Барбара Кэллахэн

СЕНСАЦИЯ, О КОТОРОЙ НИКТО НЕ УЗНАЛ

РАССКАЗ

Рис. Алексея ОСТРОМЕНЦКОГО.

Давно уже я ищу лестницу, чтобы выбраться из преддверия ада. Я всегда знала, что нужна лестница, потому что с детства представляла себе преддверие ада как глубокую бетонную шахту, колодец. Крышки на шахте нет, и видно небо, и видно, как люди перепрыгивают через отверстие на своем пути к радостям и печалям.

В преддверии ада нет печалей и радостей. Только глухота, только бесчувствие. Меня часто спрашивают, как я на сцене ухитряюсь сидеть так спокойно и смотреть так сосредоточенно, когда мой муж, сенатор Флип Морли, произносит речь. Это просто, отвечаю я репортерам или перепуганной жене только что вылупившегося политического деятеля. Это просто. Мой муж — самый блестящий человек изо всех, кого я знаю. Его речи меня всегда завораживают.

Я сижу на сцене и не могу шелохнуться, потому что с четырех сторон мое кресло окружено серыми бетонными стенами. Это портативное преддверие ада, оно сопровождает меня, куда бы я ни пошла. А смотрю я так сосредоточенно потому, что надеюсь, что с одной из стен спустится лестница и что у меня достанет воли схватиться за перекладину и выбраться из бетонной темницы.

Однажды я почти схватилась за лестницу. Это случилось, когда, садясь в кресло, я больно ударилась щиколоткой о его металлическую ножку. Боль, которой нормальные люди боятся, оживила меня. Даже слезы навернулись на глаза. Я даже услышала, как ведущий, соратник мужа по партии, представил Флипа Морли как «человека, который спасет нас всех, человека, который будет следующим президентом Соединенных Штатов».

Эти слова послужили сигналом для правоверной части аудитории вскочить на ноги и завопить: «Флип! Флип!» И тут на сцене сквозь слезы я увидела лестницу. Это было нерезкое видение, неотчетливое, непрочное, но могло бы сойти. Я схватилась за перекладину. Она оказалась холодной и скользкой. Я еще раз сморгнула и поняла, что схватилась за микрофон. Я зашла уже слишком далеко, чтобы отступить, и сказала:

— Если это человек, который спасет нас, то спаси нас Бог.

Поверх моей руки оказалась чужая. Я снова почувствовала боль. Рука принадлежала бывшему чемпиону по метанию диска и нынешнему чемпиону среди сенаторов штата Пенсильвания Флипу Морли.

— Я уверен, что из-за всего этого шума вы не слышали того, что сказала моя жена. Пожалуйста, прислушайтесь к беспристрастному свидетельству незаинтересованного избирателя, который не в силах сдержать энтузиазма.

Толпа восторженно засмеялась и утихомирилась. Толпа всегда подчиняется Флипу, пожалуй, даже с каким-то оттенком поклонения.

Рука, бросавшая диск, готова была править миром, и эта рука крепко держала мою, когда я отчетливо проговорила в микрофон:

— Если вы ищете кого-то другого, чтобы спасти нас, то спаси нас Бог.

Толпа взорвалась криками, школьный оркестр грянул «Пенсильванскую польку», Флип поцеловал меня в щеку, и этот поцелуй навеки застыл на фотографии, телеграфными агентствами размноженной по всему свету.

На следующий день женские страницы газет украсились заголовками: «Лиз Морли отправилась на один из курортов Аризоны». Ложь. На аризонский курорт за счет партии отправилась некая особа, очень похожая на меня. «Миссис Морли хочет сбросить восемь фунтов перед тем, как заказать шикарный гардероб для избирательной кампании», — бубнили газеты.

— Примите лекарство, милочка, будьте паинькой, — бубнила сиделка в санатории, затерянном на юге штата Нью-Йорк, куда меня отвезли немедленно после того, как я схватилась за ускользнувшую лестницу.

Через три дня мне разрешили занятия, но не плетение корзинок или шитье мокасин, как другим «сдвинутым» леди. Мне было предписано выздоравливать в одиночестве, чтобы чей-нибудь затуманенный лекарством мозг в момент просветления не распознал среди пациенток жену одного из сильнейших претендентов на пост президента. Мой единственный посетитель — секретарша мужа привезла мне большой конверт, ловко открыла его и велела приступить к работе. Она ненавидит меня и обожает мужа. Я — муха в ее варенье. Я — муха, которую время от времени надо слегка прихлопывать на ее неверном полете по направлению к Белому дому. Она ждет места за столом в комнате, примыкающей к Овальному кабинету так же, как я жду лестницы, которая должна же где-то существовать.

На первой странице рукописи значилось: «Лиз Морли. Как быть женой политика». «Лиз — леди в полном смысле этого слова, — значилось на второй, — леди, грация, обаяние и верность которой помогли ее мужу в его двадцатидвухлетнем восхождении к руководству нашей партией». Этот завлекательный анонс — дело рук Берта Дули, крикливого политика, чье знакомство с леди ограничивается дамами полусвета.

Работать над книгой было приказано из штаб-квартиры партии. «Пусть твоя жена напишет пособие для этих дамочек, которые выходят на сцену вместе с мужьями. А то брякают, что только придет в голову! А как одеваются! Одна такая кукла явилась на встречу с избирателями в джинсах, с ума сойти!»

Я пролистала страницы, улыбнувшись главе «Как сидеть, улыбаться и правильно говорить на сцене». «Не ищите лестницы, в действительности это микрофон», — написала я карандашом поверх заголовка и швырнула рукопись в мусорную корзинку.

Когда меня привезли домой, шикарный гардероб уже ждал меня вместе с репортершей из «Либ Мэгэзин». Мой муж и целая толпа его советников разрешили ей провести со мной полтора дня, чтобы собрать материал для статьи. Перед встречей я была проинструктирована секретаршей мужа.

— Для Флипа это уникальная возможность донести свои идеи до представительниц освободительных женских движений. Они слишком непримиримы, чтобы разговаривать с ним напрямую, так что вам придется сделать это вместо него. Не подведите его. Он так о вас заботится.

— Так заботится, — ответила я, — что прислал цветы с карточкой, подписанной вами.

— Он занят, вы же знаете, — оскорбилась она.

Та репортерша, по имени Молли Швенкер, лет примерно двадцати восьми, с рыжими волосами, веснушками, лишними двадцатью фунтами веса и пятнами на брючном костюме, в сумке через плечо носила портативный магнитофон. Отягощенная могучим чувством ответственности, всякий раз, нажимая на кнопку магнитофона, она предупреждала: «Это для записи, миссис Морли».

Наш первый совместный выход состоял в посещении ярмарки для детей-инвалидов. Команда Морли устраивала для меня много таких мероприятий. Поскольку своих детей у нас с Флипом не было, я должна была как можно чаще появляться на людях с чужими. Идея заключалась в том, что миссис Морли — всеобщая мать, а не бездетная женщина. Наш единственный ребенок родился мертвым.

— Это для записи, миссис Морли. Вам действительно нравится приходить к этим детям? — спросила Молли после того, как я сфотографировалась на неподвижной карусельной лошади с трехлетним мальчиком на коленях.

— Очень, — с нажимом сказала я. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что вы были так печальны, когда смотрели на них, и оживлялись, только когда вас фотографировали, расцветали, как кинозвезда. А потом сразу отдавали детей их матерям.

Мы шли по ярмарке, стараясь уложиться в расписание, чтобы успеть сфотографироваться со всеми возрастными группами и персоналом. Яркий, карамельно-ситцевый день внезапно потух. Я смотрела на серое колесо обозрения, серый киоск, где продавались горячие сосиски, на серую комнату смеха. Ее стены надвинулись на меня и поглотили своей серостью. Не было нужды трогать эти стены, чтобы убедиться, что они из бетона. Я находилась в знакомой шахте.

В заточение проник тихий свистящий звук. Он исходил из магнитофона Молли.

— Я стерла вопрос, миссис Морли. — Она потянула меня за руку и подвела к скамейке. — Простите меня. Я готовилась к интервью. Я просто забыла, что вы потеряли своего единственного ребенка. Простите меня.

Такое славное и живое лицо, как у Молли, не должно выглядеть огорченным. Я улыбнулась и сжала ее ладонь. Серость сползла с ее лица, все вокруг снова стало цветным.

— Спрашивайте меня о муже, и мы поладим, — сказала я.

— Договорились. — И она включила магнитофон.

Я рассказала ей о том, как Флип, спортивная звезда, атлет и президент своего класса и школьного общества Фи-Бета-Каппа, ухаживал за мной. Я рассказала ей, как мы обвенчались в армейской часовне штата Джорджия. Я рассказала ей, как началась наша политическая деятельность, как мы мотались на старом джипе по дорогам прекрасной Пенсильвании, смеющаяся влюбленная пара, скорее шалящая, чем вступающая в серьезное сражение на полях большой политики. Когда Флип, получив мандат, занял место в законодательном органе штата, шалости кончились.

Перейдя к нашим первым дням в Вашингтоне, я заметила, что Молли ни разу не выключила магнитофона. Очевидно, мой монолог, отполированный многократным исполнением, увлек ее. Она самозабвенно слушала легенду, которую я рассказывала сотни раз. Она верила, что актрисе нравится текст. Бедная Молли, настоящая актриса убедительна даже в роли, которую ненавидит.

Когда я закончила, Молли вздохнула.

— Знаете, мы в «Либ Мэгэзин» не должны покупаться на романтические истории. Но я купилась. Наверно, вы так любите своего мужа, миссис Морли, что могли бы умереть за него.

— Я и умерла, — отозвалась я. — И сошла в преддверие ада.

Снова послышался свистящий звук.

— Я стерла это, миссис Морли.

— Благодарю вас.

В машине, когда мы возвращались домой, я почти потянулась к Моллиной сумке за магнитофоном. Мне нестерпимо захотелось рассказать ему много всяких историй. Историй, которые не подлежат записи. Например, про ночь, когда я все ждала и ждала Флипа, чтобы он отвез меня в клинику, где я родила бы ребенка. Как я его ждала! В то время я ужасно в нем нуждалась. Когда он не приехал, я вызвала такси. У меня был сложный случай. Нужны были опытные руки, а дитя принял новичок, который откровенно трусил.

Так упал первый камень в основание шахты. Когда я с трудом вставала с кровати, чтобы взглянуть на прекрасные азалии в нашем саду, окно неизменно заслонял серый бетонный блок, на котором было выбито имя нашего ребенка. Блок все рос и рос, пока не стал высокой стеной.

Потом я целыми днями лежала, наглухо закрытая ото всех стеганым покровом депрессии, слишком тяжелым, чтобы его сбросить, а Флип сидел рядом и читал мне. Время шло, неделя за неделей, и его приходы стали все более редкими. Молодой сенатор на подъеме должен был показываться в других, нужных местах, с нужными людьми.

— Что у нас по расписанию сегодня вечером, миссис Морли? — поинтересовалась Молли.

— Коктейль в госдепартаменте, — ответила я.

На коктейль Молли магнитофон не взяла. «Слишком много фонового шума», — объяснила она. Я с удовольствием смотрела, как она поедает пирожные, и засмеялась, когда представительный джентльмен, пожавший ей руку, отойдя, стряхнул с пальцев крошки. Цвета карамельно-ситцевого дня окрашивали и вечер, пока я не увидела Грету Фергюсон.

Она прошла мимо, не поздоровавшись. Она не здоровается со мной с того дня, как Флип стал председателем комитета, который прежде возглавлял ее муж.

Хотя официальным поводом к отставке послужило состояние его здоровья, мы с Гретой знали истинную причину. Флип собрал на сенатора Фергюсона столько компрометирующего материала, что тому впору было садиться в тюрьму. В обмен на председательское место Флип пообещал весь этот материал уничтожить. Он не выполнил обещания. В тот день, когда Флип анонимно передал всю информацию прессе, сенатор Фергюсон выбросился из окна своей квартиры на двадцатом этаже большого серого дома.

Когда я пришла к миссис Фергюсон с визитом соболезнования, она мне все рассказала. Серая стена дома, в котором жили Фергюсоны, стала второй стеной моей шахты.

После коктейля Флип улетел в Индианаполис. Я настояла, чтобы Молли провела эту ночь в нашем доме. Мы сидели на кухне, пили горячий шоколад, и Молли без умолку комментировала увиденное на коктейле. Я хохотала. Магнитофон оставался в ее сумке. Ничего не записывалось. Эту ночь я заснула без снотворного. Смех расслабил все мои закоченевшие мускулы.

Утром Молли сопровождала меня на завтрак для жен сенаторов. За ночь ее аппетит не уменьшился, а ирония по поводу собравшихся сосредоточилась на Лизе Ван Эклин, жене сенатора из Нью-Йорка.

— Господи, сколько драгоценностей, это на завтрак-то! — покатывалась она. — На четверть миллиона, не меньше!

— Они фальшивые, — успокоила я ее.

— Вы разбираетесь в драгоценностях?

— Только в Лизиных.

Настоящие драгоценности Ван Эклинов лежат, холодно поблескивая, в банковском сейфе. Нашем сейфе. Я увидела их, когда пошла в банк заверить документы, необходимые для поездки. Когда я спросила Флипа, он ответил, пожав плечами: «Давай скажем, что это наше небольшое вложение на старость. Сын Ван Эклинов попал в Мексике в тюрьму, его накрыли с наркотиками. Достойный сенатор из Нью-Йорка называет это археологической экспедицией. Ну, единственные раскопки, которые этот парень сможет себе позволить, — это подкоп под тюремную стену, и то, если повезет. Я получил эту информацию от одного репортера, который мне обязан. Когда я поделился новостью с сенатором Ван Эклином, он буквально засунул мне побрякушки в карман».

Серая стена банковского подвала стала третьей стеной моей шахты.

После завтрака Молли надо было успеть на самолет. Я вызвалась проводить ее, и мой шофер повез нас. По дороге она сказала:

— Вы были очень добры, миссис Морли, так добры, что я должна вам кое в чем признаться. В журнале хотят, чтобы я сделала беспощадную статью. Они считают вас воплощением пассивной женственности, пластмассовой куклой, которая движется к славе на фрачных фалдах своего мужа. Я не хочу трактовать вас таким образом. Я считаю, что вы сумели сформировать с мужем отношения сотрудничества и много работали, чтобы это сотрудничество стало плодотворным. Пожертвовав всем, вы участвуете в избирательной кампании, чтобы ваш муж, прекрасный, надо сказать, человек, достиг вершины. Я не хочу мешать этому. Я напишу статью, опирающуюся на тот разговор, который состоялся у нас в парке. Больше ничего в статью не войдет. Вы мне очень понравились, миссис Морли, во вы очень печальны. Ваша печаль для меня — тайна, но это не мое дело к не материал для статьи.

Глубоко тронутая ее словами, я почувствовала в глазах жжение, такое же, как в тот раз, когда стукнулась о ножку кресла и ощутила, что жива.

— Вряд ли это понравится вашему редактору, Молли.

— Есть и другие работы, — сказала она.

— А что могло бы удержать вас на этой?

— Сенсация. Какая-нибудь фантастическая сенсация. Чтобы хватило на всю жизнь.

— Когда ваш самолет приземлится сегодня, найдите на небе звезду и загадайте желание. Может быть, получится.

Глядя, как она поднимается в самолет, я загрустила, словно теряла что-то родное, и следила за самолетом, пока он не растворился в сером ноябрьском небе.

Всю дорогу домой это серое небо стояло у меня перед глазами. Я старалась вызвать в памяти образ Молли, ее веснушки цвета ржавчины и зеленые глаза, но взор застилало отсутствие цвета, серое небо.

Я вспомнила, как стояла у окна, ища спасения, и смотрела в серое небо, когда Флип сообщил мне, что мы не будем больше получать писем от стюардессы, которая грозила обнародовать свою с ним интрижку. Я не могла оторвать глаз от этого серого неба, потому что только что прочитала в газете, как была удавлена двадцатипятилетняя стюардесса, явная жертва попытки ограбления.

— Она получила работу за границей, — сказал Флип. — Мы больше никогда о ней не услышим.

Пласт серого неба стал четвертой стеной моей шахты. Я была замурована в ней. Только голова торчит наружу.

Дома я зашла в кабинет Флипа и долго сидела там в его кожаном кресле. Грезя, я видела, как Молли склонилась над моей бетонной шахтой. У нее что-то в руке, она что-то разматывает. Она спускает это вниз, прямо ко мне. Я поднимаю руку и обнаруживаю, что это пленка с магнитофонной кассеты. Я ухватываюсь за пленку, Молли вытаскивает меня из колодца.

Очнувшись, я поняла, что не там искала. Нет, мне нужна не лестница. Не лестница поможет мне выбраться из преддверия ада. Магнитофон. У Флипа был магнитофон, я вынула его из ящика стола, нажала кнопку и сказала:

— Это Лиз Морли. Все, что я скажу, Молли, все для записи, все можно использовать. Наверно, вы загадали на звезду, потому что вот вам ваша сенсация.

Первая бетонная стена, кладбищенский памятник, не попала на пленку. Я виновата в ней сама. Мне следовало знать, что Флип не покинет митинга из-за того, что я позвонила. Его цель — политическая карьера, а не я и наш ребенок. Мне следовало это знать.

Но о сенаторе Фергюсоне я машинке рассказала: «Флип Морли был тем анонимным источником, который сообщил журналистам то, из-за чего сенатор выбрал смерть».

И о драгоценностях в нашем банковском сейфе я рассказала, не раскрывая имени того, кто отдал их Флипу. И рассказала, кто приказал задушить стюардессу несколько лет назад. Пока я говорила, голос мой набирал силу и зазвучал, наконец, как труба, и серые стены, крушась, пали.

Закончив запись, я положила кассету в коробку, завернула ее в коричневую бумагу и надписала адрес «Либ Мэгэзин» на имя Молли. Было четыре, еще целый час до того, как закроется почта. Я надела пальто и побежала вниз по лестнице. Я решила пойти на почту пешком, чтобы смотреть на людей на улице без серых катаракт, так долго застилавших мне зрение.

Первым, кого я увидела, спустившись вниз, был Флип. Он выходил из машины. Я выронила сверток, который отлетел прямо к его ногам. Флип наклонился, поднял, повертел.

— Что это?

— Кассета, которую забыла Молли, репортер из «Либ Мэгэзин», — сказала я. — Хочу отправить ее по почте.

— Надеюсь, тут нет ничего, что могло бы повредить партии?

— Ничего решительно.

— Умница. — Он наклонился, чтобы меня поцеловать. Я заметила, какое усталое у него лицо.

— Возвращайся скорей! — крикнул он вслед. — Мне выступать сегодня вечером.

— Я ненадолго, — отозвалась я.

Люди на улицах показались мне такими разноцветными. Я заметила, как румяны их щеки, как блестят глаза. Затем по какой-то причине я перестала смотреть на женщин и стала разглядывать только мужчин. И у всех у них было лицо Флипа. У одного — лицо Флипа, сморщившееся от боли — боли от моего предательства. У другого — лицо Флипа, исказившееся от ненависти — ненависти ко мне. У третьего — лицо Флипа, исполненное отчаяния — отчаяния от мысли, что никогда ему больше не быть на свободе. Все мужчины казались мне Флипом, прочитавшим Моллину сенсацию.

Мне следовало куда-нибудь убежать от этих лиц. Они вызывали во мне ощущение, которого к не испытывала годами. Они вызывали во мне боль. Это была будущая боль Флипа.

Вцепившись в сверток, я пустилась бежать. У почты, успокаивая дыхание, я попыталась отыскать в себе надежду, что смогу избавиться от боли так же просто, как от свертка. Напрасно. Я уже поняла, что, если отправлю пленку, боль никогда меня не оставит.

В преддверии ада нет радостей, но нет и боли. Я снова положила сверток в карман и медленно пошла прочь от почты. Я шла долго, пока не добрела до реки. На мосту я остановилась и уронила коричневый пакет в серое речное течение. В этот момент на мою шахту опустилась крышка, жидкая серая крышка, которая будет нестись и кружиться водоворотами у меня над головой, пока я жива. Отныне никто никогда не взглянет вниз в мою шахту.

Вечером аудитория устроила Флипу овацию. Когда свист и аплодисменты умолкли, ведущий не угомонился. Он потребовал еще лавров для претендента. «Ура Флипу Морли! — закричал он. — Ура сенатору из Пенсильвании! Ура следующему президенту Соединенных Штатов!»

Рев толпы оглушил меня, но я все-таки расслышала тоненький голосок, раздавшийся словно из-под воды:

— Ура преддверию ада!

Перевод с английского Э. МЕЛЕНЕВСКОЙ

Content

Барбара Кэллахэн
СЕНСАЦИЯ, О КОТОРОЙ НИКТО НЕ УЗНАЛ