душистых, слетели сверху на ее поднятое к нему лицо, такого же кремового цвета и такое же нежное и молчаливое, как они. Цветок магнолии – экзотичный, душистый, таинственный…

Это произошло две недели назад, на второй день после того, как Винсент с ней познакомился. А теперь он ждет, что она придет к нему навсегда… Снова его пронзил укол недоверия. Она не придет. Как он вообще мог поверить в это? Это означало бы отказаться от столь многого. Прекрасная миссис Дарелл не могла сделать такое, не поднимая шума. Предстояло заставить всех недоумевать девять дней, должен был разразиться громкий скандал, который никогда окончательно не забудут. Существовали лучшие, более разумные способы сделать это – например, тактичный развод.

Но они об этом даже не подумали – по крайней мере, он не подумал. «А она?» – задал он себе вопрос. Он никогда не знал, о чем она думает. Винсент предложил ей уехать с ним почти робко – ведь, в конце концов, кто он такой? Ничего особенного – один из тысячи садоводов, выращивающих апельсины в Трансваале. Какую жизнь он готовит ей после блеска Лондона? И все же, поскольку он так отчаянно нуждается в ней, он не мог ее не спросить.

Тео согласилась очень спокойно, без возражений и протестов, словно его предложение было чем-то самым обычным на свете.

– Завтра? – спросил Винсент изумленно, почти не веря своим ушам.

И она обещала, тем нежным, надломленным голосом, который так не вязался с ее обычным, непринужденным и веселым поведением в обществе. Он сравнил ее с бриллиантом, когда впервые увидел, – с драгоценным камнем, вспыхивающим искрами, отражающим свет сотнями своих граней. Но то первое прикосновение, тот первый поцелуй чудесным образом превратил ее в нежную, туманную жемчужину, похожую на цветок магнолии кремово-розового цвета. Она обещала. И теперь он ждал, что она сдержит свое обещание.

Винсент еще раз посмотрел на часы. Если Тео не появится вскоре, они опоздают на поезд.

Внезапно его окатило волной сомнения. Она не придет! Конечно, она не придет. Как глупо было с его стороны на это надеяться… Что такое обещания? Когда вернется к себе, он найдет письмо с объяснениями и протестами; в нем будет сказано все то, что обычно говорят женщины, когда оправдывают себя за недостаток смелости.

Его охватил гнев – гнев и горечь отчаяния.

И вдруг он увидел, что Тео идет к нему по платформе, со слабой улыбкой на лице. Она шла медленно, неспешно, без суеты, как человек, впереди у которого целая вечность. Одетая в черное, в мягкую черную ткань, которая облегала ее тело, с маленькой черной шляпкой на голове, обрамлявшей прекрасную кремовую бледность ее лица.

Винсент схватил ее за руку и глупо пробормотал:

– Так вы пришли, вы пришли… Все-таки!

– Конечно.

Как спокойно звучал ее голос! Как спокойно…

– Я думал, вы не придете, – сказал он, отпуская ее руку и тяжело дыша.

Ее глаза широко распахнулись – огромные, прекрасные глаза. В них было удивление, простое удивление ребенка.

– Почему?

Он не ответил. Отвернулся в сторону и подозвал проходившего мимо носильщика. У них оставалось мало времени. Следующие несколько минут были полны суматохи и спешки. Потом они сидели в заказанном заранее купе, а мимо проплывали однообразные дома Южного Лондона.

II

Теодора Дарелл сидела напротив него. Наконец-то она принадлежала ему. И Винсент понял теперь, насколько он не верил в это до последней минуты. Он не смел позволить себе поверить. Его пугала в ней эта волшебная неуловимость. Казалось невероятным, что она когда-либо может принадлежать ему.

Теперь тревожное ожидание осталось позади. Сделан окончательный шаг. Винсент смотрел на нее, сидящую напротив. Она была совершенно неподвижна, забившись в угол. Легкая улыбка застыла на ее губах, глаза были опущены, полукружье длинных черных ресниц лежало на кремовой выпуклости щеки.

Он думал: «Что у нее на уме? О чем она думает? Обо мне? О своем муже? И что она вообще о нем думает? Был ли он ей когда-то небезразличен? Или она его никогда не любила? Она его ненавидит или же она к нему безразлична? – И его пронзила неприятная мысль: – Я не знаю. Никогда не узнаю. Я люблю ее, но я ничего о ней не знаю: не знаю, о чем она думает и что чувствует».

Его мысли вертелись вокруг мужа Теодоры Дарелл. Винсент был знаком со многими замужними женщинами, которые изъявляли слишком большую готовность говорить о своих мужьях – о том, как мужья их не понимают, как игнорируют их тонкие чувства. Винсент Истон цинично подумал, что это один из самых известных гамбитов.

Но Тео никогда не говорила о Ричарде Дарелле, разве только случайно упоминала о нем. Винсент знал о нем то, что знали все. Дарелл пользовался популярностью, был красив, обладал приятными, беззаботными манерами. Он всем нравился. Казалось, его жена с ним в прекрасных отношениях. Но это ничего не доказывало, размышлял Винсент. Тео была хорошо воспитана, она никогда не стала бы проявлять свои чувства публично.

И друг с другом они не обменялись ни словом о нем. С того второго вечера их встречи, когда они гуляли вместе по саду, молча, соприкасаясь плечами, и Винсент почувствовал слабую дрожь, которая возникала у нее при его прикосновении, не было никаких объяснений, они не пытались обсудить свое положение. Тео отвечала на его поцелуи – молчаливое, дрожащее существо, лишенное того яркого блеска, который, наряду с ее кремово-розовой красотой, сделал ее знаменитой. Ни разу она не заговорила о муже. Винсент был ей за это тогда благодарен. Он был рад, что ему не приходится выслушивать доводы женщины, которая хочет убедить себя и своего любовника в том, что их любовь служит им оправданием.

И все же сейчас этот тайный заговор молчания его тревожил. Его опять охватило то паническое ощущение, что он ничего не знает об этом странном существе, которое с готовностью связывает свою жизнь с его жизнью. Он боялся.

Поддавшись стремлению обрести уверенность, Винсент нагнулся вперед и положил ладонь на колено под черной тканью сидящей напротив женщины. Он еще раз почувствовал слабую дрожь, сотрясавшую ее, и потянулся к ее руке. Наклонившись, поцеловал ладонь долгим, неотрывным поцелуем. Почувствовал ответное пожатие ее пальцев на своей ладони; подняв глаза, встретился с ней взглядом – и остался доволен. Откинулся на спинку своего сиденья. В данный момент он больше ничего не желал. Они вместе. Она принадлежит ему.

Потом он произнес веселым, даже шутливым тоном:

– Вы очень молчаливы…

– Неужели?

– Да. – Он подождал минуту, потом сказал уже серьезнее: – Вы уверены, что не… сожалеете?

В ответ Тео широко раскрыла глаза:

– О нет!

Винсент не усомнился в ответе. В нем чувствовалась искренность.

– О чем вы думаете? Я хочу знать.

Она ответила тихим голосом:

– Думаю, что я боюсь.

– Боитесь?

– Счастья.

Тогда Винсент пересел к ней, прижал ее к себе, поцеловал ее нежное лицо и шею.

– Я люблю вас, – сказал он. – Я люблю вас… люблю.

Тео ответила, прижавшись к нему всем телом, беззаветно отдав ему свои губы.

Потом он опять пересел в свой угол. Взял журнал, и она тоже. Время от времени, поверх журналов, их глаза встречались. Тогда они улыбались.

Они прибыли в Дувр в начале шестого. Им предстояло провести там ночь и на следующий день отплыть на континент. Тео вошла в их гостиную в отеле, Винсент следом за ней. Он держал в руке вечерние газеты, которые потом бросил на стол. Двое служащих отеля внесли багаж и ушли.

Тео отвернулась от окна, у которого стояла, глядя на улицу. В следующую минуту они заключили друг друга в объятия.

В дверь негромко постучали, и они отпрянули друг от друга.

– Черт бы их всех побрал, – сказал Винсент, – кажется, мы никогда не останемся одни.

Тео улыбнулась.

– Похоже на то, – тихо ответила она, села на диван и взяла одну из газет.

Стучал в дверь официант, который принес чай. Он расставил чайные принадлежности на столике, придвинув его к дивану, на котором сидела Тео, быстрым взглядом окинул комнату, спросил, не нужно ли им еще чего-нибудь, и вышел.

Винсент, который вышел в соседнюю комнату, вернулся в гостиную.

– Теперь выпьем чаю, – весело сказал он, но вдруг остановился на середине комнаты. – Что-то не так?

Тео сидела, выпрямившись, на диване. Она смотрела прямо перед собой невидящим взглядом, а ее лицо смертельно побледнело.

Винсент быстро шагнул к ней.

– Что случилось, милая?

Вместо ответа она протянула ему газету, указывая пальцем на заголовок.

Винсент взял у нее газету. «Падение фирмы «Хобсон, Джекилл и Лукас», – прочел он. Название крупной фирмы в тот момент ни о чем ему не говорило, хотя в глубине сознания у него возникло раздражающее впечатление, что должно говорить. Он вопросительно посмотрел на Тео.

– Ричард – это «Хобсон, Джекилл и Лукас», – объяснила она.

– Ваш муж?

– Да.

Винсент снова вернулся к газете и внимательно прочел то, что было напечатано крупным шрифтом. Такие фразы, как «внезапное крушение», «последуют серьезные разоблачения», «будут затронуты другие дома», неприятно его поразили.

Уловив движение, он поднял глаза на Тео. Та надевала маленькую черную шляпку перед зеркалом. Потом повернулась, глядя ему прямо в глаза.

– Винсент, я должна ехать к Ричарду.

Он вскочил.

– Тео, не говорите глупости.

Она автоматически повторила:

– Я должна ехать к Ричарду.

– Но, моя дорогая…

Тео указала на лежащую на полу газету.

– Это означает разорение, банкротство. Я не могу выбрать именно этот день, чтобы бросить его.

– Вы бросили его до того, как услышали об этом. Будьте же благоразумны!

Она печально покачала головой:

– Вы не понимаете. Я должна ехать к Ричарду.

И он не смог ее отговорить. Странно, что создание настолько мягкое, настолько податливое могло быть таким неуступчивым. После первого возражения Тео уже не спорила. Позволяла ему говорить все, что он хотел сказать, не прерывая его. Винсент обнимал ее, стремился сломить ее волю, подчинив себе ее чувства, но, хотя ее нежные губы отвечали на его поцелуи, он чувствовал в ней какую-то непреодолимую отчужденность, не уступившую никаким его мольбам.

В конце концов Винсент отпустил ее, измученный тщетными усилиями. Теперь он не умолял – он с горечью упрекал ее, что она никогда его не любила. Это она тоже приняла молча, не протестуя; ее лицо, неподвижное и жалобное, опровергало его слова. Под конец им овладела ярость. Он осыпал ее самыми жестокими словами, какие только приходили ему в голову; ему хотелось лишь ранить ее, поставить на колени. В конце концов эти слова тоже иссякли; больше сказать было нечего. Винсент сидел, сжав руками голову, уставившись на красный ворс ковра. У двери стояла Теодора – черная тень с белым лицом.

Все было кончено.

Она тихо произнесла:

– Прощайте, Винсент.

Он не ответил.

Дверь открылась – и снова закрылась.

III

Дареллы жили в одном из домов Челси, загадочном старинном доме, стоящем в небольшом собственном саду. У фасада дома росло дерево магнолии, пораженное вредителями, грязное, в пятнах копоти; но все-таки это была магнолия.

Тео смотрела на нее, стоя на крыльце, примерно три часа спустя. Внезапно ее губы изогнулись в улыбке, полной боли.

Она прошла прямо в кабинет в задней части дома. По этой комнате взад и вперед метался мужчина – молодой мужчина с красивым, но осунувшимся лицом.

Он с облегчением воскликнул, когда она вошла:

– Слава богу, ты вернулась, Тео!.. Мне сказали, что ты взяла с собой багаж и уехала куда-то из города.

– Я услышала новости и вернулась.

Ричард Дарелл обнял ее за плечи и потянул к дивану. Они сели на него бок о бок. Тео высвободилась из его объятий движением, показавшимся совершенно естественным.

– Насколько все плохо, Ричард? – тихо спросила она.

– Хуже не бывает, и этим все сказано.

– Расскажи мне!

Он снова ходил взад и вперед по комнате, пока говорил. Тео сидела и смотрела на него. Ричард не мог знать, что время от времени для нее комната погружалась в сумерки, а его голос пропадал и перед глазами ясно вставал номер в отеле Дувра. Тем не менее ей удавалось слушать и понимать сказанное.

Ричард вернулся и сел на диван рядом с ней.

– К счастью, – закончил он, – они не могут тронуть твое имущество по брачному контракту. Дом тоже принадлежит тебе.

Тео задумчиво кивнула.

– По крайней мере, это у нас останется, – сказала она. – Значит, все не так уж плохо? Это означает, что нужно начать все заново, вот и всё.

– О! Именно так. Да.

Но его голос звучал неискренне, и Тео вдруг подумала: «Есть что-то еще. Он не все мне рассказал».

– Больше ничего, Ричард? – мягко спросила она. – Ничего хуже этого?

Он заколебался всего на полсекунды, прежде чем ответить:

– Хуже? Что может быть хуже?

– Не знаю.

– Все уладится, – заверил ее Ричард, но казалось, он хочет успокоить больше себя, чем Тео. – Конечно, все уладится.

Внезапно он порывисто обнял ее.

– Я рад, что ты здесь. Теперь все будет хорошо, раз ты здесь. Что бы еще ни случилось, у меня есть ты, не так ли?

Она нежно ответила:

– Да, у тебя есть я. – И на этот раз не отвела от себя его руку.

Он поцеловал ее и крепко прижал к себе, словно каким-то странным образом находил утешение в ее близости.

– У меня есть ты, Тео, – вскоре опять повторил он, и она ответила, как и раньше:

– Да, Ричард.

Он соскользнул с дивана на пол у ее ног и капризно произнес:

– Я совсем выбился из сил. Боже мой, что это был за день… Ужасный! Не знаю, что бы я делал, если б тебя здесь не было. В конце концов, жена – это жена, правда?

Тео не ответила. Только наклонила голову в знак согласия.

Он положил голову ей на колени и вздохнул; это был вздох уставшего ребенка.

Тео снова подумала: «Есть что-то такое, о чем он мне не сказал. Что это?»

Ее рука машинально опустилась на его гладкую, темную голову, и она нежно ее погладила, как мать, которая хочет успокоить своего ребенка.

Ричард пробормотал неразборчиво:

– Все будет в порядке, теперь, когда ты здесь… Ты меня не подведешь.

Его дыхание стало медленным и ровным. Он уснул. Ее рука продолжала гладить его по голове. Но глаза неподвижно смотрели в темноту, ничего не видя.

* * *

– Ты не думаешь, Ричард, – сказала Теодора, – что тебе лучше все мне рассказать?

Это было через три дня. Они сидели в гостиной перед обедом.

Ричард вздрогнул и покраснел.

– Не знаю, что ты имеешь в виду.

– Неужели?

Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Конечно, есть… ну… кое-какие подробности.

– Я должна все знать, если мне предстоит тебе помочь, ты так не думаешь?

Ричард бросил на нее странный взгляд.

– Почему ты думаешь, что я хочу, чтобы ты мне помогла?

Она немного удивилась:

– Дорогой Ричард, я твоя жена.

Он вдруг улыбнулся прежней, приятной, беззаботной улыбкой.

– Да, ты моя жена, Тео. И очень хорошенькая жена к тому же. Я всегда терпеть не мог уродливых женщин.

Ричард начал ходить взад и вперед по комнате, как обычно, когда его что-то беспокоило.

– Не стану отрицать, что ты отчасти права, – заговорил он. – Есть кое-что. – И замолчал.

– Да?

– Так чертовски трудно объяснять женщинам подобные вещи… Они всё понимают не так, воображают, что… всё не так, как есть.

Тео ничего не сказала.

– Понимаешь, – продолжил Ричард, – закон – это одно, а правильно или неправильно – совсем другое. Я могу сделать то, что абсолютно правильно и честно, а закон посмотрит на это совсем иначе. Девять раз из десяти все сходит с рук, а на десятый – срывается.

Тео начала понимать. «Почему я не удивлена? – подумала она. – Неужели я всегда чувствовала в глубине души, что он нечестный человек?»

Ричард продолжал говорить. Он объяснял ей свои поступки с ненужной словоохотливостью. Тео была довольна, что он скрывает реальные детали дела многословием. Речь шла о собственности на большой участок земли в Южной Африке. Что именно сделал Ричард, ей было неинтересно знать. Он заверил ее, что с точки зрения морали все было честно и открыто; а вот с точки зрения закона – ну в этом все и дело, нельзя отрицать тот факт, что он нарушил закон.

Рассказывая об этом, Ричард то и дело бросал быстрые взгляды на жену. Он нервничал и смущался – и все же оправдывал себя и пытался объяснить то, в чем даже ребенок мог распознать правду. Наконец, в разгар оправданий, он сломался. Возможно, быстрый взгляд Тео, полный упрека, стал тому причиной. Ричард опустился в кресло у камина, обхватив голову руками.

– Вот как обстоит дело, Тео, – удрученно сказал он. – Что ты собираешься с этим делать?

Она подошла к нему, ни минуты не помедлив, и, опустившись на колени возле кресла, прижалась лицом к его щеке.

– Что можно сделать, Ричард? Что мы можем сделать?

Он притянул ее к себе.

– Ты это серьезно? Ты хочешь мне помочь?

– Конечно. Мой дорогой, конечно.

Ее слова заставили его заговорить откровенно, даже вопреки своей воле:

– Я – вор, Тео. Вот что это значит, если отбросить красивые слова, – просто вор.

– Тогда я – жена вора, Ричард. Мы утонем или выплывем вместе.

Они некоторое время молчали. Но вскоре к Ричарду отчасти вернулась его самоуверенность.

– Знаешь, Тео, у меня есть план, но мы поговорим о нем позже. Уже почти время обеда. Мы должны пойти и переодеться. Надень то свое кремовое платье, от Калло[30].

Тео с недоумением подняла брови:

– Ради домашнего обеда?

– Да, да, я понимаю. Но мне оно нравится. Надень его, будь умницей. Мне доставит удовольствие видеть тебя такой красивой.

Тео спустилась к обеду в платье от Калло. Оно было сшито из кремовой парчи c неярким золотым узором, его бледно-розовый оттенок делал кремовый цвет теплым. Оно имело очень глубокий вырез сзади, и никакой другой фасон не мог бы подчеркнуть ослепительную белизну шеи и плеч Тео. Теперь она поистине превратилась в цветок магнолии.

Глаза Ричарда смотрели на нее с горячим одобрением.

– Молодец. Знаешь, ты выглядишь потрясающе в этом платье.

Они прошли в столовую. Весь вечер Ричард нервничал и был не похож на себя, шутил и смеялся без всякого повода, словно тщетно старался избавиться от своих тревог. Несколько раз Тео пыталась снова вернуться к обсуждению тех проблем, о которых они говорили раньше, но Ричард уходил от разговора.

Потом неожиданно, когда она уже встала, чтобы идти спать, он перешел к делу:

– Нет, не уходи пока. Мне нужно тебе кое-что сказать. Об этом несчастном деле…

Тео опять села.

Ричард быстро заговорил. Если чуть-чуть повезет, все еще можно замять. Он очень хорошо заметал следы. Если только некоторые документы не попадут в руки адресата…

Он многозначительно замолчал.

– Документы? – с недоумением спросила Тео. – Ты хочешь сказать, что уничтожишь их?

Ричард поморщился.

– Я бы уничтожил их очень быстро, если б мог завладеть ими. Вот в чем вся загвоздка!

– Тогда у кого они?

– У человека, которого мы оба знаем. У Винсента Истона.

Слабый возглас слетел с губ Тео. Она подавила его, но Ричард его услышал.

– Я все время подозревал, что он что-то знает об этом деле. Поэтому часто приглашал его к нам. Может быть, ты помнишь, что я просил тебя быть с ним любезной.

– Я помню, – ответила Тео.

– Мне почему-то никогда не удавалось по-настоящему с ним подружиться. Не знаю почему. Но ты ему нравишься. Я бы сказал, ты ему очень нравишься.

– Да, нравлюсь, – очень четко сказала Тео.

– Вот как! – радостно воскликнул Ричард. – Это хорошо. Теперь ты понимаешь, к чему я веду. Я убежден, если б ты поехала к Винсенту Истону и попросила его отдать тебе эти документы, он не отказал бы тебе. Красивая женщина, ты понимаешь, и всякое такое…

– Я не могу этого сделать, – быстро ответила Тео.

– Ерунда.

– Это совершенно исключено.

На лице Ричарда медленно проступили красные пятна. Она видела, что он злится.

– Моя дорогая детка, я думаю, что ты не совсем понимаешь наше положение. Если это выплывет наружу, меня посадят в тюрьму. Это разорение… позор.

– Винсент Истон не станет использовать эти документы против тебя. Я в этом уверена.

– Не в этом дело. Возможно, он не понимает, что они свидетельствуют против меня. Это выяснится только в связи с моими делами… с теми цифрами, которые в них обнаружат. О! Я не могу вдаваться в детали. Он погубит меня, сам не понимая, что делает, если только кто-то не объяснит ему положение.

– Наверняка ты можешь сам это сделать. Напиши ему.

– Ничего хорошего из этого не выйдет! Нет, Тео, у нас осталась только одна надежда. Ты – наша козырная карта. Ты – моя жена. Ты должна мне помочь. Поезжай сегодня ночью к Истону.

У Тео вырвался крик:

– Не сегодня. Может быть, завтра…

– Боже мой, Тео, неужели ты не понимаешь? Завтра может быть уже поздно. Если б ты смогла поехать сейчас – немедленно – к Истону домой… – Ричард увидел, как она вздрогнула, и попытался ее подбодрить: – Я понимаю, дорогая детка, я понимаю. Для тебя это ужасно. Но это вопрос жизни или смерти. Тео, ты ведь меня не подведешь? Ты сказала, что сделаешь все, чтобы помочь мне.

Тео услышала свой жесткий, сухой голос:

– Но не это. На то есть причины.

– Это вопрос жизни или смерти, Тео. Я говорю серьезно. Посмотри.

Ричард резко выдвинул ящик письменного стола и взял оттуда револьвер. Если в этом жесте и было нечто театральное, то она этого не заметила.

– Или ты это сделаешь, или я застрелюсь. Я не смогу пережить это испытание. Если ты не сделаешь то, о чем я тебя прошу, я умру еще до наступления утра. Клянусь тебе, что это правда.

Тео тихо вскрикнула:

– Нет, Ричард, только не это!

– Тогда помоги мне. – Он швырнул револьвер на стол и опустился на колени рядом с ней. – Тео, дорогая… Если ты меня любишь… если ты меня когда-либо любила… сделай это для меня. Ты моя жена, Тео. Мне больше не к кому обратиться.

Его голос все звучал и звучал, шептал, умолял. И наконец Тео услышала свой собственный голос, произнесший:

– Хорошо – да.

Ричард проводил ее к двери и посадил в такси.

IV

– Тео!

Винсент Истон вскочил, охваченный восторгом и недоверием. Она стояла в дверях. Накидка из белого горностая свисала с ее плеч. Никогда еще, подумал Истон, она не выглядела такой красивой.

– Вы все-таки пришли…

Она вытянула руку, чтобы остановить его, когда он приблизился к ней, и заговорила тихо и торопливо:

– Нет, Винсент, это не то, что вы думаете. Я пришла по просьбе моего мужа. Он думает, что существуют какие-то документы, которые могут… навредить ему. Я пришла попросить вас отдать их мне.

Винсент стоял неподвижно, глядя на нее. Потом коротко рассмеялся.

– Значит, вот в чем дело… Мне тогда показалось, что название «Хобсон, Джекилл и Лукас» звучит знакомо, но не мог вспомнить в тот момент, кто это. Не знал, что ваш муж связан с этой фирмой… Там уже некоторое время было что-то не так. Мне поручили рассмотреть это дело. Я подозревал одну мелкую сошку. Но не подумал о человеке, который стоит во главе.

Тео ничего не сказала. Винсент с любопытством смотрел на нее.

– Это ничего не меняет для вас? – спросил он. – Что… ну, если говорить прямо, что ваш муж мошенник?

Она покачала головой.

– Мне трудно это понять, – сказал Винсент. Затем тихо прибавил: – Подождите, пожалуйста, пару минут. Я принесу эти бумаги.

Тео села на стул. Он вышел в соседнюю комнату. Потом вернулся и отдал ей маленький пакет.

– Благодарю, – сказала Тео. – У вас есть спичка?

Винсент протянул ей коробок спичек, и она опустилась на колени у камина. Когда бумаги превратились в кучку пепла, встала.

– Благодарю, – еще раз сказала она.

– Не стоит благодарности, – официально ответил Винсент. – Позвольте вызвать вам такси.

Он усадил ее в машину, а потом стоял и смотрел ей вслед. Странный, официальный, короткий разговор. После первых фраз они даже не смели взглянуть друг на друга. Ну вот и всё, конец. Он уедет из страны и постарается забыть ее.

Тео высунула голову в окно и поговорила с шофером такси. Она не могла сразу вернуться в их дом в Челси. Ей необходима передышка. Новая встреча с Винсентом потрясла ее. Если б только… если бы… Но она взяла себя в руки. В ней не осталось любви к мужу, но она обязана поддержать его. Он повержен, и она должна быть с ним. Что бы ни натворил Ричард, он ее любит; он совершил преступление против общества, а не против нее.

Такси ехало по широким улицам Хэмпстеда. Тео выбралась на поросшую вереском пустошь, и волна прохладного, живительного воздуха овеяла ее щеки. Теперь она снова владела собой. Такси помчалось обратно, к Челси.

Ричард вышел встречать ее в холл.

– Ну, – требовательно произнес он. – Тебя долго не было.

– Неужели?

– Да, очень долго. Всё… в порядке?

Он шел следом за ней, хитро поглядывая на нее. Руки у него дрожали.

– Всё… всё в порядке, а? – повторил он.

– Я сама их сожгла.

– О!

Тео прошла в кабинет и опустилась в большое кресло. Ее лицо было смертельно бледным, а все тело поникло от усталости. Она подумала: «Если б я только могла сейчас лечь спать и никогда, никогда больше не просыпаться!»

Ричард наблюдал за ней. Его смущенный взгляд то украдкой падал на нее, то уходил в сторону. Тео ничего не замечала. Она слишком устала.

– Все прошло хорошо, а?

– Я тебе так и сказала.

– Ты уверена, что это были те самые документы? Ты их посмотрела?

– Нет.

– Но тогда…

– Я уверена, говорю тебе. Оставь меня в покое, Ричард. У меня на сегодня больше не осталось сил.

Ричард нервно задергался.

– Нет-нет. Я уверен…

Он суетливо забегал по комнате. Потом подошел к ней, положил ладонь на ее плечо. Тео ее стряхнула.

– Не прикасайся ко мне. – Она попыталась рассмеяться. – Прости, Ричард, мои нервы напряжены до предела. Я чувствую, что не могу вынести никаких прикосновений.

– Я знаю. Я понимаю.

Ричард опять стал ходить по комнате.

– Тео, – вдруг выпалил он. – Мне чертовски жаль.

– Что? – Она подняла глаза, смутно встревожившись.

– Мне не следовало отпускать тебя туда в такое позднее время. Я и представить себе не мог, что ты подвергнешься каким-либо… неприятностям.

– Неприятностям? – Она рассмеялась. Казалось, это слово ее позабавило. – Ты не знаешь! Ох, Ричард, ты не знаешь!

– Не знаю чего?

Она ответила очень серьезно, глядя прямо перед собой:

– Чего мне стоила эта ночь.

– Боже мой! Тео! Я не имел в виду… Ты… ты сделала это ради меня? Свинья! Тео… Тео… я не мог знать. Я не мог предположить. Боже мой!

Теперь он стоял возле нее на коленях, заикаясь, обхватив ее руками, и она повернулась и посмотрела на него с легким удивлением, словно его слова наконец проникли в ее сознание.

– Я… я никогда не имел в виду…

– Чего ты не имел в виду, Ричард?

Ее голос испугал его.

– Скажи мне. Чего именно ты не имел в виду?

– Тео, давай не будем говорить об этом. Я не хочу знать. Я хочу никогда об этом не вспоминать.

Она в упор смотрела на него, уже полностью очнувшись, все ее чувства пробудились. Ее слова прозвучали ясно и отчетливо:

– Ты никогда не имел в виду… Что, по-твоему, произошло?

– Этого не произошло, Тео. Давай скажем, что этого не произошло.

Но она продолжала смотреть на него, пока правда не начала доходить до нее.

– Ты думаешь, что…

– Я не хочу…

Она перебила его:

– Ты думаешь, Винсент Истон запросил цену за те письма? Ты думаешь, что я… заплатила ему?

Ричард произнес слабо и неубедительно:

– Я… Я никогда не думал, что он такой человек.

V

– Не думал? – Она всматривалась в его глаза. Ричард опустил перед ней взгляд. – Почему ты попросил меня надеть это платье сегодня вечером? Почему ты послал меня туда одну так поздно ночью? Ты догадался, что я… что я ему небезразлична. Ты хотел спасти свою шкуру, спасти ее любой ценой, даже ценой моей чести.

Тео встала.

– Теперь я понимаю. Ты с самого начала имел это в виду или, по крайней мере, рассматривал такую возможность, – и это тебя не остановило.

– Тео…

– Ты не можешь это отрицать. Я думала, что знаю все, что можно знать о твоей прошлой жизни. Я знала почти с самого начала, что ты нечестен в своих отношениях с обществом. Но я думала, что ты честен со мной.

– Тео…

– Ты сможешь опровергнуть то, что я сейчас говорила?

Он молчал, не находя слов.

– Послушай, Ричард. Я должна кое-что рассказать тебе. Три дня назад, когда на тебя обрушился этот удар, слуги сказали тебе, что я уехала, уехала за город. Это было правдой лишь отчасти. Я уехала вместе с Винсентом Истоном.

У Ричарда вырвался нечленораздельный возглас. Она подняла руку, чтобы его остановить.

– Подожди. Мы были в Дувре. Я увидела газету – и поняла, что случилось. Тогда, как тебе известно, я вернулась.

Тео замолчала. Ричард схватил ее за запястье. Его глаза впились в ее глаза пылающим взглядом.

– Ты вернулась – вовремя?

У Тео вырвался короткий, горький смех.

– Да, Ричард, я вернулась, как ты сказал, «вовремя».

Муж отпустил ее руку. Он стоял у камина, откинув назад голову, и выглядел красивым и очень благородным.

– В этом случае, – произнес он, – я могу простить.

– А я не могу.

Эти слова прозвучали резко. Они создали эффект разорвавшейся бомбы в тихой комнате. Ричард шагнул вперед, уставился на нее; у него отвисла челюсть, производя почти смехотворное впечатление.

– Ты… э… что ты сказала, Тео?

– Я сказала, что не могу простить! Покидая тебя с другим мужчиной, я согрешила – не в буквальном смысле, возможно, но в своих намерениях, что одно и то же. Но если я согрешила, то согрешила из-за любви. Ты тоже не был мне верен после нашей женитьбы. О да, я знаю. Я прощала это, потому что верила в твою любовь ко мне. Но то, что ты сделал сегодня ночью, – это другое. Это ужасно, Ричард, и ни одна женщина не должна такого прощать. Ты продал меня, свою собственную жену, чтобы купить себе безопасность!

Она взяла свою накидку и повернулась к двери.

– Тео, – заикаясь, проговорил Ричард, – куда ты собралась?

Она оглянулась на него через плечо.

– Нам всем приходится платить в этой жизни. За свой грех я должна заплатить одиночеством. А ты… ты поставил на кон то, что любил, и проиграл.

– Ты уходишь?

Тео глубоко вздохнула:

– Я свободна. Меня здесь больше ничего не удерживает.

Ричард услышал, как захлопнулась дверь. Прошла целая вечность… или всего несколько минут? Что-то затрепетало на лету за окном – последние лепестки магнолии, нежные, душистые…

Дело о любви

Мистер Саттерсуэйт, человек маленького роста, задумчиво смотрел на сидящего напротив хозяина дома. Дружба между этими людьми казалась странной. Полковник был простым сельским джентльменом, страстью которого была охота. Когда ему приходилось проводить в Лондоне несколько недель, он делал это неохотно. Мистер Саттерсуэйт, напротив, обожал городскую жизнь. Он слыл знатоком французской кухни, дамских нарядов и был в курсе всех последних скандалов. Его страстью было изучение человеческой природы, и еще он был экспертом в особой области – наблюдении за жизнью.

Поэтому могло показаться, что у него мало общего с полковником Мелроузом, так как полковник не интересовался делами своих соседей, а любые проявления чувств приводили его в ужас. Эти два человека стали друзьями в основном потому, что их отцы когда-то тоже дружили. Еще они знали одних и тех же людей, и оба отрицательно относились к нуворишам.

Было около половины восьмого. Эти двое сидели в комфортабельном кабинете полковника, и Мелроуз с энтузиазмом заядлого охотника описывал одну из прошлогодних зимних верховых охот. Мистер Саттерсуэйт, чье знание лошадей ограничивалось главным образом освященной временем традицией посещать воскресным утром конюшни, которая до сих пор существует в старомодных сельских домах, слушал с присущей ему неизменной вежливостью.

Резкий звонок телефона прервал Мелроуза. Он подошел к столу и взял трубку.

– Алло, да, полковник Мелроуз слушает. В чем дело? – Его тон изменился, стал официальным и сдержанным. Теперь говорил член городской администрации, а не спортсмен.

Несколько секунд он слушал, потом коротко ответил:

– Хорошо, Кёртис. Я сейчас же приеду. – Он положил трубку и повернулся к гостю: – Сэра Джеймса Дуайтона нашли в собственной библиотеке – убитого.

– Что?

Мистер Саттерсуэйт испытал шок – и его охватило возбуждение.

– Я должен срочно ехать в Олдеруэй. Хотите поехать со мной?

Мистер Саттерсуэйт вспомнил, что полковник является главным констеблем[31] графства.

– Если я не помешаю… – Он заколебался.

– Ничуть. Это звонил инспектор Кёртис. Хороший, честный парень, но мозги слабые. Я был бы рад, если б вы поехали со мной, Саттерсуэйт. У меня есть подозрение, что это будет сложное дело.

– Того, кто это сделал, арестовали?

– Нет, – коротко ответил Мелроуз.

Опытное ухо Саттерсуэйта уловило оттенок сдержанности в этом кратком отрицании. Он стал перебирать в уме все, что знал о Дуайтонах.

Покойный сэр Джеймс был заносчивым стариком с грубыми манерами, человеком, который легко наживал врагов. Около шестидесяти лет, волосы с проседью, багровая физиономия. Пользовался репутацией крайне скупого человека.

Мистер Саттерсуэйт мысленно перешел к леди Дуайтон. Ее образ всплыл перед его внутренним взором: молодая, стройная, золотисто-каштановые волосы. Он вспомнил различные слухи, намеки, обрывки сплетен. Так вот в чем дело, вот почему Мелроуз так помрачнел… Потом он одернул себя – не стоит давать слишком много воли воображению.

Пять минут спустя мистер Саттерсуэйт занял свое место рядом с Мелроузом в его маленьком двухместном автомобиле, и они вместе выехали в ночь.

Полковник был неразговорчивым человеком. Они проехали почти полторы мили, прежде чем он отрывисто спросил:

– Вы их знаете, полагаю?

– Дуайтонов? Конечно, я знаю о них всё. – Были ли такие люди, о которых мистер Саттерсуэйт не знал всё? – С ним я встречался один раз, по-моему, а с ней гораздо чаще.

– Хорошенькая женщина, – заметил Мелроуз.

– Красивая! – заявил мистер Саттерсуэйт.

– Вы так думаете?

– Чисто ренессансный тип красоты, – заявил мистер Саттерсуэйт с воодушевлением. – Она играла в театральной постановке на благотворительном утреннике прошлой весной, как вам известно. Произвела на меня очень большое впечатление. В ней нет ничего современного, она вся из прошлого. Так и представляешь ее себе во Дворце дожей или в облике Лукреции Борджиа.

Автомобиль полковника слегка вильнул в сторону, и мистер Саттерсуэйт внезапно умолк. Интересно, подумал он, какая роковая случайность заставила его произнести имя Лукреции Борджиа. При данных обстоятельствах…

– Дуайтон ведь не был отравлен? – вдруг спросил он.

Мелроуз искоса взглянул на него с некоторым любопытством.

– Почему вы об этом спрашиваете? – в свою очередь спросил он.

– О, я… я не знаю. – Мистер Саттерсуэйт встревожился. – Я… мне просто это пришло в голову.

– Нет, не был, – мрачно ответил Мелроуз. – Если хотите знать, ему проломили голову.

– Тупым орудием, – пробормотал мистер Саттерсуэйт, глубокомысленно кивнув головой.

– Не употребляйте выражений из проклятых детективных романов, Саттерсуэйт. Его ударили по голове бронзовой статуэткой.

– Вот как! – произнес Саттерсуэйт и погрузился в молчание.

– Вам что-нибудь известно о человеке по имени Пол Делангуа? – через пару минут спросил Мелроуз.

– Да. Красивый молодой человек.

– Уверен, женщины считают его красивым, – проворчал полковник.

– Он вам не нравится?

– Нет, не нравится.

– Я подумал, что вам он должен нравиться. Он очень хорошо держится в седле.

– Как иностранец на конном представлении. Со всякими обезьяньими трюками.

Мистер Саттерсуэйт подавил улыбку. Бедный старина Мелроуз мыслит как типичный британец. Взгляды самого мистера Саттерсуэйта были более космополитичными, и он осуждал столь ограниченное отношение к жизни.

– Он находился в здешних местах?

– Гостил в Олдеруэе у Дуайтонов. По слухам, сэр Джордж выгнал его неделю назад.

– Почему?

– Обнаружил, что он ухлестывает за его женой, полагаю. Какого черта…

Машина резко вильнула в сторону и со скрежетом во что-то врезалась.

– Самый опасный перекресток в Англии, – произнес Мелроуз. – Все равно, тот водитель должен был дать сигнал. Мы на главной дороге. Думаю, мы нанесли ему больший ущерб, чем он нам.

Он выскочил из машины. Из другой машины вышел человек и подошел к нему. До Саттерсуэйта донеслись обрывки разговора.

– Боюсь, это целиком моя вина, – говорил незнакомец. – Но я плохо знаю эту часть графства, и здесь нет никакого дорожного знака, который бы обозначил выезд на главную дорогу.

Полковник, смягчившись, отвечал соответственно. Оба они склонились над автомобилем незнакомца, который уже осматривал его водитель.

Беседа стала чисто технической.

– На это уйдет полчаса, – сказал незнакомец. – Но я не хотел бы вас задерживать. Я рад, что ваш автомобиль так мало пострадал.

– Собственно говоря… – начал было полковник, но его перебили.

Мистер Саттерсуэйт в страшном возбуждении выпорхнул из машины, как птичка, и с жаром схватил за руку незнакомца.

– Так и есть! Мне показалось, что я узнаю` этот голос, – взволнованно закричал он. – Какая необычайная встреча!

– А? – произнес полковник Мелроуз.

– Мистер Харли Кин. Мелроуз, я уверен, что вы неоднократно слышали мои рассказы о мистере Кине.

По-видимому, полковник не помнил этот факт, но вежливо слушал мистера Саттерсуэйта, который радостно щебетал:

– Я не видел вас, дайте вспомнить…

– С той ночи в «Шуте и Колоколе», – тихо подсказал незнакомец.

– Это гостиница, – объяснил мистер Саттерсуэйт.

– Какое странное название для гостиницы…

– Всего лишь старинное, – возразил мистер Кин. – Помните, было время, когда костюм шута с бубенчиками встречался в Англии чаще, чем в наши дни?

– Наверное, так и есть, да, несомненно, вы правы, – неуверенно согласился Мелроуз. И заморгал. Смешавшиеся друг с другом лучи от фар одной машины и свет красных тормозных огней другой создали странный эффект: на мгновение показалось, что мистер Кин и сам одет в костюм шута. Но это была всего лишь игра света.

– Мы не можем оставить вас здесь, застрявшим на дороге, – продолжал мистер Саттерсуэйт. – Вы должны поехать с нами. Для троих в машине достаточно места, не так ли, Мелроуз?

– О, вполне. – Но в голосе полковника звучало некоторое сомнение. – Единственное препятствие – это то дело, которым мы занимаемся. А, Саттерсуэйт?

Мистер Саттерсуэйт замер на месте. Мысли прыгали и мелькали в его голове. Буквально дрожа от волнения, он воскликнул:

– Нет! Нет, мне следовало это понять! Относительно вас, мистер Кин, не может быть никаких сомнений. Совсем не случайно мы все встретились сегодня ночью на этом перекрестке.

Полковник Мелроуз уставился на друга с изумлением. Мистер Саттерсуэйт взял его за руку.

– Вы помните, я вам рассказывал о нашем друге Дереке Кейпле? О мотиве его самоубийства, о котором никто не догадывался? Именно мистер Кин решил ту задачу, а с тех пор были и другие. Он показывает вам то, что все время было здесь, но вы этого не видели. Он великолепен.

– Мой дорогой Саттерсуэйт, вы вгоняете меня в краску, – с улыбкой сказал мистер Кин. – Насколько я помню, все эти открытия сделали вы сами, а не я.

– Я их сделал потому, что там были вы, – убежденно ответил мистер Саттерсуэйт.

– Ну, – произнес полковник Мелроуз, смущенно кашлянув. – Не будем больше терять времени. Давайте в машину.

Он сел на водительское место. Ему не слишком нравилось то, что энтузиазм мистера Саттерсуэйта навязал ему в спутники незнакомого человека, но не мог придумать веских возражений, и ему не терпелось как можно быстрее попасть в Олдеруэй.

Мистер Саттерсуэйт заставил мистера Кина сесть следующим, а сам занял крайнее сиденье. Автомобиль был просторным, и все трое не слишком страдали от тесноты.

– Значит, вас интересуют преступления, мистер Кин? – спросил полковник, изо всех сил стараясь быть общительным.

– Нет, не совсем преступления.

– А что тогда?

Мистер Кин улыбнулся.

– Давайте спросим у мистера Саттерсуэйта. Он очень проницательный наблюдатель.

– Я думаю, – медленно произнес Саттерсуэйт, – я могу ошибаться, но, думаю, мистера Кина интересуют… влюбленные.

Он покраснел, произнося последнее слово, которое ни один англичанин не может произнести без смущения. Мистер Саттерсуэйт произнес его извиняющимся тоном, будто изобразив голосом кавычки.

– Неужели? – удивился потрясенный полковник и замолчал.

Про себя он подумал, что у Саттерсуэйта очень подозрительный друг, и искоса взглянул на него. Выглядел тот нормально – вполне обычный молодой человек. Довольно смуглый, но совсем не похож на иностранца.

– А теперь, – многозначительно произнес Саттерсуэйт, – я должен рассказать вам всё об этом деле.

Он говорил минут десять. Они стремительно неслись сквозь темноту, и мистер Саттерсуэйт чувствовал, как его охватывает пьянящее ощущение силы. Какое имеет значение, что он в жизни всего лишь наблюдатель? В его распоряжении слова, он мастерски владеет ими, он способен нанизывать их и складывать из них узор – странный узор эпохи Возрождения, составленный из красоты Лоры Дуайтон, с ее белыми руками и рыжими волосами, и таинственной, темной фигуры Пола Делангуа, которого женщины считают красивым…

Поместите все это в декорации Олдеруэя, который стоит здесь со времен Генриха Седьмого, а некоторые считают, что с еще более далеких времен. Олдеруэй, истинно английское поместье, с его стрижеными тисами, амбарами и прудом, в котором монахи разводили карпов для пятничных трапез.

Несколькими широкими мазками он обрисовал сэра Джеймса Дуайтона, типичного потомка древнего семейства Де Виттонов, которые с давних лет выжимали деньги из этих земель и надежно запирали в сундуках, и кого бы потом ни сгубили годы лишений, хозяева Олдеруэя никогда не знали нужды.

В конце концов мистер Саттерсуэйт умолк. Он не сомневался, никогда не сомневался в благосклонности слушателей. И теперь ждал похвалы, заслуженной похвалы. И дождался.

– Вы художник, мистер Саттерсуэйт.

– Я… я стараюсь изо всех сил. – Маленький человечек внезапно смутился.

Несколько минут назад они въехали в ворота, возле которых стояла сторожка. Теперь машина подъехала к парадному входу, и констебль поспешно сбежал по лестнице им навстречу.

– Добрый вечер, сэр. Инспектор Кёртис в библиотеке.

– Хорошо.

Мелроуз быстро поднялся по ступенькам, двое других шли следом. Когда они пересекали просторный холл, из двери с опаской выглянул пожилой дворецкий. Мелроуз кивнул ему:

– Добрый вечер, Майлз. Печальное событие…

– Действительно, – дрожащим голосом ответил тот. – Я просто поверить в это не могу, сэр, никак не могу. Подумать только, что кто-то мог ударить хозяина…

– Да-да, – перебил его Мелроуз. – Мне потом надо будет поговорить с вами.

Он прошел в библиотеку. Там его почтительно приветствовал высокий инспектор с военной выправкой.

– Ужасное преступление, сэр. Я ничего не трогал. На орудии убийства нет отпечатков. Тот, кто это совершил, знал свое дело.

Мистер Саттерсуэйт посмотрел на согнутую фигуру, сидящую за большим письменным столом, и поспешно отвел глаза. Этого человека ударили сзади, и этот удар размозжил ему череп. Зрелище не из приятных.

Орудие убийства лежало на полу – бронзовая статуэтка высотой около двух футов; ее основание было мокрым и покрыто пятнами. Мистер Саттерсуэйт с любопытством наклонился над ней.

– Венера, – тихо произнес он. – Значит, он был повержен Венерой.

Эта мысль дала ему пищу для поэтических размышлений.

– Все окна закрыты и заперты на задвижку изнутри, – объяснил инспектор и сделал многозначительную паузу.

– Что указывает на преступника из числа обитателей дома, – нехотя сказал главный констебль. – Ну-ну, посмотрим…

Убитый был одет в одежду для гольфа; сумка с клюшками была небрежно брошена на большой кожаный диван.

– Только что приехал с поля для гольфа, – объяснил инспектор, поймав взгляд главного констебля. – Это было в пять пятнадцать. Дворецкий принес сюда чай. Позднее сэр Дуайтон позвонил своему камердинеру и велел принести ему мягкие домашние тапочки. Насколько мы можем судить, камердинер был последним, кто видел его живым.

Мелроуз кивнул и снова сосредоточил внимание на письменном столе. Многие предметы на нем были перевернуты и разбиты. Среди них выделялись большие, покрытые темной эмалью часы, лежавшие на боку в самом центре стола.

Инспектор кашлянул.

– Можно назвать это удачей, сэр, – сказал он. – Как вы видите, они остановились. В половине седьмого. Это дает нам время преступления. Очень удобно.

Полковник пристально посмотрел на часы.

– Как вы сказали, очень удобно, – заметил он. Помолчав немного, прибавил: – Слишком удобно, черт возьми! Мне это не нравится, инспектор.

Мелроуз оглянулся на двух своих спутников. Посмотрел в глаза мистеру Кину, будто спрашивал его мнение.

– Будь все проклято, – сказал он. – Слишком точно. Вы понимаете, что я хочу сказать. Обычно так не бывает.

– Вы имеете в виду, – пробормотал мистер Кин, – что часы так не падают?

Мелроуз несколько мгновений пристально смотрел на него, потом перевел взгляд на часы, которые выглядели жалко и невинно, что свойственно объектам, внезапно лишенным своего высокого положения. Очень осторожно полковник Мелроуз снова поставил часы на ножки. Потом сильно ударил по крышке стола. Часы пошатнулись, но не упали. Мелроуз повторил удар, и очень медленно, будто нехотя, часы упали на заднюю стенку.

– В котором часу обнаружили преступление? – резко спросил Мелроуз.

– Почти ровно в семь часов, сэр.

– Кто его обнаружил?

– Дворецкий.

– Приведите его, – сказал главный констебль. – Теперь я побеседую с ним. Между прочим, где леди Дуайтон?

– Она легла, сэр. Ее горничная говорит, что она совсем без сил и не может никого принять.

Мелроуз кивнул, и инспектор Кёртис пошел за дворецким. Мистер Кин задумчиво смотрел в камин. Мистер Саттерсуэйт последовал его примеру. Минуту-другую он моргал, глядя на тлеющие поленья, а потом его внимание привлек какой-то яркий предмет, лежащий в камине. Он наклонился и достал маленький изогнутый осколок стекла.

– Вы меня звали, сэр?

Это прозвучал голос дворецкого, все еще дрожащий и неуверенный.

Мистер Саттерсуэйт сунул осколок стекла в карман жилета и обернулся.

Старик стоял в дверном проеме.

– Садитесь, – мягко предложил главный констебль. – Вы весь дрожите. Это был шок для вас, полагаю.

– Это правда, сэр.

– Ну, я вас надолго не задержу. Ваш хозяин вернулся домой сразу же после пяти часов, полагаю?

– Да, сэр. Он велел принести ему чай сюда. Потом, когда я пришел убрать поднос, он попросил прислать к нему Дженнингса – это его камердинер, сэр.

– В котором часу это было?

– Примерно без десяти шесть, сэр.

– Да… и что?

– Я послал за Дженнингсом, сэр. И только когда пришел сюда, чтобы закрыть окна и задернуть шторы в семь часов, я увидел…

Мелроуз резко перебил его:

– Да-да, нет необходимости все это рассказывать. Вы не трогали тело, ничего здесь не передвигали, не так ли?

– О! Конечно, нет, сэр. Я со всей доступной мне быстротой пошел к телефону и позвонил в полицию.

– А потом?

– Я велел Джейн – горничной ее светлости, сэр, – сообщить о случившемся ее светлости.

– Вы не видели вашу хозяйку этим вечером?

Полковник Мелроуз задал этот вопрос очень небрежно, но острый слух мистера Саттерсуэйта уловил в его словах тревогу.

– Я с ней не говорил, сэр. Ее светлость оставалась в своих покоях с момента трагедии.

– А до этого вы ее видели?

Вопрос прозвучал резко, и все в комнате заметили, что дворецкий чуть промедлил с ответом.

– Я… я только заметил ее, сэр, когда она спускалась по лестнице.

– Она приходила сюда?

– Я… я думаю, да, сэр.

– В котором часу это было?

Можно было услышать, как муха пролетит. Понимает ли старик, подумал мистер Саттерсуэйт, что зависит от его ответа?

– Это было сразу после половины седьмого, сэр.

Полковник Мелроуз глубоко вздохнул.

– Благодарю вас, достаточно. Пришлите, пожалуйста, ко мне Дженнингса, камердинера.

Дженнингс поспешил явиться на вызов. Это был человек с узким лицом и кошачьей походкой. В нем чувствовались хитрость и скрытность. Человек, подумал мистер Саттерсуэйт, который запросто убил бы своего хозяина, если б был уверен, что его не поймают.

Он внимательно слушал ответы этого человека на вопросы полковника Мелроуза. Но его рассказ выглядел вполне правдоподобным. Камердинер принес хозяину мягкие домашние туфли и унес уличные ботинки.

– Что вы делали после этого, Дженнингс?

– Вернулся в буфетную, сэр.

– В котором часу вы ушли от хозяина?

– Наверное, сразу после четверти седьмого, сэр.

– Где вы находились в половине седьмого, Дженнингс?

– В буфетной, сэр.

Полковник Мелроуз кивком отпустил его. И вопросительно взглянул на Кёртиса.

– Совершенно верно, сэр. Я проверил. Он находился в буфетной примерно с шести двадцати до семи часов.

– Тогда его можно исключить, – сказал главный констебль с некоторым сожалением. – Кроме того, у него нет мотива.

Они переглянулись.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал полковник.

– Прошу прощения, сэр, ее светлость узнала, что приехал полковник Мелроуз, и она хотела бы его видеть.

– Разумеется, – ответил Мелроуз. – Я сейчас же пойду к ней. Вы меня проводите?

Но чья-то рука отодвинула девушку в сторону. Теперь в дверном проеме появилась совершенно другая женщина. Лора Дуайтон походила на гостью из другого мира.

Она была одета в нарядное облегающее средневековое платье из блекло-синей парчи. Ее золотисто-каштановые волосы, разделенные посередине пробором, с двух сторон спускались на уши. Сознавая, что у нее есть собственный стиль, леди Дуайтон никогда не стригла волосы. Они были уложены сзади в простой узел на затылке. Руки оставались обнаженными.

Одну руку она вытянула, опираясь ею на дверную раму, другая была опущена сбоку и сжимала книгу. Она похожа, подумал мистер Саттерсуэйт, на мадонну с полотен ранних итальянцев.

Леди Дуайтон стояла, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Полковник Мелроуз бросился к ней.

– Я пришла сказать вам… сказать вам…

У нее был тихий грудной голос. Мистера Саттерсуэйта так заворожила театральность этой сцены, что он забыл о ее реальности.

– Прошу вас, леди Дуайтон… – Мелроуз обхватил ее рукой, чтобы поддержать.

Он проводил ее через холл в маленькую приемную, стены которой были завешены потускневшим шелком. Кин и Саттерсуэйт последовали за ними. Женщина опустилась на низкое канапе, откинула голову на подушку ржавого цвета и закрыла глаза. Трое мужчин смотрели на нее. Внезапно она открыла глаза и выпрямилась. И заговорила очень тихо.

– Я убила его, – сказала она. – Вот что я пришла вам сказать. Я его убила.

На секунду воцарилось напряженное молчание. Сердце мистера Саттерсуэйта пропустило один удар.

– Леди Дуайтон, – сказал Мелроуз. – Вы испытали большое потрясение… вы расстроены. Думаю, вы не совсем понимаете, что говорите.

Откажется ли она от своих слов теперь – пока еще есть время?

– Я хорошо понимаю, что говорю. Это я его застрелила.

Двое из находящихся в комнате мужчин ахнули, третий не издал ни звука. Лора Дуайтон еще больше подалась вперед.

– Вы понимаете? Я спустилась вниз и застрелила его. Я сознаю`сь.

Книга, которую она держала в руке, со стуком упала на пол. В ней лежал нож для разрезания бумаги, сделанный в виде кинжала с рукояткой, усыпанной драгоценными камнями. Мистер Саттерсуэйт машинально поднял его и положил на стол. И подумал при этом: «Опасная игрушка. Ею можно убить человека».

– Ну, – в голосе Лоры Дуайтон звучало нетерпение, – что вы собираетесь делать? Арестовать меня? Посадить в тюрьму?

Полковник Мелроуз с трудом обрел способность говорить.

– То, что вы мне сказали, леди Дуайтон, очень серьезно. Я должен просить вас вернуться в свою комнату, пока я… э… отдам распоряжения.

Женщина, кивнув, встала. Теперь она вполне владела собой, мрачная и холодная.

Когда она повернулась к двери, заговорил мистер Кин:

– Что вы сделали с револьвером, леди Дуайтон?

На ее лице промелькнуло выражение неуверенности.

– Я… я уронила его на пол. Нет, кажется, я выбросила его в окно… Ох! Я уже не помню. Какое это имеет значение? Я почти не понимала, что делаю. Это не имеет значения, не так ли?

– Нет, – ответил мистер Кин. – Это едва ли имеет значение.

Она посмотрела на него с недоумением, к которому примешивалось нечто напоминающее тревогу. Потом откинула назад голову и величественно вышла из комнаты. Мистер Саттерсуэйт поспешил вслед за ней. Ему казалось, что она в любую минуту может упасть в обморок. Но леди Дуайтон уже преодолела половину лестницы, не выказывая никаких признаков недавней слабости. У подножия лестницы стояла испуганная горничная, и мистер Саттерсуэйт повелительным тоном сказал ей:

– Позаботьтесь о вашей госпоже.

– Да, сэр. – Девушка уже была готова подняться вслед за женщиной в синем платье. – Ох, прошу вас, сэр, они ведь его не подозревают, правда?

– Кого не подозревают?

– Дженнингса, сэр… О! Он ведь и мухи не обидит, правда.

– Дженнингса? Нет, конечно, нет. Идите и позаботьтесь о госпоже.

– Да, сэр.

Девушка быстро побежала вверх по лестнице. Мистер Саттерсуэйт вернулся в комнату, из которой только что вышел.

– Будь я проклят! – удрученно произнес полковник Мелроуз. – Тут нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Это… это напоминает глупые поступки чертовых героинь из романов.

– Так не бывает, – согласился мистер Саттерсуэйт. – Это похоже на театральный спектакль.

Мистер Кин кивнул:

– Да, вам же нравятся театральные постановки, разве нет? Вы из тех людей, которые могут оценить хорошую актерскую игру, когда видят ее.

Мистер Саттерсуэйт пристально посмотрел на него.

В последовавшей за этим тишине до них донесся какой-то далекий звук.

– Похоже на выстрел, – сказал полковник Мелроуз. – Один из егерей, полагаю. Вероятно, именно такой звук она услышала. Думаю, она спустилась посмотреть. Она не стала приближаться и осматривать тело, а сразу же пришла к выводу…

– Мистер Делангуа, сэр. – Это произнес старик дворецкий, с виноватым видом остановившись у дверей.

– А? – спросил Мелроуз. – В чем дело?

– Пришел мистер Делангуа, сэр, и хочет поговорить с вами, если можно.

Полковник Мелроуз откинулся на спинку стула.

– Пригласите его, – мрачно разрешил он.

Через несколько секунд вошел Пол Делангуа. Как намекнул недавно полковник Мелроуз, в нем было нечто неанглийское – легкая грация движений, смуглое, красивое лицо, глаза, слишком близко посаженные. Вокруг него витал дух Ренессанса. Их с Лорой Дуайтон окружала одна и та же атмосфера.

– Добрый вечер, джентльмены, – произнес Делангуа и отвесил несколько театральный поклон.

– Не знаю, что у вас может быть за дело, мистер Делангуа, – резко сказал полковник Мелроуз, – но если оно не имеет отношения к нынешнему происшествию…

Делангуа со смехом перебил его.

– Напротив, – возразил он, – оно имеет к нему самое прямое отношение.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, – спокойно ответил Делангуа, – что пришел сдаться и признаюсь в убийстве сэра Джеймса Дуайтона.

– Вы понимаете, что говорите? – мрачно спросил Мелроуз.

– Очень хорошо понимаю. – Глаза молодого человека были прикованы к столу.

– Я не понимаю…

– Почему я сдаюсь? Назовите это раскаянием, назовите, как сочтете нужным. Я его заколол, это точно, можете быть в этом совершенно уверены. – Он кивнул в сторону стола. – Вижу, у вас здесь лежит орудие преступления. Очень удобное маленькое орудие. К сожалению, леди Дуайтон оставила его в книге, и я его случайно схватил.

– Одну минуту, – прервал его полковник Мелроуз. – Как я понимаю, вы признаётесь в том, что закололи сэра Джеймса вот этим? – Он взял в руку кинжал.

– Совершенно верно. Я проник через окно, знаете ли. Он стоял ко мне спиной. Это было очень легко. И я ушел тем же путем.

– Через окно?

– Через окно, конечно.

– И в котором это было часу?

Делангуа заколебался.

– Дайте подумать… я разговаривал с егерем, это было в четверть седьмого. Я слышал, как звенели куранты на колокольне. Должно быть, было… ну, скажем, где-то около половины седьмого.

На губах полковника появилась мрачная улыбка.

– Совершенно верно, молодой человек, – сказал он. – Была половина седьмого. Вероятно, вы об этом уже слышали? Но это удивительно странное убийство!

– Почему?

– Столько людей признается в нем, – сказал полковник Мелроуз.

Они услышали, как молодой человек резко втянул воздух.

– Кто еще в нем признался? – спросил он, тщетно стараясь заставить свой голос звучать спокойно.

– Леди Дуайтон.

Делангуа запрокинул голову и рассмеялся довольно принужденным смехом.

– Леди Дуайтон склонна к истерии, – небрежно произнес он. – На вашем месте я не стал бы обращать внимания на то, что она говорит.

– Я и не собираюсь, – ответил Мелроуз. – Но есть еще одна странность в этом убийстве.

– Какая именно?

– Ну, – сказал полковник, – леди Дуайтон призналась в том, что застрелила сэра Джеймса, а вы признались в том, что закололи его. Но, к счастью для вас обоих, он не был ни застрелен, ни заколот. Ему проломили череп.

– Боже мой! – воскликнул Делангуа. – Но женщина не могла бы это сделать…

Он замолчал, прикусив губу. Мелроуз кивнул головой, едва заметно улыбаясь.

– Я часто читал об этом, – заметил он. – Но никогда сам не видел.

– Чего не видели?

– Как пара молодых идиотов берет вину на себя, потому что каждый считает, будто это сделал другой. Теперь нам надо начинать все сначала.

– Камердинер, – воскликнул мистер Саттерсуэйт. – Та девушка только что… я тогда не обратил никакого внимания. – Он умолк, потом попытался выразиться яснее: – Она боялась, что мы его подозреваем. У него должен быть какой-то мотив, о котором мы не знаем, зато она знает.

Полковник Мелроуз нахмурился, потом позвонил и вызвал слугу. Когда тот пришел, он сказал:

– Спросите, пожалуйста, у леди Дуайтон, не окажет ли она нам любезность снова спуститься вниз.

Они молча ждали ее прихода. При виде Делангуа она вздрогнула и вытянула руку, чтобы не упасть. Полковник Мелроуз быстро пришел ей на помощь.

– Всё в порядке, леди Дуайтон. Пожалуйста, не беспокойтесь.

– Я не понимаю. Что здесь делает мистер Делангуа?

Тот подошел к ней.

– Лора, Лора, зачем вы это сделали?

– Сделала это?

– Я знаю. Вы сделали это ради меня, вы подумали, что… В конце концов, это естественно, наверное. Но, о!.. Вы ангел!

Полковник Мелроуз откашлялся. Этот человек не любил проявлений чувств, и его приводило в ужас все, что напоминало «сцену».

– Если позволите мне так выразиться, леди Дуайтон, и вы, и мистер Делангуа счастливо отделались. Он только что приехал, чтобы в свою очередь «признаться» в убийстве… О, всё в порядке, он этого не делал. Но нам нужно знать правду. Больше никаких уверток. Дворецкий сказал, что вы прошли в библиотеку в половине седьмого. Это правда?

Лора посмотрела на Делангуа. Тот кивнул.

– Скажите правду, Лора. Теперь нам нужна правда.

Она тяжело вздохнула:

– Я все расскажу.

Она опустилась на стул, который поспешно придвинул ей мистер Саттерсуэйт.

– Я действительно спустилась вниз. Открыла дверь библиотеки и увидела… – Леди Дуайтон, замолчав, с трудом сглотнула. Мистер Саттерсуэйт наклонился к ней и ободряюще похлопал по руке.

– Да, – сказал он. – Да. Вы увидели…

– Муж лежал, упав лицом на письменный стол. Я увидела его голову… кровь… Ох! – Она закрыла лицо ладонями.

Главный констебль подался вперед:

– Простите меня, леди Дуайтон. Вы подумали, что мистер Делангуа его застрелил?

Она кивнула.

– Простите, Пол, – умоляющим тоном сказала она. – Но вы сказали… вы сказали…

– Что я застрелил бы его, как собаку, – мрачно подтвердил Делангуа. – Я помню. Это было в тот день, когда он грубо обошелся с вами.

Главный констебль упорно не желал отклоняться от темы расследования.

– Потом, как я понимаю, леди Дуайтон, вы снова поднялись наверх и… э… ничего не сказали. Нет необходимости разбираться в причинах вашего поступка. Вы не трогали тело и не подходили к письменному столу?

Она содрогнулась.

– Нет-нет. Я сразу же выбежала из комнаты.

– Понимаю, понимаю… И в котором часу это было, точно? Вы знаете?

– Было ровно половина седьмого, когда я вернулась в свою спальню.

– Значит, в… скажем, двадцать пять минут седьмого сэр Джеймс был уже мертв. – Главный констебль посмотрел на остальных. – Те часы… время на них было переставлено, да? Мы это всё время подозревали. Нет ничего проще, чем перевести стрелки на то время, какое нужно. Но они сделали ошибку, положив вот так часы набок… По-видимому, круг подозреваемых сужается до дворецкого и камердинера, и я не могу поверить, что это дворецкий. Скажите, леди Дуайтон, этот Дженнингс, он не затаил обиду на вашего мужа?

Лора подняла голову и отняла ладони от лица.

– Не совсем обиду, но… Джеймс только сегодня утром сказал мне, что его уволил. Он обнаружил, что камердинер ворует.

– Вот как! Теперь мы приближаемся к сути дела. Дженнингса уволили бы без рекомендации. Для него это серьезно.

– Вы что-то говорили о часах, – сказала Лора Дуайтон. – Если вам нужно установить время, то у Джеймса наверняка были с собой карманные часы для гольфа. Не могли ли они тоже разбиться, когда он упал на стол?

– Это мысль, – медленно произнес полковник. – Но я боюсь… Кёртис! – Инспектор быстро сообразил, кивнул и вышел из комнаты. Через минуту он вернулся. У него на ладони лежали серебряные часы в виде мячика для гольфа, какие продают игрокам в гольф, чтобы носить в кармане вместе с мячами.

– Вот они, сэр, – сказал он, – но я сомневаюсь, что от них будет толк. Они прочные, эти часы.

Полковник взял у него часы и поднес их к уху.

– Кажется, они все равно остановились, – заметил он.

Он нажал на крышку часов, и она открылась. Внутри оказалось стекло с поперечной трещиной.

– А! – взволнованно воскликнул главный констебль.

Стрелка указывала ровно на четверть седьмого.

* * *

– Очень хороший портвейн, полковник Мелроуз, – сказал мистер Кин.

Было половина десятого, и трое мужчин только что закончили поздний ужин в доме полковника Мелроуза. Мистер Саттерсуэйт пребывал в особенно радостном настроении.

– Все сложилось как нельзя лучше, – со смехом произнес он. – Вы не можете этого отрицать, мистер Кин. Вы появились сегодня ночью, чтобы спасти двух глупых молодых людей, которые решили сунуть свои головы в петлю.

– Неужели? – усомнился мистер Кин. – Разумеется, не я. Я совсем ничего не сделал.

– Как оказалось, в этом не было необходимости, – согласился мистер Саттерсуэйт. – Но она могла возникнуть. Они были на волосок от гибели. Никогда не забуду того момента, когда леди Дуайтон сказала: «Я его убила». Даже на сцене я никогда не видел ничего настолько драматичного.

– Я склонен с вами согласиться, – сказал мистер Кин.

– Я бы не поверил, что такое может случиться не на страницах романа, – заявил полковник, наверное, в двадцатый раз за этот вечер.

– А это случилось? – спросил мистер Кин.

Полковник уставился на него.

– Черт возьми, это случилось сегодня вечером.

– Имейте в виду, – вмешался мистер Саттерсуэйт, откинувшись на спинку стула и потягивая портвейн, – леди Дуайтон была великолепна, совершенно великолепна, но она допустила одну ошибку. Она пришла к поспешному выводу, что ее мужа застрелили. Точно так же Делангуа сделал глупость, предположив, что муж был заколот, – лишь потому, что кинжал лежал на столе перед нами. Ведь это случайное совпадение, что леди Дуайтон принесла его с собой вниз.

– Случайное? – спросил мистер Кин.

– Если б они только ограничились утверждением, что убили сэра Джеймса, не уточняя, как именно, – продолжал мистер Саттерсуэйт, – каким был бы результат?

– Им могли бы поверить, – ответил мистер Кин со странной улыбкой.

– Все было точно как в романе, – сказал полковник.

– Оттуда они и взяли эту идею, смею предположить, – подтвердил мистер Кин.

– Возможно, – согласился с ним мистер Саттерсуэйт. – То, о чем человек читал, приходит ему на ум самым странным образом. – Он взглянул через стол на мистера Кина. – Конечно, часы действительно казались подозрительными с самого начала. Никогда не следует забывать, как легко перевести стрелки любых часов вперед или назад.

Мистер Кин кивнул и повторил его слова.

– Вперед, – произнес он, помолчал и прибавил: – Или назад.

В его голосе слышался какой-то намек. Блестящие, темные глаза пристально смотрели на мистера Саттерсуэйта.

– Стрелки часов перевели вперед, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Мы это знаем.

– Неужели? – спросил мистер Кин.

Мистер Саттерсуэйт уставился на него.

– Вы хотите сказать, – медленно произнес он, – что это часы для гольфа перевели назад? Но это не имеет смысла. Это невозможно.

– Это возможно, – пробормотал мистер Кин.

– Ну… это абсурдно. Кому это могло быть выгодно?

– Полагаю, только тому, у кого было алиби на это время.

– Клянусь богом! – воскликнул полковник. – Это то самое время, когда молодой Делангуа, по его словам, разговаривал с егерем…

– Он очень точно назвал нам это время, – заметил мистер Саттерсуэйт.

Они переглянулись. У них возникло тревожное ощущение, будто твердая почва уходит у них из-под ног. Факты закружились вокруг, поворачиваясь к ним новой, неожиданной стороной. А в центре этого калейдоскопа находилось смуглое улыбающееся лицо мистера Кина.

– Но в таком случае… – начал полковник Мелроуз, – в таком случае…

Быстро соображающий мистер Саттерсуэйт закончил за него предложение:

– Все совсем наоборот. Подброшенная улика, но улика против камердинера… О, но этого не может быть! Это невозможно. Зачем каждый из них обвинил себя в преступлении?

– Да, – сказал мистер Кин. – До того момента вы подозревали их, не так ли? – Он продолжал говорить, спокойно и мечтательно. – Точно как в книге, так вы сказали, полковник. Они взяли эту идею оттуда. Так поступают невиновные герой и героиня. Конечно, это заставило вас считать их невиновными – на их стороне сила традиции. Мистер Саттерсуэйт все время говорил, что это похоже на театральную сцену. Вы оба были правы. Это все ненастоящее. Вы говорили это все время, не понимая, о чем говорите. Они рассказали бы гораздо лучшую историю, чем эта, если б хотели, чтобы им поверили.

Оба собеседника беспомощно смотрели на него.

– Это было бы умно, – медленно произнес мистер Саттерсуэйт. – Это было бы дьявольски умно. И я подумал еще кое о чем. Дворецкий сказал, что пришел в семь часов закрыть окна; значит, он полагал, что они открыты.

– Этим путем Делангуа проник в дом, – сказал мистер Кин. – Он убил сэра Джеймса одним ударом, и вместе они сделали то, что должны были сделать.

Он смотрел на мистера Саттерсуэйта, призывая его реконструировать эту сцену. Тот неуверенно начал говорить:

– Они разбили часы и положили их набок. Потом изменили время на карманных часах и разбили их. Потом он вышел в окно, а она заперла его за ним. Но есть одна вещь, которой я не понимаю. Зачем вообще было возиться с часами? Почему просто не перевести стрелки часов на столе назад?

– Часы всегда были слишком очевидным приемом, – сказал мистер Кин. – Любой мог догадаться о такой довольно прозрачной уловке.

– А манипуляция с карманными часами была слишком надуманной. Ведь мы совершенно случайно подумали о них.

– О нет, – возразил мистер Кин. – Это леди нам о них сказала, помните?

Мистер Саттерсуэйт c восхищением уставился на него.

– И все же, знаете, – мечтательно произнес мистер Кин, – единственный человек, который, скорее всего, не забыл бы о часах, – это камердинер. Камердинеры лучше кого бы то ни было знают, что носят их господа в карманах. Если бы он изменил время на настольных часах, то поменял бы его и на карманных тоже. Они не понимают природу людей, те двое. Не то что мистер Саттерсуэйт.

Последний покачал головой.

– Я все неправильно понял, – удрученно пробормотал он. – Я думал, что вы приехали, чтобы их спасти…

– Это правда, – ответил мистер Кин. – О! Не тех двоих; других. Возможно, вы не заметили горничную леди? Она не была одета в синюю парчу и не играла драматическую роль. Но она очень хорошенькая девушка и, думаю, очень любит этого Дженнингса. Надеюсь, что вы вдвоем сумеете спасти ее мужчину от виселицы.

– У нас нет никаких доказательств, – мрачно произнес полковник Мелроуз.

Мистер Кин улыбнулся:

– У мистера Саттерсуэйта есть доказательство.

– У меня? – изумился тот.

Мистер Кин продолжал:

– У вас есть доказательство того, что карманные часы не разбились в кармане сэра Джеймса. Нельзя вот так разбить часы, не открыв крышку. Попробуйте, и вы убедитесь. Кто-то достал часы из кармана, открыл их, перевел назад стрелки, разбил стекло, закрыл их и положил обратно. Они не заметили, что не хватает одного кусочка стекла.

– О! – воскликнул мистер Саттерсуэйт. Его рука взлетела к карману жилета. Он достал изогнутый осколок стекла.

Это было его мгновение.

– При помощи этого, – важно произнес мистер Саттерсуэйт, – я спасу человека от смерти.

Дела сердечные: ухаживания за молодой Агатой

(из автобиографии)

Мне едва удалось спастись от двух замужеств. Именно «спастись», потому что задним числом я отдаю себе отчет в том, что в обоих случаях это было бы настоящей катастрофой.

Первый можно было бы назвать «головокружительным романом». Я жила у Рэлстон-Патриков. Мы с Констанс на пронизывающем и яростном ветру катили на машине, когда нас нагнал молодой человек верхом на великолепном гнедом, он заговорил с Констанс и был мне представлен. Думаю, что Чарлзу, майору 17-го уланского полка, было около тридцати пяти лет, он часто наведывался в Йоркшир, чтобы поохотиться. В тот же вечер я встретила его на костюмированном балу, одетая как Элейн[32]: очень красивое платье, до сих пор храню его (ума не приложу, как я могла в него влезть); оно по-прежнему висит в шкафу для маскарадных костюмов в холле – мое самое любимое, из белой парчи, с расшитым жемчугом воротником. Мы с Чарлзом виделись еще несколько раз, и, перед тем как возвратиться домой, оба высказали вежливые взаимные уверения, что с удовольствием встретились бы снова. Он заметил, что, может быть, вскоре приедет в Девоншир.

Через три-четыре дня после возвращения я получила посылку. Внутри оказалась маленькая серебряная с позолотой коробочка и в ней карточка, на которой было написано: «Эйсп», дата и «для Элейн». «Эйсп» – место нашей первой встречи, дата – тот день, когда это произошло. Я получила и письмо от него, в котором Чарлз писал, что вскоре мы увидимся, так как он собирается в Девон.

После чего разразился настоящий ураган ухаживания. Посыпались цветы, книги, огромные коробки самого изысканного шоколада. Ничего неподобающего для ушей юной особы не было произнесено, но я пришла в страшное возбуждение. Он нанес нам еще два визита, а во время третьего предложил мне выйти за него замуж. По его словам, он влюбился в меня с первого взгляда. Если бы пришлось классифицировать предложения руки и сердца по достоинствам формы, в которую они были облечены, то предложение Чарлза, безусловно, возглавило бы список. Я была совершенно очарована и в некотором смысле потеряла голову от его мастерства. В обращении с женщинами Чарлз накопил немалый опыт и с легкостью вызывал желаемые реакции. Сначала я даже подумала, что встретила своего Суженого… И все же… да, «все же» существовало… Пока Чарлз находился рядом и пламенно объяснял мне, какая я удивительная, как он меня любит, какой изумительной Элейн я была, как он мечтал бы посвятить всю жизнь тому, чтобы сделать меня счастливой и так далее, и при этом его руки дрожали, да, я была счастлива, как вольная птичка на ветвях дерева. И все же – все же стоило ему уйти, как все куда-то улетучивалось. Я совершенно не горела желанием увидеть его снова. Очень милый молодой человек, и все. Разница в двух настроениях немало меня озадачивала. Как можно определить, действительно ли вы влюблены? Если в отсутствие человека вы совершенно равнодушны к нему, а его присутствие пьянит вас счастьем, что же происходит на самом деле?

Моей бедной дорогой маме крепко досталось в этот период. Позднее она признавалась мне, что все время молила Господа, чтобы он скоро послал мне мужа: хорошего, доброго и достаточно состоятельного. Чарлз как будто бы соответствовал всем ее молитвам, но что-то беспокоило ее. Она всегда тонко чувствовала все, что думают и ощущают другие люди, и, конечно же, великолепно понимала, что со мной творится. Поскольку ее обычная материнская точка зрения заключалась в том, что на свете не существует мужа, достойного ее драгоценной Агаты, она, несмотря на все достоинства Чарлза, все же не считала его именно тем человеком, которому суждено стать моим мужем. Она написала Рэлстон-Патрикам, чтобы получить о нем как можно более полные сведения. Ведь у меня не было отца, а брат находился далеко, и поэтому ей самой пришлось заниматься этими деликатными вопросами: любовными интригами, истинным материальным положением, происхождением и так далее – сейчас все это выглядит чрезвычайно старомодно, но замечу, что такие разыскания нередко спасали от больших разочарований в дальнейшем.

Согласно полученным сведениям, Чарлз превосходил все стандарты. В его прошлом было немало любовных приключений, но это ничуть не тревожило маму: по общепринятым представлениям, мужчины должны были отгулять свое до вступления в брак. Чарлз был на пятнадцать лет старше меня, но и папа был на десять лет старше мамы, и мама находила такую разницу в возрасте прекрасной.

Мама заявила Чарлзу, что Агата еще слишком молода для того, чтобы срочно выходить замуж. Она предложила нам в течение одного-двух месяцев встречаться от случая к случаю без всякого давления на мое решение с его стороны.

Из этого ничего не получилось, потому что нам с Чарлзом решительно не о чем было разговаривать, кроме того, что он меня любит, а так как он дал обещание не возвращаться к этой теме до условленного времени, между нами то и дело воцарялось напряженное молчание. Потом он уходил, а я садилась и начинала думать. Чего мне хотелось? Хотелось ли мне выйти замуж за него? Тут я получала от него письмо. Его любовные письма, без всяких сомнений, представляли собой верх эпистолярного искусства – такие письма мечтала бы получать каждая женщина. Я погружалась в них, перечитывала снова и снова, хранила их как зеницу ока и приходила к заключению, что это и есть любовь. Потом Чарлз приходил, я волновалась, едва держалась на ногах – и в то же самое время где-то в затылке у меня шевелилась холодная мысль, что все это – ненастоящее. В конце концов мама решила, что мы должны расстаться на шесть месяцев, после чего мне придется принять окончательное решение. Мы согласились, письма тоже прекратились на это время, и оно и к лучшему, потому что эти шедевры совершенно сбивали меня с толку.

Прошло шесть месяцев, и я получила телеграмму: «Не могу больше выдержать неопределенность. Вы выйдете за меня замуж – да или нет?» В этот момент я лежала в постели с небольшой температурой. Мама протянула мне телеграмму. Я посмотрела на нее, ответ был оплачен. Я взяла карандаш и написала слово «НЕТ». И в ту же секунду почувствовала невероятное облегчение: я наконец приняла решение. И больше мне не придется мучиться от тягостных перепадов настроения – от уверенного «да» к решительному «нет».

– Ты уверена? – спросила мама.

– Да, – ответила я, поудобнее подложила под голову подушку и тут же заснула мертвым сном. Так кончилась эта история.

Четыре или пять следующих месяцев протекли довольно вяло. Впервые все, что бы я ни делала, вызывало у меня скуку. Я стала подумывать, что совершила большую ошибку. Но как раз тогда в моей жизни возник Уилфред Пири.

Я уже писала о Мартине и Лилиан Пири, больших друзьях моего отца, с которыми я познакомилась за границей, в Динаре. Мы продолжали встречаться, хотя с мальчиками я не виделась. Харолд учился в Итоне, а Уилфред – в военно-морском училище. Теперь Уилфред уже закончил его и получил чин младшего лейтенанта в Королевских военно-морских силах. Он плавал на подводной лодке, которая часто останавливалась в Торки. С первой же встречи мы немедленно стали лучшими друзьями; Уилфред на всю жизнь остался одним из тех, к кому я питала самую большую привязанность. Не прошло и двух месяцев, как мы уже оказались неофициально помолвленными.

Боже, какое облегчение принес мне после Чарлза Уилфред. Ни волнения, ни страсти, ни горя – от всего этого не осталось и следа. Он был мне дорогим другом, которого я знала как облупленного. Мы читали вместе книги, обсуждали их, нам всегда было что сказать друг другу. Мне было легко с ним. То, что я видела в нем только друга, нисколько не смущало меня. Мама была в полном восторге, так же как и миссис Пири (Мартин Пири скончался за несколько лет до того). Со всех точек зрения наш союз представлялся прекрасным. Уилфреду предстояла блестящая карьера в Королевском флоте; наши отцы были ближайшими друзьями, наши мамы нравились друг другу; маме нравился Уилфред, я нравилась миссис Пири. До сих пор считаю себя неблагодарным чудовищем, поскольку не вышла за него замуж.

В моей жизни тогда все стало на свои места. Через год или два, когда придет время (ранние браки младших лейтенантов не поощрялись), мы поженимся. Я с удовольствием представляла себя женой: я живу на юге, в Плимуте, а когда Уилфред уходит в море, могу возвращаться домой, в Эшфилд, и жить с мамой. В самом деле, ничего лучшего нельзя было и пожелать.

Подозреваю, что существует некая таинственная и непознанная сила, которая толкает нас в моменты наивысшего благополучия выкинуть какой-то ужасный фортель, как бы даже против желания. Я долго не признавалась себе в этом, но спустя какое-то время вдруг стала ощущать невыносимую тоску от перспективы замужества. Уилфред нравился мне, я хотела жить с ним в одном доме, но отчего-то все это оставляло меня равнодушной, совершенно равнодушной.

Всякая взаимная привязанность мужчины и женщины всегда начинается с потрясающей иллюзии, что вы думаете одинаково обо всем на свете: вы еще не успели подумать о чем-то, как он уже об этом сказал. Как изумительно любить одни и те же книги, одну и ту же музыку! В этот момент не имеет никакого значения, что один из вас вовсе никогда не ходил слушать музыку. Ведь на самом-то деле он всегда обожал музыку, он просто не осознавал этого! В то же самое время вам и в голову никогда не приходило читать книги, которые ему нравятся, и только сейчас вы поняли, что именно их-то вам действительно недоставало. Такова одна из великих иллюзий природы. Мы оба любим собак и терпеть не можем кошек. Как это удивительно! Мы оба любим кошек и терпеть не можем собак – тоже замечательно!

Все шло своим чередом. Каждые две-три недели Уилфред приезжал на уик-энд. У него была машина, и мы обожали ездить по окрестностям. У него была собака, и мы оба обожали эту собаку. Он заинтересовался спиритизмом, и я немедленно тоже почувствовала к нему живейший интерес. До поры все шло хорошо. Но тут-то Уилфред начал привозить мне толстенные теософские книги, которые я по его горячим настояниям должна была немедленно читать и обсуждать с ним. Иллюзия, согласно которой вы любите все, что любит ваш любимый мужчина, начала рассеиваться; но это и неудивительно – я же не любила Уилфреда по-настоящему. Книги по теософии были занудными до отвращения, и не только занудными. Я находила их абсолютно фальшивыми; еще хуже: я считала, что большинство из них совершенно лишены смысла! Я не могла больше слушать рассказы Уилфреда о медиумах, с которыми он встречался. В Портсмуте жили две девушки, и я отказывалась верить, что им постоянно являлись видения. Они входили в дом не иначе как затаив дыхание, с бьющимся сердцем и в отчаянии от того, что только что, как живого, видели духа, кравшегося за одним из членов их компании.

– Однажды, – рассказывал Уилфред, – Мэри (старшая) вернулась домой и пошла в ванную комнату помыть руки, но, представляешь, она даже не посмела ступить на порог ванной, просто не смогла – и все. Увидела там двоих, причем один приставил бритву к горлу другого. Ты можешь поверить в такое?

Я чуть было не сказала, что, конечно, не могу, но вовремя сдержалась.

– Очень интересно, – выдавила я. – А в этом доме и в самом деле кого-то зарезали бритвой?

– Это не исключено, – сказал Уилфред. – Там кто только не жил, что угодно могло приключиться. Поразительно, ты не находишь?

Я совершенно не находила. Но у меня был хороший характер, и я беззаботно ответила, что, должно быть, такие случаи бывают.

Однажды Уилфред позвонил мне из Портсмута и сообщил, что ему представляется потрясающий шанс. Собирали экспедицию для поиска сокровищ в Южной Америке. Он получил разрешение участвовать в ней. Не будет ли ужасным с его стороны, если он примет предложение? Такая удача может больше не повториться. Медиумы выразили ему одобрение. Они заявили, что он, без всяких сомнений, отыщет город, затерянный еще со времен инков. Конечно, это заявление нельзя рассматривать совсем уж всерьез, но ведь это потрясающе, разве нет? Не рассержусь ли я, если нам придется надолго расстаться из-за представившейся ему столь редкой возможности?

У меня не возникло ни малейших колебаний. Я проявила полнейшее бескорыстие, ответив Уилфреду, что это и в самом деле редчайшее стечение обстоятельств, что, конечно же, он должен ехать и я от всей души желаю ему раскопать сокровища инков.

– Ты просто чудо, – сказал мне в ответ Уилфред. – Совершенно удивительная: только одна из тысячи девушек повела бы себя так. – Он повесил трубку, прислал мне любовное письмо и уехал.

Но я вовсе не была одной девушкой из тысячи: я просто оказалась девушкой, которой удалось разобраться в самой себе и понять, что напрасно обнадежила человека. На другой день после его отъезда я проснулась с ощущением, что у меня гора свалилась с плеч. Я радовалась, что Уилфред отправился на поиски сокровищ, потому что любила его как брата и хотела, чтобы он делал то, что доставит ему удовольствие. Я почти не сомневалась, что вся эта затея с сокровищами инков была пустой выдумкой. И тоже потому, что не любила его по-настоящему. Ведь если бы любила, то верила бы в успех. И наконец – о радость! о счастье! – я больше не должна читать теософские книги.

– Почему ты такая веселая? – подозрительно спросила мама.

– Знаешь, мама, – ответила я, – я понимаю, что это ужасно, но я действительно очень счастлива. Потому что Уилфред уехал.

Бедная. У нее вытянулось лицо. Никогда я не чувствовала себя настолько плохой и неблагодарной, как тогда. Мама была так счастлива, что мы с Уилфредом поженимся. В какой-то момент я почти что убедила себя в том, что ради мамы должна продолжать любить Уилфреда; к счастью, моя сентиментальность не простиралась так далеко.

Я не стала ни писать, ни сообщать Уилфреду о своем решении, потому что в разгар поисков сокровищ в диких джунглях это могло иметь дурные последствия. Вдруг подскочит температура или в момент растерянности какое-нибудь злое животное нападет на него – в любом случае такое известие испортит ему все удовольствие. Но по возвращении его ждало письмо. Я писала, что очень виновата перед ним, что очень люблю его, но не думаю, что связывающее нас чувство достаточно для того, чтобы соединить наши жизни. Уилфред, конечно, не согласился со мной, но отнесся к моему решению со всей серьезностью. Он сказал, что отныне ему будет трудно видеться со мной, но что он навсегда сохранит ко мне самые дружеские чувства. Теперь мне приходит в голову, что он, быть может, тоже испытал облегчение, во всяком случае, я не нанесла ему смертельной раны.

Я-то думаю, что ему повезло. Он, конечно, был бы мне отличным мужем, всегда любил бы меня, и я, наверное, служила бы для него источником тихого семейного счастья, но он заслуживал лучшего – и через три месяца судьба сделала ему подарок. Он безумно влюбился в другую девушку, и она также безумно полюбила его. Они поженились, и у них родилось шестеро детей. Ничего прекраснее и представить себе невозможно.

Чарлз спустя три года женился на очаровательной девушке восемнадцати лет.

Словом, обоих своих женихов я просто облагодетельствовала своим отказом.

Содержание

Король треф5

Лицо Елены 31

Смерть на Ниле 59

Смерть мисс Роуз Эммот 82

Двойная улика 107

Перехитрить короля 124

Джентльмен, одетый в костюм из газеты 134

Плодотворное воскресенье 146

Осиное гнездо 161

Дело смотрительницы 177

Полицейский в тумане 198

Полицейский в тумане (продолжение) 210

Случай с богатой женщиной 223

Цветок магнолии 247

Дело о любви 274

Дела сердечные: ухаживания за молодой Агатой (из автобиографии) 306

Примечания

1

Мне ли вам об этом говорить… (фр.)

2

не так ли? (фр.)

3

Итак, мадемуазель? (фр.)

4

Всего наилучшего! (фр.)

5

Впервые опубликован как «Волшебство мистера Кина № 5» в журнале «Сторителлер» в апреле 1927 г.

6

Один из самых известных оперных театров Лондона.

7

Знаменитый концертный зал в Лондоне.

8

Кристофер Марлоу «Трагическая история доктора Фауста». – Пер. Н. Амосовой. Слова относятся к Елене Троянской.

9

Район Лондона, в котором проживают в основном представители богемы.

10

Королевские ботанические сады.

11

Место под Венецией, знаменитое изделиями из стекла.

12

Рассказ «Смерть на Ниле» был впервые напечатан в США в «Космополитен» в апреле 1933 г., а потом появился в «Нэш Пэлл Мэлл» в июле того же года.

13

Ипет-Исут – крупнейший храмовый комплекс Древнего Египта, главное государственное святилище Нового царства.

14

Небольшой город на западном берегу Нила, в котором находится храм богини Хатор.

15

Храм Сети I в Абидосе. Cети I, сын Рамзеса I, правил в 1290–1279 гг. до н. э.; с него начинается период возрождения Египта как государства.

16

«…сула сновидений. Сожгите это!»

17

Марка крепкого консервированного бульона.

18

Хороший горох (англ.).

19

Знатная дама (фр.).

20

Черт возьми! (фр.)

21

Мой Бог, какая женщина! (фр.)

22

Шалтай-Болтай – человек-яйцо, герой детского стишка из «Стихов матушки Гусыни», а также персонаж книги английского писателя Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».

23

Тимоти Маккарти и Дэнни Риордан – герои детективных романов И. Острандер (1885–1924).

24

Неточность автора. Господин в белой бумаге (а не в газете) фигурирует в сказке Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».

25

Такое прозвище получил сверхкомпактный (по тем временам) автомобиль эконом-класса «Остин-7», выпускаемый в Англии в 1922–1939 гг.

26

Тед – одно из сокращений имени Эдвард.

27

Рассказ «Случай с богатой женщиной» – это первый рассказ о мистере Паркере Пайне, который был напечатан в США под названием «Богатая женщина, которая просто хотела быть счастливой» в «Космополитен» в августе 1932 г.

28

Одна из самых роскошных улиц Лондона.

29

В гармоничной связи (фр.).

30

«Сестры Калло» – известный французский дом моды первой половины XX в.

31

Должность начальника полиции города (за исключением Лондона) или графства.

32

Это дело описывается в рассказе А. Кристи «На сцену выходит мистер Кин» (1921).

Content

Агата Кристи
Смертельная любовь

Король треф

Лицо Елены

Смерть на Ниле

Смерть мисс Роуз Эммот

Двойная улика

Перехитрить короля

Джентльмен, одетый в костюм из газеты

Плодотворное воскресенье

Осиное гнездо

Дело смотрительницы

Полицейский в тумане

Полицейский в тумане (продолжение)

Случай с богатой женщиной

Цветок магнолии

Дело о любви

Дела сердечные: ухаживания за молодой Агатой (из автобиографии)

Примечания