Габриэль Гарсиа Маркес

ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ПРИХОДИЛА В ШЕСТЬ

Рассказ

Качнувшись, дверь откатилась. В этот час ресторан Хосе пустовал. Часы как раз били шесть, и хозяину было отлично известно, что только с половины седьмого начнут подходить завсегдатаи. Здешняя клиентура вообще отличалась консерватизмом и таким постоянством, что вот — не успели часы к шестому удару, когда вошла женщина, как входила всегда именно в этот час, и, не говоря ни слова, уселась за высокий вращающийся табурет. В губах ее была зажата незажженная сигарета.

— Привет, королева, — сказал Хосе, заметив, как она устраивается поудобней. И направился к дальнему краю стойки, сухой тряпкой протирая ее стекло. Всякий, кто входил в ресторан, заставал Хосе за этой работой. Даже перед женщиной, отношения с которой сложились едва ли не самые откровенные, даже перед ней этот толстый, румяный, рыжий трактирщик каждый раз ломал эту комедию, играя в мужчину хозяйственного, заботливого, предупредительного. Разговор он завел с того, дальнего конца стойки.

— Ну, что пожелаешь сегодня? — он сказал.

— Для начала научить тебя быть кабальеро, — сказала женщина. Сидела она в самом конце длинного ряда вращающихся табуретов, опершись локтями о стойку, с зажатой во рту сигаретой. И говорила, плотно сжав губы, чтоб до Хосе дошло наконец, что сигарета не зажжена.

— Надо же, а я-то и не заметил, — сказал Хосе.

— Ты до сих пор еще так ничего и не заметил, — сказала женщина.

Оставив ветошь на стойке, он прошел к шкафам, потемневшим, пропахшим смолой и пропыленным деревом, и потом вернулся со спичками. Женщина нагнулась, чтобы дотянуться до пламени, вспыхнувшего в грубых волосатых руках мужчины. Хосе увидел гриву ее волос, умащенных жирным дешевым вазелином. Увидел плечо, голо белевшее над украшенным цветами корсажем. Увидел зарождение сумрака в чреве, когда женщина подняла голову — уже с алым огоньком в губах.

— Ты прекрасна сегодня, королева, — сказал Хосе.

— Оставь эти глупости, — сказала женщина. — И не надейся, что ими заставишь меня раскошелиться.

— Я вовсе не это хотел сказать, королева, — сказал Хосе. — Бьюсь об заклад, нынче обед тебе явно пошел не в то горло.

Глотнув первый клуб плотного дыма, женщина скрестила руки, все еще опираясь локтями о стойку, и застыла, глядя на улицу сквозь широкое ресторанное стекло. Лицо ее было грустно. Меланхолия с примесью отвращения и пошлости.

— Я приготовлю тебе отличный бифштекс, — сказал Хосе.

— А у меня все еще нет денег, — сказала женщина.

— Вот уже три месяца у тебя нет денег, а я каждый раз готовлю тебе что-нибудь вкусное, — сказал Хосе.

— Но сегодня все обстоит иначе, — хмуро сказала женщина, все еще глядя на улицу.

— Эх, какой ни возьми — все дни одинаковы, — сказал Хосе. — Как бьет шесть, глядь — ты уже на пороге и с ходу объявляешь, что голодна как собака. И я готовлю тебе что-нибудь подходящее… И сегодня пришла как всегда, да вот не сказала, что голодна как собака, и выходит, что день нынче выдался, может, и особенный.

— Что ж, так оно и есть, — сказала женщина и развернулась, чтобы лучше разглядеть мужчину, который по ту сторону стойки вновь знакомился с содержанием холодильника. Секунды две-три посвятив ему, глянула на висевшие над шкафом часы. — Твоя правда, Хосе. Сегодня и впрямь все обстоит иначе, — сказала она. И, выдохнув дым, вновь заговорила, роняя обрезанные языком слова: — Не в шесть я сегодня пришла. Вот почему все так и сложилось, Хосе.

Мужчина посмотрел на часы.

— Руку дам на отсечение, если они отстают хоть на минуту, — сказал он.

— Да вовсе не об этом речь, Хосе, — сказала она. — Просто сегодня я пришла не в шесть, а на пятнадцать минут раньше.

— Часы били шесть, королева, — сказал Хосе. — И ты вошла едва не с последним ударом.

— Четверть часа как я здесь, — сказала женщина.

Мужчина направился туда, где сидела она. Сунулся к ней громадным налитым кровью лицом, оттянув пальцем веко правого глаза.

— А ну-ка дыхни, прямо сюда, — сказал он.

Взмахнув гривой волос, женщина откинула голову. Бледное лицо ее было строго, утомлено; упав в тень усталости, грусти, оно казалось прекрасным.

— Да не дури ты, Хосе. Знаешь ведь, что я полгода уже как не пью.

— Это ты другому кому-нибудь расскажи, — сказал он. — А мне-то заливать нечего. Пари держу, вы там литр на двоих раздавили.

— Ну, если на то пошло, махнула я чуток с приятелем, — сказала женщина.

— A-а, тогда мне все ясно, — сказал Хосе.

— Нечего там тебе выяснять, — сказала женщина. — Четверть часа как я уже здесь, вот и все.

Мужчина пожал плечами.

— Бог с тобой, раз уж тебе так хочется — значит, четверть часа, как ты здесь, — сказал он. — Туда-сюда десять минут — кого это в конце концов волнует.

— Ох, еще как волнует, Хосе, — сказала женщина. И с небрежностью вытянув руки, бросила их на стойку, на стеклянную ее поверхность. Сказала:

— Знаешь, я без капризов. Ни с того ни с сего чепуху молоть не стану. Словом, здесь я уже четверть часа. — И поправилась, вновь взглянув на часы: — Черт, уже целых двадцать минут.

— А, будь по-твоему, королева, — сказал мужчина. — Я бы день, да еще вдобавок ночь тебе подарил, лишь бы видеть тебя довольной.

Все это время Хосе ни на мгновение не оставался в покое, непрестанно передвигая предметы с места на место. Он исправно играл свою роль.

— Я хочу видеть тебя довольной, — повторил он. И вдруг развернулся в ту сторону, где была женщина: — Ты знаешь, что я очень тебя люблю?

Женщина холодно оглядела его.

— Дааа?.. Ах, какое замечательное открытие, Хосе. Ты что же, полагаешь, что я осталась бы с тобой за миллион песо?

— Нет, я не это хотел сказать, королева, — сказал Хосе. — И все-таки на спор готов пойти — сегодняшний обед явно пришелся тебе не по нутру.

— Я так сказала отнюдь не по этой причине, — сказала женщина. И голос ее вновь обрел прежнюю живость. — Просто ни одна женщина и за миллион песо не смогла бы выдержать твой вес, этакую-то тушу.

Хосе зарделся, как маков цвет. И, повернувшись спиной к женщине, принялся смахивать пыль с расставленных по полкам бутылок. И заговорил, уже не оборачиваясь к ней:

— Ты сегодня просто невыносима, королева. Лучше уж съела бы свой бифштекс да пошла прилегла, соснула.

— Я не голодна, — сказала женщина. И снова стала смотреть на улицу, на мутные силуэты путников вечереющего города. И мутное молчание воцарилось на какое-то время в ресторане. Плотный неподвижный покой, который робко и будто бы невзначай нарушал лишь возившийся в своем шкафу Хосе. Перестав вдруг глядеть на улицу, женщина заговорила приглушенным, нежным, иным голосом.

— Ты правда любишь меня, золотце?

— Правда, — сухо, все так же не глядя на нее, ответил Хосе.

— Даже несмотря на то, что я сказала тебе? — сказала женщина.

— А что ты такого сказала? — сказал Хосе ровным голосом, по-прежнему глядя куда-то в сторону.

— Да насчет этого миллиона песо, — сказала женщина.

— Об этом я уже позабыл, — сказал Хосе.

— Стало быть, любишь меня? — сказала женщина.

— Да, — сказал Хосе.

И упала пауза. Хосе все заглядывал в свои шкафы, стараясь не оборачиваться к ней. Выпустив плотный клуб дыма, она грудью навалилась на стойку; потом, плутовски-шаловливо пробуя каждое слово лезвием своего язычка, спросила, будто вытянувшись на цыпочках:

— Даже если я так и не лягу с тобой? — сказала.

Только тогда Хосе вновь посмотрел на нее.

— Я так люблю тебя, что никогда бы не сделал этого, — сказал он. Потом подошел туда, где она сидела. И заглянул в лицо, опершись мощными руками о стойку — прямо перед ней. И глядя в глаза, сказал:

— Я люблю тебя так, что всякий вечер убивал бы мужчину, который уходит с тобой.

Похоже, на мгновение женщина растерялась. А после с пристальным вниманием взглянула на мужчину, и в глазах смешались сочувствие и насмешка. Но, замешавшись, еще чуточку помолчала. И потом громко расхохоталась.

— Ох, как ты ревнив, Хосе. Господи, вот смехота, ты еще и ревнуешь!

Хосе вновь зарделся — с почти наглой, откровенной застенчивостью ребенка, у которого одним махом выпытали все его секреты. Он сказал:

— Ни черта ты сегодня не смыслишь, королева. — И тряпкой пообтер лоб. И еще сказал: — Совсем оскотинилась из-за поганой жизни.

Но женщина уже повела себя по-другому.

— Ага, значит — нет, — сказала она. И вновь заглянула ему в глаза, а во взгляде читались горечь и отчаянный вызов. — В общем, ты не ревнивец.

— Ну отчего же, в некотором роде — пожалуй… — сказал он, — просто у меня все не так, как ты изображаешь.

Он все приводил себя в порядок и теперь тряпкой вытирал расслабившуюся шею.

— И что же? — сказала женщина.

— Просто дело в том… Я так люблю тебя, что не нравится мне, когда ты занимаешься этим, — сказал Хосе.

— Чем именно? — сказала женщина.

— Да всякий раз уходишь отсюда с другим мужиком, — сказал Хосе.

— А ты правда убил бы его, чтобы не ушел отсюда со мной? — сказала женщина.

— Чтобы не ушел — нет, — сказал Хосе. — А вот за то, что ушел с тобой — точно убил бы.

— Что в лоб, что по лбу, — сказала женщина.

Забродили дрожжи беседы, хмель слов ударил в голову, будоража. Голос женщины звучал низко, мягко, колдующе. Лицо ее едва не касалось растопленной благодушием физиономии мужчины, очарованного кружением интонаций.

— Так оно и есть на самом деле, — сказал мужчина.

— Это что же, — сказала женщина и протянула ладонь, чтобы погладить шершавую лапу мужчины, другой рукой она отшвырнула сигарету — …это что же, ты способен убить человека?

— За то, о чем я сказал, — да, — сказал Хосе. И голос его обрел почти драматическое звучание.

Женщина взахлеб расхохоталась, уже не скрывая насмешку.

— Ах, какие страсти, Хосе. Боже, какие страсти-мордасти, — она просто давилась смехом. — Хосе грозный, убивающий моего мужчину. И подумать только, в этаком ханже-толстячке, который никогда не берет с меня денег, зато что ни вечер угощает бифштексом и, развлекаясь, болтает со мной, пока я не отловлю какого-нибудь ротозея — браво, в этом подрумяненном тесте томится настоящий убийца. Какой ужас, Хосе! Ох и страху нагнал на меня!

Хосе явно смутился. Может быть, был даже слегка разгневан. А когда женщина рассмеялась, возможно, учуял какой-то подвох.

— Совсем захмелела, дурища, — сказал он. — Отправляйся-ка спать. Никакая еда не полезет в тебя сегодня.

Но женщина уже оборвала смех и, вновь посерьезнев, о чем-то задумавшись, оперлась локтями о стойку. Увидела отстраняющегося от нее мужчину. Увидела, как он открывает холодильник, а потом закрывает его, оставив там все, как было. Увидела, как он потом двинулся в дальний конец стойки. Увидела, как протирает до блеска надраенное стекло. И тогда женщина опять заговорила, и тон был застенчив и мягок, когда она сказала:

— Ты действительно любишь меня, золотце?

— Хосе, — сказал он.

Мужчина старался не смотреть на нее.

— Хосе!

— Иди давай спать, — сказал Хосе. — Да перед тем, как лечь, прими ванну, чтоб выпивка наконец в тебе улеглась.

— Серьезно, Хосе, — сказала женщина. — Я не пьяна. Ни капельки.

— Ну значит, опять хамишь просто-напросто, — сказал Хосе.

— Иди сюда, мне нужно поговорить с тобой, — сказала женщина.

Мужчина чуть придвинулся, явно колеблясь между потворством очередному капризу и недоверием.

— Да ближе, тебе говорят!

И мужчина вновь остановился прямо напротив женщины. Чуть наклонившись, она запустила пальцы в его шевелюру, но в этом движении была только нежность.

— Ну-ка повтори мне, что ты там сказал — в самом начале, — попросила она.

— Что именно? — сказал Хосе.

Пальцы цепко ухватили щетку волос, и теперь он силился смотреть на нее из-под бровей, низко опустив голову.

— Что ты убил бы любого, только вздумай он лечь со мной.

— Я убил бы того, кто оказался в постели с тобой, королева. И это сущая правда, — сказал Хосе.

Женщина отпустила его.

— Выходит, ты защитил бы меня, если бы я убила его? — твердо сказала она, с грубоватым кокетством подтолкнув ладонью громадную, как у борова, голову Хосе. Мужчина ничего не ответил, лишь улыбнулся.

— Нет, ты скажи мне, Хосе, — настаивала женщина. — Встал бы ты на мою защиту, если бы я убила его?

— Э-э… это смотря как оно… — сказал Хосе. — Не такое, знаешь, простое дело, чтоб эдак запросто о нем рассуждать.

— Никому так полиция не доверяет, как тебе, — сказала женщина.

Явно польщенный, Хосе заулыбался. Женщина вновь наклонилась к нему, зависнув над стойкой.

— Что правда, то правда, Хосе. Я бы, пожалуй, даже на спор пошла, что ты ни разу в жизни еще не солгал.

— А какой прок от вранья, — сказал Хосе.

— Ну, так о том и речь, — сказала женщина. — Полиции очень даже хорошо известно твое мнение по этому поводу, так что любому твоему слову поверят, никому и в голову не придет тебя переспрашивать.

Прямо перед ней забегали по стойке толстые пальцы Хосе; он явно не знал, что и сказать. Женщина вновь глянула в сторону улицы. Потом — на часы, и голос ее изменился, вроде имела она свой интерес — оборвать разговор еще до прихода первых завсегдатаев.

— А ради меня ты солгал бы, Хосе? — сказала. — Я серьезно.

И тогда Хосе снова, обернувшись, стал смотреть на нее, жестко глянул, в самую глубину, словно ужасная мысль забилась в его голове. Будто идея какая-то вошла в одно ухо, и, мутная, робкая и слепая, протянулась по извилинам мозга, и вышла в другое, едва оставив палящий след страха.

— Так… И в какую же ты передрягу влипла? — сказал Хосе. И весь подался вперед, и руки скрестились на стойке. Женщину обдало волной порывистого, с легким привкусом аммиака дыхания, тяжелого оттого, что стойка крепко надавила на живот мужчины.

— А это и впрямь серьезно, королева. Ну, что за кашу ты там заварила? — сказал он.

Женщина с усилием отвела взгляд.

— А… чепуха все, — сказала. — Просто от нечего делать несу всякий вздор.

Потом опять взглянула на него.

— Знаешь, а может, тебе и не придется никого убивать.

— Да я и в мыслях такого никогда не держал — убивать там еще кого-то, — смутившись и отступая, сказал Хосе.

— Нет, парень, — сказала женщина. — Это я тебе говорю, никто уже не ляжет со мной. Никогда.

— А-аа! — сказал Хосе. — Ну наконец-то и выложила все свои карты. Вот всегда я знал — не для того ты, чтобы мелочью, запросто прогуляться по жизни. Чем хочешь клянусь — если ты и впрямь с этим завяжешь, я такой бифштекс сотворю, что тебе и не снился, и ведь задаром, честно.

— Спасибо, Хосе, — сказала женщина. — Только не в этом все дело. Просто я уже никогда ни с кем лечь не смогу.

— Опять ты все напутала, — сказал Хосе. Он стал уже терять терпение.

— Ничего я не путаю, — сказала женщина.

Она вдруг вытянулась, потянулась, и Хосе увидел ее плоские, впяленные в корсаж груди.

— Завтра уйду я отсюда. Вообще уйду. И не буду больше досаждать тебе, обещаю. И еще обещаю, что никогда ни с кем не лягу.

— И откуда только у тебя прыть такая взялась? — сказал Хосе.

— Я это, наверное, только что решила, — сказала женщина. — Прямо вот сейчас поняла, что это — самое настоящее свинство.

Хосе опять схватился за тряпку и принялся протирать матовое стекло стойки — прямо перед ней, под ее грудью. И опять заговорил, стараясь не глядеть на нее.

Он сказал:

— Так ясное же дело, в твоем, знаешь, исполнении это просто натуральное свинство. Давно уж должна бы догадаться.

— Я в общем всегда это понимала, — сказала женщина. — Да вот только что дошло — свинство, по-другому и не назовешь. Меня просто мутит от мужиков.

Хосе улыбнулся. Приподнял голову, чтобы взглянуть, все еще улыбаясь, но увидел ее отрешенной, растерянной, и она говорила, а плечи поднялись уголками; и раскачивалась на вертящемся табурете, и вид у нее был замкнутый и меланхоличный, а лицо золотила скороспелая осенняя пыль.

— Не кажется ли тебе, что надо попросту оставить в покое женщину, которая, представь, убивает мужчину после того, как была близка с ним, потому что он стал ей отвратителен, как и все прочие, успевшие с ней переспать?

— Ну уж так-то далеко заходить ни к чему, — совсем разволновавшись, сказал Хосе, и в голосе зазвучали нотки сострадания.

— А если женщина говорит мужчине, что ее мутит от одного его вида, от того, как он одевается, потому что на память сразу приходит, как они тут кувыркались чуть не день напролет, и она уже знает, что ни мыло, ни мочалка не избавят кожу от его запаха?

— Ничего, пройдет, королева, — сказал Хосе, с отстраненным видом протирая стойку. — И нет никакой необходимости убивать за это. Просто пусть убирается с глаз долой, и все дела.

Но женщина говорила, и голос звучал единым потоком, свободным и страстным.

— Ну, а когда женщина заявляет такое, он, вдруг перестав одеваться, бросается к ней, чтобы опять ее целовать и еще…

— Приличный мужчина так не поступит, — сказал Хосе.

— Да? Но если он именно так и сделал? — сказала женщина, раздражаясь и с мучительным беспокойством. — Если у мужчины никакого понятия нет о достоинстве, и он это сделал, и женщину охватывает такое омерзение, что умереть можно, и она уже знает, что единственный способ покончить с этим — взять и всадить ему нож в самый пах?

— Боже, какая жестокость, — сказал Хосе. — По счастью, просто не бывает мужчины, который поступил бы так, как ты говоришь.

— Ладно, — сказала женщина, окончательно раздражаясь. — А если все-таки нашелся один такой? Ты только представь себе. Ну?..

— Как бы то ни было, поножовщина тут ни к чему, просто не за что убивать, — сказал Хосе. Так и не двинувшись с места, он надраивал стойку, явно теряя интерес к беседе.

Женщина ударила по стеклу костяшками пальцев. Она вновь обрела спокойную уверенность.

— Ох и дикарь ты, Хосе, — сказала. — Ни черта не смыслишь ни в чем. — И с силой рванула его за рукав. — А ну скажи, что да, конечно, женщина просто обязана была убить его.

— Э, да Бог с ним, — сказал Хосе в знак примирения. — Как скажешь, так и будет.

— Это ты не для того, чтоб от меня отвязаться? — сказала женщина, дернув его за рукав.

Он бросил на нее теплый, полный сочувствия взгляд.

— Ну… Есть немного, — сказал он. И подмигнул, и были в этом и сердечное понимание, и страшная клятва верности и союза. Но женщина по-прежнему была очень серьезна. Рукав она отпустила.

— Ты пошел бы на ложь ради спасения женщины, которая решилась на такое? — сказала она.

— Ну, это зависит от… — сказал Хосе.

— Зависит от чего? — сказала женщина.

— Зависит от женщины, — сказал Хосе.

— Тогда представь, что это женщина, которую ты очень любишь, — сказала женщина. — Не для того, чтобы… Бывать с ней, ну ты понимаешь, а именно как ты говоришь, что так ее любишь.

— Ладно, пусть будет так, как ты этого хочешь, королева, — сказал Хосе, сразу как-то поскучнев, и вид у него был бесконечно уставшего человека.

Опять пошел к другой стороне стойки. Посмотрел на часы. Увидел, что вот-вот они покажут половину седьмого. Подумал, что вот, значит, через пару-другую минут ресторан начнет заполняться людьми, и может, поэтому с утроенной силой стал натирать стекло стойки, глядя на улицу сквозь оконное стекло. А женщина все сидела на табурете — молчаливая, сосредоточенная, с видом иссякающей грусти следя за движениями мужчины. Она видела его, как видела бы мужчину уже начавшая угасать лампа. Вдруг, не меняя позы, она снова заговорила — голосом, укрощенным добротой:

— Хосе!

Мужчина посмотрел на нее с неясной и грустной нежностью матери-буйволицы. Посмотрел не для того, чтобы послушать ее; чуточку — просто чтобы увидеть, чтобы знать, что она здесь и дожидается взгляда, в котором не будет ни покровительства, ни солидарности. Только капля игры, немножечко — плутовства.

— Я же сказала тебе, что завтра уезжаю, а ты на это ничего мне не сказал.

— Ага, — сказал Хосе, — вот чего ты мне не сказала, так это — куда.

— Туда, — сказала женщина. — В те края, где нет мужчин, которые так и норовят залезть с какой-нибудь женщиной в постель.

Хосе снова заулыбался.

— Что, на полном серьезе уедешь? — спросил, как бы подводя итог целой жизни, и выражение его лица стремительно изменилось.

— Тут уж все теперь зависит от тебя, — сказала женщина. — Если сумеешь верно сказать, в каком часу я пришла, завтра меня здесь не будет, и никогда больше не втравлюсь я в эти дела. Ну как, нравится?

Хосе кивнул, улыбчивый и просветленный. Женщина наклонилась туда, где он стоял.

— Если когда-нибудь снова здесь окажусь, то заревную, когда обнаружу, что другая женщина болтает с тобой в этот час, да еще сидя на этом же табурете.

— Если вернешься, непременно прихвати мне что-нибудь, — сказал Хосе.

— Обещаю, что повсюду стану искать ручного медвежонка, вот что я привезу тебе, — сказала женщина.

Улыбнувшись, Хосе взмахнул тряпкой и провел ею по воздуху, словно протирая невидимое между ними стекло. И женщина улыбнулась, на этот раз от души и не без кокетства. А мужчина пошел к другому концу стойки, протирая ее стекло.

— Ну, так что? — сказал Хосе, стараясь не глядеть на нее.

— А правда, кто бы тебя ни спросил, во сколько я сегодня пришла, скажешь ведь, что без четверти шесть? — сказала женщина.

— Для чего? — сказал Хосе, все так же не глядя и на сей раз словно бы едва ее расслышав.

— Неважно зачем, — сказала женщина. — Вся соль в том, чтоб ты это сделал.

И тут Хосе увидел первого посетителя, скользнувшего мимо откатывающейся двери к угловому столику. Глянул на часы. Точно половина седьмого.

— Будь по-твоему, королева, — сказал с рассеянным видом. — Вечно я поступаю так, как тебе хочется.

— Отлично, — сказала женщина. — Тогда, значит, приготовь мне бифштекс.

Мужчина направился к холодильнику и, достав блюдо с мясом, оставил его на столе. Потом запалил печь.

— Я исполню тебе классный прощальный бифштекс, королева, — сказал он.

— Спасибо, золотце, — сказала женщина.

И застыла, задумавшись, будто внезапно погрузилась в странное, чуждое ей пространство, населенное мутными, непонятными формами. И не услышала шума, с каким по ту сторону стойки свежее мясо упало в кипящий жир. И потом не услышала сухое, пузырящееся потрескивание, когда Хосе, подцепив пышный кусок, бросил его другой стороной на сковородку, и сочный запах подоспевшего мяса, поплывший по воздушным просторам ресторана, насыщая их все гуще, сытнее. А она все так и сидела, собранная, вся подобравшись, пока наконец не подняла голову, моргая, будто возвращаясь из мгновенной смерти. И тогда увидела мужчину, стоящего у печи, освещенного тянущимся вверх пламенем.

— Золотце.

— А!

— О чем думаешь? — сказала женщина.

— Да вот думал, неужто ты сможешь где-нибудь отыскать ручного медвежонка, — сказал Хосе.

— Ясное дело, смогу, — сказала женщина. — Но вот скажи-ка, ты-то сможешь ли мне отдать все, о чем попрошу на прощанье?

Хосе бросил на нее взгляд от печки.

— Ну до каких пор я буду тебе толковать об этом? — сказал он. — Хочешь что-нибудь покруче лучшего моего бифштекса?

— Ага, — сказала женщина.

— Что? — сказал Хосе.

— Хочу еще четверть часа.

Хосе всем корпусом откинулся назад, чтобы посмотреть на часы. Потом глянул на посетителя, который все так же молча сидел, поджидая в своем углу, и наконец на мясо, золотеющее на сковороде. И только тогда заговорил.

— Нет, серьезно, королева, ну никак не возьму я в толк, что тут к чему, — сказал он.

— Да не валяй ты дурака, Хосе, — сказала женщина. — Запомни просто, что я здесь с половины шестого.

Перевел с испанского Николай ЛОПАТЕНКО

Content

Габриэль Гарсиа Маркес
ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ПРИХОДИЛА В ШЕСТЬ