Валерия Черепенчук

Фаина Раневская

Фотография на обложке: © Юрий Сомов / РИА Новости

© ИП Сирота, макет, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Фаина Георгиевна Раневская

1967 год

Предисловие

«Фаина Раневская… явление природы, как Ветер и Молния», – сказал однажды поэт Павел Антокольский. И в самом деле, писать о Фаине Георгиевне с обычных позиций искусствоведа или беспристрастного биографа – невозможно. План повествования будет постоянно сбиваться, сложившийся образ – дробиться на нескончаемые амплуа и роли, которые Раневская отыгрывала и на сцене, и в жизни. Насмешливая матерщинница с неизменной сигаретой – и в то же время бессребреница, готовая раздать окружающим всю наличность, просто потому, что «это неприлично – иметь пачку денег». Своенравная «звезда», срывающая репетицию потому, что не нашла общего языка с режиссером, – и беспощадная к себе перфекционистка, мучительно боящаяся не оправдать зрительских ожиданий. Актриса, которую при жизни называли «Великой», не сыгравшая ни одной главной роли. Народная артистка, которую английская энциклопедия «Кто есть кто» включила в список десяти самых выдающихся актрис XX века, не получивших специального образования…

Даже биография Раневской, несмотря на огромное количество написанных о ней книг, воспоминаний друзей и близких, не избавлена полностью от белых пятен. Но надо сказать, что Фаина Георгиевна сама с большим удовольствием участвовала в мифотворчестве вокруг своей личной и актерской жизни – возможно, это было своего рода способом самозащиты, так же как и ее острый язык, служивший для маскировки ранимой и вечно сомневающейся натуры. Ее афоризмы и байки существуют в десятках вариаций, они сотни раз пересказывались как очевидцами, так и случайными людьми, желавшими прикоснуться к Легенде, получить частицу того ореола, который всегда окружает личностей незаурядных и привлекающих к себе внимание… Так, может, Раневская и в самом деле явление природы» и к ней просто не стоит подходить с общей меркой? Давайте просто еще раз вспомним об этой удивительной женщине, подарившей всем начинающим актерам универсальный творческий рецепт: «Я не признаю слова "играть"… Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно!»

«Я верю в бога, который есть в каждом человеке. Когда я совершаю хороший поступок, я думаю, это дело рук божьих»

(Ф. Г. Раневская)

«Мой отец был небогатый нефтепромышленник…»

Согласно легенде, вынесенная в заглавие фраза была первой и единственной в автобиографии Раневской, которую она однажды попыталась написать. В этих пяти словах – все: сомнительное происхождение (а оно у актрисы было таково, что в СССР могло стоить не только карьеры, но и жизни), абсолютное неумение подстраиваться под требования времени (сначала Фаина Георгиевна написала просто о «нефтепромышленнике», но, когда ей указали на недопустимость такой родни в биографии советской артистки, наивно добавила слово «небогатый»)… Несложно догадаться, что дальше этой фразы дело не подвинулось. Раневская вообще терпеть не могла говорить и писать о себе, много раз пытал ась по просьбе биографов и друзей вести какие-то записи, но в итоге все они отправлялись в корзину: «Если у человека есть сердце, он не хочет, чтобы его жизнь бросалась в глаза…»

Множество неточностей и спорных моментов ее биографии объясняется тем, что многое приходилось скрывать: то, что до революции ее семья относилась к числу самых зажиточных в Таганроге (именно там появилась на свет будущая артистка), то, что после событий 1917 года вся родня покинула Советскую Россию и обосновалась за рубежом… А с чего, собственно, все начиналось?

Фанни Фельдман (именно таково настоящее имя актрисы) родилась 15 (27) августа 1896 года. Ее отец, Гирш Хаимович, был персоной в городе известной: коммерсант, купец первой гильдии, владелец фабрики красок, мельницы, нескольких складов и магазинов, успешно торговавший нефтепродуктами и металлом. Мама, Милка (Малка) Рафаиловна, занималась воспитанием детей, которых, кроме Фанни-Фаины, в семье было еще четверо.

Было ли детство счастливым? С точки зрения быта и обеспеченности – бесспорно да. Фельдманы проживали в собственном двухэтажном доме, дети могли учиться в хорошей гимназии и находились под присмотром гувернанток. Но в плане отношений между родными людьми, видимо, не все было гладко. Раневская не очень любила распространяться о своем детстве… Требовательность к себе и к другим она явно унаследовала от отца. Но, судя по всему, жесткий характер главы семейства доставлял дочери немало неприятных минут. Гирш Хаимович не желал, чтобы Фаина становилась актрисой, и в выражениях не церемонился. «К тому же посмотри на себя, – впоследствии передавала его слова Раневская, – ты некрасивая, рыжая, заикаешься… Какая из тебя артистка?» Правда, при всем при том отец любил и уважал искусство, Фельдманы часто посещали концерты и выставки.

«Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: всё или семья» (Ф. Раневская)

Милка Рафаиловна прививала детям любовь к хорошей музыке и литературе, настаивала на непременном изучении иностранных языков; артистизм и склонность глубоко переживать все происходящее вокруг у Раневской явно были «от мамы». Впоследствии Фаина Георгиевна вспоминала: «Мне… видится мать, обычно тихая, сдержанная, – она громко плачет… Я пугаюсь и тоже плачу. На коленях матери – газета: "вчера в Баденвейлере скончался А. П. Чехов"…» Милка Рафаиловна очень любила творчество знаменитого земляка – о своей любви к Чехову потом будет говорить и Фаина Георгиевна.

Именно мама впоследствии будет тайком от отца высылать деньги блудной дочери, отправившейся искать актерского счастья в Москву…

В раннем детстве, в возрасте пяти-шести лет, Фаина часто ставила окружающих в тупик своей непредсказуемостью, нежеланием вписываться в привычные рамки «хороших девочек». Впечатлительность и сентиментальность причудливо уживались в ее характере с тягой к приключениям и авантюризму. Сама Раневская писала о себе: «Любила читать, читала запоем. Над книгой, где кого-то обижали, плакала навзрыд…» И в то же время однажды она решилась на пару со старшим братом бежать из дома – правда, из еды они взяли с собой только один подсолнух. И убежали совсем недалеко – только до вокзала, где их отловил городовой и вернул в отчий дом.

До сих пор точно не известно, почему Фаина не окончила гимназию. Она утверждала, что упросила родителей забрать ее оттуда: строгий распорядок наводил на нее тоску, а насмешки однокашниц, невзлюбивших нескладную девчонку-заику, были невыносимы. Но, вероятно, ее попросту отчислили – Раневская сама признавала, что, будучи одной из первых учениц по гуманитарным дисциплинам, приводила в ужас преподавателей точных наук. Впрочем, у родителей была возможность дать дочке хорошее домашнее образование – они надеялись, что, научившись играть на фортепиано, овладев французским языком и секретами вышивания, Фаина пополнит ряды благовоспитанных домохозяек и примерных жен.

Но девочка «заболела» театром. Она больше всех ждала семейных выездов в театр, с замиранием сердца следила за происходящим на сцене и не хотела уходить домой. Когда она впервые испытала желание самой выйти на подмостки? Фаина Георгиевна утверждала, что актрисой она себя осознала в возрасте около пяти лет. Умер ее младший братик; она очень жалела его и целый день проплакала, но все же украдкой посмотрела на себя в зеркало – «было интересно, какая я в слезах?». Впоследствии такое детское любопытство («как я выгляжу?») превратится в суровую, беспощадную требовательность к себе – быть на сцене настолько достоверной, насколько это возможно, не давать себе ни малейшего повода расслабиться или схалтурить!

«В городе, где я родилась, было множество меломанов…

Однажды в специальный концертный зал пригласили Скрябина. У рояля стояла большая лира из цветов. Скрябин, выйдя, улыбнулся цветам. Лицо его было обычным, заурядным, пока он не стал играть. И тогда я услыхала и увидела перед собой гения»

(Ф. Г. Раневская)

Кстати, о халтурщиках. Им, по собственному признанию Фаины Георгиевны (уже заслуженной артистки), она «с наслаждением била бы морды».

«Профессию я не выбирала – она во мне таилась» (Ф. Раневская)

Очень интересно читать обрывочные записи Раневской, которым так и не было суждено превратиться в толстую книгу воспоминаний. Это целая галерея образов, психологических зарисовок, странных, смешных (а иногда и трагических) ситуаций, которые потом превращались в материал для актерского ремесла. Как будто ее память выхватывает из прошлого обрывки разговоров, фразы, лица – и все это, при абсолютном нежелании автора расписать перед почитателями историю своей жизни, тем не менее складывается в единое, цельное полотно. И мы начинаем понимать, в чем секрет мастерства Раневской: в острой наблюдательности, в непосредственной – до болезненности – реакции на все происходящее, в умении «приспособить» к своему персонажу те особенности или характерные черты, которые она когда-то подметила у родных, у друзей, у случайных попутчиков в трамвае или у продавца в магазине.

Актерский талант Фаины раскрылся далеко не сразу. Будучи неуверенным в себе подростком, она долгое время считала, что ее удел – восхищаться театром издали. Но в Таганроге была довольно активная культурная жизнь, и Фаина, умирая от застенчивости, все же не упускала ни одной возможности пообщаться с актерами или музыкантами. Кто заронил в ее душу семена уверенности в том, что попытаться все-таки стоит, – неизвестно. Но в 1913 году семнадцатилетняя Фая Фельдман оповестила родителей о своем желании «стать артисткой». Разгорелся грандиозный скандал. Суровый Гирш Хаимович категорически высказался против. Однако дочь проявила неожиданное упорство и, получив от мамы небольшую сумму на первое время, отправилась в Москву.

Там ее ждало разочарование: нервная, заикающаяся девица не произвела впечатления на театральных показах. «Деточка, вы профнепригодны», – эту фразу, услышанную от кого-то из «именитых», Раневская потом вспоминала не раз и не два. Деньги заканчивались, родители слали из Таганрога письма: отец – возмущенные, мама – растерянно-ободряющие… К этому времени относится одна из расхожих легенд о Фаине Георгиевне: отец прислал денег на обратный путь. Получив на почте перевод, девушка вышла на улицу, держа банкноты в руках, и порыв ветра вырвал их, разметав по всей улице. А она поймала себя на мысли: «Как красиво летят!»

Эта бытовая непрактичность будет характерна для Ра невской всю жизнь. «Урод я», – печально констатировала впоследствии Фаина Георгиевна. История о разлетевшихся деньгах потом сыграла особую роль в ее биографии, но к этому мы вернемся чуть позже.

А тогда… Возвращение в родной Таганрог не означало отказа от мечты. Родители надеялись, что, получив такой щелчок по носу, дочка возьмется за ум. Не тут-то было. Фаина отправляется в театральную студию – работает над произношением, учится двигаться на сцене и владеть собой – так, чтобы больше не падать в обмороки от волнения, как уже бывало в столице. И в начале 1915 года она снова отправляется в Москву. А вскоре мировая война и грянувшая через два года революция изменили и лицо государства, и судьбу юной Фаи, готовой сделать все возможное и невозможное для осуществления своей мечты.

«Учиться я начала, повзрослев. И теперь, в старости, стараюсь узнать больше и больше» (Ф. Раневская)

Как Фая Фельдман стала Фаиной Раневской

Как и, главное, на что жила Фаина в первые недели в Москве? Существовать пришлось впроголодь, она снимала крошечную комнатушку и подрабатывала в театральной и цирковой массовке. Каждую копейку, которую удавалось выкроить, тратила на билеты в театр.

И в один прекрасный вечер судьба улыбнулась Фаине. Она в толпе поклонников у Большого театра дожидалась появления знаменитой балерины Екатерины Гельцер. Прима не только обратила внимание на восторженную южанку, к тому времени уже окоченевшую на непривычном морозном ветру, но и пригласила ее к себе в гости – отогреться и попить чаю. Узнав, что девушка мечтает о сцене, балерина ввела ее в круг своих друзей и помогла устроиться в Летний театр в подмосковной Малаховке. Так началась театральная жизнь… Что привлекло именитую танцовщицу к никому тогда не известной Фаине? Почему, напоив девицу чаем и выслушав сбивчивые восторженные комплименты своему искусству, она не отправила ее восвояси, а помогла осуществить давнюю мечту? Многие современники писали о том, что Екатерина Васильевна обладала безошибочным чутьем на таланты и сумела разглядеть в Фае Фельдман будущую звезду. А кроме того, у них оказался схожий взгляд на мир и похожее чувство юмора – Гельцер тоже была своенравна, подчас непредсказуема и остра на язык.

«Если актер не импровизирует – ремесло, мерзкое ремесло!» (Ф. Раневская)

И дружба двух женщин продолжалась много лет: балерина открыла начинающей артистке театральный мир Москвы, представила ее своим друзьям, относилась к ней как к равной, что, безусловно, радовало Фаину несказанно. Она познакомилась с известным актером Илларионом Николаевичем Певцовым, которого потом называла одним из первых своих учителей: «Гейне сказал, что актер умирает дважды. Нет. Это не совсем верно, если прошли десятилетия, а Певцов стоит у меня перед глазами и живет в сердце моем».

«Я играю прелестницу, соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на горе и говорю противно-нежным голосом: “Шаги мои легче пуха, я умею скользить как змея…” После этих слов мне удалось свалить декорацию, изображающую гору, и больно ушибить партнера…»

(Ф. Г. Раневская)

В Летнем театре Малаховки играли не только начинающие актеры – он был довольно известен, и на его подмостках не гнушались выступать такие звезды того времени, как Леонид Собинов, Александр Вертинский, Федор Шаляпин, Александра Яблочкина, Алиса Коонен. Фаина не помнила себя от счастья, когда ей удавалось присутствовать на спектаклях и концертах знаменитостей – она слушала, смотрела, запоминала…

Впрочем, тяжелое военное время диктовало свои условия, и к осени 1915 года, по окончании «летнего театрального сезона» в Малаховке, стало понятно, что представления вряд ли возобновятся. Для Фаины наступили тяжелые времена – правда, она зарегистрировалась на «актерской бирже», но в то время даже самые именитые артисты порой месяцами сидели без денег: театры закрывались, концерты и спектакли отменялись… Начались скитания по стране, молодой актрисе пришлось то наниматься в керченский театр на «роли героинь-кокет с песней и танцами», то играть «на подхвате» в Феодосии (причем антрепренер сбежал со всей выручкой и денег актеры не получили), то участвовать в гастролях едва ли не бродячей цирковой труппы. При этом Фаина продолжала терзаться мыслью о том, что ей все же недостает ни опыта, ни образования для того, чтобы быть подлинной актрисой, достойной своих великих предшественников. Уже говорилось о ее вечном желании сделать «еще лучше», «еще правдивее», «еще достовернее».

К бытовой неустроенности, безденежью и мучительному недовольству собой прибавилась личная трагедия – семья Фельдманов после революции 1917 года эмигрировала, в охваченной гражданской войной стране осталась только Фаина. Общалась ли она с родными, предлагали ли они ей уехать вместе? Сведения на этот счет разнятся, но, судя по всему, в Таганрог она тогда так и не добралась – и если и было какое-то общение, то лишь в виде писем. Впоследствии друзья и знакомые передавали друг другу слова артистки: «…я не могу без России, без русского театра. Эти слова могу повторить вслух, даже на съезде коммунистов, только в партию их никогда не вступлю».

«Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка» (Ф. Раневская)

И в 1918 году, когда судьба забросила ее в Ростов-на-Дону, Фаина узнала, что в местном (пока еще действующем) театре работает Павла Леонтьевна Вульф – знаменитая актриса, до войны много раз гастролировавшая по городам юга, в том числе и в родном для Фаины Таганроге. И она решила… попроситься к знаменитости в ученицы. Начинающая актриса (по собственному признанию Фаины, она тогда голодала уже почти неделю и выглядела более чем странно) покорила приму своей актерской игрой: Вульф предложила девушке подготовить и показать ей через несколько дней любую роль. И вскоре поняла, что нашла подлинный самородок. С этого момента Фая вошла в ее семью, а Павла Вульф стала для нее сестрой, матерью, преподавательницей и непререкаемым авторитетом – сразу и навсегда.

«Павла Леонтьевна Вульф… никогда меня не хвалила, – вспоминала впоследствии Раневская, – а всегда говорила: ты можешь лучше. А вот когда ты будешь довольна собой – значит, тебе конец. Ты уже не актриса». И эти слова навсегда стали для молодой артистки ее жизненным кредо. А жизнь в семье Вульф, возможность постоянно наблюдать за работой опытной театральной актрисы, за творческой кухней – дали тот неоценимый опыт, который не приобретается никакими «актерскими университетами».

Вместе в Павлой Леонтьевной Вульф Фаина начинает играть в Симферопольском городском театре. Видимо, там же она и берет звучный псевдоним – Фая Фельдман становится Фаиной Раневской.

«После спектакля, в котором я играю, я не могу ночью уснуть от волнения. Но если я долго не играю, то совсем перестаю спать»

(Ф. Г. Раневская)

История псевдонима тоже овеяна множеством баек и легенд. Помните историю с разлетевшимися из рук Фаины деньгами? По одной из версий, она однажды рассказала об этом Екатерине Гельцер, и балерина восторженно воскликнула: «Да вы – героиня чеховского "Вишневого сада"! Любовь Андреевна Раневская! Это же она говорила о себе "Я сорила деньгами"…» И через несколько лет, будучи в Крыму, артистка вспомнила об этом и взяла псевдоним в честь странной, «не приспособленной к жизни» чеховской героини. Согласно другой версии, история с летающими купюрами произошла уже в Крыму – якобы Фаина получила перевод от родных из-за границы, по вечной своей рассеянности выпустила их на волю ветра и восхитилась полетом, а находившийся рядом поклонник-театрал сказал, что так могла поступить только Раневская. И, наконец, третий вариант, который однажды сама Фаина Георгиевна поведала журналисту: «Я стала Раневской просто потому, что все роняла. У меня вечно все валилось из рук»… Но так ли важно, каким образом появился на свет этот звучный псевдоним? В истории русского театра (а впоследствии – и кинематографа) появилась новая звезда – Фаина Георгиевна Раневская.

Ее взлет начинается с ролей в спектаклях ее любимого Чехова: Шарлотта в «Вишневом саде», Войницкая в «Дяде Ване», «Чайка», «Иванов», «Три сестры»… В страшные для Крыма годы гражданской войны театр продолжал действовать. «Иду в театр, – вспоминала Раневская, – держусь за стены домов, ноги ватные, мучает голод». Бывший Дворянский театр был тогда переименован в Первый советский театр в Крыму.

В годы революции и гражданской войны судьба сталкивала Фаину Георгиевну со многими знаменитыми поэтами, писателями, драматургами – в ее записках есть упоминания о Марине Цветаевой, Максимилиане Волошине, Константине Тренёве, о том, как в нечеловеческих условиях люди старались помочь друг другу… «Мне везло на людей», – пишет она на закате жизни.

И в то же время эти мрачные годы значительно пополнили ее коллекцию образов – спекулянтки, комиссары, «борцы за идею», рыночные торговки, растерянные интеллигенты, попадьи, агитаторши – все эти колоритные типажи потом найдут свое отражение в игре Фаины Георгиевны, заставляя зрителей замирать от восторга перед беспощадно точным воплощением образа – положительного ли, отрицательного ли. На десяток лет затянулось ее «путешествие» по провинциальным театрам. Но как знать, стала бы она той самой, обожаемой зрителями «Великой» Раневской, если бы не тяжелый опыт двадцатых годов?

«Для актера не существует никаких неудобств, если это нужно для роли» (Ф. Раневская)

«Спутник славы – одиночество»

Уже в зрелом возрасте Раневская однажды назвала себя «выкидышем Станиславского» – то ли досадуя, что не довелось пройти его школу, то ли обещая таким образом оставаться хранительницей традиций его актерской системы. Она считала, что заданный Станиславским высочайший уровень русского театра ушел в небытие вместе с ним. Имеется и такое объяснение: однажды Раневская попыталась присоединиться к труппе основанного Станиславским и Немировичем-Данченко Московского Художественного театра, но в итоге получила отказ – отсюда, возможно, и слово «выкидыш». А дело было так.

Рекомендацию ей дал знаменитый актер Василий Иванович Качалов, с которым Фаина Георгиевна дружила с юности. По ее рассказам, направляясь к Немировичу-Данченко для предварительной беседы, она была близка к обмороку от счастья: Художественный театр – это же идеал, мечта многих лет! «Показ я помню плохо, – вспоминала Раневская, – была в каком-то бреду, к тому же снова начала заикаться от волнения». Кстати, интересный факт: избавиться от заикания полностью актриса не смогла до конца жизни, но на сцене с ней этого не случалось никогда.

«Сейчас долго смотрела фото – глаза собаки удивительно человечны. Люблю их, умны они и добры, но люди делают их злыми» (Ф. Раневская)

Видимо, претендентка все же произвела впечатление на Владимира Ивановича, и он дал понять, что Фаина Георгиевна может рассчитывать на место в труппе. И тут то ли от волнения, то ли по своей вечной рассеянности Раневская, перепутав и имя, и отчество, прочувствованно произнесла: «Большое вам спасибо, Василий Степанович!» На следующий день актрисе сообщили, что решение о ее зачислении в труппу отложено на неопределенный срок. Ей якобы передали фразу Немировича-Данченко: «Эта ваша Раневская – какая-то ненормальная, я ее боюсь».

Фаина Георгиевна никогда не была ученицей великого Станиславского, но, можно сказать, являлась «живой иллюстрацией» к его методике. Полное погружение актера в создаваемый образ, проживание чувств, эмоций и ощущений персонажа – все это актриса считала необходимым и именно на таких принципах выстраивала свою работу.

Первоначально в сценарии фильма «Дума про казака Голоту» никакой попадьи не было – как и в повести «Р. В. С.», по которой ставился фильм, был поп. Но режиссеру Игорю Савченко так хотелось снять в своем фильме Раневскую, что он на свой страх и риск решил превратить попа в женщину.

Казалось бы, постановщики и режиссеры должны были молиться на Раневскую – но нет. Ее яркий талант, заставлявший зрителей с замиранием сердца следить за происходящим на сцене, оборачивался свирепой требовательностью к себе и к окружающим. А ее невоздержанный и острый язык помогал приобретать врагов. В итоге многие театральные и кинематографические деятели, желая избавить себя от лишней головной боли, предлагали роль кому-то менее талантливому, но в то же время более «удобному», менее склонному говорить правду-матку в лицо и переворачивать по-своему режиссерский замысел. Зато те, кто рискнул пригласить Фаину Георгиевну, благодаря ей входили в историю – многие лишь потому, что когда-то «работали с самой Раневской». При этом актриса никогда не страдала звездной болезнью: не требовала заоблачных гонораров и хвалебных упоминаний в прессе, была совершенно равнодушна, если не сказать враждебна, и к тому, и к другому.

К началу 1930-х годов за плечами Фаины Георгиевны был внушительный послужной список: «Советский театр» Крыма, театральные труппы в Архангельске, Смоленске, Баку, Сталинграде. Она принимает решение снова попытать счастья в Москве, стремясь попасть в Камерный театр, открытый в 1914 году актером и режиссером Александром Яковлевичем Таировым. Они долго не могли встретиться лично, и пока длилось ожидание, Раневская приняла участие в нескольких постановках Театра Московского отдела народного образования (МОНО). И сам театр, и его спектакли особым успехом не пользовались, и об этой странице своей биографии актриса вспоминала редко. В отличие от работы с Таировым – о нем Раневская всегда говорила с любовью и благодарностью. Не только потому, что он открыл ей дорогу в столичные театры. Фаина Георгиевна всегда симпатизировала мастерам своего дела, людям, искренне влюбленным в искусство. Таиров же был не просто фанатиком театра – он умело сочетал в своих постановках классику и авангард, не скатываясь при этом в пустое экспериментаторство, уделял огромное внимание оформлению спектакля, тяготел к разнообразию материала: на сцене Камерного театра ставили Уайльда и Брехта, Анненского и Шницлера. Звездой Камерного была супруга Таирова – Алиса Коонен.

В 1931 году, когда приглашение в труппу Камерного театра было получено, Раневская начала свою работу в нем с роли проститутки Зинки в спектакле «Патетическая соната», посвященном революционным событиям. Играла блестяще – ее Зинка, глупая и хамоватая, но в то же время сентиментальная и наивная, вызывала у многих симпатию и жалость.

По словам Раневской, в Таирове ее восхищало «…его неизменно рыцарское, абсолютно бескомпромиссное отношение к искусству, которому он служил».

А вот спектаклю была уготована печальная судьба. В нем, несмотря на внешнее соответствие всем требованиям времени, усмотрели «сомнения в большевистском курсе», «сочувствие к национальным сепаратистам» и многое другое. «Патетическую сонату» в итоге сняли с репертуара. После Великой Отечественной войны в жернова репрессий попал и сам Таиров. Его убрали с поста руководителя Камерного театра, и в 1950 году он, так и не оправившись от потрясения (лишиться дела всей своей жизни!), умер в больнице. Это станет ударом для Раневской – она всю жизнь предельно болезненно воспринимала любую несправедливость и очень переживала смерть режиссера, несмотря на то, что в Камерном театре она проработала совсем недолго и «Патетическая соната» стала ее первой и единственной ролью на этих подмостках.

До сих пор нет единого мнения по вопросу о том, что стало причиной ухода Фаины Георгиевны из труппы Таирова. По одной из версий, она «не сошлась характером» с Алисой Коонен, которая настороженно относилась ко всем, кто мог бы оспаривать ее первенство. Но эта версия вызывает сомнения – Раневская продолжала дружески общаться и с Александром Яковлевичем, и с Алисой Георгиевной и во всех беседах отзывалась о них очень тепло – впрочем, как и они о ней. Может быть, дело в том, что Фаина Георгиевна всегда была склонна рубить сплеча и скоропалительно писать заявления об уходе? Возможно, и тогда, в начале 1930-х, произошел какой-нибудь «конфликт местного значения» и актриса рассталась с Камерным театром.

«Союз глупого мужчины и глупой женщины порождает мать-героиню. Союз глупой женщины и умного мужчины порождает мать-одиночку. Союз умной женщины и глупого мужчины порождает обычную семью. Союз умного мужчины и умной женщины порождает легкий флирт»

(Ф. Г. Раневская)

Следующей вехой в ее биографии стал Центральный театр Красной Армии (ныне – Центральный академический театр Российской Армии), которым руководил тогда Юрий Александрович Завадский. С этим человеком мы еще встретимся – он сыграл в биографии Раневской весьма значимую роль…

«С упоением била бы морды всем халтурщикам, а терплю. Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и буду терпеть до конца дней. Терплю даже Завадского» (Ф. Раневская)

Многие писали о том, что в творческой жизни Раневской заметна любопытная особенность – будучи еще молодой женщиной, она часто играла роли старух: бабушек, нянек, почтенных матерей… И ее работа в Театре Красной Армии началась с роли столетней генеральши Нюриной в пьесе «Я вас люблю». Но даже такая роль – почти неподвижная («играю мощи» – признавалась сама актриса) – производила впечатление на зрителей. Старуха, еле живая, с чуть слышным голосом, была все же величественна и значима.

Вскоре Фаине Георгиевне предложили роль горьковской героини Вассы Железновой – именно Театр Красной Армии первым поставил «Вассу» в 1936 году. Роль женщины с железным характером, способной одновременно и на глубокую любовь, и на бесчеловечную жестокость, умной и азартной, хитрой и в то же время в чем-то простодушной, позволила таланту Раневской раскрыться в полной мере. Москвичи начали ходить в театр именно «на Раневскую». Схожую роль она позднее исполнит в кино – мадам Скороход в фильме «Мечта».

Кстати, дебют Фаины Георгиевны в кинематографе состоялся в 1934 году. Она сыграла роль госпожи Луазо, ханжи «с манерами жандарма», в немом фильме по повести Ги де Мопассана «Пышка». Картину поставил режиссер-дебютант Михаил Ромм. Партийные бонзы дали разрешение на постановку «сомнительного сюжета» с дамами полусвета, так как им показалась нужной и своевременной кинолента, бичующая «язвы буржуазного общества». Но общая ее направленность получилась несколько иной. Она беспощадно выворачивала наизнанку не столько пороки буржуазного общества, сколько лицемерие, ханжество, глупость и ложь как таковые.

Тогда же, в 1930-е годы, проявится и еще одна особенность творческой судьбы Раневской – она постоянно оставалась «на вторых ролях», но неизменно привлекала к себе внимание не меньшее, если не большее, чем главные герои. И дело было не только в актерском таланте.

«Старая харя не стала моей трагедией – в 22 года я уже гримировалась старухой и привыкла, и полюбила старух в моих ролях» (Ф. Раневская)

Фаина Георгиевна, пожалуй, как никто другой из актеров, была склонна переиначивать текст роли, добавлять к режиссерскому замыслу свои яркие детали. В большинстве случаев постановщики соглашались с ее трактовками – и тогда на свет появлялся очередной маленький шедевр. Так произошло с фильмом «Дума про казака Голоту», поставленным по повести Аркадия Гайдара «Р. В. С.». Попадья, которую играла Раневская, появлялась на экране всего на несколько минут, но запоминалась надолго. Хищное выражение лица, быстрый взгляд исподлобья, руки, жадно хватающие подношения… Рассказывали, что режиссер предложил актрисе «поговорить» с канарейками и поросятами, которые, согласно сценарию, вольготно располагались прямо в хате попадьи. И когда «беседа» началась, включил камеру. Так что все эти «рыбы мои родные» и «золотые мои» по отношению к домашней живности – исключительно придумка и заслуга Раневской.

Спектакли и кинофильмы с ее участием растаскивались на цитаты. Конечно же, в этом отношении сразу приходит на ум фильм 1939 года «Подкидыш» – о потерявшейся в Москве девочке, в судьбе которой принимают участие самые разные люди.

Фаина Георгиевна и здесь появилась в общей сложности на несколько минут – в образе карикатурной дамы с детским то ли именем, то ли семейным прозвищем "Ляля". Этот персонаж немедленно принимается решать участь заблудившейся пятилетней Наташки, несмотря на робкие протесты супруга-подкаблучника Мули. Импозантная Ляля заявляет, что удочерит девочку и немедленно заберет ее на дачу, пресекая все разумные доводы мужа грозным «Муля, не нервируй меня!». Фраза немедленно ушла в народ… и используется по сей день, несмотря на то, что многие уже и не помнят, откуда она, собственно, взялась.

«Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на диеты, жадных мужчин и плохое настроение»

(Ф. Г. Раневская)

А в фильме образ Ляли неожиданно претерпевал резкие изменения: потеряв в толпе неугомонную Наташку, она так предавалась горю, что становилась уже не смешной и нелепой, а трагически-трогательной… В этом еще одна особенность творчества Раневской: несколькими штрихами, подчас даже без слов, «дорисовать» своему персонажу биографию, заставить зрителя додумать его судьбу.

«Отпускайте идиотов и клоунов из своей жизни. Цирк должен гастролировать» (Ф. Раневская)

А сколько раз женщины разных возрастов, смотрясь в зеркало, иронически произносили: «Я никогда не была красива, но всегда была чертовски мила!» – эту фразу тоже подарила нам Раневская. Роль жены инспектора гимназии в фильме по чеховскому «Человеку в футляре» – изначально бессловесная и незаметная – была в буквальном смысле расцвечена Фаиной Георгиевной. Кстати, «дописывать» чеховские тексты она будет неоднократно. Но это всегда было настолько органично и смешно, что, думается, Антон Павлович не обиделся бы…

…Мир между тем менялся. Началась Вторая мировая война. И в 1939 году режиссер Михаил Ромм начинает работу над фильмом, посвященным тяжелой и неоднозначной теме – присоединению Западной Украины и Западной Белоруссии, входивших до того в состав Польши, к Советскому Союзу. Конечно, по мнению советских партийных и кинодеятелей, лента должна была превратиться в бравурный гимн «историческому воссоединению», разоблачить ничтожество «панов» и в очередной раз указать путь к светлому будущему. Но Ромм создал фильм, сюжет которого заставлял задуматься: стоят ли политические дивиденды поломанных человеческих судеб? Что дороже и ближе нам – кровные узы или идеология? Что ждет человека, отказавшегося от своей совести и чести в обмен на материальную выгоду?

«Оптимизм – это недостаток информации» (Ф. Раневская)

Раневская в этом фильме играет владелицу пансиона, мадам Розу Скороход – и роль ее, как всегда, неоднозначна: любовь к недотепе-сыну смешивается с презрением к нему – трусоватому, непрактичному, лживому. Цинизм мадам Розы (чего стоит хотя бы эпизод, в котором она помогает одной из постоялиц сочинять брачное объявление) сочетается с ее грубовато-покровительственным отношением к жильцам – порой кажется, что она относится к ним как к неразумным детям, нуждающимся в руководстве…

«Мечта» стала известна не только в СССР, но и за рубежом. Франклин Рузвельт назвал картину «одним из самых великих фильмов». Должное таланту режиссера и актеров (в первую очередь, конечно же, Раневской) отдали Чарли Чаплин, Теодор Драйзер, Мэри Пикфорд.

Работа над «Мечтой» была полностью завершена 22 июня 1941 года…

Во время Великой Отечественной войны Раневская оказалась в эвакуации в Ташкенте. Там укрепилась ее дружба с Анной Андреевной Ахматовой. Они были знакомы давно – если верить воспоминаниям Фаины Георгиевны, она еще в юности однажды отправилась из Таганрога в Петербург, чтобы выразить свое восхищение стихами «русской Сафо». «Открыла мне сама Анна Андреевна. Я, кажется, сказала: “Вы – мой поэт”, извинилась за нахальство. Она пригласила меня в комнаты. Дарила меня дружбой до конца своих дней».

Их роднило многое. Одиночество, неустроенность в быту, преклонение перед искусством. В записных книжках Фаины Георгиевны много тонких и ярких упоминаний об Ахматовой. Но впоследствии, когда ей предложили написать воспоминания о поэтессе, отказалась наотрез. Почему? «Потому, – ответствовала Фаина Георгиевна, – что очень люблю ее».

«Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной» (Ф. Раневская)

Кстати, именно слово «одиночество» чаще всего всплывает в биографиях Раневской. О своем одиночестве пишет и она сама («как много любви, а в аптеку сходить некому!»), и многочисленные биографы. Она никогда не была замужем и не имела детей. В последние годы вокруг этой темы было множество разных инсинуаций, но, думается, причина скорее в образе мышления Фаины Георгиевны, нежели в личных пристрастиях. Театр для нее был всем, она была актрисой до мозга костей, и на этих «вечных подмостках» просто не было места ни для чего другого – и ни для кого. Хотя эгоисткой ее не назовешь – о неизбывной готовности Раневской принимать участие в судьбе друзей, помогать финансово и морально вспоминают десятки знавших ее.

Может, одна из причин одиночества – характер? Резкий, прямой, неуживчивый? Но ведь многие пишут о том, что Фаина Георгиевна такой была далеко не всегда. Она легко находила общий язык с детьми, очень любила своих родных и близких. Сама она называла одиночество «спутником славы» – может быть, таким причудливым и не очень справедливым образом осуществился «закон мирового равновесия»? Если он существует, конечно.

Согласно легенде, когда Раневскую спросили о «второй половинке», она с присущей ей прямотой ответила: «Вторая половинка может быть у мозга, у таблетки и у задницы. А я изначально целая».

«Вы знаете, что такое сниматься в кино? Представьте, что вы моетесь в бане, а туда приводят экскурсию»

(Ф. Г. Раневская)

«Я жила со многими театрами…»

«Кинематографический расцвет» в биографии Фаины Георгиевны, наступивший перед войной, можно отнести к категории «не было бы счастья, да несчастье помогло». В 1939 году она намеревалась уйти из Театра Красной Армии в Московский Малый театр – т уда ее пригласили, впечатлившись ролями актрисы в «Вассе Железновой» Горького, «Последней жертве» Островского, «Беззащитном существе» Чехова. Кстати, незадолго до этого – в 1937 году – государство отметило ее актерские достижения званием «Заслуженная артистка РСФСР».

«Чтобы получить признание – надо, даже необходимо, умереть» (Ф. Раневская)

Руководство Малого собиралось даже обновить репертуар – специально «под Раневскую». Но все пошло не совсем так, как предполагалось. В Театре Красной Армии актрисе строго указали на то, что советское руководство ведет активную борьбу с «летунами». В то время частая смена места работы вызывала подозрения: советский работник (независимо от того, где он трудится – в шахте, в театре или в заводской столовой) должен быть предан не только своему делу, но и предприятию!

Что же касается Малого театра, то ситуация в нем описывается по-разному. Кто-то утверждает, что его начальство испугалось возможных последствий и отозвало свое предложение Раневской о совместной работе. Кто-то пишет, что вовсе не руководство, а труппа Малого театра коллективно заявила о нежелании видеть Фаину Георгиевну в своих рядах. Сама она тоже утверждала, что именно «зубры» Малого театра были категорически против ее появления.

«Успех – единственный непростительный грех по отношению к своему ближнему» (Ф. Раневская)

Так или иначе, из Театра Красной Армии она ушла (видимо, посчитав ниже своего достоинства оправдываться и менять решения), а устроиться в любой другой театральный коллектив стало проблематично: чиновники от искусства боялись давать приют актрисе, пропесоченной в прессе (да-да, решение Раневской сменить место работы было раскритиковано даже на страницах «Советского искусства»!).

Именно тогда она на несколько лет полностью «ушла» в кино, и, возможно, именно благодаря неопределенности в ее взаимоотношениях с московскими театрами появились на свет такие шедевры, как «Подкидыш», «Человек в футляре», «Мечта»… Со студией «Мосфильм» она и отправилась после начала войны в ташкентскую эвакуацию.

В 1943 году артисты вернулись в Москву, и Фаина Георгиевна начала работать в Театре драмы (ныне это Московский академический театр имени Владимира Маяковского) под руководством Николая Павловича Охлопкова. Здесь Раневская задержалась на шесть лет, параллельно продолжая довольно активно сниматься в кино, но, увы, по-прежнему в ролях второго плана. Скажем сразу: на этом ее «путешествия по театрам» не закончатся, впоследствии Фаина Георгиевна перейдет в Театр имени Моссовета, оттуда – в Московский драматический театр имени Пушкина, затем вернется к «моссоветовц а м»… Только ли сложный характер и нежелание загонять себя в рамки заставляли ее переходить из одной труппы в другую?

В 1979 году, в возрасте восьмидесяти трех лет, Раневская дала единственное интервью театральному критику Наталье Анатольевне Крымовой. Посмотрите эту запись, в которой собственно беседа перемежается фрагментами записей ролей Фаины Георгиевны. Кажется, что в предельно сжатом виде перед нами предстает и творческое кредо актрисы («не признаю слова “играть”!»), и весь ее путь в искусстве, и остроумные афоризмы, которые потом уходили в народ и превращались в анекдоты.

– Фаина Георгиевна, а почему вы кочевали из театра в театр? – спрашивает Крымова.

– Искала святое искусство, – отвечает Раневская (как это часто бывало – не сразу поймешь, говорит она всерьез или шутит).

– Нашли?

– Да. В Третьяковской галерее.

Как-то раз Фаина Георгиевна пришла в магазин, а он оказался закрыт на обед. Уборщица, мывшая в торговом зале пол, обрадовалась: «Как же вас не пустить! Ведь, глядя на вас в кино, люди забывают о своем горе. Те, что побогаче, могут посмотреть что-нибудь получше, а для простого народа вы самая лучшая, самая дорогая!» Раневская была польщена.

Может быть, в этом причина? Никогда не удовлетворяться сделанным, стремиться к идеалу во всем и, понимая, что идеала в мире нет и быть не может, продолжать поиск – это было свойственно Фаине Георгиевне, как, пожалуй, никому другому из ее современников-артистов…

«Научиться быть артистом нельзя. Можно развить свое дарование, научиться говорить, изъясняться, но потрясать – нет. Для этого надо родиться с природой актера» (Ф. Раневская)

Фильмы, в которых Фаина Георгиевна снялась во второй половине 1940-х годов, были разноплановыми – «Свадьба» по произведениям Чехова, «Небесный тихоход», «Слон и веревочка», «Весна», «Золушка». Но была у них у всех одна общая черта: особый внутренний свет, предчувствие близкого окончания войны в лентах 1944–1945 годов и радость по поводу одержанной победы – в более поздних. Этот свет, которого невозможно достичь ни репетициями, ни гениальной режиссурой, с лихвой перекрывал скромность декораций, скрадывал изможденность лиц актеров, передавался зрителям. Не потому ли даже сейчас, по прошествии семи десятков лет, мы с удовольствием смотрим эти фильмы, которые не могут похвастаться ни вложенными в них миллионами, ни спецэффектами, ни затейливостью сюжета?

Раневская оставалась верна себе. Каждую роль – пусть даже незначительную – она превращала в острохарактерный шедевр.

Вот, например, «Свадьба», снятая как сборная солянка из одноименного чеховского водевиля и рассказов «Жених и папенька», «Свадьба с генералом» и некоторых других произведений. Сюжет очень прост и хорошо всем известен: чиновник Эпаминонд Апломбов поставил условие родителям своей невесты Дашеньки: на свадьбе всенепременно «для солидности» должен быть генерал. Но в разгар торжества оказывается, что звание гостя – капитан второго ранга – ниже генеральского. Свадьба расстраивается, хозяева и гости показывают свое истинное лицо…

Раневская играла мать невесты, Настасью Тимофеевну Жигалову. К собственной внешности Фаина Георгиевна, в отличие от многих актрис (да и актеров-мужчин тоже!) всегда относилась без особого пиетета, а грим для того или иного персонажа часто придумывала сама. И мадам Жигалова в ее исполнении являла собой настоящую карикатуру на мещанку конца XIX столетия: здоровенный нос, бесформенные брови, нелепая прическа с лохмами и кудельками. И как всегда, не только внешние приметы, но и движения, жесты, подчас почти незаметные, «лепили» единый образ.

«Я охотно соглашусь, что все бабы – дуры. К счастью, не все женщины – бабы…» (Ф. Раневская)

Вот Настасья Тимофеевна, давая наставления дочери и ругая пьяненького супруга, энергично жестикулирует – это выдает в ней предприимчивую, властную даму. Но шаркающая, медленная походка мадам Жигаловой заставляет подумать и о том, что, наверное, нелегкой ценой далось ей внешнее благополучие! И мы уже готовы посочувствовать этой недалекой женщине, с таким трудом, возможно, выбравшейся из бедности и желающей «пристроить дочку за хорошего человека»… Но тут Настасья Тимофеевна, смертельно оскорбившись на слова одного из гостей о невеликом приданом, начинает хищно перерывать сундуки и едва ли не метать тряпье в физиономии обидчикам, попутно рассказывая о том, каких трудов и каких денег стоило собрать это приданое! И перед нами уже не замученная мать семейства, а жадная, расчетливая особа, не вызывающая ни малейших симпатий. Это вообще характерно для многих персонажей Раневской – пробуждать самые противоречивые эмоции: от отвращения до сочувствия, от искреннего смеха до яростного гнева.

«В актерской жизни нужно везение. Больше, чем в любой другой, актер зависим, выбирать роли ему не дано» (Ф. Раневская)

Всего на несколько минут появилась Фаина Георгиевна в фильме «Небесный тихоход», сыграв роль военного врача, но и там превратила проходной эпизод в собственный бенефис. «Тихохода» после его выхода на экраны раскритиковали и партийцы, и кинематографические начальники: мол, негоже превращать в водевиль сюжет на военную тему! Зрители же приняли ленту с восторгом – и дело не в легковесности их восприятия, а в том, что измученные люди попросту нуждались в светлых эмоциях, не забывая при этом о подвиге тех, кто воевал. И образ Раневской полностью соответствует фильму: ее ученая дама-профессор умна, компетентна, но в то же время по-матерински заботлива и немного смешна: «Пить? Пить, голубчик, можно. Молоко, ситро, фруктовые воды…»

«Если у тебя есть человек, которому можно рассказать сны, ты не имеешь права считать себя одиноким…»

(Ф. Г. Раневская)

«Парад бабушек» в творческой биографии Фаины Георгиевны продолжился ролью в детском фильме 1945 года «Слон и веревочка» – о девочке Лиде, которая никак не могла научиться прыгать через скакалку. Лидочка видит во сне слона, который дает ей совет: для того чтобы постичь эту науку, необходимо делать добрые дела. Но, возможно, девочка не справилась бы с задачей, если бы не бабушкина помощь.

Раневская, которой тогда еще не исполнилось и пятидесяти, перевоплотилась в классическую бабулю – с шалью на плечах, в очках, съезжающих на кончик носа, с пышной седой прической-короной. Говорят, что детей и животных переиграть невозможно. Но Фаина Георгиевна, по воспоминаниям всех причастных к фильму, выглядела столь же органичной, как и ее экранная внучка: и когда ее бабушка по-детски радовалась успехам Лидочки, и когда, решив спеть ей колыбельную, благополучно засыпала сама, и когда, попробовав прыгать через скакалку, залихватски заключала: «Совсем неплохо для моего возраста, черт возьми!» О своей шестилетней партнерше по съемкам, Наташе Защипиной, Раневская потом писала: «…неожиданно мы подружились. Может, оттого, что я вообще не умею сюсюкать и говорила с Наташей как со взрослой…»

«Талант всегда тянется к таланту. И только посредственность остается равнодушной, а иногда даже враждебной к таланту» (Ф. Раневская)

А через два года «небожитель советского кино» Григорий Васильевич Александров выпустил картину «Весна». Согласно сюжету, известный режиссер намеревается снять фильм из жизни ученых и с этой целью знакомится с сотрудницей Института Солнца Ириной Никитиной. И по стечению обстоятельств на Никитину как две капли воды оказывается похожа киноактриса Вера Шатрова… с этого и начинается все самое интересное. Роль Никитиной (и Шатровой, соответственно) исполняла супруга Александрова, кинозвезда Любовь Орлова. Раневской же была уготована скромная роль домработницы, Маргариты Львовны. Но – очередной парадокс: многие ли сейчас могут вспомнить какие-нибудь фразочки Орловой в «Весне»? А вот перлы Раневской – «Белая горячка… горячка белая» и «Красота – это страшная сила!» – мы в шутку используем и по сей день…

В Московском театре драмы в 1945 году Фаина Георгиевна играла в спектакле «Лисички» по пьесе Лилиан Хеллман. Она исполняла роль богатой американки Берди, выданной родителями за фабриканта Хаббарда. Но этот образ несколько выбивался из общего ряда образов «представителей буржуазии». Утонченная и добрая Берди выступала в спектакле как антагонист рваческого, жестокого мира, представленного ее супругом и его родней.

Именно на примере «Лисичек» можно проиллюстрировать еще одну причину того, почему Раневская при всем ее таланте часто попадала в немилость к режиссерам и оставалась на вторых ролях. В то время театр и киноискусство были насквозь идеологизированы, каждая роль выступала не столько как образ, сколько как политический заказ: показать духовную нищету буржуазии! Продемонстрировать правильность выбранного политического курса! Кстати, и «Лисички» были разрешены к постановке в первую очередь потому, что автор, Лилиан Хеллман, сочувствовала «левым идеям».

Раневская же никогда не превращала свой образ в агитационный плакат. Она не играла идею – она играла человека. С его достоинствами и недостатками, с его подчас непростой биографией, ошибками, радостями и горестями. Именно за это ее обожали зрители, и именно этого ей не могли простить чиновники, а также большинство режиссеров, трепетавших перед властью и ставивших «то, что велено».

«В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части» (Ф. Раневская)

Конец 1940-х – начало 1950-х годов оказались роковым периодом в истории советского театра. Сотрудниками ГБ был убит художественный руководитель Московского еврейского театра, председатель Еврейского антифашистского комитета Соломон Михоэлс, которого Раневская давно знала и очень любила: «…я не знала человека умнее, блистательнее его…» Умер лишенный возможности работать в театре, ошельмованный Александр Таиров. Один за другим уходили люди, которых Фаина Георгиевна называла своими любимыми друзьями, учителями, наставниками – очень тяжело она переживала смерть Василия Ивановича Качалова, скончавшегося в 1948 году. Ей самой удалось избежать репрессий – возможно, потому, что самый главный театровед СССР благосклонно относился к ее творчеству… Но о сложных взаимоотношениях Раневской и властей предержащих мы поговорим отдельно.

«Все люди – как свечи. Одни – для света и тепла, других – сразу в ж***у!» (Ф. Раневская)

Продолжая «искать святое искусство», Фаина Георгиевна в 1949 году принимает приглашение Юрия Александровича Завадского войти в труппу Театра имени Моссовета. Завадский был учеником Станиславского и Немировича-Данченко, стремился, как писали о нем, превратить театр в «лабораторию современной советской пьесы». Он много внимания уделял психологизму, ценил в актерах стремление как можно глубже войти в образ.

И вот в «царство Юрия Александровича» попала Раневская. Их странная то ли дружба, то ли вражда продолжалась много лет – Фаина Георгиевна будет уходить, потом возвращаться… И она, и Завадский явно отдавали должное талантам друг друга. Но руководителя театра часто раздражала непредсказуемость актрисы, ее желание импровизировать, бесконечно переделывать и «переигрывать» роль, постоянно спорить, доказывать, сомневаться… Правда, он не обижался на колкости Раневской, которая именовала начальника «вытянутым лилипутом», «перпетуум кобеле», утверждала, что он «появился на свет в енотовой шубе» и видит во сне, «что похоронен в кремлевской стене».

«Женщина, чтобы преуспеть в жизни, должна обладать двумя качествами. Она должна быть достаточно умна для того, чтобы нравиться глупым мужчинам, и достаточно глупа, чтобы нравиться мужчинам умным»

(Ф. Г. Раневская)

Многие писали о том, что глава Театра имени Моссовета, которому в молодости довелось провести несколько малоприятных часов на Лубянке, не мог избавиться от страха перед властями и поэтому был скорее конформистом, нежели диссидентом от искусства. Это не совсем справедливо – Завадский неоднократно привечал артистов, лишившихся работы из-за «неблагонадежности». Но, видимо, с точки зрения Фаины Георгиевны, смелости – как творческой, так и человеческой – ему явно недоставало.

Тем не менее именно у Завадского Раневская много лет подряд играла роль в «идеологически правильной» пьесе «Шторм», причем эта роль спекулянтки Маньки стала для нее, как сейчас бы сказали, знаковой. К Маньке мы обязательно еще вернемся – право, она заслуживает отдельного рассказа! Так же как и Мачеха во всенародно любимом фильме-сказке «Золушка»…

«Талант – как бородавка: либо он есть, либо его нет» (Ф. Раневская)

В 1955 году Фаина Георгиевна перешла в Московский драматический театр имени Пушкина, в котором проработала восемь лет. Здесь она сыграла роль доньи Эухении в спектакле «Деревья умирают стоя» по пьесе испанца Алехандро Касоны. Женщина, вынужденная выбирать между людьми, родными по крови, и милыми сердцу «чужаками», в исполнении Раневской представала понятной и близкой всем – хотя, казалось бы, не приведи господь никому делать такой выбор! Сама актриса писала: «Работая над бабушкой в “Деревьях”, я отказалась от соблазнительного для этой роли внешнего колорита испанки. Меня взволновал характер этого человека. <…> Никакой “голос крови” не останавливает ее от решения порвать навсегда с преступным, по ее мнению, человеком…»

Когда пост художественного руководителя театра занял Борис Равенских, отношения с ним у Раневской не сложились. По словам одного из тех, кто знал и Фаину Георгиевну, и Бориса Ивановича, «они оказались слишком похожи по характеру». И в 1963 году она возвращается в Театр имени Моссовета, в котором уже останется до самого конца… Как утверждала позднее актриса, «я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия».

«Сняться в плохом фильме – все равно что плюнуть в вечность» (Ф. Раневская)

«Если человек тебе сделал зло – ты дай ему конфетку, он тебе зло – ты ему конфетку… И так до тех пор, пока у этой твари не разовьется сахарный диабет»

(Ф. Г. Раневская)

Жизнь как трагикомедия

Практически невозможно определить амплуа Раневской – и в самом деле, ей доводилось играть и героические роли (достаточно вспомнить бабушку Олега Кошевого в «Молодой гвардии» на сцене Театра драмы), и простушек, и злодеек, если отнести к таковым, например, фрау Вурст в ленте 1949 года «У них есть Родина». Правда, Станиславский, перед которым актриса преклонялась, считал, что амплуа не нужны, более того – вредны: они сковывают творческую энергию актера, запирают его в рамках нескольких образов и нескольких ролей. Так что разговор об амплуа к середине XX века уже почти перестал быть актуальным, хотя, конечно же, «внешние и внутренние» данные актеров в любом случае нужно было учитывать. Часто Фаину Георгиевну называли острохарактерной актрисой. Но, думается, это тоже не совсем правильно, ведь словари называют характерным актером в первую очередь исполнителей с ярко выраженным амплуа. А мы только что выяснили, что Фаине Георгиевне было подвластно очень, очень многое. Один из любимых сценических партнеров Раневской, Осип Абдулов, говорил о ней так: «…Раневская – характерная актриса? Ну конечно же! Фаина и героиня, и травести, и гранд-кокет, и благородный отец, и герой-любовник, и фат, и простак, и субретка, и драматическая старуха, и злодей. Все амплуа в ней одной. Раневская – характерная актриса?! Она целая труппа!!!..»

Но вот что любопытно. По одному из определений, «характерный актер» – это тот, кто играет яркие роли, но при этом всегда второстепенные. Может быть, в этом одна из причин того, что Раневской не давали главных ролей? Слишком яркая, слишком запоминающаяся, она даже за пять минут своего пребывания на экране или на сцене перетягивала на себя все зрительское внимание.

От комедии – до драмы, от простодушного смеха – до высот античной трагедии… Впрочем, к трагедии и драме Раневская будет более тяготеть на склоне лет. Откуда она брала материал? Уже говорилось о том, что в детстве маленькую Фаину отличали наблюдательность, впечатлительность, способность подмечать характерные черты. Этот дар остался с ней навсегда. Никто никогда не знал, в каком спектакле или в какой кинороли прорастет тот или иной образ, однажды увиденный Фаиной Георгиевной и оставшийся в копилке ее памяти.

«Жить надо так, чтобы тебя помнили и сволочи» (Ф. Раневская)

В ее «Дневнике на клочках» есть такой эпизод. В голодные времена гражданской войны Раневскую и нескольких ее товарищей по театру пригласила к себе домой некая дама, считавшая себя непризнанным драматургом – послушать сочиненную ею пьесу. «Толстая авторша во время чтения рыдала и пила валерьянку, – вспоминает Фаина Георгиевна. – А мы все, не дожидаясь конца чтения, просили сделать перерыв в надежде, что в перерыве угостят пирогом… Дама продолжала рыдать и сморкаться и во время чаепития». Эта дама через много лет «проявилась» в короткометражке 1960 года «Драма», поставленной по одноименному рассказу Чехова. В чеховской «Драме» к известному писателю Павлу Васильевичу является женщина по фамилии Мурашкина и слезно просит его прослушать написанную ею драму. Писатель соглашается, но драма оказывается настолько занудна и чудовищно бездарна, что Павел Васильевич в итоге обрушивает на голову замучившей его Мурашкиной пресс-папье. Рассказ заканчивается словами «присяжные оправдали его» – еще одно свидетельство «дарования» писательницы!

В короткометражной ленте Мурашкину и ее невольного рецензента играют Раневская и Борис Тенин. Постарайтесь посмотреть этот семнадцатиминутный шедевр! Фаина Георгиевна по своему обыкновению дополнила чеховский текст. В оригинале в тексте Мурашкиной вообще нет перечня действующих лиц. В фильме он есть, и Раневская-Мурашкина торжественно зачитывает его: «…Конкордия Ивановна, шестьдесят пять лет, со следами былой красоты, манеры аристократические, пьет водку», «Анна Сергеевна… чистая девушка, и это заставляет ее глубоко страдать!», «Судья Кучкин – мошенник, но, в общем, человек порядочный». Дойдя до особо патетических моментов, Мурашкина бурно рыдает в кружевной платок, пьет воду из графина и, всхлипывая, сообщает слушателю: «…простите, это личный биографический момЭнт…» За несколько минут актриса ухитряется продемонстрировать все: и наивную радость писательницы-графоманки, наконец нашедшей слушателя, и ее недалекость, и трогательную готовность выслушать замечания мэтра, которая в итоге оборачивается адской назойливостью… В образе Мурашкиной, вероятно, отразились черты не только безвестной «авторши с валерьянкой», но и многих других персонажей, с которыми Раневскую сталкивала жизнь. Именно поэтому героини, воплощенные ею на экране, были так достоверны – зрители узнавали в них своих соседей, родственников, коллег. Поэтому в 1961 году лидером проката стал фильм «Осторожно, бабушка!», в котором Фаина Георгиевна сыграла роль энергичной пенсионерки Елены Тимофеевны, помогающей внучке руководить строительством Дома культуры. Поэтому в театре искренне плакали те, кто пришел посмотреть спектакль «Дальше – тишина» – о конфликте поколений и непонимании, вылившемся в чудовищную несправедливость. И в самом деле, талантливым артистам понятие «амплуа», наверное, не нужно – они могут сыграть все.

«Меня забавляет волнение людей по пустякам, сама была такой же дурой. Теперь, перед финишем, понимаю ясно, что всё пустое. Нужна только доброта и сострадание»

(Ф. Г. Раневская)

Такой же она была и в жизни – разной. От «клоуна в юбке», сыплющего остротами, с бронебойным чувством юмора, – до хмурой, недовольной всем на свете «Старухи». Именно так – «Старуха», с оттенком благоговейного страха, часто называли Раневскую коллеги в последние десять-двадцать лет ее работы в театре. Попасть ей под горячую руку («попасть под Раневскую», как говорили) – было примерно то же самое, что «попасть под бульдозер». Справедливости ради скажем, что ее приступы мизантропии всегда начинались с самоедства. Вечно недовольная собственным исполнением («можно было еще лучше!»), она начинала анализировать – где и как ошиблась, где и что можно было бы изменить и усовершенствовать. Далее следовали выводы о несовершенстве мира и Вселенной… И тогда спасайся кто может!

«У меня хватило ума глупо прожить свою жизнь» (Ф. Раневская)

Правда, ее придирки к окружающим далеко не всегда были несправедливы, а если уж Фаина Георгиевна сама чувствовала, что перегнула палку, – она была готова извиниться, причем так искренне, что обижаться на нее было невозможно. Так, одной из соседок, которой Раневская, будучи не в настроении, сказала что-то резкое, она потом позвонила со словами: «Ну прости меня, пожалуйста… Я просто нервная старая б***ь!»

Неприхотливая в еде, равнодушная к драгоценностям и туалетам, она очень любила дарить подарки и угощать гостей. Вечно неустроенная в быту, абсолютно неспособная решать повседневные проблемы – такие, как потекший кран или выбитое стекло, – она неутомимо звонила по инстанциям, если помощь требовалась кому-то другому, и добивалась успеха. Истории о своей собственной деловой и бытовой беспомощности Фаина Георгиевна превращала в некое подобие юмористических рассказов, которыми щедро делилась с окружающими. Так, она рассказывала, что однажды в приступе практичности купила новую люстру и повезла ее домой в автобусе. Раневскую – в то время уже известную артистку – начали узнавать, кивать ей, махать руками. Фаина Георгиевна, всегда благодарная за любое проявление внимания, улыбалась в ответ и посылала воздушные поцелуи. На своей остановке она, не переставая раскланиваться с почитателями таланта, вышла… Люстра же поехала до конечной. Существовала и еще одна редакция этого рассказа – иногда Раневская утверждала, что заметила в автобусе импозантного мужчину и начала кокетничать с ним, совершенно забыв про многострадальную люстру.

Еще одна характерная черта настоящей, серьезной актрисы – она никогда не боялась быть смешной или нелепой, не боялась выставить себя в неприглядном свете и в рядовых ситуациях могла увидеть нечто, роднившее их с театром абсурда. Однажды Фаина Георгиевна решила продать свою шубу (почему у артистки, отмеченной Сталинскими премиями, возникала необходимость распродавать свой гардероб – отдельная история, мы еще поговорим об этом). Когда покупательница явилась и Раневская распахнула дверцы шкафа, оттуда вылетела огромных размеров моль («с меня ростом», как утверждала потом сама актриса). «Нажралась, тварь?» – грустно спросила Фаина Георгиевна, проводив чешуекрылое взглядом… Продажа шубы по понятным причинам не состоялась.

«Запомните: за всё, что вы совершаете недоброе, придётся расплачиваться той же монетой… Не знаю, кто уж следит за этим, но следит, и очень внимательно» (Ф. Раневская)

Свою лепту в атмосферу хаоса вносили домработницы. Как только Фаина Георгиевна получила возможность жить в собственной квартире, она начала пользоваться их услугами – вернее, ей посоветовали это сделать друзья, так как оставлять Раневскую наедине с электроприборами, дверными замками и прочими достижениями цивилизации было попросту опасно. Увы, многие помощницы по дому пользовались наивностью актрисы и нахально обворовывали ее. Но те, которые были хотя бы относительно порядочны, задерживались надолго и обогащали галерею колоритных образов. Как известно, в квартире Фаины Георгиевны дверь не закрывалась практически никогда, и гостей бывало много. И вот однажды домработница Лиза, клокоча от возмущения, сказала хозяйке:

– Фаина Георгиевна, да это ж форменный срам!

– В чем дело, Лиза? – удивилась Раневская.

– Как в чем? Мужчины в гости ходють, на кровать садятся, а предложения никто не делаеть!

«Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала, как комар» (Ф. Раневская)

Наверное, и эта Лиза, о которой упоминают многие биографы Раневской, в итоге «отразилась» в тех или иных ролях Фаины Георгиевны. Сама же она всегда была критично настроена по отношению к себе. Обожаемый ею Пушкин в свое время сказал: «Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом!» А что такое талант? И можно ли вообще дать ему определение?

«Я заметила, что если не кушать хлеб, сахар, жирное мясо, не пить пиво с рыбкой – морда становится меньше, но грустнее»

(Ф. Г. Раневская)

Цена успеха. «Талант – это неуверенность в себе…»

Цитата Фаины Георгиевны, послужившая названием для этой главы, полностью звучит так: «Талант – это неуверенность в себе и мучительное недовольство собой и своими недостатками, чего я никогда не встречала у посредственности».

Были ли свойственны Раневской неуверенность, перфекционизм – постоянное стремление к совершенству? Бесспорно. Считала ли она себя талантливой? Вряд ли. В ее записках можно увидеть хвалебные слова в адрес многих актеров, себя же она не щадит никогда: «играю скверно», «еще один напрасно прожитый день»… Вот такой парадокс. Но если мы вспомним высказывание Карамзина о том, что «талант великих душ есть узнавать великое в других людях», многое станет на свои места. Раневская сполна обладала этим «талантом великой души» – она по-детски радовалась, если видела хорошую игру на сцене, могла искренне плакать, слушая классическую музыку или любуясь картинами. И еще одно высказывание, на этот раз «отца британского театра» – Уильяма Шекспира: «Отрицание своего дарования – всегда ручательство таланта». И, скорее всего, великий драматург не имел в виду пустое кокетство «Ах, я бездарность! Немедленно разуверьте меня в этом», он хотел сказать, что для истинно одаренного человека работа над собой не заканчивается никогда, он постоянно недоволен тем, чего уже достиг, и стремится к покорению все новых и новых вершин…

Итак, в 1963 году Фаина Георгиевна вернулась в Театр имени Моссовета, которым по-прежнему руководил Юрий Александрович Завадский. Именно он, пожалуй, нашел наиболее верные слова для характеристики Раневской, когда через много лет писал статью в честь ее восьмидесятилетия: «Фаина Георгиевна – личность, индивидуальность, с трудным – и для нее самой, прежде всего, и для окружающих – характером…» Может быть, в этом дело? И острые углы характера объяснялись не столько самодурством великой «Старухи», сколько ее внутренней ранимостью и мучительной неуверенностью в себе? Ведь многие из нас встречали людей, прячущих под сарказмом, а подчас даже агрессией, врожденный или приобретенный страх перед окружающим миром? И в то же время эти же самые качества, если природа награждает ими артиста, делают его игру особенно пронзительной и достоверной…

Бывалые актеры говорят, что зрители могут простить многое: забывчивость, плохо выученный текст, огрехи в декорациях и костюме. Не прощают только одного – неискренности. И именно обнаженный нерв личного переживания, «проживания» каждой новой или не очень роли незримой таинственной нитью всегда связывал Раневскую со зрительным залом. Еще один «казус Раневской»: публика обожала ее, восхищалась филигранной игрой актрисы… но не знала, какими моральными муками оплачена эта кажущаяся легкость.

«Когда умру, напишите на моем памятнике: “Умерла от отвращения”» (Ф. Раневская)

Фаина Георгиевна получала тысячи писем, по-детски радовалась даже самым странным и глупым и на все обязательно отвечала сама, пачками скупая на почте открытки и конверты. Поток писем превратился в буквальном смысле в водопад, когда в Театре имени Моссовета был поставлен спектакль «Дальше – тишина» по сценарию Виньи Дельмар.

Действие происходит в США. В центре повествования – пожилая супружеская пара Люси и Барклей Куперы. Они прожили вместе пятьдесят лет, у них пятеро взрослых детей, которым они смогли дать хорошее образование и «путевку в жизнь». И вот однажды, приехав на семейный обед, младшие Куперы узнают, что их родители вынуждены продать дом: они больше не могут позволить себе оплачивать проживание и аренду, так как завод, на котором работал отец, прекратил свое существование. Старики надеются, что дети помогут – например, вскладчину снимут для них небольшую квартиру или домик. Но то, что происходит дальше, полностью рушит их надежды. Оказывается, детям не по карману оплачивать жилплощадь для ставших ненужными родителей. И они принимают решение: разделить их. Отца забирает к себе одна из дочерей, а Люси отправляется к сыну и его супруге.

Но на этом история не заканчивается. Люси Купер постепенно осознает себя лишней: добрая, наивная, привыкшая приносить в жертву другим свои желания и собственную жизнь, она постоянно наталкивается на прохладно-равнодушное отношение людей, которые для нее всегда были самыми близкими. Но у нее теплится надежда на встречу с мужем – старушка верит, что рано или поздно дети найдут возможность помочь им прожить остаток жизни вместе, ведь не могут же они быть настолько черствыми!

Вскоре ей дают понять, что этого не будет никогда. Даже просто дать возможность старикам встретиться дети не хотят – все живут в разных городах, а путешествия – удовольствие довольно накладное. Обиженная до глубины души, растерянная перед проявлением такой жестокости, Люси принимает решение – добровольно переселиться в дом престарелых. Она просит об одном – чтобы дети не сообщали о произошедшем Барклею, пусть он будет уверен, что его супруга, которую он больше не может увидеть, хотя бы живет среди родных людей! Даже в такой ситуации Люси старается сохранить лицо – нет, не свое… Она хочет, чтобы ее дети не выглядели чудовищами и не хочет волновать супруга.

«Мне всегда было непонятно – люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства» (Ф. Раневская)

Завершением и в то же время кульминацией спектакля становится сцена прощания Барклея и Люси – они все-таки смогли встретиться последний раз, перед тем, как она отправится в «приют для престарелых женщин», а он переедет к другой дочери, за сотни километров… «А дальше – тишина», – произносил голос за сценой – голос судьбы? Или, вероятно, голос чьей-то проснувшейся совести? Наступившая тишина означала только одно: эти два человека не проживут друг без друга, и можно с уверенностью предсказать все последующие события…

«Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?»

(Ф. Г. Раневская)

Роли Люси и Барклея исполняли Фаина Раневская и Ростислав Плятт. Именно они превратили средненькую, в общем-то, пьесу с банальным сюжетом о пропасти между поколениями в настоящий шедевр. К счастью, постановка была записана на пленку, и ныне все те, кто в силу молодого возраста не видел «Тишину» на сцене, могут познакомиться со спектаклем. Правда, иногда возникают непредвиденные препятствия: «Я несколько раз начинала смотреть в интернете эту запись, – пишет одна юная зрительница. – Но каждый раз начинала плакать, причем так, что досмотреть уже не могла».

Слезы в зрительном зале! Сколько их было за все это время, пока на сцене Театра имени Моссовета шел спектакль «Дальше – тишина»? История о несчастных стариках переворачивала душу, заставляла взглянуть на себя со стороны… Раневская говорила, что к ней много раз подходили пожилые люди и благодарили за этот спектакль – мол, дети стали более внимательными и добрыми. Благодарили молодые – «Я после вашего спектакля осознал, какой скотиной был по отношению к своим родителям… Спасибо вам!», «Мою душу перетрясли, как простыню», «После окончания спектакля зрители не торопились расходиться – у многих просто не было сил подняться…» – вот лишь несколько характерных отзывов.

– А что вас потянуло к пьесе «Дальше – тишина»? – спрашивала Фаину Георгиевну в интервью Наталья Крымова.

– Сострадание к старикам, – ответила Раневская. – Это самое привычное мне чувство. И жизнь моя из-за этого очень нелегка.

– А вы знаете, что на этом спектакле в зале многие плачут?

– Знаю.

– И как вы это воспринимаете?

– С удовольствием!

Видимо, Раневская, как всегда относясь к себе критично, не могла не признать, что задача, которую она ставила перед собой, – пробудить в душах людей сострадание и доброту, – была ею выполнена…

«Есть люди, в которых живет Бог. Есть люди, в которых живет дьявол. А есть люди, в которых живут только глисты» (Ф. Раневская)

«Тишина» продержалась на театральных подмостках тринадцать сезонов. Появление Раневской и Плятта на сцене в начале действия сопровождалось такими бурными аплодисментами, что иногда спектакль начинался с опозданием на двадцать-тридцать минут.

Отчасти тема «отцов и детей» была поднята и в другой, более ранней постановке, которую Фаина Георгиевна называла в числе своих любимых, – «Странная миссис Сэвидж».

Впервые спектакль по трагикомической пьесе американского драматурга Джона Патрика был поставлен на сцене Театра имени Моссовета режиссером Леонидом Варпаховским в 1966 году. По сюжету эксцентричная вдова миллионера Этель Сэвидж тратит значительную часть денег покойного мужа на благотворительность. Дети мистера Сэвиджа от первого брака в ярости – и отправляют мачеху в пансион для душевнобольных. Но миссис Сэвидж не только чувствует себя в пансионе как рыба в воде: оказывается, что она успела спрятать бумаги, которые позволили бы великовозрастным отпрыскам распоряжаться деньгами и имуществом. Дальнейший сюжет строится вокруг эксцентрических, а подчас и откровенно идиотских ситуаций, в которые по воле мачехи попадают обезумевшие от жадности дети покойного Сэвиджа… Впрочем, все заканчивается относительно благополучно.

«Женщины – не слабый пол, слабый пол – это гнилые доски» (Ф. Раневская)

Во внетеатральной жизни Раневской в 1960-х годах началась очередная черная полоса. Сначала скончалась Павла Леонтьевна Вульф – женщина, заменившая Фаине Георгиевне мать, ставшая для нее учителем, примером, ориентиром в жизни, бесконечно ею любимая и уважаемая. Год спустя умерла сестра Белла – за несколько лет до этого она, считавшаяся на родине «белоэмигранткой», вернулась в Россию, к Фаине, но прожила в Москве недолго. В 1966 году не стало Анны Андреевны Ахматовой – ее смерть Раневская восприняла как страшную трагедию.

Цинично звучит, но, может быть, потери и личные неурядицы делали игру Раневской еще более тонкой, еще более прочувствованной? Или, напротив, ее вечное стремление к совершенству позволяло ей забыться, давало временное облегчение от душевной боли? Фридрих Ницше сказал однажды: «Творчество! Вот великое спасение от страданий, великое облегчение жизни!» Согласилась бы с ним Фаина Георгиевна? Увы, спросить ее мы уже не можем…

«Запомни на всю жизнь – надо быть такой гордой, чтобы быть выше самолюбия»

(Ф. Г. Раневская)

Не главные… но незабываемые

Многие исследователи творчества Раневской писали, что плохих ролей у нее не было. Неинтересные, проходные спектакли и фильмы – да, были. Но участие Фаины Георгиевны в этих, как сейчас бы сказали, проектах заметно поднимало их уровень. И в череде образов хотелось бы особенно отметить два – по сложившейся несправедливой традиции это тоже были второплановые роли. Но какие!

«Четвертый раз смотрю этот фильм. Сегодня актеры играли как никогда!» (Ф. Раневская)

…1945 год. Только что завершилась Великая Отечественная война. Разруха, голод, осиротевшие дети… До сказок ли тут? Но на «Ленфильме» начинаются съемки ленты по мотивам одной из самых известных в мире сказок – «Золушка».

Как и многие другие фильмы и спектакли того времени, он был призван вернуть зрителей в самое лучшее время их жизни – детство, подарить уверенность в непременной победе добра над злом, а правды – над обманом и лицемерием. Режиссеры – Надежда Кошеверова и Михаил Шапиро – собрали блестящий актерский ансамбль. Янина Жеймо в роли нежной Золушки, Эраст Гарин – немного нелепый, но при этом добрый и справедливый Король, Алексей Консовский – Принц, Варвара М ясникова – Фея…

Раневской была уготована роль Мачехи. Интересно, что сценарист, Евгений Шварц, поначалу очень настороженно отнесся к ее назначению. Фаина Георгиевна показалась ему слишком «громкой», он считал, что актриса перебарщивает с характерностью, «выпихивает» Мачеху на первый план. Но впоследствии, познакомившись поближе с творческими методами Раневской (конечно же, она по своему обыкновению начала упоенно видоизменять роль), дал согласие на ее участие в кинофильме. И, как обычно, второстепенный персонаж в исполнении Фаины Георгиевны стал одним из главных украшений картины.

Да, ее Мачеха отвратительна: жадна, лицемерна, груба. Но внешне эта дама не лишена импозантности, а ее туалеты – пусть даже попугайские – очень эффектны. Кстати, фильм был «раскрашен» (или, говоря профессиональным языком, колоризирован) только в 2009 году, а до того зрители любовались черно-белой «Золушкой». Но с таким удовольствием играли актеры и такую «вкусную» картинку они в итоге создали, что монохромность сказочного дворца и роскошных туалетов не воспринималась как недостаток. А когда «Золушка» стала цветной, многие в удивлении спрашивали: «А разве не всегда так было?»

Впрочем, вернемся к Мачехе. Для сценариев Шварца всегда было характерно переплетение сказки и современных реалий, в речах его персонажей нет-нет да и проскакивают обороты, не характерные для сказочных королевств, – скорее подсмотренные и подслушанные в обыденной жизни.

И Фаина Георгиевна радостно включилась в эту игру. В ее Мачехе зрители узнавали не только классическую сказочную негодяйку, в ней видели сварливую соседку по коммунальной квартире, базарную торговку, склочную тетку из автобуса… «А еще корону надел!» – рявкает она на Короля. Когда хрустальная туфелька не налезает на ноги ее дочерей, деловито интересуется: «Других размеров нету?» Утешает свою дочь: «Король – вдовец, я и тебя пристрою!» А когда Мачехе кажется, что ее мечта – стать «королевской тещей» – как никогда близка к осуществлению, она сокрушается: «Жалко, королевство маловато, разгуляться мне негде!» Но тут же оживает: «Ничего… я поссорюсь с соседями, это я умею!» И ни у кого не остается сомнений: умеет!

Но – удивительное дело – зрители называли Мачеху одним из своих любимых персонажей. Наверное, потому, что при всей своей мелочности, коварстве, лживости она не страшна, а прежде всего смешна. И как приговор сказочной злодейке звучит финальная речь Короля: «И никакие связи не помогут сделать ножку маленькой, душу – большой и сердце – справедливым».

«Сказка – это когда женишься на лягушке, а она оказывается царевной. А быль – это когда наоборот» (Ф. Раневская)

…В начале 1950-х годов в Театре имени Моссовета по инициативе Юрия Завадского был поставлен спектакль «Шторм» по пьесе Владимира Билль-Белоцерковского. Тема что ни на есть идеологически правильная: гражданская война, утверждение советской власти, борьба с контрреволюционерами и спекулянтами. Но кто сейчас помнит все сюжетные ходы «Шторма»? А вот эпизод с допросом арестованной спекулянтки Маньки (ее блистательно воплотила Фаина Раневская) уже давно воспринимается как самостоятельное произведение искусства. К счастью, у современных поклонников Раневской есть возможность посмотреть этот мини-шедевр в записи.

«Настоящий мужчина – это мужчина, который точно помнит день рождения женщины и никогда не знает, сколько ей лет. Мужчина, который никогда не помнит дня рождения женщины, но точно знает, сколько ей лет, – это ее муж»

(Ф. Г. Раневская)

Он начинается с того, как в кабинет сотрудника ЧК приводят арестованную на рынке Маньку, неповоротливую на первый взгляд бабищу, одетую в бесформенный тулуп, поверх которого намотаны еще и какие-то платки. А дальше мы наблюдаем за поединком следователя, у которого к Маньке немало претензий (поддельный паспорт, спекуляция, торговля зараженным тифом бельем), и прожженной преступницы. Манька, видимо, только прикидывается полуграмотной дурочкой, она – человек наблюдательный и неглупый. Вот она притворяется глуховатой, и от ее «Шо грыте?» зрительный зал начинает хохотать. Вот она даже пытается кокетничать со следователем: «Вы вот из виду тоже молодой да гарный!», а на вопрос «семейное положение?» застенчиво сообщает «я барышня!». А потом хватает со стола наган – и становится ясно, что эта дама способна не только тряпками на рынке торговать… Но, как и следовало ожидать, мудрый чекист просто спровоцировал Маньку – оружие не заряжено, и она, растерянно повертев в руках наган, пытается «сотрудничать со следствием», вопя: «Всех повыдаю к чертовой матери!»

И снова, как всегда у Раневской, образ складывается не только из очевидных деталей, но и из второстепенных мелочей. Посмотрите на руки Маньки – грубые, негнущиеся, но при этом они постоянно в движении: перебирают полу тулупа, ощупывают край стола… Обратите внимание на то, как она расстегивает свой жуткий тулуп – и под ним неожиданно обнаруживается платье, расшитое бисером и блестками, – какими путями оно попало к своей нынешней владелице?

Партнеры по сцене едва не возненавидели Раневскую – зрители смотрели «Шторм» только ради нее, ходили в театр «на Маньку». Театральные байки гласят, что во время спектакля билетерши и прочий персонал Театра имени Моссовета разбегались по зрительному залу, сообщая всем желающим, сколько минут осталось до выхода Фаины Георгиевны. А после феерической сцены со спекулянткой значительная часть зрителей просто уходила – больше в «Шторме» смотреть было не на что.

Финал этой истории довольно печален и не очень красив. Завадский, видя, что, кроме Маньки, спектакль не может ничем впечатлить театралов, сначала пытался ввести в него дополнительные сцены, увеличить число действующих лиц… Не помогало. И тогда состоялась беседа Юрия Александровича и Раневской. Руководитель театра сообщил актрисе: сцена со спекулянткой будет «вырезана» из «Шторма». Фаина Георгиевна, естественно, поинтересовалась – почему? И услышала, что этот эпизод воспринимается как инородный фрагмент, как самостоятельная постановка, а сама она играет роль слишком ярко и смещает акценты спектакля в противовес авторскому и режиссерскому замыслу. Поэтому – изъять!

Раневская сначала пыталась найти хоть какую-то логику в этих абсурдных обвинениях, но – не получилось. И тогда она задала вопрос:

– Так что же, для пользы дела мне нужно играть роль значительно хуже?

«Шторм» на этом закончился: без Маньки он просуществовал недолго и в итоге был снят с репертуара. «Что великого сделал Завадский в искусстве?» – вопрошала к друзьям Раневска я. И отвечала: «Ну, разве что выгнал меня из "Шторма"».

«Ему суждено умереть от расширения фантазии» (Ф. Раневская о режиссере Ю. Завадском)

Нельзя не сказать несколько слов и о «мультяшных» ролях Фаины Георгиевны. Ее голосом говорит Домомучительница – фрекен Бок – в отечественном мультфильме "Карлсон вернулся". Кстати, и во внешнем облике этой своеобразной няни довольно много общего с самой Раневской! Именно таков был замысел художников: там, где это было возможно, создатели мультфильма придавали рисованным персонажам черты, которые сблизили бы их с теми, кто возьмется их озвучивать.

Говорят, что поначалу Фаина Георгиевна была крайне недовольна своим мультипликационным воплощением. Несмотря на то, что актриса всегда отзывалась о собственной внешности с иронией, Домомучительница показалась ей слишком карикатурной и довольно страшной. Создатели мультфильма долго уговаривали Раневскую, убеждали, что фрекен Бок получится очень смешная и обязательно понравится детям. Она растаяла и согласилась. Можно ли сейчас представить Домомучительницу с каким-то другим голосом? Вряд ли… «По телевизору показывают жуликов. Ну чем я хуже?»

А в мультфильме 1943 года «Сказка о царе Салтане» голосом Фаины Георгиевны говорит… Кто? Ну конечно же, Бабариха!

Однажды поздней ночью Раневской позвонил ее давний друг режиссер Сергей Эйзенштейн и сообщил: он лично слышал, как Сталин в неофициальном разговоре положительно отозвался о ее работе. От волнения Фаина Георгиевна не могла уснуть. Тогда она взяла бутылку коньяка, разбудила дворника и вместе с ним отметила радостное событие.

«Мой иконостас»

Именно так Фаина Георгиевна называла свои награды. Было у них, правда, еще и более абсурдное определение – «похоронные принадлежности»… Ну, вот мы и добрались до интересного вопроса: был ли труд Фаины Георгиевны на ниве театрального искусства оценен власть имущими?

В 1947 году ей дали почетное звание «Народная артистка РСФСР». И в том же году она наконец получила свою собственную жилплощадь, которую ей пришлось «выбивать» больше двадцати лет: вплоть до начала 1948 года Фаина Георгиевна продолжала жить в семье когда-то приютившей ее Павлы Леонтьевны Вульф. Естественно, не могло быть речи о том, чтобы предъявлять права на дом в Таганроге, когда-то принадлежавший семье Фельдманов (между тем дом благополучно сохранился до наших дней). И до конца сороковых годов Раневская, уже обладательница ордена «Знак Почета» и медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», была, по сути, бездомной.

Впрочем, полученное жилье представляло собой просто комнату в коммуналке в одном из домов Старопименовского переулка: темную, сырую, мрачную. При попытке открыть окно рама упиралась в торец соседнего дома… «Это не комната, это колодец, – говорила гостям Фаина Георгиевна. – Я чувствую себя ведром, которое в этот колодец опустили».

«В своей комнате я живу, как Диоген: днем с огнем!» (Ф. Раневская).

Два года спустя она получает Сталинскую премию второй степени за роль в спектакле «Закон чести». А в 1951 году ее заслуги отметят сразу двумя «сталинками». Одну из них – снова второй степени – она получит за роль старушки Агриппины в спектакле «Рассвет над Москвой», а другую – третьей степени – за воплощение образа уже упоминавшейся фрау Вурст в кинофильме «У них есть Родина».

Конечно же, подобные премии вручались только за роли в идеологически правильных, одобренных высоким начальством спектаклях и фильмах. Большинство этих произведений не отличалось выдающимися художественными достоинствами… Возможно, именно потому Фаина Георгиевна относилась к своему «иконостасу» с иронией. Да и в целом для нее не были характерны ни тщеславие, ни желание гоняться за знаками отличия.

– Но позвольте, – скажете вы, – ведь та же Сталинская премия гарантировала более чем солидную единовременную выплату, да и оклад в театре или на съемочной площадке у лауреатов был повыше, чем у простых смертных! Откуда же эти постоянные упоминания о бедности Раневской, почему в ее «Заметках» часто встречаются записи наподобие «Опять сижу без гроша»?

«Главное – живой жизнью жить, а не по закоулкам памяти шарить» (Ф. Раневская)

Ответ простой: причина – все в той же непрактичности Раневской, в ее неумении обращаться с деньгами, в ее неспособности требовать назад деньги у тех, кто был ей должен. О полной бездарности Фаины Георгиевны в финансовых вопросах ходили легенды. Получив солидный гонорар, она могла его весь до копейки раздать первым встречным прямо в театре: «У вас, кажется, брюки на коленях протерлись? Вот, голубчик, возьмите, сшейте новые… Нет-нет, возьмите!»

Домработницам и подругам дарила украшения… У актрисы была возможность покупать продукты в спецмагазинах, но по иронии судьбы врачи выявили у нее диабет и категорически запретили острое, сладкое, соленое. В итоге икрой, балыками и импортным шоколадом баловались ее коллеги и знакомые. Голуби и воробьи, вечно сидевшие на подоконнике коммунальной комнаты Фаины Георгиевны, выглядели откормленными и довольными жизнью: с каждой зарплаты для них обязательно приобретался солидный запас пшена и хлеба. Вообще для нее была характерна горячая любовь к животным. «Читаю Джеральда Даррелла, – записала она однажды, – у меня его душа, а ум – курицы. Даррелл писатель изумительный, а его любовь к зверью делает его самым мне близким сегодня…»

«Поняла, в чем мое несчастье: скорее поэт, доморощенный философ, "бытовая" дура – не лажу с бытом! Деньги мешают и когда их нет, и когда они есть. Вещи покупаю, чтобы их дарить. Одежду ношу старую, всегда неудачную. Урод я»

(Ф. Г. Раневская)

В последние годы постоянным спутником Раневской был беспородный пес по имени Мальчик – как писали видевшие его, существо нелепое, глупое, сварливое, но безумно влюбленное в свою хозяйку. Актриса подобрала Мальчика зимой, в лютый холод – он умирал, почти вмерзший в застывшую лужу, покрытый болячками и облезлый. Ветеринары, когда Раневская принесла к ним этот полутруп, пришли в ужас. Но… пес остался жив.

«К счастью, мне очень мало надо!» (Ф. Раневская)

В начале 1950-х годов Фаина Георгиевна получила двухкомнатную квартиру на втором этаже высотки на Котельнической набережной – в элитном доме, заселенном партийными чинами, заслуженными работниками культуры, писателями, режиссерами. Для многих квартира в этом «дворце» оставалась недостижимой мечтой. Но, как выяснилось, внешняя грандиозность не гарантировала удобств и уюта: только что построенный дом окружали самые настоящие трущобы; на первом этаже располагался кинотеатр, и после каждого сеанса шумная толпа вываливалась прямо под окна Фаины Георгиевны; чуть далее находился магазин, и рано утром начиналась разгрузка товара – во дворе каждый звук усиливался в несколько раз. «Я живу прямо над хлебом и зрелищем», – шутила Раневская. Но главное неудобство – высотка находилась далеко от театра.

Потом она переедет еще раз – в Южинский (Большой Палашевский) переулок…

Ну а что же награды и премии? Фаина Георгиевна дважды награждалась орденом Трудового Красного Знамени, в 1961 году получила звание «Народная артистка Советского Союза», а в 1976 году – к восьмидесятилетию – ей вручили орден Ленина.

Но Раневская не была бы Раневской, если бы с ее орденами и медалями не произошло никаких водевильных историй. Рассказывают, что однажды у Фаины Георгиевны собрались гости и попросили ее продемонстрировать награды. Их артистка хранила в непритязательной коробке с надписью «Похоронные принадлежности». Но… коробка оказалась пуста! Неужели воры? Учитывая то, что квартира Раневской часто представляла собой форменный проходной двор, это никого не удивило. Гости, посокрушавшись вместе с хозяйкой, порекомендовали обратиться в милицию… Но, как выяснилось, ордена позаимствовала очередная домработница. Она очень хотела выйти замуж и, собираясь на свидание, украсила себя регалиями хозяйки, чтобы произвести на поклонника неизгладимое впечатление.

Возможно, прохладное отношение актрисы к собственным наградам объяснялось еще и тем, что для нее они были своего рода символом тех самых славы и известности, которые для Фаины Георгиевны являлись синонимом одиночества. «Я часто думаю о том, что люди… стремящиеся к славе, не понимают, что в так называемой "славе" гнездится то самое одиночество, которого не знает любая уборщица в театре. Это происходит оттого, что человека, пользующегося известностью, считают счастливым, удовлетворенным, а в действительности все наоборот».

«Народные артистки на дороге не валяются!»

Однажды Фаина Георгиевна поскользнулась на улице и упала. «Идет мимо молодой человек, – вспоминала она. – Ну, я и кричу ему: "Помогите, пожалуйста, встать! Народные артистки на дороге не валяются!"»

А всегда ли это осознавали режиссеры и постановщики? Уже названо много причин того, почему при всем своем таланте Раневская не получала ролей, играла в эпизодах, не раскрыла, видимо, и трети потенциала, отпущенного ей природой.

Да, сложный характер, нежелание подчиняться авторитетам и инструкциям, стихийность, даже «чрезмерная яркость», которую, как мы выяснили, тоже ставили ей в вину… Не будем забывать и о том, в какое время жила Фаина Георгиевна: десятилетия тотального контроля, идеологизации искусства, цензуры, вмешательства партии во все – в том числе и в постановочный процесс. Вполне естественно, что большинство режиссеров предпочитали иметь дело с актерами «удобными», покладистыми, не склонными к конфликтам и выяснению отношений.

И, конечно же, многое в сфере кино и театра зависело (да и сейчас часто зависит) от мелочей, которые оказывали решающее значение: личные симпатии и антипатии, «производственная необходимость», даже особенности внешности, к которым можно было придраться.

Что можно сказать «о несыгранном» Фаиной Георгиевной?

«Птицы ругаются, как актрисы из-за ролей. Я видела, как воробушек явно говорил колкости другому, крохотному и немощному, и в результате ткнул его клювом в голову. Все, как у людей!» (Ф. Раневская)

Во время Великой Отечественной войны Сергей Эйзенштейн работал над своей картиной «Иван Грозный». Задача была предельно ответственная – не только из-за неоднозначности персонажа и сложностей с историческим материалом, но и потому, что это был по большому счету заказ самого Сталина, симпатизировавшего первому русскому царю. В образе Грозного вождь видел олицетворение жесткой власти, столь, по его мнению, необходимой.

Режиссер с энтузиазмом взялся за работу… Забегая вперед, скажем, что и по сей день «Иван Грозный» относится к шедеврам мирового киноискусства. Но предыстория фильма изобиловала проблемами и конфликтами, а для Раневской «Иван» в итоге стал страшным разочарованием. Дело в том, что первоначально Эйзенштейн планировал пригласить Фаину Георгиевну на роль тетки Ивана Грозного – Ефросиньи Старицкой. Актриса была в восторге: сыграть женщину сильную, смелую, своенравную, не боящуюся идти наперекор судьбе и врагам, – что может быть лучше?

После очередного спектакля к Раневской подбежал какой-то восторженный мужчина, долго рассыпался в комплиментах таланту актрисы, а потом неожиданно спросил:

– Простите за нескромный вопрос, а сколько вам лет?

– В субботу будет сто пятнадцать.

Тот поверил и изумился:

– Надо же! В такие годы и так играете!

Сохранились ее фотопробы в костюме и гриме Ефросиньи: фанатичные запавшие глаза, худое лицо, обрамленное туго завязанным платком… Но любой связанный с фильмом (пусть и будущим) материал нужно было отправлять на утверждение. В большинстве случаев судьбу всего, что было связано с «Иваном Грозным», решали председатель Комитета по делам кинематографии Иван Большаков, ну и, конечно, сам Иосиф Виссарионович.

Особое внимание к деятельности Эйзенштейна объяснялось также тем, что режиссер считался неблагонадежным: признавая его талант и заслуги, партийные деятели не могли простить Сергею Михайловичу его вольнодумство. За несколько лет до «Грозного» он работал над фильмом «Бежин луг», в котором рассматривал проблему коллективизации. Неоднозначное отношение режиссера к этому процессу привело к тому, что фильм было решено закрыть. И хотя Эйзенштейн после этого создал патриотического «Александра Невского», все, что он отныне снимал, рассматривалось буквально под увеличительным стеклом. В общем, отношение было довольно предвзятым…

«Мой нос испортил мне личную жизнь и карьеру» (Ф. Раневская)

Итак, когда пробы Раневской были отправлены на утверждение, ответ от Большакова пришел быстро: он писал, что Фаину Георгиевну привлекать к съемкам нежелательно, так как она, мол, обладает ярко выраженной семитской внешностью, что для русской княгини XVI века недопустимо! Эйзенштейн упорствует – будучи замечательным режиссером, он отдавал себе отчет, каким шедевром может стать роль Ефросиньи в исполнении Раневской.

Начальство выдвигает новые аргументы: актриса совсем недавно снималась в легкомысленном «Подкидыше», и теперь зрители будут в фильме об Иване Грозном видеть не Ефросинью Старицкую, а Лялю с ее «Муля, не нервируй меня!». Аргумент, прямо скажем, неубедительный – после «Подкидыша» Раневская успела сыграть несколько значимых и отнюдь не комедийных ролей – взять хотя бы мадам Скороход из «Мечты».

В итоге Эйзенштейна поставили перед фактом – либо он заменяет исполнительницу роли Ефросиньи, либо фильм не состоится вообще. А может быть, будут и более серьезные последствия…

Что же стало истинной причиной нежелания чиновников видеть Раневскую в «Иване Грозном»? «Семитская внешность» – довод, не выдерживающий критики. Ведь в итоге Фаину Георгиевну заменили на Серафиму Бирман, которая не только напоминала ее внешне, но и совпадала по пресловутому «пятому пункту». Правда, по документам Бирман числилась молдаванкой. То, что Ефросинью могла затмить другая роль Раневской – Ляля, – тоже сомнительно. Скорее всего, причина в том, что руководители разных уровней опасались альянса «Эйзенштейн – Раневская» и хотели напомнить строптивому режиссеру и острой на язык актрисе, кто в доме хозяин.

Отвод от роли стал для Фаины Георгиевны серьезным ударом, она очень обиделась на Эйзенштейна, но, видимо, поняв впоследствии, что его вины в произошедшем нет, сменила гнев на милость и отзывалась о нем неизменно тепло.

«Люди сами себе устраивают проблемы – никто не заставляет их выбирать скучные профессии, жениться не на тех людях или покупать неудобные туфли» (Ф. Раневская)

Да, казалось бы, Раневской грех жаловаться – за свою долгую жизнь она работала со множеством знаменитых режиссеров, снималась в кино, трудилась в театре… Но все же при взгляде на ее послужной список не покидает ощущение того, что для актрисы такого масштаба он слишком куцый – причем не по ее вине. Как могла бы Фаина Георгиевна сыграть в пьесах Шекспира, Мольера, Брехта! Как могла бы она оживить многие фильмы, оставшиеся незамеченными только потому, что у их создателей не было вот такой Раневской – королевы второго плана, способной одним своим присутствием спасти и слабый сценарий, и невразумительную режиссуру! Фаина Георгиевна подолгу оставалась без работы, годами выходила на сцену в одной и той же роли – потому что ничего другого попросту не предлагали. Не так уж далеки от истины те, кто говорит, что профессия актера – одна из самых зависимых в мире…

«Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга»

(Ф. Г. Раневская)

В биографиях Фаины Георгиевны встречается такой эпизод. Она беседует с главным режиссером театра (в большинстве случаев называют имя Завадского) и спрашивает у него, когда же, наконец, ей доверят сыграть что-нибудь значимое. Тот предлагает Раневской исполнить в новом спектакле «небольшую, но изящную» роль старой актрисы.

– Нет, – говорит она.

– Но почему? – негодует режиссер.

– А потому, – отвечает Фаина Георгиевна. – Представьте, что перед вами – умирающий от голода человек. А вы предлагаете ему конфеты-монпансье. Понятна… мысль моя неглубокая?

«Театр – это кладбище моих несыгранных ролей» (Ф. Раневская)

«Я еще помню порядочных людей… Какая я старая!»

В 1976 и 1981 годах театральный и кинематографический мир Советского Союза отмечал два юбилея: восьмидесяти- и восьмидесятипятилетие Фаины Георгиевны Раневской. В газетах появлялись хвалебные статьи, о ней упоминали на радио и в телепередачах. Как относилась к этому сама актриса? Славословий в свой адрес она не любила, к тому же любое из пышных поздравлений она с удовольствием обменяла бы на возможность сыграть что-нибудь интересное.

Но, помимо нежелания кинодеятелей видеть Раневскую в главных ролях, на первый план выходила еще одна грустная, но объективная причина – возраст. Фаине Георгиевне становилось трудно ходить, у нее «шалило» сердце… «Стареть скучно, но это единственный способ жить долго», – говорила она. Но ее юмор, язвительность и живой ум оставались прежними. Покидая больницу после очередного лечения, она бодро заявила: «Если больной очень хочет жить, врачи бессильны!»

Месяцами она жила только в компании любимого пса Мальчика и книг… Иногда выбиралась во двор и просила кого-нибудь из именитых соседей: «Пожалуйста, проволоките старуху по двору метров пять-шесть – охота воздухом подышать». Собственный возраст ее не пугал, угнетало скорее обесценивание актерской профессии, общее, как она считала, падение культуры. «Я еще помню порядочных людей… Какая я старая!» – вырвалось у нее однажды.

Телевизор, с которым Раневская долгое время не могла «наладить отношения», становился для нее окном в мир. Благодаря телепередачам она заметила многих из тех, кому суждено было стать звездами следующего актерского поколения – Марину Неёлову, Маргариту Терехову, Инну Чурикову, Ию Саввину. Фаина Георгиевна всегда по-детски радовалась, когда видела в ком-то талант, способность не просто «ходить по сцене», а жить на ней – как всегда делала она сама и чего требовала от своих сценических партнеров. Она оказывала покровительство молодым актерам, давала им советы и рекомендации…

Интересная деталь. Как известно, Раневская могла очень нелицеприятно – в глаза и при всех – отозваться о ком-либо из своих коллег. Но если он (или она) находили в себе смелость ответить «Старухе», причем достаточно дерзко, то Фаина Георгиевна не только не обижалась на нахала, а начинала явно ему симпатизировать. Правда, лишь в том случае, если противник был талантлив и ярок как актер. Наглых бездарей она не терпела и была к ним беспощадна всегда.

«Нас приучили к одноклеточным словам, куцым мыслям – играй после этого Островского!» (Ф. Раневская)

А что же ее собственная театральная деятельность? Вплоть до начала 1980-х годов Раневская играла в любимом зрителями спектакле «Дальше – тишина». И на протяжении нескольких лет она выходила на сцену только в «Тишине». Интересный вопрос: как могла уже очень пожилая женщина выдерживать более двух часов этой надрывающей душу постановки, очень тяжелой – не столько в физическом, сколько в моральном смысле? Но большинство тех, кто видел и знал Фаину Георгиевну в те годы, вспоминают: при всех проблемах со здоровьем, при том, что она уже иногда могла забыть текст на репетиции, – во время спектакля она преображалась, как будто становилась моложе, забывала обо всех своих болячках.

Знакомые часто упрекали Раневскую за ее беспечность: она постоянно забывала закрывать входную дверь. И дверной звонок регулярно ломался.

Однажды, ожидая приезда гостей, Фаина Георгиевна предупредила их по телефону:

– Звонок опять сломан. Так что, когда придете, стучите в дверь ногами.

– А почему ногами-то?

– Ну вы же не с пустыми руками придете!

Сознание того, что она сыграла меньше, чем могла бы, не раскрыла свой талант полностью, не покидало Фаину Георгиевну. И вскоре она обратилась к Сергею Юрьевичу Юрскому с предложением поставить в Театре имени Моссовета какую-нибудь из пьес Островского. Этот автор был особенно ей дорог – Раневская не просто отдавала ему должное как драматургу, она помнила, как еще в 1920-х годах играла в его пьесах «Волки и овцы», «Без вины виноватые»… На этот раз Раневская попросила обратить внимание на произведение «Правда – хорошо, а счастье лучше». Юрский взялся перечитывать пьесу; интересно, что и он сам, и все, кто в то время общался с Фаиной Георгиевной, считали, что она создана для роли своенравной и суровой Мавры Барабошевой. Но Раневская неожиданно заявила о своем желании сыграть няньку Филицату. Свой выбор она объяснила так: «Я столько раз играла уродов – хочу наконец сыграть хорошего человека».

Премьера состоялась осенью 1980 года; в итоге пьеса «Правда – хорошо, а счастье лучше» с участием Раневской с успехом шла на сцене Театра имени Моссовета в течение полутора лет. Игра Фаины Георгиевны неизменно вызывала овации зрительного зала… Верная себе, она внесла собственные коррективы в роль своей Филицаты: так, уходя со сцены, нянька напевала незатейливую песенку «Корсетка». По воспоминаниям сотрудников театра, песенку в итоге никто так и не услышал – ее всегда заглушали аплодисменты.

Интересно, что на склоне лет Раневская, которая в детстве, как известно, не входила в число лучших учениц, часто говорила о своем желании сыграть в фильме или спектакле «на школьную тему». К сожалению, эта мечта, как и многие другие, осталась мечтой. Но она принимала участие в радиопередачах для школьников, много раз встречалась с ними. А иногда даже принимала участие в судьбе так называемых трудных подростков – известно, что некоторые из этих ребят благодаря вниманию и вмешательству Фаины Георгиевны получили образование и не свернули на кривую дорожку.

В октябре 1983 года Раневская ушла из театра. Она была против пышных проводов и всевозможных чествований – просто написала заявление на имя руководства. Нет, ее не забывали – Раневскую навещали коллеги по театру, соседи и знакомые, а ее признанные государством заслуги давали ей право на самое лучшее медицинское обслуживание (и, увы, правом этим вскоре пришлось воспользоваться). Но мысли о несыгранном, несделанном, невоплощенном преследовали ее до самого конца.

«Старость – это время, когда свечи на именинном пироге обходятся дороже самого пирога, а половина мочи идет на анализы» (Ф. Раневская)

Фаина Георгиевна скончалась в больнице 19 июля 1984 года. Она беспокоилась только о своем Мальчике – больше ей завещать было попросту нечего. Пса приютили знакомые…

Газеты разразились пышными некрологами. Читать их трудно – прежде всего из-за контраста между канцелярским официозом и образом самой Раневской – живым, неоднозначным, но при этом таким обаятельным! Может быть, лучше приведем отрывок из воспоминаний о ней? Владимир Яковлевич Лапшин писал: «Запретных тем в разговоре для нее, казалось, не существует. Она испытывала собеседника острой игрой ума, лукавой импровизацией, в том числе естественным, не грубым употреблением словечек, отсутствующих в салонном дамском лексиконе. Лишь впоследствии я догадался, что это было одним из средств преодоления природной застенчивости…»

Даже во время гражданской панихиды не обошлось без трагикомических эпизодов: чиновники называли актрису «Фаиной Григорьевной» – как, собственно, она и значилась в документах. Присутствующие, всю жизнь называвшие Раневскую «Фаиной Георгиевной» (именно так она всегда представлялась), переглядывались в недоумении… Подобные неточности в биографии, недомолвки, «перепутки» преследовали ее всю жизнь – продолжают преследовать и после смерти. Наверное, ни о ком больше в театральном мире нет такого количества баек и анекдотов, причем каждый вспоминает и пересказывает их по-своему.

Похоронили Фаину Георгиевну на Донском кладбище. На надгробном камне пристроилась маленькая, почти незаметная бронзовая фигурка дворняги – это Мальчик: решили хотя бы таким символическим образом избавить от одиночества преданного пса и его любимую хозяйку. А у памятника – всегда свежие цветы.

Раневскую помнят, любят, цитируют. Мы нет-нет да и встречаем людей, которые утверждают: фильмы Раневской, ее хлесткие фразы помогали им в жизни, учили отличать хорошее от плохого, а главное – от второстепенного. Давайте закончим эту книгу еще одним высказыванием Фаины Георгиевны… Считать ли его напутствием для себя? Решайте сами. Она никогда не претендовала на истину в последней инстанции, но всегда была готова морально поддержать: «Лучше быть хорошим человеком, ругающимся матом, чем тихой воспитанной тварью».

«Воспоминания – это богатства старости» (Ф. Раневская)

Content

Валерия Черепенчук
Фаина Раневская

Предисловие

«Мой отец был небогатый нефтепромышленник…»

Как Фая Фельдман стала Фаиной Раневской

«Спутник славы – одиночество»

«Я жила со многими театрами…»

Жизнь как трагикомедия

Цена успеха. «Талант – это неуверенность в себе…»

Не главные… но незабываемые

«Мой иконостас»

«Народные артистки на дороге не валяются!»

«Я еще помню порядочных людей… Какая я старая!»