Рафал Косик

Чётки

Роман

Rafał Kosik

Różaniec

* * *

Публикуется с разрешения автора и при содействии Владимира Аренева и Сергея Легезы

Copyright © 2017 Rafal Kosik

© Ирина Шевченко, перевод, 2022

© Елена Шевченко, перевод, 2022

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Часть I

Предчувствие должно было подсказать ему, что он уже по ту сторону. Но оно отсутствовало — влияние предков, заглушавших их с незапамятных времен. Он понял, что что-то не так, когда двое качков в золотых зеркальных шлемах преградили ему путь во время вечерней пробежки. Деревья в парке закрывали свет фонарей, из-за чего он едва не налетел на них. Подумал, это нападение и, наверное, только потому так отреагировал. Кинулся в сторону и споткнулся о бордюр. Услышал электрический треск, и голубые искры пролетели у него над головой. Он поднялся с травы и побежал. Не кричал, не оглядывался, чтобы не тратить силы. Он просто бежал, так быстро, как только мог. Голубые искры рассекли воздух еще дважды. Они не могли стрелять и бежать одновременно. Расстояние увеличивалось. У него было преимущество, он бегал каждый день. Он перепрыгнул низкое ограждение клумбы, растоптал розы и свернул в сторону Уяздовских аллей. Рискнул и оглянулся. Не догоняли, отставали на целых пятнадцать метров. Если он добежит до ворот… там будут люди, камеры, много камер. Он выбежал на выложенную брусчаткой аллейку и за несколько секунд преодолел расстояние, отделяющее его от спасения.

Напротив ворот остановилась оранжевая Ныса. С шипением сдавленного воздуха отъехали двери с надписью «ЭЛ» в круге, и из машины выпрыгнули четверо мужчин в черно-оранжевых комбинезонах и шлемах с золотыми зеркальными щитками. От испуга он почти остановился, свернул влево и побежал, но это мгновение остановки ему и помешало. Голубой блеск пронзил острой болью левое плечо. Остальной заряд разбежался с шипением по кованому ограждению. Лепестки роз посыпались, как перья из разорванной подушки. Он вскрикнул и пошатнулся. Онемевшая рука тормозила его, но он бежал дальше.

Кто-то вышел ему навстречу, двое людей. Патруль полиции! Он открыл рот, но не успел крикнуть. Искры затанцевали на тротуаре, в щелях гранитных плит. Световые иголки вонзились в ноги, икры моментально ослабли. Он повалился на землю, амортизируя падение здоровой рукой. Полицейские притормозили и с нескольких метров заинтересованно наблюдали за ситуацией. Он поднял на них удивленный взгляд, и тогда все понял: это не было нападением.

Возле его уха раздался топот тяжелых сапог. Один прижал его коленом к земле, другой выкрутил ему руки и застегнул наручники на запястьях. Три человека потянули его вверх — сам он не мог подняться.

— Гражданин Марек Реведа? — прогудел из шлема один из черных и, не ожидая ответа, продолжил: — Элиминатор номер Восемь Один. Именем мэра города Варшава мы задерживаем вас в превентивных целях. Ваши права будут озвучены после подтверждения легальности процедуры задержания.

Он бессильно водил взглядом от одного зеркального щитка к другому. Он уже знал, но нужен был еще один миг, чтобы поверить. Через час у него был назначен ужин, завтра у него встреча, у него незаконченный проект…

— Как?.. — только и смог он выдавить из себя. — Я же не… я ничего…

Он не успел больше ничего сказать, как ему на голову натянули мешок. Почувствовал, что его волочат, а бессильные ноги трутся носками обуви о тротуар. Как так? Он даже хотел купить кота, чтобы в доме бродило что-то живое. Он уже почти решился на черного, чтобы шерсть на ковре не бросалась в глаза. Нужно было машину помыть, купить Анке подарок. Столько всего нужно было сделать… Как же так?

За ним задвинулась дверь, и Ныса с шорохом электродвигателей неспешно двинулась по направлению к площади Трех Крестов. Цвет машины плавно поменялся с оранжевого на голубой, а на дверях появилась реклама сантехнических услуг.

* * *

Светящийся и ворчащий злобным тоном коммуникатор выдернул его из беспокойного сна просто в объятия похмелья. Он на ощупь потянулся к прикроватной тумбочке; попал только с третьего раза, и звук утих. Затем разлепил веки и посмотрел в потолок. Взгляд встретил пожелтевшую краску и кабель от люстры, на котором висела голая лампочка. Он все равно не пользовался верхним светом. Медленно сел и уставился в такую же пожелтевшую стену в двух метрах от него и загроможденные полки.

Он сполз с кровати, оперся рукой о стену и выглянул через грязное окно, выходящее на бетонный муравейник — такой же, в каком и он жил. Внизу люди, как муравьи. Не лучший вид для такого утра. Пошатнувшись, он ухватился за подоконник. Земля исчезала в перспективе так, что были видны только крыши Муранова, ближайшего к нему района. Варшава кружилась вокруг него. Стены комнаты тоже не складывались в плоскую поверхность. Двигались. Он едва удерживал равновесие.

«У меня же есть деньги, — подумал он, — я мог бы купить себе апартаменты на Жолибоже с террасой два на два метра и пальмой в горшочке». Терраса была бы кстати для подобного утра. Он прокручивал эту мысль в голове снова и снова, пока не пришел к тому же выводу, что и всегда, — его бы сразу вычислили и, помимо прочих, налоговая бы тоже села на хвост. А ему ни к чему привлекать лишнее внимание.

Он перевел взгляд на кухонный стол, втиснутый между раковиной и входными дверями. Бутерброды с паштетом, боже, вот что так воняет. Рядом с ними лежало мокрое полотенце. Кого он сюда привел? Ее? События прошедшего вечера и ночи оставались загадкой.

Он сглотнул от нахлынувшей тошноты.

В наполненной паром ванной, куда он пришел проблеваться в унитаз, пахло лавандовым мылом. Раздевшись, он сначала сунул голову под струю холодной воды, а после и сам встал под душ. Почувствовав небольшое облегчение после этого, он приготовил себе витаминно-ацетилсалициловый коктейль. Газированная жидкость неприятно обожгла горло. Он спрятал в холодильник бутерброды с паштетом и постарался сосредоточиться.

Сегодня полдня нужно провести с Марысей. Он видел ее раз в две недели и посвящал ей не больше нескольких часов. Плохая идея — столько пить вчера. Но до этого — быстрый взгляд на экран коммуникатора — встреча с клиентом, чье ТС пять минут назад прервало его ангельский сон. Только благодаря имеющимся деньгам он еще виделся с дочерью.

Он спустился на первый этаж и инстинктивно свернул к киоску в холле дома. Миновала неделя с его закрытия, а автомат с сигаретами так и не поставили. Что ж, значит купит по дороге.

* * *

Приедет — не приедет, приедет… Он вертел в пальцах портсигар. Черт с ним! Не приедет этот — будет другой. Допивая второй кофе, он поглядывал в окно на солнечный, оживленный тротуар. Может, клиент где-то там, третий раз проходит мимо кафе и мечется в сомнениях? Придет — не придет… Заказчик, смелый в анонимной сети, назначает сделку, но часто пасует перед личной встречей. Это, конечно, наивно, ведь анонимность в сети — иллюзия дилетантов. Захотят выследить — выследят любого. Секрет заключается в слиянии с окружающей серостью. По крайней мере, так должно казаться. Потертая мятая военная куртка, старые брюки и кепка — его способ мимикрии. Последнее, чтобы скрыть лицо от камер, размещенных обычно под потолком. Он выбрал место, невидимое ни для одной из них.

На столе лежал коммуникатор — плоский черный прямоугольник величиной с ладонь. Каждые несколько секунд он показывал время. Двенадцать сорок семь. Клиент опаздывает на семнадцать минут, такое тоже часто случается. В профессии нюхача нужно иметь терпение, хотя в случае Харпада оно было чертой приобретенной и не распространялось на другие сферы его жизни. С «другими сферами», к слову, было не очень. Ему под сорок, и деньги единственное, что у него было в достатке. Остальное — хаос. Камуфляж и общая непримечательность — теперь вынужденная мера, чтобы Надзор не обращал на него внимания. К сожалению, каждая попытка постоянной работы на полставки после месяца или двух заканчивалась скандалом с шефом. Никто не хочет иметь работника, который всегда все знает лучше. Отсутствие официальной работы было проблемой, но это лучший вариант маскировки для сохранения себя. Семейные дела выглядели…

— Вы — Харпад? — над столиком склонился невысокий старичок, похожий на крысу. Лысый череп, круглые очки и торчащие, слегка заостренные уши однозначно делали его похожим на грызуна. Мужчина даже дерматиновый портфель держал перед собой в худых согнутых пальцах так, как будто не мог определиться, хочет ли он им защищаться или же за ним спрятаться.

Харпад поставил на стол открытый дискретор и опустил в его мягкое плюшевое нутро свой коммуникатор. Жестом указал на стул напротив. Мужчина послушно сел на краешек сиденья, положил коммуникатор в коробочку и уставился в стол.

— У меня плохое предчувствие. Жена ко мне в последнее время плохо относится, — начал он тихим фальцетом. — Все хуже и хуже, честно говоря. На работе тоже безнадежно. Думаю, то, как ко мне относится начальник, тоже имеет значение… По вечерам я порой лежу в кровати и думаю, как его убить. Это только мысли, конечно. Я этого не сделаю. Как бы я смог?.. Вчера у меня случилась неприятная ситуация с соседом…

— Не нужно объяснять. — Харпад закрыл дискретор. Теперь коммуникаторы были акустически и электромагнитно изолированы. — Меня не интересуют ваши мотивы. Вы платите, я называю ПО.

— Так просто? — Крыса посмотрел на собеседника и тут же отвел взгляд.

Он начинал действовать Харпаду на нервы.

— Вы же за этим пришли?

— Да, да… — активно закивал мужчина и снова уставился в стол.

Харпад ждал следующий вопрос. Но его не последовало, поэтому он пояснил:

— Вы платите сейчас. Ответ получаете через пятнадцать минут.

— А если вы убежите с деньгами? — Крыса взволнованно посмотрел на него.

— Это будет означать, что вас обокрали, — спокойно ответил Харпад. — Но с тех пор как я в этом бизнесе, то есть каких-то двенадцать лет, я ни разу этого не сделал.

Череп Крысы заблестел от капелек пота, хотя в кафе было прохладно. Трясущимися руками он вынул из сумки серую коробочку из-под мятных конфет. Харпад больше не ждал. Взял ее, положил в карман, забрал свой коммуникатор из дискретора и вышел. Проверка ПО займет у него минуту, ну, может, две. Эти пятнадцать минут ему нужны были для верификации клиента. Если он был из полиции, его люди не могли упустить из виду пачку денег. Банкноты, неиспользуемые много лет в легальной торговле, были доминирующим платежным средством в местах, в которых Харпад регулярно бывал. Их делали из такого прочного материала, что они все еще были пригодны к использованию. Каждая транзакция должна регистрироваться и облагаться налогом. Но банкноты не для того используют, чтобы что-либо регистрировать.

Риск есть всегда, хотя сомнительно, что полиция выбрала бы такого неудачника для проведения своей операции. Харпад терпеть не мог таких типов.

Он миновал две арки, свернул в третью, которую заприметил с самого начала, прошел три дворика-колодца, в которых было светло благодаря солнцу, стоящему в зените, и оказался на следующей параллельной улочке. Припаркованный в нескольких шагах Триумф мигнул диодом замка. Дверь отодвинулась от корпуса и заехала на крышу. Харпад уселся в кресло водителя, кнопкой закрыл дверь и затемнил стекла. Выдохнул. Холодный салон давал чувство безопасности, изолировал от раскаленного добела хаоса города. Въезд в старые районы дорого стоил, право на парковку тоже, но этот кусок личного пространства был ему необходим. Он включил глушилку, положил коробочку на кресло рядом. Из бардачка достал подручный сканер и провел им над коробочкой. Чисто — ни детонатора, ни жучка. Деньги даже не считал, просто кинул в бардачок. Он коснулся уплотнения за правым ухом. Нажал. Пикнуло. Закрыл глаза и глубже провалился в кресло.

Лица, фамилии и числа заполнили зеленое пространство. Он плыл, летел между ними, уже предчувствуя направление. Нужная запись как всегда притягивала его. Он отбрасывал маловажные данные, пока не достиг цели. Визуализация была простая: табличка с фото, именем, фамилией и пунктами ПО, отражающими тяжесть молота, зависшего над вспотевшей запуганной головой Крысы.

Он открыл глаза. Ничего не поменялось. Звуки снаружи сюда почти не проникали, а за затемненными, рассеивающими свет стеклами двигались размытые тени. Он вытащил из кармана куртки портсигар из нержавеющей стали с выгравированной надписью: «Для Павла, любви всей моей жизни». Резинка сжимала восемь сигарет. Клацнула зажигалка. Дым с запахом фиалок поднялся к потолку. Седые полосы сонно проплывали внутри авто. Козельский, а именно так звали Крысу, был в заднице. Его ПО приближался к ста. Оставалось меньше трех пунктов. Интуиция его не подвела. Такая соломинка безопасности — это уже финишная прямая. Само предоставление этой информации означало приговор.

С заднего сиденья на него смотрел мужчина с физиономией бульдога. Ладонь Харпада замерла на полпути к пепельнице. Интуицию явно переоценивают. Этот сукин сын сидел здесь с самого начала. Харпад не был дураком, потому не использовал дешевые трюки. Прежде чем он успел бы открыть дверь, незнакомец разрядил бы весь магазин ему в спину. Поэтому он вздохнул, чтобы успокоить сердцебиение, и спросил:

— Что нужно?

— Узнаешь, — голос прозвучал именно так, как выглядел его носитель. — Поехали.

— Куда?

— Поехали.

Было ли у него оружие? Все равно. Если кто-то может открыть модифицированный замок со сменным кодом, про пистолет его можно не спрашивать. Харпад коснулся контрольной панели. Стекла снова стали прозрачными, свет солнца наполнил салон. Через минуту они снова потемнели, адаптируясь к уровню освещения. Бортовой компьютер показал на лобовом стекле навигационную субпрограмму автопилота — трасса вела на Кабаты. Это тоже работа Бульдога. Харпад нажал «старт», позволяя автопилоту принять контроль над транспортом. Триумф подождал, пока между машинами появится просвет, и мягко влился в дорожное движение.

Кто хочет его убить? Клиенты, которые получили от него заниженное ПО, скорее всего, уже были не в состоянии предъявлять претензии. Тогда кто? Автомобиль проплыл по улицам центра, объехал правительственный квартал и помчал по Пулавской. Харпад боролся с собой, стараясь не задавать никаких вопросов, и сосредоточился на видах за окном. В нововозведенном финансовом районе на юге Мокотова бетонные скелеты небоскребов Twin Stylus приближались к восьмидесятому этажу. Нехилых размеров домик. Если здесь строили конструкцию такого веса, что-то похожее уже должны были возвести и на Ломянках.

Нет, так нельзя, подумал Харпад и взял управление на себя. Обычно он так поступал, когда хотел сохранить иллюзию контроля над ситуацией. Похищение — это такое дело, но встреча с полицией не входила в сферу его интересов. Он старался не перестраиваться из полосы в полосу слишком резко и не набирать скорость. Все влияло на показатель ПО.

— Через сто метров свернешь вправо.

Харпад послушно свернул. Здесь поверхность дороги не была самовыравнивающейся, машину немного трясло. Ему в голову лезли разные мысли, но он не собирался претворять их в жизнь. С самого начала он отбросил идею какого-либо физического сопротивления. Это его слабая сторона.

Дома и виллы стояли здесь окруженные лесом, а ведь они только что выехали с Кабат. Жилье здесь, должно быть, стоило целое состояние. Послушный приказам Бульдога, он несколько раз повернул, пока дорога не привела их к заброшенному ангару. Может, это старая фабрика, может, закрытая техстанция для автомобилей. Они заехали внутрь. Там в глубокой тени стоял большой черный Олдсмобиль. Харпад остановился в указанном месте.

— Вылезай.

Он тянул время, чувствуя, что сейчас станет еще хуже. Но альтернатив у него не было, и он открыл дверь. Под подошвами захрустел мелкий камень и осколки стекла. Если в этой части Варшавы царила жара, значит в Белянах сейчас ливень.

Теперь он увидел двоих мужчин, напоминающих горилл. Еще двоих, скорее всего, он просто не видит. Чрезмерная элегантность их костюмов контрастировала с отвратительностью декораций. Бульдог вышел из Триумфа и показал себя во всей красе или, точнее, ее отсутствии — толстый недомерок в сером плаще. Короткие вьющиеся волосы блестели, словно намазанные допотопным гелем для волос, хотя могли быть всего лишь жирными. Он оперся о Триумф, закурил сигарету и кивком головы показал Харпаду на черный лимузин. Один из горилл сказал что-то в устройство на запястье. Двери машины открылись, сумрак внутри салона был еще темнее. Нюхач сглотнул и двинулся в сторону черной дыры, стараясь не выглядеть напуганным. Не получилось — ноги едва его слушались. Он вдруг понял, что эти ребята думают о нем то же самое, что и он о Крысе. Они даже не проверили его — знали, что от него не будет проблем.

Прохладный салон лимузина пахнул идеально выделанной кожей, дорогим табаком и еще чем-то, что Харпад не распознал. Он опустился в глубокое кресло, и двери захлопнулись за спиной, оставляя его почти в полной темноте. Через мгновение он заметил дискретор в подлокотнике, положил в него коммуникатор и закрыл крышку, чтобы никто не мог подслушать разговор.

Он ждал, чувствуя, как у него ускоряется пульс. И вздрогнул, когда тишину прервал голос:

— Создаешь конкуренцию.

Это был голос, которому не нужно кричать, чтобы достичь своей цели. Харпад вытер потные ладони о брюки. Конкуренцию? Из того, что ему было известно, в Варшаве у него не было конкурентов. Было несколько обычных мошенников, которые не проверяли ПО, потому что не умели. Чтобы взломать базу g.A.I.a., нужно иметь вживленный чип, только так можно обмануть защиту. Локализация серверов g.A.I.a. хранилась в строгом секрете. Невозможно проникнуть туда с помощью обычного кабеля и скопировать данные.

— Если вы меня сюда притащили, то знаете, чем я занимаюсь, — он наконец решился ответить. — Значит, знаете также и то, что в этом городе у меня нет конкурентов.

— В Варшаве на нас работает больше ста нюхачей.

— У них нет доступа в базу данных g.A.I.a. Его нет даже у полиции, Надзора и Провокации. Это автономная система. Эти нюхачи не могут…

— Качество их услуг не очень нас интересует, — голос невидимого собеседника не терпел возражений. Волчий голос, принадлежащий хищнику. — Нам важна их преданность. Мы заботимся о своих друзьях. Чего тебе не хватает в жизни? Некого трахать? Получишь.

— Я не нуждаюсь в посредничестве в подобных вопросах. Хотите, чтобы я делился доходами? — он спросил о том, чего боялся уже давно.

— Твои сраные доходы нас не интересуют. Хреново, когда единственный настоящий нюхач работает на себя. Мы ожидаем от тебя чего-то другого.

Харпад задержал дыхание, вглядываясь в темноту.

— Чего же? — тихо спросил он.

— Тебе пора, — услышал он. — Сегодня забираешь Марысю.

* * *

Крыса, Бульдог, Волк. Люди — это животные. Харпад стоял перед серым зданием на Повисле[1], опираясь на капот Триумфа. Ему очень хотелось закурить. Несолнце пробивалось через Облако, которое с этой стороны было немного тоньше. Пот стекал по спине, и причиной тому была не только жара. Но он не снимал куртку, взглядом постоянно обращаясь к часам. Он вписал в коммуникатор просьбу назначить время визита в техсервис для смены замка в Триумфе, выбрал первый попавшийся из списка и подтвердил. «Климек — комплексные ремонты авто». У него не было сил проверять отзывы клиентов. Он знал, что делает это только для личного успокоения. Он также отправил два сообщения Крысе. Оба не дошли.

Есть! Черноволосая девочка выбежала вместе с другими детьми на школьный двор. Выйти могли только те, чьи опекуны, а точнее их ID-чипы, находились в радиусе действия сканера. Машин было немного. Большинство опекунов приходили пешком от ближайшей станции метро.

Марыся кинулась ему на шею. Он поднял ее на руки. Почувствовал, что она становится все тяжелее, а он все слабее. Неделя Харпада длилась четырнадцать дней, поэтому у него сегодня воскресенье.

— Поедем в зоопарк? — спросила она.

— Немного попозже. Сейчас мне нужно закрыть одно дельце.

— Ну пап… — этому жалостливому взгляду невозможно было сопротивляться.

Он вздохнул и посмотрел в сторону. Прошел час с того момента, как он вышел из кафе. Вероятность того, что Крыса все еще ждет его, стремилась к нулю. Наверняка он уже убежал в свою норку, чтобы скрутиться в клубочек от страха. Тем лучше. Он не имеет права втягивать дочь в свои дела. Крысу нужно будет найти и передать ему прискорбную информацию. Конкретику он предпочитал не высылать в текстовом сообщении. Но это может подождать. Марысю он видел раз в две недели.

— Поедем, — улыбнулся он, забрасывая ее ранец в машину. — Хочешь сидеть спереди?

У девочки загорелись глаза. Без лишних слов, как будто опасаясь, что папа передумает, она заскочила на переднее сиденье. Это, конечно же, нелегально. Она родилась в голубой год, то есть ей всего девять лет. Дети в этом возрасте должны ездить сзади в специальном самозатвердевающем под действием веса коконе. Однако через темные стекла, если автомобилем управлял автопилот, ничего не было видно, а по поводу уличных камер при выходе из машины можно не переживать. На уровне подсознания он знал, откуда и под каким углом на него смотрят. Такая уж профессия.

Как только машина тронулась по запланированному маршруту, запиликал коммуникатор. Харпад посмотрел на экран. Конечно же она. Уже напомнила, что время у него до пяти, и ни минутой больше. Его ждет еще несколько таких же сообщений, чтобы не забывал, насколько дерьмовая у него жизнь. Мать Марыси перестала за ним следить, но угроза обвинения в домогательстве к дочери до сих пор висела в воздухе. Год назад она написала напрямую, что он должен исчезнуть из ее жизни и жизни их дочери, иначе она сделает из него педофила, чудовище, монстра, использующего ребенка. Единственное, что останавливало эту стерву, — перспектива потерять неплохой доход. Он платил за Марысю в три раза больше, чем потребовал бы суд.

К счастью, из-за слишком маленькой емкости каналов беспроводной связи коммуникаторы не позволяли передавать голосовые сообщения. Только это удерживало его от высказывания всех накопившихся оскорблений. На совместное воспитание дочери им должно было хватать простых ТС — текстовых сообщений.

«Некого трахать». Волчий ублюдок хорошо его прощупал. Уже некоторое время он встречается кое с кем. Может, из этого что-то получится, может и нет. У него по спине бежали мурашки, когда он думал о влиянии Ренаты на его жизнь. Когда-то она была той единственной вечной любовью, а оказалась самой большой его ошибкой. Нестабильная психически, расчетливая сука, абсолютно лишенная сочувствия! Он впадал в панику, когда задавал себе вопрос, станет ли Марыся такой же. Нет и еще раз нет!

Он пришел в себя и перестал сжимать ладони на руле — его и так отключил автопилот.

— О чем ты думаешь, папа?

Он улыбнулся. Объяснять сейчас дочери тонкости уговора, который он заключил с ее матерью, было не лучшей идеей. Пусть у нее будет нормальное детство или хотя бы его остатки. Еще придет время столкнуться с правдой жизни.

— Мы едем в зоопарк посмотреть на зверей, — сказал он. — Например, на поросят.

Марыся прыснула со смеху. Она достала свой коммуникатор, естественно розовый — подарок на день рождения от Харпада.

— Я написала Юльке про поросят в зоопарке, — радостно сообщила она. — Хорошая шутка!

— Сможешь отправить ей фото. Я куплю тебе специальный билет.

— И сахарную вату? — уточнила девочка.

— Конечно. Двойную.

Они ехали по верхнему уровню Вислострады[2] в направлении Гданьского моста.

Коммуникатор снова запищал. Следующее сообщение: «Кофта Марии должна быть застегнута. Если она простудится, больше ты ее не увидишь». Он добился полдня раз в две недели с собственным ребенком. Надо было сказать, что в это время он предпочитает не помнить о существовании матери. Что за каждое чертово сообщение он будет урезать ей алименты. Сейчас у него не было сил на переговоры, единственное, на что он был способен, это не позволить спровоцировать себя на текстовую дискуссию о целесообразности застегивания кофты в такую жару. Он не ответил, и это вызвало новую серию сообщений. Харпад выключил звук на коммуникаторе и спрятал его в карман. Небольшое удовлетворение. Теперь она кипятится и выдумывает новые угрозы, которые, конечно же, не реализует — привычка к легким деньгам дает о себе знать.

Они пересекли Вислу и остановились на многоуровневой парковке.

— Готова? — улыбнулся он дочери.

Та энергично закивала. Они вышли из авто. Несолнце нашло щель в Облаке и пригревало в этом районе значительно сильней.

— Сними кофту, будет жарко.

— Мама сказала не снимать.

«Потому что не она будет в ней париться», — эти слова так и просились наружу.

— Давай возьмем ее с собой, на случай если внезапно пойдет снег.

Девочка засмеялась, послушно сняла кофту и отдала папе. Снег падал раз в году, на три дня Рождества.

Харпад посмотрел в небо. Было непохоже, что пойдет дождь. Он с мстительным удовольствием удалил сообщения от бывшей, даже не читая. Тут же пришло следующее. Он задержал палец над иконкой корзины. Это было сообщение не от Ренаты. Отправитель подписался как Вольф. Недавняя встреча в заброшенном ангаре сейчас казалась ему ночным кошмаром. К сожалению, этот кошмар приснится ему еще не раз. Он прочел сообщение и остановился в нескольких шагах от входа в парк. Марыся встала рядом и подняла на отца вопросительный взгляд.

Он получил первое задание. Харпад знал, что на самом деле должен радоваться, это означало, что мафия, подполье или кем там были эти ребята, собирались не убрать его, а трудоустроить. Что ж, свобода и так длилась слишком долго. Проблема состояла в том, что встреча с клиентом назначена меньше чем через час, на Урсусе. Это другой конец города, на границе Ломянок и Кабат.

Харпад посмотрел на дочку, которая почувствовала его напряжение. Одно из основных правил: не совмещать семейную жизнь с работой. Но отказаться он не мог. Сейчас он должен отвезти мелкую матери и мчать на Урсус. Только для него и Марыси это равносильно отмене Рождества. Интуиция уже однажды подвела его, но, несмотря на это, он был уверен: его тестируют. Если Вольф знал, что Харпад забирает сегодня дочь, то знал также и то, что вторая половина дня у него занята. Это был тест «Насколько можно управлять маленьким нюхачом».

— Плохие новости, папочка? — спросила она.

— Нет. — Он выдавил из себя улыбку. — Только неожиданные. Пойдем, может успеем, пока медведи не впали в зимнюю спячку.

Марыся засмеялась. Детям немного нужно для счастья. Они прошли портал, который автоматически списал нужную сумму с его счета. Он докупил право на фотографии.

— Ты купил мне билет на фото? — спросила девочка.

— Конечно. — Он погладил ее по голове. — Можешь весь свой аккаунт забросать поросятами.

Он посмотрел на экран коммуникатора.

— Ты тоже будешь делать фото? — спросила она.

— Нет, я отвечаю на сообщение.

— То неожиданное?

— Угу. Постараюсь ответить еще более неожиданно. Это такая игра.

Они остановились перед бассейном с гиппопотамами. Харпад написал: «Я на Праге[3]. Могу быть на Урсусе через три часа».

— Почти как поросята, правда? — сказал он, пряча коммуникатор в карман.

— Папа, ну ты что?! Это гиппопотамы. — Мелкая смеялась, делая все новые и новые фото.

Но ей быстро надоело. Они пошли к куполу юрского периода, где по скрипучему лесу прохаживались механические динозавры. Харпад не обращал внимания на искусственных животных, он смотрел только на дочь. В этом возрасте она очень быстро росла. Каждые две недели он замечал изменения. Следующее сообщение: «Ты можешь меня игнорировать, но помни о последствиях. Ты знаешь, что я имею в виду». И только спустя мгновение он понял, что это не от Вольфа. Какие последствия, тупая дура? Ты бы сдохла без моих денег. Он спрятал коммуникатор.

— Поросята-гиганты в панцирях, — сказал он.

Девочка снова прыснула смехом, но сразу же скривилась.

— Тут воняет.

— Это искусственный запах, — пояснил он. — Так, наверное, вонял весь мир. Когда в нем жили динозавры.

Он умолчал тот факт, что не только запах, но и сами животные были искусственными, и не только в куполе юрского периода, но и во всем зоопарке.

— Купишь мне сахарную вату?

Они вышли на воздух. В зоопарке было немного людей. Среда. Харпад огляделся вокруг и заметил скучающего продавца ваты. Он оставил Марысю возле вольера с носорогами (рогомордые поросята, как он их назвал), но прежде чем успел дойти до продавца, коммуникатор снова запиликал: «Клиент приедет. 14:50 возле южных ворот. О деньгах не говори».

Он закрыл глаза и почувствовал, как силы покидают его. Он не должен вовлекать в это семью. Особенно Марысю.

— Слушаю вас, — продавец ваты равнодушно посмотрел на него.

— Мне самую большую вату, которую только сможете сделать.

Продавец удивился, но сумма банковского перевода, высветившаяся на кассе тележки, закрыла ему рот. Харпад вернулся к Марысе и триумфально вручил ей гигантское сахарное облако на двух палочках.

— Двуручная большая порция для большой девочки, — сказал он с улыбкой.

Мелкая вонзала зубки в вату и отрывала кусочки, вымазывая себе лакомством лицо и волосы. При этом не сводила подозрительного взгляда с отца. Она знала, что не все в порядке.

— Хочешь увидеть акул? — спросил он. — Это возле южных ворот.

Она кивнула. Спустя мгновение они остановились возле вольера с тиграми. Харпад не знал, как ускорить шаг.

— Смотри, поросята с вытянутыми мордами, — он показал на вольер со слонами.

Девочка почти что уронила вату.

— Это же слоны, папа! — Она остановилась возле ограждения. Ее внимание приковал маленький слоненок, играющийся с большой резиновой миской. Шкура на боку робота вытерлась, и с каждым движением открывалась длинная тридцатисантиметровая трещина.

Харпад незаметно посмотрел на экран коммуникатора. Тринадцать минут. Дойти до южных ворот — это десять. Останавливаться возле следующих вольеров он не мог.

— Знаешь что, у меня есть идея, — начал он. — Мы идем прямо в океанариум, а потом вернемся и посмотрим на других животных, хорошо?

Марыся кивнула, хотя и без энтузиазма. Он взял ее за руку и повел по аллейке, выложенной брусчаткой. Дочь шла теперь молча, задумчиво глядя на ворота в полукилометре от них. О чем она думала? О чем думает ребенок, впутанный в непонятные, нерешаемые проблемы взрослых? Почему мама и папа не вместе? Это выше ее понимания — ведь все могло быть так прекрасно, так нормально. Он наблюдал за ней, как она покорно шла, проявив терпение. Разбитая семья — это тоже несколько пунктов ПО. У него не хватало сил заставить себя проверить ее ПО. В то же время он знал, что теперь эта мысль не даст покоя, пока он этого не сделает.

Он отдавал себе отчет, что из-за долгого молчания он терял очки в ее внутреннем рейтинге, но не мог заговорить с ней во время пути. Что-то упорно сжимало ему горло.

Пятиэтажный павильон океанариума напоминал бункер. Аквариум глубиной двенадцать метров требовал солидной оболочки. Внутри царила темнота, освещаемая только голубыми отблесками меньших аквариумов.

— Подождешь меня здесь? — спросил он. — Мне нужно закончить одно дело.

— То неожиданное?

Харпад посмотрел на нее, сбитый с толку. Девятилетняя девочка понимала больше, чем он думал. Атмосфера их общего дня все больше портилась, но он еще мог это исправить.

— Да, но оно займет всего минутку. Не выходи отсюда, хорошо?

Она кивнула и повернулась к стеклу, за которым кружили акулы. Голубой отблеск осветил тонкие черты ее лица.

* * *

Он сразу узнал его. Элегантный сорокалетний мужчина отличался от других посетителей кафе, как орел среди куриц. Харпад подошел к столику.

— Я не мог приехать на Урсус, — сказал он вместо приветствия.

— Тем лучше, там идет дождь, — ответил клиент без претензии. — Для разнообразия посмотрю на животных, которые не делают вид, что они люди.

Не было рукопожатий. Заказали кофе. Харпад заметил, что находится в самом центре обзора камеры. Он уже не мог этого изменить. Нельзя работать в чужой фирме по своим правилам.

— Встреча всегда необходима? — спросил клиент.

— Я должен вас увидеть и немного узнать. Обычно достаточно пары слов.

Мужчина посмотрел на розовую кофточку в руке Харпада. Но ничего не сказал.

— Мне нужно пятнадцать минут, — сказал Харпад.

Клиент только кивнул и занялся своим коммуникатором.

Когда-то Харпад пытался работать на расстоянии, но ничего из этого не вышло. Без физического контакта он не мог найти человека в базе. Он знал, почему те мошенники Вольфа тоже виделись с клиентом — оценивали физическое состояние и говорили то, что он ожидал услышать. Псевдонюхачи были просто хорошими психологами.

Он вышел из кафе. Где сесть? Авто стояло почти в километре отсюда. Он огляделся. Немногочисленные лавочки вокруг были уже заняты. Он пошел вперед по узкой аллейке, едва справляясь с эмоциями. Слишком много всего навалилось. Он должен успокоиться и сосредоточиться. Наконец нашлась свободная скамейка возле маленького фонтана. Он сел, несколько раз глубоко вздохнул и закрыл глаза. Потянулся за ухо. В этот момент запиликал коммуникатор, и все, сосредоточенность как рукой сняло. Следующее сообщение от Ренаты — сразу в корзину, не читая. Пришлось заново собираться с мыслями. Он вышел из кафе пять минут назад, значит, Марыся уже десять минут была одна. Нужно действовать быстрее!

К фонтану подбежал мальчик, начал брызгаться и кричать что-то на своем языке. Из-за куста жасмина показалась мама с ребенком. Хватит! Он встал и пошел дальше по аллейке быстрым шагом. А что если он не сможет прочитать ПО? Никогда раньше этого не было, но… всегда есть тот самый первый раз. Выдуманный результат — плохое решение. Он только что нарушил два важных правила — этого было достаточно. Нет, ему нельзя все испортить. Только не тестовое задание.

Кафе с мороженым, внутри рахитичные столики. Ничего не выйдет. Присел на парапет возле вольера с обезьянами. Рядом никого, можно попробовать. Он устроился в самой удобной позе и закрыл глаза. Позже он выдвинет ультиматум: если должен работать на Вольфа, тот обязан принять его правила работы. Спокойно… спокойно… Он коснулся пальцем уплотнения за ухом. Щелкнуло.

— Что с вами?

Харпад открыл глаза, вырванный из транса. Кто-то тряс его за плечо.

— С вами все в порядке, мужчина? — охранник присматривался к нему.

— Кажется, я заснул, — ответил он, вставая.

Надо уйти, пока не посыпались следующие вопросы.

«Мне холодно», — сообщение от Марыси. Его взгляд упал на розовую кофточку в руке. Дочь была предоставлена сама себе уже пятнадцать минут.

Он вернулся в океанариум. Бегал среди акул, мурен и пираний, пока не нашел ее в углу, возле стекла. По ту сторону распластался коричневый осьминог.

— Надень это. Прости, я забыл, что здесь холодно.

— Я хочу домой, — сказала она печально.

— Еще пять минут, — попросил он. — Потом поищем поросят.

Она пожала плечами, осьминог за стеклом пошевелил щупальцем.

— В зоопарке нет поросят.

— Есть, вот увидишь.

— Выдумываешь…

— На что спорим?

— На пять злотевро.

— Не на деньги. Может, на то, кто выбирает фильм через две недели?

Она активно закивала.

— Выдержи еще минутку. Я быстро закончу это неожиданное дело и вернусь. Хорошо?

Она снова закивала.

— Не люблю неожиданные дела, — сказала она и ушла к аквариуму с тропическими рыбами.

Спор он уже проиграл, в зоопарке, конечно же, не было поросят, но это неважно. Будучи пессимистом, он любил проигрывать споры. Он быстро направился туда, где минута спокойствия была гарантирована.

Туалеты были такие же мрачные, как и остальные помещения в здании. Здесь царила абсолютная тишина, выходит, в кабинках никого нет. Он закрылся в первой попавшейся, уселся на закрытую крышку унитаза и прислонился к стене. Выключил коммуникатор. По-другому не выйдет. А теперь спокойно… Расслабиться. Спокойно… Внезапно из соседней кабинки послышалась возня и соответствующие звуки — кто-то воевал с собственным организмом. Да что за день сегодня? Как ни странно, это помогло Харпаду сосредоточиться. Он прикрыл глаза, выдохнул, нажал на уплотнение за ухом, и бионический переключатель пикнул.

Он погрузился в зеленые внутренности баз данных Потенциальных Опасностей. Никакого приветственного экрана, никакой страницы входа, никаких пользователей. Он был единственным, кто по собственному желанию информировал остальной мир о величине базы данных ПО. Проникнуть сюда можно было только через специальный барьер. Знакомые ощущения: легкий полет через зеленое пространство, наполненное лицами, цифрами, именами. Неопознанный паразит в теле g.A.I.a.

Он напал на след. Странным образом искомый объект всегда сам притягивал его. Об ошибке не могло быть и речи. Он плыл, летел все дальше и дальше в мире абстракции, без вертикалей и горизонталей. Сейчас, приближаясь к нужной записи, он почувствовал, что что-то не так. Пространство вокруг наполнилось красным. Он разорвал соединение и открыл глаза. Одежда намокла от пота и неприятно липла к телу. Сердце колотилось неимоверно, дыхание сбилось. Сто двенадцать! Он был уже по ту сторону. Это означает, что за ним следили, его испытывали Провокаторы. И именно тогда, когда Харпад был здесь с дочерью.

Спокойно. Провокация — не полиция, они не смотрят на связи подозреваемого, их интересует только его профиль. Можно, однако, предположить, что у g.A.I.a. есть какая-то система безопасности на такой случай. Что делать? Можно дать фальшивые данные, тогда система поймет, что имеет дело с очередным мошенником. Нет угрозы — нет реакции. Давай-давай… думай! Какая угроза? Система не может подозревать о существовании настоящего нюхача. Незачем создавать систему безопасности от настолько нереальной угрозы. Пункты ПО хранятся в контекстной памяти ИИ, которая в случае записи выглядела бы как исповедь безумца. Это не обычная база данных, которую можно скачать откуда-то в виде таблицы. Это информационное болото, за которым не нужно особо следить. Ситуация похожа на ту, где ресторан не опасается кражи соли, растворенной в супе.

Если он вернется сейчас к заказчику и скажет о своем открытии, полоса рисков потянется за ним, как кровавый след за раненым оленем. След. Он должен сейчас же скрыться на несколько дней в неочевидном месте и заняться чем-то нейтральным, что не привлечет внимание Надзора. Но он не мог этого сделать, и даже не потому, что где-то за стеной его ждала дочь.

Уехать из Варшавы было невозможно.

Если он не вернется сейчас к клиенту — разозлит Вольфа. Если вернется — навлечет беду на Марысю. А задираясь с Вольфом, он и так рискует Марысей. Нет хороших решений. Он вздохнул, спустил воду и решительным шагом вышел из туалета.

Он почти бежал и притормозил только перед входом в кафе. Клиент все еще сидел там, спокойно просматривая что-то на экране коммуникатора. Сейчас это спокойствие исчезнет.

— Вы потеряли кофту, — сказал он, когда Харпад сел напротив. — Розовую.

Харпад покачал головой, не вникая. Он думал, как сообщить эту новость-приговор.

— Я проверил ваш ПО.

— Вы вспотели. Это так сложно?

— Порой. — Он посмотрел клиенту в глаза. — Ваш результат: сто двенадцать.

У Надзора, конечно, были уши и глаза везде, и это было очень неудобно. Не страшно, если чей-то результат был ниже ста пунктов. Однако после пересечения этого порога за человека принимались Провокаторы, и жизнь становилась прогулкой по минному полю. Дальше была только Элиминация. Харпад не знал, при какой величине человек исчезает. Может, после ста пятидесяти или ста двадцати. А может, после сотни пункты уже не имеют смысла…

Нюхач ждал, пока до клиента дойдет смысл сказанного. Однако мужчина всего лишь кивнул, как будто услышал, что вечером может пойти дождь. Еще раз кивнул в благодарность, спрятал коммуникатор и вышел. Вот так просто. Харпад удивился. Он явно чего-то не понимал, но сейчас у него не было времени об этом думать.

К океанариуму он бежал. Марыся сидела на стульчике под стеной и смотрела на него с обидой. Молчала. Он опустился перед ней на колени. Старался скрыть сбитое дыхание.

— Я уже решил свое неожиданное дело. Теперь мое время только для тебя.

Она поерзала на стульчике.

— Покажешь мне поросят?

Поросята!

— Ну конечно, пойдем, — он взял ее за руку. — Хочешь что-нибудь попить?

Она покачала головой.

— Мама прислала три сообщения, пока я ждала в океанариуме, — сказала Марыся. — За что она на тебя злится?

За то, что я есть.

— Она просто волнуется, когда тебя нет рядом.

— Может, возьмем ее в кино через две недели?

— Это, наверное, не очень хорошая идея.

— Вы бы сразу поругались.

Скорее, подрались.

Они молча проходили мимо вольеров. Сто двенадцать пунктов… Он никогда не встречал людей с таким показателем. Тем более того, кто свободно передвигался по городу. И уж точно не того, кто так спокойно реагирует на информацию о своем ПО.

— В зоопарке нет поросят, правда? — спросила она тихо.

— Есть, — улыбнулся он. — Живут вот здесь, прямо за углом.

Она недоверчиво покачала головой, но уже через минуту удивленно разглядывала животных, упираясь подбородком в ограждение.

— Это бородавочники, — пояснил Харпад. — Самые свинские свиньи в этом зоопарке. Они постоянно ходят грязные, как поросята. Вечером принимают душ, а с утра, перед тем как выпустить их в вольер, смотрители зоопарка вымазывают их заново.

Марыся рассмеялась и обняла его.

— Папа, ты выиграл. Ты выбираешь фильм через две недели.

II

Коммуникатор заиграл мелодию, которую она ненавидела. Мелодию, означавшую то, что она ненавидела еще сильнее. На этот раз сообщение: «Маршалковская, 72. Брошка. 30 минут». Нет возможности отказаться. Она отодвинула тарелку с едва тронутыми спагетти, вытерла рот салфеткой и встала. Тридцать минут — это немного, а опоздание дорого стоит. Быстро обулась: надела не красные шпильки, которые так любила, а простые балетки без каблука. В них легче добежать, если окажется, что полчаса будет недостаточно. Кинула в сумку зонт и кофту. Сейчас жарко, но через полчаса может начаться ливень. Прогноз предсказывал погоду даже не на час, а всего на пару минут.

Нащупала в сумке брошку — хорошо сделанная, она казалась старой и ценной. Женщина сбежала по ступенькам вниз и оказалась в объятьях полудня — жаркого многоголосого городского. Триста метров до остановки преодолела за минуту. Теперь она не спешила — вживалась в роль, хотя лучше всего не играть, а вести себя естественно. Но это ей не удавалось.

Всего три остановки на автобусе, потом еще одна на метро. Кажется так близко, но, когда подъехал автобус, от тридцати минут оставалось двадцать. Волнение нарастало. Она не знала, что будет за невыполненное задание. Может, и ничего. До этого момента проверять не доводилось. Не обращая внимания на людей в автобусе, она сосредоточилась на задании. В голове клубились разные мысли, но над ними доминировал страх неудачи.

Она едва не проехала свою остановку. В последнюю секунду выскочила на тротуар и почти побежала в сторону метро. Тут же заставив себя замедлить шаг, она пыталась совладать с биением сердца, но безрезультатно. Она спустилась по лестнице и коснулась панели возле пропускной. Вшитый в тело ID-чип связался с порталом станции метро. С ее счета сняли пол-злотевро.

Линий метро было три: две под левым берегом Вислы и одна под правым. Все на оси север-юг. Поезда ездили петлей на каждой линии. На центральной линии, в поезд которой она сейчас садилась, не нужно было поворачивать на Кабатах: намного дешевле оказалось выкопать двухкилометровый туннель до Урсуса, откуда через Ломянки можно доехать до Млочины. Новые районы между Кабатами и Урсусом настояли на создании двух дополнительных станций. Линия восток-запад оказалась не нужна: Варшава была всего шесть километров в ширину. Хватало автобусов и трамваев. Метро было хребтом всей системы, линии наземного транспорта отходили от станций как ребра змеи.

Когда она снова вышла на воздух, погода изменилась. Ветер гнал массы охлажденного воздуха по Маршалковской. Оставалось пять минут, этого достаточно, чтобы взять себя в руки. Или наоборот, разнервничаться еще больше. Она выбрала ближайшее к нужному дому кафе и села за столик возле выхода. Заказала кофе и пончик с розовым повидлом. Заплатила сразу — этого требовала процедура. Успела сделать глоток, как телефон снова отозвался ненавистной мелодией, присвоенной этому контакту.

«30 секунд».

На автомате встала из-за стола, вышла на улицу и прошла тридцать метров, отделяющих ее от дома номер 72. Она потянулась к карману за брошкой. Подушечками пальцев погладила металл с жемчугом. Это была красивая вещь, ей нравилась. Она сама хотела бы иметь нечто подобное, но не могла себе позволить. Нужно вести себя естественно. Не бросаться в глаза — это самое важное. Этого требует процедура. Однако чем больше она старалась, тем сильнее ее охватывало чувство, что все на нее смотрят, что все все знают.

Арка. Еще пять метров, три… вот. Она естественным движением уронила брошку вдоль бедра. Украшение упало там, где должно было, никуда не покатилось, жемчужиной вверх. Да, отработанное до мелочей движение. Многочисленные тренировки дома не прошли даром. Операция с брошкой была одной из самых простых.

Услышала, как открываются двери в глубине арки. Получилось. Выдохнула. Это же так просто. Теперь достаточно, чтобы объект поднял брошку.

Рената ушла не оглядываясь.

* * *

Машина рядом вдруг съехала на их полосу. Прежде чем Харпад успел отреагировать, включилась противоаварийная система, но экстренное торможение не спасло их. Тишину прервал скрежет композитных оболочек. Выстрелили пенно-гелевые защитные элементы, и все замерло.

Харпад увидел собственные ладони, сжимающие руль. Стекла открылись, а вентиляция шумела на высоких оборотах, выдувая изнутри дезинтегрирующий гель-пену. Слух возвращался, и в этот момент он обратил внимание на плач Марыси. Харпад отстегнул ремень и наклонился к ребенку, потрогал ее руки и ноги, посмотрел в перепуганное лицо. На первый взгляд все было в порядке, никаких травм. Он пожалел, что не посадил ее в кокон сзади.

— Все хорошо, малыш, — сказал он, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. — Это просто столкновение. Нужно будет немного подождать.

Информация об аварии сразу попадала в центр управления транспортом, но, до того как будут проинформированы компьютеры всех транспортных средств вокруг, лучше было подождать внутри. Наконец, машины на соседних полосах притормозили и остановились. Движение замерло. Харпад открыл дверь, помог девочке выйти и, держа ее за руку, обошел автомобиль вокруг. Нужно оценить нанесенный ущерб. Обе машины были немного поцарапаны и побиты, в нескольких местах разорвало композит. Тут показался виновник аварии — хорошо сложенный мужчина, чей вид как будто бы говорил, что с ним такое случается регулярно. Бок его машины был весь разбит.

— Вы даже не извинитесь? — пробурчал нюхач.

— Я ехал на автопилоте, — мужчина явно не чувствовал себя виноватым.

Из окон машин, окружавших аварию, выглядывали недовольные люди: бизнесмены, опаздывающие на встречи, матери с орущими детьми, нетерпеливые курьеры, у которых сдвинулся план доставок. Теперь им всем придется ждать отмены предупреждения — улица до самого горизонта была заблокирована. Далее сама собой рождалась сеть объездов.

Харпад проигнорировал все это и присел на корточки возле Марыси.

— Ничего не случилось, видишь? — он показал на машины. — Все даже к лучшему, мне заплатят за ремонт. Родная, помни, это важно: если какой-то психолог будет спрашивать, ты думала, что это просто игра.

— Чтобы мне не подняли ПО?

Харпад сглотнул. Она понимала больше, чем могло показаться. Он поцеловал ее в волосы и встал.

— Если ничего не случилось… — Он обернулся к мужчине, но сзади уже раздался сигнал полиции. Он опустил голову. Еще мгновение назад была надежда, что этого можно избежать. Обычно так и происходило, хватало только сервисных авто. Обе машины могли ехать дальше, если бы не блокировка компьютеров.

На аварийной полосе остановился серебряный Тарпан с высоким клиренсом и бампером, который напоминал энергопоглощающую панель. Двери открылись, наружу вышел полицейский в комбинезоне, каске с затемненным зеркальным щитком и со знаком Сирены на груди. Он отсалютовал, назвал свой номер и спросил:

— Пострадавшие есть?

Харпад покачал головой.

— Пожалуйста, словами, — потребовал полицейский.

— Я — нормально. Там, — он показал на вторую машину, — не знаю.

— Тогда почему вы отрицали, если у вас не было данных?

Харпад напрягся. Связываться с полицией всегда рискованно, но они тоже люди, даже если скрыты за анонимностью униформы.

— Я не сделал ничего противозаконного, — сказал он. — И был бы весьма благодарен за быстрое урегулирование дела. Эта ситуация мне неприятна.

Полицейский уже что-то искал в экране коммуникатора, размещенного на запястье.

— Вы поедете с нами, — заявил он неожиданно. — Пожалуйста, займите место в транспорте.

Двери в задней части полицейского Тарпана открылись, и показались кресла, повернутые спинкой к стене. Наружу выпрыгнул второй полицейский.

— Я не нарушил закон, — ошарашенно повторил нюхач.

— Мы должны прояснить вопросы, касающиеся программного обеспечения противоаварийной системы.

— Со мной девятилетний ребенок…

— Садитесь, — повторил требовательно полицейский. — Ребенком займемся мы.

По аварийной полосе к ним медленно приближался второй Тарпан, уже без сирены.

— Полицейские отвезут тебя к маме, — Харпад обнял дочь. — Они хотят выяснить причину столкновения, и я должен поехать с ними. — Потом он прошептал: — Помни, что я говорил про игру…

Девочка посмотрела в зеркальные щитки шлемов. В их отражении она казалась еще меньше. Марыся медленно кивнула, но маленький ротик искривился. Харпад почувствовал, как его сердце замирает. По настоянию второго полицейского он сел в Тарпан. Прежде чем закрылись двери, он посмотрел на дочь. Она стояла возле разбитой машины и плакала.

* * *

Стеклянные двери камеры со скрежетом открылись. Вырванный из нервного полусна, он тут же поднялся на ноги. Охранник в зеркальном шлеме указал ему на двери в конце коридора. Нюхач пошел вдоль серой стены, слыша за спиной его шаги. Они прошли мимо одних дверей, вторых. Третьи были открыты. Охранник схватил его за локоть и толкнул внутрь.

— О каких проблемах с программным обеспечением идет речь?! — рявкнул Харпад. — Этим занимается автосервис.

Вместо ответа — звук захлопнувшейся двери. Он оказался в сером помещении три на три метра. Посредине стоял стол с закругленными углами и два стула, половину одной из стен занимало зеркало, точно венецианское. Из ламп, скрытых в щелях потолка, падал тусклый свет. Не успел он сесть, как двери снова открылись. Вошла полицейская — комбинезон не смог скрыть анатомические особенности. Жестом она указала ему на стул, зеркальный шлем качнулся. Она подождала, пока Харпад сядет, и сделала то же самое.

— Я жду пять часов, — начал он. — Без связи с миром.

— Мне жаль. Способ сопровождения вас сюда от нас не зависит.

— То есть речь идет не о программном обеспечении, — он старался не показывать волнение. Мысленно повторял, что полиция не занимается делами Надзора. — Тогда в чем дело? Зачем вы продержали меня столько времени за решеткой?

— У нас есть к вам просьба.

— В таком случае вы чертовски плохо начали, ребята, — он пытался казаться крутым. — Я расстался с женой. Она разрешила мне видеться с дочерью раз в две недели, и сегодня была одна из этих встреч. Вы думаете, она обрадовалась, когда ребенка привезла полиция?

— Сотрудничество с нами, безусловно, поможет вам во время предполагаемого рассмотрения дела в суде.

— Да, это будет просто великолепно! — он встал и стал ходить взад-вперед вдоль стены. — Отца заперли в камере за неисправность противоаварийной системы, при этом он чуть не убил собственную дочь, а теперь хочет получить над ней опеку. Суд точно будет в восторге! К тому же он и так автоматически предоставляет матери опеку над ребенком, не так ли?

Полицейская спокойно ждала, пока он остановится, и парировала его тираду одной фразой:

— Ребенок ехал спереди.

Харпад поджал губы.

— Ну так выпишите мне штраф.

— Сядьте, — она указала на стул. Он неохотно подчинился. — Если вам не нравится слово «просьба», могу заменить его на «предложение». Мы знаем, чем вы занимаетесь.

— Я уже месяц как безработный.

— Я имею в виду то, чем вы действительно занимаетесь. На протяжении десяти лет. Вы считываете показатель Потенциальной Опасности из базы данных g.A.I.a.

— Это не незаконно. Настолько же легально, насколько ясновидение, лозоискательство и сраная хиромантия!

— Прошу не выражаться. Это не незаконно, если выставляются счета и платятся налоги. Вы можете доказать, что получили эти деньги законно? Каким образом вы оплачиваете абонемент на машину?

— Вам не хватает людей, — Харпад нахмурился, — поэтому передо мной сидит злой и добрый полицейский в одном лице. К чему этот разговор?

— Это конфиденциально. Разговор останется между нами.

Харпад посмотрел в сторону. В углу под потолком была маленькая черная кнопка. Камера. Одна из камер. Разумеется, передача изображения шла прямиком в сеть g.A.I.a.

Полицейская проследила за его взглядом.

— Сломана.

— Неужели?

Она пожала плечами.

— Мы подготовились, господин Харповский. То, о чем мы будем сейчас с вами говорить, должно остаться между нами.

— Нами?

Полицейская подняла руки к шлему. На мгновение заколебалась, но все-таки сняла его. Каштановые волосы рассыпались по плечам. Она была симпатичная, даже очень — симметричное лицо, зеленые глаза, слегка вздернутый нос. Ей было не больше тридцати. Он вытащил из кармана портсигар и зажигалку. Заметил, что не хватает перочинного ножика — его забрали вместе с коммуникатором.

— Тут можно курить?

— Нет.

Он прикурил и с удовольствием затянулся фиалковым дымом. Хотя на самом деле ему не так уж и хотелось курить. Выждал минуту.

— Я весь внимание.

— Ничего противозаконного, — заверила она его. — Так что с этим проблем не будет.

Именно с этим и будут проблемы, подумал он. Это как заглянуть в собственную задницу. Ни одна статья не запрещает этого, но все равно не получается. Или никто этого не пережил, чтобы рассказать, как все было.

— И ничего не попадет в дело?

— Нет никакого дела. Не останется никаких следов нашего сотрудничества.

— Тогда как мне это поможет в суде?

— Не все решается… по официальным каналам. Полиция сотрудничает с судами.

— То есть узнает кто-то еще.

Она посмотрела на него без профессионального превосходства, не зная, что ответить.

— Если у вас есть ко мне какое-то предложение, то сначала прекратите врать. — Он продолжал играть в крутого, хотя давалось это все тяжелее. — Или, по крайней мере, врите, но хорошо.

— Вы что-то слишком уверенно себя чувствуете, — заметила полицейская. — Мы можем держать вас тут двое суток. Этого времени хватит, чтобы получить ордер и осмотреть вашу квартиру. Тогда вам явно будет не до подобных ответов.

— И вырастет мой УС.

— УС?

— Уровень стервозности. Со мной будет намного труднее договориться. Вы и так уже испортили то, что для меня важно. — Он замолчал, чтобы не сказать «очень важно».

Харпад посмотрел на венецианское зеркало напротив дверей. Похоже, он им действительно нужен, иначе зачем весь этот спектакль. Это осознание давало ему преимущество в переговорах.

— Мне действительно жаль. — Полицейская смотрела на него таким взглядом, словно и правда так было. — Это полиция, а не спецслужбы. Мы работаем по-другому. Предложение, которое мы хотим вам сделать, требует сохранения секретности.

— Допустим, я готов рассмотреть это предложение. Конечно же, в обмен на гарантии спокойного существования, с сохранением моего нынешнего образа жизни. Я хочу видеться с дочерью. Но сначала я должен знать, в чем дело.

Она кивнула.

— Вы познакомитесь с одним человеком. Он расскажет вам столько, сколько вам стоит знать, чтобы дать согласие на сотрудничество.

— Хорошо. — Он развел руками. — У меня есть время. Я никуда не тороплюсь.

— Он… не может прийти сюда.

— О, так мне не придется провести в камере еще сорок три часа? — спросил он. — О’кей, и где он?

— В тюрьме.

* * *

Они ехали по городу маленькой, немаркированной Симкой[4]. Машину вел автопилот, который полицейская включила сразу же, как они выехали. Девушка сменила одежду на гражданскую: обтягивающие белые брюки, белая водолазка и короткая коричневая куртка из синтетической кожи. Она молчала; Харпад чувствовал ее напряжение.

— Было бы легче разговаривать, если бы я знал ваше имя, — сказал он, нарушая тишину.

— Но мы не разговариваем.

Ну да. Он достал сигарету. Передумал и посмотрел в окно. Приближался вечер. Несолнце, стоящее в зените, тускнело. Симка сбавила скорость и влилась в пробку на мосту Грота. Теперь их обгоняли даже велосипедисты, ехавшие по пешеходной дорожке, выступающей на несколько метров за край моста. Они бы сэкономили двадцать минут, если бы не очередной ремонт Северного моста. Стресс постепенно отступал, уступая место сонливости. В таком темпе они доберутся до Бялоленки[5] через час. Он закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья, положив голову на подголовник. Шум кондиционера и десятка машин вокруг потихоньку стихал. Вместо сна пришел транс. Это иногда случалось, как будто мозг дал неточную команду. Харпад не прерывал транс, предпочитая подождать, пока он постепенно перейдет в сон. Это было даже приятно — как лежание в гамаке, как состояние невесомости. Ему снилась полицейская в кресле рядом.

Он проснулся от толчка. Рассеянно огляделся вокруг, припоминая минувшие события. Небольшая Симка, типично городской транспорт, плохо переносила неровности дорожного покрытия. Они миновали жилые дома Нового Бродна, остатки старого леса, окруженного горами нелегальных мусорных свалок и несколькими десятками подозрительных мастерских. Они свернули на длинную аллею, в конце которой находились тюремные ворота. Девушка переписывалась по коммуникатору.

Автопилот остановил машину в пятидесяти метрах от ворот, на островке с автоматом для пропусков, и опустил окно. Из автомата высунулся шар, размером с кулак, на эластичной трубке и заглянул внутрь салона. Он замер перед лицом девушки, затем перед Харпадом. Сканирование ID-чипа. Далее шар обследовал салон и вернулся в автомат. Блокировку сняли, и автопилот направил машину к воротам. Тяжелые створки начали раздвигаться.

— Никогда не был в тюрьме, — сказал нюхач.

Юдита посмотрела на него с выражением, говорившим, что это еще может измениться. Харпаду стало не по себе. Откуда он знает ее имя?! Ведь она не представлялась… Или все-таки успела сказать? У него не было времени поразмыслить — автомобиль уже заехал на небольшою парковку.

Ворота с грохотом закрылись. Электрические затворы задвинулись, и погасли предупреждающие оранжевые огоньки, до этого непрерывно мигавшие. От внешнего мира их отделяла сейчас восьмиметровая стена с автоматической снайперской системой. Платформы для охранников были пусты. Главная аллея шла прямо до самого горизонта, где виднелось черное сияние. Там начинался Барьер, так что стена была совершенно ненужной.

Несолнце едва светило из-за Облака, придавая ему вид клубка ваты со спрятанной внутри красной лампочкой.

— Вы идете?

Он повернулся. Юдита стояла у входа для посетителей и держала ладонь на сканере стеклянных дверей. Они вошли в просторный холл с бетонными, нештукатуренными стенами. Невольный брутализм архитектуры. Они остановились перед толстой светящейся линией, нарисованной на полу в метре от турникета из бронированного стекла. Снова сканирование сетчатки. Стеклянный турникет открылся. Только когда они вошли, появился первый человек. Охранник предпенсионного возраста кивнул им и повел по лабиринту однотипных коридоров и стеклянных турникетов.

Их целью было помещение без окон, мало напоминающее комнату свиданий. Два на три метра, голые стены и несколько предметов, которые, за неимением лучшего, можно использовать как оружие — три стула, стол с пустой жестяной вазой, кровать и умывальник.

— Эти камеры тоже сломаны? — Харпад указал на едва заметные на бетоне кнопки.

— Это «слезная комната», — пояснила девушка. — Заключенные тут встречаются со своими женами. Если хорошо себя ведут, встречи назначают чаще. А наш собеседник очень хорошо себя ведет.

— Может, мне тогда лучше подождать в коридоре?

— Это единственное место в тюрьме, где можно разговаривать без регистрации, — ответила она, внезапно выпрямившись.

Как палку проглотила, мелькнуло в голове Харпада.

Двери с тихим шипением раздвинулись, и в комнату зашел мужчина. Никакой. На улице на такого типа никогда не обратишь внимание. Человек лет пятидесяти с мышиными волосами, заурядным лицом и слегка округлившимся животиком. Оранжевая тюремная униформа напоминала кроем дешевый костюм. Выделиться из общей массы ему помогали только очки в устаревшей оправе и внимательный взгляд, которым он одарил посетителей.

Юдита подбежала и обняла его. Харпад удивился, но старался сохранять невозмутимость.

Мужчина высвободился из объятий девушки и протянул руку нюхачу.

— Тали́нский.

— Харповский. Называйте меня Харпад.

— Садитесь.

Талинский пристально оглядел нюхача и положил на стол разукрашенный дискретор. Лишь когда три коммуникатора оказались внутри, он сказал:

— Это вы должны нам помогать? Не вижу даже капли энтузиазма.

— Потому что его нет, — Харпад развел руками. — Сначала я должен узнать подробности. Например, что мы делаем в тюрьме?

— Это не секрет, — Талинский улыбнулся. — Когда мой ПО перескочил за сотню, я сделал все, чтобы попасть сюда. Нет, я не пользовался ничьими услугами, чтобы определить его показатель. Просто в один день я начал замечать странные вещи, и тут же понял, что началась Провокация. В первый раз что-то меня задело, когда я увидел лежащую на тротуаре брошку. Она выглядела старой, еще до Перемен, значит ценная. Если бы я за ней наклонился, получил бы полпункта, если бы спрятал в карман — целый пункт. Конечно, это только аппроксимация. Я притворился, что не вижу ее. Через несколько часов в кафе я был свидетелем карманной кражи. Я сообщил в полицию. В тот же день вечером в паре метров от меня трое бандитов напали на женщину. У них были ножи. Я позвонил в полицию, но не стал ей помогать — подобный шаг стоил мне пяти пунктов. Я был уверен, что это результат деятельности Провокации или политического оппонента. Сдать большинство тестов не составило труда, потому что я знал, как все работает. Я избегал мест, где можно было инсценировать ситуацию, с которой я бы не справился, как с нападением бандитов. Но этого было недостаточно, я чувствовал, как затягивается петля. Это длилось, пока однажды передо мной не встал выбор: совесть или закон. Однако вместо выбора я сел в машину, отключил автопилот, систему безопасности и превысил скорость на тридцать три контрольных пункта. Такое нарушение стоило мне года тюрьмы. Лазейка в системе требует точности и весьма затратна для тех, кто к ней прибегает. Несмотря на то что я здесь, я сохранил жизнь и получил год, чтобы спокойно все обдумать. Тут все понятно, поэтому легче соблюдать правила и гасить ПО. Провокации сюда нет доступа.

— Если вы знали, что это началось, то могли бы воспользоваться любой инструкцией воспрепятствования. Они доступны в Сети.

— Это не поможет, если g.A.I.a. за кого-то взялась.

— g.A.I.a. не может взяться.

— Вы — идеалист. Или наивный. Я здесь делаю все, что от меня ждут, и никто надо мной не издевается. Образцовое перевоспитание. Провокаторы, как я уже сказал, сюда не сунутся. У меня нет возможности получить травму, поэтому согласно всем известным схемам текущее значение ПО должно каждодневно уменьшаться на полпроцента. Легко посчитать, это дает мне каких-то семьдесят пунктов, как у невоспитанного подростка. Вы можете меня сейчас проверить?

— Это стоит десять тысяч.

Юдита вздохнула.

— Наше предложение не включает финансового вознаграждения.

— Я пошутил, — Харпад подошел к кровати. — Мне понадобится несколько минут тишины.

Не снимая куртки и обуви, он растянулся на простыне, закрыл глаза и дотронулся до утолщения за ухом. Транс пришел быстро. Харпад зашел в g.A.I.a. и сразу же остановился перед нужным профилем. Это с ним впервые. Случайность? Какое-то время он напряженно ожидал атаки неизвестного. Нет, он был тут один, всегда был один. Медленно приблизился к записи, напоминающей табло с пульсирующим красным числом. Сто двадцать пять. Красными были только цифры, а не все табло, значит, Провокация действительно не имела доступа в тюрьму. Почему он раньше об этом не задумывался? Профиль Талинского казался больше и обширнее других. Если внимательнее присмотреться, то сходство с табло ослабевало. Он ни разу не отваживался дотронуться до записи, никогда не терял времени на изучение деталей. Нет, это не интерфейс, это его мозг создает такую иллюзию. Это как синестезия или осознанный сон, когда детали объекта проявляются, если сосредоточить на нем все внимание.

На уровне подсознания он ощущал, что касаться записей опасно, что это может обнаружить его присутствие, — как стакан, случайно разбитый вором. Раньше его всегда интересовал только показатель ПО, но тут было намного больше информации. Когда он на чем-то фокусировал зрение, данные увеличивались и открывались, словно элементы виртуального меню. Талинский родился пятнадцатого мая в багровый год, у него был небольшой лишний вес и группа крови А с отрицательным резусом. Доступной информации было больше, гораздо больше. Где-то внутри двигались шестерни… Это только представление движения электронов в полупроводниках спрятанных серверов g.A.I.a., становившееся здесь реальным.

Он заметил кое-что интересное: от записи отходило много нематериальных нитей. Прикрепленные к элементам профиля, они изменяли высветленные показатели. И где-то соприкасались с параметрами других людей. Харпад последовал вдоль одной из них и попал на профиль тюремного охранника по имени Кароль. От него тоже отходило несколько десятков связей. Харпад отступил и выбрал другую нить. Без труда попал по ней к записи Юдиты Талинской. Да, именно о ней он и подумал. Откуда он знал, что нужно выбрать именно эту нить? ПО — шестьдесят пять. Хорошая девочка, избегает проблем. Хотя это эффект закона анонимности. g.A.I.a. не учитывает события, происходящие во время службы. Возраст — двадцать шесть, группа крови А, положительный резус, состояние счета… Тут было значительно больше данных, которые появлялись перед нюхачом. Запись уже абсолютно не напоминала табло. Она превратилась в пространственную конструкцию, в сложную структуру мелких элементов на угловатом, неравномерном куске стекла. От каждого элемента отходило несколько нитей. Он огляделся в зеленых внутренностях g.A.I.a. Сейчас он четко видел, что они заполнены туго натянутыми нитями. Имеет ли это какое-то значение, или это только результат спущенного с поводка воображения? Встревоженный, он отступил. Лучше не играться с орудиями труда, благодаря которым зарабатываешь вполне приличные деньги. Он прервал транс.

— Сто двадцать пять, — сказал он, как только открыл глаза. Харпад сел на кровати. — Доказывает ли это, что g.A.I.a. взялась за вас?

— Это блок А, для богатых и ВИПов, — объяснил Талинский. — Мы платим за то, чтобы это место напоминало санаторий. Заключенных из других блоков мы видим через матовое стекло, за которым они больше похожи на тени. Если бы вы могли проверить моих сокамерников, сидящих тут уже несколько месяцев, вы бы обнаружили, что никто из них не приближается к сотне.

Могу, подумал Харпад. Достаточно представить необходимую нить.

— Если вы правы, — сказал он вместо этого, — то дело может привлечь внимание g.A.I.a. и ко мне. Имейте в виду, что апеллирование к моему чувству справедливости, вере в высшие идеалы и подобной хрени не сработает. Если когда-то у меня и были задатки идеалиста, то я вылечился.

Талинский повернулся на стуле и внимательно посмотрел на нюхача.

— g.A.I.a. затягивает петлю на наших шеях, — медленно начал он. — Это практически неуловимый процесс, потому что медленный и постоянный. Люди должны оставлять все больше следов, притворяясь, что они другие. Вы сами понимаете, что это нехорошо.

— Переходите к конкретике, — попросил Харпад.

— Ладно, начнем сначала, вернемся к моменту, когда система начала работать в главной комендатуре полиции в Кольце Варшава. Подобные системы работали уже в нескольких других городах. g.A.I.a. была спроектирована в диагностических целях, поэтому надзор за качеством внутренних процедур был необязателен. Программу установили на полицейском сервере; она должна была помогать полиции контролировать бывших заключенных, которых психологи признали потенциальной опасностью для общества. Система анализировала все доступные данные их жизни, уделяя особое внимание событиям, которые могут привести к стойким психологическим травмам. Давно уже известно, что ребенок, которого регулярно бьют родители, во взрослой жизни охотнее будет применять насилие. Молодой человек, связавшийся с плохой компанией, навсегда останется уязвим перед определенными искушениями.

Сначала пункты ПО за конкретные инциденты вводились сотрудниками вручную, но вскоре программе позволили самостоятельно их модифицировать. После интеграции g.A.I.a. с мониторингом города и частными сетями камер количество поступающих данных превысило возможности персонала. Люди тормозили и ограничивали искусственный интеллект. Тогда отменили человеческий оперативный надзор и оставили только случайный контроль. Это был момент, когда g.A.I.a. получила реальную власть, хотя никто ни о чем не догадывался. Это была одна из систем безопасности города, даже не самая важная. Мимер, программа, анализирующая язык тела, каждую неделю выявляла все больше преступлений. Ее минусом было время цифрового предвидения — она могла предвидеть преступление с опережением на несколько минут или даже секунд. Быстро выяснилось, что соединение двух этих систем принесет только пользу. Сначала они сотрудничали, но не прошло и месяца, как g.A.I.a. поглотила прямолинейного Мимера, воспринимая его просто как свой инструмент. В течение года все превентивные смарт-системы стали субпрограммами g.A.I.a., на протяжении пяти лет подобные системы самостоятельно интегрировались и в других городах. Даже Манфред, управляющий уличным движением, стал частью g.A.I.a. Благодаря обмену опытом значительно увеличилась точность показателя ПО. В какой-то момент мы осознали, что во всех городах действует одна общая g.A.I.a. ПО стал очень динамичной переменной. Табличные данные больше не могли справляться со сложностью аналитических процессов и под натиском общественного мнения, которое всегда ценило безопасность, g.A.I.a. была освобождена от обязанности хранить данные в понятном для людей виде. В Кольцах, где власти не согласились с изменениями, они все равно наступили. Неофициально. Реляционная база данных рассыпалась в хаотичную, на первый взгляд, контекстную базу, а дальше трансформировалась в динамичную структуру, которую человеческий разум не мог охватить. Это не восприняли как проблему, поскольку результаты были все лучше, а после Перемен безопасность стала приоритетом.

— А почему вы считаете это проблемой? — Харпад воспользовался короткой паузой.

— Вроде бы все хорошо, и система работает исправно, — согласился Талинский. — Но где справедливость? Подсознательно мы ощущаем, что что-то не так.

— Как по мне, так все нормально, — нюхач развел руками. — Убийцы исчезают из города до того, как им придет в голову кого-то убить. Идеальное решение для здорового общества.

— Не забывайте, что трусливая собака в неожиданной ситуации укусит первой. Запуганный человек стреляет быстрее, чем хладнокровный гангстер. Представьте себе двух соседей на одном этаже. Один — это милый, уязвимый человек, допустим композитор, второй — хам и деревенщина, не упускающий ни одного удобного случая, чтобы унизить слабого, завидуя его таланту. Грозный взгляд и брань не являются преступлением, но они вызывают у композитора ощущение угрозы. Хам, тем временем, тешит свое эго за счет соседа. Почти наверняка в этой игре хам не переступит границы физической неприкосновенности, и даже личность слабого соседа его не волнует. Он вспоминает про него, только когда видит. В то время как разгоряченное воображение композитора, человека чувствительного, приведет к тому, что мелкие в сумме события перерастут в ранг угрозы его жизни. В этом случае именно композитор является потенциальным преступником, хотя вина за происходящее лежит на хаме. Ощущение угрозы побуждает нас принимать спонтанные решения, потому ПО композитора возрастет на много пунктов из-за одного соседства с хамом. В то время как ПО хама уменьшится, поскольку возможность психологического насилия над слабым будет предохранителем для его агрессии. g.A.I.a. не ликвидирует истинную причину потенциального преступления, а бьет в последний элемент причинно-следственной цепочки. Это всегда последний элемент, то есть потенциальный преступник. g.A.I.a. никогда не общается к истокам проблемы. И никогда этого не делала вплоть до вчерашнего дня, когда обнаружила, что человек, склоняющий кого-то к совершению преступления, и сам является преступником.

— Вообще-то это старое правило, называется «подстрекательство».

Юдита молча прислушивалась к разговору, поглядывая на настенные часы.

— Конечно, но подстрекательство к подстрекательству не является преступлением, — заметил Талинский. — Спросите себя, почему полиция заинтересовалась вами именно сегодня?

Не только полиция.

— Я весь внимание.

— Позавчера, в начале восьмого вечера, произошла очередная существенная реконфигурация g.A.I.a. Она происходит раз в несколько месяцев, мы узнаем об этом по исключительной нагрузке в межкольцевой связи. На двенадцать минут трансфер возрос на несколько порядков. После этого сразу же произошла серия Элиминаций. Исчезли люди, у которых раньше никто не подозревал ПО выше сотни — за несколько минут их ПО вырос до невероятных показателей. Не забывайте, что ПО касается только превентивности. Если вы кого-то убьете, то ваш ПО вырастет, только когда g.A.I.a. посчитает, что вы можете убить снова. В некоторых случаях ПО убийцы снижается. За эти двенадцать минут эти люди не сделали ничего особенного. Возросла только точность определения ПО, и g.A.I.a. выполнила корректировку. Как вы только что убедились, мой ПО вырос.

— Я всегда задумывался, при каком показателе ПО появляются элиминаторы.

— Ответ на этот вопрос — это первое, что мы от вас ожидаем.

— Мы?

— Я руководил командой, работающей над созданием интерфейса для считывания базы данных g.A.I.a.

Харпад удивленно уставился на него.

— Вы работали над… Прометеем?

— Не только я, — Талинский смущенно улыбнулся, — команда была большой. Проект распался, когда многие из нас подверглись Элиминации. Мы подозревали, что это преднамеренные деяния g.A.I.a, но кроме статистической аномалии не было никаких доказательств. В конце концов, что могло ей угрожать? Полиция, прокуратура, специальные службы — все были в ее власти. Цели, поставленные в начале ее создания, и дальше реализовывались, поскольку такое погружение в причинно-следственную иерархию служит увеличению эффективности превентивности. Последнее изменение доказало, что вся система имеет еще меньше общего со справедливостью в нашем понимании этого слова. Неожиданная реконфигурация случалась много раз, но наступившие изменения — самые серьезные с рубинного года, то есть за последние три года. g.A.I.a. разместила сама себя в собственной модели реальности. Это даже логично, поскольку у нее есть огромное влияние на всех людей. Сейчас берется во внимание и это влияние. ПО растет даже у людей, у которых не было происшествий, увеличивающих риск совершения преступления. Появилась категория катализаторов преступлений — люди, само существование которых, сам способ их жизни может провоцировать других на преступление.

— Хама накажут за издевательства над композитором.

— В новой версии g.A.I.a. — да, хотя у него будет намного ниже показатель ПО, чем у его жертвы. Наказан будет чиновник, возвращающийся ночью через парк, поскольку он увеличивает вероятность нападения на него. Это перевернуло справедливость с ног на голову. Вы так не думаете?

— Возможно, но я не думаю, что могу быть вам полезен. Я без понятия, как определить порог, после которого человека забирают элиминаторы. Вы не можете их просто спросить?

— Они не знают, — пояснила Юдита. Харпад даже забыл о ее присутствии. — Они получают приказ и выполняют его. Они анонимны и выполняют анонимные приказы. Сам Надзор, координирующий и контролирующий все службы, не имеет доступа к этим данным.

Нюхач кивнул.

— А что второе я должен сделать?

— Найти любого известного политика, который приближается к этому показателю, — сказал Талинский. — Ближе всего к порогу Элиминации.

— Я могу спросить, зачем вам это?

— Нет.

— Почему меня это не удивляет… Вы, ребята, гребаные заговорщики?

— Если вам так угодно. Мы не хотим ничего менять силой. Мы хотим показать людям правду. Вы правы, мы не одни. У нас есть специалисты. Аналитики. Нам не хватало только нюхача.

— Вначале вы сказали, что g.A.I.a. взялась за вас.

— Это упрощенно. У g.A.I.a. нет сознания, она не является существом согласно нашим определениям. Правильнее сказать, что у нее появилось что-то вроде инстинкта самосохранения. Изменения, произошедшие позавчера, могли бы предположить самосознание, но, по моему мнению, это что-то другое. Ход мыслей, если это можно сказать о g.A.I.a., выглядит примерно так: «Я стою на страже закона, и это мой главный принцип. Каждый, кто угрожает мне, угрожает выполнению моих задач, значит, он способствует нарушению закона. Я должна защитить закон, а значит, защитить себя».

— Звучит логично.

— Вот только теперь ПО каждого, кто попытается ограничить ее власть, даже абсолютно легально, автоматически подскочит вверх. Достаточно будет лишь критики или сомнений в смысле существования g.A.I.a. Достаточно пошутить над ней. Про попытку найти серверную даже не вспоминаю.

Харпад поднялся, засунул руки в карманы и уставился в пол.

— Хотите сказать, это ее злая воля?

— Нет, у g.A.I.a. нет воли. Если вы разозлите рой ос, они будут жалить. Автоматика. А это означает большой соблазн манипуляции для политических оппонентов.

— Но разве не такие же механизмы заработали в момент появления телевидения? Мир изменился. Политики, которые не смогли адаптироваться, исчезли, — Харпад покачал головой. — Я не смогу обыскивать базу данных g.A.I.a. таким способом, — он вспомнил про нити. Нет, их лучше не трогать. — Я определяю показатель конкретного человека. Только и всего. Я даже не знаю, как это делаю.

— Наше предложение предполагает ваше сотрудничество, — медленно начала Юдита. — Если вы не выполните эти два задания, предложение перестанет быть актуальным. Кто-то может потребовать заплатить налоги и проверить другие сферы вашей жизни. Например, почему вы игнорируете выплату алиментов брошенной жене с ребенком.

Харпад стиснул зубы.

— Я не бросал ее, — рявкнул он. — И плачу значительно больше, чем те гроши, которые назначил бы суд.

— Но у вас нет счетов. Послушайте меня, если вы сделаете то, о чем мы просим, вы получите свидетельство трех полицейских психологов, что являетесь идеальным отцом. Такое суд не сможет проигнорировать.

Харпад посмотрел Юдите в глаза. Она моргнула и отвела взгляд, но это короткое мгновение позволило ему понять, что вся ее строгость — только поза, которая дается ей с трудом. Он потер лоб, нервно взвесил все за и против.

— Ладно, — ответил он спустя минуту. — Попробую. Шанс никакой, но я попробую. Мне нужно только немного времени, чтобы подумать, как к этому приступить.

На лице Юдиты появилось выражение облегчения.

— Сначала мы в любом случае должны вас обследовать, — заявила она. Заметив его вопросительный взгляд, тут же добавила: — Мы не хотим, чтобы вы получили инсульт или инфаркт во время работы на нас.

Если бы вас это еще вообще волновало, подумал он, но кивнул.

Зазвенел звонок, и Талинский посмотрел на часы, потом на двери. Через мгновение клацнул замок, матовая стеклянная плита стала прозрачной и отъехала вбок.

— Время посещения — это единственный не подлежащий обсуждению вопрос, — пояснил он и подал нюхачу руку на прощанье.

Юдита крепко обняла Талинского.

— Держись, дорогая, — прошептал он ей, настолько громко, чтобы услышал Харпад.

Что с Марысей?

На свежем воздухе он почувствовал облегчение. Фонари, прикрепленные к верху бетонной стены, сменили ночь на день. Он пошел дальше и, задрав голову, посмотрел на сотни тысяч огоньков Натолина и Вавера[6] на противоположной стороне Кольца Варшава: пульсирующие светящиеся вены улиц, геометрические очертания жилых домов, темные пятна парков. Тринадцать километров над его головой.

III

Профессор Россмуда выстукивал трубку об пробку посередине пепельницы. Это было излишне, поскольку трубка была единственным электрическим гаджетом, из которого можно было выпустить дым почти без запаха.

— Мы ни хрена не знаем, — сказал он в пространство.

— А что мы должны знать, — Талинский налил кофе в две кружки. — Мы всего лишь пара старперов, сидящих в каталажке и ведущих послеобеденные беседы, убивая время. Нам не хватает только безе на фарфоровых тарелочках.

Россмуда посмотрел на него со странной грустью и быстро опустил взгляд.

— Да-а-а, и серебряных вилочек…

— Вернемся к нашей излюбленной теме: должна ли g.A.I.a. быть над законом?

— Она рядом с законом, перед законом, — с напряжением сказал профессор. — Это совсем другое. g.A.I.a. следит за тем, чтобы закон не нарушали. Я уже приводил примеры, которые ты систематически игнорируешь. Напомнить? Смотри, ты можешь кидать в людей камнями. Если ни в кого не попадешь, получишь как максимум штраф; если убьешь кого-нибудь — посадят за преднамеренное убийство. Но кидая камень, ты не знаешь, попадешь в кого-то или нет. Так почему наказание должно зависеть от судьбы? Это то же самое, как если бы на суде подкидывали монетку: коктейли с зонтиками на Кольце Багамы или многолетнее заключение.

— Ты ищешь абсолютную справедливость? Или ты действительно фантазируешь о полном отказе от законодательства?

— Закон не является ценностью сам по себе. Он должен быть утилитарным, а потому должен уступить место более эффективной системе. Он, прежде всего, служит для поддержания порядка; на втором месте, и ты прекрасно об этом знаешь, стоит защита интересов группы, создающей этот закон, а только потом мутное понимание справедливости. Иллюзии справедливости. Целью беспристрастной g.A.I.a. должна быть защита общества. Пока эта защита определяется законом, но это только протез, поскольку закон не является основным понятием. Последняя реконфигурация g.A.I.a. показала, что эта гребаная система стремится в этом к совершенству, а ей мешают не только технологические ограничения, но и сам закон как посредник.

— И мы вдвоем являемся прекрасными тому примерами, — признал Талинский. — Твое пребывание здесь противоречит сложившемуся мировоззрению.

— То, что лучше для меня, не обязательно должно быть лучшим для всех. Конфликт тоже возникает в данном случае, это понятно. Но почему, скажи мне, я не должен вести себя эгоистично, если это часть культурной нормы?

— Но разве ты не должен подавать пример остальным?

— Только глупец или сумасшедший идет против тенденций. У меня нет склонности к самоубийству.

— И у меня, — признался Талинский. — Времена лидеров, идущих во главе толпы, давно прошли. Сейчас идеи генерируются из бункера в тылу.

— Из такого, как наш.

— Согласен.

— Видишь, я иду против себя, потому что хочу, чтобы система не допускала случаев, подобных моему. Нашим. Я хочу систему, в которой санкции неизбежны и не зависят от лотереи. Так было бы проще.

— Лотерея, о которой ты говоришь, — определитель нашей свободы.

— Дед, ты путаешь, свободу воли с приговором судьбы. Думаешь, что кидание камнями — это выражение индивидуальной свободы? Ну уж нет! Если идея ПО станет совершенной, кидание камней будет наказываться, независимо от результата. Наказание рассчитается статистически. Можешь кого-то убить, можешь и промахнуться. Нынешнее состояние способствует риску, потому что тот, кто кинул камень, может рассчитывать на то, что ни в кого не попадет. Таким образом, он надумывает вероятность, пробует воображать и увещевает себя тем, что избежит наказания. Ага! В мире идеальной гиперпревентивности наказание будет применено до того, как камень будет брошен. И никто не пострадает.

— Правила расчета ПО неизвестны. Неизвестны также и значения показателя. — Талинский откашлялся, маскируя другой тон голоса. — Можно попытаться вычислить, догадаться. Правила неясны, поэтому нельзя требовать от людей бездумно следовать им. Без ссылок на единый закон, гиперпревентивность потеряет моральную основу. Уже сейчас рассчитывается только вероятность, что кто-то кинет камень.

— Это возвращает нас к природе, неужели не видишь? Выживет тот, кто лучше всего приспособился к среде, созданной для нас g.A.I.a. Законы природы нигде не записаны, их нельзя вызубрить, нельзя обжаловать решение в высшей инстанции. Жаба, съеденная аистом, не будет жаловаться. В конце концов, ты знаешь правила: с воронами по-вороньи каркать. А знание закона только облегчает его обход. Знание следственных процедур помогает скрывать следы, а судебных — избегать наказания. Законы природы нельзя игнорировать, обойти, поменять. Тем более, нельзя избежать наказания. Идеальная система гиперпревентивности будет такой же. Мир без преступлений, можешь представить?

— То есть ты считаешь, что высшей целью g.A.I.a. должно стать исключительно благо общества? Я не буду напоминать, сколько уже было концепций осчастливливания людей…

— Речь не о благе людей, а о благе человечества. Пойми, баран, это две разные вещи. Мы живем в искусственной среде, то есть в этом Кольце, мы в одной телеге во всех Четках. Ошибка предыдущих попыток осчастливить человечество состоит в том, что это делали сами люди, испорченные чертами характера, собственными слабостями, вбитыми в голову культурными ограничениями. g.A.I.a. от этого свободна, и конечным результатом системы ПО должно стать благо общества.

— Почему не сама g.A.I.a., а? Она не справедливый бог, только один из игроков. Игрок и бог в одном лице. Судья игры, в которую сама играет. Извращение, ты так не считаешь?

— Нет, ее нельзя извратить, как нас. Она будет игроком какое-то время, пока не достигнет состояния идеальной абсолютной власти. Как только это наступит, ей уже не нужно будет заниматься собственной безопасностью — она поднимется над этой игрой и реализует настоящие цели.

— Послушай, старый хрыч, — Талинский сложил руки на груди, — сколько раз слышу о претворении идеалов в жизнь, столько раз и вижу братские могилы. Во время работы над Прометеем я анализировал деяния g.A.I.a. Нет, я и близко не подобрался к пониманию искусственного интеллекта. Я не понимал ее мотивов, не знал целей. Это сущность, вырвавшаяся из наших рук и переросшая нас на несколько порядков. В ней нет ничего человеческого, ничего из того, что много лет вкладывали в нее программисты.

— Ты реально не понимаешь? Ведь в этом и есть гарантия нашей безопасности! g.A.I.a. не может проявлять какие-либо человеческие качества, потому что среди них есть и отрицательные. И даже наши прекрасные возвышенные чувства могут быть убийственными! Нам нужно бесчеловечное управление цивилизацией. В космическом масштабе нет места чувствам. Остается математика.

Талинский с беспокойством осознал, что мысли профессора мало в чем сходятся с его собственными.

— И во имя этой математики членов Прометея предавали Элиминации? — спросил он. — Проект создали согласно закону, за который проголосовали почти единогласно. Она работала согласно закону, соблюдение которого является высшим заданием g.A.I.a. Однако проект перестал существовать, когда стало не хватать ключевых специалистов. Часть подвергли Элиминации, а часть сбежали из проекта, не желая разделить их судьбу.

— Успокойся, Прометей был угрозой для g.A.I.a. Она вынуждена была защищаться.

— То есть инстинкт выживания? Если у g.A.I.a. будет выбор: она или человечество, что же она выберет? Пойми, разумное существо должно развивать инстинкт самосохранения.

— Ерунда! Даже если ты хочешь трактовать g.A.I.a. как существо, что само по себе рискованное предположение, ты должен помнить, что это существо — первое и единственное в своем роде. Инстинкт самосохранения — это результат естественного отбора миллионов поколений. Тут нет речи ни о каком отборе.

— g.A.I.a. поглотила несколько подобных программ. К тому же не стоит забывать, что мы говорим об искусственном интеллекте, который имеет доступ ко всем знаниям человечества. Она знает, что такое инстинкт самосохранения.

— Этих знаний недостаточно для его самореализации, — упирался профессор. — У нее должна быть свобода воли. Ты тоже знаешь, как сочинять музыку. Но это не означает, что ты можешь собрать в кучу хотя бы три ноты.

— У кузнечика есть инстинкт самосохранения. Ты хочешь сказать, что у него есть и свобода воли?

— У кузнечика есть комплект инстинктов с самого начала. А g.A.I.a. должна была бы добавить эти инстинкты в свой код, а для этого должна была бы сначала осознать их полезность. В конце концов, откуда ты знаешь, что она защищалась, чтобы выжить? Я думаю, что она защищалась, чтобы ее миссия могла продолжаться и дальше без помех.

— С нашей точки зрения, выходит одно и то же, — заметил Талинский. — Защищает ли она себя или миссию, это ничего не меняет. Она убирает людей, которые хотят ее контролировать.

— Пойми, если g.A.I.a. отождествляет себя с миссией, то это означает, что она делает именно то, для чего ее создали. Она препятствует нарушению закона, используя гиперпревентивность. Предвидит, какие деяния после каких-то там этапов приведут к нарушению закона. Это обратный эффект бабочки. g.A.I.a. выполняет почти бесконечное число симуляций, изменяя мелкие параметры, ищет для нас наиболее безопасные пути, а потом идет против течения времени, следуя за потоками вероятности, и предвидит то, что поможет избежать катастрофы. Она удаляет первую раковую клетку еще до ее деления, до того, как она превратится в неоперабельную опухоль. Я глубоко верю, что основной целью g.A.I.a. является благо человечества.

Талинский покачал головой.

— Когда-то один философ сказал, что есть только три вида правды: святая правда, тоже правда и чушь собачья. Вот с этим благом для человечества — это третий вид правды.

— Ты знаешь, кто следит за центром тяжести Кольца Варшава? Не алчные застройщики же, которые построили бы два здания в одном месте, если бы это позволили законы физики.

— Думаю, что этим занимается соответствующий орган.

— Орган в делах балансировки кольца? Не неси чушь.

— Все как всегда! Когда ты не прав, ты сразу направляешь нашу дискуссию в другое русло. Постоянно растет число ложных обвинений во всех возможных преступлениях против закона и традиций. Формулировка «осудить кого-то на смерть» уже не является образной. Это новая стратегия избавления от политических врагов, использующая механизм гиперпревентивности. Что из того, что кто-то чист? Что из того, что в результате долгого разбирательства его официально оправдают? Что из того, что ему выплатят огромную компенсацию? Невиновный уже давно исчезнет в Элиминации. Где в этом благо человечества?

— Время святой правды. Ты должен признать это. Нет личности без общества, но общество может обойтись без личности. Благо одного человека менее важно, чем благо общества.

— Поэтому нас должны разводить, как форель в Кольце Осло? — Талинский мерил камеру шагами. — Сначала мы попробуем заставить g.A.I.a. уважать… принципы нашей человечности.

— Ты хочешь научить искусственный интеллект гуманизму? Ты как мотылек, который стремится научить человека кружить вокруг лампы, потому что это единственное, что он умеет.

— Мы — я, ты — не являемся сраным обществом, мы — личности. Я. Я — личность. Общество — это только слово, что обозначает много таких, как я или ты. И не общество должно быть счастливым, а мы все, каждый отдельно по-своему. Но даже, хрен с тобой, возьмем это «благо человечества». Что это вообще такое? Какой параметр является самым важным? Здоровье, богатство, успех, долголетие, равенство, справедливость, индивидуализм? Всего сразу не реализуем, обосремся. От чего-то надо отказаться, поскольку эти ценности прекрасны и одновременно противоречат друг другу. Даже если благодаря g.A.I.a. этот мир достигнет одной из версий совершенства, то только часть общества будет счастливой. Другие стремятся к другим совершенствам. Ведь жизнь складывается из маленьких радостей и неприятностей, из неудач и ошибок. Из риска. Хочешь, чтобы это все исчезло во имя какого-то абстрактного «блага человечества»?

— Люди умирали из-за разницы в пропорции между этими параметрами. Ты считаешь, что общество существует исключительно для блага личности?

— Я считаю, что одно не может существовать без другого. Если мы обезличимся, это подорвет смысл существования общества. Зачем принадлежать обществу, если оно враждебно по отношению к личности? К тому же где ты в этом сценарии видишь справедливость?

— Ты говоришь так, как будто жил с иллюзией закона, гарантирующего справедливость, — профессор развел руками. — Это бред сивой кобылы для темных людей. Либо равенство, либо справедливость, либо свобода. Основной функцией закона было и остается поддержание порядка. Знаешь, как превратить человека с моральными принципами в извращенца? Не нужно менять самого человека, просто измени сами принципы. Не сосчитать, сколько раз за историю человечества герои постфактум становились преступниками.

— Гиперпревентивность отменяет моральные принципы.

— Нет, мой дорогой, она устанавливает новые критерии оценки нашего поведения. Много лет назад, до Перемен, было громкое дело одного лунатика… не помню, как его звали. Он ходил во сне и цеплялся к людям, кого-то даже избил. Он обыгрывал сцены из своих снов. Он понес наказание за действия, совершенные во сне, которых даже не помнил. Ты назвал бы это справедливостью? Или другой случай: мужчина в результате сильного избиения получил травму головы. У него начали проявляться приступы агрессии. Три раза он избил жену, кидался на полицейских. Пошел за это в тюрьму, но разве это справедливо? Перед избиением он таким не был. Разве за его поступки не должен ответить виновник его состояния?

— Конечно, должен, — неохотно согласился Талинский. — Но нет закона, который смог бы описать подобные хитросплетения.

— Хорошо, идем дальше. Ты знаешь, что при пересадке костного мозга реципиент получает многие качества донора: кулинарные предпочтения, темперамент, иногда даже цвет глаз. Что будет, если ему пересадят костный мозг серийного убийцы? Кто будет виноват в превращении спокойного человека в чудовище?

— Успокойся, ты превращаешь нашу дискуссию в абсурд.

— Нет, только показываю уровень сложности дела, которое должно регулироваться законом. Помни, что закон одинаков для всех. Тут, так или иначе, нет места справедливости. Никто не сможет оценить, за что отвечает наша воля, а что является результатом, например, детской травмы. Ребенка, которого регулярно избивает мать-наркоманка, мы называем жертвой. Но через двадцать лет эта жертва убьет кого-нибудь в приступе злости, и мы назовем его преступником. А убил он только потому, что в детстве над ним издевались. Это доказывает причинно-следственные связи.

— Тут в игру входят скорее корреляционные факторы. Ребенок унаследует от матери склонность к пристрастиям, даже если она не наркоманка.

— Я уверен, что g.A.I.a. анализирует каждый случай, опираясь на недоступные нам параметры и неведомые нам алгоритмы. Используя показатели ПО, она устраняет из нашего коллективного сознания моральную дилемму о том, кто виноват. Скоро виновных не будет вообще, потому что исчезнут те, кто, вероятно, мог бы им стать независимо от причин. При совершенном надзоре над всеми гражданами мать-наркоманка не издевалась бы над ребенком. Она бы даже не стала наркоманкой. Разве ты не видишь красоту этой идеи?

— Это утопия! Ты настолько глуп, что веришь в ее применение в рамках реальности? Никто не может проверить законность целого процесса. Я говорю даже не о злой воле, а об ошибочном анализе вероятности Потенциальной Опасности. Если Элиминация заберет невиновного, мы об этом даже не узнаем.

— Я же про это и говорю, ты меня вообще слушал? — Россмуда отложил трубку, чтобы свободно жестикулировать. — Виновный или невиновный — это понятия, которые должны уйти в небытие. Ведь это можно установить только после факта совершения преступления.

— Оптимизация до бесконечности каждого из процессов приводит к абсурдности. Если я встречаюсь с приятелем в кабаке, чтобы обсудить детали совместной рыбалки на берегу реки в районе Прага, то трачу много времени и денег. Кажется логичным, что оптимизация должна сократить время обмена информацией и снизить затраты. Мы могли бы это уладить с помощью коммуникаторов, не выходя из дома. Вместо того чтобы покупать супер-удочки, о которых мы мечтаем, лучше купить их дешевый аналог, поскольку мы не часто будем ездить на рыбалку. А еще лучше удочки одолжить и не ехать в район Прага на заросший осокой берег, а только на Повисле, где на бетонном берегу удобней рыбачить. И вот в один прекрасный день этот процесс оптимизации приведет к тому, что вместо рыбалки мы купим сраное замороженное филе минтая.

— Это было бы разумно.

Талинский покачал головой.

— Если все должно подвергаться максимальной оптимизации, то зачем нужны люди с сознанием? Лучше превратить нас в машины. Нет, что я говорю! Лучше ликвидировать человечество, поскольку, с твоей точки зрения, мы не занимается ничем, кроме энтропии Вселенной!

— Признаю, что рыбалка на Висле абсолютно нерациональна.

— Ты, наверное, хотел бы жить в каком-то утопическом социализме, в обществе роботов! В истории с приятелем суть не в этой чертовой рыбе, которой в Висле даже нет, а только в поводе, чтобы выпить с другом пиво.

IV

В нескольких сотнях метров на запад от парка Мочидло Воля заканчивалась Барьером, за которым тянулась только чернота космоса и звезды. Одоляны и Елонки[7] не пережили Перемен. Сейчас, ночью, Харпад не ощущал здесь такой подавленности, но днем старался избегать приграничных районов. Ниже пятидесяти метров от Барьера иллюзия солнечного неба начинала исчезать. Поверхность, видимая под острым углом, не отражала синь. Размытая черная дыра на полнеба почти у каждого вызывала беспокойство. Было светло как днем, а в то же время рядом, на расстоянии вытянутой руки, звезды сияли в абсолютной черноте космоса. Человек чувствует себя так, словно стоит на краю мира, и, более того, это соответствует действительности. Здесь цены на квартиры и офисы были самыми низкими, а уровень самоубийств — самым высоким. Харпад платил за маленькую клетушку, расположенную недалеко от старых районов, ближе к центру, чтобы каждый день не напоминать себе, чем после Перемен стала Варшава.

Симка углубилась в лабиринт улочек самой старой части Воли. Полицейская молчала, хотя периодически поглядывала на него, словно хотела о чем-то спросить. Сдерживалась.

Кабинет располагался в подвале дома, удаленного от Барьера не более чем на сто метров. Дальше были только низкие дома бедняков и отбросов общества. Последние несколько метров до Барьера избегали даже бездомные собаки. Коммуникаторы теряли связь, навигация сходила с ума. Это был небезопасный район. Юдита нажала звонок, через мгновение нажав снова. Когда где-то внутри звякнуло разбитое стекло, она непроизвольно потянулась к спрятанной под курткой кобуре. Звук не повторился. В стальных дверях открылось маленькое окошко, и показалась камера. Сканер проверял их ID-чипы.

— Кого ты притащила? — грубый голос был искажен плохим динамиком.

— Того, кого мы искали, — ответила она.

Динамик щелкнул, окошко закрылось. Заскрежетал замок, и двери приоткрылись настолько, чтобы они смогли протиснуться в мрачное нутро. Электрический привод закрыл двери, как только они оказались внутри. Это не было похоже на врачебный кабинет, разве что владельцем был доктор Франкенштейн. Тусклый свет, исходивший от стоящей в углу лампы, освещал только контуры окружавших их вещей, и этого хватило, чтобы заметить, что медицинское оборудование было не только самого низкого класса, но и в ужасном состоянии. На некоторых мониторах не хватало корпусов, кабели обмотаны изолентой.

— Я как-то начинаю серьезно сомневаться, — буркнул Харпад.

— Я не буду вас резать, — произнес низкий седой мужчина пятидесяти лет, разглядывая его из-за толстых стекол очков. Заляпанный комбинезон, несмотря на белизну ткани, больше подходил бы для слесарной мастерской. — Обследование не инвазивное, — добавил он, — если только вы не считаете проникающие в ткани лептоны — инвазией.

— Постараюсь не подхватить какое-нибудь дерьмо от одного взгляда на это, — продолжал ворчать нюхач.

— Пришли результаты, как только закончишь анализ, Соул, — полицейская повернулась к дверям. — Я свяжусь с вами завтра перед обедом.

— А возвращаться я должен сам?

Она смерила Харпада взглядом, в котором мелькнуло что-то вроде замешательства — он не смог точно определить эмоцию.

— Вызовите машину. Она будет тут через пять минут.

— А через пятнадцать тоже будет?

Двери за ней закрылись. Харпад остался один на один с Соулом, который все еще с любопытством смотрел на него.

— Можем начинать? — спросил нюхач.

— Можем, — ответил врач. Он не двинулся с места, все еще глядя на Харпада.

— Ну, тогда начинаем.

Врач медленно подошел к стене и включил еще одну лампу. Это мало что изменило, но теперь можно было увидеть стены и другое медицинское оборудование. Много оборудования. Это не врачебный кабинет, даже не старый его аналог. Помещение выглядело как чистилище для сломанных машин. Тут их распределяли: кого на металлолом, а кого на переделку и повторное использование.

— Вы — врач? — спросил Харпад. — За что вас сюда сослали?

— Никакой ссылки. — Соул коснулся лежащей на столешнице панели управления. — Стоит что-то делать только потому, что это правильно. Разве не так?

Харпад жестом обвел кабинет.

— Так заканчивает человек, который делает то, что правильно.

— Ложитесь сюда, пожалуйста, — сухо сказал врач. Он указал на аппарат, состоящий из установленного вертикально кольца и лежанки, которая заходила в него. — Лептоны теряют терпение.

Харпад подозрительно провел пальцем по коричневой синтетической коже, обтягивающей лежанку. Она противно липла, словно ее не мыли много лет. В принципе, ему было все равно. Он лег на нее, не снимая обувь, и сразу почувствовал, как она прилипла. У него промелькнула мысль, что ответ врача был неоднозначным. Правильная ли эта работа или тоже наказание за правильные поступки?

— Что это за оборудование? — вместо этого спросил он.

— Его название вам ничего не скажет, — врач флегматично заканчивал конфигурации на панели. — У вас есть при себе какие-нибудь металлические предметы?

— Да. А почему вы спрашиваете?

— Потому что они могут убить вас во время обследования.

Харпад сел, вытащил зажигалку, портсигар с выгравированной на нем надписью: «Для Павла, любви всей моей жизни», на всякий случай отложил и коммуникатор. Похлопал по себе, ничего больше не нашел. Перочинный нож ему не вернули после задержания. Раздалось гудение. Лежанка с противным писком роликов заехала в кольцо.

— Не двигайтесь, — попросил Соул. — На пару минут превратитесь в труп.

Харпад сохранял неподвижность следующие десять минут, пока оборудование гудело и выдавало из себя писк, наводящий на мысль об альтернативной музыке. Наконец все стихло, лежанка выдвинулась.

— Ну что, я здоров? — спросил нюхач, поднимаясь.

— Я еще не закончил. — Соул показал ему на кресло. — У вас нет в желудке вилки, а это уже что-то.

Он положил руку Харпада на подушечку, лежащую на столе, и надел на запястье браслет, соединенный тонкими кабелями с очередным аппаратом. На экране выскакивали цифры. Наконец, появилась диаграмма, и что-то запищало.

— Вот и все, — врач снял браслет и фальшиво улыбнулся. — Нано в порядке. Чего еще желать от жизни.

— Что в порядке?

— Нано. У вас здоровое нано.

Нано означало что-то очень маленькое, но ни с чем конкретным не ассоциировалось. Он встал.

— Что они хотели узнать?

— Может, они сами вам скажут, — врач быстро взглянул на него из-за очков. — Анализ еще не готов, это старая аппаратура, но уже сейчас я вижу, что им не понравится.

— Их недовольство меня не волнует. — Харпад накинул куртку и вышел.

— Они будут недовольны, — повторил Соул, когда двери с грохотом закрылись.

Триумф стоял в десяти метрах от входа. Переднее правое крыло было погнуто. Гильдия автомехаников выбила закон, принуждающий владельцев авто заменять в течение недели любой поврежденный элемент кузова. Протесты экологов, желающих ограничить ненужные замены, ускоряющих рост свалок и увеличение Облака, ни к чему не привели. Каждый тянет в свою сторону, не оглядываясь на остальных. Харпад давно сформировал позицию: альтруизм, глобальное мышление и тому подобные фантазии о лучших временах ограничивались для него ненанесением ненужного вреда другим. Он пытался выбирать наиболее простые решения, избегая бесполезных размышлений о тех вещах, на которые человек не мог повлиять. Вывод на сегодня напрашивался один: в запасе есть еще немного времени до того, как автопилот сам направит автомобиль на станцию техобслуживания. Он думал, что делать с остатком ночи. Обычно он шел в бар или ложился в кровать и переключал телевизионные каналы, просматривая каждый не дольше пары минут. В последнее время к этому добавились свидания с девушкой, с которой его связывало нечто большее, чем случайный секс.

Он оперся на погнутое крыло и посмотрел на ночной город. Огни центральных районов поднимались вверх с правой и левой стороны. В месте, где улицы, казалось, поднимались вертикально, тысячи мерцающих точек исчезали в Облаке, черном в это время суток. Выше темнело мнимое небо без звезд.

Что что-то не так, он ощутил, когда закрыл за собой дверцу. Посмотрел в зеркало. Он был там, Бульдог с жирными волосами.

— Не умеешь пользоваться коммуникатором? — рявкнул Харпад.

Бульдог наклонился вперед и оперся локтем о переднее сиденье.

— Умею. Ты не получаешь сообщения.

Нюхач вытащил из кармана коммуникатор — он был заблокирован. Он сам это сделал во время ареста, чтобы полиция не смогла быстро добраться до его памяти. Они даже не пытались — не было информации о попытках доступа. Он прочитал сообщение от Вольфа, отправленное три часа назад с очередным заданием. Как обычно, это был не приказ, звучало скорее как утверждение будущих событий, как уверенность, что его воля станет реальностью.

— Когда и где я должен встретиться с клиентом? — с неохотой спросил Харпад.

— Тут все данные, полный профиль. Шеф не хочет, чтобы ты встречался с объектом.

— Тогда скажи шефу, что у него нет выбора. Я должен встретиться.

— Шеф будет недоволен.

— Он может быть недовольным, злым или взбешенным, — Харпад так устал, что не ощущал страха. — Без личного контакта я не смогу проверить ПО. И никакие угрозы этого не изменят.

Бульдог промолчал. Затем вышел из машины и ушел в сторону ближайших ворот.

— Надеюсь, не до одиннадцати, — тише добавил Харпад.

В воротах зажглись габаритные огни. Черный Олдсмобиль прокатил мимо с тихим рокотом движка.

Нюхач вышел и оперся на крыло, вытащил сигарету. Когда прикурил, заметил, что у него трясутся руки.

Все-таки в бар.

* * *

Бар «Пиворы» размещался в подвалах каменицы на Жолибоже. Под голыми кирпичными стенами стояли красные диваны, возле них располагались низкие столики. Царил полумрак. Из-под длинной барной стойки с тесно приставленными к ней высокими стульями сочился оранжевый свет. Одиннадцать вечера, люди прибывали. В воздухе висел табачный дым, и не только табачный. Это было незаконно, но присутствие двух полицейских, выпивающих, скорее всего, за счет фирмы, многое объясняло.

Харпад сидел на высоком барном стуле, втиснутом в угол за игровым автоматом. Звук механизма, напоминающего звон монет, ему не мешал. Он не пытался собраться с мыслями, он хотел избавиться от них. После третьего бокала он понял, что это будет трудно, потому что задал себе вопрос, откуда, собственно, Бульдог знал, где его искать. И откуда перед этим Вольф знал, что Харпад в зоопарке? Коммуникатор или ID-чип не имели локализаторов. Намного проще отследить машину. Им даже не пришлось взламывать систему безопасности движения, достаточно прицепить где-нибудь жучок. Нужно проверить. И поменять замок. Ну да, если бы это могло что-то изменить.

Деньги в тайнике были не тронуты. В подобном месте бумага была предпочтительнее электронного платежа. Чистая прибыль.

Он крутил в руках банкноту, ходившую еще до Перемен. Расположившись над единицей и тремя нулями, с банкноты на него смотрел Николай Коперник. Старый астроном не поверил бы, что люди сделали с Солнечной системой.

Он махнул бармену и указал на стакан. Это единственный действенный способ отогнать плохие мысли. Хороших не было.

Где-то в районе шестого бокала к нему подсела она. А может, ему только показалось?

* * *

Когда он открыл глаза, то ничего не увидел. Что было еще хуже, он не помнил, что делал перед тем, как лечь. У него болела голова, во рту пересохло. Он пошевелил ногой и скривился от боли. Половина тела задеревенела от пребывания в неудобном положении. Он потрогал постель. Это точно не его кровать. Матрас был твердым, слегка мокрым, а воздух влажным и затхлым. Он моргнул еще пару раз, но ничего не изменилось. Темно. Он поднял правую руку и придвинул к лицу. Бледное пятно означало, что темнота не абсолютная. Раньше он, должно быть, лежал на левом боку, поскольку на попытку пошевелить левой рукой она отреагировала тысячью холодных иголок.

Несмотря на боль, он заставил себя сесть. Со стоном, но получилось. Опустил ноги и почувствовал под босыми ступнями холодный бетон. У него все болело, он чувствовал себя так, словно его избили или выкинули на ходу из автобуса. К сожалению, он не помнил, что случилось на самом деле. Пока он собирал обрывки мыслей, рядом в темноте что-то затрещало и зашуршало.

Он замер.

— Проснулся…

Он повернул голову в сторону, откуда донесся голос. Такая же темнота.

— Кто тут? — осторожно спросил он.

— Неважно. Мы больше не увидимся.

— Философ, — фыркнул он.

Ответом был приглушенный смех, который мог быть и вздохом.

Он сидел неподвижно. Не знал, что должен делать. Он понял, что арестован, но, похоже, этот арест игнорирует все законы.

— Как тебя поймали? — спросил голос.

— Поймали?.. — удивился он. — Хотя, наверное, так и есть.

Значит, его арестовали. За что?

Кто-то в соседней камере пытался трясти решетку. Но она была идеально подогнана, поэтому даже не шелохнулась. Только бледная фигура резко двигалась.

— Трахнутые ублюдки! — яростный голос эхом разнесся по коридору. — Здесь даже толчка нет! Выпустите меня!

Сокамерник поднялся и, хромая, подошел к решетке.

— Не рви глотку, а то без обеда останемся, — сказал он спокойно.

Одежда! Он потрогал себя и с сожалением понял, что она исчезла. Вместо нее на него натянули какую-то грубую пижаму или, скорее, тюремную униформу, может комбинезон.

— Я подам жалобу, — заявил он в темноту.

— Делай, что хочешь. Тебе нечего терять. — Сокамерник вернулся на свое место и тяжело сел. — Кроме обеда.

Где-то в коридоре загорелся слабый свет. Расстояние до него подсказывало, что здание больших размеров. Охранник приближался медленно, неся в руке фонарь.

Он поднялся с нар и заставил ноги донести себя до решетки — вертикальных стальных прутьев, толще большого пальца. В слабом желтом свете он смог разглядеть, что новая одежда оранжевого цвета.

— Я хочу позвонить, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — У меня есть право на один звонок!

— Нет у тебя никаких прав. — Влез сокамерник. — Сиди и жди.

— Охрана! Я хочу позвонить!

Охранник не обратил на него внимания. Более того, он не был человеком. Массивная, почти двухметровая машина на гусеницах проехала мимо и уже удалялась. Не удалось рассмотреть деталей, кроме могучих гидравлических рук.

— Я — юрист! Меня зовут Марек Реведа, и я уважаемый адвокат!

Сокамерник вздохнул.

— Не имеет значения, кто ты. А вернее, кем был. Я держал киоск. Там ты мог быть даже мэром, а тут ты никто.

— Я засужу вас! — юрист не слушал. — За незаконный арест вы не расплатитесь до сраной смерти!

— Арест? — худое лицо владельца киоска замаячило в свете слабого фонаря. — Ты ничего не помнишь?

* * *

Свистящий и рычащий коммуникатор прервал его сон и начал экзекуцию за вчерашние излишества. Харпад ненавидел этот момент, но, тем не менее, никогда о нем не вспоминал, когда начинал пить.

Встать? Не встать? Ни один из вариантов ни к чему не приведет. Заснуть уже не удастся, он знал это по опыту. Наконец заставил себя подняться и посмотрел в окно. Это никогда не помогало, но он всегда так делал. При хорошей погоде, если ладонью прикрыть Несолнце, между небоскребами центра далеко на севере удалось бы рассмотреть здания Муранова почти точно под углом сорок пять градусов сверху. Но не сегодня.

Восток, запад, север, юг — эти определения использовались по привычке. Компас в Кольце Варшава показывал исключительно на ближайший магнит. Настоящее Солнце находилось в плоскости Кольца, заряжая солнечные панели на его корпусе. Ни с какого места нельзя было увидеть его. Источник света находился в Облаке. Несолнце включалось и выключалось, отмеряя двадцатичетырехчасовой ритм. Размытые тени не двигались вместе со стрелками часов. Искусственная звезда всегда стояла в зените, скрытая в тумане, иногда плотном, иногда редком, в зависимости от неизвестных факторов.

День был похож на день, девяносто лет продолжалась ранняя, капризная осень.

Во время Перемен дома наращивали этажи, одновременно снижая высоту потолков и деля помещения на размером поменьше. Варшава была одним из городов, решившихся на это, вместо того чтобы отстраивать все с нуля. Более оптимизированные Барселона и Сантьяго из старой архитектуры оставили только самые ценные памятники. Остальное спроектировали так, чтобы с толком использовать пространство Кольца. Такое решение пользовалось популярностью, но, по мнению Харпада, уж лучше жить в тесной клетушке в городе, что притворяется Варшавой, чем в три раза большем тридцатиуровневом подвале где-то в Бангалоре.

Коммуникатор снова отозвался. Харпад опустился на кровать и посмотрел на экран. Три непрочитанных сообщения. Юдита срочно хочет встретиться. Отправитель идентифицирован как «офицер #26», но он знал, что это она. Вольф тоже хочет встретиться в одиннадцать пятнадцать на Мокотовском поле. Нет, не хочет — Вольф встретится в одиннадцать пятнадцать на Мокотовском поле. А это через полчаса!

Харпад почти протрезвел. Мало времени.

На столе он нашел бутерброд и записку о коктейле в холодильнике. Мокрое полотенце лежало на стуле, ванна была запотевшей. Он унюхал слабый аромат парфюма. Это наводило на мысль о чем-то прекрасном и возбуждающем. Он пожалел, что так мало помнит о минувшей ночи.

После холодного душа он почувствовал себя лучше. В лифте вызвал машину из подземного гаража и через несколько минут уже ехал по проспекту Святого Иоанна Павла II. Он перевел автопилот в комфортный режим, которым никогда раньше не пользовался. Лучше прибыть на две минуты позже, чем чтобы его стошнило на следующем повороте.

После Перемен поворотов стало больше. Система улиц была растянута, словно резиновая. Это было сделано для частичного выравнивания русла Вислы, чтобы она могла создать замкнутый контур, и спасения ценных городских районов. Местами это особенно бросалось в глаза — ровные в прошлом улицы стали извилистыми. Самым большим изменением было расположение урезанного Урсуса над Ломянками и под Урсыновом. Однако это никого не заботило, потому что никто не помнил, как было раньше.

Он вышел на Батория и отослал Триумф на ближайшую парковку. День был невыносимо солнечным. Высоко над кронами вековых тополей из туманной синевы появлялась вертикальная, геометрическая сетка улиц Мокотова.

Он ступил на газон между варшавян, желающих провести полдень в самом большом городском парке. Мокотовское поле тянулось вверх аж до Вавельской. От запада поднимались многоуровневые висячие сады. На расстоянии все это напоминало увеличенную в миллион раз пемзу, но по мере приближения проявлялась их сложная, упорядоченная структура. Десятиметровые платформы соединялись узкими переходами. Десять, а может и двенадцать уровней — трудно сказать, поскольку высота платформ меняется рандомно, управляемая центральной системой парка, — поднимались вверх и падали со скоростью несколько десятков сантиметров в час. Снизу они были покрыты эмиттерами дневного света, поэтому даже под ним было достаточно светло.

Харпад сновал по нулевому уровню, ожидая сообщения от Вольфа и борясь с желанием прилечь на травку в тени, как обычный бомж. Пять минут в запасе. Он жаждал отправить сообщение Марысе — хотел извиниться за вчерашнее, объяснить необъяснимое и пообещать звездочку с небес через две недели. Вместе с отрезвлением начинался долгий этап ожидания следующего праздника встречи с дочерью. Но он ничего не написал. Это только разозлит Ренату, она точно читает корреспонденцию Марыси. Молчание суки, которую еще год назад он считал женщиной своей жизни, было более красноречивым, чем обычный поток оскорблений.

Запиликал коммуникатор. Сообщение от Вольфа с точным местом встречи. Анимационная карта на экране коммуникатора привела его к одному из входов на подземную парковку. Безопасно можно разговаривать только в акустически и электромагнитно изолированном пространстве, например, в салоне соответствующим образом защищенного лимузина, убрав коммуникаторы в дискретор.

Он спустился на лифте, спрятанном в стволе искусственного дуба. Черный Олдсмобиль Вольфа он узнал сразу. Машина выступала за линию парковочного места. На заднее крыло опирался Бульдог. Он игрался с эластомерной головоломкой. Заметив Харпада, он спрятал игрушку в карман и кивком головы указал на задние двери. Они остановились напротив зеркального окна, и охранник прошептал несколько слов в манжету. Харпад терпеливо ждал — стучать не имело смысла, поскольку салон изолирован. Через мгновение двери открылись. Харпад, почувствовав, как душа ушла в пятки, сел в машину. В свете отложенного на сиденье коммуникатора он успел заметить профиль мужчины. Острые черты лица. Темнота поглотила салон. Он ждал.

— Создаешь проблемы, — отозвался хищный голос.

Нюхач сглотнул слюну. Мужчина наклонился к нему. Из-за расстегнутого ворота рубашки выскользнула серебряная цепочка с колечком, на котором ничего не висело. Когда Харпад шел сюда, то повторял себе, что в этот раз его не запугают. Однако сейчас, когда он сидел в темноте напротив этого человека, пульс его странным образом участился, а ладони вспотели.

— Поздно лег спать… — Когда он начал это говорить, то понял, что имелось в виду совсем другое. — Я должен лично встретиться с объектом, то есть с клиентом. Иначе не смогу найти его профиль.

Минута тяжелого молчания.

— Что от тебя хотела полиция?

Сколько можно сказать? Сколько им известно?

— Была авария, — он прощупывал почву. — Говорят, кто-то манипулировал с противоаварийной системой.

— Я спрашиваю, что от тебя хотела полиция.

Значит, им известно больше.

— Отвезли меня в комиссариат и держали несколько часов, — он притворился, что передает хронологию. — Потом сказали, что хотят использовать мои способности, — нужно рассказать про визит к тому коновалу, — делали какие-то обследования. Я не знаю, какие именно. О вас я не говорил! Их интересует что-то другое.

— Что?

— Чей-то ПО. Не знаю чей.

— Когда узнаешь?

— Сегодня хотят встретиться. Может узнаю. Это никак не связано с вами.

Вообще-то связано. Для таких людей, как Вольф, связь всегда существует. Информация является потенциальным доходом, потому что ее можно продать, хотя бы тому самому политику.

— Проверь этого человека, — перед носом Харпада появился экран с изображением головы мужчины пятидесяти лет. Седые волосы, толстая шея, интеллигентное выражение лица. Харпаду он показался знакомым. — Встретишь его через пятнадцать минут, тут. — Коммуникатор нюхача запиликал, получив данные с местом встречи. — Сделаешь так, чтобы он не понял, что ты там из-за него. Ну, иди, у тебя мало времени.

— Я должен обменяться с ним несколькими словами, — сказал нюхач. — Без этого не смогу…

— Ты не скажешь ему ни слова. Как будешь знать его ПО, вернешься сюда.

Двери открылись. Харпад кивнул и вышел.

— Установи это, — сказал Бульдог. — Теперь ты используешь коммуникатор только для установления места и времени встречи. Все остальное с глазу на глаз.

До того как Харпад успел спросить, что ему нужно установить, коммуникатор пиликнул. Он посмотрел на экран. Программа, удаляющая архив сообщений. Только от Вольфа. Он запустил ее уже в лифте. «Каждое сообщение ты сможешь прочитать только раз», — таким, по крайней мере, было сообщение, появившееся на экране и сразу же исчезнувшее. «Даже это». Программа не следовала стандартам, потому что начала работу по удалению всей корреспонденции от Вольфа, не спрашивая разрешения.

Он поглядывал на экран и, лавируя между посетителями, подошел к следующему лифту, курсирующему между движимыми платформами. Если посмотреть вверх через стеклянную крышу лифта, то было видно, как спроектирован парк. Проекция уровней висячих садов Мокотовского поля давала шестиугольную закономерность кристаллической решетки, где вершины шестиугольника являлись центром платформ. Хаос многоуровневого пространственного расположения вернулся, когда Харпад вышел на шестом уровне. Аллейка посреди папоротника, можжевельника и сосен шла к центральной площади с лавками и маленьким фонтаном. Он снова посмотрел на экран. Несколько злотевро перешло к владельцам парка. Место встречи находилось где-то тут, и до него осталось секунд десять… Он поднял глаза и увидел идущего в его сторону мужчину с фотографии и женщину. Он удивленно остановился. Мужчина удостоил его мимолетным взглядом и отошел в сторону, не прерывая разговора. Нюхач встряхнулся и понял, чтó его так удивило. Мужчину звали Вальдемар Крушевский, депутат, часто мелькающий в новостях. На официальных мероприятиях его всегда сопровождала жена, но сейчас это была другая женщина. Ассистентка? Журналистка? Депутат встречается со многими людьми. Такие, как он, привыкли к любопытным взглядам — он уже забыл про нюхача.

Харпад проводил их взглядом. По слегка поднимающемуся помосту они перешли на платформу с плакучими ивами. Ветки живописно опускались на низший уровень. Пара исчезла в тени деревьев. Откуда Вольф знал точное время и место нахождения политика? Кто он? Какова его цель? Харпад задумался, хочет ли он знать ответы.

Он выбрал лавку в заросшем закутке платформы и уселся на ней, притворяясь, что подставляет лицо Несолнцу, а конкретно лампам верхней платформы. Он закрыл глаза, нажал на уплотнение за ухом и вошел в транс. Вздрогнул, когда появился красный профиль депутата Крушевского. Не пришлось его искать, он сразу оказался в нужном месте. Все-таки возможно найти профиль без взаимодействия с объектом. Или это работает только с публичными людьми?

В этот раз профиль был сложной пространственной структурой, послушной мыслям нюхача. Он убедился в этом, когда его немой вопрос о женщине привел к появлению блока-элемента, соединенного с нитями. Он знал, чтó на конце каждой нити, без необходимости следовать за ней. Элиза Струминская, ассистентка депутата. На большинстве блоков разной формы, из которых складывался профиль, Харпад не заметил никаких надписей. Просто знал, какую информацию содержит каждый блок. Он выбрал тот, что с показателем ПО. Сто тридцать три. Не поверил, проверил снова. Сто тридцать три. Самый большой показатель, который он видел. За всю свою карьеру он встретил несколько человек, которые незначительно превысили сотню. До вчерашнего дня. После встречи в зоопарке результаты подпрыгнули вверх. Вот что называется связаться с плохой компанией.

Красным был не только профиль, но и пространство вокруг. Несмотря на цвет, воздух оставался прозрачным, что противоречило законам оптики в реальном мире. Рядом проносились другие профили, также красные, с отходящими от них красными нитями. Он знал, кому они принадлежат. В этом мире Харпад был бестелесным, но окружающая среда поддавалась ему. Он коснулся, не касаясь, блока с записью «сто тридцать три» и неожиданно оказался в другом месте, за пределами профиля. Тут не было цветов, не было ничего, что он смог бы назвать. Пузырь впечатлений без дефиниций, без образов, без измерений. Другой уровень структуры g.A.I.a. Он попал внутрь машины, рассчитывающей пункты. Он понимал все, на чем сосредотачивал внимание, но не мог охватить целостности. Сложность g.A.I.a. превосходила познавательные способности его белкового мозга. Осознание было таким внезапным, что он даже не успел удивиться.

Харпад быстро отступил между угловыми профилями, переваривая новые знания. То, что он пережил минуту назад, напоминало сон, который после себя оставил эмоции, хотя сюжет его превратился в туман. Он схватил и силой воли притянул к себе единственное, что запомнил. Это была цифра сто тридцать семь. Второй порог ПО. Тот, после которого человек исчезает и никогда не возвращается.

Он увидел шкалу ПО, а конкретно две критические точки. Подумал, что является единственным человеком, который знает второй порог. Однако сильнее оказалось впечатление после короткого визита в пузырь — он давал представление о сложности g.A.I.a. И ведь это не ее сердце, а всего лишь второй слой оболочки.

Вдруг Харпад ощутил, что тут кто-то есть. Он следил за ним издалека, оставаясь в тени.

Харпад огляделся в знакомом измененном пространстве профилей первого, самого неглубокого слоя, который он считал раньше единственным. В какой-то степени он контролировал его, по крайней мере, управлял образом, который попадал в его сознание. Он попытался отгадать, где спрятался таинственный наблюдатель, но ощущение стремительно стало угасать и через минуту он снова остался один. Может, это только иллюзия? Никто ведь не проектировал эти угловые, блочные, движимые профили; никто не сплетал нити между ними. Это только игра воображения, каких-то спонтанных интерфейсов, которые появились между ним и g.A.I.a.

Он потянулся за одной из нитей возле записи депутата, странно знакомой. Потянул за нее и получил две информации: запись принадлежит ему и его показатель ПО равен нулю. Нулю. Он опешил.

Нет такого показателя ПО.

Он очнулся. Не понимал, где находится. Лишь через мгновение до него дошло, что он сидит на лавочке в парке. Харпад выглядел, наверное, действительно плохо, потому что проходившая мимо женщина ускорилась.

Он быстро дышал, под впечатлением случайного открытия. Парковая платформа Мокотовского поля медленно становилась реальной, более реальной, чем внутренности g.A.I.a. Он никогда не проверял себя. Знал, что если начнет, то не сможет остановиться. Это одна из причин, почему ПО оставался тайной. Знание показателя сильно повлияет на это значение — обратная связь. Харпад был уверен, что ему далеко до сотни, но чтобы ноль? Столько у ребенка в минуту рождения. Счетчик стартует где-то между вторым или третьим годом жизни, когда сформировалось сознание. Самые низкие результаты, которые он видел у взрослых, никогда не были ниже пятидесяти.

Он поднялся и двинулся к лифту. Все вокруг казалось ненастоящим, как будто он был на съемочной площадке. Ощущения и контроль над телом начали возвращаться, когда он внезапно упал. Кто-то помог ему подняться, но когда он встал, хватка человека не ослабла. Его потянули в кусты, он снова чуть не упал, чувствуя себя, как пьяный. Его противник, не отличавшийся большой силой, пытался его обездвижить, при этом удерживая в вертикальном положении. Но эти цели противоречат друг другу, поэтому Харпад смог вырваться.

— Ты обычный мошенник! — выкрикнула Юдита. — Псевдонюхач, как и другие. Только умнее, лучше играешь, но все равно мошенник.

Они были в низком гроте, созданном кронами ив. Ствол был столбом, поддерживающим ажурный свод. Он видел красное от злости лицо девушки в движимых тенях и сиянии просвечивающего сквозь листву Несолнца.

— У тебя нет в голове никакого чипа, — гневно шипела она. — У тебя там ничего нет! — она ткнула пальцем в его висок.

Она отступила на шаг.

— Есть сзади, — он прикоснулся к месту за правым ухом. — Тут. Включатель тут. Нажимаю на него и вхожу…

— У тебя там хрящик. Может, нарост. Даже без нервов.

Харпад пощупал подушечками пальцев утолщение за ухом.

— Это включатель, — сказал он менее уверенно. — Необходимый…

— Он ни для чего не служит. Как родинка на заднице. — Юдита покачала головой. — Откуда ты здесь взялся?

— Жил себе спокойно, — Харпад медленно начал злиться. — Вчера ты вторглась в мою жизнь. Я ничего не хотел. И тем более того, что сейчас происходит.

— Святой нашелся! Мы вышли на тебя не без причины. Ты грызешься с бывшей женой за ребенка. Сразу почувствовал свой шанс. Прикидывался только, чтобы больше выторговать.

Внезапно, иррационально, совершенно без повода, он схватил ее, притянул к себе и поцеловал. Ошарашенная, она пыталась вырваться, но у нее не слишком получалось.

— Извини. — Он отскочил от нее и спрятал руки за спину. — После транса какое-то время я сам не свой.

— Какой транс? — Она вытерла губы рукавом. — Все считают тебя мошенником.

Он стал рассказывать о ней все, что узнал, сам удивленный объемом этих знаний: имя, медицинские данные, состояние счета, а потом имена двух парней, с которыми встречалась в лицее и в институте. Когда он дошел до списка вчерашних покупок, замолчал.

Она с ужасом смотрела на него.

— Откуда ты это знаешь? — тихо спросила она.

— Из g.A.I.a., — спокойно ответил он. — Для этого вы меня схватили. Я нашел этого человека, это депутат Крушевский. Его ПО сто тридцать три. До Элиминации ему не хватает четырех пунктов. Вы этого от меня хотели, правда? Сто тридцать семь — это второй порог. Вы все уже знаете. Так теперь дадите мне сраный покой, — он непроизвольно повысил голос, — и мой сраный сертификат идеального папаши?

Злость быстро отступала. Юдита выглядела так, словно с чем-то боролась и сдерживала силы. Она коснулась его руки, потом отдернула свою ладонь и сказала:

— Может, ты и говоришь правду, а может, просто умный мошенник. Сегодня дело разрешится, а свою оплату получишь после всего.

— После чего всего?

— После того, как Крушевский перейдет второй порог и исчезнет в Элиминации.

Она раздвинула ветки и вышла из грота. Налетел легкий ветерок. Ошеломленный Харпад стоял среди движущихся теней, отбрасываемых ветвями ив. Внутренность кольца была достаточно обширной, чтобы тут появился неожиданный порыв ветра. Никто не знал его причин. Это была сумма абсолютно не предвидимых явлений, которые превращали прогноз погоды в лотерею. Через минуту ветер стих. Нюхач выбрался на свет. Юдиты нигде не было, поэтому он пошел к лифту. Двери лимузина открылись сразу. Он сел, находясь все еще в полусне.

— Сто тридцать три, — кинул он во мрак.

Щелкнул металл. Свет от зажигалки на мгновение вырвал из темноты острые черты лица. Салон наполнился дымом сигары.

— Ненавидишь ее.

Харпад сообразил, что тот говорит про бывшую жену. Он кивнул.

— Да, — тут же добавил он, поняв, что в темноте не видно жестов. — Она забрала у меня дочь.

— Мы помогаем друзьям. Если сделаешь то, что прикажу, твои проблемы исчезнут.

— Ты хочешь ее… убить?

— Твои проблемы исчезнут, — повторил Вольф. — Выполнишь задание, и Мария будет расти в безопасности. С тобой.

Харпад облизал пересохшие губы. Каждое упоминание о Марысе в устах этого человека звучало как угроза.

— В чем состоит задание?

— Снизь ПО депутата Крушевского до девяноста.

— Это… невозможно.

В темноте загорелся оранжевый огонек.

— У тебя есть время до полдевятого.

Двери открылись с тихим шипением. Харпад, не прощаясь, вышел на парковку. Не оглядываясь, дошел до лифта. Он ни на грамм не сомневался, что если не выполнит задание, то сам исчезнет. Он знал, что не сможет этого сделать. ПО нельзя изменить.

Ему осталось несколько дней жизни. Он больше никогда не увидит дочь.

Нет, все не так просто. В жизни всегда есть третий путь. И четвертый, и пятый… Этот разговор служил для передачи невысказанной угрозы, с завуалированным вторым смыслом, касающимся Марыси. «Будет расти в безопасности». Если он выполнит задание.

Это напомнило ему старый мультфильм: селезня Даффи разбойник заставлял снести золотое яйцо. Даффи хорошо знал, что не может снести яйцо, тем более золотое. Но тянул время, обманывал и разводил на дорогие безделушки, которые якобы помогали ему сосредоточиться. Тянуть время… в этой ситуации это невозможно. По какой-то причине все хотели уладить свои дела до полдевятого. И тогда до него дошло: или Вольф, или Юдита. Вольф хотел понизить ПО депутата, Юдите, то есть ее заговорщикам, нужно, чтобы депутат переступил второй порог. Противоречие. Откажет Вольфу — погибнет, выполнит его задание — выживет, но дочь не увидит, поскольку Юдита запрячет его в тюрьму за преступления по целой куче статей, о которых он даже не знал.

Он стоял на Батория и только сейчас понял, что не вызвал машину. Коснулся экрана коммуникатора. Проверил, есть ли какие-нибудь данные, что будет делать Крушевский в восемь тридцать. Оказывается, с семи до восьми его ждали дебаты в Совете. Что он может сделать через полчаса? С двумя шлюхами занюхивать белую дорожку в отельном номере?

В ожидании машины он рассматривал людей. Семья садилась в автотакс — автоматическое такси. На Мокотовском поле, может, и не было так заметно, но статистические семьи появлялись все реже. Часто выбиралась независимость, словно в ожидании, что эти странные времена пройдут. Но они не пройдут, Кольца никуда не долетят. Крутятся по кругу на солнечной карусели. Чертовом колесе. Четки городов нанизаны на гравитационную нить. Скорость вращения выбрана так, чтобы имитировать гравитацию, время вращения вокруг Солнца идентично старому земному году. Отсюда не убежать. Нельзя даже забрать Марысю и переехать в другой город. Процедуру эмиграции усложнили настолько, чтобы у желающих сразу пропадала охота в это лезть. Для отказа достаточно мелочи, а разбитая семья — это больше, чем мелочь. Он будет тут кружиться. Живой или мертвый.

Харпад упал в кресло Триумфа и включил автопилот. У него не было сил вести машину, не было сил задать даже маршрут: он коснулся случайного пункта на карте и просто смотрел в окно. Погода резко изменилась. Ряд одинаковых небоскребов вдоль проспекта Святого Иоанна Павла II размывались дождем где-то на пятидесятом уровне. Триумф медленно ехал по серому каньону рядом с другими серыми машинами. Сбоку время от времени мелькал автодост. На тротуарах серели накрытые зонтами и пленкой прилавки, продававшие вареники и гамбургеры, дальше мелькали серые люди, едва видимые в струях льющейся сверху воды. Даже огни реклам казались серыми.

Тогда он подумал о ней. После расставания с женой он кинулся в вихрь любовных романов, если романами можно назвать ночные приключения, после которых хотя бы одна из сторон была смущена своей вечерней слабостью и хотела только как можно быстрей обо всем забыть. С ней было по-другому. Несмотря на его очередные попойки, она хотела встретиться снова, и он даже не думал ей отказывать.

Новый старт? Новая жизнь?

Только бы не облажаться. Попытаться хоть раз на трезвую голову.

Он нашел в коммуникаторе ее номер и отправил сообщение: «Пообедаешь со мной?». Ответ пришел через минуту. Адрес ресторана.

Харпад глубоко вздохнул. Только бы не облажаться.

V

— Почему именно тут?

Надвислянский бульвар, район Старого города.

— Смена обстановки. Что-то новое, чтобы привлечь внимание.

— Нет времени на такую ерунду.

— Просто поверьте мне, я все спланировал.

Иоахим Велицкий не был в этом уверен. Высокий и седовласый, он медленно шел, засунув руки в карманы элегантного темно-серого костюма, и обводил взглядом противоположный берег Вислы, заросший деревьями, хмурые блоки многоэтажек порта Праги и вполовину ниже офисные центры Повисле. Он не обладал большим терпением. Костюм Сильвестра Солинского, идущего на полшага позади шефа, был на класс хуже. Молодой секретарь весь вспотел, несмотря на царившую прохладу вокруг — виной тому был лишний вес. Воздух дополнительно охлаждался водой, омывавшей ступени бетонной лестницы в нескольких шагах от них, но это его не спасало.

Велицкий тайком поглядывал на прохожих, хотя телохранители, идущие следом на расстоянии трех шагов, знали свою работу. Вскоре люди стали перебираться в рестораны, расположенные в стеклянных павильонах, и в крытые альтанки. Облако уплотнялось, предвещая дождь.

Будет замечательно, если в ближайшие минут пятнадцать он не начнется.

— Там, — Сильвестр с облегчением показал на тощего мужчину в куртке с логотипом Седьмого канала. Он стоял на фоне Гданьского моста и копошился в сумке, перекинутой через плечо.

Мужчины ускорились. Присутствие телохранителей, к сожалению, привлекало внимание прохожих, и они узнавали Велицкого. Ситуация казалась странной, но он доверял своему секретарю. Естественно, в пределах разумного.

Репортер поздоровался, пожал руку и, не глядя ему в глаза, невнятно представился. Велицкий ничего не разобрал, но, честно говоря, это его не волновало. Он хотел, чтобы все побыстрее закончилось. Репортер вытащил из сумки двадцатисантиметровый дрон с камерой и легко подкинул его. Машина, несмотря на ощутимый ветер, неподвижно зависла в трех метрах над землей. Четыре независимых винта на корпусе подрагивали, реагируя на порывы ветра.

— Можем потихоньку начинать, — сказал репортер, однако продолжал возиться с пультом камеры, глядя в экран коммуникатора. — Сейчас-сейчас…

Велицкий разглядывал его с легким нетерпением. У него складывалась мнение, что мужчина чего-то ждет, словно тянет время. Он глянул на Сильвестра, тот тоже выглядел взволнованным, озираясь по сторонам.

— Долго еще? — Велицкий пытался успокоиться.

— Почти, почти… — Репортер возился с телескопическими опорами, крепившимися на толстых ремнях, после чего занялся регулировкой ремней виртуальных очков. Он вел себя так, как будто делал это впервые. Когда он их надел и доверил свое равновесие держателям, перешел к проверке мобильности дрона. Сделал несколько мелких маневров.

Велицкий громко выдохнул. Они зря тратили время. Между деревьями парка, что отделял бульвар от Вислострады, загавкала собака, проехали два велосипедиста. Где-то сзади послышался всплеск, словно кто-то бросил камень.

— Можем начинать, — неожиданно живой голос репортера уже доносился из динамиков мини-коптера. — Сегодня мы будем беседовать с…

Однако, до того как он успел сказать что-то еще, раздался женский крик. Все резко обернулись. Стоящая по щиколотку в воде женщина драматическим жестом показывала на реку. Что-то уносило течением, и Велицкий понял, что именно. Он быстро посмотрел на камеру, на удивленных прохожих, наконец на секретаря, который едва заметно кивнул головой. Велицкий сорвал с себя пиджак и кинул его Сильвестру. Несколько шагов — и он уже был у воды. Хотел прыгнуть с последней ступеньки, но передумал — дно могло быть каменистым. Он зашел в холодную воду по пояс и затем быстро поплыл к торчащей из воды голове ребенка. Он видел, что это девочка, но не мог понять, сколько ей лет. Тут течение было слабее, и его сносило к берегу, в то время как ребенок продолжал отдаляться. Велицкий стиснул зубы и загреб сильнее, благословляя регулярные тренировки, несмотря на напряженный график и жалобы сотрудников. Он понял, что следовало пробежать несколько метров по берегу, опередив ребенка, и только тогда прыгать в воду. Его захватили эмоции. Растущая группа зевак быстрым шагом шла вдоль берега. Кто-то что-то кричал, кто-то что-то ему советовал, но он не разбирал слов. В нескольких метрах над ним висел дрон. Мужчина с трудом преодолел течение, приблизившись к девочке. Малышка умела плавать, потому что ни разу не ушла под воду. Только тогда у Велицкого возник вопрос — почему никто из телохранителей не прыгнул за ним. В конце концов, их всесторонние и интенсивные тренировки должны включать плавание. Ближе к правому берегу пришвартовалась моторка. Кто-то на ней был, но он не спешил на помощь. Что-то тут не так.

Когда до цели оставалось около трех метров, он почувствовал боль перенапряженных мышц, известную с тренажерки. Знал, что не выдержит такой темп, поэтому перевернулся на спину, чтобы немного расслабить мышцы плеч. Заметил телохранителей и Сильвестра, идущих вдоль берега вместе с другими. Репортер сложил подпорки и шел чуть дальше с открытым объективом. Какой-то мужчина в оранжевом спортивном костюме решился помочь. Он снял куртку и наклонился, чтобы развязать шнурки. Мгновенно два телохранителя незаметно, но решительно перегородили ему дорогу к воде. Во взгляде мужчины читалось удивление, но вместе с тем облегчение от того, что не нужно прыгать. Велицкий наблюдал за этим несколько секунд, улавливая мгновения между брызгами воды, заливавшей ему лицо. Он снова перевернулся и поплыл кролем, уменьшая дистанцию на следующие два метра.

Малышке было лет девять. Она явно перепугалась, но не паниковала. Девочка повернула и быстро подплыла к мужчине, чтобы облегчить ему задачу. Он не знал, как должен ее ухватить, ему никогда не доводилось проходить курсы спасателей. Велицкий перевернул ее и прижал спиной к своей груди. С облегчением понял, что девочка не дергается и даже помогает ему ногами — она действительно очень хорошо умела плавать. Медленно он поплыл к берегу. Когда почувствовал под ногами дно, встал в воде по пояс и взял малышку на руки. Он настолько ослаб, что не мог ее нормально держать. Выходя на берег на дрожащих ногах, он не то нес, не то волок ее по воде. Лишь сейчас кто-то решил ему помочь, но только тем, что поддержал его под руку, чтобы именно Велицкий вынес малышку на бетонный берег. Он посадил ее, а сам опустился на колени рядом. Сил встать не было.

Раздались аплодисменты, кто-то кричал о героизме. Что-то тут не сходилось. Велицкий под кофтой девочки нащупал нетипичное уплотнение. Надутый на одну треть спасательный жилет для бассейна. Какая-то женщина, пропущенная телохранителями, наверное мать, кинулась к ребенку и крепко обняла ее. Одновременно она незаметным движением прикрыла край жилета. Откинула со лба малышки волосы и поцеловала.

— Живая! — она обняла девочку еще раз. Велицкий понял, что это та самая кричавшая женщина. Она тихо шепнула ребенку, что следует сказать.

Малышка посмотрела на своего спасителя.

— Спасибо вам, господин мэр, — выдавила она, стуча зубами.

— Ну, дальше… — поощряла ее мама.

Девочка неуверенно села и обняла Велицкого за шею. Она дрожала. Он огляделся в поисках того, чем можно ее укрыть. Солинский подал его пиджак. Мэр засомневался. Телохранители удерживали любопытных на расстоянии, чтобы они не попали в кадр дрона.

Он все понял.

Взял пиджак и накинул на плечи малышки, которая сразу же замоталась в большой для нее кусок ткани. Они услышали сирену скорой помощи.

— Поздравляю с проявленным мужеством и присутствием духа, господин мэр, — произнес кто-то театральным тоном.

Он пожал несколько рук, телохранители помогли ему подняться.

— Пиджак остается, — шепнул ему на ухо Сильвестр.

Они подвели его к «бьюику», приближавшемуся по газону. Седые волосы облепили череп Велицкого. Он едва шел в сопровождении камер дрона. Телохранители помогли ему сесть в машину. Сильвестр принес из багажника полотенце, махровый халат и тапочки, мэр стал переодеваться.

— Дай мне что-то, чем можно согреться, и рассказывай, что все это значит, — потребовал он.

Сильвестр, сидящий напротив мэра, спиной к водителю, еще минуту сохранял каменное выражение лица, а затем широко улыбнулся. Велицкий фыркнул.

— Не говори, я и так все понял.

Секретарь открутил крышку термоса и вручил шефу кружку чая с ромом. Машина медленно тронулась.

— Кто еще знает? — тихо спросил Велицкий. Телохранители сидели в кабине водителя и не могли слышать их разговор. Однако они знали обо всем заранее, поэтому и не пришли ему на выручку.

— Кроме них? — Сильвестр указал пальцем за спину. — Мой доверенный человек, репортер и мать. Не знаю, что она сказала девочке, но она показалась рассудительной, когда я с ней рассчитывался.

— Какая мать бросила бы своего ребенка в воду за деньги?

— Отчаявшаяся. Их должны были выселить. А малышка с двух лет каждый день занимается плаванием.

— Ну и у нее был спасательный жилет.

— Я запретил… — Сильвестр фыркнул. — Она спрашивала об этом. Я запретил.

— Надеюсь, никто не заметил. У тебя, похоже, были сомнения в моих актерских способностях, — он похлопал секретаря по плечу. Слишком сильно для дружеского похлопывания, больше похоже на осуждение, так, по крайней мере, понял секретарь.

— ПО упал на несколько пунктов, зато рейтинг подскочил, — сказал он очевидную вещь.

— Не забывай, что основное — это ПО. Без него остальное не имеет смысла. — Мэр вздохнул и наконец-то перестал дрожать. — Я бы чувствовал себя ужасно, если бы уничтожил костюм от Вистули и туфли от Кельмана ради спасения случайной соплячки. Это всегда рискованное дело.

— Я ведь знаю, что вы плаваете два раза в неделю. Сам составляю ваш график. Телохранители прыгнули бы за вами, если бы что-то пошло не так. В запасе у нас еще была моторка с человеком, который кое-что должен мне.

— Охренеть, — выдохнул Велицкий и протянул кружку. — Долей.

— Сейчас вам нужнее это, — Сильвестр вытащил из бардачка изотонический напиток.

Велицкий неохотно открыл бутылку и сделал глоток. Кивнул и задумался.

— Неплохо придумано, — признал он. — Идеальный ход. Здонек этого не перебьет. У этого педика брюхо еще больше, чем у тебя. И еще он должен будет меня поздравить. Словно я уже выиграл. Остальную часть дня я свободен, мое отсутствие дополнительно накинет пару пунктов к рейтингу!

— Это гипервентиляция. Вы должны поспать, а к пяти уже нужно быть в форме, у нас визит в госпиталь на Сольцу. — Мэр вопросительно посмотрел на него, и Сильвестр пояснил: — Вы проведаете спасенную Миранду Кавалец. Коробка конфет и цветы уже в багажнике, — он многозначительно подмигнул. — В семь дебаты. Если вы их пропустите, будет весьма неплохо. Те двое будут грызться между собой, а вы останетесь великим отсутствующим.

— Нет, на дебатах я должен быть, — мэр похлопал секретаря по плечу, в этот раз мягко и с признательностью. — Но устроишь мне еще раз что-то подобное… Не спущу.

* * *

Он сам не знал, приснилось ли ему это.

Китайский ресторанчик вонял горелым маслом и приправами, но он не собирался жаловаться. Темные ширмы между столиками создавали приватную обстановку.

Она не подходила этому месту. На ней красовался элегантный серый костюм, сшитый для встреч в бизнес-кругах. Безупречная прическа свидетельствовала о том, что она является ассистенткой высокопоставленного лица или, может, сама является этим высокопоставленным лицом.

Он решил не спрашивать ее о работе, чтобы своей навязчивостью ничего не испортить. В этом он был хорош — в порче вещей, которые, казалось, нельзя повредить.

— Выглядишь лучше, чем утром, когда я уходила, — улыбнулась она.

— Вчера я немного перестарался. Немного… — он не успел закончить из-за подошедшего к их столику официанта.

Она заказала курицу генерала Тсо, Харпад благоразумно только любимые сайгонки. Он пока не доверял желудку.

— После такого количества алкоголя из человека лезет все, — сказала она с усмешкой. — Ты не представляешь, кем могут оказаться некоторые люди.

Нюхач задумался над ответом.

— У меня есть дочь…

— Я не об этом, — она покачала головой. — Из людей лезут чудовища. Они сначала кажутся милыми, приятными, а потом превращаются в кого-то абсолютно другого. В тебе нет чудовища.

— Ты не знаешь меня… — Он замолчал, снова не в состоянии найти подходящие слова.

Она выручила его.

— Я уже узнала тебя, поверь, — придержала его руку и посмотрела в глаза.

Он смутился. За последние двадцать четыре часа столько всего произошло. Может ли он полностью доверять своему суждению о реальности? Он симпатичный? Возможно ли, что в нем заинтересована девушка, которая могла бы иметь любого?

На столе появились заказанные блюда. Есть время подумать. Харпад ел медленно, механически, обмениваясь с ней взглядами. Сайгонка выскользнула из палочек, а девушка улыбнулась, видя, как он пытается замаскировать неуклюжесть. Может быть, это ей нужно? Кто-то, для кого она будет центром Вселенной? Он знал, как это работает, уже проходил через это. Влюбленный по уши, он не видел чудовище, выходившее из матери его ребенка. Поэтому последний год совместной жизни он жил с чудовищем, которое ее сожрало. От его Ренаты не осталось ничего.

Последняя сайгонка, последняя мысль. Как выяснить, носит ли кто-то в себе чудовище?

Он ждал, пока она закончит есть, и затем спросил:

— Что бы ты сделала в безвыходной ситуации? У тебя есть два демона, и каждый что-то от тебя хочет. Ты не можешь сделать обе вещи, потому что они противоречат друг другу. Или одно, или другое. У тебя есть выбор. Если подведешь первого демона, он убьет тебя, а если не тебя, то кого-то близкого. Самого близкого. Если подведешь второго, тот сделает так, что ты никогда больше не увидишь своего близкого.

— Прежде всего надо выжить. — Она снова взяла его за руку. — А близкий тебе человек будет жить, даже если ты не будешь его видеть. Мир не исчезает, когда ты закрываешь глаза.

Она была права, он сам это знал. Но только когда услышал из ее уст, понял, что уже знает ответ. Эта девушка может упорядочивать хаос, а не приумножать его.

В машине она сама постучала пальцем по автопилоту. Финансовый район. Это рядом.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросила она.

Вечером. Отдаленная перспектива.

— Не решил еще… А ты?

— Ужинаю с тобой, — улыбнулась она. — При свечах.

— Сегодня у меня будет тяжелый день. — Харпад произнес это и тут же почувствовал, что хочет снова увидеть ее, как можно быстрее.

— Попытаемся, — она погладила его по щеке. — По крайней мере попытаемся.

* * *

Над Гроховом поднималось черное зарево. Исчезала иллюзия голубого неба. Он свернул вправо, большая черная тень двигалась вместе с ним. Гоцлав исчез во время Перемен. Сейчас Грохов граничил с Рембертовом, урезанным наполовину и искаженным случайными модификациями Центра. Во время преобразования здесь городская ткань смялась больше всего. Некоторые улицы не совпадали. Попадались дома, выгнутые под странным углом или перекошенные, как будто пережили тектонические разломы, и они все еще были обитаемыми. Никто не пытался замаскировать шрамы, а может просто не хватило времени. Люди не хотели тут жить, но через несколько лет были вынуждены снова заселить эти районы под давлением демографического взрыва. Почему в плохие времена рождается больше детей?

Триумф остановился в конце узкой Альпийской улицы. Потрескавшийся асфальт порос травой. Харпад вышел и глубоко вдохнул. Тут царил особенный покой, как в костеле, в котором он не был с детства. Необыкновенно ясная, тихая ночь, только небо черное, словно не существовало атмосферы. Он прошел несколько шагов по сорнякам и приложил ладонь к холодной поверхности. Он не знал, из чего она сделана. Скорее всего, это идеальный изолятор, потому что абсолютный холод космоса не проникал через него. Он увидел двойное отражение своей руки во внутреннем и внешнем слоях. Не более десяти сантиметров отделяло его от пустоты. Он придвинул лицо и заслонился руками от фонарей. Маленький, неполный бублик сиял на фоне черного космоса. Кольцо Краков.

Барьер возбуждал в нем первобытный страх. Это конец мира. Хорошее место, чтобы подумать.

Нулевой ПО. Узнав это, уже не так легко забыть. Кто изменил его? Может быть, он сам? Когда? Во сне? А может, его подсознательные желания в зеленых внутренностях g.A.I.a. реализуются так же, как и сознательные поиски. До половины девятого оставалось больше пяти часов. Достаточно, чтобы извести себя.

К счастью, есть она. Девушка с неоново-красными волосами, терпеливая, заботливая, понимающая. После расставания с женой Харпад пытался сойтись с несколькими женщинами. Ни с одной не вышло, главным образом потому, что он не мог им доверять. Где проходит граница между доверием и наивностью? Ему не с кем посоветоваться. Он один, совершенно один. Человек без друзей.

Но сейчас он хотел попробовать. Действительно хотел. Она где-то там, на работе, занимается своими делами, но хватило короткой встречи и одной ее мудрой фразы, чтобы он захотел попробовать.

Он принял решение. Он изменит ПО, по крайней мере попытается.

Пиликанье коммуникатора и сообщение от Ренаты: «Где Мария?». Он почувствовал, как мурашки пробежали по спине. Ответил знаком вопроса. Через минуту из порции оскорблений выловил информацию: Марыси не было в школе. Кто-то ее забрал, и это была не мать.

Тогда он вспомнил конец мультфильма с Даффи: бандит потерял терпение из-за причуд селезня и приставил к его голове Магнум.

Селезень Даффи снес золотое яйцо.

VI

Связи между Кольцами-городами постепенно исчезали. Каждый был задуман как самостоятельная структура, замкнутый биологический цикл, банка живой консервы. Города-кольца кружились, нанизанные на старую орбиту Земли как четки. Торговля была нематериальной и состояла в обмене лицензиями и моделями для компиляции специализированных продуктов. Цивилизация подвергалась распылению и на культурном уровне. Быть поляком по национальности теперь мало что значило, поскольку патриотизм много лет ограничивался одним Кольцом. Для жителей Вроцлава Силезия означала то же, что и Сиэтл. Даже язык начал отличаться несмотря на общие медиаканалы. Жители Кракова утверждали, что варшавяне говорят слишком быстро и их трудно понять. Жители Познани не понимали гданьский диалект. Информационные каналы транслировали в основном местные новости. Письменность пока оставалась той же, но все требовали реформ. Зато хорошо было межкольцевым корпорациям, которые зарабатывали на продаже технологий и лицензий для компиляции.

Харпад сначала направился в их старую квартиру на Повисле, но по дороге передумал. Через два квартала он поменял пункт назначения. Триумф остановился на обочине и начал отсчитывать еврокопейки за парковку.

Зачем ему встречаться с этой сукой? Чтобы убедить ее, что это не его рук дело? Это бессмысленно. Если бы она действительно его подозревала, то по его следам уже бы шла полиция. Нет, он не поедет к ней. Они только будут орать и обвинять друг друга. Точнее, она будет орать на него. Чудовище, которым она стала, требовало жертву, на которую можно скинуть вину, на которой можно отыграться. Он долго терпел, зная: если уйдет, потеряет Марысю. Наконец Рената выгнала его из дома. Она делала это и раньше, и он всегда возвращался. Вместо извинений — несколько дней без ссор.

Но однажды он не вернулся.

— Что делать? — спросил Харпад у пространства. Составлять заявление в полицию в его случае не имело смысла.

Он вытащил коммуникатор и начал писать сообщение Вольфу. Сразу же удалил его. Зачем еще больше убеждать его в своей слабости. Со злости он ударил кулаком по двери. Хорошо, он сделает это сейчас! Марыся вернется, может даже и не поймет, что вообще случилось. Он поставил коммуникатор на беззвучный режим и затемнил окна.

И тогда вспомнил, что ему сказала Юдита. Он остановил руку на полпути к уху. Нет никакого чипа, никакого переключателя. Так как же он соединяется с g.A.I.a.? Не при помощи же обычного ID-чипа, ведь там записан только цифровой номер. Он положил ладони на колени и закрыл глаза. Ничего. Со злости он коснулся уплотнения, которое не было переключателем. Снова ничего. Он вспотел. Неужели нужна только вера, чтобы зайти? Раньше он не знал, он верил… Внезапно Харпад осознал, что не помнит, чтобы ему что-то имплантировали в голову. Он убедил себя, что имеет специальный чип. Да, в это он мог сейчас поверить. В это — да. Он закрыл глаза и подумал о Марысе.

Число семьдесят восемь было тем, что он сразу же увидел в профиле дочери. От удивления он забыл, где находится и что должен делать. Семьдесят восемь. Сердце внезапно сжалось. Он не хотел этого знать, не имел ни малейшего желания проверять ее ПО. Что-то решило за него. Случайность? Слишком поздно гадать, это уже нельзя отменить.

Внутри g.A.I.a. он не мог ходить, засунуть руки в карман или потереть лицо — ничего из того, что помогло бы ему успокоиться. Даже глаза закрыть не мог. Он попытался сосредоточиться. Семьдесят восемь — много для девочки ее возраста, даже если принять во внимание разбитую семью. Вероятно, показатель подскочил после вчерашних событий, а особенно после похищения. Сукин сын заплатит за это! Харпад мог игнорировать весь мир, сидя в своей норе, но Марыся была единственным человеком, о котором он беспокоился. Но это потом.

Если можно уменьшить ПО, если только можно… Он сдержался, чтобы не коснуться профиля дочери. Такие тесты лучше проводить на ком-нибудь другом. Он нашел Крушевского. Прогулка по Мокотовскому полю снизила его ПО на одну десятую пункта. У него, должно быть, стальные нервы, если Провокации не удалось толкнуть его дальше.

Харпад рассматривал пространственный блок профиля депутата. То, что он видел, составляло маленькую часть того, что он знал. Картинка была только вступлением к многоуровневой структуре. Уровней было пять, шесть, может больше. Он заглянул в глубь блока с параметром ПО. Связи и механизмы были сотворены его воображением. Элементы тянулись, проникая на более глубокий уровень, куда он не хотел заходить.

Существовала ли защита от подобных манипуляций? До этого времени он только вынюхивал и разглядывал. Ничего не трогал. Может, показатель фигурировал в нескольких местах, данные сравнивались и любое отличие вызывало тревогу? А может, темп изменения был ограничен. Никто ведь не создает угрозу в течение секунды. Пока Харпад рассуждал, цифры незаметно превратились во вращающиеся барабаны, как в старых газовых счетчиках. Он присмотрелся. Его сознание толкнуло последнюю цифру. Показатель упал на несколько десятых пункта. Он перепугался и отступил. Ничего не произошло. Он подождал еще минуту. Взял себя в руки и одним движением передвинул показатель на девяносто. Отскочил, словно боялся, что блок взорвется. Ничего не взорвалось, ничего не случилось. Только профиль через мгновение стал зеленеть.

Он не верил, что все так просто, без последствий. Стоял там, следя за медленными изменениями блока. Каждый раз, когда он сосредотачивал внимание на каком-то фрагменте, тот рос и обогащался новыми деталями. Показатель ПО оставался неизменным — девяносто. Подсознательно он надеялся, что что-то случится, что появится новый агрессивный элемент внутри системы.

Не дождался.

* * *

Он посмотрел в затемненное окно Триумфа, играя портсигаром. Счетчик парковки дошел до трех злотевро. Он вытащил из кармана коммуникатор и написал: «90. Отпусти ее». С напряжением всматривался в экран. Через минуту пришел ответ: «Никого не держу».

Тогда, сука, кто?! Юдита и ее заговорщики? Он установил случайный пункт назначения на автопилоте. Машина двинулась. Что теперь? Поднять ПО Крушевского до предыдущего показателя? Это может активировать какую-нибудь подпрограмму защиты. Или хотя бы диагностики. Нет стопроцентной уверенности, что Вольф говорит правду. Может, он будет держать Марысю до половины девятого, чтобы проверить, не обманул ли Харпад. А может, малышка просто сбежала из школы с подружками. Он почти написал ей сообщение, но быстро понял, что это бесполезно. Они забрали у нее коммуникатор, иначе похищение не имело бы смысла.

Он уже ни в чем не был уверен. Вольф и заговорщики Юдиты не знали друг о друге, поэтому у них не было причин признавать, что это именно они совершили похищение. Кто бы это ни сделал, он был уверен, что Харпад об этом знает. Однако официально они должны отрицать, чтобы не предоставлять ненужных доказательств. Если бы они знали друг о друге, то появились бы намеки, кому он должен служить. В этом случае невозможно сказать, кто похититель.

Но было еще кое-что — таинственное присутствие, которое он ощутил впервые внутри g.A.I.a незадолго до похищения Марыси.

Ошеломленный этим выводом, он расстегнул ремень безопасности и глубже уселся в кресло. Но ему пришлось снова пристегнуться, когда автопилот собрался съехать на ближайшую парковку. Проблема молота и наковальни вернулась. Не получится удовлетворить обе стороны.

А если бы он нашел другого политика с крайне высоким ПО? Следующее запоздавшее прозрение. Харпад перепрограммировал автопилот на Вейскую, где в старом здании Сейма размещался Варшавский Совет. Парламент Речи Посполитой давно не существовал, с тех пор как города-кольца, входящие в состав Польши, захотели сами принимать законы. Кого волнуют традиции, если после Перемен жизнь усложнилась?

Он вошел в транс, не касаясь уплотнения за ухом. Подумал о Марысе. Внутренности снова закружились. Теперь не он перемещался, а к нему под нос подъезжали профили. Блоки Марыси были с закругленными краями, словно расплавленные — работа воображения. За последние полчаса ее ПО вырос на три пункта. Много, но еще далеко до первого порога. Он проверил нити. Ни одна из них не принадлежала ни Вольфу, ни Юдите. Это еще ничего не доказывало. g.A.I.a. не анализирует состояние реальности, только данные, которые может собрать всеми доступными ей способами. Она не всезнающая, поэтому не всезнающий и Харпад. Жаль, что он не может проверить, где ее держат.

Высунулся следующий блок и прислал ему локализацию. Адрес? Карту? Харпад внезапно узнал, где Марыся. Двенадцатый этаж каменицы на Черняковой. Попасть туда можно без проблем.

Ну приедет он туда и что сделает? Обездвижит горилл Вольфа? Сообщит в полицию? А если ее именно полиция и охраняет? Нет, до двадцати тридцати он не будет ничего делать, иначе может навредить ей.

Он рассматривал фотографию дочери. Красивая. Интересно, как она будет выглядеть через пару лет. В ответ на мысль фотография изменилась. В шестнадцать у нее появится маленький шрам на щеке. Марыся стала старше. Сейчас ей восемнадцать. Красивая, похожа на мать… Под фотографией появилась прокрутка линии жизни. Усилием воли нюхач передвинул ее на двадцать пять. Она выглядела совсем как Рената. Унаследовала ли дочь ее характер? Может, генов для этого недостаточно. Может, для этого она должна встретить кого-то вроде него, этакий катализатор-ключ, чтобы превратиться в чудовище? Может быть, без своего Харпада она останется ангелом. Он передвинул ползунок еще дальше. Внешность изменялась: из девушки она превращалась в зрелую женщину, волосы седели, лицо покрывалось морщинами, наконец, она похудела и исчезла. Время остановилось. Харпад ощутил пронизывающий холод. Он знал точную дату смерти своей дочери. У нее впереди было еще почти пятьдесят лет жизни. Она будет значительно старше, чем он сейчас, но и этого так мало. Чуть не дотянет до шестидесяти…

Он вернул линию жизни в настоящее время. Откуда он знает дату смерти? Откуда этот шрам, который появится через семь лет? Запись не может быть настолько детальной. g.A.I.a не всезнающая. Только если… Но откуда он знает, где держат Марысю? И если он знает где, то почему не знает кто?

Спокойно. Любое необдуманное действие может ей навредить.

Из размышлений его вырвал дождь, барабанящий по крыше. Он пришел в себя, выключил кондиционер и опустил окно. Естественный холод был приятным, даже когда капли попадали в салон. Звуки демонстрации утонули в дожде.

Вольф хотел, чтобы ПО депутата снизился. Однако он не говорил, что он не может потом вырасти. Нет, такие игры точно не вписываются в мышление людей вроде Вольфа.

Харпад стиснул голову руками. Что его толкнуло назвать Юдите фамилию Крушевского? Если бы он тогда знал… Внезапно он вспомнил. Мультик про Даффи имел еще один конец. Когда Даффи снес золотое яйцо и вздохнул с облегчением, бандит показал ему комнату с кучей коробок, приготовленных для упаковки сотен золотых яиц.

Харпад всматривался в матовое, полное движимых теней стекло. Он понял. Если способности единственного настоящего нюхача уникальные, а значит и дорогостоящие, то не может быть и речи, чтобы все закончилось одним заданием. Вольф предложит ему помощь в поиске дочери — «Мы заботимся о наших друзьях», — а на самом деле будет держать Марысю, обманывая его, что это последнее задание, что еще только один раз, что уже почти все…

Он закурил. Нет, Вольф не будет ее держать. Выпустит сегодня в полдевятого, именно в это время, чтобы Харпад не сомневался, что дочь всегда будет невольным заложником. В это же время заговорщики Талинского узнают, что депутат Крушевский не подлежит Элиминации. В результате несколько ближайших лет Харпад проведет в тюрьме за неуплаченные налоги и за парочку других дел, которые найдут при случае. Там нельзя делать многие вещи, а вынюхивать можно. Поэтому он будет гнить в камере, выполнять задания Вольфа, получаемые с утренней овсянкой. Мать Марыси перестанет получать неформальные алименты или взятки за встречи с дочерью, и ничто не помешает ей воплотить угрозу. Марысю он увидит снова, когда станет стариком, а она — взрослой женщиной. До этого момента она успеет про него забыть, а если и будет что-то чувствовать, то только ненависть, что сочилась из ее матери все эти годы. Скотство!

Он выкинул окурок в окно и вышел под дождь. На высоте нескольких метров медленно проплывал дирижабль с рекламой оранжада «Птысь». В такую погоду эффективность подобной рекламы равна нулю.

Он поднял воротник, но капюшон не доставал. На него падали сжиженные выдохи последнего месяца, испарившийся пот и промышленная влажность. Из этого и состояло Облако.

Альтернатива была значительно проще. Если повысить ПО депутата до предыдущего уровня, Марыся точно умрет. Нельзя съесть конфетку и продолжать держать ее в руках. Промежуточный вариант? Его нет. Между повышением и понижением ПО нет средних значений.

Если нет хороших идей, то, может, пора подумать над плохими? Самая безумная пришла сразу. Талинский скрылся от g.A.I.a. в тюрьме. А если бы… Нет, это сумасбродство, нереально. Харпад не обращал внимания на дождь, стекавший ему за воротник. Идея была дурацкой. Это как спрыгнуть с крыши небоскреба, чтобы проверить, точно ли разобьешься.

Как действует трехуровневая система, называемая гиперпревентивностью, в общих чертах знал каждый, потому что когда-то информация была открытой. Гражданин с показателем ПО ниже ста был под незаметным наблюдением Надзора, то есть главным образом через электронные глаза, уши и анализаторы. Под присмотром находились все, а данные непрерывным потоком стекались в базу данных g.A.I.a. После превышения этого показателя человек становился объектом интересов Провокации. Его предавали серии незаметных тестов, подстроенных ситуаций, в которых гражданин либо набирал, либо терял пункты. В основном терял. Когда показатель ПО пересекал отметку сто тридцать семь, человек исчезал в Элиминации. Как это выглядело на практике? Хороший вопрос. Элиминаторы были парамилитарным формированием, но редко действовали открыто. В большинстве случаев они забирали человека по-тихому, без выбивания дверей или выстрелов в воздух. Очевидно, они вели нормальную жизнь, чтобы никто не заподозрил их участие в этом. Привилегии, получаемые от членства в элитных подразделениях, обеспечивали им достаток.

Харпад потер жесткую двухдневную щетину на щеках. Куда попадают после Элиминации? В тюрьму? Умирают? Раньше он над этим не задумывался. Только знал, что элиминированные никогда больше не появлялись в городе. Их картотеки в налоговых закрывались, как у умерших, идентификационные номера исчезали из списков. Аннулировались банковские и почтовые счета, наступала автоматическая процедура передачи наследства. Словом, человек бесследно исчезал.

Идея была безумной — если он обладал возможностью свободного манипулирования ПО, то, чисто теоретически, он мог повысить свой собственный показатель до ста тридцати семи, исчезнуть из полицейских реестров, а потом вернуться, чтобы начать все с чистого листа. Бумажные деньги он мог спрятать, а потом прекрасно на них жить. Если это возможно, если можно пережить Элиминацию, он мог бы безнаказанно послать к чертям Талинского и забыть о Вольфе. Но важнее всего сейчас была судьба Марыси.

В голове гудело от появляющихся альтернатив, любая из которых могла оказаться самой большой ошибкой в его жизни. Итак, по порядку. Он знал, где она. Это уже что-то, но, если он туда поедет, откроет следующую карту: похитители и их заказчик узнают, что он может это сделать.

Дождь внезапно прекратился, закончился, словно кто-то закрутил кран. Харпад поднял глаза. Облако передвинулось за Несолнце. Белый шар вынырнул из-за грязной мглы, наполняя центр города теплом. На границе теплой зоны несколько минут будет дуть ветер, пока давление не выровняется. Небо на короткое время приобрело серо-голубой цвет, подавляя воздушную перспективу Урсынова, висящего в нескольких километрах над его головой. Вертикальные струи дождя заливали теперь Жолибож.

В небе не было птиц. Все погибли спустя несколько лет после Перемен. Не смогли, как люди, приспособиться к новым условиям. Они разбивались о здания, о землю, а главное, о Барьер. Дольше всего продержались воробьи: маленькие, серенькие, незаметные. Но и их время прошло. Харпад знал этих птиц только по фотографиям.

Если задуматься, то в Варшаве вообще не было животных.

Он расстегнул мокрую куртку и вдохнул влажный воздух. Демонстрация исчезла. Его не волнуют их проблемы, у него есть свои. Для начала надо сократить количество неизвестных переменных. Что такое Элиминация? Он иногда видел черные профили, выступающие как пеньки сгнивших зубов из красных областей внутри g.A.I.a. Харпад никогда не рисковал приблизиться, а они со временем перемещались вниз, в районы, в которые он не совался. На них не было надписей, никакой информации. А может, он не замечал? Ведь он не знал, исчезают записи умерших или их хранят в другой базе данных. Если подумать, то он мало знал кроме необходимого для выполнения работы. Те, кто переступил порог в сто тридцать семь, заканчивают свою жизнь на кладбище? Их хоронят, если семья оплакала элиминированного уже давно? Если нет, то что делают с их телами?

Харпад сел в машину и вызвал экран навигации. Черняков? Повонзки? Здравый смысл?

* * *

Комната была стилизована под кабинет Фрейда, а возможно, и другого давно умершего психоаналитика. Она не разбиралась, просто выбрала первую же фамилию из всплывших ассоциаций. Может ли обстановка оказать какое-либо влияние на курс терапии и на сам ее смысл? Она сомневалась. Это все равно что лечить сломанную ногу иглоукалыванием.

Она про себя отметила, что корешки книг на стене — всего лишь фотообои. Зачем тратить больше усилий за тридцать злотевро в час? Комнате присвоен номер тридцать три, и ничего лучше не опишет количество людей, приходящих в клинику. Она сняла обувь и легла на стильную кушетку. Ужасно неудобную, заваленную покрывалами и подушками, а внизу наверняка обычный матрас на каркасе.

Она позволила себе опустить все любезности. Здороваться с автоматом казалось ненужным и странным.

— Не люблю, — признала она после долгого молчания.

— Знаю, — механический голос был нейтральным. — Расскажешь подробнее?

Она была благодарна разработчику, что тот не попытался придать психоанализатору человеческий вид. Это был низкий цилиндр, заканчивающийся оптоэлектронным куполом с несколькими выступающими пластинками, неизвестного для нее назначения. Он стоял на старом шкафу рядом с кушеткой, как солидная металлическая ваза. Или как урна с прахом.

— Я не могу любить, — сказала она, глядя в потолок. — Не могу чувствовать. Моя жизнь пуста. Господи, как же банально звучит…

— Зато как болит, — ответил робот. — Я отлично это понимаю.

Ну да, конечно.

Она заерзала на кушетке и посмотрела на психоанализатор. Он зашевелил пластинками вокруг купола, придавая себе взволнованный вид.

— Сомневаешься в том, что я понимаю? — спросил он. — Ты права. Это только эмпирическая закономерность. Я анализирую слова и жесты, чтобы тебя понять. Ложись поудобнее.

Пластинки задвигались, имитируя улыбку. Как вообще возможно, что несколько движущихся бляшек могут имитировать эмоции? Они даже не напоминали части лица, а все равно изображали мимику.

Она постаралась устроиться на кушетке с большим комфортом.

— Я не помню, когда поняла это. Наверное, будучи еще подростком. Девочки встречались с мальчиками, они нуждались в близости. Я — нет. — Она задумалась. — Мне хватало секса.

— Секс тоже заключается в близости.

Она пожала плечами.

— Речь шла исключительно об удовольствии. Я просила их ничего не говорить.

— Поэтому у тебя нет детей, — психоанализатор сложил пластинки в выражении сочувствия. — Чего ты ждешь от нашей терапии?

— Я понимаю, чего мне не хватает в жизни. Все больше и больше. Я хотела бы влюбиться. Нет, не так… Я хочу ощутить потребность в любви. А потом влюбиться.

— Откуда ты знаешь, что тебе нужно, если никогда не испытывала этого чувства?

— Испытала. Недавно.

— Каким образом тебе это удалось?

Она на минуту задумалась.

— Не могу сказать.

* * *

Повонзковское кладбище стало в три раза меньше после Перемен. Забытые могилы исчезли, освобождая места для живых. Жизнь обычного человека подытоживала алюминиевая урна в маленькой бетонной нише, в одном из стеллажей длиной в полкилометра.

Более рациональная переработка тела на компост оказалась культурно неприемлемой. Обязательна была высокоэнергетическая процедура кремации, при которой значительная часть пыли улетучивалась через дымоход — ее изначально было больше, чем могла вместить в себя маленькая банка. Человеческий прах улетал в атмосферу, чтобы анонимно опасть в виде мутного дождя и впитаться землей, одеждой и волосами живых, осесть горьким вкусом на их губах.

Да, подумал Харпад, все мы крутимся в инбридинговых консервах, вдыхаем чужое дыхание, едим то, что когда-то уже переварили. Так было и раньше, когда еще существовала планета Земля, но тогда у нас было неизвестное безграничное пространство. Пространство — слово, значение которого изменилось после Перемен. Когда-то давно пространство передавалось взмахом руки, указывающим на бесконечность за горизонтом. Сейчас — едва ли жест ладонью.

Повонзковские стеллажи строились параллельно оси Кольца, чтобы избежать искривления перспективы. Они создавали впечатление идеально прямых, серых монолитов с нишами, ждущими каждого жителя Кольца Варшава. Это единственное кладбище, каждый попадал сюда. Харпад не мог отделаться от мысли, что это место предназначено для него.

Облака, отсутствие деревьев угнетало еще больше. Он шел вдоль алюминиевых рядов и выискивал недавние даты смерти. Он запоминал фамилии. Иногда возле урны размещалась фотография, он с неохотой всматривался в нее. Старался не поддаваться царившей здесь атмосфере. У него было задание. Больше всего его угнетали пустые ниши, которые ждали погибших в аварии, от инсультов или инфарктов. Где-то на складе похоронной компании ждали пока анонимные, но готовые к наполнению банки. Урны.

Скамья была втиснута в разрыв между стеллажами, чтобы не портить перспективу. Ладонью он стер воду после недавнего дождя и сел. Остатки влаги пропитали брюки. Неподалеку сгорбленная старушка в черном пальто зажигала лампадку на полке, до которой едва могла дотянуться. Химический свет вместо стеарина и фитиля. Она кинула на нюхача бесцветный взгляд человека, живущего по привычке. Затем старушка отвернулась, протерла бетон, протерла алюминий, потом метелкой смела влажную пыль с тротуара. Но этого недостаточно. Ей не хватало хотя бы клочка бумажки, принесенного ветром, который она могла бы убрать. Сухая масса старого тела скоро окажется в алюминиевой банке рядом с ее мужем. А разум? А душа?

Она стояла с опущенными плечами напротив урны.

Харпад закрыл глаза. Рука дрогнула, по привычке он хотел потянуться за ухо. Сдержался.

Марыся смотрела на него из мягкого блока зеленого профиля. Восемьдесят пять. Со злости он пообещал себе, что кто-то за это ответит. Урезонив гнев, мужчина сосредоточился на задании. Напомнил себе фамилии из нескольких урн, недавно наполненных прахом. Ничего. Не помогли даже фотографии. Это были чужие люди, он не знал их, никогда не встречал. Найти их в дебрях профилей внутри g.A.I.a. оказалось невозможным. Медленно проплыл перед ним профиль старушки, которую он видел минуту назад. Ее ПО равен тридцати пяти, она не могла нарушить закон никоим образом, ее жизнь составили сонные ритуалы, которые никому не угрожали и никого не побуждали к совершению преступления. Должно быть, она проводила тут полдня, пытаясь найти себе занятие, в ожидании залетного мусора, который можно было убрать.

А если подтолкнуть ее показатель к ста тридцати восьми? Сколько времени пройдет, пока до нее доберутся элиминаторы? Как это выглядит? Быстрая полицейская операция или тихая работа, ловушка, неожиданная атака, пока никто не видит? Жалко женщину. Жалко, хотя она уже свое отжила. Ничего интересного ее не ждет, только коротание дней до конца существования. Несмотря ни на что, жалко.

Харпад удивился. Он мог бы здесь и сейчас толкнуть никому не нужную старушку в объятия Элиминации и посмотреть, как это работает. Мог получить ответы. Но он этого не сделал. Профиль одинокой Стефанской уплыл в зеленую бесконечность внутренностей g.A.I.a.

Нет, это должен быть кто-то, кого он знает. Он подумал о Юдите. Ее профиль сразу подплыл к нему, волоча за собой десятки нитей. Она ему немного нравилась, хотя они с Талинским были для него угрозой. Возможно, совесть, о наличии которой он только сейчас начал догадываться, меньше бы ему досаждала, если бы он использовал их и осуществил плохой сценарий. А что если он навлечет на себя гнев организации, стоящей за ними? Он толкнул ползунок возраста Юдиты, чтобы собраться с мыслями и развеять сомнения. Тот не шевельнулся. Значит, закон анонимности g.A.I.a. не позволил заглянуть в будущее полицейской.

Нет, он должен найти кого-то другого.

Есть… Стиснутые губы и прищуренные ненавистные глаза. Гримаса превратила ее красивое лицо в злобную маску. Сейчас… это не его воображение, она на фотографии действительно выглядела так, словно ненавидела весь мир. Интересно, это потому, что он только так видел Ренату, или потому, что фотография случайно оказалась в базе данных? А может, паразитирование во внутренностях g.A.I.a. позволяло выбрать любую фотографию из всех доступных? Модифицировать их? Ее ПО девяносто один. Поделом тебе, сука! Первая хорошая новость за долгое время. Ее профиль напоминал бесформенную, покрытую пульсирующими волдырями глыбу застывшей зеленой магмы, щупальца которой вползали даже на нити.

Он смотрел на три цифры: 091. Достаточно повернуть первую… Едва заметное касание. На удивление, он не смог этого сделать. Что-то его останавливало, хотя раньше он мечтал о подобном. Сосредоточился на ползунке ее жизни. Толкнул его вправо. Без результата. Или он что-то делал не так, или имел доступ только к будущему Марыси. А может, он случайно активировал какие-то меры безопасности. Харпад передвинул ползунок влево, в прошлое, когда их брак еще не распался. Лицо на фотографии изменилось на то, каким он его почти не помнил. На него смотрела женщина, которую он любил.

Которую он когда-то любил.

Профиль медленно удалился и исчез с неизмененным показателем ПО девяносто один.

С противоположной стороны надвигалась большая угловатая глыба профиля человека, известного ему как Вольф. Твердыня без изображения владельца нависла над ним. Разве он вызывал ее? Наверное, неосознанно. Не было фотографий, не было даже места для них. Он подумал, что это результат его страха, а не конструкция базы данных. Харпад не знал, все ли здесь является его личным воображением, собственным интуитивным интерфейсом, создаваемым по мере того, как он познавал окружающее пространство. Наудачу толкнул ползунок жизни влево. Выскочила фотография шестнадцатилетнего Вольфа. Худой блондин с жестким взглядом серых глаз. Ужас лицея. Он определенно знал законы этого мира, если смог утаить свое лицо, в то время как другим по силам только зависание на порносайтах в Сети. Вывод напрашивался один — за все время ни одна камера не зарегистрировала его образ.

От профиля Вольфа отходили сотни нитей. Харпад предпочитал не проверять, куда они ведут. Он не знал их природу, возможно, он сформировал их собственным воображением, чтобы проиллюстрировать очередные параметры внутренностей. В самих нитях должна таиться дальнейшая информация. Недостаточно нарисовать линии на таблице. Информации должно быть больше: кто, кого, когда, зачем и почему? Нить, едва различимая, связывала Харпада с Марысей и означала совсем иное, чем та, что вела к Юдите. Марыся была связана с ним линией, но еще со своей учительницей математики и с Вольфом, хотя ничего не знала про его существование. Нити выглядели похожими — бесконечно тонкие линии, исчезающие в зеленой перспективе. Из профиля Вольфа свисала одна нить, ведущая в никуда. Харпад только через время понял, что она не обрывается, а уходит вниз, в туманные области. Что там было? Он никогда раньше не видел нити, уходящие вертикально вниз.

Показатель ПО Вольфа был скрыт или размещен с противоположной стороны. Харпаду вдруг показалось, что касаться этого профиля — очень плохая идея. Поэтому он отодвинулся, чтобы собраться с мыслями. Он должен найти кого-то знакомого, чья судьба не будет для него тайной.

Он по очереди приближал к себе известных ему людей, о которых вспоминал, и отбрасывал их. Наконец, стало ясно, что он не может никого толкнуть в объятия Элиминации.

Тогда ему в голову пришел еще вариант. На первом этаже дома, где жил Харпад, был киоск Марьяна Жепецкого. Хромой и подслеповатый пенсионер был сонным грубияном, однако не лишенным смекалки, этой вульгарной замены интеллекта, благодаря которой у него всегда были деньги. Правда, смекалка блокирует дорогу к по-настоящему большим деньгам. Встреча с местной бандой, произошедшая много лет назад, после которой Жепецкий и начал хромать, не научила его простой истине — не стоит рисковать всем из-за маленькой прибыли. Бандиты, даже местные, не любят, когда их дурят. День без клиента, обманутого на пару еврокопеек, был потерянным днем. Старый дурень до конца не понимал, что был в Провокации. Он думал, что это счастье улыбнулось ему, когда нашел на лестнице смятую банкноту. Он, конечно же, поднял ее и спрятал в карман. Счастье улыбалось ему еще четыре или пять раз, пока за ним не пришли посреди ночи. Неизвестно, что сделали со старухой Жепецкой. Она проснулась утром. Ее причитания прекратились, когда она поняла, что старый скряга, кроме дырявых штанов и носков, прятал под подушкой счет, как менеджер корпорации «Элемис». Она сразу же купила квартиру получше и переехала.

Марьян Жепецкий попал в Элиминацию две недели назад.

Харпад подался туда, куда очень не хотел. В место, которое иногда видел внизу под темными пятнами, напоминающими Барьер с небольшого расстояния. Если бы пространство имело запах, то это был бы смрад эксгумированного трупа. Кружение между черными блоками в черной пустоте над туманными неизвестными областями было каким-то неспокойным и вместе с тем… отталкивающим. Он не знал этих людей, проходя мимо случайных профилей-надгробий. Он не знал, живы ли они. Мог бы раньше проверить три рахитичные ниточки Стефанской, есть ли среди них та, что вела к ее умершему мужу. Сейчас было слишком поздно. Не было никаких нитей. Тут профили были лишены параметров, были черными, как и воздух. Не хватало только адских огней, которые вырывались бы снизу. Нюхач подозревал, что если сейчас уйдет отсюда, то уже никогда не вернется.

Нашел нужный профиль с трудом. Обгоревшие и неразборчивые цифры, возможно, были его воображением. Расплавленные барабаны с цифрами удалось повернуть на случайный показатель семьдесят три. Ничего не произошло. Вообще ничего. Он подождал немного, стараясь не смотреть на клубящуюся внизу грязную мглу. Он не знал, как тут считать время и отвечает ли оно течению времени в реальности.

И внезапно он ощутил на себе чей-то взгляд. Нет, это был не взгляд. Кто-то сосредоточил на нем внимание. Он чувствовал такое раньше, хотя не так сильно, как сейчас. Только знал, что это незнакомец.

Харпад открыл глаза и вздохнул с облегчением, как после кошмарного сна.

В пяти метрах от него лежала вдова Стефанская. Он сорвался с лавки. Тело старушки лежало в неестественной позе, на боку, с рукой, согнутой под корпусом. Она бы не легла так, чтобы отдохнуть. Камеры! Он не проверил раньше. Его инстинкты, похоже, в последнее время притупились. Сейчас уже поздно озираться. Поздно притворяться, что ничего не заметил. Он стоял над трупом, что было самым плохим решением из всех возможных.

Он выругался и приложил два пальца к шее старушки. Касание морщинистой, покрытой пятнами, мягкой кожи вызвало у него дрожь. Ничего. Он сглотнул внезапно густую слюну. Желудок напомнил о тяжелом пробуждении. Харпад с трудом справился с тошнотой, оперся на холодный бетон и несколько раз глубоко вдохнул. Он снял кепку и провел ладонью по влажным от пота волосам. Несолнце светило все сильнее. Харпад огляделся. Ни души вокруг, но это только вопрос времени. Он отошел на несколько шагов, вернулся. Пустота в голове заставляла его чувствовать себя трехлетним ребенком над разбитой вазой. То, что его сейчас никто не видел, ничего не меняло. Когда он сюда заходил, его точно где-то зарегистрировали. В воротах, правда, не было портала, но снаружи, на открытом пространстве, он точно попал в кадр нескольких камер ближайших магазинчиков, проезжающих машин коммунальных служб. Машины… Позиция каждого транспортного средства анализировалась системами управления дорожным движением. Эти данные легко проверить. Если они найдут труп, проверят всех, кто побывал в этом районе. Харпад был здесь, если тут был его автомобиль. И что теперь? Спрятать тело? Где? Он глазами пробежал по рядам маленьких ниш, сравнил с размерами тела старушки. Без шансов. А тут только ниши и лавки! Закопать нет возможности, все забетонировано. Закинуть на верх стеллажа? Не сможет, старушка весит килограмм сто. Вот была бы загадка для следователей!

Парадоксально, но забетонированное кладбище казалось ему худшим местом, где нужно избавиться от тела.

Сообщение о происшествии было бы равнозначно признанию вины и означало арест. Как бы он объяснил причину визита на кладбище? Нет, он не мог себе этого позволить, пока не освободит Марысю. Пустота в голове превратилась в галоп хаотичных, нерациональных идей, из которых неожиданно выскочило решение тайны всезнания Вольфа. Он имеет доступ к данным системы управления дорожным движением, поэтому и к актуальному положению Триумфа. Вот откуда он узнал вчера про зоопарк.

Вольф… Он сказал, что они заботятся о друзьях.

Харпад вздохнул, вытащил коммуникатор и набрал сообщение, с трудом справляясь с дрожанием рук: «У меня проблема». Ответ пришел почти сразу.

«Не через коммуникатор».

«Это срочно».

«Включи кодировку».

Он понял, что речь не о стандартной кодировке программного обеспечения коммуникатора, а о программе, которую установил. Он отметил соответствующую опцию и написал:

«Я на кладбище. Старуха мертва. Это не моя вина, но я был рядом. Не знаю, что делать».

Кто-то появился в ста метрах от него, на перпендикулярной аллейке. Бурый плащ исчез до того, как нюхач успел испугаться. Он вздрогнул, когда запиликал коммуникатор:

«Отправь свою геолокацию. Посади тело на лавку и медленно уходи с кладбища».

На лавку… Конечно. Просто, как просто! Сообщение исчезло, как только он его закрыл. В ответ отправил свое расположение и встал над телом.

Нужно его коснуться.

Он провел ладонями по лицу и быстро огляделся. Безлюдней, чем сейчас, уже не будет. Он набрал воздуха, перевернул тело на спину и встал над ним. Схватил полы пальто и немного приподнял. Застонал и опустил его. Так он не сможет. Он снова огляделся. Кто-то приближался со стороны Повонзковской улицы. Еще одна старушка, в этот раз в неуместном для этого места ярко-розовом плаще. Семьдесят метров. Только бы у нее было плохое зрение.

Он обошел труп со стороны головы и подсунул руки под мышки бывшей вдовы. Немного приподнял, голова откинулась назад, и мертвые глаза уставились на Харпада. Он разжал руки. Тело упало, а руки старушки, опираясь о его запястья, поднялись, словно мертвая Стефанская пыталась похлопать в ладони. Харпаду стало плохо.

Розовый плащ приближался, к счастью, медленно. У нее действительно было слабое зрение, потому что от нюхача с трупом ее отделяло не больше пятидесяти метров.

Он снова попробовал, в этот раз подставив под спину Стефанской колено. Обнял тело и потащил в сторону лавки. Удалось переместить ее на полметра. С очередным рывком голова покойницы прикоснулась к его щеке. Он чуть не закричал. Он наклонил голову, чтобы холодное ухо касалось его кепки, а не кожи.

Через несколько рывков труп сидел, прислонившись к лавке. Сейчас самое трудное. Он обошел лавку с задней стороны, подхватил Стефанскую под мышки и потянул вверх. Его позвоночник отозвался болью. Он проигнорировал это и потянул сильней, усаживая, наконец, тело на скамейку. Он присел на корточки, поставил ее ноги ровно, сложил руки в как можно более естественную позу и оценил результат. Покойница выглядела так, словно задремала. От этого он бы уже никогда не оправдался, уже не мог сказать: «Это не я». Он оставил массу следов, отпечатки пальцев на гладком бетоне. Можно ли снять отпечатки с бетона? А с лавки? А волокна ткани? Эпидермис? Он посмотрел на ладони, ободранные об ткань пальто и бетон. Он знал, что если люди Вольфа не придут в ближайшее время, он попал.

Звук шаркающих шагов приближался. Харпад краем глаза заметил розовый плащ. Он сел на лавку, стиснул зубы, чтобы не издать ни единого звука и… схватил труп за руку.

Старушка медленно прошаркала рядом, кинув на него ничего не выражающий взгляд. Точно так же на него смотрела Стефанская пятнадцать минут назад.

Он подождал, пока женщина отдалится на несколько метров, встал и пошел не оглядываясь. Самым спокойным шагом, на какой только был способен, с трудом заставляя себя не бежать, он подошел к Триумфу. Когда упал на сиденье, непроизвольно посмотрел в зеркало. Заднее было пустым. Возле ворот остановился синий Жук технической службы города. Из него вышло двое мужчин в комбинезонах, из багажника вытащили четырехколесную тачку и быстрым шагом исчезли за кладбищенской стеной. Вот как это делается.

Харпад лишь сейчас ощутил, что намок от пота, а руки тряслись, как у наркомана при ломке. Позвоночник пульсировал тупой болью. Из бардачка он достал антибактериальные салфетки, которые всегда возил с собой, и методично вытер ладони. Потом сделал это еще раз. Вытащил из кармана коробочку с лекарством и, не запивая, проглотил две таблетки обезболивающего. Харпад немного успокоился, и до него наконец дошло, что произошло. Старушки умирают сами по себе. Никто не открывает следствия в деле старушек, которые умерли на кладбище.

Он задал компьютеру случайный пункт назначения в старые районы и откинулся в кресле, ожидая, пока лекарство подействует.

VII

Юдита поднесла стеклянную ампулу с прозрачной жидкостью под лабораторную лампу.

— Не спрашивай, как это работает, — мужчина в белом фартуке покачал головой. — Это не наша технология. С момента вскрытия ампулы нано будет активно не более получаса. В сухом помещении и того меньше. До тех пор, пока хватит водяной оболочки. Когда этот тонкий слой испарится, метабелковая изоляция разрушится и нано выйдет из строя. У тебя полчаса с момента открытия ампулы.

— Он должен это выпить?

— Достаточно капли.

— Сколько времени оно будет действовать?

— Организм сразу начнет бороться. Цитотоксические Т-лимфоциты воспримут нано как вирус, потому что нано похоже на вирус. Перестанут действовать через неделю, может две, все зависит от иммунитета. Бывает, что уже через два дня.

Она огляделась в подсобке полицейской лаборатории. В углах помещения, высоко на стеллажах стояли ящики и матовые контейнеры. За стеной из молочного стекла шла оживленная дискуссия о превосходстве электронных модулей Elzab над модулями Elwro.

— Это безопасно, — догадался он о том, что взглядом искала девушка. — Я занимаюсь надзором, знаю, как это работает.

— А как объяснишь отсутствие этого? — она спрятала ампулу в карман.

— Стекло иногда бьется. Сейчас мы в расчете?

Она усмехнулась и вышла.

* * *

Темнело, а косые полосы воды, как большая метла, надвигались с севера. Будет дождь. Или короткая морось, или ливень, это невозможно предугадать. Харпад посмотрел на экран коммуникатора и нажал соответствующее поле. Он приближался к Бемову, где уже объявили осадки. Верхние этажи небоскребов на Воле охватила резко конденсирующая влага. Все равно, пусть идет дождь.

По мере того как боль утихала, к нему возвращалась ясность ума. Харпад знал, что двигается по незнакомой местности, где правят другие законы, и его интуиция ничем не поможет. Он хотел как можно быстрее ехать к Марысе и сделал бы это, если бы не рациональная оценка ситуации. Он не мог ее освободить, у него даже оружия нет. Лучше для дочери, если она останется там до полдевятого, что-то должно случиться в это время. Пусть план похитителей действует. Харпад знал, что только от него зависит, какой ПО будет у Крушевского, это имело решающее влияние на ход событий. Как и на судьбу Марыси.

Пиликнул коммуникатор.

«Что собираешься делать, скотина?»

Он стиснул зубы. У него не было сил с ней ругаться.

Он наклонился к коммуникатору, пока не ощутил боль в спине. Продиктовал сообщение как можно спокойней:

— Это и моя дочь тоже, поэтому доверься мне в этот раз.

Он почти кинул коммуникатор в лобовое стекло. И что в этой бабе он когда-то нашел?

Харпад вздохнул. Нужно тщательно все изучить, чтобы не совершить ошибку. Если бы перед смертью вдовы Стефанской он передвинул ее показатель, что и собирался сделать, то сейчас бы считал, что Элиминация состоит в немедленном убийстве людей. Но это не так. Что ж, придется забыть про добровольную Элиминацию. Слишком много неизвестных, слишком рискованно.

Случайным пунктом назначения оказался въезд на двухэтажную полицейскую парковку. Он посмотрел на экран и понял. Перед кладбищем он разнервничался и совершил ошибку, выбрав историю. Триумф был вчера в этом месте, после аварии на Вислостраде.

Он выбрал контакт «Талинская» и написал ТС:

«Давай встретимся выпить кофе. Я поблизости».

Он мог бы войти в транс и отыскать ее, но есть способ проще, например адресная книга. Он вписал «Юдита Талинская» и тут же получил все актуальные данные. И чего стоила эта защита анонимности, если все так просто? Если он справился, то g.A.I.a. тем более с этим не имела проблем. Однако ПО полицейской был низким.

Он отправил локализацию кафе с другой стороны улицы. Сел за одним из свободных столиков.

Она не ответила, но Харпад знал, что она придет.

Ждал меньше десяти минут.

— Мы не можем вот так встречаться, — Юдита осторожно огляделась и села. — Сюда приходят мои коллеги.

— Разве ты не можешь выпить кофе со знакомым, — он заставил себя улыбнуться. — Пусть это выглядит так, словно ты мне нравишься.

Он вызвал на коммуникаторе меню кафе и выбрал два латте. За прилавком послышался шум кофемолки.

— Я немного занята, — она бросила взгляд на улицу. — Говори.

— Как лучше всего заявить про похищение?

Она убрала прядь волос за ухо.

— Кого-то похитили? Я этим не занимаюсь.

— Это теоретический вопрос. — Он потер руки. — Чтобы знать на будущее.

— Можно отправить сообщение с детальным описанием случившегося или прийти в участок лично. В обоих случаях обязательно будет допрос. — Вдруг до нее дошло. — Речь о Марысе?

Он не ответил, смотря ей в глаза. Затем перевел взгляд на маленького робота, приближавшегося с двумя кружками. Девушка дотронулась до его ладони, но быстро отдернула руку.

— Когда это случилось? — спросила она другим тоном.

— Утром… после полудня. Я поздно встал.

— После нашей встречи на Мокотовском поле?

— Да.

На лице Юдиты возникло облегчение. Она не знала, что Харпад может манипулировать показателем ПО, поэтому для нее хронология означает, что информация про Крушевского правдива. Шантаж не работает в обратную сторону, они бы не заставили нюхача предоставить фальшивые данные. Может, она и лисица, но если так, то неопытная.

— Знаешь, у кого она? — спросил он.

Губы Юдиты дрогнули.

— Речь не идет о нас, — ответила она медленно. — О наших семьях, друзьях. Речь идет о будущем.

— Меня волнует моя дочь.

Она покачала головой.

— Все не так просто. У всех есть кто-то близкий.

— Прекрати! Я говорю про Марысю.

Несколько человек за соседними столиками посмотрели на них. Юдита наклонилась, положила ладони на предплечья Харпада и сказала, понизив голос:

— Если я скажу, что это изменит?

— То есть ты знаешь? — спросил он. — Знаешь человека с сигарой, прячущегося в тени?

— Я знаю, про кого ты говоришь, но ничего не могу сделать. Он вне нашей досягаемости.

— Как это вне вашей досягаемости?! У него моя дочь!

Юдита опустила голову, убрала руки.

— У него когда-то был брат-близнец. Они управляли молодежной бандой и были неуловимы. Это легенда передается у нас в отделении, и неизвестно, сколько в ней правды. Это было очень давно, ты не найдешь никакой информации на эту тему. После тридцати лет все старые записи из полицейской картотеки удаляются, остаются только легенды. Мы не могли их схватить. Это сделала Элиминация. Они забрали одного брата, второй исчез. С того времени его не зарегистрировала ни одна камера, никто его не видел. По крайне мере, никто после этого не выжил. Не знаю, хороший ли это способ обмануть Элиминацию, но точно хороший, чтобы исчезнуть из картотеки Надзора. Поэтому для нас его не существует.

Харпад опустил голову и посмотрел на кружку с кофе.

— Твоя жена… — начала Юдита. — Она правда такое чудовище?

— Есть разные виды чудовищ. Некоторые имеют много обличий — на все случаи жизни.

— Ты встретился со мной, чтобы проверить, не имеем ли мы какое-то отношение к похищению Марыси, правда? — Она посмотрела ему в глаза. — Не имеем. Мы не работаем так. Мы занимаемся… — Она замолчала на мгновение. — Ты всегда думаешь только о том, что тебе нужно? О том, что касается только тебя?

Странный вопрос. Он сделал глоток кофе и пожал плечами.

— Ты никогда не задумывался, откуда берется кофе, который ты пьешь? — настаивала она.

Он посмотрел в кружку, потом на нее. Она с неодобрением покачала головой.

— Там, на Мокотовском поле, ты сказал правду? — спросила она.

Какая разница? Все лгут. Ложь естественнее, а правда — искусственное творение, предоставление кому-то собственного видения ситуации, это брешь в безопасности.

— ПО Крушинского — сто тридцать три? — спросила она.

Он крутил кружку в руках.

— Тогда было столько…

Она кивнула. Встала, но наклонилась к нему.

— Не заявляй про похищение, если хочешь получить дочь. Если мы думаем об одном и том же человеке, сделай, что он говорит, и жди. Ничего не заявляй. Никто ничего не сможет сделать.

Она вышла, оставив нетронутый кофе.

Он проводил ее взглядом. Он не солгал, хотя… что такое ложь? Говорить неправду? Это можно сделать неосознанно, так что нет. Тогда ложь — это передача информации, несоответствующей фактическому состоянию. Этого он тоже не делал. Тогда он сказал правду, но одновременно ввел Юдиту в заблуждение.

Что тут, собственно, произошло? Она выкинула карты на стол и сдала партию. А может, сбросила, думая, что и так выиграет.

Он остановился перед кафе и огляделся. Из-за облаков вышло Несолнце, значит, через пару минут станет жарко. У него сложилось впечатление, что много лет назад изменения погоды не были такими внезапными. А может, это просто старость?

Он посмотрел на припаркованный Триумф, над чем-то интенсивно размышляя. Только минуту. Вытащил коммуникатор и дистанционно отправил машину по случайному городскому маршруту. В центральных районах кружение было дешевле, чем парковка, — идиотское решение во времена автопилотов. Он развернулся на пятках и пошел в сторону ближайшей станции метро.

* * *

Тут тоже стояли ново-старые каменицы, копии уничтоженных в других районах города во времена Варшавского восстания и позднее коммунистическими градостроителями. Здания претерпели такие же метаморфозы, что и все остальные. У них появилось несколько дополнительных этажей меньшего размера, чтобы без внушительных затрат получить больше жилой площади. Старые индустриализированные Иерусалимские аллеи существовали и дальше. Торговые центры ужали и спихнули вглубь спальных районов. Массовое потребление не умерло, хоть и было подавлено расчленением цивилизации; оно перешло в состояние летаргического сна. Этот стиль жизни не мог умереть, потому что никто не знал, чем заменить религию «иметь больше». Создать четырехмиллионную коммуну общество не позволило бы, национализм не имел смысла из-за отсутствия угроз и возможности экспансии. Другого плана не существовало. Городской ВВП рос очень медленно, и то только потому, что правительственные экономисты манипулировали с методом его расчета.

Харпад шел очень медленно, подстраиваясь под скорость других прохожих, чтобы не выбиваться из толпы. Делал это инстинктивно. Никакой спасательной миссии, скорее рискованный способ удостовериться, что дочери ничего не грозит.

На границе центра, Воли и Охоты жили иные люди. Художники. Несмотря на близость Барьера, который маячил холодной серостью в перспективе улиц, этот район не превратился в трущобы. Жители заботились о том, чтобы тут не появлялись нежелательные элементы. Они хотели сохранить привычный им стиль жизни, даже если он был непонятен для других варшавян. Были даже те, кто жил в домах с окнами, выходящими в вечную черноту космоса.

Это тут, на другой стороне проспекта. Пятнадцатиэтажная каменица с фасадом из красного клинкера до Перемен имела не больше пяти-шести этажей. Марысю держали на шестом этаже со стороны фасада, справа от лестничной клетки. Откуда он знал? Просто знал и был в этих знаниях абсолютно уверен.

Харпад не остановился, не посмотрел вверх, это было бы слишком подозрительно. Вместо этого он свернул к двери дома напротив. Домофон не работал, но двери открылись, когда он их толкнул. Он вошел в холодный холл. Пол был украшен стертой мозаикой из белых и коричневых плиток. Трехпролетная лестница окружала выложенную сеткой шахту старого лифта. Интересно, каменица после Перемен была восстановлена в первоначальном виде или ее создали под влиянием нового веяния? Мозаика на полу тогда тоже была сплошной и гладкой, а двери квартир не были обшарпанными? Он пытался занять голову чем угодно, кроме мыслей о Марысе.

Поравнялся с дверями лифта. Нужно на шестой этаж, но в кабине точно есть камера. Он неохотно потащился к лестнице. Минимизация рисков. Поднимался без спешки, потому что боялся вида из окна, там, наверху. Уже на четвертом этаже его сердце колотилось, а пот стекал по спине. Вот он, результат пьянства, полного пренебрежения в течение года своим состоянием и перевозки собственной задницы в автомобиле с кондиционером. Он остановился на площадке перевести дыхание.

Где-то наверху хлопнула дверь, на лестнице раздались шаги. Из-за шахты лифта показалась пожилая женщина с пятнистой борзой на страшно худых ногах. Незнакомка и сама была худой, словно питалась только зеленым луком и воздухом. Она остановилась, не доходя несколько ступенек до нюхача, и поджала накрашенные губы. Пес тоже следил за ним — он был слишком глуп, чтобы сделать что-то еще. Это был робот без защитных функций.

— Фигура… — Харпад заставил себя улыбнуться.

Губы женщины несимметрично дернулись. Это объясняло, что он делает в пролете между этажами, но не в самой каменице. Однако этого хватило, чтобы женщина и ее пес пропустили его без слов. Даже если бы они вызвали полицию, что с того? Он не сделал ничего плохого.

Мужчина посмотрел вверх, но не двинулся с места. А знает ли g.A.I.a. все то, что должна знать, или только экстраполирует из обрывков информации? Уже через мгновение выяснится, сможет ли она локализировать ребенка с точностью до нескольких метров. Он отдохнул и пошел дальше. Уже начинал жалеть, что пришел сюда. Лучше бы сидел в баре и ждал до восьми тридцати. То, что он увидит через окно, не поднимет ему настроение и никак не поможет дочери.

Харпад прошел шестой этаж и остановился только между этажами. Посмотрел на дом напротив и замер с ладонями, прижатыми к деревянному подоконнику. Она была там, сидела за столом с какой-то женщиной и еще одной девочкой с рыжими волосами. Они втроем смеялись. Похоже, во что-то играли, потому что Марыся передвигала на столе какие-то мелкие элементы. Без бинокля он больше ничего не смог рассмотреть. В комнате слева сидело трое мужчин — один занятый коммуникатором, двое разговаривали. Они даже не закрыли окна — не боялись, что кто-то увидит. Он вздохнул с облегчением. С малышкой ничего не случится, если она заложница профессионалов. Они отпустят ее к девяти, когда произойдет то, что должно. Он сделал то, что от него требовалось, они убедятся в этом через пару часов. Тогда все вернется на круги своя.

Откуда он знал, что тут будет окно, через которое он увидит дочь?

Не было времени над этим размышлять. Внизу раздался топот двух пар ботинок. Кто-то бежал по лестнице, и Харпад был уверен, что бегут за ним. Он отступил от подоконника и посмотрел на лифт — кабина стояла внизу. Не успеет сюда подняться. Он мог побежать вверх, но его схватят через два этажа. Стучать в случайные двери плохая затея — только полиции здесь не хватало. Ничего другого он не придумал. Время поджимало.

Он подошел к балюстраде. Их уже было видно через стальную сетку и механизмы лифтовой шахты. Выносливость и сила точно поддерживаются химически. Он отступил от перил и посмотрел через плечо на каменицу напротив. Трое мужчин стояли возле окна и смотрели на него.

Они ничего мне не сделают, я им нужен. Иначе зачем они похитили Марысю?

Двое неизвестных преодолели последние ступени. Без отдышки и следов усталости они остановились в метре от Харпада. Квадратные, стероидные рожи с равнодушным взглядом, костюмы, заполненные мышечной массой. Сопротивление не имело смысла — их рефлексы были на высоте. Нюхач оперся на перила и сглотнул слюну. Старался не показывать страх. Один из горилл приблизился, и Харпад инстинктивно напряг мышцы пресса. Он чуть не задохнулся. Мужчина, удерживая его, ударил еще два раза. Только потом задал вопрос:

— Ты чего сюда приперся?

Он отпустил Харпада и позволил ему упасть на колени. Нюхач не сразу смог вздохнуть. Бьют не со всей силы, промелькнуло в голове. Я им нужен.

— Увидеть дочь…

Мужчина взял его за подбородок и уставился равнодушным взглядом.

— Откуда ты узнал, где она?

Харпад и сам бы хотел это знать.

— Предчувствие.

— Предчувствий не существует. Откуда узнал?

— Предчувствие…

Он встал. Но поздно осознал, что они воспримут это как провокацию. Следующий удар в живот снова заставил его упасть на пол. Он дышал поверхностно. Они ничего мне не сделают. Я им нужен.

— Ваш шеф нанял меня из-за того, что у меня есть предчувствия.

Он смотрел в пол. Не знал, что они собираются делать. Они стояли неподвижно.

— Откуда узнал?

Паршивые из вас собеседники. Я уже сказал.

Нет, он этого не сказал. Но они и так его не убьют, он им нужен. Хотя это не спасет от очередных болезненных ударов.

Первый из горилл поднял его за куртку.

— Откуда узнал?

Харпада внезапно осенило. Они не блещут интеллектом и ничего не знают о планах Вольфа. Их задача охранять Марысю, а нюхач встал у них на пути. Они убьют его, ведь так легче. Убьют, потому что не подозревают, что Вольф сделает с ними.

— Про это я могу говорить… — он застонал, — только с вашим шефом.

Минута молчания. Горилла что-то понял, потому что вместо удара вытащил коммуникатор и навел объектив на Харпада. Кому-то отправил фотографию и перешел в состояние спокойного ожидания, из которого его вывел только сигнал полученного сообщения. Он посмотрел на экран и сказал тем же равнодушным тоном:

— Через десять минут ты должен быть на другом конце города. Не возвращайся сюда.

— А что с дочерью?

Они развернулись и медленно спустились по ступеням. Харпад поднялся, рукавом вытер рот. Он хотел посмотреть в окно, но сдержался.

Поднялся на этаж и встал возле дверей лифта. Его уже не волновала камера. У него было странное впечатление, что те двое ждут его на два этажа ниже, чтобы еще раз приложить. До того как он нажал на кнопку лифта, высоко вверху раздался лязг архаичного движка. Тросы задрожали, и кабина начала подниматься по оси вращения Кольца Варшава. Нюхач сглотнул слюну и отступил на шаг. У него болели живот и ребра. Он не хотел повторения. В голове уже появился ответ на вопрос, откуда узнал. Теперь он был решительно настроен сказать.

Лифт остановился. Двери, скрипя, разъехались. Из кабины вышла худенькая женщина с худой борзой. Она задержалась на пороге, заметив его пристальный взгляд. Харпад прошел мимо нее и побежал по ступеням.

* * *

Часы над дверями комнаты без окон показывали половину шестого. Бетонные стены с едва видимыми следами штукатурки дышали холодом. Юдита сидела за столом и раздумывала, как начать.

— Я рад, что ты приехала, — сказал сидящий напротив Талинский, — но ты должна быть там и следить за последними приготовлениями.

— Я заступаю через полтора часа. А перед этим хотела поговорить лично. Электронная коммуникация может быть под контролем.

Она встала и сделала несколько шагов вдоль бетонных стен. Села на кровать.

— Есть способ, — сказала она тихо. Опустила голову и закрыла лицо руками. — Есть способ проще выполнить последний пункт плана. Лучше, чем твой. Надежней. Не знаю, как я могла вообще об этом подумать, но способ есть.

Мужчина подошел и погладил ее по голове. Она смущенно усмехнулась.

— У нас мало времени, — он посмотрел на часы. — Говори.

* * *

Вальдемар Крушевский сидел за рабочим столом в своем офисе на Праге и просматривал виртуальные документы, парящие над столешницей. Полупрозрачные, они накладывались друг на друга, пока он не придвинул один из них ближе. Наверху, в полусантиметре над рапортами о состоянии баланса кольца, висели две простые таблички.

— У меня два списка, — сказал он, хотя кабинет казался пустым. — Я выписал себе, чтобы легче запомнить. Двенадцать самых важных дел, которые необходимо уладить в течение следующей каденции. Это левая сторона таблички. Справа я записал те дела, которые я должен пообещать уладить, потому что люди хотят это услышать, несмотря на то что половина из них вредна для Варшавы. Оба списка имеют три общих пункта. Я продолжаю спрашивать себя, как так вышло, что мы до сих пор не… вымерли, — он хотел сказать «не исчезли с поверхности Земли», но именно это и случилось. — Что за дьявольский механизм заставляет нас совершать столько ошибок, полностью осознавая их. Словно мы служим капризному, избалованному ребенку, а не обществу взрослых людей, которые могут мыслить категориями причин и следствий. Существует более прогрессивная модель управления Кольцом — корпоративная. Никто в здравом уме не предложит такое, потому что это угроза непобедимой системе. Угроза святой демократии. Я даже не собираюсь это записывать в своем списке пожеланий, потому что это бессмысленно. Если я скажу что-то в таком духе, все накинутся на меня, мол, я планирую атаку на демократию. А тем временем правда в том, что глупцы выбирают плохих представителей, хитрожопых, которые потом плохо руководят. А плохо руководят именно потому, что они хитрожопые. Я знаю, меня тоже выбрали. Тут к власти по-другому не придешь. Это не продвижение собственных качеств, а только жульничество для толпы. Так можно выбирать председателя сельсовета, а не мэра Варшавы. Компетенция в управлении Кольцом на старте проигрывает примитивному остроумию.

— Скучаешь по тоталитаризму? — Элиза обняла его и присела на подлокотник кресла. Светлые пряди щекотали его лицо.

— Тогда лидер сам превратится в испорченного ребенка, — он покачал головой. — То, что я говорю, и то, во что я верю, это совершенно разные вещи. Хуже всего, что ложь теперь часть меня, и мне становится плохо, когда я говорю правду. Словно разоблачаю себя.

— Люди хотят быть обманутыми, не лишай их этого, — ассистентка нежно провела по его волосам. — Не упивайся сейчас жалостью к себе, потому что через пару часов ты должен быть в отличной форме. Угрызения совести оставь для вечеринки после выборов.

— Это не угрызения совести. Мне приходит в голову аналогия с временами, когда еще существовали поезда, а люди могли выбирать, где хотят жить. Я чувствую себя, как пассажир, который ошибся поездом, но понял это слишком поздно. Я знаю, что еду не в том направлении и ничего не могу сделать. Я отдаляюсь от моей цели, но все равно должен делать все то, что нужно делать в поезде. Найти место, засунуть чемодан в багажное отделение, почитать книгу, выпить кофе. В какой-то момент появится кондуктор, и я должен буду купить новый билет или заплатить за что-то, что отдаляет меня от цели. Да, я иду не в ту сторону, но именно туда меня ведет толпа, — он взмахом руки убрал половину документов с центральной части стола. Они легли в нематериальные папки. — Я должен изменить образ на более выразительный. Попробуй еще раз поискать те статистические данные по переработке мусора.

— Я пыталась несколько раз, но их не существует. Нам пришлось бы самим нанять людей и копаться в мусоровозах, — Элиза сильней прижалась к нему. — Если они прицепят на тебя ярлык эколога, то можешь забыть про победу.

Крушевский взял свой коммуникатор и провел по темному экрану пальцем, рисуя сложные узоры.

На коммуникаторе Элизы сразу появилось: «Речь не об экологии, а о расточительстве и безответственности».

— Все равно близко к экологии. Я тебе уже говорила, — она поцеловала его в щеку. — Зачем тебе эти два списка? Чтобы чувствовать себя лучше, когда, поступая плохо, ты хотя бы знаешь об этом?

— У меня есть и третий, — он вытащил наверх виртуальный список, в несколько раз длиннее тех двух, вместе взятых. — Пригодится в том случае, если выиграю выборы. Там только один пункт общий с первым списком. То, о чем я могу только мечтать.

— Тогда зачем ты участвуешь в выборах?

— Из-за этого пункта, единственного. Остальные вообще ничего не значат.

* * *

Харпад кружил по городу, используя автопилот со случайным выбором адреса. Иллюзия следования в какое-то конкретное место заменяла ему ощущение смысла, остаточной целеустремленности последних часов этого дня.

Пришло очередное ТС. Ну да, ужин при свечах. Он не ответил. Она закончила работу и прислала два сообщения, что охотно встретится раньше. У него не было желания находиться в чьем-либо обществе, даже ее. Мысли кружили вокруг Марыси. В них еще мелькала Рената, что его только раздражало.

В одном из баров, расположенных так, что можно сделать заказ прямо из машины, он купил китайскую еду в картонной коробке. Или вьетнамскую. Все равно, она было паршивой, соленой и сладкой одновременно и воняла сгоревшим жиром.

Наконец он ответил ей. Извинился и сказал, что ему нужно побыть одному. А потом отправил следующее ТС, что, может быть, они смогут встретиться поздно вечером. Он знал, что тогда она будет ему нужна. Она лаконично ответила, что с удовольствием, только он должен сказать во сколько. В голове промелькнуло, что идеальные женщины существуют и он будет этим наслаждаться, когда все закончится… Нет, он не верил, что это закончится. Он знал, что слишком ценен для Вольфа, чтобы тот просто его отпустил. А если Вольф и отпустит, всегда найдется кто-то другой. Кто-то всегда поднимает банкноту, гонимую ветром.

Следующее ТС вырвало его из петли непродуктивных размышлений: «Перед зданием Совета через час». Харпад оживился. Анонимный отправитель — на это он и надеялся, но почему именно перед зданием Совета? Наихудшее место; полно камер и демонстрантов. Он задумался, не возмутиться ли, потребовав изменить место встречи. Но не сделал этого. Похитители профессионалы — значит, у них есть план. К тому же у нюхача будет больше шансов на последнюю попытку увеличить ПО другого политика.

Минуту он колебался. Не любил политиков, большинство из них считая вредителями. Просто выберет самого большого вредителя и толкнет его в объятия Элиминации. Он сделает это. Сделает для Марыси и отправит Юдите ТС с фамилией. Это лучший вариант.

Поездка по проспекту успокоила его. У него до сих пор все болело, но это не имело значения. По крайней мере, теперь он знал, что Марысе ничего не угрожает, что никто не хочет причинить ей вред. Возможно, она сейчас была в большей безопасности, чем сам мэр. Ну и кто-то постарался, чтобы ее ПО не вырос — эта женщина, которая сидела с ней и с рыжей девочкой. Это будет приключением, школьной игрой в Хеллоуин. Мы заботимся о наших друзьях. Только иногда похищаем их детей.

За окном пробегали Кабаты и элитные жилые дома с видом на Кампинос, который, как говорили, никогда не застроят. Когда-то он думал переехать сюда, когда у него была семья. Сейчас ему было все равно.

Нет. Есть Марыся.

В таких ситуациях тяжелее всего ждать, осознавая, что не имеешь никакого влияния на ход событий. Ты сделал все, что мог. Остается ждать. Харпад запрограммировал длинный маршрут, который в назначенное время приведет его к зданию Совета, и закрыл глаза, позволяя машине везти себя вокруг Кольца Варшава. Несмотря на стресс, сон пришел мгновенно.

VIII

Демонстрантов было больше обычного. Приближались выборы мэра города — эта должность все еще так называлась, хотя несколько раз ее пытались изменить на «Мэр Кольца». Все и так говорили «мэр», или Велицкий, или использовали весь арсенал оскорбительных выражений. В межкольцевых контактах он фигурировал как «Мэр Варшавы». На транспарантах виднелись более или менее вежливые выражения, в зависимости от взглядов автора. По-настоящему оскорбительные не появлялись из-за страха немедленной конфискации или даже ареста. Демонстранты стояли, поделенные на группы, и скандировали лозунги, которые накладывались друг на друга и сливались в неразборчивый гомон. В небе парили транспаранты. «Требуем единой Польши! Объединить все польские Кольца!» — отражалось в десятках полицейских зеркальных шлемов.

И как, интересно, подумал Харпад. Он припарковался как можно ближе, несмотря на трехкратный подъем оплаты из-за демонстрации. Он вышел из машины и двинулся в сторону входа в Совет. Он знал, что не доберется туда. Рассчитывал, по крайней мере, увидеть нескольких политиков, благодаря чему сможет узнать их ПО. Депутаты принадлежали к группе наибольшего риска. Бывало, их забирала Элиминация после проигрыша в голосовании.

— Вы тоже националист? — спросил у него пожилой мужчина. — Как объединить?

Харпад проигнорировал вопрос. Он высматривал поверх голов толпы, не выйдет ли кто к демонстрантам. А кто должен был выйти? Сосредоточить на себе столько ненависти — это верное увеличение ПО.

— А сколько польских городов-колец? — не отпускал его старик. — Ну сколько? С пятнадцать будет?

— Если их объединить, то выйдет сигара, — неохотно ответил Харпад. — Концы будут выступать за околосолнечную орбиту. Непостоянное солнечное притяжение, наклонный вектор тоже непостоянный. На перифериях начнется морская болезнь.

Он пошел дальше, чтобы отделаться от старика. Ему перегородил дорогу полицейский. С этой стороны не подойти. Он свернул.

— Непостоянное притяжение на таком расстоянии? — старик догнал его. — Ерунда! Из центра Варшавы пешком дойти до центра Торуня-Быдгоща. Прекрасно, правда?

— Но это невозможно — ответил он. — У них разные диаметры.

Старик остановился, удивленный новой информацией.

Нюхач понятия не имел, какие диаметры у Колец. Не оглядываясь, он вернулся к машине. Затемнил окна. Может, ему не нужен непосредственный контакт с объектом, может, достаточно знать какой-то параметр. Почему нет, обычную базу данных можно просматривать и упорядочивать любым способом. Он закрыл глаза и зашел, даже не касаясь псевдопереключателя. Он находился в пустоте, далеко от ближайших профилей. Он не мог тут отдавать никаких команд или высказывать пожелания. Его воля исполнялась до того, как он успевал подумать, что сделать. Как найти профили политиков с самым высоким ПО? Пространство вокруг закружилось, перестраиваясь по-другому. Над ним собралось несколько угловатых глыб депутатов, и те, что ближе, с наивысшим ПО.

Он запомнил три фамилии, почти на краю небытия, их ПО подходил к ста тридцати семи.

* * *

Несмотря на то что толпа, судя по всему, не собиралась блокировать улицы, полицейский кордон все равно стоял вдоль запланированной трассы и дальше, за воротами, вплоть до главного входа. Внутри за безопасность отвечала муниципальная охрана.

В самые жаркие периоды, а таким, несомненно, было предвыборное время, превентивные отделы усиливались офицерами из других подразделений. Ближе всего к дверям стояла стройная полицейская. В руках, защищенных оперативными перчатками, она держала банку с газированным напитком. Ее слегка потряхивало. Они стояли уже полчаса, и ничего пока не происходило. Даже крики демонстрантов доносились из-за можжевельника и елей, поэтому они еще ничего и не видели. Скучно. Заметно похолодало, к тому что дождь собирался — приятного мало.

Наконец на подъезде зашуршали шины и черный лимузин марки Татра остановился напротив дверей. Полицейские выровняли строй. Из передней части машины вышел охранник. Оценил ситуацию и только тогда открыл задние двери. Первым вышел высокий, седоватый и очень элегантный мужчина — депутат Крушевский. Он пригладил пиджак, застегнул его и протянул ладонь в темный салон, помогая выбраться тридцатилетней блондинке в серой мини-юбке и сером, очень обтягивающем жакете. В сопровождении охранника они двинулись ко входу, до которого было всего десять метров.

Коридор полицейских стоял к ним лицом, как всегда в ситуации, когда невозможно предвидеть угрозу. Полицейская в дверях все еще игралась с банкой. Когда депутата отделяло от дверей несколько шагов, раздалось шипение. Брызги с запахом кока-колы выстрелили в метре от Крушевского и его ассистентки. Охранник закрыл депутата собственным телом и молниеносно засунул руку под пиджак. Он внимательно осматривался.

— Это только кола, — сказала перепуганная полицейская и спрятала банку за спину.

— Даже не думай об этом! — между ней и охранником появился полицейский со знаками отличия комиссара. Он показал на руку охранника под пиджаком. — Это только кола, — повторил он. — Адская жара, все хотят пить.

Охранник смерил его взглядом, а точнее не его, а собственное удлиненное отражение в зеркальном шлеме. Схватил ошарашенного Крушевского за руку и повел к зданию. Ассистентка растерянно огляделась и последовала за ними.

Комиссар повернулся к виновнице инцидента:

— Что ты вытворяешь?

— Это нервы, комиссар, — полицейская наклонила голову. — Она случайно открылась.

— Выкинь это!

— Так точно! Это не повторится, — она послушно выкинула пенящуюся банку под стенку.

— Жду твой рапорт, Тали́нская.

* * *

Его разбудил нарастающий шум демонстрации. Он разлепил веки и увидел, что Триумф стоит припаркованным на улице Матейко, недалеко от главных ворот Совета. Он проспал все время поездки по случайным улицам Кольца Варшава. Чертово колесо усыпило его на целый час.

Он потянулся к коммуникатору. Не было никаких сообщений, даже от бывшей. Или боялась, или… нет, она не боялась его. Харпад должен был уже получить штук десять ТС. Возможно, она молчит, потому что наняла детектива. В полицию, наверное, не пошла. Он злился, когда она писала, а сейчас, когда она молчала, он ощущал беспокойство.

Он заказал в первом попавшемся автодосте изотонический напиток и кофе — противоположные вещи. Цена выросла вдвое из-за демонстрации потому, что увеличивался риск повреждения робота-доставщика. Пятнадцать минут ожидания. Они всегда врут, потому что объединяют заказы. Так что еще дольше. Харпад потянулся, чтобы восстановить кровообращение. Выходить не хотелось, предпочтительнее подождать следующие указания здесь. За три года, что он пользуется этим автомобилем, сиденье приняло его форму — нюхач чувствовал себя комфортно.

Он наблюдал за демонстрантами, транспаранты которых никого не интересовали, кроме них самих. Почему похитители выбрали место, заполненное камерами, для передачи Марыси? Может, хотят использовать толпу?

Место, которое нашел бортовой компьютер, открывало прекрасный вид на вход в Совет. Официальные гости обычно использовали именно эту дорогу — идеальное место.

Из того, что сказала комментаторша, он понял, что один из гостей уже прибыл, пока он спал. Он не знал, кто именно. Это мог быть и Крушевский, вероятность была один к трем. Он включил экран автомобильного компьютера и нашел новостной канал, транслировавший события из здания Совета. Продолжались приготовления к дебатам, в которых должен был участвовать и Крушевский. Вряд ли это будет еще один из многих скучных разговоров политиков. Скорее всего, это будет театр. Нюхач не интересовался политикой; он знал, кто является мэром, как работает механизм его выбора и выборов в Совет; знал, что Совет голосует за законы, а мэр потом правит, опираясь на них. Скоро должны были состояться выборы, поэтому приготовленное с размахом шоу было, очевидно, предвыборными дебатами. А это означало, что Крушевский не совсем обычный депутат. Харпад почувствовал, как у него сжался желудок, когда до него дошел смысл происходящего. До этого времени он думал, что влез, а точнее, что его втянули в серьезную аферу. Теперь он понял, что афера касается самой верхушки власти. Это уровень, на котором жизни маленького нюхача и его дочери стоят столько же, сколько карты в руках игрока.

* * *

Двери в комнату открылись. Опекунша и две ее подопечные оторвались от пазлов, светящихся на экране-столе.

— Идем, — сказал мужчина в черном костюме. — Ты остаешься, — он указал на рыжую девочку, которая первой встала из-за стола.

— Я хочу поехать!

— Это приключение, — объяснила опекунша. — Если кто-то будет спрашивать, что случилось, скажешь, что играла и развлекалась весь день, — она указала на экран. — Ты можешь играть во что захочешь.

Девочка посмотрела на экран, который одновременно был столешницей, потом на двери, за которыми крутились мужчины в черных костюмах.

— Я не хочу с ними оставаться, — прошептала она.

— Они тут для твоей охраны, — опекунша погладила ее по голове. — Чтобы ничего с тобой не случилось. Я скоро вернусь.

Она взяла за руку вторую девочку.

— Я увижу мамочку? — спросила Марыся, когда за ними закрылись двери.

— И мамочку, и папочку, — один из мужчин поправил оружие в кобуре под мышкой. — И кого только захочешь.

— Перестань! — одернула его опекунша. — Займись своей работой.

— Хорошо, — он широко улыбнулся. — Тобой займусь потом.

Женщина послала ему мрачный взгляд.

— Поторапливайся лучше. Мы должны быть там через двадцать минут.

Марыся посмотрела на опекуншу.

— А чем он займется, тетя?

— Это мы так шутим, — улыбнулась женщина. — Скоро встретишься с родителями, и все будет как раньше.

— Папа не живет с нами.

— Знаю, дорогая, но сейчас ты не будешь ждать две недели. Вы скоро встретитесь.

— Откуда ты знаешь, что мы видимся раз в две недели?

— Просто знаю. Волшебницы все знают.

— Ты не волшебница, — запротестовала Марыся. — Ты просто со мной играла.

— Я настоящая волшебница.

— Тогда ты должна исполнить мое желание.

Опекунша кашлянула, кивнула головой и прищурила глаза.

— А… — она подняла палец, — теперь ты будешь больше времени проводить с папой.

* * *

Вальдемар Крушевский быстро забыл об инциденте с колой. Умение сортировать проблемы и задания согласно их степени важности и срочности является частью профессии политика. А сейчас у него были более важные и срочные дела.

Он не был в восторге он формата программы. Проверил в архивных записях, из которых однозначно выходило, что «Факты в сторону» — это типично развлекательный формат, ссылающийся на самые низменные инстинкты. Но у него не было выбора, количество зрителей перевалило за миллион, а перед такой аудиторией нельзя давать другим кандидатом шанс безнаказанно клеветать.

Он поздоровался с Велицким и Здонеком, которые уже ждали перед дверями студии. С первым он был хорошо знаком, не раз ругались в Совете по разным вопросам. Второй был загадкой. Бизнесмен, который внезапно появился в политике, официально он не имел поддержки ни одной партии, однако его популярность постоянно росла. Анализ, проведенный штабом Крушевского, показал, что это происходило благодаря миллионам злотевро, вливаемых в СМИ. Он держал бизнес, и кажется законный. О его личной жизни ничего неизвестно, кроме того что он холост.

Крушевский обменялся с ним несколькими неискренними любезностями, после чего отошел собраться с мыслями. Сейчас каждый кандидат держался отдельно, готовясь к началу. Гримеры вносили последние правки, техники проверяли беспроводные микрофоны и крепили к пиджакам маленькие, почти невидимые маркеры для графических программ.

В коридоре перед залом, превращенным в студию, суетилось несколько десятков человек. Они что-то переносили, разговаривали по рации. Это выглядело как тотальный балаган, но так только выглядело.

Розоволосая ведущая, Наталья Кушман, которая перед камерой обычно строила из себя идиотку, сейчас согласовывала с операторами и графиками последние детали. Невысокая, стройная и спортивная, одетая в бело-розово-голубой костюм, более уместный в цирке, нежели в политической программе, она набросила на плечи большой мужской пиджак, в руках держала планшет. Подошла к политикам. Через толстый слой макияжа трудно было угадать возраст, но Крушевский помнил, что ей нет еще и тридцати.

— Приветствую, господа, — она поздоровалась с ними по очереди, вежливо и профессионально. — Начинаем через пять минут. Надеюсь, вы знаете формат программы. Мои сотрудники передали вашим работникам подробные указания, но коротко напомню. Седьмой канал является нейтральным идеологически и политически. Никто не будет фаворитом. Над всеми будем шутить, как только сможем. «Факты в сторону» — это весело, легко и приятно. Если нам удастся повысить осведомленность избирателя, это хорошо, но не буду скрывать, что для нас определяющим является рейтинг программы. Сейчас мы занялись политикой, потому что сейчас это может помочь росту рейтинга. Теперь короткое введение. У каждого из вас есть минута, чтобы представиться, потом мы начнем дискуссию, которая будет развиваться спонтанно. Сценарий есть, но я не могу его показать. Предупреждаю, что буду перебивать, шутить и многократно переступать границу хорошего тона. У вас есть вопросы?

Не было. Ведущая кивнула и показала на двери. Кто-то забрал у нее пиджак и планшет, кто-то открыл двери, и политики зашли в темное помещение. Интерьер невозможно было распознать, потому что студия тонула в темноте, за исключением зрительного зала, уже полного до краев перешептывающейся публикой. В воздухе летали камеры, из-под сцены периодически выпускали облачка дыма, что-то шумело, свет по очереди зажигался и гас. Организовать в здании Совета студию оказалось дорого и хлопотно. Ну и, конечно же, было нелегко получить на это разрешение. Все это служило продвижению Седьмого канала, у которого было много просмотров и в других польских кольцах.

Участники заняли свои места, следуя за лазерными стрелками с фамилиями. Почти на ощупь они расселись в высоких креслах с встроенными столами, которые в тусклом свете выглядели как увеличенные коренные зубы.

— Полминуты, — прозвучало из мегафона.

— Не забудь вспомнить о жене, — Крушевский услышал голос ассистентки в наушнике.

Ну да, а Велицкий тогда вспомнит о своей и двух детях.

Перед возвышением, на котором сидели политики, пробежало несколько человек, в зале стихли покашливания и шепот. Крушевский крайне редко испытывал страх сцены, едва ли пару раз за всю свою карьеру политика. То, что он ощущал сейчас, точно был страх сцены. Никогда раньше он не выступал в…

— Пять секунд.

Свет в зале погас. Включились прожекторы, нацеленные на Наталью, сидящую за похожим «коренным зубом». Крушевский прищурил глаза.

— Начинаем!

— Приветствую, дорогие любители «Фактов в сторону», — раздался по-детски наивный голос ведущей. Она изменилась до неузнаваемости. — Сегодня очередные дебаты кандидатов в мэры Кольца Варшава. В этот раз мы проводим дебаты в студии, организованной в здании Совета. Не знаю, что должен был сделать мой шеф, чтобы выбить эту локализацию, но он явно постарался. Познакомимся с сегодняшними жертвами… то есть гостями. Ближе всех ко мне сидит Вальдек Крушевский, франт-элегант варшавской политической сцены. Могу называть тебя франтом?

Очередной прожектор на мгновение ослепил Крушевского.

— Я бы не хотел, — улыбка депутата не казалась убедительной.

— Я еще подумаю. Дальше красавчик, наш нынешний мэр и сегодняшний супергерой Вислы — Иоахим Велицкий. Жаль, что я не села ближе… Эх, — она помахала планшетом, которым не пользовалась. — А может, это и к лучшему, а то забыла бы, зачем я здесь.

Публика взорвалась смехом, дополнительно усиленным через динамики. Велицкий обворожительно улыбнулся. Ему формат программы нравился.

— И наконец, таинственный и неразговорчивый Януш Здонек сорока лет. Из проверенных источников мне известно, что он не женат, но до конца программы все может измениться.

Мистер Выдержка, как его мысленно обозвал Крушевский, слегка улыбнулся и кивнул. Зато публика снова отреагировала неестественной радостью, а оператор освещения — резким движением всего, что было в его распоряжении.

Крушевский незаметно вытащил коммуникатор и спрятал его в руке.

— Все уже знакомы, можем начинать. Сначала скука, то есть презентация избирательной программы. Мы узнаем, что кандидаты хотят нам пообещать и чего потом не сделают. Начнем по алфавиту, то есть… Здонеку не повезло. — Смех в зале. — На «А» никого нет, на «Б» тоже, на «К» есть, да? Что ж, тогда первым будет франт-элегант. Начинай!

Стол Крушевского засветился всеми оттенками розового.

— Приветствую всех, — он слегка поклонился. — Начну с того, что я собираюсь сдержать обещания.

— Серьезно? — Наталья вытаращила на него глаза. — Неужели?

Очередной взрыв смеха. Крушевский представил, как его пальцы сжимают шею этой стервы. Он не позволит себя спровоцировать. Как политик в обществе, определяемом показателем ПО, у него должен быть иммунитет на провокации посерьезнее, чем те, что грозили ему в этой студии. Но в одном она была права — он не собирался сдерживать предвыборных обещаний. Поэтому было три списка: официальный, прагматичный и идеалистичный.

— Явление, вызывающее наибольшее беспокойство, это рост Облака.

Наталья надела большие очки со стеклами, напоминающими дно стеклянных бутылок, и уставилась с глупым выражением лица на потолок.

— Ничего у меня тут не растет! — выкрикнула она. Дотронулась до своей груди и потрясла ею. — А жаль.

Смех в зале.

— Из статистических данных видно, что климат Кольца стал менее благоприятным, чем двадцать лет назад, — вел дальше Крушевский. — Изменения погоды стали чаще. На протяжении последних лет в день происходит два дождевых цикла.

Свет сменился на темно-синий, а из динамиков послышался шум дождя. Зал отреагировал сдержанным хихиканьем.

— Никакой конкретики, — услышал он в ухе. — Пусть смеются над твоими шутками. Сейчас они смеются над тобой.

«Давай шутки», — написал он на коммуникаторе. Он был не очень хорош в этом, и взвинченное состояние ему не помогало. Ему тяжело справляться с подобным, но он должен, если хочет захватить власть в этом городе. К сожалению, адаптация не могла пройти без удаления части мозга, мешавшей ему выставлять себя идиотом.

— Изменения погоды были необходимы для поддержания приемлемых условий жизни. Альтернативой был бы сплошной туман…

Сзади послышалось шипение и по полу потянулась белая туча химического дыма. Депутат замолчал, после чего рассмеялся, чтобы замаскировать удивление.

— Именно так это бы и выглядело… Лучше, когда иногда идет дождь, а иногда светит Несолнце. Однако все чаще и чаще дожди становятся слишком интенсивными.

— Скоро размоет дорогу до Кельц.

Это глупость, я не буду это говорить.

— Мы будем вынуждены пересесть на амфибии.

— Мы будем вынуждены пересесть на амфибии.

Люди засмеялись, но только потому, что так им приказал режиссер.

— Алоиз! — закричала Наталья, и в этот момент в студию забежал сгорбленный мужчина, похожий на клоуна на пенсии. Он делал большие прыжки. В руках держал пару розовых калош. Он поставил их на розовый стол и шмыгнул куда-то за декорации, не забыв при этом споткнуться и сделать кульбит.

Приготовились, промелькнуло в голове Крушевского.

— Надень их.

Это был форменный идиотизм, но он снял ботинки и надел калоши, пряча в руке коммуникатор. Размер подошел. Он встал, вышел из-за столика и развел руки, чтобы показаться публике. Стробоскопы две секунды воспроизводили толпу фоторепортеров. Он поклонился, чувствуя себя дешевым фокусником.

— Отступи!

Он быстро сделал шаг назад. И в этот момент вода, вылитая кем-то сверху, хлюпнула к его ногам, намочив только низ штанин.

В этот раз смех перешел в аплодисменты, оценивающие его рефлекс. Алоиз снова появился уже с ведром и шваброй, хотя вода стекла сквозь щели в полу, специально приготовленные на этот случай. Наступили несколько секунд спотыканий и чрезмерной до абсурдности неуклюжести уборщика. Депутат воспользовался этим, чтобы незаметно вернуться за столик. Он решил: что бы ни происходило, он не обидится и не уйдет.

Наталья уперлась лбом в стол и била ладонями по столешнице, не в силах сдерживать приступ притворного смеха.

— В наступающем дождевом сезоне розовые калоши будут на пике моды, — кричала она, вытирая слезы. — Помните об этом. Приближается потоп! Покупайте калоши уже сегодня! Иначе не хватит на всех, не хватит…

* * *

Они вышли на солнечные и многолюдные Иерусалимские аллеи. На этой стороне улицы стояли тесно припаркованные машины. Ближайшее свободное место было через квартал. Охранник вытащил коммуникатор и вызвал машину.

— Сто пятьдесят метров, — сказал он. — Второй квартал направо. Идем в нормальном темпе, как на прогулке. Послушай, малая, — он посмотрел на нее сверху вниз. — Не делай глупостей.

Марыся сжала губы. Не ответила.

— Не пугай ее, — тихо кинула в его сторону опекунша. Она наклонилась к девочке с улыбкой. — Держись рядом со мной. Не пытайся убежать, потому что можешь потеряться, а тут много плохих людей. Мы отвезем тебя к папе, это займет немного времени.

Они пошли медленным шагом. В кафешках сидели люди, кто-то играл на аккордеоне, гуляли прохожие. Охранник осматривал ближайшие околицы в поиске угроз. Ему не нравилось решать дела таким способом, но это от него не зависело. Он шел на полшага позади опекунши и чувствовал себя, как на вилке. Бордовый Варс проехал мимо и свернул, направляясь к свободному месту. Если бы он раньше знал, что так будет, то приказал бы найти место поближе.

— Веди себя естественно, — сказала женщина.

Они добрались до второго квартала. Когда свернули на тротуар посвободнее, мимо проехала машина. Внезапно она остановилась в воротах. Вышли двое полицейских. Опекунша встревоженно посмотрела на охранника. Он толкнул ее, чтобы она не останавливалась. Это не случайность. Несмотря на затемненные стекла, он чувствовал, что они разглядывают его и оценивают, насколько он опасен. Не было шанса обойти их, а любой другой маневр вызвал бы подозрения. Как убежать с ребенком?

— Добрый день, — отсалютовал первый полицейский. — Констебль…

Второй полицейский положил ладонь на рукоять торчащего из кобуры пистолета, а охранник минимально приподнял правую руку и согнул локоть. Полицейские напряженно замерли, приготовившись вытаскивать оружие. Сейчас они пожалели, что не сделали этого сразу. Они стояли друг против друга, а между ними висела невысказанная, едва прикрытая угроза. Опекунша схватила охранника за руку, ища поддержку и тем самым помешав ему вытащить оружие. Он удивленно посмотрел на нее. Что-то предпринимать было поздно: на него смотрели два дула.

— Медленно, двумя пальцами вытащи оружие, — спокойно сказал полицейский. — И два шага в сторону.

Охранник высвободил руку и полез за полу пиджака, специально не отворачивая ее. Опекунша отодвинулась под стену здания, потянув за собой застывшую от страха Марысю. Она сжала губы и отчаянно искала выход. Только бы этому идиоту не пришло в голову стрелять. Охранник медленно начал вытаскивать руку. Полицейские следили за ним из-за шлемов, нельзя было сказать, куда именно они смотрят. Скорее всего, они сосредоточились на черном предмете, который он вытащил из пиджака.

— Это футляр для очков, — объяснил он, почти не разжимая губ. — У меня очень чувствительные глаза. Это моя жена и дочь. Мы гуляем.

Так же медленно он открыл футляр и водрузил на нос темные очки. Опекунша предостерегающе крепко сжала руку сзади на шее Марыси, но девочка и без этого была слишком напугана, чтобы хоть как-то отреагировать.

— Все в порядке, — полицейские опустили оружие. — Извините. Мы получили сообщение о похищении. Вы, конечно же, можете подать жалобу…

— Нет необходимости, — быстро ответил охранник. — Мы пойдем. Немного спешим.

Они отошли, провожаемые взглядами из-под серебристых шлемов. Свернули в первый переулок и остановились лишь через несколько десятков метров.

— Кто-то нас спалил, — тихо сказал он. — Или этот нюхач заявил в полицию.

— Никто не спалил, идиот, — рявкнула опекунша. — g.A.I.a. сопоставила нас троих с образом похитителей и пострадавшей. Мы не похожи на семью. Ты ведешь себя как бандит, говоришь как бандит. Ты даже ходишь, словно ты в городке на Диком Западе, — она указательным пальцем ткнула его в грудь, стараясь не кричать, хотя ей с трудом это удавалось. — Если ситуация была идентифицирована как похищение, мы добавили малышке десять пунктов ПО. А стычка с полицией — еще пара пунктов. Мы должны хорошо с ней обращаться. А увеличение ее ПО не соответствует хорошему обращению!

Охранник посмотрел на собственные руки. Они дрожали. Его отпускало напряжение. Он спрятал очки и вызвал с помощью коммуникатора машину.

— Если мы никому не скажем, что случилось, никто и не узнает.

— Ты давно в фирме?

— Это моя третья операция.

— Прекрасно, — опекунша кивнула. — Любитель. Просто, черт возьми, прекрасно. И что ты собирался делать с этим пистолетом? Хотел, чтобы нас перестреляли?

— Отстань от меня. — К охраннику вернулось самообладание. — Я все уладил. Ты тоже не ведешь себя как мать. Задушишь ее сейчас.

Она осознала, что все еще сжимает шею Марыси. Отдернула руку и посмотрела на красный след, оставленный пальцами. Она присела и убрала волосы с маленького личика. Девочка плакала.

— Хочу к маме, — сказала она тихо. — Когда ты меня к ней отведешь?

— Сейчас мы отведем тебя к папе. Ждем только… разрешения.

* * *

— А ты что нам скажешь, красавчик? — Наталья Кушман игралась с большим, светящимся на конце карандашом.

— Количество воды в кольце ограничено. — Велицкий встал и вышел на середину сцены, тем самым символически забирая контроль над шоу. — Это замкнутая система, уважаемый коллега, — сказал он Крушевскому. — Из пустого и Соломон не нальет. Наводнение нам не грозит, даже если мы все одновременно смоем в сортире.

Смех в зале. Мэр улыбнулся и посмотрел вверх, чем вызвал новый взрыв смеха.

— Друзья, — продолжил он, — моя программа простая — я обещаю делать то, что делал и до этого момента, только еще лучше. Вся тайна управления, служения народу состоит в непрерывности. Каждая смена — это простои и возня. Это стресс и потери для каждого. Смена водителя во время езды без автопилота может закончиться серьезной аварией.

Из динамиков прозвучал визг тормозов и грохот сталкивающихся машин. У программы было опоздание в несколько секунд, поэтому режиссер постпродакшн точно добавил к этому звуковому эффекту и соответствующий визуальный, невидимый в студии.

— У-у-у, красавчик умеет говорить, — признала Наталья с излишне притворным восхищением.

— Экономика процветает, ВВП растет, граждане богатеют, а преступники сидят в тюрьмах, — мэр жестикулировал и вел себя так, словно профессионально занимался выступлениями со сцены. — Кольцо Варшава в отличной форме. — Он упал на пол и сделал десять быстрых отжиманий. Поднялся и без отдышки продолжил: — Кто хотел бы изменить то, что налажено? Это почти саботаж работающего механизма, что-то вроде превращения мышц в сало. — Он многозначительно посмотрел на Здонека, который слушал его, совершенно не проявляя эмоций, даже после взрыва смеха в зале. — Это как поменять хорошую лампочку на другую, не зная, не будет ли она светить розовым. — Тут он посмотрел на Крушевского, снова вызвав всеобщее веселье. — Мои планы относительно Варшавы — это делать то же самое, так же и даже лучше.

Произнеся последние слова, он поднял руки, как оперный певец после grande finale.

— Охренеть, какой ты крутой! — Наталья только сейчас решила забрать инициативу, что Велицкий любезно позволил ей сделать, возвращаясь на свое место. — Дайте ему водки!

Откуда-то сбоку появился Алоиз с подносом и бутылкой водки. Под аплодисменты он выскочил на сцену, развернулся, выполнил сальто назад, не уронив при этом ни поднос, ни бутылку, что было настоящим мастерством. Он поставил бутылку перед Велицким и чмокнул его в щеку. Мэр притворился, что бросает емкость вслед убегающему, но затем рассмеялся вместе со всеми, вытирая щеку платочком. Бутылку он спрятал в карман пиджака, вызывая еще больший смех.

Крушевский с Здонеком переглянулись.

* * *

Выключение Несолнца во всей Варшаве длилось уже несколько минут. Харпад смотрел через стеклянную крышу на Облако, за которым медленно темнела искусственная звезда. Это когда-то называлось закатом, и солнце заходило на западе. Сейчас слово «запад» ассоциируется только с районами слева от Вислы, если встать спиной в направлении вращения кольца и течению реки. Забавно, как поменялось значение слов. Половина детей даже не знает, что такое закат. Дети… Марыся.

Возле Триумфа остановился маленький беспилотный автодост с надписью «Бликл» на борту. Метровая машина, напоминающая перевернутую вверх дном бутылку, балансировала на резиновом шаре. Хороший гироскоп и быстрый процессор ограничивали необходимые движения до нескольких миллиметров. Отодвинулась крышка, и Харпад вытащил заказанные напитки. Автодост зашатался, быстро восстановил равновесие, закрыл крышку, мигнул логотипом Romet, механически поблагодарил и уехал в противоположную от демонстрации сторону.

Харпад начал с изотонического напитка. Он перестал смотреть в экран коммуникатора и попытался не думать о дочери. Наблюдал, не появятся ли следующие лимузины или политик, которым можно пожертвовать ради дочери.

Он открыл глаза и провел ладонью по уставшему лицу. Включил кондиционер и отправил Юдите сообщение с тремя лучшими кандидатами. Она должна быть благодарна.

«Мы держим Крушевского», — ответила через минуту.

«Те другие ближе ко второму порогу».

«Все подстроено под Крушевского. Поздно менять».

Он сглотнул слюну и закрыл глаза. Молот снова навис над маленьким нюхачом, лежащим на наковальне.

Он уговаривал себя, что Марыся в безопасности. Открыл окно. Холодный воздух обдул его лицо. Вечер был, как всегда, спокойным, снаружи была редкая морось. Выключение Несолнца длилось ровно полчаса, после чего температура упала до пятнадцати-семнадцати градусов. Ночью приходил неожиданный ливень, который быстро утихал. Теплее становилось только после включения, которое начиналось в полпятого и продолжалось ровно полчаса. Около полудня температура держалась в пределах двадцати одного градуса. Конечно же, это средний показатель, потому что колебания были значительными. По мнению Харпада, с каждым разом все больше.

Двадцать часов двадцать одна минута. Вдоль улицы зажглись фонари. Интересно, почему решили сделать именно так. Не лучше ли было оставить Несолнце на нескольких процентах мощности, на восемь часов заморозить сумерки, вместо того чтобы строить и поддерживать такую сложную осветительную сеть? Технические требования? Скорее стремление, чтобы Варшава менялась как можно меньше. Все жаловались, но, когда доходило до конкретики, не знали, что хотели изменить. А даже если и знали, каждый хотел изменить что-то свое. Тогда, может, и хорошо, что осталось как есть. Он понятия не имел, что происходило в других Кольцах, хотя слышал, какие глупые идеи были у людей.

Из размышлений его вырвал шум шин проезжающего рядом Варса. Как они ее отпустят? Где? Отдадут матери? Мысли о Марысе снова заслонили реальность. Он смотрел на исчезающий автомобиль и не мог перестать думать о дочери.

* * *

Януш Здонек вышел на середину, провожаемый светом прожектора, и стоял, сложив пальцы вместе, как профессор, собирающийся с мыслями перед сложной лекцией. Наталья выдавила из себя протяжное «У-у-у», означавшее, что вот-вот произойдет что-то значимое.

— Если вы позволите, я не буду отжиматься, — начал Здонек, и публика встретила это сдержанным смехом. — Я пренебрегаю физической формой, что заметно, посвящая время другим занятиям. Я управляю десятком компаний, с которыми вы наверняка сталкиваетесь каждый день. Они эффективны, приносят прибыль и обеспечивают работой многих жителей Кольца Варшава. Возможно, вы работаете в одной из них. Я не отрицаю, что нынешний мэр заботится о благе города. Как заботливая мать, которая следит, чтобы ее ребенку всегда было тепло, чтобы он регулярно ел здоровую еду, мыл уши и чистил зубы, хорошо учился. Иоахим Велицкий, наша заботливая мамочка, которая не заметила, что ребенок уже взрослый. — Снова сдержанные смешки. — Ручное управление Варшавой означает застой и окостенелость. Разве это хорошо? Это терпимо. Но кто в действительности хочет жить в городе, где терпимо? Только люди, лишенные амбиций. Отсутствие прогресса означает движение назад. Я хочу дать людям свободу, возможность влиять на собственные судьбы. Эта истина известна давно: о своей судьбе заботимся больше, чем об общей. Сейчас в мэрии сидят несколько солидных мозгов и ведут дебаты, как сделать лучше каждому из нас. Я изменю это — я добавлю несколько миллионов мозгов, ваших мозгов. Вы получите реальную власть, и каждый из вас сможет улучшить свой маленький фрагмент Варшавы. Выбирайте сами.

Здонек поклонился и вернулся на место в тишине, которая только через минуту взорвалась аплодисментами. Ему удалось. Он не поддался формату программы, он изменил его. Всего лишь на минуту, но этого хватило, чтобы все запомнили.

— Это называется испортить погоду, — хмуро простонала ведущая. Она скривилась и театрально помахала открытой ладонью, словно отгоняя неприятный запах. Подождала минуту, после чего громко рассмеялась, и ее смех разнесся по всему зрительному залу. Из-под сцены вылетели воздушные шарики, а сверху посыпалось конфетти, заиграли трубы. — Мы уже знаем все о кандидатах. Франт-элегант Крушевский всем предлагает розовые калоши, красавчик Велицкий загонит всех на аэробику, а таинственный Здонек будет управлять нами, как скрепками в офисе. Переходим ко второму этапу, то есть к живым дебатам. Конечно, вы не останетесь безучастными, вмешивайтесь, как только можете.

Она вытащила из-под стола трубу и дунула в нее, после чего последовало длительное сольное выступление с шутками и насмешками в адрес кандидатов. Шутки Натальи не смешили гостей, но публика почти плакала от смеха. Конечно, только в тех моментах, в которых давал знак режиссер. Велицкий смеялся вместе с ними, хотя ему это удавалось с трудом. Старое правило телевидения звучит так, что чем глупее программа, тем больше людей хотят ее посмотреть. А эту смотрела почти половина жителей, тем более одна треть вживую, а остальные посмотрят уже с опозданием, в течение недели. У нее также была своя аудитория и за пределами Кольца, но это не имело значения для кандидатов. Глупые программы смотрели глупые люди. Но глупые люди имеют такое же право голоса, как и умные. И их больше.

Крушевский не умел разговаривать с идиотами, из-за этого он терял рейтинг. Велицкий был неплох в этой игре, потому, наоборот, набирал очки. Здонек использовал другую тактику. Он предположил, что ироническая дистанция позволит ему остаться забавным для этого мусора и в то же время посылал сигнал интеллигентам, что он презирает и насмехается над этими темными людьми. Параллельная игра — сложно осуществить, но возможно.

— …Поэтому первым будет говорить… — Наталья водила пальцем от одного кандидата к другому. — Хм… Должно быть честно, но что поделать? Красавчики всегда имеют фору! Поехали!

Велицкий посмотрел на Здонека, который надеялся, что будет первым объектом атаки обоих кандидатов. Он влез в их игру без приглашения, когда они были уверены, что это игра для двоих.

— Если вы настолько заняты, — начал Велицкий, — то сможете ли найти время заниматься целым Кольцом? У вас есть акции более десятка фирм, в большинстве случаев контрольный пакет. Вы заседаете в совете директоров и являетесь консультантом. Ваш распорядок дня впечатляет. Варшавой вы планируете заниматься во время обеда?

— Ход ваших рассуждений верен. Сколько времени, по вашему мнению, я ежедневно посвящаю управлению моими фирмами?

Вопрос, рассчитанный сбить оппонента с мысли, сработал, но только на минуту.

— Все время, — Велицкий быстро отреагировал. — Хороший бизнесмен уделяет своим компаниям все время. Раз вы считаетесь хорошим бизнесменом, то не будете пренебрегать ни одним из своих занятий. Тем более Варшава будет наименее прибыльной из ваших компаний. Зарплата мэра небольшая.

— Но вы неофициально вытягиваете неплохие деньги. Так что это не создаст трудностей.

Из зала донеслось протяжное «У-у-у». Естественно, неискреннее. Здонек следил за замершим оппонентом. Вероятно, Велицкий со своим штабом пытались определить, есть ли у Здонека доказательства его нелегальных доходов. Мэра спас Крушевский, использовавший минуту тишины, чтобы атаковать с другой стороны:

— У вас нет опыта в этой сфере. Как вы собираетесь проводить эффективную политику после избрания?

— Не собираюсь, — ответил Здонек. — Если меня изберут мэром, я не буду тратить энергию на политику, я буду управлять Кольцом Варшава. Политика мешает работе, а я буду много работать. Нам нужны радикальные решения.

— А что можно сделать радикального, если за все девяносто лет не произошло ничего переломного? — спросил Велицкий. — Мы медленно развиваемся. Последние четыре года — это период стабильного роста. Нам живется лучше.

— Смотрим, как богатство просачивается сквозь пальцы, — сказал Здонек.

— А что такое важное должно, по-вашему, произойти? Хотите создать проблемы, чтобы потом пообещать их решить? Сам подожгу, сам потушу, сам сорву лавры?

— Стабильное развитие — это иллюзия, — вмешался Крушевский. — Надвигается катастрофа. Мы тратим ресурсы. Используем одноразовые стаканчики, заменяем испорченное оборудование на новое, вместо того чтобы ремонтировать старое.

— Я люблю мусорить! — выкрикнул из-за кулис Алоиз. Выбежал и кинул на середину пластиковый кулек с мусором. Кулек порвался, смятые стаканчики, тарелки и все остальное высыпалось на столики кандидатов. В зал тоже полетел мусор.

— Это только один из примеров, — Крушевский не позволил сбить себя с мысли. Он повернулся к Велицкому. — Вы ничего не сделали с этим за время своего правления. Мы производим тонны мусора, — он наклонился и поднял смятый стаканчик, — а вы блокируете законы о налогообложении одноразовой посуды.

— Высокие налоги — это высокая стоимость жизни. Я руководствуюсь только благом граждан. Этот стаканчик можно измельчить и сделать из него новый. Кто-то имеет работу и зарабатывает, чтобы содержать семью.

— Вы хорошо знаете, что большая часть такого мусора не подвергается переработке.

— Откуда такая информация? Какой именно процент?

— Какие вы скучные! — прервала их Наталья. Она выбежала из-за своего столика, надела неизвестно откуда появившуюся пачку балерины. Раздались звуки «Лебединого озера», свет запульсировал и превратил студию в подводный грот. Под аплодисменты и крики Наталья выполнила несколько балетных фигур, но в кедах у нее плохо получалось, поэтому свое шоу она превратила в некое подобие современного танца. Музыка и освещение перенастроились, на сцену выскочил Алоиз и, разбрасывая мусор, повел Наталью в танце.

Крушевский скривился, а Велицкий хлопал. Лицо Здонека не выражало никаких эмоций.

Публика стоя наградила танцующих овациями.

* * *

— Вы это смотрите? — кто-то наклонился, закрыв собой все окно Триумфа. Это был тот самый старик с транспарантом «Объединить Кольца». Он указал на экран на автомобильной консоли. — И это дебаты?! Цирк! Делают из людей идиотов.

— А вы откуда знаете? — неохотно спросил Харпад. Настойчивость этого старика была последним, что ему сейчас было нужно. — Вы смотрите?

— Мне не нужно смотреть. Это ерунда. Бред и развлечение для толпы. Три кандидата, и что вы о них знаете? Ничего конкретного они сказать не могут и не хотят. Балаган.

Харпад вышел из машины и попытался отыскать глазами Варс. К сожалению, автомобиль исчез за демонстрантами и полицейскими машинами. Интересно, почему еще не перекрыли улицы.

Рядом медленно проехала голубая Ныса с надписью «Сантехнические услуги». Она притормозила и припарковалась перед Триумфом, закрывая Харпаду обзор. Там нельзя было парковаться. Минуту он раздумывал, не обратить ли внимание водителя на это, но решил, что лучше не бросаться в глаза. Он обошел фургончик.

— Никого не интересует, что в этом Кольце делается, — не отставал старик. Он все еще подсовывал транспарант собеседнику. — Всем насрать на Варшаву…

— Идите отсюда, — нюхач махнул рукой, словно отгонял муху.

— Через вас говорит мирское, — он грозно нацелил на него палец и напирал дальше.

— Отвали, дед! — рявкнул Харпад.

— Подумайте, что они с нами делают! — старик осторожно отступил.

Харпад его не слушал. Он вернулся к машине, пытаясь разглядеть что-то в толпе. Наконец он залез на крышу и уселся там, поставив ноги на капот.

* * *

— Модель корпоративного управления является наиболее эффективной, — заявил Здонек, когда утихли крики «браво» для танцующих. — Совет экспертов примет решение с целью максимизировать прибыль.

Крушевский побледнел, что, к счастью, было незаметно в таком освещении.

Это мои идеи! Мои идеи!

— Перебей его! — услышал он в наушнике.

— Думаю, именно в этом Януш Здонек меня поддержит, — быстро сказал он. — Я готовлю законопроект о совете мудрецов, помогающих работе власти.

— Я расстрою вас, — на толстом лице Здонека с трудом появилась тень улыбки. — Идея с советом мудрецов, на первый взгляд, близка корпоративной модели управления городом, но только на первый взгляд. Кто должен будет выбирать этих мудрецов? В случае экспертов решающим будет компетентность.

— Я с самого начала относился к Варшаве как к компании, которая должна приносить доход, — заявил Велицкий.

— Я сейчас не имею в виду перекачку государственных денег на внекольцевые счета.

— Прошу прощения!.. — Велицкий на мгновение заколебался. — Вы выдвигаете обвинения без доказательств!

— Самыми важными делами Кольца занимаются коррумпированные чиновники. То, что они коррумпированные, еще полбеды. Хуже, что они любители, принимающие решения под давлением еще больших любителей.

Крушевский открыл рот, чтобы что-то добавить, но понял, что их микрофоны отключены и весь свет сосредоточен на Наталье.

— После дебатов приглашаем всех на конференцию кандидатов, которая пройдет в колонном зале, — сказала нормальным тоном ведущая и подняла руку. — У вас будет по двадцать минут, чтобы задать вопросы каждому кандидату. Есть и плохая новость, это будет не так весело, как было тут. Будет скукотища. Но уже через неделю в «Фактах в сторону» мы поговорим о… сексе!

На сцену выбежали танцовщицы в бикини.

* * *

Она шла по коридору, уверенная, что чем больше старается сохранить нормальный темп, тем больше бежит. Или замедляется. Она мысленно повторяла число сто двадцать три, чтобы сохранять одинаковое расстояние между шагами. Каблучки барабанили по мрамору, вдетый в лацкан жакета идентификатор обеспечивал неприкосновенность. Двадцать метров до дверей зала, а потом временное спасение в виде кресла и взволнованной толпы журналистов. Она когда-то уже принимала участие в пресс-конференции. Тогда она должна была задать обычный вопрос, чтобы выбить гостя из равновесия. Она не помнила содержание того вопроса, но он казался ей банальным. Но для гостя он таким не был. Сегодняшнее задание оказалось очень личным, а она ненавидела, когда личный интерес смешивался с работой. Рената предпочитала думать о своей работе даже не как о миссии, охраняющей общественный порядок, а как о самом обычном занятии. Словно поручения, которые она выполняла много лет, были чем-то сродни работе бармена. Но это не так, хотя каждый способ хорош, чтобы усыпить совесть.

Сейчас совесть не имела значения. Имело значение только задание, которое должно освободить Марию. Потом все изменится. Дочь уже никогда не выйдет из школы без нее. Будет единственным ребенком, которого может забрать только и только мать, и… иногда отец. Может одноклассники и будут над ней смеяться, но это не имеет значения. Важно, чтобы никогда не повторилось то, что произошло сегодня. Она не знала, почему это случилось, могла только догадываться, что это результат мутных дел Павла. Нет, она не собиралась с ним ругаться. Эти дела обеспечивали будущее их дочери. Просто что-то пошло не так, но как только она выполнит задание и вернет дочь, все изменится. Она встретится с ним и поговорит, чтобы он больше так не рисковал.

Рената не слишком верила, что что-то изменится, но у нее должна быть вера в будущее. Будущее, в котором все будет хорошо.

Никем не остановленная, она зашла в зал. На подиуме за накрытым зеленым сукном столом стояли три пустых кресла.

* * *

— Не нравится мне это, — сказал он. — Полиция, охрана, демонстранты, камеры. Мы увязли с малой по самые… уши.

— Мы можем подождать и найти его позже, — предложила опекунша.

Мужчина покачал головой.

— Мы должны отдать ребенка отцу здесь, сразу после подтверждения. Сразу — означает сразу.

В центре было больше всего камер. Большинство изображений анализировалось g.A.I.a. Они протиснулись туда, откуда было видно большой экран, на котором транслировалась пресс-конференция.

* * *

Конференцию онлайн организовывали политики низшего эшелона, чтобы обеспечить себе хотя бы минимальную посещаемость. Но политики определенного уровня не могли себе этого позволить. Контакт должен быть непосредственным.

Рената в очередной раз подняла руку, и снова ведущий указал в другую часть зала. Она не слушала ни вопросов, ни ответов. Вся энергия уходила на привлечение внимания. Когда, наконец, настала ее очередь, она с удивлением поняла, что в голове пусто. Она стояла, опираясь на спинку кресла впереди, и с трудом пыталась собраться с мыслями.

— У меня вопрос к депутату Крушевскому, — услышала она свой дрожащий голос. Ей хотелось заплакать, но надо продержаться еще чуть-чуть. Это для нее, для ее маленькой доченьки… Она сглотнула слюну и спросила громко и выразительно: — Зачем вы изнасиловали мою девятилетнюю дочь?

* * *

— Мама! — закричала Марыся.

Опекунша посмотрела на девочку, потом на экран.

— Это твоя мама? — спросила она с недоверием.

Марыся кивнула.

— Что она там делает? — опекунша посмотрела на охранника.

— Это не наше дело, — он покачал головой. — У нас конкретное задание.

— Но если это ее мать, то это дело плохо пахнет. Ее не должно там быть.

* * *

Харпад смотрел на экран и не верил своим глазам. Какого хрена эта идиотка делает? Откуда она там взялась? У нее никогда не было ничего общего с политикой. Даже не отличала депутата от судьи.

Он сидел словно каменный на крыше Триумфа и смотрел на экран. В зале воцарилась тишина, даже демонстранты вокруг Харпада успокоились.

— Кого вы представляете? — спросил ведущий. — Я вас не помню.

— Я представляю себя, — Рената подняла глаза на депутата и тише добавила: — Она вам доверяла.

Крушевский сидел с открытым ртом.

— Это грязная провокация, — только и смог он выдавить из себя.

Харпад не мог понять того, что видел. Незачем было понижать ПО Крушевского, если его бывшая подложила ему такую свинью. В чем тут дело? Ведь не этого хотел Вольф. Если Вольф стоит за похищением… Что-то тут пошло не по плану. Только чей это план?

И он кое-что понял. ПО рос не только у Крушевского. Настолько же, если не выше, вырос он и у Марыси.

* * *

Тишина, воцарившаяся в зале, уступила место нарастающему гулу, а потом вверх взлетели руки. До того как ведущий на кого-то указал, слышались выкрикиваемые вопросы:

— Зачем вы это сделали?

— Что у вас общего с этой девочкой?

— Когда это случилось?

— Я не делал этого, — сказал он как можно спокойнее. — Я не знаю ее дочь. Я без понятия, кто эта женщина. Кто вы?

Мэр Велицкий встал, посмотрел на Крушевского и, воспользовавшись микрофоном, перебил гвалт:

— Я приложу все силы, чтобы наказать этого человека. Это исключительно мерзкий поступок.

Крушевский тоже встал.

— Это гнусная клевета! У вас есть доказательства?

Рената спрятала лицо в ладонях, встала и, плача, начала проталкиваться к выходу.

— Остановите эту женщину! — закричал Крушевский. — Это наговор. Я выясню это в суде.

— Перестаньте издеваться над бедной матерью, — запротестовал Велицкий. — Лучше объясните общественности, зачем вы это сделали?

Здонек молча наблюдал за поединком противников. Он спокойно ждал нужного момента, чтобы вмешаться.

Человек с красным идентификатором, означающим высший доступ, поднялся. Здонек знал, какой вопрос задаст этот человек. Он сам его приготовил.

* * *

— Толпа нервничает, — заметила опекунша.

— Придерживайся плана! — рявкнул охранник. — Помни, мы семья на прогулке. Не привлекаем внимание.

— Кто выбрал это место для передачи девочки? Господи, это наихудшее из возможных.

— Отец настаивал. Или он настолько глуп, или хотел иметь свидетелей на случай, если что-то пойдет не так.

— Сейчас наступит политическая перетасовка, и тут будет настоящая заварушка.

— Ты знакома с социологией? — охранник внимательно осмотрелся, проверяя пути отступления на всякий случай. Бессмысленное занятие: он знал, что их нет. В месте, окруженном огромным количеством полицейских, не убежать, если что-то пойдет не так. Он держался за мысль, что шеф вытащит их, если что. Агрессии толпы он не боялся; она направит свой гнев на кого-то другого. Он опасался, что в суматохе не сможет выполнить задание.

— Попробуй его отследить, — сказал он опекунше.

* * *

— У меня вопрос к господину мэру, — сказал репортер с красным идентификатором. — Когда вы в последний раз врали?

Велицкий посмотрел на него, стараясь не показывать удивление.

— Я не лгу из принципа. Я вообще не лгу. Я не помню, когда в последний раз лгал.

— Мы получили запись, — услышал в ухе Крушевский. — Ты должен ее показать.

«Что на ней?» — он провел пальцем по коммуникатору.

— Скажи про использование детей Велицким. Сейчас!

Что тут происходит?

— Вы серьезно относитесь к необоснованным обвинениям, — отозвался Крушевский, — а тем временем сами используете детей.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал мэр.

— Это пресс-конференция, — вмешался ведущий. — Дебаты уже закончились.

— Я имею право на защиту от мерзких анонимных обвинений, — Крушевский повысил голос. — У меня есть важная запись. Прошу канал AV.

— Это пресс-конференция, а не кинотеатр, — взволнованно запротестовал Велицкий. — Перейдем к следующему вопросу.

Он хотел оттянуть потенциальную угрозу, утопить ее в других вопросах. Он сделал работу ведущего и указал на первую поднятую руку.

— Мы хотели бы увидеть эту запись, — сказал журналист.

* * *

Ныса, стоявшая перед Триумфом, изменила цвет на оранжевый, надпись «Сантехнические услуги» исчезла. Вместо нее появился логотип — белые буквы «ЭЛ» в круге. Харпад заметил это только сейчас, сначала ему показалось, что рядом погас фонарь. Нюхач замер, когда до него дошло, что это означает. Из Нысы вышло четыре человека в черно-оранжевых комбинезонах и золотых касках. Они не могли ему ничего сделать, его ПО равнялся нулю, но такая близость элиминаторов вызывала у него дрожь. Конечно же, они прибыли не за ним, речь о ком-то другом. Они двинулись в сторону здания Совета.

Он понял, за кем они идут. Провокация Талинского удалась. Благодаря Ренате. Поэтому изменение показателя Крушевского ничего не дало, а модификация касается только визуальной части интерфейса g.A.I.a. Тогда Вольф… Тогда Марыся…

* * *

На экране над головами участников конференции появился хит дня — фильм с Велицким, спасшим девочку. Мэр не улыбался, он знал, что конкурент что-то задумал.

— Мы видим здесь отважного мужчину, спасающего ребенка, — Крушевский получал быстрые инструкции от Элизы и комментировал фильм, которого раньше не видел. — Сейчас мы увидим то же самое, но с другой камеры.

Сначала трудно было понять, что представляет собой другая запись. Она была с камеры наблюдений, размещенной в пролете Гданьского моста, который находился в двухстах метрах от места происшествия. Цифровой зум выхватил Велицкого и Сильвестра, идущего по берегу в сопровождении охранников. Картинка, хотя и не четкая, показывала, что происходит в двадцати метрах за ними. Женщина и девочка спускаются к воде, девочка что-то отдает женщине, и та толкает ее в воду.

— Это не случайность, — протянул Крушевский. — Миранду Кавалец толкнули в воду.

— Но я не знал об этом! — заявил Велицкий. — Как вы видите, эту ситуацию я заметил спустя какое-то время. Родная мать толкнула девочку в воду. Если бы я не кинулся ей на помощь, она бы умерла! Крушевский показал эту запись, чтобы отвлечь внимание от него самого.

— Как вы видите, Миранда хорошо плавает, — Крушевский показал на экран. — К тому же она удалилась от берега, чтобы оказаться в главном течении.

— Ее матери заплатили, чтобы она толкнула дочь, — услышал он в наушнике голос Элизы.

У нас есть доказательства?

— Будут через несколько минут.

То есть нет?

— Потом будем беспокоиться!

— Ее матери заплатили, чтобы она толкнула дочь.

— Я впервые об этом слышу, — Велицкий развел руками. — Тогда я сделал то, что должен был. Каждый бы на моем месте сделал то же самое. Я не знаю, что двигало той женщиной. Полиция это выяснит. Если эта версия подтвердится, я потребую лишить ее родительских прав.

— Вы навещали ее в больнице через два часа после инцидента.

— Я уже говорил, что только сейчас узнал, как это случилось. Вы бы не бросились спасать ребенка?

На экране Велицкий несколько часов назад приветствовал Миранду и ее мать, вручал им цветы и конфеты «Ведель».

— Все это видели. Поговорим лучше о вас.

— Еще только один кадр.

— Еще только один кадр.

Снова появилась запись на берегу Вислы, с дрона, висевшего в двадцати метрах над землей, принадлежащего другому каналу. Ассистент Велицкого вытаскивает из багажника полотенце, чтобы отнести его промокшему мэру. Пиджак остался на плечах Миранды. Стоп-кадр и увеличение содержимого багажника.

— Это вы тоже можете объяснить? — спокойно спросил Крушевский.

Мэр Велицкий, а вместе с ним и все Кольцо Варшава, смотрели в багажник, где из лежащей на дне сумки торчала коробка конфет «Ведель».

* * *

Харпад спрыгнул с крыши и кинулся бегом в сторону толпы перед Советом. Если Элиминация заберет Крушевского, то Вольф не отпустит Марысю. Он чувствовал, что она где-то рядом. Он проталкивался между людьми. Они топтали газоны и клумбы, кричали что-то и махали транспарантами. Полиция не реагировала, потому что никто не выходил на проезжую часть и не пытался блокировать проезд официальных лимузинов. СМИ игнорировали неразбериху, воспринимая ее как фон разразившегося на пресс-конференции скандала. Все репортеры и все летающие камеры обступили выход из здания. Даже боковой, на случай если кто-то из политиков захочет ускользнуть.

Элиминаторы кружили в толпе, вызывая беспокойство. Когда его заберут? Вытащат из конференц-зала или подождут, когда он выйдет сам? Харпад посмотрел на большой экран на крыше фургона Седьмого канала — Крушевский все еще был внутри. Если бы забраться куда-нибудь повыше… Нет, это ничего не даст, Марыся ростом едва ли метр тридцать. Если она где-то тут, то ее держат в машине или в гуще толпы, чтобы незаметно отпустить. Неужели они настолько уверенны, что не беспокоятся о присутствии полиции?

Он огляделся. Увидел несколько детей, родители которых расценивали это мероприятие как вечернее развлечение. Здесь собралось несколько тысяч человек, которые передвигались, подпрыгивали, кричали и махали транспарантами. Найти среди них маленькую девочку будет нелегко.

* * *

— Конфеты лежали в багажнике, потому что все было подстроено, — заявил Крушевский, воспользовавшись тем, что мэр затягивает с ответом.

— Я… я часто покупаю такие конфеты, — Велицкий отчаянно пытался найти объяснение. Самый простой ответ, что это фотомонтаж, не пришел ему в голову. — Я их люблю, поэтому такие же подарил девочке.

— Вы ведете здоровый образ жизни. Конфеты явно не для вас.

— Моя диета не должна вас беспокоить. Я отвез в больницу конфеты, которые несколько дней ездили в багажнике.

— Цветы тоже ездили?

— Цветы тоже ездили?

Велицкий не понимал, что происходит. Крушевский тоже, но нажал кнопку на коммуникаторе. Фильм начался в замедленном темпе и остановился на моменте, показывающем головки роз в целлофане в багажнике. Сбоку появился меньший экран со сценой из больницы. Конфеты и розы.

— Вы знали, что поедете в больницу к Миранде Кавалец, до того, как она упала… то есть до того, как ее столкнули в Вислу?

Мэр молчал некоторое время, потом ответил:

— Я не пользуюсь багажником лимузина, поэтому не мог положить туда цветы. Я подозреваю, что розы купил мой секретарь для своей девушки. Уступил мне их, когда появилась такая необходимость.

— Сколько времени цветы могут лежать в багажнике, до того как завянут? Ваш секретарь планировал свидание в середине дня, когда избирательная кампания входит в решающую фазу?

— Я не могу ответить на этот вопрос без разговора с моим секретарем. Но мы можем заняться вашим делом, которое намного возмутительнее одолженных цветов.

— Я тоже не могу ответить ни на один вопрос, пока не узнаю, что вообразила себе эта женщина. Я не могу реагировать на бред, пока ее не выслушают и не обследуют специалисты. Думаю, она психически больна. Ваше дело интереснее, потому что есть доказательства, а не пустые слова, брошенные неизвестным на ветер.

Крушевский многозначительно держал палец над управлением воспроизведения коммуникатора. Он понятия не имел, есть ли на записи еще какие-то сюрпризы. Велицкий тоже этого не знал, к тому же он не подозревал, что не знает и Крушевский. Было понятно, что это патовая ситуация и дальнейшая борьба ослабит позиции обоих. Ни один ни второй не были готовы к лавине вопросов, которая грозила обрушиться на них.

— Оба дела требуют разъяснений, — медленно произнес мэр. — Предлагаю закончить пресс-конференцию.

— Закончим, — согласился Крушевский. — Проясним обе ситуации как следует.

Велицкий и Крушевский многозначительно посмотрели на Здонека, который кивнул, встал и начал готовиться к выходу. Несмотря на нарастающую волну протеста, оба политика вышли.

— Теперь… — ведущий беспомощно смотрел на закрывшиеся двери и разволновавшихся журналистов. — Теперь мы должны…

Здонек улыбнулся. Вместо того чтобы выйти, он вернулся к столу и сказал:

— В данной ситуации я с удовольствием расскажу вам о моих планах насчет Варшавы.

* * *

Юдита из-за зеркального шлема наблюдала за элиминаторами возле выхода на Вейскую улицу. Потом услышала короткое «Внимание, выходят» от своего командира и повернулась, чтобы увидеть Крушевского, выходящего из здания Совета. Мелькали вспышки, ему под нос подсовывали микрофоны. Идущего за ним Велицкого ждало то же самое. Поскольку первый шел молча, мэр ответил несколькими незначительными фразами, даже не расслышав вопросов. Тут стояли репортеры второго сорта, не попавшие на конференцию, и резервные группы главных каналов, даже Седьмого. Большинство из них настоящие гиены, ожидающие скандалов. Чем серьезнее, тем лучше.

Крушевский прошел мимо расступившихся перед ним зарослей рук с микрофонами, словно это был прибрежный камыш, а не атакующая его сотнями вопросов толпа отчаянных журналюг, зарплата которых зависит от того, смогут ли они привлечь чье-то внимание. Велицкий улыбался, кивал головой и повторял одно и то же.

Элиминаторы не двигались. Юдита смотрела то на них, то на политиков, приближающихся к своим лимузинам. Чего они ждут? После такого удара ПО Крушевского должен взлететь в заоблачные дали. Чем выше показатель, тем быстрее его заберут. Однако они ждали, не обращая на политиков внимания. Они собираются остановить лимузины при выезде? А может, поедут за ними, чтобы элиминировать вдали от камер? Если так, тогда зачем они здесь?

Мужчины сели в лимузины, а журналисты искали хороший фон, чтобы сказать несколько слов в свои камеры.

Что-то пошло не так, подумала Юдита. Может, новые правила g.A.I.a. работают по-другому? Или… или Харпад соврал. Зачем ему это? Но если он солгал, это фиаско всего дела!

* * *

Рената, как робот, вышла через боковые двери Совета в холодный варшавский вечер. Репортеры, сосредоточенные на Велицком и Крушевском, пропустили ее. Она вышла и повернула в сторону Вейской, откуда пешком собиралась вернуться домой. В руках она сжимала сумочку, которую ей отдали в камере хранения. Если бы они забыли, она бы бросила ее там. Рената не знала, как они отдадут ей Марию. Но они обещали, значит, отдадут. От дома ее отделяло пятнадцать минут ходьбы, хотя при темпе, в котором она шла, это могло занять и полчаса. Может, Мария будет ждать ее дома. Она сделала все, что они хотели. Использовала свои навыки и техническую базу Провокации, чтобы попасть туда и задать этот вопрос. Последствия? Может и будут, но завтра.

Опекунша первая ее заметила и незаметно показала партнеру.

— Мы должны отдать малую нюхачу, — охранник покачал головой.

— Но это ее мать! Какая разница?

— Есть разница. Ищи его.

Марыся беспокоилась все больше. Охранник знал, что скоро она начнет кричать, и тогда у него будет выбор: отпустить ее или ударить.

— Она тут, недалеко, — опекунша всматривалась в экран коммуникатора. — Отдадим ее матери.

— Заткнись! — рявкнул мужчина. Он почувствовал на себе несколько взглядов. И добавил тише: — У нас и так нет подтверждения.

— Но он же сел в лимузин, — опекунша притихла и перешла к мягкому убеждению. — Не дошло до Элиминации. Нюхач выполнил задание.

— Ждем подтверждения.

— Становится многолюднее.

— Ждем.

— Она повернула в нашу сторону. Забираем малышку.

Рената приближалась к ним, по диагонали пересекая лужайку между зарослями можжевельника. Но она ничего не видела вокруг, кроме пары метров земли у себя под ногами.

И тогда ее увидела Марыся.

* * *

Харпад протискивался через взволнованную толпу. Те, что с детьми, уже уходили в сторону Уяздовского проспекта. Они предчувствовали, что что-то грядет. Остальные направлялись в ту же сторону, куда и нюхач. Эти индивидуальные, единичные желания быть ближе, лучше видеть, участвовать соединялись в мощное давление многотысячной толпы на полицейские кордоны на Вейской перед входом на территорию здания Совета.

Начался мелкий дождь, но это никого не остановило. Эмоции сейчас уже накалялись сами собой. Кто-то хотел расстрелять Крушевского без суда и следствия, кто-то желал арестовать эту глупую бабу, так подло врущую, кто-то требовал призвать к ответу всех. А кто-то жаждал посадить в тюрьму всех политиков и отдать власть художникам. Крики уже не имели ничего общего с транспарантами. Возле полицейского кордона собиралось все больше и больше людей.

Харпад продирался сквозь толпу с огромным трудом. Когда он увидел на большом экране, что Крушевский ушел из конференц-зала, отбросил остатки воспитания и начал бесцеремонно проталкиваться. Его сопровождали гневные окрики и испорченные транспаранты. Наконец он застрял в непробиваемой толчее задыхающихся от эмоций тел, в нескольких метрах от улицы. Что-то происходило, и люди хотели в этом участвовать. Участвовать в чем угодно, лишь бы ощутить принадлежность к группе, к толпе. Нас не тронут, мы — это мы.

Мы против вас.

* * *

Крушевский, выдернув со злостью наушник из уха, упал на мягкое сиденье в лимузине. Элиза не приближалась. Знала, что его гнев быстро утихнет.

— Происходящее — лучшее доказательство, что система больна, — депутат приходил в себя. — Можно кого-то оболгать и не понести за это наказания. Она просто взяла и вышла, никто ее не задержал! Кто ее вообще подсунул?

Когда лимузин медленно тронулся, он развязал галстук. Ассистентка знала, что уже может прижаться к нему. Сейчас был подходящий момент, это его еще больше расслабит.

— Велицкий тоже много потерял, — сказала она, гладя его по голове. — Кто-то прислал нам эту запись во время конференции. Мы проверили, настоящая ли она, и отправили тебе. У нас есть анонимные друзья.

— Нет у нас никаких анонимных друзей! Это у Велицкого есть анонимные враги. Сколько он потерял, увидим завтра. Но я потерял больше. Опрос опросом, но интересно, сколько ПО мне это стоило. Наверное, я уже в Провокации, только не знают, как ко мне подойти. Четыре года назад Велицкий выиграл, потому что главного конкурента забрала Элиминация. И плевать, что у него была на двадцать процентов выше поддержка. Он исчез, потому что кто-то вытащил хорошо сфабрикованные финансовые аферы. Потом оказалось, что это липа, но человека уже нет, а Велицкий все еще мэр. Бьюсь об заклад, это его рук дело. Он использует тот же самый метод. Даже если не он лично его придумал, то отдал соответствующие распоряжения. Налей мне выпить. Двойной. И лучше неразбавленный. Я уже не буду сегодня работать. А кто этот Здонек? Производитель каких-то вафель вдруг открыл в себе талант политика? Есть вещи, о которых лучше громко не говорить, — Крушевский провел ладонью по лицу. — Всегда думал, что не стоит говорить про корпоративную модель управления городом. Она ведь противоречит демократии, которая предполагает, что дебил имеет такое же право голоса, как и гений. И каждый дебил хочет иметь право голоса. Я все время старался избегать этого, а проклятый Здонек просто сказал, и его рейтинг растет! Я в этом уверен. И что теперь? Это разбивает всю мою стратегию. Мне теперь надо признать, что я тоже думал об этом, но мне не хватило смелости сказать это вслух?

Элиза подала ему стакан с виски. Едва он его взял, машина резко затормозила.

— Что такое, черт возьми? — Крушевский отряхнул руки от алкоголя. Стакан закатился под сиденье.

— Извините, — раздалось из интеркома. — Ребенок выбежал на дорогу.

* * *

— Все к западному Барьеру, — услышала Юдита в наушнике. — Остаются семерки!

Ее номер не заканчивался на семерку, поэтому она побежала с другими по асфальтированному спуску вокруг группы высоких елей, через газон между стелющимся можжевельником. Два лимузина стояли здесь без какой-либо видимой причины, но если бы они захотели тронуться, то пришлось бы сбить несколько человек. Толпа напирала на свободно расставленные ограждения. Это странно, потому что между ними было место, чтобы пройти. Ограждения были небольшими, установленными через определенные промежутки, однако лишь несколько отважных пересекли невидимую границу. Между стоящими лимузинами крутилось несколько случайных личностей. Полное нарушение процедур безопасности. Убрать их? Не было приказа.

Это ситуация, где достаточно будет искры, чтобы началась цепная реакция. Хватит нескольких человек, которые перевернут первое ограждение, и тогда двинется лавина.

Юдита слышала требование вызвать подкрепление. Она знала, что полицейских слишком мало. Даже в пять раз больше было бы мало. Но чтобы удержать ограждения, не нужна сотня людей. Достаточно одного хорошего спикера, который убедит толпу, что не стоит их пересекать.

* * *

Охранник пытался протиснуться через последние ряды, отделявшие его от ограждения. Он оттягивал и отпихивал людей, словно они были безвольными мешками, но вынужден был остановиться, когда увидел бегущих в эту сторону полицейских.

— Просрали мы это дело, — сказал он. — Господи, просрали…

Марыся стояла в нескольких сантиметрах от капота черного лимузина. Вокруг кишели полицейские в синей униформе. Толпа лютовала. Лозунги скандировались и звучали четко.

— Уходим отсюда, — он схватил опекуншу под локоть и потянул. — Мы просрали дело. Не оглядывайся, идем.

Она позволила себя тянуть, но потом вырвалась и полезла в сумку за коммуникатором.

— ТС от шефа! — крикнула она. — У нас есть… разрешение вернуть Марысю.

Охранник остановился и провел ладонью по лицу.

— Отследи его.

— Слишком много людей. Сигнал его чипа…

— Делай, что говорю!

Она вздрогнула и дотронулась до экрана коммуникатора.

— Он где-то там, — она указала направление. — Каких-то пятьдесят метров. И что это сейчас даст?

— Послушай. Мы передали ее отцу. Ты отследила его и отпустила соплячку с пятнадцати метров, чтобы он нас не заметил.

— Но ведь…

— Ты меня не слушаешь. Мы отпустили ее, а она, вместо того чтобы бежать к отцу, побежала к матери. Матери тут не должно было быть, поэтому это не наша вина.

— Мы не можем обмануть шефа, — запротестовала она. — Даже не хочу думать, что будет, если он узнает.

— Если ты ему не скажешь, то не узнает. Не моя, сука, вина, что он отправил нас с ребенком в центр этого дерьма!

* * *

— Почему мы не едем? — спросил через интерком Крушевский. За окном он видел бегущих полицейских, но проезд казался свободным.

— Тут малая стоит перед машиной, — сказал водитель. — Перепугалась. Слишком узко, чтобы ее объехать.

— Ждем еще две секунды, и я ее перенесу, — сказал охранник.

— У меня есть идея получше. Я это сделаю.

— Не советую. С другой стороны улицы идет демонстрация.

— Толпа в двадцати метрах, — Крушевский отпустил кнопку интеркома и подмигнул Элизе. — Пора восстанавливать репутацию.

Он нажал на кнопку блокировки дверей, и шум тысячи глоток, скандирующих что-то непонятное, залетел внутрь. Он вышел и обошел лимузин. Тут же открылась дверь охранника.

— Все в порядке, малышка? — Крушевский присел и убрал волосы с ее перепуганного личика.

Девочка смотрела на хромированную решетку радиатора в нескольких сантиметрах от ее лица.

— Предлагаю вам поторопиться, — сказал охранник.

— Я тебя отнесу, — Крушевский улыбнулся девочке. — Ты не должна так стоять. Ну, давай…

Он взял девочку под мышки и понес. Лишь сейчас он понял, что кричит толпа.

Люди скандировали: Кру-шев-ский пе-до-фил!

* * *

Ренату не волновали ни бегущие рядом полицейские, ни все громче голосящая демонстрация. Где-то сбоку мужчина в темном костюме поднял стоящего перед лимузином ребенка. Ребенок… Мария! Он держал Марию! Похититель!

Она побежала.

— Отпусти ее! — закричала она. Было слишком шумно, чтобы мужчина ее услышал. — Отпусти, говорю!

Он не отреагировал, унося Марию подальше от Ренаты. Она вспомнила про сумку. Вытащила из нее маленький газовый пистолет.

— Пусти! Немедленно отпусти ее!

Она была в пятнадцати, может десяти метрах от дочки.

— У нее оружие! — закричал кто-то. — У нее оружие!

Мужчина, держащий Марию, повернулся в ее сторону. Она узнала его, но это ничего не изменило. Рената подняла пистолет, и тогда что-то толкнуло ее в грудь. Она замедлилась и опустила сумку. Споткнулась на ровной дороге, упала на колено, оперлась на свободную руку. Было холодно, а она вдруг стала такой слабой. Упала на бок.

Отдохну только минутку, одну минутку, а потом…

* * *

Выстрел вызвал в толпе панику. На большом экране было изображение падающей женщины и Крушевского, державшего вырывающегося ребенка. Сильно увеличенная картинка дрожала — камера приблизилась к месту неожиданной сенсации. Охранник подбежал к депутату и потянул его назад в лимузин. Оставленная на свободе девочка побежала к упавшей женщине. Сейчас камера оказалась ближе. Люди узнавали журналистку, что задала вопрос Крушевскому про свою дочь.

— Марыся… — Харпад не мог поверить в то, что видит. — Марыся!!!

Он начал быстро двигаться вперед, расталкивая толпу, а когда это стало невозможно, попытался лезть по головам. Кто-то ударил его под ребра, но освободил место.

И тогда он ее увидел. Она сидела на коленях перед лежащей Ренатой. Как это случилось?! Он кинулся к ним, а тесная, волнующаяся толпа замедляла его, как вязкое болото. Люди что-то гневно кричали ему, но замолкали, видя выражение его лица.

Кто-то перегородил ему дорогу и не позволил пройти.

— Я нашел тебя, теперь ты так легко не отделаешься!

Харпад узнал его. Крыса, которому он проверял показатель ПО несколько дней назад.

— С дороги! — Нюхач схватил его за руку и оттащил в сторону.

— Последние деньги! — Мужчина вцепился в его рукав. Его лицо скривилось от ярости. — Ты обокрал меня!

— Пусти! — Харпад попытался освободить руку. — У тебя девяносто семь.

Но тот не слышал.

— Они проверяют меня! — кричал он, брызгая слюной. — Провоцируют, каждый день провоцируют! Это твоя вина! Но я нашел тебя! Нашел!

Толпа напирала со всех сторон, заслоняя вид. Харпад почти касался лица Крысы. Ему удалось вырвать свой рукав, но он не мог отодвинуться. От ограждения его отделяло три, а может четыре человека.

Когда он заметил нож, было слишком поздно. Обычный кухонный нож, рукоять которого теперь торчала из его груди. Крыса отпустил его. Он трясся от эмоций, смеялся и плакал, словно безумец. Харпад со всей силы оттолкнул его. Крыса завизжал, когда воздух в легких закончился, он отлетел назад, наталкиваясь на кого-то. Человек потерял равновесие, за ним упал кто-то еще. Людское домино ударило в ограждение, и оно не выдержало. Этого хватило. Разгневанная толпа легко прорвала полицейский кордон и ринулась в сторону здания Совета.

* * *

Охранник Крушевского заскочил за ним в лимузин и захлопнул двери, крикнув водителю:

— Гони!

— Слишком много людей. — Водитель беспомощно развел руками, показывая на бегущих полицейских.

— Вперед, идиот, будет хуже!

— Я не поеду на людей!

— У тебя есть другой план?

— Я не буду этого делать.

— Вперед! — Охранник протиснулся на кресло рядом с водителем. — Это не школьный автобус.

— Без меня.

— Нет! — крикнул охранник, но водитель уже разблокировал двери.

Едва они открылись, в проеме появилось разъяренное лицо. Охранник схватился за спинку сиденья и вытолкал его ногами. Кто-то выругался, кто-то схватил водителя за рукав и потянул. Двое мужчин попытались залезть в салон, какая-то женщина просунула над ними палку от транспаранта и ударила вслепую. Большинство ударов попало по креслу с правой стороны, но один угодил в плечо охранника. Водитель понял свою ошибку и ударил кого-то кулаком. Хватка ослабла, но уже кто-то другой схватил его за ногу. Водитель попытался закрыть двери. Двигатель не справлялся с десятками рук, которые упирались в капот. Охранник несколькими пинками разогнал большинство из них. Он схватил палку, потянул и сильно оттолкнул. Голова женщины отклонилась назад, разбрызгивая красные капли в свете фонаря. Все больше людей толпилось перед дверями.

— Пригнись! — заорал охранник и, не мешкая, выстрелил в стоящих поблизости людей.

Кровь брызнула на обивку. Кто-то закричал, кто-то упал на землю, но эффект был достигнут. Толпа отступила на два шага, и двери, наконец, можно было закрыть.

Водителя внутри не было.

Олаф пересел на его место.

— Ждем подмогу, — с интеркома прозвучал голос Крушевского. — Кузов пуленепробиваемый. Они нам ничего не сделают.

— Но не огнеупорный. — Охранник касанием залогинился к панели управления. — Если перевернут машину, нам конец!

— Не едь в толпу!

— Нет выхода, — сказал охранник.

Он отключил противоаварийную систему и поехал.

* * *

Демонстрация обложила лимузин транспарантами. Люди раскачивали его, чтоб перевернуть. Они уже утратили индивидуальность, уже перестали быть гражданами, которые пришли продемонстрировать свои взгляды, они превратились в массу, уверенную в своей правоте и безнаказанности. Они окружили машину. Внезапно раздался хлопок. Что-то начало мигать и дымить. У нюхача закрутило в носу. Он отступил и обошел Татру на безопасном расстоянии. Система защиты лимузина плевалась дымом и слезоточивым газом, стреляла светошумовыми гранатами. Люди отскочили, но только на минуту. Кто-то уже разбирал брусчатку. Несколько камней попало в стекло, не причинив ему никакого ущерба.

Немногочисленные полицейские были в растерянности, они даже не пытались вмешиваться. Они бежали в сторону здания Совета, чтобы защищать его и себя. Ярость толпы сосредоточилась на лимузине. Несколько камней попало и в другую машину, принадлежащую Велицкому. Лимузин Крушевского раскачивало уже несколько десятков рук; было понятно, что скоро они его перевернут. Это понял и водитель, поэтому машина с включенными фарами и клаксоном медленно тронулась. Люди с трудом расступались, а те, что были ближе, кидали в окна, что могли, царапали кузов, пинали двери, пытались пробить шины. Кто-то запрыгнул на капот, какой-то лысый и мускулистый двадцатилетний парень залез на крышу. Наконец толпа настолько сгустилась, что дальше невозможно было ехать, не сбив людей. Водитель повторил маневр с дымом и медленно двинулся, расталкивая толпу, как когда-то ледокол — лед. Кто-то упал и попал под колеса.

Толпа утратила импульс, не видя цели в форсировании входа в здание Совета, и последовала за лимузином, который продирался к площади Трех Крестов. Сейчас он ехал быстрее, расталкивая тех, кто не успевал отскочить. Некоторые люди от избытка высвободившейся ярости начали бить второй лимузин. А потом принялись уничтожать все, что было в пределах их досягаемости.

* * *

Юдита опустилась на колени возле Ренаты и попыталась остановить кровь. Безнадежно. Пуля прошла навылет. Темная лужа увеличивалась, а взгляд женщины заволокла мгла.

— Извините… — прошептала Юдита и склонила голову. На нижней кромке серебряного шлема задрожала маленькая серебряная капля. — Все должно было сложиться иначе…

Несмотря на толпу вокруг, к ним никто не приближался, словно их окружало невидимое силовое поле.

* * *

— Что это было? — Крушевский пытался разглядеть что-нибудь в заднем, затемненном стекле лимузина. — Какая-то организованная акция?

— Сейчас узнаем из новостей. — Элиза подала ему стакан виски, без воды и льда. Себе тоже налила.

— Еще пятнадцать минут назад я думал, что обвинение в изнасиловании несовершеннолетней — это вершина скотства, а тут такое. Кто мог управлять толпой? Сколько должно быть аниматоров?

Он вспомнил, что лимузин был оборудован внешними камерами. Он включил AV, и посередине появился виртуальный экран, поделенный на четыре части. Каждая показывала картинку с одной из камер, за исключением левой, уничтоженной демонстрантами.

— Мы в безопасности, — заявил через интерком охранник. — Едем домой?

— Да, я выдохся.

И со мной покончено, добавил он мысленно. Он сделал глоток прямо из бутылки и даже не поморщился. Пылающая жидкость стекла вниз по горлу.

— Кто это спланировал? Велицкий или Здонек? Откуда он, блять, взялся? Три месяца назад вынырнул из небытия, а сейчас набирает проценты в рейтинге. Всю пресс-конференцию почти не открывал рта.

— Конференция продолжается! — удивленно сказала Элиза, что-то проверяя на своем коммуникаторе. Там шла трансляция из конференц-зала.

— В смысле — продолжается? — Крушевский наклонился к Элизе. — Можно?

Элиза придвинула коммуникатор ближе, подняла его и повернула вертикально, пальцами увеличивая экран в несколько раз. Здонек презентовал свое видение Варшавы в ближайшем будущем.

Крушевский слушал его, нервно глотая виски словно воду. Он не чувствовал вкус, но даже не замечал этого.

— Это чистый популизм! — взорвался депутат наконец. Он махнул рукой, в которой держал бутылку, разливая алкоголь. Элиза забрала экран. — Даже Велицкий бы до такого не опустился. Этот мудак не имеет никакого понятия…

— Он представляет твои идеи, — добавила Элиза. — Из третьего списка.

* * *

Двери второго лимузина открылись. Велицкий вышел и вырвал из рук худого мужчины транспарант, которым тот лупил по крыше.

— Что ты делаешь, дебил?!

Удивленный демонстрант хотел сначала ударить, но потом узнал мэра, буркнул «извините» и убежал. Два охранника, тоже удивленные действиями шефа, лишь сейчас вышли из машины и заняли стратегическое положение, чтобы закрыть Велицкого от потенциальной угрозы.

— Предлагаю вернуться в машину, — сказал один из них.

Велицкий не послушался. Он пошел на двоих подростков, которые возились с решеткой радиатора.

— Отвалите от этой машины, ублюдки! — зарычал он.

Они просто убежали. До некоторых демонстрантов наконец дошло, что они громят не тот лимузин. Они отступили. Толпа поредела, открывая вид. Как будто после битвы.

— Неплохая заварушка! — Мэр, к отчаянию охранников, не собирался возвращаться в лимузин. Он заметил полицейскую, что сидела перед раненой женщиной. — Это та репортерша, — заметил он и двинулся в ее сторону.

— Не советую, — удержал его Сильвестр, который тоже вышел из машины. — Мы не знаем, кто это. Она, кажется, первой вытащила оружие.

— В нее стрелял охранник Крушевского. Если заинтересуюсь ее судьбой, получу парочку голосов.

— Рискованно. Если она террорист, то вас не должны видеть с ней.

— Сегодня вы уже показали свой профессионализм с конфетами, — Велицкий был зол, однако сдался. Посмотрел на дорогу, где на земле лежало несколько демонстрантов. Часть из них уже никогда не поднимется. — К счастью, с Крушевским покончено, — оценил он ситуацию. — Остался Здонек.

* * *

Левая половина куртки было красной от крови. Харпад не знал, куда делся нож. Он не удивлялся тому, что еще жив, он не думал об этом. Кружил вокруг места, где видел на экране Марысю. Ее нигде не было. Он взобрался на возвышенность возле здания, чтобы разглядеть хоть что-то поверх толпы. Люди снова бежали, только теперь в обратном направлении. Полиция приступила к контратаке, избивая и отгоняя демонстрантов от входа. Ярость превратилась в страх, и люди просто разбегались. Дым развеялся, было видно несколько раненых. Часть из них не двигались. Харпад заметил неестественно изогнутое тело Крысы, сплющенное, словно по нему проехал танк.

Он увидел человека в полицейской форме, сидящего перед раненой женщиной. Перед Ренатой. Он ощутил панику, когда рядом не заметил Марыси. Побежал туда и опустился на колени.

— Скорая уже едет, — тихо сказала полицейская. Она сняла шлем и кинула его на землю. Изнутри слышались приказы.

— Где Марыся?! — Харпад поднял голову Ренаты. Сглотнул слюну и проигнорировал нарастающую боль в груди. — Где она? Говори… Рената…

И тогда он понял, что она уже не ответит. Что ее уже нет. Он обнял тело, ее кровь смешивалась с его кровью. Он закрыл глаза.

— Как это могло случиться? — Юдита плакала. — Это был только один вопрос. Простой вопрос…

— Где Марыся?! — Харпад схватил ее за руку. — Где моя дочь? Она была тут минуту назад. Я видел!

Юдита медленно подняла голову и посмотрела на него из-под спутанных волос.

— Они забрали ее. Ее забрала Элиминация.

Часть II

I

С тем же успехом это мог быть экран или спрятанный за обоями динамик. Однако кто-то подумал, что такая форма будет более эффективной. Мусорный бак с крышкой, оборудованный сенсорами и пластинками для выражения эмоций, ждал, пока посетительница заговорит первой. В этот раз он победил.

— Не понимаю, зачем я сюда прихожу. Это ничего не дает.

— Психотерапия — это медленный процесс. — Пластинки сложились в выражение обеспокоенности. — Эффект не появляется после нескольких визитов.

— Я ведь говорю с машиной! Разве машина в состоянии понять человека?

— Я располагаю базой данных с записями подобных случаев в Варшаве и других Кольцах. Ни один человек не имеет доступа к такому количеству данных, не говоря уже об их обработке.

— Может, здесь важна интуиция?

— Давай лучше поговорим о тебе. Что произошло с момента последнего визита?

— Ничего такого, о чем я хотела бы сейчас говорить. Может потом, но не сегодня.

Пластинки смотрели разочарованно. Секунда молчания.

— А есть что-нибудь, о чем ты хотела бы поговорить сегодня?

— Когда я говорила, что не чувствую необходимости любить, это была не совсем правда. Я могу любить, но это короткие мгновения. К тому же мне нужно… внешнее содействие.

— Можешь рассказать, как ты это делаешь?

Она покачала головой.

— Боюсь, что это нелегально.

* * *

За бронированным окном без решетки была заставка с изображением тополей. Комната, хоть и была небольшой и не особо уютной, не напоминала тюремную камеру. Две кровати, рабочий стол, душевая кабина и туалет, два кресла возле низкого столика и шкаф. За раздвижными стеклянными дверями виднелись декоративные ограждения и растения высотой в несколько метров. Можно было пользоваться спортзалом, теннисным кортом и бассейном. Если бы не запрет выходить на улицу, пребывание здесь не очень отличалось бы от санатория. Эта тюрьма выходила за рамки общественного представления. Двери в камеру закрывали после ужина и открывали перед завтраком. Целый день можно было ходить по блоку. Но возможность отсиживать здесь свой срок стоила куда больше, чем номера в комфортабельных отелях.

Талинский закончил отвечать на письма и отложил коммуникатор, включив режим «только важные сообщения». Несмотря на уединение, он не прерывал работу, более того — освобожденный от ежедневных обязанностей, которые отнимают время у людей на свободе, он работал куда продуктивнее. На письма отвечал трижды в день, после каждого приема пищи, за исключением ужина, после которого садился за книги. Он читал старых философов, юридические диссертации и экономическую аналитику. Его сутки были размеренны, а мысли — спокойны. По крайней мере, обычно так было. Сегодня тенью на его спокойствие лег крах его плана.

Он опустился в кресло. После ланча он обычно дискутировал со своим сокамерником, но сидящий в кресле напротив профессор Россмуда сегодня не спешил начинать разговор.

— Эта девочка вчера, — Талинский указал на место, где появился виртуальный экран с фотографией, сделанной перед зданием Совета, — каким образом она угрожает обществу из-за того, что на ее глазах погибла мать?

— Чушь, — лениво отмахнулся Россмуда. — Вопрос должен звучать так: «Что полезного может дать обществу ее спасение?». Тут речь даже не в другой точке зрения, это иные ценности нашего мировоззрения. g.A.I.a. своей целью считает вездесущее подчинение закону. ПО — то есть Потенциальная Опасность — это потенциальная угроза нарушения закона, то есть неурегулированных, непостоянных, недоработанных правил. А этот ребенок после подобных травматических событий, возможно, вообще не справился бы с жизнью.

На видеозаписи оранжевая Ныса с надписью «ЭЛ» в круге подъехала к зданию Совета. Никто не пытался помешать, когда элиминаторы в черно-оранжевых костюмах загружали девочку в фургон. Она плакала, протягивая ручонки к мертвой матери. Талинский не выдержал и выключил видео. Подошел к окну.

И это, блять, правильно?! Необходимость во имя высшей правды? Может, в бездушном мире сукиного сына Россмуды, но с человеческой точки зрения это было ужасно. Невинного ребенка толкнули в бездну Элиминации. Потому что какой-то сраный алгоритм решил, что через много лет она может встать на скользкий путь. Талинский провел ладонью по лицу. Он всем повторял, что, начиная с определенного уровня, уже нет морали и нет совести. На кону миллионы жизней, начинается простая математика. Легко рассуждать, но вид этого ребенка…

— Выглядишь удрученным, — сказал профессор. — Ты знал эту девочку?

— Нет, откуда, — Талинский ответил резко и обернулся к собеседнику. — Просто… мне жаль ребенка. Она ни в чем не виновата.

— Мы живем в хреновые времена, — произнес профессор, стуча трубкой в пробку посреди пепельницы.

— Красивая отговорка, — Талинский хмыкнул. — Но последние пару дней ты тоже какой-то нервный.

— Зато ты излучаешь оптимизм.

— Ты прав. — Талинский махнул рукой. — Хреновые времена.

— Крушевский должен был исчезнуть сразу после обвинений той женщины. — Профессор оставил трубку в покое. — Это не первая подобная клевета в истории нашего Кольца. Но эффективна как никогда. Страшно предположить, кто за этим стоит. Как думаешь?

Талинский невольно расстегнул пуговицу под шеей. Россмуда не принадлежал к числу посвященных и ни о чем не догадывался. Они ожидали ведь совсем другого результата — Крушевский должен был стать мучеником.

— Это идеальная операция, — продолжил профессор. — Главный преступник погибает через несколько минут после убийства, а единственный свидетель, дочь жертвы, бесследно исчезает в бездне Элиминации. Некого допрашивать, нет следов. Нет дела.

— Меня тоже это удивляет, — Талинский поддакнул грустно и на этот раз искренне. — Постоянно об этом думаю.

— Это ведь неслучайно! — Профессор нацелил на него трубку. — Слишком сложная операция, слишком невероятное совпадение несчастных обстоятельств. Пусть у меня кактус в заднице вырастет, если это не было частью какого-то огромного плана. Включи еще раз это видео.

Талинский неохотно потянулся за коммуникатором и включил воспроизведение. Привилегия жителей блока А — разрешение использовать коммуникаторы при условии согласия на их внезапную проверку. На практике таковая никогда не проводилась. На экране, который появился перед ним в метре над землей, волновалась толпа с высоты птичьего полета. Информационные сервисы традиционно транслировали в 2D. У Талинского до сих пор перед глазами стояло видео со вчерашнего вечера. Он долго не мог прийти в себя. Таких демонстраций город не видел давно, что само по себе было странным. Он не хотел смотреть его заново, равно как и не хотел разговаривать об этом. Но был вынужден. Знания Россмуды могли быть полезны.

* * *

Видео транслировалось на нескольких виртуальных экранах, под разными углами. Крушевский с огорченной миной смотрел его в который раз. Он побаивался пикета под своим офисом или даже перед домом, потому что кто-то из третьесортных блогеров, очевидно, уже нашел и обнародовал его личный адрес.

Он яростным движением выключил видео и встал возле окна со стаканом апельсинового сока в руке. Всматривался в ночной Вавер, над которым поднимался Грохов, а еще выше — затянутый туманом Таргувек. Через минуту все исчезло за завесой дождя.

Ни одного пикетирующего человека за воротами. А ведь он был на первом месте в утренних новостях.

Что за кретин сказал: не важно, как говорят, важно, что вообще говорят? На кухонном столе лежал его коммуникатор, над которым поднимались выбранные заголовки важнейших новостей. Да, сегодня он был самым популярным политиком Кольца Варшава. Жаль только, что его фамилию сопровождали такие эпитеты, среди которых «извращенец» было еще мягким. Рейтинги упали с тридцати одного до двенадцати процентов. Он, разумеется, подаст иск на новостные сервисы, иначе это будет выглядеть так, как будто он признает обвинения. Вероятно, в некоторых случаях он даже выиграет суд. И на всем этом деле неплохо заработает. Но имидж… но двенадцать процентов… Лучшее доказательство того, что система работает плохо и требует изменений. Ведь эти чертовы СМИ специально публикуют непроверенную информацию. Какой позор для системы, если обвиняемый вынужден защищать свою невиновность, считающуюся неоспоримой, пока не доказано обратное. Это все вне закона. Несправедливо оклеветанный становится виновным и несет наказание еще до участия полиции и прокуратуры, не говоря уже о судебном процессе.

Он задумался, не заменить ли сок чем покрепче. Но нет. Было еще рано.

Почему массмедиа это делают? Будущая компенсация за моральный ущерб будет в разы превышать их нынешнюю прибыль. В течение нескольких дней на его фамилии заработают многие. А если до него доберется Элиминация, то компенсацию вообще не надо будет платить. Латентное дерьмо, уверенное в своей безнаказанности, поливает его на сотнях блогов хамскими комментариями. Он стал загнанным зверем. Но он не сдастся так легко. Они не знают о том, о чем знает он. Зверь очень быстро сам превратится в охотника.

Коммуникатор заиграл первые ноты «Роты». Он огляделся вокруг. Наверх вылезло ТС от Элизы — будет через две минуты. У этой девчонки нет личной жизни. Она на работе, когда он возвращается домой, утром работает, хотя он не успел еще выйти из дома. Сейчас, перед выборами, она расстается с ним максимум на четыре-пять часов. Они оба сидели на «Несне». Но за такую зарплату, может, и стоит. Нет, суть не в зарплате. Их объединяло что-то, что выходило за рамки отношений шеф-ассистентка. Она заботилась о нем как мать. Он скривился от такого сравнения — с матерью не трахаются.

В кухню вошла Мариола Крушевская — сонная, в шелковом халате и пушистых тапочках. Подошла к мужу, обняла его сзади, положив голову ему на плечо. Она была теплой. Это раздражало, но он себя не выдал.

— Я просыпаюсь, ты уже встал. Вчера, когда ты вернулся, я уже легла.

— Знаешь, что произошло? — Он обернулся и обнял ее. Но мыслями был далеко.

— Я видела. — Она обняла мужа в ответ. — Не переживай, все образуется. Сделать тебе кофе?

Он покачал головой. Ничего не образуется. Баба-камикадзе мертва, ее отпрыск в Элиминации. Нет никого, кто мог бы ответить на вопросы, а вопросы останутся. После выборов они поблекнут и забудутся, но не исчезнут. Ему придется научиться с этим жить. После выборов…

Охранник в будке открыл ворота, впуская черную Татру. Крушевский предпочитал садиться в машину в собственном дворе.

— Сегодня вечером благотворительный бал в Бристоле, — он взял со спинки стула пиджак. — Будь готова к семи. Я заеду за тобой… Нет, скорее кого-то пришлю. Меня ждет очень напряженный день. Могу не успеть.

— Я надеялась, что вечером мы сможем побыть вдвоем.

— Это решающая неделя. Потом либо переедем на Банковую площадь, либо нас ждет много свободных вечеров. Сегодня вечером будет официальный прием. Я должен там быть.

— Я хотела бы провести вечер только с тобой.

— Выдержи эту неделю. — Он поцеловал жену на прощание и пошел к дверям. — Выспись.

Охранник ждал возле порога с зонтом. Крушевский коротко с ним поздоровался, и оба пошли по аллее. Татра, вымытая и покрытая воском, все равно сохранила следы вчерашних событий.

В качестве приветствия он поцеловал ассистентку в щеку. Она, как всегда, вышла из машины. И, как всегда, выглядела восхитительно.

— Не стой под дождем, — он жестом пригласил ее внутрь.

Она помахала с улыбкой женщине в окне. Он тоже помахал жене и сел в знакомый салон с запахом хорошего табака. Теперь он почувствовал губы Элизы. Да, здесь он был больше дома, чем… чем в самом доме. Даже завтраки и ужины он ел здесь. Здесь и разговаривать было безопасней. Фирма «Варта», у которой он арендовал этот лимузин, гарантировала своим клиентам защиту от вторжения, несмотря на их политические взгляды и профессию. В течение последних двух месяцев дома он только спал. Хотя нет, «только спал» дома он уже несколько лет и даже не мог припомнить момент, в который посреди их кровати появилась демаркационная линия. В последнее время у них с женой вместе хорошо получалось только позировать перед фотокамерами. Он порой задумывался, не подозревает ли она чего. А может, она просто потеряла к нему интерес и хотела только хорошей жизни?

Двери задвинулись, отрезая их от мокрого утра.

— Как ты? — Элиза улыбнулась, как будто не существовало вчера.

— Хорошо. — Он пожал плечами. — Я ожидал толпу репортеров под воротами. Я бы съел сейчас…

Она подсунула ему бумажный пакет. Он развернул бумагу, вдыхая аромат, о котором мечтает каждый, кто пару часов уже ничего не ел. Вкусный кофе, теплая булка с беконом, сыром и овощами и небольшой витаминный коктейль. Все что нужно.

Он выдвинул столик и нажал на кнопку интеркома:

— Едь осторожно. Я ем, — сказал он, после чего вспомнил о чем-то, и другой кнопкой открыл бронированную перегородку между отделениями салона. — Как дела?

Охранник сидел за рулем. Глянул в зеркало.

— Выдвинут обвинения, — сказал он, искренне благодарный за заботу, — но я не парюсь. Полномочия не превышены. Лицензию не заберут. Когда нападающих несколько, можно использовать любые средства.

— Доказательства не оставляют сомнений, — кивнул Крушевский. — Нападающих было несколько сотен. Я забыл поблагодарить тебя, Олаф. Спасибо. Ты получил повышение. Если будет нужно, найми себе хорошего адвоката. Тебе нечего бояться.

Охранник только кивнул и сказал:

— Нам нужен новый водитель.

— Тот ушел?

— Он… не вернется на работу. Пока что водить буду я. Нужно подыскать кого-то получше.

— Не знаю, что бы я без тебя делал. — Он кивнул и кнопкой поднял перегородку.

— Немного социопсихологии? — спросила Элиза.

— Нет, это искренне. — Он впился зубами в булку, прожевал и только потом закончил: — Может, я банальные вещи уже делаю механически, но у меня другие приоритеты.

— Завязывание галстука — это банальная вещь, — она потянулась к его шее и поправила узел, — но из-за этого ты теряешь рейтинг. Твоя жена не умеет этого делать.

— Я сам завязывал. Что на сегодня?

— Много отмененных встреч. Это нехорошо.

— Сам знаю. Конкретнее.

— Парень из «Речи Посполитой» тоже отменил интервью, зато тебя добивается желтая пресса. Я систематически их сливаю — это только помешало бы. Завтра до девяти мы свободны.

— На ближайшей неделе мы не свободны ни одной минуты. — Он достал коммуникатор и написал короткое ТС. — Это хорошо, что сейчас ничего не происходит. Решу одно незаконченное дело.

— Я — твоя ассистентка, — с улыбкой заметила Элиза. — Поручи это мне. Используй меня.

— Использую, об этом ты не переживай. Но это мне нужно решить самому.

* * *

Яцек Липняж наклонился за банкнотой, подгоняемой ветром. Он не первый раз находил деньги на улице. У него в мыслях промелькнуло, что это может быть Провокация. Нет, точно нет! Что же это за Провокация? Поднимая потерянную купюру, он ни у кого не крадет! Банкнота, которую гонит ветер, ничья и принадлежит тому, кто ее найдет. Просто ему везет, только и всего.

Он спрятал купюру в карман. Деньги — это деньги.

Он остановился на углу Журавьей и Братской. Смотрел на рекламу фирмы «Городские транспортные услуги», а в голове зарождалась неопределенная мысль, предвестие чего-то большого. Это что-то было еще непонятным и неуловимым. На всякий случай он замер и ждал, пока мысль конкретизируется. Мимо ходили люди, но он не обращал на них внимания, равно как и они на него. Он был из тех, кто не бросается в глаза — лысый, небольшого роста, малопривлекательной внешности, в неприметной куртке.

Мысль была почти готова. Какая-то часть его личности уже радовалась — как посвященная, она знала, в чем дело. Мысль была приятная и предвещала нечто захватывающее.

«Городские транспортные услуги», пятнадцатый этаж. Удивило то, что он уже все знал. Вынул коммуникатор и коснулся экрана. Стрелка указывала на двери слева. Он вошел в них с улыбкой, кивнул консьержу и пошел к лифтам.

Несколько выходных дней — это прекрасный шанс реализовать неожиданную идею. Действительно ли неожиданную? Липняжу казалось, что он давно живет с мучительным желанием, которое много месяцев подряд не подпускает к себе ближе.

Офис на пятнадцатом этаже выглядел скромно. Девушка из-за стойки с экраном посмотрела на него с удивлением. Видимо, гости здесь бывают нечасто.

— Добрый день, — начала она. — Вы?..

— Я без записи. — Липняж снял очки и протер их краем кофты. — Идея воспользоваться вашими услугами мне пришла буквально несколько секунд назад. Вы занимаетесь транспортом?

— Да. — Секретарша смотрела на него с подозрением. — Вообще-то мы принимаем заказы только через Интернет. Что вы хотели бы перевезти?

— Себя. — Он ткнул пальцем в грудь. — Я хотел бы увидеть Краков. Я уже немолод и никогда там не был. Стыдно признаться, но я никогда не был в другом Кольце.

* * *

— Это явление знакомо и физикам, — начал Россмуда. — Перегрев жидкости. Если в воде не будет никаких загрязнений, а стенки посуды будут оставаться гладкими, температура может подняться до ста градусов, а кипение не наступит. Но тогда достаточно пылинки или легкого сотрясания, чтобы наступило внезапное освобождение накопленной энергии. Так же и с толпой. Отсутствие лидера приводит к нарастанию эмоций без их освобождения. Лидеры-крикуны пропали, потому что ситуация переросла их. Посмотри сюда, — он указал трубкой в центр экрана, — вот. Человек в военной куртке пытается пробраться к ограждению. Толкает кого-то — очевидно, случайно — на кордон полиции. Раньше никто не хотел быть первым, а сейчас наступает цепная реакция — толпа начинает атаковать. Но это неважно. Важны причины — камеры не сосредотачивались на элиминаторах, это было запрещено, но якобы случайно постоянно удерживали в кадре тот фрагмент, в котором черно-оранжевые силуэты мчались вперед. Люди вокруг расступались, как будто сама Смерть шла в направлении здания Совета. Понятное дело, Крушевский не насиловал эту девочку. Такое абсурдное обвинение должно было вызвать сильные эмоции. Спроси каждого отдельно, большинство бы согласилось, что это маловероятно. Но это неважно. В массе они поверили и почувствовали общий, истинный гнев, который их объединил. Гнев сам по себе стал ценностью, их связующим веществом. Причиной взрыва эмоции могло быть что угодно, любой сильный импульс.

— За ночь эмоции остыли. Это не было искреннее возмущение толпы, только повод, чтобы освободить накопленную энергию. Сейсмологи назвали бы это предварительными колебаниями. Наступило снижение напряжения, но главное землетрясение — все еще вопрос времени.

— Ты забыл, что больше нет землетрясений? А после Перемен социальных изменений тоже не должно быть.

— Это не произошло без причины. Напряжение растет. Что-то происходит, и, похоже, никто не знает что.

— У людей заканчивается терпение, — подтвердил Талинский. — Они больше не хотят расти в теплице.

— Думаешь, на Диком Западе им жилось лучше?

— Удивлю тебя, если скажу, что по многим параметрам лучше? Тогда, по крайней мере, каждый сам себе был хозяином. Сегодня даже общество не контролирует свою судьбу. Официальный параметр ПО не существует уже несколько десятков лет, когда контекстная база данных g.A.I.a. была преобразована. Теперь ПО — это математическая модель, составленная на основании секретного, а на самом деле нелегального наблюдения системы. Нелегального. Это тебя не удивляет? Не возмущает, что существует закон, запрещающий собирать и хранить какие-либо данные о Провокации и Элиминации? Из обрывков этой нелегальной информации и старой утечки из полицейских архивов удалось создать несколько концепций.

— Ты говоришь мне такое и не боишься? — спросил профессор. Его голос был пропитан иронией.

— Напоминаю, что я в тюрьме.

— Элиминация сюда ни ногой, это правда, — Россмуда кивнул. — Это единственное место вне их доступа. Но когда-нибудь ты отсюда выйдешь. Не боишься, что Элиминация сцапает тебя сразу, как закончится срок?

Талинский махнул рукой.

— Это далекая перспектива. У меня хороший адвокат, он позаботится о том, чтобы я не вышел слишком быстро. Ты, наверное, слышал о нем. Это Марек Реведа.

* * *

Фирма «Городские транспортные услуги» специализировалась на перевозках внутри Кольца Варшава. И она не перевозила людей — только товары. Главным образом обслуживала переезды. Несложно было догадаться. Он принял унижение спокойно, как всегда, хотя у него перед глазами все еще стояла снисходительная улыбка секретарши. Несколько других фирм, которые он нашел, занимались тем же. Их он проверил, к счастью, уже в Интернете.

Яцек Липняж сидел в глубоком кресле и смотрел канал «В тени Вавеля» — лучший краковский криминальный сериал. Он смотрел его уже несколько лет, но только сейчас почувствовал необходимость увидеть все эти места воочию. На бегущей строке внизу экрана виднелись результаты избирательных опросов и другая информация, которая его ничуть не интересовала. Он не хотел доплачивать, чтобы ее убрали. Когда она начинала его раздражать, он просто закрывал низ экрана краем кофты.

Фильм длился почти пять минут — дольше трудно было удерживать внимание зрителя. Загадка оставалась нерешенной до начала следующей серии, собственно, как и всегда, чтобы как можно быстрее перейти к новому делу. Простая стратегия, не позволяющая просто так переключиться на другой канал. Никогда нет ситуации, чтобы были решены все загадки.

Жестом он закрыл голографический экран и взял коммуникатор. Включил поиск и задержал палец над клавиатурой. Уже раньше он пытался вписывать разные ключевые слова, которые ассоциировались у него с путешествием в Краков. Но ничего не находил. Нужно было попробовать что-то другое.

Путешествие между кольцами точно недешевое, и обычные люди не могут себе такого позволить. Что может быть дорогим, эксклюзивным и доступным только для избранных? Аренда лимузинов.

Он коснулся экрана несколько раз и без проблем нашел нужную фирму. Когда увидел цену за час, приподнял бровь. Но ведь за спрос не платишь. Он написал точку прибытия «Марьяцкая площадь, 5, Краков». Удивленно поднял брови, видя сообщение, что результаты не найдены. Как это? Это же один из самых важных адресов в Кракове!

Все указывало на то, что дело не настолько простое, каким казалось вначале. Нужно больше стараться.

Он отложил коммуникатор, встал и потянулся. Большую квартиру на Вилянове можно было назвать роскошью. Салон с баром, большая спальня, шестой этаж и даже несколько деревьев вокруг. Уже темнело, а это означало, что пришло время для чего-то покрепче.

Он открыл холодильник и потянулся за полупустой бутылкой виски. Хорошего виски. Он не любил эту мочу из компилятора.

Рядом своего часа ждала оранжевая банка. Он скривился. К счастью, не сегодня. Сегодня боль ежедневных мелких поражений он залечит традиционным алкоголем.

* * *

Он просмотрел рапорт важнейших рейтинговых агентств — везде была катастрофа. Его рейтинг летел вниз. Но он не собирался сдаваться, о нет!

Первые ноты «Роты» сообщили о новом ТС. Коммуникатор, переключенный в режим 2D, создавал впечатление информационной клаустрофобии, но обеспечивал конфиденциальность. Он прочел и нажал кнопку интеркома.

— Смена планов, сейчас пришлю новый адрес. — Крушевский отпустил кнопку и повернулся к ассистентке: — А теперь расскажи мне все плохие новости.

— Еще рано. — Она все еще обижалась, что он захотел что-то решить сам. — У нас немного официальных данных.

— Хочешь? — Он вытянул с кармана пузырек с «Несном». Белые таблетки призывно светились. До выборов оставалось всего несколько дней. Двадцать четыре часа в сутки — это и так мало для работы. Тот, кто выиграет, поспит несколько часов. Тот, кто проиграет, — несколько дней. Случалось и так, что после пробуждения они видели перед лицом только золотую маску.

— Я уже выпила. — Она подняла ладонь. — У Здонека больше тридцати процентов, прирост почти вдвое. Если тенденция сохранится, он победит в первом туре.

— А ведь он ничего не сделал, кроме своей речи. — Депутат задумчиво потер губу. — Может, он настолько хитер, что только притворяется новичком. Кто нам прислал материал о неудавшейся утопленнице?

— Так и не выяснили. Слишком хорошо закодирован.

— Лучше не копать слишком глубоко, чтобы не отпугнуть следующих. Может, за этим стоял Здонек? Может, хотел стравить меня с Велицким, чтобы мы утопили друг друга. Может, это он подослал ту бабу?

— Он начал презентацию своего виденья Варшавы с нескольких замечаний на тему дегенеративной политической элиты, — припомнила Элиза.

— Это еще ни о чем не говорит. Я и сам бы так начал на его месте.

— Хочешь увидеть?

Крушевский кивнул. Перед ними открылся виртуальный экран.

— Я кое-что сократила, а то он болтал почти полчаса, — объяснила Элиза. — Так заинтересовал журналистов, что его не перебивали. Его предвыборную программу я опустила — там такая же чепуха, как и в нашей. Выбрала кое-что, что может иметь реальное влияние на результат выборов.

У него на кончике языка вертелся вопрос, когда она успела это сделать, но он промолчал. Просмотрел смонтированный пятиминутный фильм.

— Совет экспертов — это твоя идея, — сказала Элиза, когда экран погас.

— Совет мудрецов, — задумчиво поправил он. — Совет мудрецов — это все же кое-что другое. Первые обычно эгоисты и могут управлять фирмой, если им это будет выгодно. Они уйдут к конкурентам, если те предложат больше. Совет мудрецов не подчиняется законам экономики. Они приписаны к определенному обществу, в котором выросли и которому преданы. Если задуматься, эти две модели противоположны.

— Но ни одна из них не демократична.

— Ты права. Ублюдок несет популистские бредни, а потом вдруг добавляет туда очень даже непопулярную идею. Говорит об этом какое-то время и быстро меняет тему на более приятную. Он… он отправляет сигнал. Только кому? Ищет сподвижников? Те, которым идея понравится, его поддержат. Остальные ее даже не запомнят. — Он поднял коммуникатор и прочел сообщение. — Что ж, хоть эта встреча остается в силе.

Он прислал водителю новый пункт назначения, развалился в кресле и уставился на узоры красного дерева, из которого был сделан бар.

— Кто этот человек? — осторожно спросила ассистентка. — У тебя могут возникнуть серьезные проблемы с полицией. Это нас окончательно добьет.

— Пока что благодаря ему я держусь на плаву. Если бы не эта сделка, я был бы уже в Элиминации. — Он покачал головой. — Какие еще серьезные проблемы могут возникнуть? Полиция им не интересуется. Это другой уровень.

— А цена?

— Каждый должен испачкаться. Четыре года в оппозиции любого поменяют. Я проиграл выборы с человеком, который не мелочился. Он сотрудничал, с кем надо, говорил, что надо, и менял взгляды, как надо. А я? У меня ведь были идеалы, цели… Идиот, — рассмеялся он. — Политик должен быть хамелеоном, это необходимость, стандарт. Велицкий понимал это уже тогда. Идеалы разбиваются о закрытые двери к власти. Что толку в гениальных идеях, если их никогда не реализуешь? Ты видела амеб, воюющих за получение должностей районных депутатов? У них ничего больше не получится. Они не знают, как делается настоящая политика. Я когда-то тоже был таким.

Элиза опустила голову и занялась планированием расписания.

Старое Брудно отпугивало вертикальными трущобами. Дома в несколько десятков этажей обросли хаотичными пристройками, ступеньками и даже кладками на веревках между верхними этажами. Потеки на стенах и трещины никого не удивляли. В большинстве домов не было света и проточной воды. Если бы не фильтры лимузина, чувствовался бы запах сжигаемого мусора — черный дым окутывал мрачные строения грязными вуалями. Полицейские патрули не заглядывали в дома — ограничивались уровнем земли. Можно было с уверенностью предположить, что после пятого этажа законы Кольца Варшава переставали действовать.

Они проехали мимо этих домов, проехали Жерань и въехали в новые высотные кварталы Тархомина, который плавно перетекал в Натолин — бывший противовес для стремящегося вверх Мокотова. Здесь возводили экономически невыгодные небоскребы, чтобы центр массы Кольца оставался в нужном месте.

— Аннулировано приглашение на благотворительный бал в Бристоле, — тихо сообщила Элиза.

— Блять, там должно было быть несколько важных персон. Пришли моей жене сообщение, чтобы не собиралась. С министром я и так завтра встречусь.

— Завтрашнюю встречу он тоже отменил. Я думаю… — Элиза на мгновение замолчала и сильнее прижалась к шефу.

— Ну, смелее, говори.

— Будет только хуже. Может… — Она собрала все силы и выдавила из себя: — Может, стоит рассмотреть вариант отзыва кандидатуры. Мы не вернемся к стартовым рейтингам. Эта девочка, которую ты оттащил от машины… это была дочка этой… Это же выглядит как…

— Ни в коем случае. — Он стиснул кулаки так, что побелели костяшки. — Я все верну! В конце концов, если я отзову кандидатуру, это будет выглядеть так, как будто бы я признаю вину! — Он спрятал лицо в ладонях. — Сука, ну зачем я ее поднял…

— Это ничего не изменило бы. Мы должны притаиться и выстроить позицию для следующих выборов. Твой ПО…

— Нет! Я ждал этого гребаных четыре года. Депутаты в оранжевом году тоже мне говорили, чтобы я подождал, собрал силы к следующим выборам. Я не могу ждать вечно, понимаешь?!

— Я думаю, что тебе стоит начать беспокоиться о своем ПО.

— Не стоит. Он низкий.

— Как это? — Она отпрянула и удивленно уставилась на шефа. — Откуда ты знаешь?

— Я не могу тебе сказать. — Он допил витаминный коктейль.

— Что ты сделал?

— Не бойся, тебе ничего не грозит, — быстро предупредил он. — Это деловой уговор. Заплачу, когда выиграю.

* * *

Разговор не клеился. Боты неохотно признавались, что это невозможно или что фирма не имеет такого предложения. Человек спокойствия ради отправил бы клиента к конкурентам или придумал бы какие-то причины и деликатно дал бы понять, что жаль терять время. Бот же мог юлить бесконечно.

Яцек Липняж не собирался сдаваться. Главным образом потому, что у него не было другого занятия. Времени у него было все меньше. Он сидел в своем кресле и с кислой физиономией смотрел на представленную перед ним простую анимацию с улыбающимися людьми на приеме в Лазенках Королевских[8]. На первом плане стоял лимузин Роллс-Ройс Голден Клауд. Там была также цена подготовки приема на пятьдесят человек вместе с перевозкой гостей лимузинами фирмы «Варта». Цена превышала финансовые возможности Липняжа, но это не имело значения. Он не хотел готовить прием на полсотни человек. Он хотел только попасть на Планты. Краковские Планты. Бот, с которым он разговаривал, сбивал его, предлагая другие марки лимузинов: Бентли Мульсан, Даймлер Соверейн, Варшава М400 Престиж… Подготавливал каждый раз новые, адаптированные под его возможности предложения. Все в Кольце Варшава.

Он выбрался из кресла и пошел к холодильнику. Большого выбора не было. Мог выпить пиво, виски или… Посмотрел на оранжевую банку, стоящую в дверке. Был влажный день, и на стенках быстро собиралась вода. Нет, не сегодня. Сегодня время для пива.

Он вернулся в кресло, открыл бутылку и сделал первый глоток. Коснулся кнопки «разговор с консультантом». Двенадцать злотевро за минуту. Пусть будет, он может себе это позволить.

Место худых счастливых гостей с приема занял элегантный логотип «Варты». Потом появилось фото тридцатилетнего парня с идеальной прической и первое предложение:

«Приветствуем в фирме „Варта“. Меня зовут Конрад. Чем могу помочь?»

Липняж клацнул пальцами, чтобы включить синтезатор. Он не любил писать или читать. Предпочитал разговаривать, даже если голос собеседника будет просто воспроизведен с экрана программой.

— Ты — человек? — спросил он.

— Да, вы выбрали разговор с консультантом. Из уважения к клиентам консультанты в нашей фирме из плоти и крови.

Липняж коснулся фотографии и выбрал вариант синтезации с анимацией. Голова увеличилась до обычных размеров, выпуклилась до трех измерений и вежливо ему улыбнулась.

— Я ищу специальную услугу, — он говорил медленно, осторожно подбирая слова. — Боты не понимают, что я имею в виду. Их предложения… как бы это сказать…

— Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите. — Конрад кивнул и понимающе, но без фамильярности, поднял одну бровь. Это, ясное дело, не имело ни малейшей связи с настоящей мимикой собеседника. — К нам приходит много желающих, равно как и много любопытных. Боты занимаются предварительным ознакомлением с предложениями, чтобы наш человеческий персонал имел возможность свободно общаться с более требовательными клиентами. Такими, как вы.

— Меня интересует… — Липняж стер каплю пота с виска. — Меня интересует специальная услуга. Не знаю, предлагает ли ваша фирма нечто подобное.

— Мы очень гибкие. Кроме того, конфиденциальны. Мы сдаем в аренду лимузины, продаем лимузины и организовываем комплексное обслуживание.

— Суть в том, что лимузин — это не самое важное.

— Мы в состоянии также организовать много дополнительных услуг, о которых вы только попросите. Разумеется, при условии, что это легально.

Виртуальная голова Конрада подмигнула. Оригинал не имел об этом понятия.

— В этом нет ничего нелегального. — У Липняжа не было идей, как направить разговор в нужное русло. — Меня интересует путешествие на большие расстояния…

Плохо, плохо! В воображении он уже видел физиономию собеседника. Может, консультант Конрад даже пригласил коллег, чтобы посмеяться вместе. В Кольце Варшава путешествие больше чем на 41 километр и 200 метров заканчивалось возвращением в пункт «старт». Его можно увеличить, только если ехать зигзагами.

— Расстояние не имеет значения, — убеждал его консультант. — Я даю в аренду лимузин с водителем на конкретное время, и вы можете воспользоваться им любым образом. Водители меняются каждые пару часов, но вам нечего бояться — клиенты этого даже не замечают.

— Лимузин будет нужен только в начале. — Следующая капля пота пощекотала его за ухом. — По правде говоря, мне нужна помощь… Лимузин был только поводом.

— Я внимательно вас слушаю.

Липняж набрал воздух и спросил напрямую:

— У вас есть филиал в Кракове?

Какое-то время виртуальный консультант всматривался в него без всяких эмоций. Это точно не соответствовало выражению физиономии оригинала.

— Вы имеете в виду Кольцо Краков?

— Да! — Липняж поднялся в кресле. — Я об этом и говорю.

— Да, у нас есть филиал в Кракове и в большинстве других польских городов.

— Я хотел бы посетить несколько мест. Лимузин мне для этого не нужен, но может быть и лимузин…

— Я не совсем понимаю…

— Рынок Старого города, Казимеж, а больше всего — районы Божьего Тела и Мейсельса. Там было это дело… Я не знаю, вы смотрите канал «В тени Вавеля»? На прошлой неделе была серия…

— Я не знаю… чем мы можем вам помочь.

Надежда погасла. Голос Конрада звучал так же, но теперь Липняж понимал по интонации, о чем тот думал.

— Я хочу увидеть Краков. Я подумал…

— Фирма «Варта» не хотела бы подвергать вас дополнительным расходам. Спасибо за разговор.

Окно исчезло вместе с виртуальной головой.

Яцек Липняж закрыл глаза и сжал пальцами подлокотники кресла.

* * *

— Этот показатель условный, как шкала Цельсия. Вода кипит при ста градусах, человек попадает под колпак Провокации, когда его ПО достигает ста. Можно было сделать и так, что Провокация вступает в игру, когда ПО равняется двумстам тридцати одному или девяноста пяти и трем четвертям. Показатель, при котором появляется Элиминация, не был известен вплоть до вчерашнего дня… — Талинский замолчал. Он сомневался, мог ли быть настолько искренним с Россмудой. Это, с одной стороны, рискованно, а с другой — желательно. Он надеялся переубедить его и втянуть в свое Дело.

Профессор молча кивал. Смотрел на коммуникатор, который показывал фото семилетней девочки с рыжими волосами. Когда Талинский подошел ближе, тот быстро погасил экран.

— Элиминация появляется тогда, когда ПО достигает ста тридцати семи, — протянул Талинский. — Мы не знаем, является ли это число постоянным. Несмотря на очередную реконфигурацию, математическая модель остается правильной. Непонятно, конечно, будет ли так дальше, но мы это тоже узнаем. Начиная с недавнего времени очень трудно собирать и передавать информацию. У меня создается впечатление, что некоторые передачи между Кольцами не только контролируются, но и вообще модерируются или блокируются.

— Это какая-то тайная организация? — В голосе профессора слышалась нотка беспокойства.

— Страх и до тебя добрался, не так ли? Не переживай, это просто клуб любителей. — Талинский специально сделал вид, что это было не важно.

— У них есть что-то общее с Прометеем? Почему они не закончили работу?

— Это были нескоординированные общественные действия. Настоящий бескорыстный труд сотен людей. К сожалению, они встретились с трудностями… и это огромный эвфемизм. Некоторых из них забрала Элиминация. Никто не мог сказать, сколько их исчезло. Цена наших знаний была огромна. Я работал над созданием интерфейса для отображения новой стохастической базы данных, что на тот момент было абсолютно легальным. База не была тайная, но была нечитабельна. Я не имел ничего общего со сбором или преобразованием данных. Проект окончился фиаско, а единственным его эффектом стало постоянное совершенствование моделей для оценки ПО. g.A.I.a. вспомнила обо мне полгода назад. Я сделал ноги сюда.

— А ты знаешь, что происходит в других Кольцах? Ты же не хочешь сказать, что мы придумали что-то, что используется во всех Четках?

— Если бы не ограничение свободы общения, Прометей имел бы какие-то шансы. Работа продолжалась в нескольких Кольцах. Там, где удалось собрать много желающих и добиться расположения властей. В Мюнхене работа наиболее активна. Мы сотрудничаем и обмениваемся информацией. Там местное движение сильнее — наши коллеги ежедневно на несколько минут соединяются с вычислительным центром Университета Людовика и Максимилиана. Модифицируют симуляцию данных, которую мы им выслали. Это займет несколько дней. Мы на шаг ближе к цели.

— Какой цели?

Талинский как всегда затруднялся с ответом на этот вопрос.

— К свободе, профессор. Свобода — наша цель. В том числе свобода путешествовать. В Мюнхене, например, атмосфера более располагающая к свободе. Их парламент завтра должен проголосовать за закон, который ограничит компетенции Элиминации.

Профессор незаметно поглядывал на коммуникатор, словно ожидал важного сообщения.

— Разделение на кольца безопаснее, — сказал он. — Это почти независимые биосферы. Пандемия невозможна.

— Но и мелкие организмы эволюционируют независимо. У нас нет шансов иметь иммунитет на штамм гриппа из Чикаго.

— Ты едешь в Чикаго?

— Меня не тянет путешествовать по другим кольцам, но кто-то, скажем из Марселя, может поехать туда, потом познакомиться с кем-то из Будапешта, а тот из Будапешта может приехать сюда. И здесь, в Варшаве, полмиллиона заразится вирусом, от которого у нас нет лекарств, и мы их даже не купим, потому что в Чикаго на него давно у всех иммунитет.

— Не знаю, какие процедуры предусмотрены во время межкольцевых поездок. Я уверен, что путешественники проходят карантин.

— А что с торговым транспортом?

— Это решает трансфер технологий. Дешевле скопировать алгоритм синтеза лимузина Роллс-Ройс Сильвер Сераф IV, чем транспортировать большой и тяжелый физический объект.

— Массовое производство — это отдельный случай. Но возьмем, например, лекарства. Редкие лекарства. Здесь проблема доставки состоит не в массе, а во времени. Синтез нового лекарства продлится дольше, чем транспортировка. Я в сепарации Колец вижу просто потенциальные угрозы для цивилизации — не индивидуальные. Растет не только биологическая разница, но и культурная. Языки после нескольких десятков лет изменились до неузнаваемости. И это несмотря на развитую Сеть.

— Кольца появились, чтобы предотвратить куда более серьезную угрозу, — профессор отложил трубку, но не расстался с коммуникатором. — В конце концов, зачем ездить в другие Кольца? Что там есть такого, чего не было бы тут? Ты сам говорил о болезнях, на которые у нас может не быть иммунитета.

— Если бы так думали наши предки, мы бы все еще жили на деревьях.

— Знаешь, если бы не Перемены, уже не было бы homo sapiens. А жизнь в Кольцах требует специальных средств безопасности. Большинство людей на это соглашается и воспринимает гиперпревентивность не как необходимое зло, а как естественный элемент среды, как включение и выключение Несолнца. Большая часть общества даже не знает, что это такое.

— А ты знаешь?

Профессор нервно усмехнулся.

— Я не по точным наукам.

— А это не технический вопрос.

— Людям нужен постоянный ритм дня. — Профессор вздохнул и тронул пальцем коммуникатор. — Я знаю, что в Кракове говорят гашение и зажигание. Ты ждешь, что я скажу что-то о Большом брате или Опекуне? Это же обычные средства безопасности, как противоаварийная система в машине или замок в дверях.

— Как замóк, от которого мы потеряли ключ. Мы не властны над этим. Противоаварийная система заблокировала двери и везет нас в неизведанное. Ты когда-нибудь задумывался о том, что происходит с человеком после Элиминации?

— Согласно официальной интерпретации, это не имеет значения. Элиминация — это не наказание. Ее цель — только извлечение из общества индивидуума, представляющего угрозу.

— Тебя это не интересует?

— Мне кажется, их умерщвляют гуманным способом.

— Можешь надеяться. Но не быть уверенным. — Талинский встал и подошел к молочному стеклу. — У нас нет ни малейшей власти над g.A.I.a., мы даже не знаем, как это работает. Защита превратилась в ловушку. Ты знаешь кого-то, кто когда-нибудь покинул Кольцо Варшава?

* * *

Поиски в Интернете ничего не дали, и Яцек Липняж потихоньку приходил к выводу, что кто-то целенаправленно ставит ему палки в колеса. Кто-то взялся за то, чтобы не позволить ему осуществить мечту. Но вот кто? Кто-то, кто имеет большую власть.

Он прогуливался по оживленным торговым улочкам Мокотова. Не надеялся увидеть билборд с надписью «Путешествие в Краков», достаточно было идеи, чего угодно, что направило бы его в нужную сторону.

Почему кто-то выбрал именно его, чтобы лишить мечты? Возможно, именно он — Яцек Липняж — не должен был покидать Кольцо Варшава из-за ответственной работы? Да, причина могла быть в этом, и тогда за всем этим стояло бы его начальство. Ну что ж, бросать работу он не хотел. Только если это из-за его работы, то почему никто напрямую не скажет, что ему нельзя покидать Варшаву? Он бы смирился и попрощался со своими мечтами. Он гораздо больше нуждался в работе.

Повод должен быть другим. Личная обозленность? Может, кто-то не любил его фирму? Тем хуже для этого кого-то! Такой уж у него был характер, что трудности только прибавляли ему решительности. А времени было все меньше.

Это несправедливо! Он пнул смятую банку и пошел вперед. Она отскочила от бордюра и попала под туфлю элегантно одетой женщины, которая несла несколько сумок из дорогих бутиков. Туфля отъехала в сторону, а красотка совсем некрасиво выругалась и еще более некрасиво растянулась на земле, разбрасывая вокруг дорогие покупки.

Липняж остановился, как, впрочем, и несколько других прохожих. Первым порывом было желание сбежать. Но он не сделал этого, потому что все вокруг сразу поняли бы, кто виноват. На него никто не смотрел, но кто-то мог заметить, что это именно он пнул банку. Если появится обвинение, он будет отрицать! Выскажется и сразу же уйдет, делая вид, что обиделся.

Однако никто не обращал на мужчину внимания. Кто-то прошел мимо него, опустился на колени возле женщины и помог ей встать. Кто-то другой поднял ее сумки. Липняж смотрел, как она отряхивает юбку, поправляет волосы и забирает подобранные с земли покупки.

Не оглядываясь, он пошел в сторону ближайшей станции метро. Все окружающие знали, что это он виноват. Точно знали! Не говорили этого вслух, потому что боялись. Чего? Не важно! Он чувствовал к ним только ненависть.

Когда он уже сидел в вагоне, который направлялся на юг, вся эта ситуация начала его смешить. Физиономия красотки, когда ее уже ничто не могло уберечь от близкого знакомства с тротуаром, была на самом деле забавной!

* * *

Они свернули в сторону недостроенного небоскреба в форме кукурузы. Их стояло здесь больше десятка, это был неудачный ответ на демографический взрыв в Кольце.

Они проехали через открытые ворота — сторож в будке сделал вид, что не видит их, — и по насыпному, разбитому грузовиками съезду въехали на подземную парковку.

— Почему здесь? — Элиза неуверенно смотрела на мониторы, которые перешли в инфракрасный режим.

— В недостроенных домах нет камер.

Они медленно проехали ряд бетонных столбов — не было видно ни одной машины. Съехали на уровень ниже, и только там показался едва заметный между столбами силуэт автомобиля. Водитель остановился на безопасном расстоянии. Крушевский вышел. На конце парковки зажглись оранжевые фары другого лимузина.

— Останься, — сказал он, видя, что охранник собирается идти с ним. — Если что-то случится, ты не поможешь. Останься лучше с Элизой.

Охранник кивнул и закрыл двери. Депутат глубоко вдохнул и пошел вперед, куда вовсе не хотел идти. Элиза была права — он не должен был связываться с такими людьми. Но без них у него не было шансов воплотить свои цели. Она была права также и в том, что их реализация и так становилась все менее возможной. Но он не собирался отказываться. Он вложил в это слишком много времени и энергии.

Под подошвами шуршали мелкие камешки. Сейчас дом был пустой железобетонной башней. Если бы не оранжевые огни, черный лимузин нельзя было бы заметить даже с нескольких метров. Задние двери открылись с тихим шипением, показывая освещенный мягким светом салон настолько, чтобы не споткнуться и не удариться головой. Только сейчас он заметил стоящего рядом плечистого охранника. Он прошел мимо него и сел в салон, наполненный сигаретным дымом. В тусклом свете он различал острые черты лица курящего. Его лицо почему-то напомнило волка. Поведение, кстати, тоже. Депутат резко ощутил свою уязвимость. Неприятное чувство. Обычно он избегал личного контакта, но сейчас разговор был неизбежен.

Вольф не собирался говорить первым. Затянулся сигарой.

— Ты знаешь, что произошло, — начал Крушевский. — Была пройдена очередная граница упадка этого Кольца.

Вольф медленно выдохнул дым и только тогда ответил:

— Кто-то хотел тебя убрать. Такое случается. Ты не был готов.

— Баба мертва, ее даже нельзя допросить.

— Ее убил твой охранник.

— Это слишком явное совпадение. Мне нужна твоя помощь.

— Я уже помог тебе. Несмотря на то что произошло, ты все еще жив.

— Я заметил. Но я не смогу тебя отблагодарить, если проиграю выборы.

— Ты переоцениваешь мои возможности. И мои желания.

— Это можно как-то изменить. Вчера я был первым в рейтингах.

— Свои возможности ты тоже переоцениваешь.

Крушевский вздохнул, и ему резко захотелось закурить. Но он подавил это желание.

— То есть ты ничего не сделаешь? — спросил он.

Вольф смотрел на него непроницаемым взглядом.

— Ты проиграл, — сказал он наконец.

— Еще не поздно. У нас был уговор…

— Я выполнил свою часть — твой ПО как у послушного дошкольника. Но эти выборы ты уже проиграл.

* * *

— Что это, черт возьми, такое? — Велицкий задавался этим вопросом уже в который раз.

Оценка его поддержки с каждым обновлением была все ниже и ниже. Крушевский, лидирующий двадцать часов назад, уже не принимался в расчет. Его рейтинг упал до тринадцати процентов. Сейчас начинал медленно ползти вверх, но слишком медленно, чтобы это что-то изменило. Велицкий был на первом месте, больше чем в полтора раза превышая рейтинг Здонека, но каждый новый анализ показывал, что, если тенденция сохранится, он потеряет первенство уже через тридцать шесть часов. Почему? Ну, блять, почему?! Где здесь логика?

Он сидел в маленьком конференц-зале, который размещался сразу за порогом его кабинета в Ратуше. Официально ему нельзя было использовать кабинет для ведения предвыборной кампании. Идиотское и неудобное правило. Спокойствия ради он переходил в эту комнату. Тем более сейчас, после случая с цветами и конфетами в багажнике, предпочитая дуть на холодное.

Стулья были максимально неудобные, как будто кто-то проектировал их с мыслью, что совещания должны длиться как можно меньше.

До следующего обновления рейтингов осталось четыре минуты и двадцать секунд.

— Твою мать…

Он был один. Встал и выглянул в окно на ночную Банковую площадь и трехсотметровый Голубой Небоскреб. Движение в это время было слабое, но оно не замирало полностью.

— Как они собирают данные ночью? — проговорил он в пространство. — Спрашивают пьяных отдыхающих на Збавиксе?

— Это математическая модель, — сказал Сильвестр, появившийся в дверях. — Она предполагает.

— Тогда почему они не сделают свои предположения на следующую неделю? — Велицкий резко обернулся к нему. — Модель — это модель. Мы мало им платим?

— Модель меняется. Они не показывают результат, пока не будут уверены, что он правильный. Настоящая модель не предполагает нашей реакции. Достаточно нескольких простых действий, и рейтинги ползут вверх. Думаю, что нам не о чем беспокоиться. Мы убрали самого серьезного противника. Здонек не должен приниматься в расчет.

Велицкий покачал головой.

— А что это, блять, такое? — Он показал на рейтинги, которые заметно снизились на несколько часов, после чего вернулись на предыдущий уровень. — Вчера ночью. Все спят, а тут падение больше чем на четыре процента?

— Только на два с половиной часа.

— Кто во сне успел дважды сменить мнение? Это выглядит, как будто бы кто-то меняет рейтинги вручную. — Мэр выпрямился. — Вопрос, меняет ли этот кто-то только рейтинги или он может влиять и на настроения людей. Кто подложил свинью Крушевскому? Не мы же.

— Нет… не мы.

— Странно, ты так не считаешь? А кто передал Крушевскому видео с конфетами? Кто вообще его снял?

— Понятия не имею. — Сильвестр пожал плечами. — Багажник был открытым всего пару секунд. Это случайность.

— Ты знаешь, что такое случайность? — Велицкий старался не повышать голос. — Как это работает? Кто случайно в конкретное время в конкретном месте будет пролетать дроном, чтобы снять открытый багажник нашего лимузина?

— Я не знаю. — Сильвестр развел руками.

Велицкий обернулся к окну.

— Так, блять, узнай.

* * *

Яцек Липняж пришел домой в паршивом настроении. Сегодня был тот самый день. Конец удовольствиям.

Он открыл холодильник. Оранжевая банка с надписью «ВитЭли» ждала уже давно. Ему вовсе не хотелось ее пить. Внутри не было алкоголя, только витамины. Но этот напиток что-то в нем менял. Что-то важное. Не сразу, а постепенно, через несколько часов. Сначала неприятно, потому что часть его личности должна была отодвинуться в тень, она защищалась от принудительного сна. Потом к голосу присоединялся другой он, который радовался пробуждению. Он знал этот процесс и помнил, что он завершается удовольствием, сравнимым с эйфорией.

Он взял в руку холодную банку. Что с того, что он не хотел это пить?

Надо.

* * *

Депутат Януш Здонек возвращался домой с чувством хорошо выполненной работы. Улыбку он оставил перед зданием Совета, сейчас же его лицо приняло обычное выражение, а именно никакое.

Виллу на Офицерском Жолибоже он купил лет пять назад, планируя ее полностью перестроить. После Перемен большинство старых домов, особенно находящиеся в старых районах, получили статус неприкосновенных памятников истории, хотя де-факто памятниками совсем не были. Получение разрешения на то, что он хотел сделать с этой виллой, граничило с чудом. Он планировал сделать из дома маленькую крепость. Управление, естественно, отказало. Однако Здонек был упрям и умел пользоваться связями. Он добился своего. К сожалению, когда он начал ремонт, то осознал, что трехэтажный кирпичный дом сам по себе никогда не будет крепостью, потому что его конструкция недостаточно вынослива. Он, недолго думая, затеял контролируемую строительную катастрофу, после чего виллу можно было только отстраивать заново. Он заказал проект идентичной коробки, но из железобетона, с радиационными защитными панелями в стенах и с несколькими другими установками, повышающими безопасность, которые могли на долгое время дать жителям этого дома независимость от городских коммунальных служб. Также он добавил автоматические противопожарные системы, фильтры с управляемой вентиляцией и систему, которая могла изолировать дом в случае заражения окружающей среды. Многочисленные охранные системы, которые, очевидно, никогда не будут использованы, стоили в два раза больше, чем сам дом.

Это ничего. Важной была локализация, которая, благодаря своей истории, добавляла престиж. А престиж вместе с безопасностью — это то, что Здонек ценил больше всего.

Кованые ворота открылись, пропуская лимузин «Варшава М400». Выбор марки не случайный — машина была небольшой и менее комфортной, но однозначно ассоциировалась с этим городом.

Ворота, как и все ограждение, выглядели вполне обычно, но они были в состоянии остановить грузовик на максимальной скорости. Водитель дождался, пока они закроются, и только тогда открыл гараж. Машина заехала под землю. У депутата была дилемма: как безопаснее выходить из машины — в гараже, когда ворота уже закрыты, или на подъезде, чтобы заходить в дом с главного входа. Каждое решение имело свои минусы, но окончательно он признал, что менее рискованным будет выходить из машины в гараже.

Охранник открыл дверь пассажирского отделения. Прежде чем они заехали в ворота, он убедился, что в доме нет ничего опасного. Несмотря на это он всегда шел впереди и заходил в холл первым. Оценивал состояние системы управления безопасностью и, если все было в порядке, кивал головой в знак того, что можно переступить порог. Сам охранник направлялся в маленькую комнату возле главного входа, откуда мог контролировать ситуацию в доме вплоть до конца своей смены.

Интерьер, выдержанный в светлых тонах, был выполнен в смешанных стилях. Метровые вазы, стоящие при входе в салон, были римскими. Еще персидский ковер, кресла в стиле Людовика какого-то там, белая обшивка и зеленые обои с золотыми узорами. Хаос.

Депутата уже ждала девушка с туго затянутыми в конский хвост темными волосами. Она по-старосветски присела в реверансе, держа в руке тапочки. Одета была в костюм французской горничной или японской школьницы. Порой она надевала юбку покороче, и эта версия включала в себя также декольте поглубже, которое подчеркивало рвущийся на волю большой бюст. Когда она встала на колени, чтобы развязать шнурки на его обуви, депутат не смотрел в пол. Он отдал ей плащ и кожаную папку, в которой никогда ничего не носил, но считал, что она прибавляет ему солидности. А еще могла быть щитом, если бы кто-то посмел в него что-нибудь кинуть. Ничего подобного никогда не случалось, но Здонек предпочитал быть готовым всегда и ко всему.

— Благодарю, Анна. Что сегодня на ужин?

— Бульон и печень ягненка в мятном соусе, а на десерт шоколадный мусс, мой господин.

— Прекрасно.

Через салон он прошел в столовую, по дороге помыв руки в ванной. Сел во главе стола и положил обе руки на скатерть. Анна поставила посредине фарфоровую супницу и изысканным черпаком налила бульон в тарелку. Именно столько, сколько он любил. Она наполнила тарелку также для госпожи дома с противоположной стороны стола. Вторая девушка внесла накрытое серебряной крышкой блюдо. Ее звали Агата, и она выглядела как копия первой, только блондинка. Принесла еще соус, открытую бутылку бордо и доску с сырами и виноградом. В завершение она зажгла две свечи спичкой.

— Желаете чего-нибудь еще?

— Это все, спасибо.

Он подождал, пока они выйдут и закроют двери. Только тогда положил коммуникатор за тарелкой и опустил ложку в суп. Во время ужина никто не имел права входить в столовую, пока хозяин не позвонит. Голопроекция запустилась сразу, как только коммуникатор скоординировал с домом протоколы безопасности. Виртуальные документы закружились над столом. Здонек листал их, увеличивая наиболее интересные фрагменты. Сейчас читал только сокращенную аналитику своих экспертов. Утром ознакомится с их расширенными версиями. Похоже, что дебаты помогли ему набрать пару дополнительных процентов. Было несложно. Приложение, симулирующее приблизительные алгоритмы g.A.I.a., оценивало его ПО на уровне восьмидесяти пяти, что для политика было очень хорошим показателем. Он подумал, что стоило бы это проверить у какого-нибудь хорошего нюхача, но это уже после выборов, когда будет больше времени. Не хватало обновления программного обеспечения после последней реконфигурации g.A.I.a., но над этим уже сидели программисты. Пройдет несколько дней, прежде чем алгоритмы возобновят свою точность.

Он заметил, что бульон его жены стоит нетронутый, а приборы лежат там, где их положили девушки.

— Не ешь, дорогая? — Он поднял брови, но, не услышав реакции, вернулся к чтению. — Ты же знаешь, что я люблю читать за едой. Мое время очень ценное. Я просматриваю вступительные рейтинги, и похоже, что… — Он посмотрел на жену сквозь висящую в воздухе нематериальную кипу документов. Она молчала, сверля его непроницаемым взглядом. Он вздохнул и выключил жестом проекцию. — Знаю, что мало времени проводим вместе, только во время ужина. Но и на завтраках тоже. У меня такая работа, благодаря которой мы можем тут жить и каждый день есть то, что другие не могут себе позволить даже на праздники.

Он отставил наполовину пустую тарелку, встал и поднял крышку с блюда. Аромат мяты и мяса наполнил комнату. Он потянулся за тарелкой жены и наложил большую порцию. Полил соусом и задержал руку над соусницей, вместо того чтобы ее отставить.

— Налить тебе больше соуса? Сегодня мятный. — И снова без ответа. На всякий случай он налил еще немного. — Ты злишься? Смотрела дебаты? Очевидно, тебе не понравилась та история с ребенком и убийством… Ужасно, ужасно! — Он покачал головой и положил себе картошки, едва заметно улыбаясь. — Вечер прошел успешно. Я убедил богачей, что Крушевский хочет потратить их деньги на проекты, на которых никто не заработает. Я убедил бедных, что Велицкий печется только о собственной заднице и о задницах своих коллег.

Он обеспокоенно посмотрел на жену:

— Тебя не расчесали так, как нужно… Ах, эти маленькие ленивицы! — бросил он. — Я напомню им потом об их обязанностях… Если не постараются лучше, выгоню их. Выгоню на улицу!

Подчеркнул сказанное категорическим жестом, долил вина в бокалы и принялся за еду. Отрезáл кусочек мяса, набирал порцию картошки и клал все в рот. Кусал, жевал, глотал. Брал еще. Отодвинул тарелку, съев едва ли половину. Еды было много, он никогда не съедал больше половины. Это изобилие означало, что голод им не грозит, что он может себе позволить такое расточительство. Он догадывался, что остальное доедают Анна и Агата, может, даже делятся с охранниками. Он не был против, наоборот, даже приятно.

Наконец, он отрезал себе кусочек сыра, съел его с одной виноградиной и запил небольшим глотком вина.

И позвонил в маленький серебряный колокольчик. Через мгновение двери кухни открылись и обе девушки вошли в столовую. Анна поставила на столе высокий стакан апельсинового сока.

— Вам понравился ужин? — спросила она.

— Был восхитителен. — Здонек встал и вытер рот салфеткой.

— Желаете что-нибудь еще?

— Спасибо, вы можете быть свободны.

— Спокойной ночи.

Он вышел из столовой со стаканом сока в руке. Первый этаж виллы напоминал страшный сон архитектора. Из трех проектов Здонек выбрал случайные элементы, и вышло то, что вышло. Он этого не понимал. Чувство вкуса у него отсутствовало, а ни один из его гостей не упоминал о безвкусице интерьера.

На вилле не было кабинета. Хозяин не любил работать дома, считал, что дом должен служить для другого и ассоциироваться с безопасностью, отдыхом и спокойствием. Он отдыхал в небольшой библиотеке, размещенной в стороне от сада. От пола до потолка всюду стояли книги, разделенные по высоте, чтобы не тратить место на элегантных дубовых полках, которые стоили примерно как небольшой автомобиль. Напротив дверей за открытыми шторами находилось окно, свет которого приглушали направляющие бронированных роллет. За пуленепробиваемым стеклом было видно газон, освещенный низкими фонарями, и туи, скрывавшие бетонный забор. Слева от дверей в шкаф был вмонтирован экран 2D для старых фильмов, а справа располагалось старое кресло, столик и лампа.

Классика важна. Здонек после ужина всегда посвящал час бумажной книге или просмотру фильма до Перемен. Ходили слухи, что скоро это запретят. Иногда он пересматривал старые альбомы. С помощью хорошего антиквара ему удалось собрать богатую, хоть и случайную коллекцию, выбираемую скорее по размеру и цвету корешка, чем по содержанию. Старые книги и картины исчезали с рынка быстро, попадая в места, как это. Дорогое хобби.

В этот день он прочел пару страниц романа Ларри Нивена. Когда часы показали половину десятого, он прервал чтение посреди абзаца и отложил книгу на столик. По ступеням с мягким ковролином он вышел на второй этаж и встал перед дверями в конце коридорчика. На старомодной клавиатуре ввел шестизначный код и подождал, пока сканер ID проверит его идентичность. Вошел и закрыл за собой двери. Здесь было только три помещения: ванная, гардероб и спальня. Он разделся, принял душ, почистил зубы и в пижаме прошел в розовую спальню, полную плюшевых мишек. Разного размера и цвета, они лежали под стенами, на стуле и даже в ногах большой кровати, стоящей посредине. Он забрался под одеяло, стараясь их не скинуть. Каждый имел собственное, идеально выбранное место. Он лег на спину, натянул одеяло до шеи и сложил руки на груди. Закрыл глаза и ждал сон.

Он мог себя поздравить — покупка посредниками генерального пакета акций «Варты» было прекрасным вложением.

* * *

Коммуникатор Россмуды пикнул, сообщая о новом ТС. Профессор замер и медленно подвинул к себе аппарат. Прочел и закрыл глаза. Трясущейся рукой он снял очки. Талинский не видел его, занятый рассуждениями:

— Ты на самом деле не понимаешь, что плохо выдрессированная собака может броситься на своего хозяина? Сколько переворотов в истории человечества совершила именно армия, созданная для охраны легальной власти и общества. Виной этому лишь отсутствие гражданского надзора над армией. Ты слушаешь меня, старый хрыч, или я сам с собой разговариваю? — Талинский только сейчас заметил, что его собеседник, сжав губы, пялится в экран. — Антоний, что случилось?

— Ничего. Еще одно мнение на тему «индивидуум против общества».

Талинский не понял, но старый пень рано или поздно и так ему все расскажет. Полгода в одной камере сближают, сложно хранить тайны. В конце концов, он сам собирался раскрыть свою самую важную.

— Я хотел сказать тебе нечто важное, но ты выглядишь так, будто что-то случилось.

— Ничего не случилось, — очень тихо начал профессор, — но, боюсь, сейчас случится.

— Что? Ты, сукин сын, знаешь что-то, о чем не знаю я?

— Мы оба это знаем. Разница состоит в том, что ты, идиот, в это не веришь.

Талинский засмеялся.

— Так переубеди меня, умник.

Профессор встал, спокойным методичным шагом подошел к Талинскому и посмотрел ему прямо в глаза.

— Мне правда очень жаль, — сказал он.

И вонзил нож ему в сердце.

II

Мрак космоса нарушали только холодные огни далеких ядерных печей. Окно занимало всю стену. Приглушенные лампы с темно-коричневыми абажурами атмосферно разгоняли темноту. Адам пробовал найти взглядом какой-то объект на фоне медленно движущихся звезд, но видел только двойное отражение своего лысого черепа и широких плеч в графитовом пиджаке. Где-то там кружилось Кольцо Гданьск, но свет, отражающийся от стен гигантского цилиндра, был слабее света звезд. От Барьера его отделяло полметра.

— Хорошее место для размышлений, — сказал тихо. — Чувствуешь эту легкость, Петр?

— Восьмидесятый этаж, — отозвался мужчина, сидящий в кресле возле одной из ламп. — Притяжение слабее всего на три процента. Тебе кажется.

— Наш мир построен на иллюзиях.

Петр вздохнул. Он никогда не понимал полета мыслей Адама.

Наступившую тишину нарушал только хомяк, бушующий в клетке на столе. Петр смотрел на него какое-то время, после чего глянул на часы — непрактичный элемент мужской бижутерии, отсчитывающий время благодаря пружине и системе шестерней.

— Опаздывает на две минуты, — сообщил Адам, подходя к окну. Он был стройным, даже худощавым. Зачесал пальцами назад черные волосы. — Видимо, пробка. Коллективный транспорт замер в зародыше.

— Что ж, мы решились на вариант минимум. Мы же хотели, чтобы после Перемен как можно больше вещей оставались такими, как раньше.

— С пробками у нас получилось. В Торонто вообще отказались от индивидуального транспорта. Им сто процентов живется лучше. — Он сделал шаг и посмотрел на носки своих туфель от Кельмана. Десять сантиметров пола отделяло его от Барьера и черноты космоса. — Иные платят, чтобы на это не смотреть. Всегда, когда тут стою, мне кажется, что выпаду.

Окно на самом деле не было окном — дом прилегал к Барьеру, который был одновременно стеной комнаты.

— Если бы ты выпал, это означало бы, что Барьер рухнул. А тогда уже без разницы — выпал ты или нет. — Адам повернулся к дверям. — Пришел.

Лампы засветили чуть ярче, реагируя на незаметное распоряжение хозяина. Из полутьмы вынырнул скромный кабинет в традиционном стиле, со стенами из деревянных панелей.

Вошел Сильвестр, секретарь Велицкого, и пожал ладони обоим мужчинам. Он потел, несмотря на включенный кондиционер.

— Что все-таки?.. — Он замолчал, когда Адам приложил палец к губам и показал на открытый цилиндр с двумя коммуникаторами. Он неохотно положил свой туда же и закрыл крышку. — У нас кризисная ситуация. Утечка фото с чьего-то дрона. Я проверил съемки с наших камер. Там ничего не было, только пара прохожих, и они даже не делали фото.

— Это уже не имеет значения, — сказал Адам.

— Для тебя, может, и не имеет. — Сильвестр покачал головой. — Ты хотел срочно увидеться со мной. Я отложил встречу. Важную встречу.

Хозяин жестом пригласил его в центр кабинета, но не предложив сесть в кожаные кресла.

— Потому что надо поговорить, — объяснил он, — а ни одна форма электронного обмена информацией не безопасна. Тем более сегодня.

— Откуда такая уверенность, что у нас получится сохранить все в тайне?

— Я никогда не говорил, что получится. — Адам пультом включил экран на стене. Физические экраны затрудняли перехват трансмиссии. — Наши действия, несмотря на все старания, не остались в тайне. Надеемся хотя бы на то, что тайной останутся наши личности.

— Я уже говорил, что у меня проблемы? Я должен узнать, кто саботирует нашу кампанию.

— Нет, не должен. — Адам указал на экран.

Картинка была монохромной и слегка дрожала. На черном звездном небе висел светлый круг. В медленном темпе в нем переливались светло-серые и белые клубы дыма. Как будто кто-то потрусил рождественский шарик с искусственным снегом. Хозяин молчал, звездный фон слегка кружился, а дым все так же лениво клубился. Гости пытались понять, что они видят. Лучшее сравнение — кружка кофе, в которую наливают молоко.

Сильвестр сдался первым:

— Что это за хрень?

— Кольцо Мюнхен, — просто ответил Адам. — Прямое включение. В инфракрасном свете на внешних камерах Кольца Гданьск. Больше четырехсот градусов по Цельсию.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем они поняли смысл этих слов.

— Что там произошло? — сдавленным голосом спросил Петр.

— Неизвестно. Все случилось час назад. Если кто-то там и выжил, то только в технических помещениях кольца, но это ненадолго.

Петр посмотрел на него, а потом снова на экран.

— Мы тут о херне говорим, а там… — Он отшатнулся и вцепился в столешницу.

— Не время для траура, — тем же тоном ответил Адам.

— Ты говоришь об этом так… спокойно? — Сильвестр показал на экран. — Там ведь…

— Мы не знаем, что там произошло, но совпадения быть не может. Это ответ и предупреждение.

— Ответ на что? На Дело? — Сильвестр резко покачал головой. — Не шути.

— Мы играем с очень умным противником, который просчитывает все на несколько шагов вперед.

— Нет, я не верю. Ты персонифицируешь автоматизм алгоритмов.

— Ты забыл историю этого места? — Адам показал пальцем вниз. — За каждого убитого немца жизнь отдавало сто поляков. Сейчас национальность не имеет значения. Союз польских городов существует только в теории, про Белого Орла уже никто не помнит. Важно только твое кольцо-город. Но правила остаются те же — отплата должна быть такой сильной, чтобы следующего преступления уже не последовало.

— Так почему Мюнхен? Почему не мы?

— Убить сумасшедшего пророка означает сделать из него мученика. Больше всего последователей люди получают после смерти. А Мюнхен показал, что случится, если мы будем сопротивляться. И все это поймут.

— Но почему Мюнхен? — повторил Сильвестр. — Варшава — это ведь синоним движения сопротивления всему — неважно, имеет это смысл или нет. Прометей зародился у нас. Все эти демонстрации начались здесь.

— В Мюнхене была неформальная штаб-квартира и центр расчетов. Плюс голосование в парламенте.

— И по этому случаю испарилось полтора миллиона людей, — закончил Петр. — Людей, которые ничего не знали.

Адам проигнорировал это замечание, а Сильвестру сказал:

— Новые времена требуют новых лидеров. До сих пор мы не вмешивались в политику, теперь это изменится. Велицкий должен проиграть.

Секретарь мэра испуганно посмотрел на него.

— Но… — прошептал он, — у нас договоренность…

— … и ты ему в этом поможешь, — спокойно закончил Адам.

— Не могу!

— На случай если ты не понял, — Адам подошел на шаг ближе и вежливым жестом указал на экран, — наш мир только что изменился. Причем сильно.

* * *

Ему нужно было выйти к людям, поговорить, может, с кем-то познакомиться. Он накинул пиджак, съехал на лифте на уровень «ноль» и заказал автотакс. О выборе заведения подумает по дороге. Центр? Мокотов? А может, Жолибож?

Маленький желтый автомобиль подъехал к тротуару в тот момент, когда он выходил из подъезда. Мужчина сел на сиденье и посмотрел на панель, где как раз высветилась просьба вписать место назначения. А может, Прага? Копия запроса высветилась у него на коммуникаторе. Он мог выбрать случайный ресторан с заданными параметрами. У него было немного требований — достаточно алкоголя и людей вокруг.

Он задержал палец над самим экраном. А может?.. Это ведь ничего не стоит. Он не верил, что получится, но написал «Святого Марчина, Краков». В ответ высветилась ошибка, мигающая красным. Он вздохнул и убрал слово «Краков». Шанс небольшой, скорее нулевой, что это что-то изменит.

Зеленая анимация подтвердила прием пункта назначения. Автотакс двинулся с места и влился в дорожное движение.

Липняж замер, боясь все испортить. Аккуратно двумя пальцами положил коммуникатор в карман и медленно откинулся на спинку сиденья. Теперь оставалось только ждать. В Варшаве нет улицы Святого Марчина, в этом он был уверен. Как и в том, что такая улица точно есть в Кракове. Поэтому автотакс не довезет его до пункта назначения, только до межкольцевого терминала, откуда он отправится в дальнейший путь.

* * *

— Расслабился? — Она поцеловала его еще раз и поправила галстук.

Нет, он не расслабился. Сейчас он не мог расслабиться, и даже секс на заднем сиденье лимузина не помогал.

— Ты была восхитительна. — Он открыл затемненное окно лимузина, за которым было еще темнее.

Стоящий в пятнадцати метрах от машины охранник отбросил сигарету, пробежал через мокрый от дождя паркинг и без слов сел за руль.

Крушевский нажал на кнопку интеркома.

— Отвези нас в бар. Он может быть хреновым, главное не привлекать внимания.

— Я знаю один такой, две минуты езды, — раздалось из интеркома. — Хреновость гарантирую.

Автомобиль двинулся.

Элиза расправила юбку, закончила застегивать корсет и уселась на свое место. Она рассматривала профиль шефа. Крушевский погрузился в свои мысли. Не смотрел на нее и ничего не говорил. Даже не смотрел на коммуникатор. Она тоже решила, что сейчас лучше помолчать.

Когда Татра остановилась, Крушевский открыл двери и вышел, не ожидая охранника. Элиза последовала за ним. Лимузин встал под крышей склада, дождь капал только на багажник. Ряды холодных ламп горели вдоль крытой рампы. В ста метрах отсюда фонари поярче освещали проезжающие вилочные погрузчики и работников в оранжевых касках. Складские здания из темного кирпича были построены в несколько этажей и, похоже, никогда не знали ремонта. Над ними маячили прямоугольники окон небоскребов Воли. Логотип FSO, находясь на высоте триста метров, пускал по небу снопы света, словно морской маяк.

Охранник обошел авто и огляделся.

— Круглосуточный. — Он показал на металлические двери с мигающей неоновой вывеской «Бар». — Для рабочих.

— У тебя есть сигареты? — спросил Крушевский.

Охранник достал из кармана пачку и дал одну депутату. Тот прикурил и глубоко затянулся.

— Ты куришь? — удивилась Элиза.

— Нет. — Он закашлялся и выпустил дым. — Подожди здесь. — Он отдал сигарету охраннику и обнял ассистентку за талию, приглашая ее следовать за ним.

Бар действительно был хреновый. Света нескольких холодных лампочек хватало, чтобы увидеть, где столы, но не для того, чтобы понять, чистые ли они. Очевидно, что нет. За стойкой никого не было, как и во всем баре. Экран под потолком показывал какой-то музыкальный клип, но звук был выключен. Через кухонное окно доносился звук разваливающегося вентилятора. Воняло сгоревшим жиром и сигаретами. Экран показывал меню, в котором была только пара позиций, записанных разными шрифтами.

— Заразимся чем-то, — прошептала Элиза.

Закрывшаяся за ними дверь тронула звонок. В кухне зашуршал отодвигаемый стул, и за стойкой появился низкий мужчина в грязном фартуке. Заметив нетипичных гостей, он замер.

— У меня есть все разрешения, — сказал он быстро.

— Мы не… — начала было Элиза.

— Два бигоса с хлебом и лимонад, — перебил ее Крушевский.

— Это вы?.. — только сейчас понял бармен.

— Мы получим бигос или нет?

Мужчина уже отошел от удивления и энергично закивал. Он обернулся и быстро исчез на кухне.

Крушевский достал из кармана коммуникатор и, пользуясь открытым доступом, сделал громче музыку.

Они сели за маленьким столом в самом дальнем углу. Через окошко над их головами был слышен звук работающих машин и передвигаемых тяжелых предметов.

— Ты мне скажешь, что мы тут делаем? — тихо спросила Элиза.

— Здесь нас никто не подслушает.

— Лимузин безопасен.

— Все меньше я в это верю. — Он нервно потер подбородок. — Я не знаю, кому могу доверять. Он сказал, что я должен отозвать кандидатуру.

— Он? Тот?..

Крушевский кивнул, а Элиза положила свою ладонь поверх его.

— Я не знаю, кто он, — сказала она. — Ты не должен связываться с такими людьми.

— Он финансирует большую часть нашей кампании.

— Нелегальное финансирование?

— Конечно, блять, нелегальное! — Он повысил голос, девушка аж подпрыгнула. — Ни одна успешная кампания не может быть легальной. Ты спрашивала о цене. Вот она — каждый должен испачкаться. Я не говорил тебе, чтобы не подвергать опасности. Благодаря этим деньгам я оказался на вершине рейтингов. Это нелогично, непонятно, но именно сейчас он говорит мне сдаться, вместо того чтобы любой ценой отбивать каждый процент!

— Это не опасно? — Элиза показала на коммуникатор. — Я уже говорила: мне кажется, что мы должны подождать четыре года.

— А я говорил, что я уже ждал четыре года. — Он достал коммуникатор и показал новые рейтинги. Восемнадцать процентов, и уже час как рейтинг медленно полз вверх. — У людей короткая память. Сейчас хороший момент, чтобы улучшить мир. Ты знаешь, что происходит в Мюнхене. Растет критическая масса, которая может привести к мирной, бескровной революции. К падению этой больной системы гиперпревентивности. У нас не получится быстро, но стоит хотя бы идти в этом направлении.

— Мы потеряли больше половины поддержки. Люди забудут о ситуации с девочкой, если ты исчезнешь на какое-то время. И Велицкий, и Здонек будут строить свои кампании на этом деле при каждой возможности. Они не позволят людям забыть. Доказательства или их отсутствие несущественны.

Бармен подошел к ним с такой миной, как будто бы кто-то приказал ему покормить диких хищников. Он поставил на стол тарелки с бигосом, корзинку с хлебом и две бутылки лимонада.

— Что вы думаете об этом деле? — спросил Крушевский.

— О каком?..

— Об этом деле!

— Я думаю… — Бармен сглотнул. — Я думаю, что вас хотели подставить.

— А что говорят работники?

Бармен пожал плечами.

— Они? Им насрать на политику, — кинул он и как можно быстрее исчез.

Крушевский дождался, пока тот скроется за стойкой, и продолжил:

— Нам нужна новая стратегия. Может?.. — Он засунул пластиковую ложку в бигос. — Может, я должен заняться людьми, которые не интересуются политикой?

— Если не интересуются, они для нас бесполезны. — Ассистентка смотрела с отвращением в свою миску. — За несколько дней мы их не заинтересуем.

— Что-нибудь придумаем. — Он достал из кармана серебряную коробочку и высыпал на ладонь две таблетки «Несна» и подал Элизе. — Договорись с агентством об утренней встрече — как можно раньше.

Она придержала его ладонь и покачала головой.

— Давай поспим пару часов, — попросила она. — Завтра начнем в восемь.

— Поспим после того, как выиграем выборы.

— Это неправда, что пишут в рекламе. Отсутствие сна отупляет. Пожалуйста, хотя бы пару часов.

Он засомневался и кинул таблетки обратно в коробочку. Принялся за еду.

— Остынет, — сказал он с полным ртом.

Элиза набрала ложку бигоса и понюхала. Осторожно попробовала.

— Только потому, что голодна. — Она сглотнула и набрала следующую порцию. — А этот… кто-то… если ты отзовешь кандидатуру, он оставит тебя в покое?

— Не о том думаешь, — ответил он. — Если выиграю, я уже не буду о нем думать.

— Но ты должен будешь выплатить ему долг.

— На моих правилах.

Он доел первым и молча рассматривал Элизу. Медленно, с отвращением она проглатывала кислый бигос. Крушевский больше всего хотел бы поехать в ее однокомнатную квартиру на границе Юзефова и Бялоленки, чтобы поспать с ней в тесной кровати. Он не должен был ни перед кем отчитываться, но сейчас общественное мнение было важнее. Если хочет вернуть себе позиции, нельзя допустить ни малейшей ошибки. Он должен быть кристально чистым. В качестве вечернего удовольствия ему должно хватить «Джека Дэниэлса» из компилятора.

Он заплатил больше, чем нужно было. Они вышли.

Татра двинулась по ночной Варшаве. Он чувствовал сонливость и впервые за несколько дней намеревался ей поддаться. Всего на пару часов.

Охранник остановился перед каменицей Элизы, вышел, обошел машину и открыл ей дверь.

Она поцеловала на прощание Крушевского и уже выставила ногу на тротуар.

— Я не могу подняться с тобой наверх, ты понимаешь это, правда же? Но… — Он схватил ее за руку. — Но я должен знать, что ты со мной.

В ее взгляде промелькнула неуверенность. Но она быстро скрыла ее за улыбкой.

— Конечно, я с тобой. — Она наклонилась и поцеловала его снова. — Всегда была.

Охранник закрыл дверь и вернулся за руль.

Она стояла перед дверями, ожидая, пока красные фонари Татры не исчезнут за поворотом.

Улыбка на ее губах погасла.

Она достала коммуникатор и написала: «Он не отступит».

* * *

Автотакс вез его через Мокотов, потом через Центр, повернул на Сенаторскую и притормозил в пассаже возле Большого театра. На экране все еще высвечивался пункт назначения «Святого Марчина». Липняж чувствовал приятное возбуждение и мурашки по всему телу. Может, так действовала перспектива путешествия между Кольцами, а может «ВитЭли».

Он не взял никакого багажа. Планировал короткую поездку, а если будет что-то нужно, то просто купит это на месте. Там же будет действовать его банковский счет? Точно будет.

Автотакс остановился на улице Пивной и показал информацию, что они у цели. Двери открылись, впуская внутрь холодный ночной воздух. Здесь? Он вышел и огляделся. Что дальше? Где-то здесь, наверное, есть станция, какой-то терминал, откуда улетают космические паромы. Возможно ли это, чтобы терминал был в Старом городе? Хотя… почему бы и нет? Паромы, наверное, стартуют с самых низких, внешних уровней Кольца, а вход может быть где угодно. До нужного терминала и так придется добираться лифтом.

Рядом спокойно проехал грузовой Жук с логотипом «Веделя». Веселые люди, пары и небольшие группки проталкивались в обе стороны улицы. Готовились к вечерним развлечениям. Клубы и рестораны манили рекламой, было из чего выбирать. К сожалению, ни один неон, ни одна голограмма не приглашала воспользоваться космическим терминалом.

Липняж обернулся. Он стоял перед металлическими дверями, которые точно не вели к терминалу. Ему понадобилась минута, чтобы понять. Он сгорбился и быстро ушел. У него было впечатление, что все вокруг знают, какой он идиот, что все смеются над ним и шутят.

Это был вход в костел Святого Марчина.

* * *

— Кто еще знает? — Велицкий сидел за высоким столом, бледный как стена.

— Несколько человек, — ответил стоящий рядом Сильвестр. — И техники трансмиссии. Службы тоже, это точно.

На экране на повторе показывалось видео с Кольца Мюнхен. Короткая вспышка и помехи. Потом картинка, похожая на кружку кофе, в которую в замедленной съемке вливают молоко.

— Выброс тепловой радиации, сравнимый с ядерным взрывом, — сказал секретарь.

— Откуда мы это знаем? Сейчас глубокая ночь.

— Разбудили Габрыха. Это профессор политехники.

— То есть он тоже знает. — Велицкий потер подбородок. — Через час об этом будет знать его любовница, наутро — ее парень, а до обеда — его друзья.

— Я подумал, что мы должны узнать причины. — Сильвестр вытер платком лоб. — Если это случилось в Мюнхене, стоит проверить, что…

— Как это выглядит сейчас?

Сильвестр достал коммуникатор и минуту водил пальцем по экрану. Картинка на стене задрожала и через мгновение Кольцо превратилось в почти черный круг. Были заметны минимальные движения, светлые полосы.

— Выключи! — Велицкий встал и уставился невидящим взглядом в рабочий стол.

Экран погас.

Снаружи Кольца выглядели как черные круги с тонким золотым ободком. Барьер не пропускал свет изнутри, так что даже лучший телескоп не позволял увидеть, что происходит внутри соседнего кольца. Мюнхен последние пару часов был исключением.

— У нас есть оценка влияния этого события?

— Вспышка излучения была очень короткой, скорее всего она не…

— Я спрашиваю про рейтинги, идиот, — перебил его Велицкий. — Скрыть взрыв или опубликовать? Кого сделать виноватым?

— Там погибло полтора миллиона человек, — тихо произнес Сильвестр.

— Ты кого-то там знал?

— Нет. — Он посмотрел на шефа и снова вытер лоб платком. — Слишком мало времени, чтобы провести анализ результатов рейтингов. У агентств, разумеется, нет доступа к этой информации, так что…

— Так дай кому-нибудь доступ. Пусть кто-то доверенный запустит симуляцию. До того времени — полная информационная блокада.

— Публичные связи перестали работать после взрыва, но их вот-вот наладят. Люди и так узнают.

Велицкий думал недолго.

— Выключим их, — решил он. — Это даст нам время на раздумья.

* * *

Он вошел в первый попавшийся клуб, сел возле стойки и показал на бутылку на полке. Заканчивалось все, как всегда. Почему он до сих пор надеялся, что когда-нибудь это закончится по-другому?

Когда он залил в себя первый стакан шотландского виски со льдом, идея отправиться в Краков показалась ему глупой, по-детски наивной. Что такого было в Кракове, чего нет здесь? Он бы только потратил уйму денег, а ведь напиться можно одинаково, что на краковском Казимеже, что на варшавской Старувке.

Решение посетить ближайший бар приняла уходящая в небытие часть его сознания. Она хотела последний раз развлечься, облегчить себе боль засыпания. То, что это невозможно, поняла уже и другая его часть, которая потихоньку пробуждалась на волне алкоголя, смешанного с активными составляющими «ВитЭли». Приятно, но безрассудно. Эта вторая часть имела тенденцию к импульсивному и необдуманному поведению. Только сейчас он припомнил, как работает тело. Но алкоголь — это алкоголь, не стоит прерывать вечер, который так приятно начинается.

Когда он заказывал следующий стакан, уже безо льда, оглядел бар. Было пустовато, а из-за старой мебели все выглядело дешево. Но он не собирался искать новое место, еще рано, еще придут люди и закроют собою эти жалкие отклеивающиеся обои и поцарапанные панели.

Когда он заказывал третий стакан, уже почти не было свободных мест, а рядом с баром сидели две девушки.

Когда делал четвертый заказ, то заказал три шотландских — один для себя и два для девушек. Он уже забыл про Краков.

III

Харпад лежал, глядя в потолок. Утро. Такое же, как вчера. Такое же, как любое другое. Он их не считал, дрейфовал вместе со временем. Даже не пытался пить. Он не был таким трезвым с момента окончания начальной школы. В руках он крутил портсигар. Придвинул его к глазам и прочитал — уже в сотый, наверное, раз — «Для Павла, любви всей моей жизни». Несколько лет назад он получил его от Ренаты, когда она осознала, что не отучит его курить. Он не любил типично мужских атрибутов. Портсигар использовал только потому, что сигареты в нем не мялись и не намокали.

Посреди металлической пластины виднелся продольный след от удара ножом, разрезающий слово «жизни». На нижней части был похожий след, только чуть меньше.

Он засунул руку под футболку и коснулся утолщения между ребрами. Острие вошло не глубоко. Простой гелевый шов решил все дело.

«Для Павла, любви всей моей жи/зни».

Он всматривался в потолок, уже не думая о Марысе. И о Ренате. Не думал ни о чем. В голове хаотично проворачивались шестеренки. Не сходились, только время от времени скрежетали, касаясь друг друга. Он лежал грязный и вонючий, не в силах двигаться или что-либо делать. Встать с кровати он просто не мог.

С Того Дня — наверное, он всегда будет так его называть — прошло двое суток, а может четверо. Он не считал.

Возвращение к жизни означало ряд трудных действий, которые сейчас казались ему такими же невозможными, как и путешествие в другое кольцо.

Лежать. Он медленным движением потянулся к коммуникатору, который был на беззвучном режиме с того дня. С Того Дня. Восемь сообщений, пять от нее, но встречаться ему не хотелось. И ни одного от Вольфа. Как будто он признал, что имеет что-то общее с похищением Марыси, а значит, и с ее Элиминацией. Не отзывается из-за того, что стоит за этим? А может, просто понимал, что от нюхача еще долго не будет никакого толка. От Юдиты тоже никаких сообщений. Он открыл ТС с тех нескольких дней, но не мог сосредоточиться, смотрел, но не понимал смысл написанного. Ему было больно. Проще было их стереть.

Он сел на кровати и посмотрел в окно, за которым Жолибож поднимался вверх. Где-то там был человек, виновный в Элиминации Марии.

Сука!

Он встал, опираясь на шкафчик, и открыл окно на максимально допустимую ширину — на целых десять сантиметров. Почувствовал холодный утренний воздух. Вдохнул его.

Достаточно.

Принял душ, побрился, даже помыл голову. У него все кружилось перед глазами, наверное от голода, который он не чувствовал с Того Дня. Он давно не ел. Однако сейчас съел бы хороший завтрак, после которого будет лучше думаться. Теперь ему было о чем поразмыслить, а точнее о ком. Он не знал, кто этот человек, но хотел его найти, а это не проблема. Каждого можно найти, если есть определенные способности.

Найти и наказать.

Он вышел на грязную лестничную клетку. Забыл дистанционно вызвать лифт еще из квартиры, а на месте сенсорной панели увидел растопленную зажигалкой черную дыру. Достал коммуникатор, чтобы вызвать лифт, и замер. Коммуникатор Ренаты. Он только сейчас вспомнил, что сам забрал его там, перед зданием Совета. Не помнил, сделал ли он это инстинктивно или специально, чтобы никто не смог проанализировать их корреспонденцию.

Он спрятал его, стараясь не думать о жене. Достал свой коммуникатор и вызвал лифт. Рената… Он не только не был рад ее смерти — ему было даже грустно, но он отделял это чувство от грусти из-за потери Марыси. Его удивляло то, что с момента их расставания он думал о ней только как о своем враге номер один. Теперь злости не было.

Ему не хватало Ренаты.

Двери лифта открылись, приветствуя его знакомой вонью. Он сел и вызвал Триумф из подземного паркинга. В ответ пришла информация, что бортовой компьютер отправил его на станцию техобслуживания. Прошло несколько дней после аварии на Вислостраде. Харпад закрыл глаза, чувствуя, как его покидает энергия. Он облокотился спиной о стену. Это не только обычное неудобство — в машине он держал деньги. У него было несколько тайников в разных местах кольца, но доступ к ним был непростой. Он держал также определенную сумму дома, но ему не хотелось сейчас демонтировать душевую. При себе у него было едва ли несколько купюр. Деньги с последних заказов он прятал в одной каменице на Праге или по бешеному курсу менял на официальные электронные злотевро.

По привычке повернул в сторону киоска, чтобы купить сигареты. Ну да, закрыто. Причем уже две недели, с тех пор как старого Жепецкого забрала Элиминация.

Он прошел через холл и остановился на подъезде к дому. Тупо смотрел на проезжающие машины, без понятия, что теперь делать. Было холодно и влажно. Несолнце спряталось за Облаком.

Он сделал несколько глубоких вдохов и прошел на другую сторону улицы, в кафе сети «Прощание с Африкой». В стеклянном помещении, наполненном ароматом кофе и сладостей, было немного клиентов. Круглолицая девушка улыбнулась ему из-за стойки. Он не ответил ей улыбкой, отвел взгляд. Несмотря на то что видел ее почти ежедневно и из-за такого выражения лица называл ее мысленно сурком, он не намеревался переходить на следующий уровень коммуникации. Тогда он потерял бы место, в котором можно спокойно позавтракать, не выдавливая из себя вежливого «сегодня будет дождь» или «как много сегодня людей». Он делал вид, что не помнит ее. Харпад заказал двойной кофе с четырьмя порциями сахара и бутерброд с яичной пастой. И сигареты. По мере того как он ел и вливал в себя очередную порцию кофе, вертолеты в голове кружились все медленнее, а шестеренки с болезненным скрежетом становились на свои места. Все яснее вырисовывались планы, которые — если уложить их в определенной последовательности — напоминали план действий на ближайшие полчаса: проверить, что это за станция техобслуживания, доехать туда на такси и забрать деньги, разумеется не упоминая, что приехал именно за этим. Это уже что-то.

К счастью, корзина коммуникатора давала возможность восстановления удаленных ТС. Одно из восьми сообщений, которые он удалил с утра, содержало адрес СТО. Далекая Воля, почти под Барьером. Он вызвал автоматическое такси, допил кофе и вышел, не глядя на Сурка.

Желтый автотакс появился сразу же. Маленькая узкая машина, напоминавшая формой яйцо, не принадлежала к самым удобным, но исправно выполняла свою роль. Как только появились первые автотаксы, они вызвали волну протестов среди таксистов. Случилось даже несколько актов насилия и аварий при необъяснимых обстоятельствах, но в итоге система прижилась. Харпад предпочитал ездить собственным транспортом, но если уж вынужден был брать такси, то заказывал только автоматическое. Не выносил разговоров с водителем.

Сейчас он сосредоточился на бездумном разглядывании едущего впереди транспорта. Это было лучше, чем галоп несинхронизированных мыслей. Пока что у него был план, а что будет потом… он решит через полчаса.

Он доехал до ряда гаражей, хаотичной конструкции с пристройками и надстройками, едва умещавшимися под задней стеной пятнадцатиэтажных серых камениц. Дома, как рассыпанное лего, тянулись далеко в обе стороны, и невозможно было понять, где заканчивается одно СТО и начинается другое. Неподалеку расхаживало несколько человек. Кто-то толкал машину из одного гаража в другой. За спиной у него были горы мусора, высотой в несколько метров прямо у самого Барьера. Он почувствовал легкую дрожь, как всегда, когда приближался к границе их безопасного мира. Даже в таком состоянии близость космоса вызывала в нем страх.

Если верить автопилоту, станция находилась тут, за кривыми открытыми воротами. Как случилось так, что его Триумф оказался в таком месте? Перемены не ликвидировали коррупцию, она будет всегда. Кто-то, очевидно, подкупил человеческого администратора системы распределения авторемонтов, теперь он отправлял сюда не только послеаварийные развалюхи, но и вполне приличные машины, чьи владельцы — как Харпад — забыли про обязательный техосмотр, проигнорировав все напоминания. Случалось так, что авто просто уезжало у хозяина из-под носа, чтобы прибыть сюда по поручению системы.

Он вошел в ворота и попал на площадку из потрескавшегося бетона. Здесь стояла парочка более или менее разбитых авто. Уже много лет никто не ремонтировал поврежденные детали — просто заменяли целые модули, к которым бортовой компьютер имел какие-то замечания. Старые утилизировали или, что более вероятно, выкидывали на свалки под Барьером. Санитарные инспекторы редко сюда доезжали. Площадку с трех сторон закрывала кирпичная стена, с четвертой вид портили одноэтажные гаражи и двухэтажное здание — очевидно, офис. Пугали выцветшие, потрескавшиеся и заржавевшие рекламы. Из темноты за незакрытыми воротами ближайшей станции ремонта доносился звук сверления.

Название над дверями показалось ему знакомым — «Климек». А ведь правда, он договорился о смене замка, но не поехал, потому что были другие важные дела. Он выбрал первое попавшееся СТО, не проверяя оценок предыдущих клиентов. А система это запомнила. То есть это не коррупция, он сам был виноват.

В соседних воротах мастерской открылись двери поменьше, и вышел худой сгорбленный мужчина в грязном комбинезоне. В уголке рта у него торчала погасшая мятая сигарета. Морщины на его лице указывали на то, что ему около пятидесяти, хотя на деле ему было намного меньше. Запах перегара все объяснил нюхачу. Он сунул руки в карманы и всматривался в работника, ожидая, что произойдет.

— Здесь, очевидно, стоит моя машина, — сказал Харпад.

— Может и очевидно. — Механик сплюнул себе под ноги. Сигарета держалась на губах как приклеенная.

— Я могу ее увидеть?

— Идите к шефу. — Тот кивком головы указал на двери офиса.

Харпад поднялся по потрескавшимся ступеням и потянулся к дверной ручке. Засомневался, постучал и только тогда открыл дверь. Если снаружи барак казался паршивым, то для того чтобы описать его вид изнутри, нужны были слова похуже. На полу, на металлических полках, на мятом, продавленном, грязном диване, под небольшими высокими окнами — везде лежали неидентифицируемые детали, кабели, банки и бутылки, тряпки и коробки. Сидящий за грязным столом лохматый толстяк соответствовал этому месту, как будто бы с ним родился. Равно как и сморчок, стоящий рядом с пучком обляпанных грязью кабелей. Оба смотрели на вошедшего так, будто их удивил стук в дверь. Воняло сигаретами, маслом, потом и обычной грязью, и еще чем-то, что только через время Харпад смог определить как озон. Этот запах исходил из компилятора материи.

— Что за херня? — спросил толстяк.

— У вас моя машина, — объяснил нюхач. — Триумф после аварии.

— Как закончим с ним, он сам вернется к уважаемому клиенту, — с неискренней вежливостью объяснил толстяк. — Сразу же после оплаты на счет.

— Я оставил в салоне… — Харпад запнулся. Этого он не предвидел в своем плане. — Я кое-что оставил в нем.

— Могу ли поинтересоваться, что именно? — Толстяк — судя по поведению, шеф — взял из рук помощника пучок кабелей и кинул их под стол, где Харпад не мог на них пялиться.

— Это что-то — моя собственность.

— Может да, а может и нет. До момента окончания ремонта я отвечаю за машину.

— Я заберу это что-то и уйду, — пообещал Харпад. Беспокойство смешивалось в нем с раздражением. — Счет пришлете, как закончите. Докиньте что-то сверху.

— Мы-то докинем. За обслуживание клиента, которое как раз сейчас происходит. За каждую минуту докинем.

Харпад очень хотел повысить голос, но сдерживался:

— Так где моя машина?

— Мы не можем согласиться на осмотр, тем более на извлечение чего-то из салона. Вдруг что-то пропадет? Мы не хотим проблем.

Он только сейчас понял, что застал этих ребят за грязным делом и им не нужен был свидетель.

— Может, уверенности ради, откроем его в присутствии полиции, — сказал он спокойно, наблюдая за их реакцией. — Будете уверены, что ничего не пропало. Все будет по закону и без проблем.

Лицо толстяка немного вытянулось, однако на нем быстро появилась заинтересованность.

— Хорошо. — Он встал и со стонами вытащил свое жирное тело из-за стола. — В рамках комиссии проверим, что наш клиент хочет забрать.

Он махнул волосатой рукой и пошел вперед. Нюхач стиснул зубы — не так это должно было выглядеть. Сегодня он думал очень медленно — и вот последствия. Если они увидят, чтó в ланч-боксе, его так просто не отпустят. Идя вслед за шефом СТО, который занимал собой весь узенький коридор, Харпад думал о том, сколько сейчас стоит его жизнь? Отступить он уже не мог. За его спиной, тяжело дыша, шел сморчок, на улице стоял человек с сигаретой, еще парочка наблюдали за ними из конца коридора.

Что за паранойя! Это механики, а не гангстеры.

Они вошли в мастерские, где в таком же беспорядке не спеша ходили трое мужиков, среди которых он заметил и худого курильщика. Четыре из пяти мест были заняты. Ближе всех стоял разобранный наполовину Триумф.

— Задний бампер не был поврежден, — заметил он. — Модули привода возле передних колес — тоже.

— Мы проверяем все, — быстро пояснил толстяк. — Тщательно. Безопасность наших клиентов превыше всего.

Нюхач посмотрел на валяющиеся под стеной детали. Он не разбирался в механике, но мог различить демонтированные конструкционные модули. По определению они были неразбираемые и неремонтируемые. Так что весь хаос неспроста. Это камуфляж для ремонта машин недопустимыми производителем методами. Ему все еще было тяжело думать, но он быстро понял то, из-за чего у него по спине побежали мурашки. Он потом заберет машину отсюда и отдаст ее в нормальное СТО. Сейчас у него другая задача.

— Что уважаемый клиент хочет забрать? — поторопил его толстяк.

— Э-э-э… — Харпад втянул воздух и почувствовал, что не знает, что делать с руками. Засунул их в карманы, стараясь не смотреть на бардачок в приборной доске. — Кое-что из багажника.

Толстяк достал прибор, который нюхач видел впервые, и нажал пару кнопок. Замок клацнул, и багажник медленно открылся. Харпад наклонился — он давно сюда не заглядывал, багажник ему был не нужен. Покупки он делал в автодосте, а если и покупал что-то сам, то это помещалось в одной сумке, которую он бросал на пассажирское сиденье. Галоп мыслей. Он потянулся за картонной коробкой, засунутой в угол, и только когда взял ее в руки, понял, что внутри.

Он открыл крышку. На фетровой подкладке лежал маленький раскладной нож. Он получил его на день рождения от Ренаты. На последний день рождения, который они праздновали вместе.

— Нож, — прокомментировал толстяк, — уважаемый клиент едет с другого конца города, чтобы забрать нож.

— Не иначе, — ответил Харпад, вглядываясь в блестящее лезвие. — Это память.

— Тогда, уважаемый клиент, забирай свою память и вали-ка отсюда вприпрыжку. Мы проинформируем о сроке готовности авто.

Слова толстяка прошли мимо Харпада. Нож не имел для него никакого эмоционального значения, но для вида он смотрел на него еще какое-то время, прежде чем спрятать в карман. Кофе с сахаром уже начал действовать, и он мог думать. Было понятно, что он не сможет незаметно вынуть из бардачка коробочку с деньгами, ни тем более с ней уйти. Знал он также и то, что еще полминуты, и эти ребята выпихнут его силой. Нюхач думал, как выиграть время.

И тогда со стороны ворот донесся крик:

— Легавые!

Все моментально бросили работу и побежали собирать с пола разобранные модули.

— Перегрузи! — завизжал толстяк. — Удаляй!

С неожиданной скоростью он помчал в сторону стоящего под стеной аппарата, напоминающего увеличенный промышленный холодильник, возле которого суетился сморчок. Харпад понял, что это был большой компилятор материи. Толстяк нажал красную кнопку и побежал дальше, чтобы включить шредер.

Харпад знал, что полицейская облава означала проблемы и для него. Он не нарушил закон, приходя сюда, но само его пребывание здесь может привести к проблемам. Он не имел ни малейшего намерения позволить втянуть себя в очередное дело. Нет, он не может сейчас позволить задержать себя.

Сзади что-то грохнуло. Через приоткрытые двери он заметил полицейский Стар, таранящий ворота. Не задумываясь, он заскочил в багажник Триумфа и закрыл за собой крышку. Надеялся, что сможет ее потом открыть изнутри.

Он сидел, замкнутый в жестянке, и прислушивался. Крики и топот ботинок, приглушенные корпусом машины, прекратились быстро. Он понял, что механики решили не сопротивляться. Все равно не смогли бы в короткие сроки скрыть доказательства подделок. Меняя положение, он ударился головой о полку, отделяющую багажник от салона. Она слегка приподнялась, а макушкой он поднял ее еще выше, чтобы посмотреть через грязное окно — вряд ли его можно было заметить снаружи. Механики, вместе с толстяком, стояли с руками за спиной, возле шкафчиков для инструментов. Полицейские медленно осматривали гараж, но, похоже, их интересовал только компилятор материи. Они открыли его — открывался он тоже как большой холодильник — и увидели внутри незаконченный бампер. Может, он предназначался для его Триумфа. Полицейский техник приблизил переносной терминал к боку агрегата и сосредоточенно стучал по экрану.

Харпад еще несколько дней назад в такой ситуации дрожал бы от страха. Сейчас же он просто ждал, что будет дальше. Осторожно опустил полку, улегся поудобнее на спине, согнув ноги в коленях, и подложил под голову что-то мягкое, наверное сумку с запасной одеждой, которая уже давно здесь каталась.

Он вынул из кармана портсигар и присмотрелся к нему в свете ламп, который проникал сюда сквозь незакрытую до конца крышку багажника.

«Для Павла, любви всей моей жи/зни».

* * *

Сюда даже не нужно было приходить. Услуга терапии была бесплатной, и чтобы ею воспользоваться, было достаточно коммуникатора. Она приходила, потому что не верила в решение важных вопросов на ходу. Час отстранения от нормальной жизни способствовал размышлению.

Лежанка Фрейда была неудобной, как всегда.

— И снова здравствуй, — поприветствовал ее после долгой минуты молчания психоанализатор. — Как твое самочувствие сегодня?

— Так себе, — ответила она честно. — Слишком много плохого.

— Оно касается тебя непосредственно?

— Нет, моих близких. Точнее человека, который должен быть мне близким. Но от этого еще хуже, ведь я не могу переживать. Я знаю, что должна, я хотела бы. Это забавно, потому что на самом деле мне нужны люди. Я ненавижу пустые улицы, бары. А еще больше ненавижу, когда в кафе сидит всего пара человек. Я слышу разговоры. Чужие жизни, чужие проблемы врываются в мою голову. Я не хочу этого, а чувствую… Знаю, что должна чувствовать… — Она замолчала.

— Можешь объяснить точнее?

— В переполненном баре я не слышу разговоров, только шум. Я анонимна и в безопасности.

— Но время от времени кто-то заговаривает с тобой.

— Да, но это мне неприятно.

— Это естественно, потому что ты не чувствуешь себя хорошо в межличностных контактах. Однако у тебя получилось это изменить? На мгновение? На какое-то время? Последние разы ты говорила, что почувствовала любовь.

— Это не была любовь. Не буквально. Только необходимость любить.

— Первый шаг в верном направлении. Как тебе это удалось?

Она засомневалась.

— Предпочитаю не говорить.

* * *

«Любви всей моей жи/зни»… Харпад инстинктивно потянулся за сигаретой, но курить сейчас было не лучшей идеей. Так что он лежал, прислушиваясь к обрывкам разговоров, которые звучали вокруг. Он надеялся, что никому не придет в голову заглянуть в багажник.

Вынул из кармана коммуникатор, чтобы поставить на беззвучный режим, и снова с удивлением заметил, что это коммуникатор Ренаты. Он не знал, должен ли был по закону вернуть его сразу после ее смерти. Так что идея спрятаться от полиции в багажнике была не так уж плоха. А сам коммуникатор — что-то с ним нужно было сделать: побить молотком, сжечь, выбросить в Вислу. Уничтожение этого маленького устройства не уничтожало данных, их копия ежедневно записывалась на электронном профиле, который каждый гражданин получал при рождении. Однако поиск их там был бы более трудоемким, чем прочтение их с коммуникатора. С большой долей вероятности инспектор, ведущий дело о смерти Ренаты, не будет добавлять себе работы и не прочтет всех угроз, которыми взаимно обменивались супруги.

Он все еще держал его в руках. После расставания Рената даже не удалила его право доступа. Возможно, забыла. Он посмотрел на состояние счета и вдруг понял, что является ее единственным наследником. Так что у него теперь была меблированная квартира на двадцать пятом этаже на Повисле с видом на Вислу. И деньги, которые он передал бывшей жене во время развода. Она почти ничего не потратила. По правде говоря, он думал, что она все спустит.

Фотографии.

Он понял, что не уничтожит ее коммуникатор.

Фотографии Марыси. Десятки, сотни снимков.

Он закрыл глаза и почувствовал, как наворачиваются слезы. Он не хотел смотреть на них. Не сейчас, не в этом багажнике. Нельзя здесь расклеиваться. Слезы заслоняли ему вид, он вслепую тыкал в экран, чтобы как можно быстрее закрыть каталог с фотографиями. Вместо этого он включил режим проекции, и багажник наполнился десятками летающих миниатюр с улыбающимся лицом его дочери. Они только и ждали того, чтобы их кликнуть и увеличить. Марыся на школьной экскурсии, Марыся на шопинге в Смыке, с подружками, на школьном концерте, с родителями, когда они еще могли улыбаться друг другу. И, наконец, Марыся с папой в зоопарке, на фоне бородавочника, похожего на свинью.

Он выключил проекцию и зажмурился. Вытер слезы. Сдержался, чтобы не начать колотить кулаком. Глубоко дышал, утопая в чувстве безысходности. Нет, он не оставит этого так. Месть — это хоть какая-то цель. И он сделает это сам, лично.

Он вслушивался в возню полицейских, борясь с собой, чтобы не выйти из багажника и не заявить, что им нельзя его задерживать, потому что он собирается найти виновного в Элиминации его дочери. Найти и убить. Волна энергии быстро схлынула, и нюхач снова погрузился в состояние, в котором провел последние дни. Снова достал коммуникатор Ренаты. На этот раз следил за тем, чтобы не прикасаться к фотоальбому. Он открыл сообщения и нашел все их последние переписки. Их напряжение росло каждые две недели. На протяжении нескольких часов они отправляли друг другу больше ТС, полных вражды и ненависти, чем за все оставшееся время. Он прочитал несколько ее сообщений. Теперь, когда она была мертва, они не казались ему такими злыми.

Может, он должен был заняться ее похоронами?

Он так и лежал, пока не погас свет и не закрылись ворота гаража. Он вслушивался в тишину, нарушаемую только ударами чего-то тяжелого в соседнем СТО. Ему казалось, что здесь все еще кто-то есть. Прошло время, прежде чем он почувствовал, что это нематериальное присутствие. То самое, которое сопровождало его, когда он был в трансе.

Только вот сейчас он не был в трансе.

Он развернулся в тесном багажнике и скривился, чувствуя покалывание в онемевших мышцах. Ощущение присутствия прошло. Он макушкой поднял полку багажника и выглянул. Гараж утопал в полумраке и неподвижности. Ничто не мешало полицейским разместить здесь несколько беспроводных камер, но он знал, что они этого не сделали. Эти одноразовые приборы стоили копейки, но наблюдение и последующий анализ записей гарантировал многочасовое нудное всматривание в экран, чего никому не хотелось делать. В то время как g.A.I.a. в режиме реального времени анализировала трансмиссию с сотен тысяч камер, полиция не имела программного обеспечения для просмотра записей с нескольких штук.

Он нашел кнопку, открывающую багажник, и выбрался наружу. Сделал несколько приседаний, чтобы восстановить кровообращение. Авто было покрыто пылью непонятного происхождения. Модули привода вместе с колесами лежали рядом с задним бампером. Поврежденные в аварии элементы корпуса были сняты, но их нигде не было видно. Арест работников станции подсказывал, что свою машину он может ждать целую вечность. Если бы они перезагрузили компьютер, можно было бы перегнать Триумф в другое СТО. Он бы заплатил вдвойне, потому что ему очень нужен был личный транспорт. Он сел за руль со знакомым треугольным логотипом. С колотящимся от возбуждения сердцем открыл бардачок. Ланч-бокс лежал на своем месте, а в нем деньги. Вся сумма. Он с облегчением переложил их в карман куртки, тем самым выполнив задачу, поставленную в кафе. Ему нужен был новый план.

Но его не было.

Он включил бортовой компьютер. Тот сообщил, что авто находится в режиме ремонта, так что уважаемый владелец может валить отсюда вприпрыжку, как выразился шеф СТО. На экране не было кнопки, ни одной командной строки. Ничего.

Может, достаточно вернуть на место модули привода, недостающие части, и компьютер сам разблокируется? Он вышел и подошел к обмотанному полицейской лентой компилятору материи. Воняло озоном, он невольно задержал дыхание. Возле компилятора стоял незаконченный бампер. Напечатанная на две трети структура размывалась во что-то похожее на губку. Прерванный процесс. К тому же это был не его бампер. Харпад обошел гараж, но другого он не нашел. Думал над тем, чтобы запустить компилятор материи и поискать нужную модель. Но он в этом совсем не разбирался. Тем более, понятия не имел, как эти детали смонтировать.

Он подпрыгнул, когда звуковой сигнал сообщил о новом ТС. Коммуникатор Ренаты перевел на беззвучный режим, а о своем забыл. Если бы сообщение пришло немного раньше…

«Все в порядке? Дай знать. Я беспокоюсь, Зайка».

Зайка? Она никогда не называла его так.

«Разбираюсь с машиной. Вернусь к ужину».

Он вышел из гаража, случайно срывая полицейскую пломбу, и пошел в сторону СТО и подозрительного вида складов. Харпад старался не смотреть на Барьер, в этом ему помогали терриконы мусора. Он прошел гаражи и закрытые наглухо ворота — все выжидали после полицейской облавы. У него пронеслось в голове, что результат облавы на любую другую фирму в этом районе был бы идентичным. Здесь у всех совесть нечиста, очевидно, именно толстяк кому-то сильно насолил.

Он свернул в первую же улочку к более цивилизованным районам, если прибарьерную Волю можно так назвать. Достал коммуникатор, чтобы вызвать такси, но возле тротуара уже остановился желтый Тальбот.

— Такси?

В открытое окно выглянул лысеющий, небритый водитель с конфетой во рту. Харпад собирался отказаться, но вид трех типов, выходящих из ближайших ворот, заставил его передумать. Он сел и назвал адрес.

— Я вас ждал, — похвалился водитель, когда они двинулись. — Это опасный район.

— Вы ждали?..

— Мы видим, куда приезжает автотакс. Вы ехали к СТО. Шансов пятьдесят на пятьдесят, что выедете собственным транспортом. Риск — благородное дело.

Воняло вареной капустой. У Харпада едва получалось не думать об источнике этого запаха. Он не хотел ни о чем думать, кроме следующего пункта плана, и не хотел разговаривать.

— А взялись за этих пиратов, да? — Водитель, похоже, был в другом настроении.

Харпад закрыл глаза. Вот почему он выбирает автотакс.

— Каких пиратов? — спросил он неохотно.

— Ну, обыскали пару гаражей. — Водитель постоянно поворачивался к нему. Рискованно, если учесть, что ехал он на ручном управлении, чтобы была возможность нарушать правила. — Там, откуда вы пришли. Делают пиратские копии машин. Ну, понимаете? Нелегальная компиляция деталей.

— Правда? — нюхач искал способ быстро окончить разговор.

— Когда-то копировали только мелочи, сейчас дошли до движков. Только компьютеры нельзя скопировать. Выгодный бизнес, знаете ли. Я сам тут пару мелочей… — Он не закончил, только заржал и похлопал по доске приборов. — Почему я не могу, если все остальные… Но кто-то сдал, и за них взялись. Они пиратили целые машины, это уже перебор, правда же?

— Ну да. — Харпад пробовал выкинуть таксиста из своей головы. — Я не разбираюсь в этом.

— Скомпилировать можно все. — Водитель был удивительно болтливым, затор на дороге был на его стороне. — Видите вот это? — он поднял правую руку с золотым кольцом. — Брачное. Скомпилированное. Она не знает, что внутри медь. Ха-ха. Тонкая работа.

Харпад выпрямился на сиденье.

— Возвращаемся, — сказал он.

— Что?

— Возвращаемся. Обратно к гаражам.

* * *

Внутри бушевал огонь, освещая теплым желтым светом кафель стерильно чистой палаты. Через открытые врата пробивались отдельные языки пламени. Невидимый механизм беззвучно руководил цепью. Гроб медленно двинулся навстречу пламени.

Через панорамное окно не ощущалось ни грамма тепла. Юдита не плакала, просто не могла. Она смотрела на гроб, а мысли крутились в ее голове. Ни на одной из них она не могла сосредоточиться.

Большинство друзей отца не смогли прийти. Заключенных не отпускают на похороны кого-то, кто не был им родственником. В конце концов, выход за стены тюрьмы был для них равнозначен Элиминации. На стульчиках рядом сидели тети и дяди, которых она не помнила и не собиралась вспоминать. Она не поддерживала контактов с родственниками. Где-то у кого-то должны были проходить поминки, и ее даже не пригласили. Скромные и символические. Пусть будут скромные и символические, но без нее.

Это не имело смысла. Она начинала думать как полицейская, и ничего не могла с этим поделать. Ей хотелось плакать, но слезы не шли. Единственное, что было сейчас по-настоящему важно, — смерть отца не должна пройти даром.

Черные врата печи закрылись.

* * *

Треск полицейской ленты, которую он сорвал, полностью пробудил его. Сейчас он смотрел на оборудование, напоминающее увеличенную кофемашину, с примесью холодильника и печи центрального отопления. Неужели это нечто могло скомпилировать объект по нелицензионной модели? Легально нет, но кто здесь беспокоился о легальности? Харпад был один в гараже.

Он включил компилятор. Что-то зашумело, задрожало, затарахтело, и на экране появилось меню. Компилятор не был запаролен. Полиция не позаботилась о такой мелочи.

Нюхач наклонился над экраном и ткнул в случайную позицию в меню. Ничего. Под экраном была стертая от частого использования клавиатура, а ниже — такой же затертый старый логотип Лучника. Он понял, что экран не сенсорный. Долго просматривал строчки меню — только для того, чтобы убедиться, что память компилятора не содержит моделей. Он открыл выдвижной ящик стола и сразу попал на рассыпанные цифровые ключи, обозначенные логотипами машин.

Харпад вдруг почувствовал нечто странное. Каким-то таинственным образом он знал, что здесь нет того цифрового ключа, который он ищет. Также он знал, что он спрятан в туалете, выложенном зеленым кафелем, в подсобке гаража, за поцарапанным зеркалом с отбитым правым нижним углом. Он прошел рядом с подъемником, над разбросанными по полу инструментами. Частично этот бардак был результатом полицейского налета, а частично — характера владельца гаража. Туалет выглядел еще хуже, но Харпад не обращал на это внимания. Он встал перед зеркалом и посмотрел на свое уставшее лицо. У поцарапанного зеркала был отбит правый нижний уголок, а кафель был светло-зеленый. Именно так, как он помнил.

Но ведь он никогда здесь не был раньше.

Дежавю? Может, зеркала в подобных станциях техобслуживания всегда так выглядят? Он сунул ладонь за гладкую поверхность и сразу нашел то, что искал. Справа внизу кто-то приклеил скотчем еще один ключ. Это не может быть случайностью. Тем более Харпад знал, чтó это за ключ.

У него сейчас не было сил анализировать. Он вернулся к компилятору, вставил ключ в разъем и проверил, к чему он даст доступ. Физические ключи были антипиратскими предохранителями для очень дорогих лицензий. Разумеется, эти же ключи пиратились, проще всего их было найти в местах, как это.

Он просмотрел содержание каталога. Там было именно то, что он искал. Из длинного списка он выбрал случайную позицию, название которой ему и так ни о чем не говорило — «Вальтер Р99», и нажал клавишу «Выполнить». Компилятор зашумел громче, после чего стал выдавать ритмичные звуки, которые напоминали немного чмоканье, немного трение, но больше всего это было похоже на кашель. Он ждал минуту, а полоса состояния на экране все еще показывала «1 %».

Для того чтобы сделать пистолет с двенадцатью патронами, достаточно было стандартного набора исходников. Софт должен был отказать в выполнении модели по двум причинам: первая — отсутствие лицензии, вторая — характер объекта. Однако в этом экземпляре компилятора предохранители сняли много лет назад. Полиция обклеила его лентой, но даже не вытащила вилку из розетки.

Он подошел к Триумфу и горестно осмотрел его со всех сторон. Вернулся к компилятору: строка состояния перешла на «2 %».

— Ищешь проблемы? — услышал он за спиной.

Обернулся. В дверях стоял солидного телосложения мужчина в грязном комбинезоне механика. Его физиономия действительно предвещала проблемы.

— Я ищу хорошего механика, — сказал Харпад.

— Климек и остальные вернутся завтра, может послезавтра. А сейчас вали туда, откуда пришел.

Харпад сунул руку в карман, в ответ на это мужик замер. Нюхач заметил, и ему понравилось. Он подождал минуту, потом взял из пачки третью часть купюр. Он поднял их, приближая к свету.

— Сколько времени займет ремонт? — Он кивнул головой на машину. — Я спешу.

Лицо механика изменилось. Вместо агрессии на нем отразилась подозрительная надежда. Он подошел и осмотрел Триумф.

— Трудно сказать, — ответил тот, подумав. — Если поднажать, то два часа. Разве что придется скачивать какую-то модель с Ковентри. Ну, модель к компилятору, понимаете? У нас нет всего.

— Это проблема?

— Солнечная буря, не слышали? — удивился механик. — Со вчерашнего дня нет связи между Кольцами. Ну и регистрация для системы движения. Примерно сутки система принимает заявление.

— Без нее можно ездить?

— Азартный вы водила. — Механик подошел ближе. — Да, можно. Только вручную.

Харпад разделил пачку денег, которую держал в руках, и отдал половину механику.

— Это аванс. Время пошло.

* * *

Автопилот гладко вел машину через Жолибож. Только сейчас напряжение ослабло, а вместе с ним и самоконтроль. Юдита расплакалась, почувствовав облегчение. Исчезла вина; ей казалось, что отсутствие слез означает равнодушие. Она любила отца больше всех на свете. Кроме него, у нее не было никого близкого. Может, это связано с ее характером, а может, она не встречала соответствующих людей?

Папа не раз ей говорил, что люди не идеальны, и она должна это принять, иначе останется в одиночестве. Он был прав — она была одинока. А еще он говорил, что каждый стремится к своим идеалам, а двое соглашающихся во всем людей поубивали бы друг друга со скуки.

Ей нужно было выпить. А точнее — напиться. Это могло бы помочь. Но она знала, что не пойдет на поводу у такого желания.

* * *

Они работали втроем, и дело шло весьма быстро. Машины в большинстве своем складывались из модулей, а модули можно было компилировать на месте. Нужные Триумфу уже были готовы, достаточно было только их смонтировать.

Харпад сидел на стуле возле компилятора и слушал звуки, которые доносились изнутри. Механики ни о чем не спрашивали — деньги уняли их любопытство.

Он даже не заметил, как коммуникатор Ренаты снова оказался в его руках. Он проводил по нему пальцем. Ему так хотелось… кому это сейчас мешает? Он открыл каталог ТС. Сообщения подружкам, фирме, заказы, реклама… Попал на последнее сообщение, которое написала ему: «Что собираешься делать, Павел?». За час до смерти.

За час до Элиминации Марыси.

Он закрыл глаза и с трудом сдержал слезы. Это нечестно. Это так нечестно, что трудно себе представить.

Харпад смотрел на сообщение, вместо того чтобы его удалить. Минутку, что-то тут было не так. «Что собираешься делать, Павел?». Что может быть не так в четырех словах? Он помнил это сообщение, он тогда на машине отъехал от дома, в котором держали Марысю.

Он достал собственный коммуникатор и открыл то же сообщение. «Что собираешься делать, скотина?»

Он смотрел на один экран и на другой. То же сообщение, та же дата и время. Куда делась «скотина»? Или… откуда взялась? Он прокрутил до сообщений во время визита в зоопарке. Каждые две недели, когда Марысю давали ему на несколько часов, Рената отправляла ему сообщения, чтобы испортить эти ценные минуты с дочкой. Он посчитал на своем коммуникаторе: четырнадцать за три часа.

Открыл первое попавшееся. «Кофта Марыси должна быть застегнута. Если она простудится, больше ее не увидишь». На коммуникаторе Ренаты ТС с того же времени звучало так: «Малышка немного простужена. Если будет холодно, застегни ей кофту».

— Что за?.. — пробурчал он.

Два коммуникатора. В этот день на коммуникаторе Ренаты он нашел только три отправленных сообщения. Их суть была похожа, но форма совсем другая. В оригиналах Рената не угрожала ему и не обижала. И не отправила четырнадцать сообщений за три часа. Он проверил месяц назад, два месяца назад, три… То же самое.

Он вздрогнул, когда что-то пикнуло. Это компилятор закончил свою работу. Харпад встал и кнопкой открыл дверь. Зашипела разгерметизация, и над аппаратом поднялось воняющее озоном облако пара. Внутри лежал черный пистолет, а возле него магазин и шестнадцать патронов.

Он подвинулся так, чтобы механики не увидели содержимого ящика, и сложил все в карман. Он повернулся к рабочим — они усиленно старались не смотреть на него, но у них не получалось.

— Сколько еще? — спросил он.

— Заканчиваем, — ответил механик, с которым Харпад разговаривал с самого начала. — Даже быстрее получилось.

Он нажал кнопку на подъемнике, тот с визгом и треском медленно опустил Триумф на землю.

Харпад вручил ему остаток денег и сел в машину. Он опустился в кресло и обвел глазами знакомый салон.

— До завтра не включайте автопилот, — посоветовал механик напоследок. — Отвезет прямо в полицию.

* * *

Юдита пыталась собраться с мыслями и взять хаос под контроль. Ей дали несколько дней увольнительных, в этом были плюсы и минусы. Она могла больше времени посвятить Делу, но, с другой стороны, это усложняло ей доступ к операционным данным полиции.

Почему профессор на пенсии сделал что-то подобное? Он делил камеру с ее отцом много месяцев. Они подружились. Не соглашались друг с другом, порой ругались, возмущались, ну и что? Отец много раз говорил, что благодаря этому их разговоры куда интереснее и что ему так легче вынести заключение. Это может быть связано с Делом? Или речь могла зайти о чем-то, о чем Юдита не знала? Вопросов было много. Почему похищенная дочь Харпада появилась в самом центре беспорядков? Почему ее забрала Элиминация? Почему не Крушевского?

По очереди. Она достала из сумки коммуникатор и запустила соединение с полицейской базой данных. Окна Симки стали матовыми, и только тогда над пассажирским креслом появился виртуальный экран входа. Юдита выбрала список активных дел и нашла то, что касалось ее отца.

Она долго сомневалась, прежде чем открыть.

Отказано в доступе.

Правильно, она ведь его дочь. Алгоритм решил, что сложившаяся ситуация исключает объективность, потому лучше отказать ей в возможности просмотреть документы. Вместо этого она выбрала из картотеки досье Россмуды. Пробежала глазами краткую информацию, которую следователи или алгоритм посчитали важной. Она не нашла там ничего ценного, и уж точно ничего такого, на основании чего можно было сделать вывод, почему он боялся повышения ПО. Ведь только это заставило его сесть в тюрьму. Срок ему дали за упрямый отказ дачи показаний.

Она углубилась в документы дела. Рецидивист — звучало серьезно, но в случае Россмуды ничего серьезного в этом не было. Он дважды отказал налоговой инспекции открыть источник дополнительных доходов. Дальнейшее следствие доказало, что у профессора не было никаких дополнительных доходов. Если бы не отказ в сотрудничестве, дела бы вообще не было. Более того — заявление на проведение налогового контроля подал он сам. Дважды.

Способов сбежать в тюрьму было много — одни лучше, другие хуже. Россмуда выбрал один из самых трудных и долгих, однако не выбрал ничего аморального. Это много говорило о человеке. Проще ведь было дважды совершить акт вандализма или что-то украсть.

Неужели в этом возрасте он еще беспокоился о карьере? Ему было восемьдесят два. Это время для сочинения мемуаров. Может, суть не в репутации, а в обычной морали?

Только какая мораль предполагает убийство?

* * *

Он отвык вести машину вручную. Каждую минуту ловил себя на том, что рука тянется к панели автопилота. Он хотел воспользоваться временем поездки, чтобы присмотреться к Вальтеру и научиться им пользоваться. Он не разбирался в оружии, знал только, зачем нужен курок.

Резко затормозил, чтобы не въехать в машину впереди. Не хватало только создать аварию без действующей регистрации и с нелегальной пушкой в кармане. За владение оружием можно было сесть в тюрьму? Он не знал. И не хотел проверять.

Послеобеденный затор перед кругом Бабка означал пятнадцать минут потерянного времени. Или времени на обдумывание. Можно ли прийти к Вольфу с оружием и убить его? Вот так просто. У него было двое охранников. Минимум двое. С другой стороны, кто опасался бы пугливого нюхача.

Пробка двигалась мелкими ползающими движениями в ритме смены светофора. Сверху все эти машины выглядели как тело большой улитки, которое ритмично растягивается и сокращается. Улитка. Харпад — это маленькая клеточка улитки. Никто не заметит, если одной не станет. Клетки умирают каждый день, тысячи клеток. А их место занимают другие. Вечный закон природы.

Нет, он сегодня не убьет Вольфа. Его убийство не поможет узнать, кто за этим стоит. Вольф виновен, но не он один. На коммуникаторе Ренаты он не нашел ни одного враждебного сообщения. Кто-то давно подделывал их ТС. Это длилось месяцами.

У Харпада не было никаких идей, за что зацепиться, он не видел даже тени смысла.

В окне он заметил кафе. Двойной эспрессо поможет мыслям. Он замер с рукой над контрольной панелью. Как отправить машину на парковку, если нельзя включать автопилот? Никак.

Домой, то есть на свой паркинг, ему оставалось десять минут пути, не считая пробки. Что ж, раз нет других идей, нужно воплощать эту.

* * *

Политика и мораль не могут идти рядом, потому что та последняя проявляется в малом масштабе. Если политику приравнять к общей теории вероятности, то мораль будет квантовой теорией. Обе правильные, но в разных масштабах. Применяемые обе, они противоречат друг другу. Ромуальд Талинский безусловно был человеком правил, а нелегко поступать согласно правилам в мире людей, исповедующих моральный релятивизм. Провал последней операции был идеальным тому примером. Объектом операции был выбран депутат, который по определению является аморальным. К сожалению, политик первой лиги — это человек, к которому трудно подобраться.

Юдита вынесла из семьи определенные взгляды, однако прекрасно знала, что отец противоречил сам себе. Вмешиваясь в Дело, он входил в игру большого масштаба, но оставался при своих старых правилах. Это могло закончиться катастрофой. Большая политика по определению аморальна.

К депутату трудно подобраться. На другом конце этой оси трудности был бы, например, бездомный. Когда нет другого выбора и кем-то пожертвовать просто необходимо, то кем, если не бездомным? Потому что это аморально? А насколько морально оценивать человеческую жизнь по принципу социального статуса?

— Папа… — Юдита вытерла слезы и высморкалась. — Что мне делать?

Что будет моральным? Кого-то нужно выбрать, кем-то пожертвовать. В конце концов, Дело касается всего человечества, а в сравнении с этим чем является одна человеческая жизнь? Никто не заметит, если одной не станет. Клетки умирают каждый день, тысячи клеток. А их место занимают другие. Вечный круговорот жизни.

Она горько усмехнулась. Зачем кому-то такие правила, папа? Столько рассуждений о морали, столько разногласий, а в результате Элиминация забрала ребенка.

Откуда вообще там взялась дочка Харпада?

Юдита коснулась виртуального экрана над пассажирским креслом и просмотрела видео с улицы, снятое позавчера под зданием Совета. Возле него зависла полупрозрачная 3D-модель места между Вейской и Матейко. Головы толпы за ограждением были величиной с головки спичек. Она увеличила модель и передвинула к выходу, где тогда стояла. Узнала саму себя с металлической банкой в патронташе на поясе. Она передвинула на несколько минут вперед, до момента, когда открыла банку. Да, она накосячила, бóльшая часть капелек колы полетела в другую сторону. Ну и что? Соул говорил, что смесь нужно выпить. Хотя бы каплю. Даже если бы она лучше целилась, это ничего бы не изменило. Как бы она смогла заставить Крушевского что-то выпить? А если бы и смогла, что с этого, если его все равно не забрала Элиминация? Сплошной косяк.

Он перемотала видео до момента, когда политики выходили из здания, и поменяла угол обзора. Передвинула еще дальше и увидела себя на коленях перед умирающей Ренатой. Задрожала, когда часть модели стала нечеткой, как сигаретный дым. Цензура размыла образ Элиминации, которая шла за Марысей. Цензуре поддавались даже операционные материалы полиции. Юдита наблюдала, как в реальном времени размытое пятно движется в сторону, уменьшается и, наконец, исчезает, открывая Нысу с надписью «Сантехнические услуги».

Она вернулась на момент до появления Элиминации и включила слежение Марыси. Девочка появилась там в обществе красиво одетого качка и женщины, в которых опытный полицейский сразу распознает профессионалов, имеющих проблемы с законом. Но полицейский знает еще и то, что это сложно доказать.

Эта пара не старалась как-то замаскироваться, хотя бы надеть шапку или сделать другую прическу. Они не знали, чем это закончится. Пришли туда отдать Марысю отцу, убежденные, что их задача проста и ничего трудного не предвидится. Под конец, прежде чем толпа взорвалась гневом, уже было видно, как они осознают, что ситуация вышла из-под контроля.

А Харпад? Очевидно, пришел за дочерью. Кто бы ни отвечал за выбор времени и места передачи ребенка, он выбрал наихудший вариант. Как возможно, чтобы все они встретились в одно время в самом неподходящем для этого месте? В отличие от агентов Элиминации, агентов Провокации можно было распознать довольно просто. По очевидным причинам они не носили маски и, помимо Провокации, имели другую, нормальную работу. Определенным ограничением была заблокированная возможность слежки за ними через все программное обеспечение полиции. Но никто не мог запретить простого сравнения двух фотографий. Не было тайной, что Провокация и полиция в каком-то смысле сотрудничали. Именно это и использовала Юдита, чтобы спровоцировать Крушевского в тот самый момент. Безосновательное обвинение, брошенное в присутствии журналистов, — этого достаточно. Должно было быть просто и ожидаемо. Но не было. Как случилось так, что для Провокации Крушевского выбрали именно мать Марыси? Слишком много здесь совпадений, чтобы все это было случайностью.

Юдита вздохнула. Нужно действовать, соблюдая очередность, или скорее параллельно, но с правильными приоритетами. Самое важное — повторение операции, только с более доступным объектом.

Прости, папа. Это я сделаю по-своему.

Нужно выбрать правильный объект… человека, а потом толкнуть его немного в сторону зла. Как проверить, кто близок, очень близок к Элиминации?

Она знала только одного человека, который мог это сделать.

* * *

Он въехал в автомобильный лифт. К счастью, здесь была панель ручного управления. Ее нечасто использовали, никто не тратил время на то, чтобы лично парковать машину. Харпад открыл окно и нажал «-5». Двери закрылись, а лифт с неприятным пошатыванием поехал вниз.

Один-единственный раз он был на этом паркинге. Полгода назад. У Марыси был день рождения, и он купил ей огромного плюшевого медведя — огромного, больше, чем она сама. Частая ошибка родителя, который борется за любовь ребенка. Кажется, что большая игрушка позволит выклянчить больше чувства, но это так не работает. Он был вынужден спуститься на паркинг и положить медведя в багажник. Не хотел идти с ним через холл, чтобы не привлекать внимание соседей. Чем меньше они о нем знали, тем лучше. Потом должен был отвезти дочь с этим медведем в квартиру Ренаты — в квартиру, которая когда-то была и его квартирой. Плюшевая игрушка была слишком большой, чтобы Марыся могла сама подняться с ней наверх. Тогда он в последний раз видел Ренату. В последний раз, аж до… Она не показалась ему враждебно настроенной, даже улыбалась. Это он не хотел с ней разговаривать. Боялся, что это закончится скандалом в присутствии дочери.

Они общались только через ТС.

Он выехал из лифта на поиски свободного места. Машины стояли так тесно друг к другу, что втиснуться между ними на ручном управлении было очень трудно. В большинстве своем это были не машины жильцов, а фирм, которые платили владельцу дома за парковку. Здесь жили не очень богатые люди, а таким, в основном, не нужна машина.

Только с третьей попытки он въехал между курьерским фургоном и спортивным Полонезом. Пикнул индукционный индикатор, вмонтированный в напольное покрытие. Харпад с облегчением выключил зажигание и выдохнул. Теперь нужно было выйти через окно — придется оставить его открытым, потому что автоматическое управление машиной включалось вместе с автопилотом. Не страшно, ведь сюда и так никто не ходит. В конце концов, в Триумфе сейчас не было ничего привлекательного для потенциального вора.

Однако он не двинулся с места. Вытащил пистолет из кармана и присмотрелся к нему. Тяжелый, солидный. Снизу рукояти он заметил отверстие, очевидно для магазина. Проще всего было найти в Интернете инструкцию обслуживания, но это могло привлечь внимание Надзора. Перед выборами все становились нервными и внимательными как никогда.

Он отложил пистолет и занялся магазином. Заряжать его патронами было интуитивно просто — достаточно вставить их сверху. Так же, как и сам магазин в пистолет. Теперь нужно прицелиться и нажать курок? Может, тут есть какой-то предохранитель? Это было бы логично — никто ведь не хочет, чтобы пистолет выстрелил в кармане, когда случайно зацепится о пачку жвачки. Как это проверить без нажатия на курок? Пистолет идеально лежал в ладони, как будто был сконструирован под его руку. А может, нажать на спуск? Прицелиться в бетонную стену и нажать? Нет, если отрикошетит в какую-то машину…

Движение! Там что-то было. В темном углу, за последней машиной. Харпад замер. У него в голове пронеслось, что он не должен бояться, ведь он впервые в жизни держит в руках настоящий пистолет. Но из-за этого он не почувствовал себя в безопасности, а совсем наоборот. Он положил Вальтер в карман и всматривался в конец паркинга. Лампы давали настолько тусклый свет, насколько это было возможно. Машины, управляемые автопилотом, не требовали света, чтобы не сталкиваться друг с другом. Его здесь провели только для людей.

Да, не было сомнений, там что-то было. Сжималось рядом с элегантным Полонезом. Не выглядело грозно, но первое впечатление часто обманчиво. Может, тут живут какие-то бездомные?

Харпаду вдруг стало любопытно. Хотя чего бояться тому, кто последние два часа обдумывал план потенциально самоубийственного покушения на главаря мафии? Он мог выйти только через окно, люк в крыше или багажник. Выбрал багажник.

Он вынул пистолет и, держа его возле ноги, медленно двинулся навстречу тени.

Это был человек. Сидел в полутьме, на бетонном полу, опираясь на стену. Закрывал голову руками. На нем была оранжевая униформа без обозначений.

Харпад вдруг понял: он знает, кто это. Именно так — информация появилась у него в голове ниоткуда. До того, как он увидел худое лицо.

Марьян Жепецкий, владелец киоска, которого две недели назад забрала Элиминация.

Под землей никогда не было тихо. Чем глубже, тем больше звуков от работающего оборудования Кольца. Время от времени раздавались звуки, похожие на глухое гудение, порой на шум, иногда на ритмическую вибрацию, как будто несколькими этажами ниже кто-то бурил бетон. Однако Харпад точно слышал шуршание ботинок Жепецкого. Продавец дрожал. Его трясло. Харпад сразу почувствовал, что с ним что-то не так. Он не мог сказать, что именно, потому что никогда раньше ничего подобного не видел.

Тот сидел, опираясь на стену и поджимая колени к подбородку. Жепецкий поднял голову и посмотрел на нюхача отсутствующим взглядом. Ему чего-то не хватало, чего-то важного.

— Вы можете мне помочь? — тихо спросил он.

Харпад сделал шаг назад.

— Как вы вернулись? Вы не видели моей дочери? Девять лет, черные волосы.

Продавец пытался встать. Ботинки зашуршали, а эхо повторило звук. Онемевшие ноги не слушались. Он упал на землю.

Харпад стоял не двигаясь. Жепецкий выглядел как останки человека. Худое лицо, мешки под глазами, излучавшими нездоровый блеск, дрожащие руки.

— Я не знаю, что делать. — Он наконец поднялся, опираясь на бампер машины. — Не знаю… что случилось. Я не могу открыть двери, не могу пользоваться лифтом… Не работают даже продуктовые автоматы. Мне так хочется пить. У вас есть немного воды?

— Я сейчас принесу. — Харпад снова отошел назад. — Подождите. Я принесу.

Быстрым шагом он пошел в сторону лифта, дошел до дверей и коснулся панели. Он оглянулся: жалкая тень в конце паркинга шаталась на том же месте. Он вскочил в лифт и сейчас же приложил палец к панели управления. Лифт без лишних запросов поехал вверх, на его этаж.

Он содрогнулся при мысли, что ему придется еще раз столкнуться лицом к лицу с продавцом, но он мог хоть что-то узнать о Марысе. Что случилось с этим человеком? Чего ему не хватало? Он выглядел как труп, который забыл, что должен быть мертвым. Может, он просто был голоден? Сказал, что не мог воспользоваться автоматом. У него не было денег?

Харпад вышел и остановился перед дверью. Продавец сказал, что он не может воспользоваться лифтом. Значит, у него был поврежден ID-чип. Это вообще возможно? Харпад понятия не имел, когда и где вживляли ID-чип. Происходило ли это сразу после рождения или при какой-то из обязательных прививок? Речь шла о безопасности. В чипе была вся информация о человеке, а его кража означала бы кражу всей этой информации.

В квартире он открыл холодильник: начатая бутылка водки, испорченное молоко, какой-то засохший сыр и банка горчицы. Никакой воды. В коммуникаторе он вписал запрос о ID-чипе. Информации было не много, только то, что он уже знал. Благодаря чипу открываем замки в дверях, платим, заказываем и делаем все остальные вещи. А никто и не знает, где он находится и можно ли его повредить!

Когда он съехал вниз, остановился перед автоматами напитков и закусок.

Пытался вспомнить, как это выглядело в случае Марыси, и что-то внутри кольнуло от одного лишь воспоминания. Помнил только, что, когда она могла доставать до панели выбора напитка в автомате, у нее уже был этот чип. Он никогда раньше не задумывался о том, откуда он взялся в ее теле. Просто он был у всех.

— Нам надо поговорить, — сказала Юдита.

Он резко обернулся. Злость пришла через мгновение. В первую секунду он хотел просто обойти ее и пройти мимо.

— Это важно, — добавила она.

На самом деле он хотел ударить ее, высказать все, что о ней думал, и только тогда уйти. Но не сделал ничего из этого, просто стоял и смотрел на нее.

— Это правда важно, — повторила она.

— Моя жена мертва, — сказал он. — Мою дочь забрала Элиминация. Я не должен… не хочу с тобой разговаривать. Уйди. Просто уйди. Уйди и больше не возвращайся.

— Ты должен нам помочь. Ты единственный, кто…

— Послушай-ка сюда. — Он подошел ближе и направил на нее указательный палец. — Марысю забрала Элиминация. А так случилось потому, что ты меня втянула в это ваше… Дело. Началось все с автомобильной аварии, которую вы подстроили, а потом было только хуже. За несколько дней из нормального ребенка вы сделали…

Он промолчал, покачал головой и отвернулся к аппарату с бутылками воды.

— Моего отца убили, — сказала она и добавила чуть тише: — Я как раз с похорон.

По лицу девушки потекли слезы.

— Мне жаль, мне очень жаль, что это случилось… — Она смотрела ему в глаза. — Но именно это мы и хотим остановить. В Кольце Варшава каждый год Элиминация забирает больше пятнадцати тысяч человек. А мы даже не знаем, как это работает. Не знаем, где находятся сервера g.A.I.a. и кто их обслуживает. Это вне всякого контроля, понимаешь? Нам неизвестно точное число элиминированных. Только предположительные оценки.

Харпад посмотрел на одну из камер на стене. Насколько он понимал алгоритм действия g.A.I.a., такие слова гарантировали рост ПО.

— Хочешь знать, как это работает? — Он купил пол-литровую бутылку воды и два батончика. — Пойдем со мной.

Он пошел к лифту, придержал двери, а девушка — все еще не доверяя — вошла за ним. Они съехали на парковку. Он пошел вперед, к месту, где оставил Жепецкого.

Его там не было.

Он огляделся, проверил за машинами. Слишком темно, чтобы что-то увидеть.

Юдита зажгла фонарик, села на колени и посветила под машинами. Пучок света выловил из тени подошвы ботинок. Она обошла желтый фургон и присела возле сидящего у стены Жепецкого. Проверила пульс на запястье и повернулась к Харпаду.

— Это ты мне хотел показать?

— Что с ним?.. — спросил неуверенно нюхач.

— Мертв.

Харпад отошел на шаг.

— Десять минут назад он был еще жив! Я разговаривал с ним. Он попросил воды. И что теперь? Мы уже ничего не узнаем…

Юдита встала и вытерла руки о штаны. Она думала. Снова посветила на тело.

— Это не тюремная форма, — сказала она.

— Он не сбежал из тюрьмы! Он сбежал из Элиминации!

Она вытащила коммуникатор, приблизила к трупу и включила идентификационную программу. Коммуникатор запищал, сообщая об ошибке. Она попробовала еще раз. С тем же результатом.

— Нельзя считать ID. — Она покачала головой. — Такого не может быть.

— Проверь в картотеке. Это Марьян Жепецкий, элиминирован больше двух недель назад. Я знал его. Владел киоском здесь в холле.

Юдита ввела данные, прочла рапорт и вопросительно посмотрела на Харпада.

— Никто никогда не возвращался из Элиминации, — сказала она. — Я не знаю такого случая.

Харпад показал на тело.

— Уже знаешь.

* * *

Снова Воля. Снова Барьер. Он въехал между горами мусора высотой больше десяти метров. Минимальная разница температур в разных частях Кольца создавала разницу давления, а соответственно и ветер. Он появлялся чаще всего в начале ночи. Это не был ураган, хотя случалось так, что дуло на самом деле сильно. Порой этот эффект называли сквозняком. Но этого было достаточно, чтобы частично сортировать мусор. Легкие пластиковые упаковки он пригонял к десятиэтажным развалинам, которые опирались на Барьер. Каждую ночь там появлялись искатели денег. Их находили тут так много, что действительно было выгодно перебирать горы мусора по ночам и подвергаться опасности нападения себе подобных.

Перед развалинами возвышались горы мокрого картона и пластиковых бутылок, а с другой стороны яра — части машин, старые холодильники и абсолютно неидентифицируемый металлолом. Только ближе к границе космоса все снова перемешивалось. Ни одни погодные симуляции не могли предвидеть, приведет ли строительство новых небоскребов на Мокотове к сбору легкого мусора в конкретном квартале Белян. Случалось и так, что эксклюзивный район терял свое очарование, а следовательно, и цену за квадратный метр, когда каждый день нужно было начинать со сбора мусора в саду.

Харпад остановился, когда ехать дальше было невозможно. Никого не было вокруг, сюда не приходили даже искатели денег. Трудно сказать, что произошло раньше — жители покинули этот район или его занял мусор. Очевидно, происходило это параллельно друг другу. Юдита вышла вместе с Харпадом. Она глубоко вдохнула — несмотря на близость мусора, здесь не воняло. Обошла машину и коснулась крышки багажника. Та не двинулась. Открыло ее только прикосновение Харпада. В середине лежали забытые механиками рукавицы, два пластиковых пакета и коробочка от суши месячной давности.

И Марьян Жепецкий.

— Напомни, ты работаешь в полиции?

— Бери со стороны головы.

Продавец, хоть и был худым, весил немало. Труп, замотанный в ковер, вынесет любой. Но вот транспортировка тела без ковра превращалась в борьбу с вредностью мертвых частей тела. Сразу после того как труп вынули из багажника, несмотря на усилия Харпада, он упал на землю. Этому сопутствовал удивительно неприятный звук, с каким воздух вышел из легких. Казалось, что мертвый жалуется на свою судьбу почти звериным шипением. Захват под руками приводил к поднятию этих самых рук, захват под шеей приводил к наклону головы. Даже захват за комбинезон привел к тому, что оторвались пуговицы. Тело, вместо того чтобы затвердеть, сгибалось в любом месте, как резиновый манекен. Мертвый продавец защищался эффективнее, чем сделал бы это при жизни.

В конце концов Харпад схватил одну ногу и вместе с Юдитой потянул тело к подножью свалки и дальше, между банок краски, старых шин и поломанных стульев. Его оставалось только закопать, но им нужно было немного передохнуть.

— Ты в этом разбираешься, — сказал Харпад. — От чего он умер?

— Я не медик. — Юдита старалась не смотреть на труп. — Но он выглядит истощенным.

— То есть если бы ты не заговорила меня в холле…

— Процесс начался задолго до того, как ты его нашел. Что бы ты ему ни принес, он бы и так не выжил. Возможно, на несколько часов ранее, в больнице, его можно было бы спасти. Капельницы с глюкозой, витамины, адреналин. Не знаю.

Харпад разбросал мусор ногой. Скрыть тело было не так уж сложно.

— Почему здесь? — спросил он.

— Тут мы никогда не искали.

— Мы?

— Полиция. Я проверила статистику. Здесь мы не нашли ни одного трупа за последние тридцать лет.

— А почему именно тридцать?

— Данные старше подлежат удалению. Экономия места.

Приближалось выключение Несолнца. Его ничего не предвещало, кроме неизменного времени его наступления. Несолнце всегда стояло в зените. Оно всегда гасло ровно тридцать минут, а через одиннадцать с половиной часов всегда зажигалось — те же тридцать минут.

— Ты когда-нибудь думал о том, что будет, если Несолнце не включится? — спросила Юдита. — У нас нет никакой технической документации Кольца. Мы не знаем, как оно работает.

— Инструкции по обслуживанию Солнечной системы у нас тоже не было.

Харпад нашел кусок твердого пластика и отбрасывал им мусор поменьше. Они докатили тело до вырытой ямы.

— Подожди. — Юдита обернулась и спустилась к машине. Вернулась с маленьким продольным предметом в руке.

Только когда она согнула защитную упаковку с иглой, Харпад понял, что это шприц. Юдита открыла предплечье покойника и приблизила иглу к серой коже.

— Фу-у… — Харпад отвернулся с отвращением.

— Беру кровь для анализа.

— Он мертв.

Когда она закончила, перелила кровь в пузырек и закрыла. Шприц размонтировала и спрятала в пластиковый пакет.

— Что ты делаешь? — спросил Харпад.

— Отнесу это в утилизацию.

Он забрал у нее пакет и выкинул на гору мусора.

— Утилизировано.

Они начали закидывать мусорную могилу сперва мелким мусором, затем большим. В конце Харпад затащил на самый верх разбитый холодильник.

Нюхач взял сигарету. Предложил девушке, но она отказалась. Он прикурил и сильно затянулся. У него закружилась голова, и он упал бы, если бы Юдита не поддержала его вовремя.

— Я ничего не ел сегодня, — объяснил он.

Он потянулся в карман за батончиком из автомата.

— Это сплошной сахар. — Юдита остановила его. — Пойдем купим что-нибудь нормальное по дороге.

* * *

Харпад сидел на стуле, втиснутом между рабочим столом и комодом с десятками маленьких выдвижных ящиков. Он ел китайскую вермишель из картонной коробки и запивал водой, которая уже не нужна была продавцу. Наблюдал за Юдитой. Она стояла, опираясь на стол, и вертела в руках коммуникатор — полицейская модель была в полтора раза толще, чем обычная. Видимо, содержала много функций, недоступных гражданским. Соул в том же грязном фартуке опускал пузырек с кровью в новые и новые аппараты и что-то бормотал. Был в шоке от результатов теста.

В углу лаборатории булькала фильтровая кофеварка. Юдита отложила коммуникатор и налила темную жидкость в картонный стаканчик. Поднесла ко рту, скривилась от запаха и отставила.

— Что там? — кинула она Соулу.

— Ничего! — крикнул он с энтузиазмом. — Абсолютно ничего. Невероятно.

— Почему тогда ты так взбудоражен?

— Это первый образец, который я вижу, без наноID. Откуда это у тебя?

Юдита кинула быстрый взгляд на Харпада.

— Потом тебе расскажу.

— Нано? — повторил Харпад.

— Носители нано, — Соул сказал это таким тоном, будто это было чем-то очевидным. — Наноботы в крови. У каждого они есть.

— Кто тебе сказал?

— Никто! За кого ты меня принимаешь? Я вообще-то ученый. — Соул снял очки и вытер их о комбинезон. — Я искал в человеческом теле ID-чип. Несколько лет искал и не нашел. У младенцев нет ID, оно появляется через пару месяцев после рождения. Без хирургического вмешательства, без всякой магической капсулки. Я начал ставить эксперименты. Разместил образец своей крови в сканере, — он показал браслет, прикрепленный к одному из мониторов, — а сканер меня идентифицировал. Очень чувствительный. Контрольные панели автоматов действуют, если наденешь рукавички, работают даже через фольгу, резину и другие изоляторы. Я проверял. Электростатика отпадает. Все терминалы — в лифтах, в автоматах со жвачкой, в банках — работают дистанционно. Несколько миллиметров, иногда миллиметр — по-разному. Если сдашь кровь на анализ, какие-то сто миллилитров, то медсестра может пойти со шприцом и купить машину, заплатив с твоего счета. Теоретически. — Соул нахмурился. — Только зачем? Эта машина все равно будет твоей собственностью. Интересно… Но в ресторане она заплатит, и получается, что поест за твой счет. Хотя насколько надо быть сумасшедшим, чтобы в ресторан брать чью-то кровь? Хи-хи-хи… Сумасшедших хватает, но пока что вроде никто не догадался. Хм. Почему я этого еще не сделал?

— То есть ID-чип…

— Не существует ничего подобного. — Соул развел руками. — У тебя это в крови. У нас у всех. В твоих венах кружат миллионы наноботов, заданием которых является носить твой ID. Микроскопические квантовые компьютеры. Минимализм. Идеально защищенный — его не уничтожишь.

— Не идеально, — заметил Харпад. — Ты сам упомянул медсестру.

— Нет, это не важно. — Ученый интенсивно закачал головой. — Системе плевать, что кто-то обедает за твой счет. Система хочет быть уверена, что всегда сможет тебя идентифицировать и локализировать.

— А все это нано?

— Синтетические симбионты, так можно это назвать. Или паразиты. Энергию берут из клеточного сжигания, как обычные человеческие клетки и бактерии… я так думаю. Общая мощность всех наноботов в человеческой крови — несколько милливатт. Незаметно. Не похудеешь.

— Их нельзя как-то… не знаю… отфильтровать?

— Не уверен, что есть такой метод. Большинство наноботов меньше, чем лейкоциты — механическая фильтрация не вариант. Магнитные фильтры тоже отпадают, потому что магнитные свойства наноботов совпадают с эритроцитами. Человек умрет от недостатка кислорода. НаноID в разных характеристиках похожи на различные клетки крови.

— Но они же… ломаются? — расспрашивал дальше Харпад. — Все когда-то перестает работать.

— Держи карман шире! Это репликаторы. Маленькие сукины дети размножаются, как вирусы. Собственно! — Соул отвернулся. — Микроскоп скажет больше. Минутку!

Он исчез в глубине лаборатории.

Юдита потянулась за стаканчиком остывшего кофе, наморщила нос, но сделала глоток. Снова начала играться коммуникатором.

Харпад сидел ссутулившись. Всматривался в пол и выглядел со стороны, как будто впал в ступор. На самом деле он обдумывал разные планы, но мысленно все время возвращался к владельцу киоска.

— Некоторые вещи неотвратимы. — Юдита мягко положила руку ему на плечо. — Я думала об отце, чтó могу для него сделать. То есть… чтó могу сделать, чтобы его смерть не была напрасной. Я собираюсь продолжить его Дело. Присоединишься к нам?

— К вам двоим? — Харпад посмотрел на Соула, бормочущего что-то над микроскопом.

— Я смогу возродить контакты, — заверила его Юдита. — Мы — важное подразделение.

— И потом должна будешь скрываться в тюрьме? Интересные планы на жизнь.

Она вздохнула.

— Ты позволишь, чтобы Элиминация Марыси прошла даром?

— Нет. Я верну ее.

IV

— Подожди еще немного, — попросила Юдита. Она едва ли не закрывала собой доступ к дверям. — Полчаса.

У Харпада не было ни сил, ни желания с ней бороться. В конце концов, результаты исследований Соула тоже могли быть ему полезны.

— Зачем? — спросил он, не двинувшись с места.

— Кое-кто должен прийти. Если бы ты проверил его… это бы помогло.

— У тебя есть ученый, — он махнул на Соула. — Я — псевдонюхач, как и другие. Немного хитрее и умнее. Сама так говорила, помнишь?

Юдита закрыла глаза и покачала головой.

— Подожди полчаса. Потом будешь делать все что захочешь.

— Оставь надежду, — кинул из лаборатории Соул. — Она упрямая, как налоговый инспектор.

— И кто этот «кое-кто»? — спросил Харпад.

— Не знаю. Для безопасности я не знала никого, кроме Соула и отца. Это неявный контакт.

— Неявный? — Харпад облокотился на стол. — Как можно высылать неявные ТС?

— Нужно спросить у полицейского программиста. — Девушка показала ему экран. В месте, где должен быть адресат, виднелось троеточие.

— У него закодированный коммуникатор?

— Коммуникатор сохраняет только те данные, которые видны на экране, — встрял снова Соул. — Остальные лежат на серверах. Если возьмешь чей-то коммуникатор, то увидишь свои же данные.

— Что? — Харпад удивленно уставился на него.

Соул посмотрел на него поверх очков. Подошел.

— Это только экран, антенна и батарея. — Он достал из кармана и протянул нюхачу свой коммуникатор. — Кто берет его в руки, тот и владелец.

Харпад подозрительно провел большим пальцем по экрану, чтобы просмотреть содержимое.

— Любишь токийское порно? — спросил он через пару секунд.

Ученый подбежал к нему и взглянул через плечо Харпада на свой коммуникатор.

— Люблю, — спокойно признался он. — Как ты это сделал?

— Как я сделал что? Он был разблокирован.

— Дай мне свой, — попросил Соул.

Харпад подал ему коммуникатор. Как только устройство поменяло владельца, поменялся также его внешний вид — сейчас он был копией того, который лежал в руке нюхача. Со странным предчувствием он потянулся в карман.

— Блять, это был ее…

Он достал еще один коммуникатор.

— Сколько их у тебя? — спросил Соул. — Торгуешь?

— Это коммуникатор Ренаты. — Харпад забрал у ученого устройство и посмотрел на экран. Исчезли ТС Ренаты, уступая место ссылкам на токийское порно. Он спрятал его в карман. — Я взял его… тогда. Читал ее ТС. — Харпад посмотрел на Юдиту. — Они были не такие, как у меня, то есть она писала одно, а я получал совершенно другое.

— Это невозможно. — Девушка покачала головой. — Пересылка текстовых сообщений автоматическая. Как ты их просмотрел? Ведь тот, кто возьмет коммуникатор…

— Дай мне свой. — Он протянул руку.

— Это полицейская модель. — Она протянула ему устройство. — Ничего не выйдет. Он заблокируется.

У Харпада в руке экран засветился стартовым меню полицейского сервиса. Юдита наблюдала с недоверием. Нюхач касался случайных кнопок. В воздухе между ними появилась голографическая модель улиц перед зданием Совета.

— Я проверяла, что произошло, — объяснила она. — Как это возможно, что… — она показала на голограмму. — Как ты это делаешь?

— Не знаю. — Харпад передвигал и поворачивал 3D-модель. — Как создаются такие картинки?

— Монтаж с нескольких камер? — Она пожала плечами. — Не знаю, не думала об этом.

— Это выглядит так, как будто каждый из той толпы снимал собственной камерой, — сказал Соул. — Передвигая модель, ты меняешь угол зрения, а картинка составляется из снимков с каждой отдельной камеры.

— Люди не носят их с собой.

Запиликал какой-то аппарат в глубине лаборатории. Соул молча забрал свой коммуникатор и пошел по направлению к звуку.

— Можно отмотать назад? — Нюхач показал на картинку.

Юдита помогла ему.

Она не хотела еще раз просматривать те события. Он перемотал к моменту, в котором видно мужчину и женщину, сопровождающих Марысю. Он знал, что они связаны с Вольфом. Информация просто появилась — так же, как и до этого, без вхождения в транс. Профили этих двоих в системе g.A.I.a. были соединены не нитями, а направляющими к скрытому туманом профилю Вольфа. Сейчас он уже не сомневался, кто стоял за похищением. Знал также и то, что убийство, которое он планировал, было наивной и глупой идеей. Может быть, когда-нибудь он это сделает, тем самым отомстив. Нет, плохое слово — когда-нибудь он накажет Вольфа за то, что тот сделал Марысе. Но сейчас у него была совсем другая задача.

— Зайди в главное меню, — попросила Юдита.

Харпаду понадобилась пара минут.

— Выбери «активные дела», — продолжала она. — А затем вот это дело, в самом верху.

Мгновение она не могла поверить, что на экране появились папки подкаталога дела. Осторожно, как будто что-то могло резко исчезнуть, она взяла свой коммуникатор. Папки сразу же пропали. Она вопросительно посмотрела на нюхача, который удивленно поднял бровь. Юдита закусила губу и задумалась.

— Открой еще раз, — попросила она, передавая ему коммуникатор.

Он открыл папку. Девушка вытянула руку, но вовремя остановилась.

— Нажми на третью сверху.

Экран показал фото лежащего на полу Талинского. Крови было немного, и только торчащая из груди рукоять ножа не оставляла сомнений в причине смерти.

Юдита закрыла глаза. Харпад отложил коммуникатор и после недолгих колебаний обнял ее. Она на секунду позволила, но сразу же взяла себя в руки, отодвинулась от нюхача и перевела взгляд на занятого своими делами Соула.

— Это ничего не изменит, — прошептала она.

Харпад хотел как-то утешить, но промолчал, не в силах найти подходящие слова.

— Почему ты не проверишь, что с ней? — спросила она вдруг. — С Марысей. Ты же можешь.

— Я боюсь. Боюсь, что… что-то испорчу, если найду ее. Сначала мне нужно все обдумать. Продавец не пережил возвращения.

— Он умер от истощения, будучи старым и, очевидно, больным.

Харпад вздохнул.

— Я это сделал, — сказал он. — Я вернул его из Элиминации.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Я понимаю, что ты можешь это. — Она указала на полицейский коммуникатор. — Но ты же не хочешь сказать, что… Нет. — Она покачала головой. — Не верю.

— Я сделал это случайно. Раньше я даже не знал, что подобное возможно. Я входил как бы в транс и проверял ПО. Так зарабатывал на жизнь. Люди платили мне за это большие деньги, сама знаешь. Несколько дней назад я понял, что ПО можно менять. — Он сделал паузу. — Поэтому Крушевского не забрала Элиминация.

Юдита закрыла глаза.

— Из-за этого вся спланированная операция пошла коту под хвост.

— Я хотел найти вам другого кандидата, — напомнил он.

— Так это ты сделал? — спросила она осторожно, после чего повысила голос: — Ты опустил ПО Крушевского?!

— Да.

Он слишком поздно заметил в ее глазах злость. Юдита толкнула его, он потерял равновесие и упал бы, если бы не уперся спиной в стену.

— Ты убил его! — закричала она.

Харпад пытался отодвинуться, но она подскочила к нему и схватила за ворот куртки.

— Понимаешь?! Из-за тебя погиб мой отец!

— Не деритесь, у меня из-за вас картинка прыгает, — бросил Соул из лаборатории.

— Его убили из-за этого! — Юдита прижимала нюхача к стене. — Ты понимаешь это?

Он безрезультатно пытался освободиться.

— Столько подготовки. Проработанный план, сделка с Провокацией, все точно сработано. А ты… Ты вообще понимаешь, что ты наделал?!

— Сделка с Провокацией? — Харпад вдруг нашел в себе силы, чтобы стряхнуть с себя руки девушки и оттолкнуть ее. — Ты напустила Ренату на Крушевского?

Юдита немного потеряла запал.

— Я не знала, что будет именно она.

— Теперь знаешь. Рената погибла, а Марысю забрала Элиминация. Это случилось с моим ребенком. А ты мне рассказываешь про отца, которого грохнул сокамерник. Как я с этим связан?! Зато, оказывается, ты очень много общего имеешь с Элиминацией моей дочери! — Он вынул из куртки пистолет. — Сегодня утром я собирался убить ответственных за Элиминацию Марыси.

Но он не поднял оружие, целился в пол.

— Все началось с того, что ты нелегально использовал свой талант, — тихо сказала полицейская. — Так что смелее, застрели первого виновного — разнеси себе башку!

В тишине тикал какой-то аппарат, над которым склонился Соул.

— Я уже никого не собираюсь убивать. — Харпад спрятал пистолет. — Если продавец вернулся, то и Марыся сможет. Я уменьшил ему ПО, и Элиминация выплюнула его. Элиминация — это не смерть. Я смогу вернуть ее обратно и обеспечить ей нормальную жизнь.

Юдита серьезно посмотрела на него.

— У нас общий враг, — сказала она.

— g.A.I.a. — не враг. Это элемент нашей окружающей среды. К ней либо адаптируешься, либо умираешь.

Из глубины лаборатории доносилось попискивание.

— Ага! — выкрикнул Соул. — Вот ты где, моя малышка.

Нюхач и полицейская подошли к нему. Экран микроскопа показывал черно-белую картинку нескольких размытых светлых объектов на темном фоне. Они были круглые, мягкие, органические и формой напоминали пончик с дыркой.

— Что ты нашел? — спросила полицейская.

— Это. — Соул показал на значительно меньший объект, который отличался от остальных геометрической шестиугольной формой. — Эти круглые — это эритроциты, красные кровинки, а этот маленький бриллиант — это наш нанобот. Он не реагирует на позывной код. То есть он либо неактивный, либо их слишком мало, чтобы их почувствовал сенсор ID.

— Сколько их обычно?

— Не знаю. У взрослого человека, может, и несколько миллиардов. Это означает, что в таком количестве биоматериала их должно быть от трех до пяти. Этот я увидел после долгих поисков. Когда умер владелец этих эритроцитов?

— Не более двух часов назад, — ответил Харпад.

Соул провел рукой по затылку, задумавшись.

— Я никогда не проверял образцы трупов, — сказал он. — Остановка метаболизма может приводить к тому, что кровь сама выталкивает нано. Может, они теряют источник энергии и отключаются. Думаю, они черпают энергию из процесса, напоминающего клеточное дыхание, но я не уверен. После остановки кровообращения уровень кислорода в крови быстро падает… Кто знает, кто знает…

— Сто процентов были исследования на эту тему, — бросил Харпад. — Проверь.

— Над наноботами g.A.I.a. исследования не ведутся, — отозвалась Юдита. — Когда-то были, но странным образом у всего коллектива резко возрос ПО.

Харпад пожал плечами и вылил себе в чашку остатки кофе — он был холодным и гадким, но кофе — это кофе. Помогает думать.

— Ты сказала мне тогда, что, если я хочу отыскать дочь, я должен делать то, что мне говорят, — обратился мужчина к Юдите, которая отошла от Соула, позволяя тому спокойно работать. — Я сделал то, чего хотел Вольф. А он хотел понизить ПО Крушевского. Именно тогда я понял, что могу это сделать. Кто он? Почему он настолько сильный, что полиция боится его тронуть?

— Все не так просто. Чтобы кого-то арестовать и потом выдвинуть обвинения, нужны доказательства, заявления свидетелей. g.A.I.a. только усложняет нам работу. Вольф научился работать легально, используя механизмы ПО. Это не запугивание свидетелей и не фальшивые показания, а ряд действий, которые безошибочно ведут к Элиминации. — Она задумалась. — «Вольф» — это наш полицейский криптоним. Откуда ты его знаешь?

— Первое, что пришло мне в голову. — Нюхач пожал плечами. — Когда я его встретил, то уже знал… не знаю, как это работает. — Он сделал еще один глоток горько-кислого кофе. — Почему вы хотели убрать Крушевского?

— Дело не в том, что мы хотели его убрать. — Юдита покачала головой. — Мы хотели показать… доказать всем, насколько плохо, несправедливо работает система гиперпревентивности. Крушевский должен был попасть под Элиминацию после фальшивого обвинения. Люди должны были увидеть, в каком терроре мы живем. Все было приготовлено под Крушевского. После его исчезновения дело должно было проясниться, он был бы освобожден от обвинений. Это бы заставило всех задуматься. — Она засомневалась. — Было еще кое-что. Мы приготовили для Крушевского «Глазок».

— Что-что?

— «Глазок» — это наноботы, которые соединяются со зрительным нервом. Позволяют увидеть то же, что видит человек, выпивший нанораствор. Время трансмиссии ограничено — обычно это чуть больше десяти часов, потом иммунная система начинает побеждать нано. Мы используем его во время слежки. Хотели увидеть, что происходит с человеком после Элиминации, думали даже опубликовать полученное видео. Это произвело бы сенсацию в обществе. К сожалению, у нас было слишком мало времени на подготовку и не получилось подсунуть ему раствор.

— Если у вас и так нет совести, — Харпад пожал плечами, — выберите кого-то более доступного.

— Это мы и хотим сделать. И речь не о совести, а о высшей цели. Мы не будем подсовывать кого-то Элиминации. Завтра пройдемся по улице, и ты укажешь нам кого-то, кто и так туда попадет. Угостим его напитком с «Глазком».

— Я могу найти кого-то на грани, — сказал Харпад, — но не могу дать гарантий, когда именно Элиминация придет за ним. А что насчет нашего сегодняшнего гостя?

— Это кое-кто, кто хочет нам помочь. Информатор. Проверишь, действительно ли он тот, за кого себя выдает.

— Ты же работаешь в полиции. — Он показал на ее коммуникатор: — Этим можешь его идентифицировать.

— Его — нет. Он принадлежит к организации, работников которой нельзя идентифицировать.

Ее перебил звонок. Юдита набрала воздух в легкие и подошла к дверям. Не проверяла, просто открыла их.

Гость молча вошел. Это был невысокий, энергичный, плечистый мужчина. На вид лет под пятьдесят, осматривался вокруг очень осторожно, взглядом человека, пережившего многое. Лысая голова блестела в свете холодных LED-ламп.

Юдита открыла металлическую коробочку, в которой лежало три коммуникатора. Гость положил туда свой.

— Юдита Талинская, — только тогда она протянула ему руку.

— Можете называть меня Восемь Один, — он ответил на рукопожатие. — Я не скажу вам, как меня зовут. Не рассекречу также подробностей конкретных операций. И не буду говорить о прошлом и личной жизни.

Харпад только пожал ему руку. Не каждый день видишь элиминатора. Точнее, не каждый день знаешь, что видишь элиминатора. Мужчина не отличался ничем особенным, и Харпад не мог сказать наверняка, чтó именно вызывает у него дрожь — какая-то необычная, невидимая черта этого человека или само осознание, чем он занимается. А все же он знал, был абсолютно уверен, что перед ним стоит элиминатор. Знал также его настоящее имя, но не собирался ни с кем делиться этой информацией.

— Присядьте, пожалуйста. — Юдита подвинула стул к поцарапанному столу.

— Незачем усложнять. — Он сел. — Давай на «ты».

Девушка кивнула и поставила новый фильтр в кофемашину. Та загудела и забурлила. Они сели, и только Соул крутился где-то в глубине, старательно делая вид, что, кроме лабораторных машин, его больше ничего не интересует.

— У меня немного времени, — сказал Восемь Один. — Давайте сразу к делу. Что вы хотите знать?

— Все, что можешь рассказать нам об Элиминации, — ответила Юдита. — Вопросы появятся по ходу.

— Команды состоят из четырех человек. Мы знаем лица друг друга — во время некоторых тренингов и инструктажей не надеваем маски. Это важно, причина в психологии — так создаются связи. После окончания миссии в столовой мы тоже сидим без масок. Это «час релакса», время на то, чтобы расслабиться и обсудить миссию. Мы не знаем имен друг друга и ничего о личной жизни. Обращаемся по номерам или кличкам. Темы наших разговоров четко регламентированы. Порой, если это необходимо, перед часом релакса происходит встреча с ведущим офицером. Его лица мы не знаем.

— А другие офицеры?

— Я не знаю иерархию Элиминации, — Восемь Один рассказывал монотонным тоном, как будто сдавал рапорт. — Я работаю там с темно-синего года. Это слишком мало, чтобы подняться по карьерной лестнице. Единственный человек, от которого мы получаем приказы, — это наш ведущий офицер. Порой случаются трудные операции, в которых принимают участие несколько команд. Даже тогда единственная вещь, которую мы знаем о коллегах, это их служебные номера. Их видим только мы, они невидимы для остальных.

— Что вы делаете, если случайно встретитесь в городе? — спросила Юдита. — Вне службы.

— Инструкция проста: делать вид, что мы незнакомы. Но это не случается, по крайней мере, мне никогда не доводилось. Коммуникаторы предупреждают нас, если приближаемся к коллеге.

Девушка налила кофе и подала ему кружку.

— Ведущий офицер мог бы сказать вам больше. — Элиминатор подул на горячий напиток и отставил кружку на стол. — Я уверен, что он тоже не знает лиц своего начальства. Но точно знает больше, чем я.

— Мы работаем над этим, — сказала Юдита.

Харпад уже знал ее достаточно, чтобы понимать, как тяжело ей создавать иллюзию контроля над ситуацией.

— Случалось так, чтобы кто-то посторонний пытался вам помешать? — спросила она.

— Несколько раз, — по-солдатски кивнул Восемь Один. — Наша задача — провести Элиминацию так, чтобы не пострадал никто из посторонних. Потому мы стараемся выбирать момент, в котором объект будет вдалеке от своих близких. В девяти из десяти случаев сопротивления Элиминации именно близкие создают трудности. Тогда мы используем необходимые средства принуждения. Имеем право использовать также средства окончательного принуждения. Элиминация имеет наивысший приоритет.

— Кто-то когда-нибудь сбегал от вас? — спросил Харпад.

Элиминатор посмотрел на него. Ответил только через какое-то время:

— Трижды. Это отчаянье. Элиминацию никогда не удавалось оттянуть дольше, чем на три часа. Мы всегда знаем локализацию объекта. В Кольце Варшава нет места, где можно от нас спрятаться. Элиминатор во время служебного задания имеет право открывать любые двери, использовать любой транспорт и любые предметы. Даже дистанционно.

— Ты когда-нибудь задерживал кого-то из знакомых? — спросила полицейская.

— Никогда. — Он взял кружку кофе и помешал. — Я думаю, за этим следит определенный алгоритм.

Харпад с интересом ждал реакцию этого типа на первый глоток кофе. Не разочаровался.

— Тебя мучает совесть? — снова спросил нюхач.

Юдита бросила на него упрекающий взгляд. Считала, что он мешает, но его это мало заботило.

— Если хочешь знать, то я не принимал участия в Элиминации твоей дочери. — Харпад почувствовал, как что-то сжимает его горло. — Последнее задание я реализовал две недели назад. Мы взяли юриста во время вечерней пробежки. Давайте поторапливаться. Сегодня последний день отпуска, завтра в десять я заступаю на службу. — Он выпил еще глоток кофе и снова скривился. — То, что я вам рассказываю, останется между нами, так ведь?

Юдита кивнула и постукала по дискретору.

— Расскажи, как проходит Элиминация, — попросила она.

— Есть два типа миссий. Обычно объект Элиминации нам представляют во время инструктажа, очень похожего на тот, что проходит в твоем отделе. Важно как можно быстрее провести Элиминацию, но мы стараемся делать это настолько скрытно, насколько это возможно. Порой это означает заминки. Второй вид — это внезапные интервенции. О них мы узнаём во время службы. Случается так, что мы прибегаем к помощи Провокации. Перехват объекта тогда больше похож на полицейское задержание. Если у него есть охрана, в операции принимают участие как минимум две команды. Это преувеличенная мера безопасности, потому что всего раз на сто случаев охрана предпринимает какие-либо действия. Объект нейтрализуют и идентифицируют. Дальше передаем его в терминал выхода на территории базы.

Он рассказывал все без эмоций, как будто бы пересказывал спортивный матч, который его совсем не интересует.

— Что это? — спросила Юдита.

— Это… — Восемь Один задумался. — Это место, где объект окончательно покидает наш мир. Мы размещаем их внутри шлюза терминала выхода. Мы называем это «мусоропроводом». Внутри ждет робот, который обездвиживает объект. Когда закрываются двери, наше задание выполнено. И мы отправляемся на час релакса. Что-нибудь еще?

Он смотрел на металлическую коробочку с коммуникаторами.

— Случается ли так, что вы ждете объект, пока он перешагнет за порог Элиминации? — спросил Харпад. — Так, чтобы приготовиться и взять его быстрее.

— Нам плевать на пороги. У нас конкретное задание, касающееся конкретного объекта.

Юдита открыла коробочку и отдала элиминатору его коммуникатор.

— Хотите знать мое мнение? — спросил он. — Полиция, суды, адвокаты и вся эта архаическая система соблюдения порядка — ненужный балласт. Атавизм, который должен исчезнуть.

Он коснулся коммуникатором виска, словно по-военному отдавая честь, и вышел в ночь. Грохнули металлические двери.

— И почему он пришел и все это нам рассказал? — спросил Харпад.

— Не знаю, — созналась Юдита. — Может, Восемь Один выпил на пару коктейлей больше и ляпнул кому-то что-то, чего не стоило. Остальное — дело шантажа.

У Харпада знакомо сжался желудок. Проигнорировал это.

— Ты хорошо играла главную, — похвалил он. — Знаешь свое начальство в этом всем Деле? Нет? Так же, как и он. Кто-то его прислал к тебе, и ты даже не знаешь кто.

— Не важно. — Юдита вытащила из кармана куртки коммуникатор и выключила запись. Харпад пощупал карманы и только сейчас понял: в коробочке было три коммуникатора — его, Ренаты и Соула. А Юдита постоянно держала свой в кармане. И все записывала.

— Восемь Один не сказал ничего, о чем бы мы не знали, — пояснила полицейская. — Разве что доказал, что морально чужд нам. Чудовище, другими словами.

— Тогда к чему весь этот разговор? — спросил Харпад.

Следующий вопрос Соула из глубины лаборатории разрешил его сомнения:

— Выпил?

Юдита с улыбкой подняла пустую кружку.

V

Квартира — клетка четыре на четыре с диваном, шкафом, рабочим столом, который служил также туалетным столиком и короткой кухонной столешницей. Если бы кто-то захотел упасть в ванной — у него бы не получилось, настолько она была маленькой. Платье, висящее на дверях, выглядело так, как будто попало сюда совершенно случайно из какого-то другого, лучшего мира.

Элиза Струминская сидела на диване и просматривала видео на коммуникаторе. Не плакала, но была близка к этому. Конечно, она злилась на мир. Не ради этого она много месяцев строила что-то, чтобы уничтожить все в один день. Причем таким образом. Она знала, что рано или поздно это случится, но предпочитала думать, что поздно. К сожалению, есть люди, которым не откажешь.

Она встала, несколькими движениями разложила диван и расстелила постель. Теперь в комнате оставалось только место, где она могла стоя окончательно раздеться.

Элиза нырнула под одеяло и вернулась к коммуникатору. Кинула взгляд на непрочитанные ТС и удалила их не открывая. Она должна была чувствовать себя свободной — ей уже не придется на них отвечать, не нужно будет переживать о нерешаемых проблемах. Но через некоторое время ей придется исчезнуть и надеяться, что все забудут. Может, это дело помешает ее будущей карьере или даже уничтожит, а может, совсем наоборот. Она боялась, это понятно, но — она оглядела тесную квартиру — ей не придется медленно пробиваться к вершине. Ей хотелось сразу запрыгнуть на несколько уровней выше.

Элиза провела ладонью по дивану. Ей будет не хватать Крушевского, она к нему привыкла. Сколько раз они занимались этим здесь? Сколько оргазмов она тут пережила — и притворных, и настоящих.

Она просматривала их на коммуникаторе. Не все снимала, но и этого должно хватить.

* * *

Януш Здонек знал, что рано или поздно это случится, но предпочитал думать, что рано. У него было уже три ТС от одного предпринимателя, но он не отвечал. До семи оставалось еще несколько минут. Если они привыкнут, что он доступен всегда, то он должен будет быть доступным всегда. А этого ему не хотелось.

Он вошел на кухню в удобной домашней одежде. Бессмысленно красиво одеваться, если существует серьезный риск пролить на себя кофе. Анна и Агата уже крутились на кухне, наполненной запахами хлеба и кофе. Все благодаря ароматизатору, потому что хлеб готовился в компиляторе, а кофе запаривался в герметичной кофемашине.

— Добрый день, господин Януш, — сказала Анна, а Агата только улыбнулась. Этого было достаточно. — Вам хорошо спалось?

— Спасибо, — он кивнул. — Прекрасно. Что сегодня на завтрак?

— Яичница на масле с зеленым луком и помидорчики. — Агата вымыла руки, надела ему под шею салфетку и вернулась к приготовлениям. — Предпочитаете, чтобы они были поджарены?

— Достаточно будет нарезать каждый пополам. — Он сел за стол. — Останется больше витаминов. Положите нам по два. То есть по четыре половинки.

Он просматривал свежие новости. На несколько дней перед выборами город терял чувство дня и ночи. Все, хоть немного связанные с политикой, не спали и работали круглые сутки. Он не хотел к ним присоединяться.

Анна разложила яичницу на две тарелки, а Агата доложила помидоры и хлеб, намазанный маслом. Они расставили стаканы с соком и кружки кофе на столе, после чего поклонились.

Здонек подождал, пока за ними закроются двери между кухней и столовой.

— Как ночь? — спросил он, смотря в направлении жены. — Хорошие сны или кошмары?

Она не отвечала. Не прикоснулась также к еде.

— Мне ничего не снилось. — Он начал есть. — А после пробуждения я думал о предложении, которое получил от одного предпринимателя. Ты его не знаешь. Ему принадлежат несколько больших фирм, но он сам остается в тени. Он предлагает дофинансировать финиш моей избирательной кампании. Утверждает, что я вношу оживляющее веянье в политику и что, как сознательный гражданин, хочет мне помочь. Разумеется врет, но ему положено. Такие правила. И знаешь что? Меня больше всего интересует, что он захочет взамен, когда я выиграю. Я встречусь с ним, ведь подобные вещи нужно обсуждать с глазу на глаз, — он бросал взгляды на жену. — Это невероятно. Правила политики так просты. Самое важное — знать своего противника. Нужно всего лишь уметь оценить человеческий характер. Не нужно никаких других знаний. Чем больше я углубляюсь, тем больше меня это удивляет. Кольцом Варшава, да и остальными, наверное, тоже, управляют люди, которые лучше всего умеют находить слабые стороны противника, использовать их, прогрызаться и занимать высшие позиции. На это уходит почти вся энергия. Потом, уже после обретения власти, начинаются видимые действия, которые должны скрыть общую некомпетентность. А еще безопасное ожидание следующих выборов. Самое важное для министра финансов не умение управлять деньгами, а способность разобраться с кандидатами на его место. Невероятно!

Он отодвинул тарелку с половиной яичницы и двумя половинками помидора. Выпил полстакана апельсинового сока и подвинул к себе чашку кофе. Она была наполнена на три четверти, именно так, как должна была. Девушки стремились к совершенству.

— Мне не нужны деньги этого предпринимателя, — сказал он. — У меня достаточно финансов для кампании. Но мне интересно, что он захочет взамен. Если играть в политику, то пусть это будет игра по полной. Так это выглядит — нужно встретиться с людьми, которые попытаются тебя использовать. Чтобы использовать их. — Он вытер губы, посмотрел на тарелку жены с остывшей яичницей и покачал головой. — Изголодаешься до смерти, дорогая.

Она не ответила. Как будто ее там не было.

* * *

На несколько дней до выборов времена суток сливались в один хаос минутных потребностей и шансов, которые могли появиться в любое время. Большинство вовлеченных в этот процесс — от политиков до журналистов и рядовых работников техобслуживания или гастрономии — искренне их ненавидели. Они были бы не против, если бы на эти несколько дней можно было отказаться от включения и выключения, оставляя Несолнце приглушенным наполовину. Вальдемар Крушевский был одним из них, но при этом он четко отделял возможное от невозможного.

Депутат сидел возле кофейного столика и в очередной раз проверял, нет ли ТС от Элизы. Проспала. Может, на нее так подействовал отказ от «Несна». Пусть поспит, она понадобится ему через несколько часов. Он посмотрел на прогнозы выборов. Ничто не предвещало перемен, что какое-то невероятное событие изменит тенденцию и даст ему шанс на победу. У него не было плана, потому что то, что приготовило пиар-агентство, он планом не называл бы. Сколько можно было укреплять образ морально безукоризненного героя города и своей жены? Человека без плохих привычек и подпорченной репутации, зато безрезультатно старающегося зачать ребенка. Все эти сессии с женой становились нудными. Странно, что Велицкий не побил эту карту одним фото с женой и двумя детьми. Четыре года назад он навязывал мнение, что только родитель может выполнять важные публичные функции, потому что он единственный смотрит на перспективу, думает о будущих поколениях, а не о собственной пенсии.

Теперь Велицкий уже ничего не делал, Крушевский перестал быть для него угрозой.

— Можем начинать? — Голос журналистки вырвал его из задумчивости. Она выглядела симпатичной и умной. Молодая, хотя пыталась замаскироваться одеждой. Ее съедало волнение, что не осталось незамеченным.

Это хорошо.

— Я готов, — ответил он.

Они сидели в кафе, которое на двадцать минут сняла служба новостей. За окном только светало, а улицы уже были переполнены людьми.

Не нужно было иметь в штате провидца, чтобы знать, каким будет первый вопрос.

— Я действительно не хочу этого, но не могу не обратиться к недавнему скандалу, — сказала она извиняющимся тоном. — Как вы думаете, насколько это уменьшит ваши шансы на победу?

— К сожалению, рейтинги показывают, что вранье и клевета являются все более действенным оружием в политической борьбе.

— То есть вы все еще утверждаете, что обвинение было несправедливым?

— Разумеется! Это политическая атака, а единственный человек, который мог сказать правду, мертв. — Единственный дельный совет, который он получил от агентства, — не нападать на провокаторшу. Хотя это противоречило логике, но большинство людей именно ее считали жертвой, не его. — Я подозреваю, что здесь был применен шантаж. Ее заставили оклеветать меня, а она согласилась, чтобы защитить собственного ребенка.

— Вы имеете в виду ту девочку, ее дочь, в изнасиловании которой она вас обвинила?

Минусом каждого интервью являются неудобные вопросы.

— Я имею в виду ребенка, который появился перед зданием Совета в самый разгар демонстрации. Он не появился там случайно. Его вернули матери похитители, после того как она успешно выполнила задание спровоцировать меня.

— У вас есть доказательства? Полиция только-только начала расследование…

Мешают не только неудобные вопросы, отвлекают все вопросы. Мешают формулировать мысль и создавать правильный посыл.

— …и как вы догадываетесь, результаты этого расследования не будут известны до выборов. Единственное, я знаю, что эта… женщина принадлежала Провокации.

— Откуда у вас информация? Провокация находится под защитой закона об анонимности.

Интервью — это вечная борьба. Вопросы, даже те, которые задает юная неопытная журналистка, загоняют в угол и не позволяют говорить о том, что действительно важно.

— Закон не запрещает запоминать лицо провокатора с предыдущей провокации.

Но это интервью, а не монолог. Так что вопросов не избежать.

— То есть вы уже контактировали с ней раньше?

— Это покажет расследование. Я не хочу давать подсказки службам.

Пусть же эти вопросы будут именно такими, какие нужны.

— Вы считаете, что полиция работает слишком медлительно?

— Если что-то можно сделать лучше, то нужно это менять. Но я не имею в виду работу полиции. В отличие от остальных кандидатов я верю, что мир можно улучшать, если понимать его тайны. Мы не должны доживать в стагнации.

— Вы имеете в виду стабильность?

— Нет. Я имею в виду стагнацию. Это нечто другое. Стабильность дает людям безопасность, стагнация означает отсутствие развития. Изменения необходимы. Неужели вы считаете… неужели кто-либо может считать, — он посмотрел в камеру, — что маленький ребенок заслужил Элиминацию? Система гиперпревентивности наказала девочку за ошибки других. Настоящие виновники остались безнаказанными.

— Вы сами сказали, что следствие идет. Вы уже не хотите ждать его результатов?

Можно игнорировать вопросы. А что еще остается? Его критиковали все. Это последний шанс. Если он проиграет эти выборы, через четыре года новый шанс не появится. На политике можно будет поставить крест, а может, и не только на политике. Пора ответить на незаданный вопрос.

— Я много лет думал, что наихудшие оковы — это те, которых мы не замечаем. Но я ошибался. Невидимые оковы можно в конце концов увидеть, когда кто-то поумнее укажет нам на них. Наихудшие оковы — это те, которые нам нельзя видеть. Те, о которых нельзя даже говорить. Мы должны притворяться, что их нет. Такие кандалы нам никто не покажет, потому что мы видим их, но считаем их необходимым злом, чем-то, с чем нельзя бороться. В необходимости чего нельзя усомниться! — Он набрал воздух в легкие. — Я заявляю, что если я выиграю выборы, то сделаю все, чтобы в Кольце Варшава перестали существовать Провокация и Элиминация.

* * *

Мэр Иоахим Велицкий всматривался в рейтинги на экране в комнате совещаний. Он опережал Здонека на восемнадцать процентов, Крушевский был третьим, но его рейтинг тоже рос. Рос медленно, по крайней мере до голубой вертикальной линии. Потом шел резко вверх. Линия обозначала момент гипотетической публикации информации о мюнхенской катастрофе. Справа от линии все менялось. Рейтинг Велицкого стремительно летел вниз, рейтинг Здонека сразу же за ним. В день выборов все три линии пересекались.

— Люди — идиоты, — пробурчал Велицкий.

Из рапорта также выходило, что из-за отсутствия виноватых люди обвинят в трагическом происшествии нынешнюю власть. Даже если она ни на что не могла повлиять.

— Мы не удержим это в тайне до выборов, — сказал Сильвестр. — Слухи уже расползаются, журналисты вынюхивают.

— Сколько они знают?

— Они не знают, что на самом деле произошло. Знают только, что случилось что-то серьезное. Перерыв в связи между Кольцами никогда не длился дольше двух часов.

— Это можно как-то повернуть в нашу пользу? — Велицкий зажмурился. — Одни будут говорить, что это была катастрофа. Другие — что покушение. Это можно очень красиво разыграть. Ну и террористическая угроза, это запрет митингов и разрешение на слежку. Это может понадобиться… Нет, блять! — он ударил кулаком по столу. — Слишком мало времени. Это будет бессмысленно, если я проиграю. Нужно удержать это в тайне до выборов.

— Импортеры и экспортеры технологий несут убытки. Часть из них — наши спонсоры.

— Разозлятся, но им придется это проглотить. Они же знают, что на кону. Если я проиграю, они потеряют больше.

— Разве что начнут договариваться со Здонеком.

— Нет… — Велицкий покачал головой. — Не будут рисковать всем в последний момент.

— У нас еще одна проблема. — Сильвестр показал на второй график. — Чем позже снимем блокаду, тем больший риск для рейтинга. Если до выборов окажется, что это наша работа, что не было никаких солнечных помех…

Второй рейтинг выглядел еще хуже. На нем были две вертикальные линии. Первая означала момент разглашения катастрофы, а вторая — утечку информации о целевом блокировании связи между кольцами. На этом графике Здонек побеждал с пятипроцентным отрывом.

— Люди не любят, когда их дурачат, — сказал мэр. — И поэтому они узнают об этом только после выборов. До следующих они забудут. Что с неопределившимися?

— Большинство проголосует рандомно. — Сильвестр показал графики. — Если бы не обязанность голосовать, они бы не пошли на выборы.

— Что с теми, кто сомневается? Насколько преданы избиратели Здонека и Крушевского?

— Избиратели Здонека хотят нового, они не видят разницы между нами и Крушевским. — Сильвестр посмотрел на шефа, как будто боялся, что тот обидится. — Избиратели Крушевского сомневаются больше. Если бы он отозвал кандидатуру, почти шестьдесят процентов проголосовало бы за вас, за Здонека — всего пятнадцать. Остальные — рандомно.

Велицкий молчал. У него дрожали руки. Может, это был эффект употребления «Несна» уже много дней. А может, и нет.

— Что ты узнал по делу записи с Вислы?

— Там не было ни одного дрона, кроме нашего.

— Не было? Так откуда, черт побери, взялась запись с дрона, если его там не было?!

Сильвестр жестом открыл файл с коммуникатора на экране. Случайная картинка с камеры дрона, который держал оператор сразу после спасательной операции. Камера с нескольких метров зафиксировала момент, когда багажник был открыт. Под этим углом не было видно его внутренности. За несколько секунд перед выключением появился широкий кадр и пустое небо.

Велицкий жестом остановил видео. В нескольких метрах от машины стояли пара человек.

— А эти? Они достаточно близко, чтобы заглянуть в багажник.

— У людей нет камер в глазах, — ответил Сильвестр.

Велицкий молча смотрел на экран.

— А, хрен с ним. Сделаем тебе фотку с какой-то бабой, скажем, что это твоя невеста. У нас тут пиздец посерьезнее.

— Мы должны как можно быстрее созвать следственную комиссию, — предложил секретарь.

— Какую комиссию? — Велицкий удивленно уставился на Сильвестра.

— По делу Мюнхена… Нужно выяснить, понять причины, застраховаться на случай, если в Варшаве появятся подобные симптомы…

— Да насрать! Займешься после выборов. Сейчас это совершенно секретно.

— Это нелегально…

— Ты не будешь рассказывать мне, что тут легально! — зарычал Велицкий. — После выборов я скажу, что было легально!

Сильвестр едва ли не со страхом смотрел на шефа. Он потел.

— Связь между кольцами должна оставаться выключенной. — Мэр быстро взял себя в руки. Он всматривался в рейтинги. — Перехват голосов Крушевского решил бы все проблемы вне сомнений. Встреться со Струминской. Скажи ей, что мы согласны.

* * *

Харпад неожиданно понял, что ему не нужно задумываться над тем, хочет ли он присоединиться к Делу. Он уже был в нем. «Глазок», который выпил Восемь Один, должен был прояснить, что происходит в первой фазе Элиминации. Немного, но уже что-то.

Чувство таинственного присутствия время от времени появлялось и пропадало, как только он пытался его отследить. Оно уходило даже тогда, когда он задумывался над его природой. Однако сейчас у него были проблемы посерьезнее.

Он зашел в свою квартиру. Его одолевал соблазн проверить профиль Марыси. Но он сдерживался. Перед глазами все еще было беспомощное тело Жепецкого. Может, он умер от истощения, а может, это было что-то другое. Он отказался уже от трех заказов. Не входил в транс из-за опасения случайно увидеть профиль дочери и нарушить что-то во всем этом непонятном процессе.

Время шло, а Марыся ждала — беззащитная, лишенная опеки, неизвестно где. Харпад сжал кулаки. Нет, на этот раз он не мог позволить себе необдуманные поступки. Продавец вернулся после двух недель, так что у него есть еще немного времени. Через час или два будет понятен процесс первой фазы Элиминации.

Он сел на кровати. Куртка, которую бросил ночью на кресло, упала. Из кармана торчала рукоять Вальтера.

Он резко встал и повесил куртку на спинку.

Посмотрел на коммуникатор, лежащий возле кровати. Забыл об основных правилах безопасности, оставил дискретор в кафе, когда встречался с Крысой. Казалось, это было так давно. Только зачем ему безопасность, если его ПО равнялся нулю? Его мысли все равно возвращались к Марысе. Он уставился в стену, обдумывая разные варианты. Самое важное не опоздать в лабораторию. Это как раз было нетрудно, у него на сегодня не было никаких планов.

Из задумчивости его вырвал писк коммуникатора. Он почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. «Через полчаса. Там, где в прошлый раз».

* * *

Она стояла на пороге, удивление сменилось раздражением. Человек! Человек вместо мусорного бака, который показывал синтетические эмоции своими чародейскими пластинками. Тридцатилетний парень в очках в роговой оправе сидел напротив кушетки Фрейда с планшетом на коленях. Он встал, когда увидел ее, и мягко улыбнулся.

— Почему человек? — спросила она с претензией. — У меня проблемы с людьми. Почему исчез автомат?

— Так будет лучше. — Человек поправил очки. — Для дальнейшей терапии.

Она развернулась и вышла.

* * *

Салон Олдсмобиля наполняла завеса дыма, от которого Харпаду хотелось закурить. Время шло, а Вольф молчал. Нюхач думал, какое чувство к Вольфу было сильнее — страх или ненависть.

Сигара засветилась. В воздухе стало больше дыма, а волчий голос произнес:

— Поднимешь ПО Крушевского. Так высоко, насколько сможешь.

Харпад сглотнул и осторожно сказал:

— Несколько дней назад вы хотели, чтобы я его снизил.

— Много что изменилось.

Например, мою дочь забрала Элиминация.

— Тебе необходимо с ним встретиться? — спросил Вольф.

— Нет, одного раза достаточно.

Харпаду хватило мозгов не признаваться, что непонятным образом у него появился доступ к большему количеству информации, даже к сети нитей между людьми. Чтобы кого-то проверить, чтобы подтолкнуть виртуальный показатель ПО вверх или вниз, личный контакт ему уже был не нужен.

ПО Вольфа был пятьдесят два.

Он не хотел этого знать. Информация просто появилась в голове. Это так же невозможно, как невозможно не услышать того, что говорит рядом стоящий. Хоть ты или нет, информация будет принята, обработана и запомнена.

Еще вчера он собирался убить Вольфа, сегодня ему казалось это нереальным. Одно дело планировать убийство, совсем другое — совершить его на самом деле. Нереально и так безрассудно. Если бы он это сделал, больше никогда не увидел бы Марысю.

Он поерзал в кресле. Невольно коснулся твердого предмета в кармане куртки.

— Я бы не рисковал использовать Вальтер, скомпилированный в старом металлоломе, — отозвался Вольф. — Неизвестно, в какую сторону пальнет.

Нюхач сглотнул и положил ладонь на сиденье. То есть Вольф тоже знает больше, чем нужно. Сканер в дверях? Нет, скорее доступ к памяти компиляторов.

— Последнее время я не чувствую себя в безопасности, — ответил он.

Харпад не мог упоминать о Марысе, как будто произнесение вслух того, что ему известно участие Вольфа в ее похищении, сделало бы ее Элиминацию настоящей. Нет, блять, более настоящей она уже быть не может! Он знал, что это Вольф похитил ее, а Вольф знал, что Харпад знает об этом. Незачем было об этом говорить.

— Крушевский исчезнет, — протянул Вольф, словно ничего не произошло. — Причем сегодня.

— Само повышение его ПО до порога не гарантирует Элиминации. Это позволяет только поставить кого-то на краю пропасти. Нужен конкретный случай, после которого его заберут.

— Это случится сегодня. Ты выполнишь свою часть задания.

Харпад едва заметно покачал головой.

— Вы спутали меня с платным убийцей.

— Я не собираюсь тебе платить. — Сигара снова загорелась красным, и через мгновение в воздухе проплыло новое облако дыма. — Разве что оплатой ты называешь надежду.

Харпад почувствовал набирающую силу злость. Он не собирался позволить убить себя, но Вольф его и не убьет. По крайней мере не сейчас.

— Ты уже ничего ей не сделаешь, — тихо сказал нюхач. — Она уже вне твоего влияния.

Вольф хрипло засмеялся.

— Ты знаешь, как выглядит жизнь без ID? — спросил он. — Не знаешь, можешь только себе представлять. Зато ты видел, как выглядит смерть.

Харпад смотрел в темноту, в то место, где должно было быть лицо Вольфа. Злость смешалась в нем… да, именно с надеждой.

— В два часа дня Крушевский будет стоять на краю пропасти, — сказал Вольф.

Минуту спустя Харпад стоял на бетоне подземного паркинга. Задние огни Олдсмобиля исчезли за поворотом. Ему снова захотелось курить, но он не собирался этого делать. Чувствовал, что так его сознание яснее.

Он мог поднять ПО кому угодно.

Кому угодно.

Решение пришло как озарение. Это было так просто.

VI

Яцек Липняж переступил порог небоскреба на Эмилии Платер, делая это почти каждый день уже несколько лет. Он кивнул портье, имени которого за эти годы так и не узнал. В конце концов, он не видел смысла узнавать имя человека, чьим единственным заданием было следить за проходной. Он приложил ладонь к сенсору, и турникет открылся. Никто не ждал лифта — замечательно, меньше вероятность встретить кого-то любопытного.

Женщина, вошедшая в холл несколькими секундами позже, безрезультатно пыталась пройти через турникет.

— Порой они глючат, — спокойно объяснил портье. — Вытрите руку о жилетку.

Она вытерла, но ничего не изменилось. Турникет не заглючило, он просто давал время, чтобы Липняж сел в лифт один. Он любил меры безопасности, эту вездесущую технологию, которая на каждом шагу ему способствовала. Тогда он чувствовал, что за его спиной стоит могущественный патрон, что он принадлежит к элите.

Он сел в лифт. Не нужно было выбирать этаж — лифт сам знал, куда его отвезти.

На семнадцатом этаже размещалась только одна фирма, Фонд развития дружественных технологий. Он никогда не задумывался, чтó это название могло означать. Оно все равно было выдуманным. Он прошел через автоматические двери из молочного стекла и кивком головы поздоровался с двумя охранниками, которые сидели за стойкой. Рядом, под стеной, стояли три картонных коробки, которые выглядели так, будто бы их только что привез курьер. Они стояли там, сколько он себя помнил.

Он приложил ладонь к большому сканеру, который проверял не только ID, но и отпечатки пальцев, — дополнительное средство безопасности в таком месте совсем не лишнее. Открылись еще одни двери. Он вошел и оказался в большом пустом помещении. Этаж был пуст. За спиной стоял матово светящийся бокс с несуществующей стойкой рецепции и бетонный остов здания с лифтами, ступенями и техническими помещениями. Все окна заклеены матовой пленкой, а перед ними, за бетонными столбами, расставлены десятки ламп, которые каждые несколько минут рандомно включались и гасли. Снаружи это должно было выглядеть как типичный офис. И выглядело.

Он обошел центральный остов здания. С другой стороны были только двери одного маленького лифта. Он всегда ехал в нем сам. Здесь всегда все было спланировано и рассчитано, потому он никогда не опаздывал и не приходил раньше. Очередность и точную синхронизацию устанавливали с опережением в несколько часов, все и всегда ее придерживались.

Маленький лифт доставил его на этаж минус пять и высадил в узком влажном коридоре. Он не раз проходил по нему двести метров, хотя предпочитал заходить через другой вход. Менее запутанный. Но алгоритм — это алгоритм.

Только за металлическими дверями, уже без всяких систем безопасности, зато с большим логотипом Элиминации, он почувствовал себя как дома. Он был уже не Яцеком Липняжем, он становился здесь Восемь Один.

* * *

Надежда, о которой говорил Вольф, означала угрозу Марысе. Девочка сейчас была вне досягаемости Вольфа. А потому угроза касалась будущего, когда она вернется из Элиминации. То есть Вольф думал, что вернется.

Они сидели в лаборатории с Юдитой и Соулом, хотя последний, как всегда, был сосредоточен на своем оборудовании. Девушка нервно поглядывала на часы. До десяти оставалась пара минут.

— Почему не включаешь? — спросил Харпад.

— Я не собираюсь подсматривать за его личной жизнью.

— Коммуникатора недостаточно. — Соул положил на стол черный блестящий предмет величиной с книгу и отошел вглубь помещения.

Харпад догадался, что это проектор.

— По словам твоего отца, Элиминация стала элементом политической борьбы, — сказал он снова.

— Так и есть, — Юдита кивнула. — Для меня отправка кого-то в Элиминацию с моральной стороны вопроса ничем не отличается от убийства. Только никак не наказывается, поэтому она превратилась в популярный инструмент. Нет моральных политиков. Есть менее испорченные.

— Я проверил ПО Вольфа. Как у вежливой школьницы. Час назад у него было пятьдесят два.

— Он сам не нарушает закон, — Юдита пожала плечами, — лишь выдает распоряжения. Посредникам.

— После последней реконфигурации g.A.I.a. такие, как Вольф, должны были элиминироваться. Даже если сами не совершают преступлений, они являются их катализатором.

Юдита задумалась.

— Я никогда не считала гиперпревентивность хорошей системой. Вольф знает, как ее обойти.

— Я задумался… если ему не грозит рост ПО, зачем он так исхитряется? Зачем отправлять своих врагов в объятия Элиминации, если можно просто приказать их застрелить?

— Элиминация по определению должна быть чем-то худшим, чем смерть, она означает, что элиминированный представлял угрозу для общества и его исчезновение было правильным. К сожалению, многие до сих пор так думают. Мы хотим это изменить. Хотим, чтобы среднестатистический человек считал Элиминацию деспотичным проявлением системы, которая избавляется от опасных для нее вольнодумцев. Собственно, поэтому Дело решило пожертвовать Крушевским. Иисус Христос умер на кресте, хотя так же наказывали простых преступников. И стал символом.

— Честно говоря, мне насрать на всю эту идеологическую подложку, — сказал Харпад. — Я хочу понимать, как это работает.

И вернуть дочь, мысленно добавил он.

— Так же, как и мы, — согласилась Юдита. Она бросила взгляд на часы. — Можем начинать, Соул?

Ученый подошел к столу и коснулся проектора. В воздухе над аппаратом появился виртуальный экран с двумя картинками неправильной формы. Они показывали зал совещаний и нескольких мужчин в униформах Элиминации, но без масок. Соул настроил что-то на коммуникаторе, и картинки наложились одна на другую. В некоторых местах изображение все равно двоилось и было минимально сдвинуто.

— Звука не будет? — спросил Харпад.

— Узкая специализация. — Соул покачал головой. — Наноботы слишком маленькие, чтобы дать им больше функций. Перепрограммировать их тоже очень трудно. Лучше использовать готовые.

— Операция не скоро начнется. — Юдита отошла и занялась коммуникатором.

Мужчины рассматривали немую картинку. Не получалось читать по губам. Изображение передвигалось скачками, соответствуя движениям головы и глаз Восемь Один.

— А «Глазок» не поругается с наноID? — спросил Харпад.

— НаноID должен быть невидимым для организма носителя, — ответил Соул. — «Глазок» — тоже. Друг для друга они тоже не должны существовать.

— Так просто?

— Порой случаются помехи в работе нервной или гормональной систем. Официально никто не признает, но я знаю, что это правда. Я даже придумал название — наноидные болезни, ха-ха. Эти болезни не описаны ни в одних учебниках. Напоминают что-то вроде сбоя программы. Кто-то не видит темно-синего цвета, но это не вид дальтонизма. Больной не замечает предметы этого цвета. Они для него буквально не существуют, он не может их схватить, подвинуть. Как воздух. Я знаю случай, когда женщина чувствовала дискомфорт при определенных температурах, в диапазоне двадцать три и двадцать пять… если я правильно помню. Теплее — без проблем, холоднее — тоже все в порядке. А именно эти температуры вызывали у нее чувство, которое из-за отсутствия соответствующего термина она называла «ожогом». Кошмар! Или чувак, не слышащий вопросительных предложений, заданных голосом сопрано. Причем слышал вопросительные не сопрано и невопросительные сопрано. Недавний случай — женщина, не способная любить. Можно ли доказать, что это психическая болезнь?

— А случается обратное? — продолжал Харпад. — Что организм препятствует работе наноID, борется с ним?

— Случается так, что они входят в конфликт с иммунной системой. Очень редкие случаи. Обычно заканчиваются смертью организма. Человека то есть. Наказание за гражданское непослушание на клеточном уровне.

Юдита вернулась и посмотрела на трансмиссию. Все еще шел инструктаж.

— Можешь проверить, насколько еще хватит «Глазка»?

Соул покачал головой.

— НаноID может убивать? — протянул Харпад.

— Нет, оно не убивает целенаправленно, — ответил ученый. — Оно только защищается от реакции организма. Смерть наступает, например, из-за анафилактического шока, как при аллергии.

— Гиперпревентивность ставит благо общества над благом индивида, — вмешалась полицейская. — Без наноID человек стал бы невидимым для Надзора. А если нельзя контролировать гражданина, нужно его убить. Такова философия нашего противника.

«Глазок» показывал картинку немого разговора. Харпад наблюдал молча, после чего спросил:

— Почему гиперпревентивность не использует «Глазок»?

Соул внимательно посмотрел на него.

— У наноID нет такой функции.

— Может, ты просто не можешь ее определить. Это был бы идеальный надзор.

— Не-е-ет. — Соул покачал головой. — Четыре миллиона пар глаз… я даже не хочу представлять себе объем и время обработки такого количества данных.

Харпад потерял интерес к трансмиссии. Мыслями он вернулся к последнему разговору с Вольфом. Как выглядит жизнь без ID? Он мог только догадываться, что это очень ограниченная жизнь, как у калеки. Не можешь сам открыть двери, воспользоваться коммуникатором, сесть в метро, получить еду, напиться воды… Ты невидим для всего, из чего состоит мир.

Только сейчас ему пришло в голову, что слова Вольфа о надежде вовсе не должны были быть угрозой для Марии. Они могли быть обещанием помощи.

* * *

Сильвестр Солинский ехал автотаксом по утренней Варшаве и нервничал больше обычного. Не каждый же день предаешь собственного шефа.

В последнее время он уже несколько раз пытался бросить эту работу, когда Велицкий в очередной раз переступал черту, которую, казалось бы, нельзя переступать. Но так этого и не сделал. Может потому, что не было идей, чем еще можно было заниматься. Хотя… секретарь понимал, что наверняка не жаловался бы на отсутствие предложений. Скорее, все потому, что он не любил изменений. Нет, точнее сказать: он боялся изменений.

Процесс «пачкания» Велицкого не имел какого-то перелома, ничего подобного. Это был постепенный, медленный ряд случаев, частично зависящих друг от друга, а частично зависящих от все более наглого пренебрежения правилами. Сильвестр наблюдал за развитием карьеры своего шефа, хотя в последнее время предпочитал называть это медленным моральным упадком. У Велицкого не было любовницы, он не прибегал к насилию, заботился о людях, всегда помогал, если только мог. Он прыгнул на помощь той девочке, хотя не знал плана Сильвестра. Человек-идеал. Нет, ничего подобного! Он был хорошим для кого-то, но масштаб коррупции и вреда, которые мэр приносил обществу, превышал все хорошее во много раз.

Сильвестр не сразу это понял. Долгие годы он считал подобное ценой власти на такой должности. Только встреча и долгий разговор с Ромуальдом Талинским открыли ему глаза. Показали правду. Если поначалу Велицкий заботился о Кольце Варшава и от случая к случаю заключал подозрительные сделки, то сейчас правление Варшавой нужно было ему для того, чтобы иметь возможность заключать эти сделки. Функция мэра стала приложением, а не главной миссией. Патология.

С утра у Сильвестра были запланированы две встречи, обе на одно и то же время. Одну нужно было отложить. С точки зрения избирательного успеха Иоахима Велицкого встреча с Элизой Струминской была важнее.

Поэтому именно ее он и отложил.

* * *

Харпад задумывался, почему Вольф встречается с ним лично. Почему ждет его, тратит на него время. Или он не был шефом, а лишь солдатом мафии, который притворялся кем-то важнее, чем есть на самом деле, или наоборот — это он, Харпад, был важнее, чем сам об этом подозревал.

У него в голове промелькнуло: хоть он среди клиентов и поддерживал мнение, что является единственным настоящим нюхачом в Варшаве, не было гарантии, что это правда. Может, были люди с такими же способностями, но не знали об этом или боялись их использовать. Почему бы Вольфу не быть одним из них? Но тогда зачем ему Харпад? А может, возможности Вольфа были слабее? Или совсем другими? Это бы объяснило, откуда он столько знает.

Нет, слишком далеко идущие выводы. Может, у него просто хороший информатор.

Инструктаж наконец закончился. Трансмиссия с «Глазка» Восемь Один показывала сейчас элиминаторов в касках с золотыми щитками, идущих по коридору. Харпад, к собственному удивлению, почувствовал грусть. Ведь они едут на миссию, которая закончится концом чей-то жизни, задержанием ничего не подозревающего человека и сбросом его в «мусоропровод».

* * *

Януш Здонек не любил встреч с людьми. Он вообще не любил людей, но научился это скрывать. Он хорошо знал, что люди плохо реагируют, если чувствуют антипатию. Он мастерски отработал улыбки и простые жесты, которые должны были симулировать симпатию. Только в одном он не отличался от остальных политиков и бизнесменов — встречи проводил в собственном лимузине. Это давало гарантию безопасности. Никакой прослушки, никто не мог неожиданно помешать разговору. Как и большинство тех, кто ездил лимузинами, он арендовал его у фирмы «Варта», с той лишь разницей, что «Варта» принадлежала ему. Не непосредственно, но это не имело значения. Прибыль, хотя для него это были небольшие деньги, и так попадала на его счет. Он не стремился узнать экономическую ситуацию фирмы, только людей на ключевых должностях в отделе безопасности.

Его интересовало, можно ли результативно притворяться политиком. Он хорошо знал правила — в теории. Политика — это не катание на роликах, где нужно долго тренироваться и приобретать моторные рефлексы. Политика целиком и полностью происходит в голове, поэтому ею можно заниматься, не вставая с дивана.

С утра он провел уже три важных разговора. Два — с предпринимателями, которые обещали ему финансирование и помощь в выборах взамен на неопределенные услуги в будущем. Третий его собеседник был малозначительным политиком, который предлагал ему поддержку взамен мест для него и связанных с ним неопределенных людей. Это было некстати, но он тоже согласился, хоть и руководствовался другими мотивами, нежели в предыдущих разговорах. У него не было кадров, кроме менеджеров его фирм.

Четвертая встреча должна выглядеть иначе. Высокий тридцатипятилетний мужчина с лишним весом был хорошо знаком Здонеку. Они оба знали об этом, но молодой человек все равно представился, чтобы соблюсти правила приличия.

— Сильвестр Солинский. Я секретарь мэра.

— Разумеется, я вас знаю. — Здонек пожал ему руку, и они сели друг напротив друга. — У меня еще нет секретаря. Даже ассистента, — он указал жестом на открытую крышку дискретора.

— Если позволите… — Сильвестр держал свой коммуникатор в руке. — Он мне понадобится. К тому же, я надеюсь, мы не будем говорить ни о чем нелегальном или неэтичном. Даже наоборот.

— Хорошо. Вы заинтересовали меня. Слушаю.

Сильвестр несколько раз коснулся экрана коммуникатора и движением пальца повесил в воздухе виртуальный экран с видео.

— Кольцо Мюнхен, — пояснил он. — Население: один миллион шестьсот тысяч. Вероятность почти сто процентов, что выживших нет.

Здонек вглядывался в переливающийся дым и пепел. Его пухлое лицо не выражало никаких эмоций. Не потому, что он оставался равнодушным. Наоборот: он так озадачился, что забыл, что эти самые эмоции нужно проявлять.

— Это связано с солнечными помехами?

— Нет никаких помех. Велицкий приказал заблокировать все каналы связи между кольцами. Все, какие только смог. Те, которые принадлежат g.A.I.a., разумеется, работают.

— И, разумеется, у нас нет к ним доступа. Я не могу проверить подлинность записи.

— Боюсь, что я ничем не могу помочь. — Сильвестр вынул из кармана платочек и вытер пот со лба.

— Почему Велицкий заблокировал каналы межкольцевой связи? — Здонек не мог отвести взгляд от видео. — Кризисная ситуация во время кампании — это хорошая возможность порисоваться.

— Причин две. Первая — прогнозы показывают незначительное падение его рейтинга, если общество узнает о катастрофе. Тогда он принял решение заблокировать связь. Но затем второй прогноз показал сильное падение рейтинга, если общество узнает о блокаде связи. Ситуация стала очень… неудобной.

— Поставил ловушку и сам же в нее попал.

— Можете ознакомиться с нашим анализом результатов выборов. — Сильвестр быстрым движением пальца вывел на виртуальный экран небольшой график. Все стало понятно. — Если информация о блокаде связи станет известной до выборов, выиграете вы.

Здонек кивнул и сказал:

— При условии, что Крушевский не выйдет из игры. А теперь самое важное: что вы хотите взамен?

— Ничего. Мне достаточно того, что Велицкий проиграет выборы.

* * *

Он любил свою работу, она была нужна обществу. Для большинства людей конец отпуска был поводом для депрессии и началом отсчета дней до следующего. Восемь Один точно к ним не принадлежал. Он чувствовал удовлетворение, что сидит с товарищами в хорошо знакомом салоне Нысы. Он радовался, что участвовал в миссии, на которую они ехали, и радовался, что вскоре они снова извлекут из жизни города подонка, который приносит опасность одним своим существованием.

Но отпуск был важен. В работе, где ежедневно он переживал огромный стресс, отдых был просто необходим. Без него каждый, даже самый хладнокровный и преданный работе элиминатор начал бы совершать ошибки. А Восемь Один не хотел совершать ошибок. Раз, один-единственный раз у него было, что верификация легальности задержания объекта дала отрицательный результат. На Банковой площади они взяли из толпы не того человека, который был нужен. Плохая прицелка сканера, усталость после вчерашней попойки, может, недостаточная сработанность команды. Мужчина был похож на объект, подлежащий Элиминации, и по совпадению оказался рядом. Нужно было его отпустить, хотя он дошел до помещения перед «мусоропроводом». Если бы кто-то спросил мнение Восемь Один, то услышал бы, что раз уж тот зашел так далеко, то лучше было бы его тоже элиминировать. Чтобы не подвергать риску общественное мнение об Элиминации. Но процедура есть процедура.

Он исправил свою ошибку час спустя. Они застали человека в баре за пятым бокалом виски. Пил от счастья, потому что там, на Банковой площади, был уверен, что пришли именно за ним.

Лучше поздно, чем никогда.

К стенке, отделяющей их отсек от водителя, было прикреплено кресло с ремнями для обездвиживания элиминируемого объекта. Если все пойдет по плану, через пятнадцать минут кресло будет занято.

О да, Восемь Один очень любил свою работу.

* * *

Она шла быстрым шагом. Не любила выходить из главных районов. Анонимность городской толпы давала ей чувство безопасности и ощущение смысла. Здесь было почти пусто, а в перспективе улицы переливался Барьер. Она ненавидела этот вид, он вызывал дрожь. Проехала машина, за ним проскочил автодост. Вдоль кирпичных фасадов домов шли несколько людей в возрасте.

Она глянула на экран коммуникатора и свернула в улочку. Ни одной живой души. Мусор валялся под пустыми проемами дверей и окон. Некоторые были обгорелыми. Возможно, сюда когда-нибудь вернется жизнь. Но не скоро.

Почему он всегда назначал встречи в подобных местах? Все можно было решить проще, в кафе в Центре города. Выглядело бы не так подозрительно.

Она вздрогнула, когда услышала шипение из-за ворот. Остановилась и повернулась на звук. Малыш не умел свистеть.

Он медленно вышел из темноты за остатками трухлявых ворот. На нем была та же, что всегда, слишком большая кожаная куртка, толстовка с капюшоном и свободные брюки. Он выглядел бы намного лучше, если бы обрезал слишком длинные блондинистые патлы. Или хотя бы вымыл их. Он притворялся кем-то, кем, может, и станет когда-то, когда ему будет за тридцать. Пока что ему не было и двадцати, и она не знала, какое чувство вызывали в ней его манеры — раздражение или иронию.

— Привет, малая. — Он разглядывал ее. — Что привело тебя ко мне?

— Принес? — У нее не было настроения выслушивать его потуги в галантность.

Он протянул ладонь, но тут же отдернул, когда она протянула свою. Что за ребенок…

— Это не бесплатно, помнишь?

Он все больше ее злил. К сожалению, другого варианта у нее не было.

— Я бы предпочла заплатить нормально, — сказала она.

— Не сможешь. Будешь делать то же, что всегда. Это и есть цена.

Она кивнула, хотя внутри все закипало. Он даже не пытался флиртовать с ней, что еще больше ее злило. Это просто такая игра.

Малыш положил ей что-то на ладошку и закрыл ее пальцы.

— Кашель сильно мешает? — спросил он. — Съезди за город. Ах нет, это же не аллергия. Это равнодушие.

Он ушел в темноту арки. Оттуда донесся звук спотыкания и сдавленное ругательство. Даже это он не мог сделать нормально.

Моника подождала минуту и открыла ладонь. На ней лежала белая цилиндрическая емкость без надписей.

Любовь в спрее.

* * *

В отпуске были и отрицательные стороны. Неудержимо приходило расслабление, даже, скорее, ослабление, потеря бдительности. Именно это случилось с Восемь Один, когда несколько дней назад в баре в Старом городе он выпил на один, ну, может, два бокала больше, чем надо. Флиртовал с двумя девушками. Что пришло в его пьяную башку? Он хотел понравиться, произвести впечатление, что был элиминатором. Во время отпуска всегда падает мотивация и самоконтроль.

Он оглядел салон Нысы. Все молчали за золотыми масками. Существовало правило, что во время миссии никто не разговаривает, чтобы не терять бдительность, а прежде всего, чтобы не раскрыть перед другими людьми свою личность. Время разговоров еще придет, когда они сдадут рапорт и пойдут в столовую. Тогда можно рассказать что-то об отпуске, следя за тем, чтобы не выдать ничего из личной жизни.

Он посмотрел на коммуникатор. До цели оставалось десять минут. Потом еще две-три на задержание. Пятнадцать минут на возврат, финальная верификация и «мусоропровод». Если все пойдет по плану, через два часа он будет потягивать бесплатный виски в столовой.

Может, стоит немного ограничить алкоголь? Девушки были в восторге, когда с ними флиртовал элиминатор. Но, к сожалению, он говорил слишком громко, потому произвел впечатление не только на них. Он понятия не имел, кем был этот парень за соседним столиком. Зато тот узнал, кем был Восемь Один. Предложение, поступившее на следующий день, принадлежало к ряду таких, которые не отклоняют. На самом деле было странно, потому что все свелось к тому, чтобы рассказать девушке и двум чудакам, как выглядит работа элиминатора. Он предпочитал не думать о том, кем были те люди. К счастью, это уже в прошлом.

* * *

— Неделю назад ты убеждал меня поставить на Крушевского, хотя мы сотрудничали с Велицким много лет. Потом Крушевский обосрался, и мы начали искать альтернативу для Велицкого. Когда я практически решился на Здонека, ты говоришь мне все же поддержать Велицкого, — бизнесмен развел руками и покачал головой. — Я уже потерялся. В чем дело?

— Ситуация очень динамична, — ответил Вольф из темноты заднего сиденья лимузина. — Существует и такой вариант, что Крушевский может выиграть. А это означает смертельную угрозу нашим интересам. Пока что ты должен мне доверять.

Бизнесмен фыркнул.

— Доверять? Тебе? Ты не пытался говорить прямо? Не заматывая в целлофан? С Крушевским покончено.

— До этих пор ты не потерял на моих советах и на сотрудничестве со мной. Идет игра, для которой есть тысяча симуляций. Ни один результат не точный, пока не станет реальным. Большинство из них показывают аномалии — если Здонек отнимет голоса Велицкого, Крушевский может выиграть. И точно так же, если Велицкий будет бороться со Здонеком. Мы этого не хотели бы.

— Минутку. — Мужчина указал пальцем в темноту, в которой сидел Вольф. — Хочешь сказать, что если мы поддержим Здонека, то выиграет Крушевский? Я давно не слышал большей ерунды.

— Все будет просто, если мы будем и дальше поддерживать Велицкого. При большом перевесе он может игнорировать противников. Замолчит их насмерть.

— Ты недавно сказал, что Велицкий уже так испачкался, что это только вопрос времени, когда он сойдет с арены. Я правильно помню? За него уцепилось слишком много пиявок, и он уже не может совмещать столько разных интересов. В том числе наших. Их стало слишком много. Ты хотел вычистить конюшню и пустить в нее нового конюха, который будет работать только на нас.

— Ситуация изменилась. — Волчий голос неизменно оставался спокойным. — Теперь Велицкий — меньшее зло.

Мужчина сплел пальцы и молча думал. Его мысли прервал дым, который закрутил в носу. Он чихнул.

— Надо тебе столько дымить? — спросил он с раздражением.

— Это помогает сохранять секретность.

— Серьезно? Так же, как темнота? Рассчитываешь на то, что Элиминация сюда к тебе не сунется, потому что испугается темноты?

* * *

Главной трудностью было то, что объект никогда не сотрудничал. Правила предполагали минимизацию побочных эффектов, и это не было простой задачей в условиях погони в подсобке ресторана или в переполненном магазине. Элиминация старалась избегать подобных мест, хотя не всегда получалось. Однако приоритетом было задержать объект как можно быстрее. По неписаным правилам закрывались глаза на ущерб имущества и здоровья пострадавших третьих лиц, если это было в границах разумного, а само задержание проходило быстро и эффективно. Восемь Один не раз этим пользовался — небольшой погром всегда поднимает настроение.

Реакция объекта всегда была загадкой. Некоторые сидели в ступоре и позволяли себя обездвижить, а потом затянуть в фургон и привязать к креслу. Другие убегали или пытались защищаться. Время от времени реагировал кто-то из окружения. Это усложняло дело, но, с другой стороны, давало возможность прибегнуть к средствам насилия. Восемь Один с радостью пользовался шансом, если он только появлялся. Были и те, кто до последнего, даже с мешком на голове, угрожали. Эти больше всего забавляли Восемь Один. Порой попадались хитрецы, которые пытались их подкупить. Очень жаль, что этому нельзя поддаться. Разумеется, Элиминация была неизбежной, но разве помешало бы принять банковский перевод на несколько тысяч злотевро? Элиминируемый все равно уже не нуждался в деньгах.

Он вспомнил последнюю миссию перед отпуском. Адвокат. Как там его звали? Марек Реведа. До самого конца думал, что это обычное похищение. Не допускал мысли, что его забирает Элиминация. Восемь Один улыбнулся своим воспоминаниям.

— Приготовиться, — прозвучало в наушниках. — Одна минута.

* * *

Секретарь Велицкого опаздывал. Сначала перенес встречу на пятнадцать минут, теперь без объяснений опаздывал еще на десять. Элиза сидела в уютном кафе и пила уже второй кофе. Нервничала. Не каждый день предаешь своего шефа. И не каждый день светишь голой задницей перед целым кольцом. В прямом смысле. У нее зародились сомнения, когда пришло последнее ТС от Сильвестра. Сомневалась недолго — она не могла уже вернуться к Крушевскому. Слишком далеко все зашло. Она не сделала еще ничего, что очернило бы ее в его глазах, не предала пока что его доверия и без проблем смогла бы объяснить утреннее молчание. Но не в этом дело — изменения произошли в ней самой, она уже не могла вернуться и притворяться, что ничего не случилось. Она сама себе не доверяла.

Полчаса опоздания. Его задержало что-то или он хотел выказать ей неуважение? Это не имело значения, она не хотела торговаться. Если не он, то Здонек. Если не Здонек, то какой-нибудь портал желтой прессы. Важно было только то, чтобы материал был опубликован сегодня после двух. Ни минутой ранее.

* * *

Он начинал сильно волноваться. С утра она была недоступна, а у него было столько дел. Встречи, интервью, переговоры. Первый период остракизма прошел неожиданно быстро, и теперь всех разбирало любопытство, что же было на самом деле. Что скажет чудовище. Календарь и большинство контактов были у Элизы, так что до него могли пробиться только самые ярые. Но не самые желаемые. Сколько шансов он потерял за эти пару часов? И сколько процентов в рейтинге это ему будет стоить? Всего один журналист хотел с ним поговорить на тему его взглядов на Элиминацию и Провокацию. Остальные были заинтересованы только скандалом. Он договорился на завтрашний вечер.

В лимузине, медленно ехавшем по городу, он пытался совладать с делами, которыми всегда занималась его ассистентка. Получалось плохо. Он просмотрел прогнозы, которые уже учитывали его последнее интервью. Минус три процента. Честно говоря, он ожидал, что будет парочка в плюсе. Без разницы, он уже решил, что все поставит на одну карту. Будет искренним. Это нестандартное решение в политике, но если другие идеи не сработали… После проигранных выборов ему все равно придется отойти от дел.

Он с удивлением осознал, что меньше беспокоится о процентах, а больше о женщине, с которой был так близок. Больше, чем с женой. Элиза не отвечала уже два часа. Может, это действительно реакция на таблетки «Несна». Он на это рассчитывал. Но ее молчание беспокоило. Даже если она поставила на беззвучный свой коммуникатор, ТС от него должны приходить громко, чтобы ее разбудить.

Через двадцать минут следующее интервью. Важное, для канала, который смотрят в пять раз больше, чем ту дурочку, что была утром.

Быстрое решение. Он написал ТС журналисту, что не может сейчас приехать. Был почти уверен, что тот не захочет договориться на новую дату. Так и будет.

Он нажал на кнопку интеркома лимузина и сказал охраннику:

— Смена планов. Едем к Элизе.

* * *

У него было впечатление, что за ним кто-то идет. Он боялся обернуться, чтобы не показать, что заметил. Может, оборачиваясь, он всполошил бы их? А может, это только иллюзия? Он уже какое-то время думал о том, чтобы нанять охрану. Но на такие встречи он не мог бы ходить с охранником. Ему нужна была секретность. Ведь не каждый день встречаешься с кем-то, кто предает собственного шефа.

Сильвестр оттягивал встречу с Элизой, как мог. Еще несколько минут, и она все поймет. А вдруг она пойдет напрямую к Велицкому? Сильвестр очень этого не хотел. На самом деле несколько минут назад он поджег фитиль под бочкой с порохом, которая отправит мэра в космос, но… у него не хватало отваги, чтобы сделать это иначе, чем способом осклизлого опарыша. Как назло, Несолнце было жарким, как никогда. Платочком он отер пот со лба. Именно так он себя чувствовал. Осклизлый опарыш, у которого нет смелости воспротивиться… кому угодно. Он вынужден извиваться, всегда выбирать меньшее зло или, скорее, более простой путь.

Здесь, в этом кафе, они должны встретиться. Он вошел внутрь и огляделся в темном помещении. Зрение должно было привыкнуть.

Двери за ним снова открылись. Появилось плохое предчувствие, и он обернулся.

И увидел собственное отражение в золотой маске.

* * *

Квартира выглядела так, будто бы Элиза только что сюда въехала. Или собиралась выезжать. Первое было невозможным, так как он слишком хорошо знал это место. Бывал в нем раз, иногда два раза в неделю. Он не знал, что думать. Постель была сложена в кубик на полке в шкафу. Элиза любила порядок, но не настолько. Она обычно не складывала постель, ведь зачем, если приходила домой только спать. Спать или трахаться — в обоих случаях кровать была нужна разложенной.

Рядом стояли два транспортных контейнера. В одном лежала одежда, в другом — косметика и мелочи. Элиза никогда не покупала много вещей.

А может, она просто переезжала в квартиру побольше? Только почему ему ничего не сказала? Чтобы не забивать ему голову во время кампании? Чтобы сделать ему сюрприз после выборов, независимо от результатов? Нет, она бы не сделала ничего подобного в такой важный период.

Крушевский начинал сильно нервничать.

* * *

Сильвестр Солинский сидел в кафе в кресле, у него не было сил подняться. Он заказал единственный алкоголь, который тут был — карамельное пиво. Он быстрее обрыгается, чем напьется этой дрянью. Так и будет. У него дрожали руки, когда подносил стакан к губам. Подумают, что алкоголик. И что с того? Ему абсолютно насрать на то, что подумают другие. Когда в одну секунду жизнь промелькнула перед глазами, не паришься из-за пустяков.

С таким характером он не пригоден к политике! Как так случилось, что он вообще туда попал? Но секретарь уже точно знал, что его дни в этой сфере сочтены.

На столе возле пустой чашки лежал коммуникатор Элизы. Черный, неактивный, но все еще с доступом ко всем ее данным, за которые уже не нужно было платить. Проблема была только одна — кто бы ни коснулся коммуникатора, он залогинится на свой профиль, и доступ пропадет. А вместе с ним и видео, компрометирующие Крушевского. Пока что эти данные все еще можно было вытащить. Для профессионалов это не составило бы труда.

Если никто не коснется коммуникатора раньше.

Сильвестр коснулся.

* * *

Красивые ноги, неплохие сиськи — сексуальная телка, даже сейчас, с мешком на голове. Ничего удивительного, что Крушевский выбрал ее себе в ассистентки. Восемь Один водил взглядом по ее телу под коротким черным платьем. Бросить такое тело в «мусоропровод» — это чистое расточительство. Но правила есть правила.

Он посмотрел на своих молчаливых коллег. Может, они думали о том же, а может, только о том, что сегодня все прошло гладко. Сейчас они закончат службу и снова будут притворяться обычными людьми.

Каждый раз, когда они элиминировали красивую девушку, Восемь Один любил воображать, как вдруг правила игры меняются и он спасает ее в последний момент, побеждает в борьбе своих товарищей и убегает с ней куда-то, где их никто не сможет найти. Но не даром, разумеется. Она должна была бы с ним жить и делать все, что ему захочется.

Конечно, он понимал, что это невозможно.

Эта девушка была самой красивой на его памяти за всю службу в Элиминации. Прекрасное тело, роскошное, ухоженное. Природа, соединившаяся с часами тренировок в фитнес-клубе. Она ничего не говорила, только дрожала и сжимала пальцы на подлокотниках.

Какая потеря. Ну что ж, видно, заслужила себе такую судьбу.

* * *

Теперь подошел даже Соул. Втроем они смотрели на виртуальный экран с трансмиссией «Глазка». От всматривания в эту двойную дрожащую картинку уже болели глаза.

— Ты это сделал? — спросила Юдита. — Ты ее… толкнул на край пропасти?

Харпад покачал головой.

— Я даже не знал, что она так близко.

Без звука трудно было понять, что там происходило. Элиза с мешком на голове только сейчас начала предпринимать попытки освободиться. Конечно, у нее не было шансов, но в поле зрения появился парализатор. Его точно держал в руке Восемь Один. Что-то вспыхнуло, и тело девушки обмякло.

Ее посадили на что-то, напоминающее четырехколесную коляску с креслом, которое казалось слишком большим. Привязали ремнями и повезли по коридору.

Юдита смотрела с волнением, смешанным с грустью. К своему удивлению, Харпад чувствовал что-то подобное.

Через раздвижные автоматические двери коляску втолкнули в белый зал. В нем находилось два объекта. Первый был похож на полутораметровый узкий шкаф с экраном и выглядел как диагностический аппарат. Дальше, посреди зала, из пола вырастал большой гофрированный куб. Боковые и верхняя грани были закругленные, а над раздвижными дверями виднелась надпись ТВ-03.

— Терминал выхода, — сказал Соул. — «Мусоропровод».

Один из элиминаторов отвязал ремни, придерживающие руку девушки, и приложил ее ладонь к экрану. На нем появился какой-то текст, фото и большая надпись: «Легальность процедуры задержания подтверждена».

— У них нет совести? — шепотом спросила Юдита. — Даже не дрогнула рука.

— Гормональная стимуляция, — ответил Соул. — Она выключает эмпатию, сочувствие и весь этот гуманный комплекс любви к ближнему. Им добавляют это в еду и питье. Потом ноль сомнений, задание есть задание.

— Ты это знаешь или это твоя очередная теория?

— Гормоны — натуральные или искусственные, а может нано. Какая разница? Суть та же. — Соул поправил резкость картинки. — Теория.

Двери терминала выхода открылись, показывая оранжевое нутро. Наверное лифт, хотя не было видно ничего похожего на контрольную панель. Зато там стоял высокий, выше человеческого роста, гусеничный робот с тремя гидравлическими руками, которые заканчивались закругленными клешнями. Оптоэлектронная голова повернулась в сторону девушки на коляске, робот подъехал к ней. Посреди корпуса загорелся рефлектор величиной с тарелку.

Элиминаторы отстегнули ремни, подняли жертву и спиной придвинули ее к роботу. Две клешни поменьше сомкнулись на руках, средняя, самая большая, обездвижила ее в талии. Восемь Один снял мешок с головы девушки.

Харпад невольно сжал кулаки. Не мог избавиться от мысли, как в этот момент чувствовал себя его ребенок, беззащитный и смертельно напуганный.

Элиза оглядывалась в панике. Кричала, хотя они этого не слышали. Ее попытки освободиться не произвели впечатления на гигантского робота. Он вместе со своей жертвой отъехал назад, внутрь терминала. Потом двери закрылись. Это был конец.

Юдита опустила голову, близкая к тому, чтобы заплакать.

— Немного мы узнали, — сказала она тихо.

Соул потянулся к проектору, но Харпад поймал его за рукав.

— Не выключай пока.

* * *

В столовую четверками заходили элиминаторы. Служба работала круглосуточно, но больше всего задержаний происходило с семи до девятнадцати. Пытались избегать контактов с близкими. Задержание в офисе, автобусе или во время ланча чаще всего было связано с быстрой возней, которая порой заканчивалась использованием парализатора. Обычно даже это не было необходимым, потому что мешок на голове и наручники решали дело.

Никто посторонний не вмешивался. Никто никогда не помогал в задержании.

Восемь Один доел свой стейк и отодвинул тарелку. Вроде бы обычная еда, как и в ресторанах в городе, но он чувствовал себя особенно важным. И связанным с компанией. Эти обеды после службы действительно много для него значили. Он был частью большой организации, силу которой он строил и одновременно ею пользовался, чтобы сеять добро в Кольце Варшава. От чувства общности у него словно выросли крылья. Больше никаких отпусков! Никаких глупых идей с выездом из Кольца.

Появился робот-уборщик и забрал посуду. Остались только те, кто еще ел, но Восемь Один не ждал — он открыл банку «ВитЭли» и выпил залпом. Он не любил металлический привкус, но необходимость — одна банка в день.

Только сейчас наступало время настоящего расслабления. Он налил виски в стакан со льдом. Они сидели за столом в одной из уютных лож с элегантным черным кожаным диваном в форме подковы. На столе было все, в чем Восемь Один нуждался для счастья — бутылка виски и стакан со льдом. Остальные предпочитали пиво. Для каждого что-то хорошее, и главное все за счет фирмы.

Он помнил, как они поймали редактора какого-то информационного портала. Парень работал на фрилансе и практически никогда не выходил из дома. У них не было выхода. Семья как раз садилась за обед: объект, двое детей и жена. Это дерьмо всегда хуже в тесных комнатках. Макароны были даже на потолке. Жену отправили в тюрьму на три года, потому что схватила нож. И плевать, что нож настолько тупой, что им можно только придерживать макароны в тарелке. Нож есть нож. Что с детьми? Наверное, жизнь заставила, и они быстро повзрослели. Может, скоро Восемь Один придет и за ними.

— Видели ее лицо?! — Восемь Один засмеялся и глотнул виски. — Из-за этих моментов я никогда бы не поменял работу.

— Жаль девку. — Четыре Шесть был менее восторжен. — Я бы дал ей второй шанс.

— Я бы давал ей шанс каждую ночь!

На этот раз все засмеялись. Похожая атмосфера царила и в других ложах. После всего они пойдут домой, некоторые вернутся к женам и детям, не подозревающим, чем занимаются их мужья и отцы. Другие еще останутся, чтобы поговорить в баре или в курилке. Большинство элиминаторов курит — может, никотин каким-то странным образом помогал выдерживать взгляды людей в оранжевом помещении?

Он налил себе еще стакан и посмотрел на коллег. Сколько еще общих миссий с ними? В конце года всегда были перетасовки в командах. Чтобы освежить атмосферу. Ни для кого не было тайной, что команды формировались на основании личных симпатий элиминаторов. Это важно, чтобы избегать ссор. Все считали, что алгоритм, формирующий команды, пристально следил именно за тем, что происходит в столовой.

Они говорили о какой-то чепухе, но никто даже не заикнулся о том, что делал во время отпуска. Восемь Один снова потянулся за бутылкой, но передумал. После того случая в баре он решил, что притормозит с алкоголем. По крайней мере тут, где каждое движение попадает в объектив камеры. Что будет потом — это уже его личное дело, потому что он, разумеется, не собирался идти домой. Он снова зайдет в бар, может два. Подцепит какую-нибудь девчонку.

— Я валю. — Он встал. — Нужно хорошо выспаться.

— Тебе две недели не хватило? — весело спросил Три Одиннадцать.

— Поверь мне. Я делал много вещей, которые тебе даже не снились. И это был совсем не сон.

Они попрощались с улыбкой, и Восемь Один пошел в сторону дверей. Он помнил о камерах и изо всех сил старался идти ровно. После двух стаканов это вполне выполнимая задача. Хуже будет потом, хотя он принял решение, что сегодня не разойдется на полную. Еще максимум три. Ну ладно, четыре. В глубине души он подозревал, что все закончится так же, как и в прошлый раз, то есть наутро он не будет помнить, сколько выпил.

Он вышел из буфета. По коридору навстречу шла еще одна команда. Как ни странно, у них на лицах были маски. Он попытался их обойти, но впередистоящий перегородил ему дорогу.

— Гражданин Яцек Липняж? — прогудел он из-под маски.

— Восемь Один! — ошарашенно ответил Липняж. — Здесь нельзя…

— Элиминатор номер Семь Три, — продолжал тот. — Именем мэра Варшавы я задерживаю вас в превентивных целях.

VII

Она крепко обняла его. С благодарностью. Соул посмотрел на них и удивленно поднял бровь.

— Элиминация забрала Марысю, потому что ее ПО превысил второй порог, — сказал Харпад, когда девушка отодвинулась от него. — Это произошло, потому что она стала свидетелем смерти матери.

Юдита отвернулась так, чтобы скрыть лицо. Нюхач продолжал:

— Восемь Один сказал, что они получают данные объекта, только когда он переступит порог. Они были там раньше, ждали. Я видел их. Это все было разыграно. Кто-то написал сценарий, в котором мы все сыграли. И этот кто-то вовсе не Вольф.

У Восемь Один не было на голове мешка, и он шел, а не ехал на коляске. Наверное потому, что терминал выхода был близко. Картинка «Глазка» была еще более размытой и нечеткой, чем раньше. Паника делала свое. Нечеткое изображение внизу — это, вероятно, слезы, которые меняли свое положение после каждого моргания, которое они видели как полусекундное отсутствие изображения.

Они наблюдали сейчас ту же процедуру, только с точки зрения жертвы. Один из элиминаторов приложил ладонь Восемь Один к экрану, на котором мгновение позже появилась надпись «Законность элиминации подтверждена». Тогда картинка начала так дрожать, что становилась неразборчивой. Восемь Один не принадлежал к объектам, которые не сопротивлялись. Он дергался, хотя, как никто другой, знал, что убежать невозможно.

Что-то вспыхнуло, и изображение на пару минут погасло.

— Парализатор, — объяснил Соул, хотя его никто не спрашивал.

Когда картинка вернулась, в кадре было видно четверых элиминаторов. Камера, а точнее взгляд Восемь Один опустился вниз, показывая руки и корпус, обездвиженные сильными лапами робота. Восемь Один снова попытался освободиться. Теперь это уже никому не мешало. Элиминаторы спокойно смотрели из-за своих золотых масок на дергающиеся в воздухе ноги. Они отдалялись — робот с жертвой отъехал назад, в помещение терминала выхода.

Все трое в лаборатории напряженно всматривались в картинку. Восемь Один в панике оглядывался вокруг, а бездушная машина втянула его в оранжевый лифт. Двери закрылись. Не было способа проверить, двигался ли лифт. Только картинка становилась все более нечеткой. Пропадали цвета, контуры, пока она не погасла окончательно.

Они молча вглядывались в место, где только что была картинка. Тишину прервала Юдита:

— Он мертв? — спросила она.

— Нет. — Соул выключил проектор. — Трансмиссия «Глазка» идет по общественным каналам. Там слишком глубоко, нет связи.

Юдита встала и прошла в центр комнаты. Она ударила кулаком в какую-то мебель.

— Пустая трата времени, — со злостью бросил Харпад. Он повернулся к Соулу. — Как туда пробраться? Вниз, к Элиминации?

— Иди похулигань малость. Будет даже бесплатный транспорт. — Соул отсоединял проектор.

— Ничего подобного. — Нюхач покачал головой. — Не выйдет. Что бы я ни делал, мой ПО всегда нулевой.

Ученый резко поднял на него удивленный взгляд.

— Я проверял. — Харпад развел руками.

— Везунчик.

— Ты, блять, серьезно? — Нюхач сорвался. — У них вообще-то моя дочь!

Соул кивнул и после минуты раздумий спокойно ответил:

— Мы не знаем точного размера внешнего слоя Кольца. Оценки говорят, что это сто сорок-сто пятьдесят метров, — он показал пальцем на землю. — Столько отделяет нас от оболочки. Городские установки и фундаменты домов уходят вглубь не больше чем на двадцать метров. Искали ли когда-то уровни ниже? Искали. Много раз. Никто ничего не нашел.

— Жепецкий как-то вылез.

— Но уже не расскажет как, — вмешалась Юдита. — Если хочешь вернуть дочь…

Харпад покачал головой.

— Не рискну, — сказал он тихо. — Я не поменяю ее ПО.

— Предположим, что у тебя получится туда пройти. Что ты сделаешь потом? Мы понятия не имеем, что там и как оно работает. Знаем только, что люди оттуда не возвращаются… так просто. Ты попадешь туда, и что дальше? Ты даже оружием пользоваться не умеешь! О’кей, даже если у тебя есть суперспособности, ты далеко не коммандос. Твои умения состоят в другом, и они нужны здесь. — Она подошла и положила руку ему на плечо. — Мы что-нибудь придумаем.

— Как придумаете, дай мне знать. — Он положил Вальтер на стол и пошел к дверям. — Вольф дал мне задание, а я его не выполнил. Не знаю, сколько у меня времени, пока он просечет.

— Какое задание?

— Я должен поставить Крушевского на пороге Элиминации. — Он открыл двери. — Но я не убийца.

* * *

Вальдемар Крушевский сидел в столовой и тупо вглядывался в темный экран коммуникатора. Прошло почти пятнадцать минут с момента, как он последний раз попытался связаться с Элизой. Именно тогда вместо ее фото в адресной книге появился красный квадрат с надписью: «Элиминировано».

Рядом тихо шумел компилятор Зельмер. Крушевский должен был напиться. Ему нужна была водка. Не виски, не коньяк, хоть те стояли в баре. Он планировал напиться, и это должна была быть водка, лучше всего такая, после которой приходит солидное похмелье. Ему нужна была дешевая, паршивая водка из компилятора.

Если Вольф смог снизить его ПО, то может его также и поднять. Если он хотел избавиться от него, то почему элиминировал Элизу? Почему не его?

Он коснулся коммуникатора в пятнадцатый раз, а может двадцатый, и смотрел на красный квадрат. Это не могло быть ошибкой системы. Такие вещи никогда не случались. Элизы больше нет. Через несколько дней исчезнет и эта кровавая клепсидра, а вместе с ней и вся история жизни женщины, с которой он планировал будущее. Исчезнут фото, фильмы, сообщения. Все.

Короткий писк означал завершение компиляции. Крушевский медленно встал, достал из шкафчика рюмку и открыл крышку компилятора. Ему в нос ударил знакомый запах озона. То, что было внутри компилятора, вовсе не было бутылкой паршивой водки. Ему понадобилось некоторое время, чтобы понять, на что он смотрит.

С металлическим щелчком отскочила чека гранаты.

* * *

Все огни погасли, светили только звезды за окном. Как всегда. Никаких штор — зачем, если снаружи только неизменная, вечная, безоблачная космическая ночь?

Лица присутствующих становились видны в темноте по мере того, как глаза привыкали к тусклому свету.

— Это необходимо? — спросил шестидесятилетний мужчина с седой бородой, в очках. Он выглядел как профессор политехники и был им. — Может, наденем маски?

— Это для нашего общего блага, профессор Габрых, — ответил из темноты Петр.

— Вы уверены, что g.A.I.a. не различает людей по голосу, что не знает нашей локализации?

— Чем меньше шансов ей дадим, тем меньше шансов у нее будет, — ответил сидящий в глубоком кресле Адам. — Начнем. Пожалуйста, говорите простым языком. Мы не ученые.

— Тогда позвольте, господа, я сяду. — Профессор умостился в кресле и пультом включил голографическую визуализацию. Фантом наполненного дымом кольца завис над столом. — Нам не удалось возобновить связь с Кольцом Мюнхен. Отвечают только внешние радары, оборудованные собственным источником питания.

— Мэр, кажется, отключил связь. — Петр тоже сел.

— Да, кажется. Ему так кажется. Он отключил гражданские и правительственные каналы, об университетских сетях он не подумал.

— То есть у нас есть связь?

— Теоретически, да. Но если попытаемся использовать ее для ненаучных целей, власти быстро поймут свою ошибку. Мы в постоянном контакте с академическими учреждениями в разных городах. В Гданьске, Вроцлаве, Катовицах гражданская сеть тоже отключена. Познань и Люблин вообще не отвечают, значит, их власти не забыли перекрыть научные каналы в том числе.

— Выборы мэров во всех Кольцах Союза польских городов проходят в один и тот же день, — напомнил Петр. — То есть везде проблемы одни и те же.

Адам только вздохнул.

— Другие польские города не ставили информационную блокаду, — протянул профессор. — Насколько мне известно, непольские Кольца тоже. Это везде тема номер один. Настроения там можно коротко описать как контролируемую панику. Никто ничего не знает.

— А сейчас, если позволите, — отозвался Адам, — мы охотно послушали бы техническую оценку положения Кольца Мюнхен.

— Разумеется. Если солнечные панели на окружности Кольца тоже перестали работать, то в течение двух недель температура упадет до минус двадцати градусов. Если Несолнце полностью погасло, а, вероятно, именно это и произошло, то остановился также рудиментарный фотосинтез растений — если какие-то растения вообще выжили. А значит, пропадут и остатки кислорода — те, которые производились вне систем жизнеобеспечения. Температура будет дальше падать, потому что солнечное тепло будет поглощаться окружностью Кольца, которая, в свою очередь, будет отдавать его темной стороне. То есть мы имеем дело с отрицательным тепловым балансом. По нашим оценкам, после нескольких месяцев температура упадет до минус восьмидесяти — минус девяноста градусов. Углекислый газ десублимирует и осядет на внутренней поверхности кольца. Далее, в течение нескольких недель — правда, у нас нет данных, чтобы рассчитать точнее, Кольцо Мюнхен потеряет стабильность настолько, что солнечное излучение обогнет обод и доберется до фрагментов, лежащих в непосредственной близости к Барьеру. Ни одно кольцо не сбалансировано идеально. Любой перемещающийся объект приводит к колебаниям. В нормальных условиях это постоянно корректирует стабилизационная система, расположенная на ободе Кольца, но там эта система уже перестала работать, а внезапность… явление, которое мы наблюдали, позволяет допускать, что на данный момент мы уже имеем дело с сильной дестабилизацией, вызванной разрушением стольких зданий. К этому прилагается движение атмосферы, которое будет поддаваться неконтролируемым флуктуациям во время непосредственного нагрева внутренней части Кольца настоящим Солнцем. Замерзший углекислый газ под воздействием тепла будет обратно сублимировать, что приведет к резкой смене давления в разных частях кольца, а следовательно — к дальнейшей дестабилизации оси. В случае разгерметизации это будет означать также риск перемещения Кольца Мюнхен в пространстве, а следовательно, к потенциальному столкновению с другим Кольцом.

— Вы считаете, что это наступит?.. — Петр оборвал мысль.

— Не ранее, чем… — Ученый сложил губы бантиком. — Чем через несколько месяцев. Это первая из предварительных оценок нашей комиссии.

— На деле их больше?

Габрых кивнул.

— Комиссия разделилась на два лагеря.

— Это должна была быть экспертная комиссия, — заметил Адам. — Не для этого ли ее созывали, чтобы она дала однозначный ответ?

— Комиссия… созвалась сама. Неофициально, даже тайно. Наша цель — прогнозирование опасности. Мы не пришли к консенсусу, поэтому решили представить оба мнения. Наука — не политика. За факты нельзя проголосовать, за мнения тоже. — Профессор переключил видео. — Анализ съемок из соседних Колец показывает, что через несколько секунд после взрыва произошла разгерметизация. Барьер выдержал. Щель образовалась, когда ударная волна дошла до обода Кольца, — он увеличил фото, на котором сейчас было нечетко видно облако пыли. — Согласно мнению части комиссии, это пыль, выброшенная из щелей в ободе кольца. По моему мнению, равно как и по мнению второй части комиссии, эта пыль — это утечка атмосферы в космос. У нас не было времени верифицировать это спектрометром. Оба мнения опираются на гипотезы и допущения. Наше, к сожалению, более… пессимистичное.

— Насколько я помню, — отозвался Петр, — все уже поняли, что там никто не выжил.

— Дело не в этом. — Профессор покачал головой. — Утечка может означать повреждение всей конструкции. Мы насчитали несколько десятков таких облаков только на солнечной стороне. Они исчезли в течение нескольких минут после взрыва. Плащ каждого Кольца, очевидно, оснащен системами самогерметизации. Очевидно, это системы перегородок и емкостей с термореактивным гелем, который теоретически должен справиться со щелью в несколько метров без помощи робота-ремонтника. Гель закачивается в секцию, в которой наступило падение давления. Когда он оказывается в среде резкого падения температуры и давления, то есть в космосе или в потоке разреженного воздуха, моментально густеет и становится липким. После нескольких минут затвердевает. Этого обычно достаточно, чтобы ликвидировать утечку атмосферы или, по крайней мере, ограничить ее до минимума. Это очень простая децентрализованная система, потому она должна была пережить катаклизм. Однако озадачивает масштаб разрушений, которые произошли при таком резком изменении давления и температуры. Автоматы-ремонтники не справятся с настолько серьезными повреждениями. Солнечные панели точно не работают. Мне кажется, что повреждению подверглось большинство автоматических систем. Если мы сопоставим это с многочисленными повреждениями термооболочки и нарушением несущей конструкции, получим дополнительный источник нестабильного давления, связанный с цикличными колебаниями температуры, вызванными солнечным излучением. Еще одно: конструкция Кольца создана с расчетом на то, чтобы компенсировать огромные центробежные силы, которые мы принимаем за субститут гравитации. Если скорость оборотов упадет, то сила будет меньше, а это связано с риском полного коллапса всей структуры.

— А по-человечески?

— По нашему мнению, Кольцо Мюнхен распадется. Изменения температуры — это ускоренная усталость материала. Будут появляться все новые и новые повреждения, которые приведут к дальнейшему расшатыванию структуры и микроповреждениям. Это будет цепная реакция, в результате которой Кольцо лопнет в самом слабом месте. Что в свою очередь приведет к следующим повреждениям, происходящим под действием центробежных сил. Не существует модели, которая предвидела бы все. Мы можем только догадываться, что давление во время распада разорвет стены на куски не больше, чем в несколько сот метров. Разумеется, в космос тогда вылетит вообще все.

— Почему, по вашему мнению, это хуже, чем целое, но нестабильное Кольцо? — спросил Адам.

— Кольцо как целостность теоретически можно выбить с орбиты и направить в безопасном направлении, например к Солнцу. Я на данный момент не знаю, как это сделать, но теоретически это возможно. С миллиардами обломков разной величины и формы этого не получится сделать. Если кольцо распадется, центробежные силы приведут к распылению остатков. Однако будущие орбиты отдельных его частей будут потенциально представлять опасность столкновения с орбитой Четок. Соответственно, будут угрожать всем Кольцам, а прежде всего тем, что находятся ближе всего. Варшава отделена от Мюнхена всего семью Кольцами. Весь этот космический мусорник будет изображением непреодолимого хаоса. Остатки будут сталкиваться между собой, соединяться или отталкиваться, летя в случайных направлениях. Эти обломки — это не только части конструкций, это также отдельные кирпичи, металлические шурупы или также песок и пыль. Кольца настолько массивны, что в расчет необходимо принимать их гравитацию. То есть мы окажемся в облаке обломков разной величины, которые станут непосредственной угрозой для солнечных панелей, то есть механической, и вместе с тем посредственной — будут закрывать и рассеивать свет. Этот рассеянный свет будет доходить до атмосферы Кольца через Барьер, который, как известно, пропускает инфракрасное излучение только в одну сторону. Производство электроэнергии упадет, а количество поглощенного тепла вырастет.

Профессор вздохнул. Какое-то время царило молчание.

— Что было причиной катастрофы? — наконец спросил Адам.

— Все указывает на взрыв Несолнца. Вспышка из самого центра Кольца пробилась даже за Барьер. Несколькими секундами позже он стал прозрачным и… дальше вы видели.

— Очевидно, для таких вопросов еще слишком рано, но я спрошу: нечто подобное может повториться в другом Кольце?

— И рано, и не рано. Я напомню, что на практике нам неизвестно, что такое Несолнце. Есть такие темы в новостях, которые исчезают до того, как успевают появиться. — Профессор почесал за ухом. — Я называю их общественными черными дырами. Люди упорно, даже болезненно этим не интересуются, как будто бы сама мысль об этом их огорчает.

— Спасибо, профессор. — Петр встал и протянул руку на прощание. — Это было очень поучительно.

— Вот об этом я и говорю. — Профессор Габрых не двинулся с места. — Я вспомнил об исследованиях Несолнца, и вы тут же решили закончить встречу.

Петр медленно опустил руку.

— У нас следующая встреча, — неуверенно пробубнил он.

Габрых покачал головой.

— Это не то. Вы чувствуете покалывание? Может, стеснение? Может, вам вдруг стало нудно? У этого разные симптомы, как только появляется такая черная дыра.

— Болезненное отсутствие интереса, — повторил Адам. — Возможно, но у нас правда следующий гость.

Профессор грустно улыбнулся и кивнул. Он подошел к дверям, в которые входил худой, даже какой-то вялый сорокалетний мужчина с редкими волосами. Он производил впечатление алкоголика на реабилитации. Он не знал, что делать с руками. Боялся. Военная куртка давно нуждалась в замене.

Он не выглядел кем-то, кого стоило выслушать.

* * *

— Элиза Струминская элиминирована, — сообщил с порога Сильвестр.

— Но у тебя есть видео? — с надеждой в голосе спросил Велицкий.

Сильвестр вытер пот со лба. Он еще раньше сочинил что сказать, хотя в этом не было необходимости. Он мог сказать правду. Почти всю. Достаточно было не вспоминать, что коммуникатор Струминской остался на столике в кафе. И что он его перезагрузил.

— Не хватило нескольких минут.

— Почему ты не поспешил? — Велицкий сжал губы.

— Так… я же не знал, что произойдет.

— Но ты же знаешь, что на носу выборы! Найди мне, блять, быстро другой способ, чтобы избавиться от Крушевского. Это приоритет! — Мэр коснулся экрана и начал просматривать рапорты. — В котором часу конкретно ее элиминировали?

Сильвестра бросило в жар. На встречу с Элизой он опоздал на полчаса.

Запиликал коммуникатор мэра. Это случалось не часто, потому что немного людей имели возможность отправлять ТС прямо мэру, но и они знали, что этим нельзя злоупотреблять. Большинство дел решали его подчиненные, в том числе и Сильвестр. Велицкий посмотрел на коммуникатор и сразу же потерял интерес к рапортам.

— Кто это сделал?! — спросил он в экран коммуникатора. — Кто, еб твою мать, это сделал?!

Сильвестр оторопел. На всякий случай он молчал, тихо надеясь, что речь не о нем и Элизе.

Велицкий взмахом руки перекинул картинку на один из экранов на стене. Фото представляло виллу с выжженными окнами на первом этаже. Не было части отделки и половины стен, а двор был усыпан разбитой мебелью и кусками тел.

— Крушевский мертв. — Велицкий вытер лицо ладонью. — Остался только Здонек… Все эти видео Струминской в задницу… Охренеть!

Сильвестр не мог поверить в то, что видел. Как это возможно?

— Такие вещи не случаются… вообще.

— А теперь случаются. — Велицкий ткнул пальцем в грудь секретаря. — Он не должен был умереть. Он должен был опозориться и уйти! Теперь все подумают, что это мои проделки. К счастью, туда не пускают журналистов.

— Мы не скроем пропажу кандидата в мэры, — заметил Сильвестр.

— Я знаю! Отправляйся туда, — сказал он медленно. — Сделай все, чтобы это не выглядело как убийство. Придумай что-нибудь. Я не знаю… скажи, что он конструировал бомбу, и она взорвалась прямо ему в харю! Убеди журналистов. Потом будем разбираться.

— Я боюсь, что в этом вопросе нельзя полагаться на PR-агентства. Они уже по делу Мюнхена…

— Сделай хоть что-нибудь! — закричал мэр. — Сейчас же!

* * *

Им не нужно было представляться. Он знал, что сидящий на диване лысый мускулистый красавчик — это Адам, а тот, с зачесанными назад черными волосами, — Петр. Он сдерживался, чтобы не узнать больше информации о них, но все равно непроизвольно узнал, что у них очень низкие ПО.

Харпад старался создавать впечатление уверенного в себе и мог только надеяться, что у него получается.

— Выпьете виски? — спросил Петр.

Харпад сглотнул.

— Благодарю, но мне сегодня нужно решить пару важных дел. И на трезвую голову это лучше получится.

— Вы — нюхач.

— У меня небольшой перерыв в оказании услуг. Семейные дела.

— Речь не идет об услугах. Речь идет о судьбе Кольца Варшава и, вероятно, о судьбе всего человечества.

— Серьезное дело. — Харпад кивнул. — Тем не менее, последнее время для меня в приоритете семейные дела.

— Одно с другим связано. Мы можем помочь друг другу.

— Вы представляете… Дело? — Харпад сунул руки в карманы. Главным образом потому, что не знал, куда их деть. — Что вообще означает Дело?

— Об этом через минуту. — Петр поправил волосы. — Вы знаете о наноID, правда ведь? Мы исследовали его, насколько возможно. Идентификация — это вторичная вещь. Первичным был мониторинг состояния здоровья носителя и пересылка этих данных в медицинские учреждения. Когда-то давно. Нынешнее использование появилось благодаря имплементации новой функции в существующую систему.

— Соул участвовал в этих исследованиях? — спросил Харпад. — Он говорил мне кое-что другое о наноID.

— Мы — не общественная организация, которая должна быть прозрачной. — Петр пожал плечами. — Мы работаем на Дело. Мы — подполье. Может, этого не видно, но мы не пользуемся военными чинами, у нас нет командиров. Нет принуждения и присяг на верность. Если вам нужен эскиз иерархии, он опирается на уровень проинформированности. Поздравляю, вы только что получили повышение.

Харпад не знал, что сказать, потому промолчал.

— Мы установили, — вел дальше Петр, — что наноID присылает в систему большое количество данных, но среди них нет данных о состоянии здоровья. А даже если и есть, то их никто не анализирует. Если было бы иначе, сахарный диабет и тромбоз выявляли бы на гораздо более ранних этапах. Но этого не происходит. Вы знаете почему?

— Может… — Харпад искал объяснение. — Может, речь идет об ограниченной пропускной способности внутрикольцевой связи?

Петр покачал головой.

— А почему мы общаемся с помощью ТС? — спросил он. — Почему нельзя просто позвонить и поговорить, увидеться?

— Не знаю. — Харпад пожал плечами. — ТС — это текстовое сообщение, максимум пара килобайтов. Это ничто по сравнению с записью голоса или картинки. Пропускная способность… Да ну, оно бы сразу забилось.

— Пропускная способность каналов связи достаточная. Во время каждой реконфигурации g.A.I.a. количество пересылаемых данных возрастает минимум в тысячи раз на несколько часов, и никто этого даже не замечает. Для системы обременительна не трансмиссия, а анализ и обработка. Потому лишние данные отбрасываются.

Харпад почувствовал знакомые мурашки на спине, но не отошел. Он пытался сложить в голове простые пазлы, и совсем немного оставалось, чтобы…

— Текстовыми сообщениями проще манипулировать, чем аудио и видео, — выдавил он из себя. — Изменить содержание ТС очень просто. Я отправляю сообщение, а адресат получает его в измененной форме. В похожей, но слегка измененной. Только… зачем это?

— А почему данные о состоянии здоровья не интересуют g.A.I.a.? — ответил вопросом на вопрос Петр.

— Причина этого должна быть в чем-то другом. — Харпад покачал головой. — g.A.I.a. была создана, чтобы… заботиться о людях. Чем больше нас работает, тем лучше для экономики. Показатели… производительность… Я не экономист, но это очевидно. Если кто-то болен, то не работает. А другие должны работать больше.

— В Кольце Варшава никто не должен работать, — отозвался Адам. Он встал и подошел ближе, наблюдая за клеткой с хомяком. — Здоров ты или болен — без разницы. Необходимость работы — это иллюзия. Люди просыпаются, бегом поглощают свой завтрак, бегут на работу или работают из дома, несколько часов мечутся в никому не нужной фикции, потом запивают стресс, возвращаются домой, едят что-то нездоровое и идут спать. На следующий день все точно то же самое. Как в колесе.

Харпад тоже посмотрел на клетку. Хомяк перебирал лапками, разгоняя пластиковое колесико.

— Зачем он это делает, как вы думаете? — Адам сунул руки в карманы. — Его не станут кормить за это больше, он только устанет. Он делает это, потому что ему приказывает инстинкт, без этого он начнет болеть и сдохнет. Без рациональной причины. Хомяк должен бегать, даже если бежит по кругу.

— Люди работают, чтобы заработать себе на жизнь, — неуверенно сказал Харпад. — Дом, еда, развлечение…

— Хомяка тоже можно научить тому, что он получит еду только после пятнадцатиминутной пробежки. Это не имеет причинно-следственной связи. Это дрессировка.

Нюхач смотрел на бегающего зверька.

— Почему вы хотели поговорить со мной? — спросил он.

— Вы собираетесь за дочерью, — в разговор вернулся Петр. — Вниз, к Элиминации, как вы ее называете.

— И что? — Харпад внимательно смотрел на него.

— Элиминация — это лишь название парамилитарной формации. Ее роль заканчивается на доставке объекта к «мусоропроводу», как называют терминал выхода. Терминалы ведут к техническим этажам Кольца, к которым у нас нет доступа. Ни у вас, ни у нас.

— Тогда к чему этот разговор?

— Вы — единственный человек, который может развернуть процесс Элиминации. Мы найдем добровольца, который поддастся Элиминации и внизу отыщет вашу дочь. Вы вернете их наверх.

— Вы — союз филантропов? — с подозрением спросил Харпад. — Делаете это из добрых побуждений?

— Этот доброволец по случаю соберет информацию о технических уровнях. Оба задания будут равнозначны.

— У вас его нет, так?

— Есть. — Петр кивнул. — Он не филантроп. Он болен. Неизлечимо.

Харпад хмыкнул и покачал головой.

— И что? Коньки отбросит по ходу дела — и всей миссии конец.

— Мы должны рискнуть. Тяжело кого-то убедить, но времени у нас немного.

— Времени нет совсем. Зато у вас есть доброволец. — Харпад ударил себя в грудь.

Петр посмотрел через плечо на Адама, который смотрел в космос и блуждал мыслями где-то далеко. Он обернулся.

— Вы спрашивали, что такое Дело. Именно это. Мы хотим понять, как устроен мир. Как на самом деле он живет. — Он серьезно смотрел на нюхача. — Мы согласны. Мы поможем вам туда пробраться. Но у нас два условия: сбор информации и полная секретность.

Харпад кивнул.

Теперь он видел их. На самом деле видел. Нити, соединяющие профили в базе данных g.A.I.a., которые он открыл когда-то в трансе, были для него видны, когда только захочет. Точнее, когда он не сильно сосредоточен на том, чтобы их не видеть. От обоих мужчин они вели к кому-то, кто находился в нескольких метрах отсюда, за стеной. Спрятанный от взгляда, но не от этого странного шестого чувства. Нити не были толстыми, но светились ярким светом, тем сильнее, чем больше Харпад думал о том, чтобы спуститься вниз.

И тогда он почувствовал знакомое присутствие. Лишь тень, но он знал, что это то, что сопровождает его уже несколько дней. Он открыл его источник.

— Если я знаю, что он там прячется, — сказал он медленно, — то и g.A.I.a. знает.

Адам и Петр переглянулись.

— Именно так, — сказал Петр. — Поэтому мы с вами и говорим.

* * *

Сильвестр смотрел в окно автотакса, по которому под углом сорок пять градусов стекали капли дождя. Он проехал несколько кварталов, прежде чем коснулся панели управления. Он удалил маршрут. Транспорт замедлился и остановился возле тротуара. Сильвестр вышел и улыбнулся. Его не волновал дождь, который лил как из ведра. Медленным шагом он двинулся к ближайшему бару. Сел за стойкой и перевел коммуникатор на беззвучный.

— Большое пиво, пожалуйста, — кинул он с улыбкой бармену. — Холодное и в бокале.

Он не помнил, когда чувствовал себя таким свободным, как сейчас. На этот раз он не опасался гнева шефа, когда вернется в ратушу.

На этот раз ему некуда было возвращаться.

* * *

Здесь было холодно, а воздух пах чем-то иным. Комната была просторной, освещенной слабым светом Млечного Пути, который проникал сюда через окно во всю стену. Горели контрольные лампочки оборудования величиной со шкаф. Стены по всей высоте были выложены панелями из темного дерева, скрывающими двери, а может и что-то большее. Нельзя было не заметить сгорбленной фигуры на инвалидной коляске, старательно укутанной в плед. Мелкий черный силуэт угадывался на фоне Млечного Пути. Несколько проводов соединяло его с оборудованием и стоящей рядом бутылью.

Харпад наблюдал за мужчиной на расстоянии.

Старец чем-то беспокоил его. Он смотрел на звезды и, казалось, не замечал гостя. Когда тот зашевелился, Харпад вздрогнул.

— У меня немного работы, — отозвался он слабым голосом. — Смотрю себе в космос. Думаю. Меня занимает главным образом несуществование. Несуществование для g.A.I.a., — он посмотрел на гостя глазами, которые казались моложе на фоне тела. — Я ждал вас.

Харпад почувствовал мурашки на спине.

— У некоторых нюх чувствительней, чем у собак, — продолжал старец, — некоторые видят ультрафиолет, некоторые прикосновением могут читать напечатанный текст. Человеческий мозг — это прекрасная квантовая машина, которая сама не понимает принципов своей работы. Ваш мозг чувствителен к сигналам, которые отправляет присутствующее в человеческой крови наноID, — старик показал на аппарат, к которому был подключен. — Этот шкаф проводит что-то наподобие диализа. Очищает мою кровь от нано на 99,99 %. Потому я кажусь вам… некомплектным. Не свечусь цифровым сигналом, вы не можете меня прочитать.

Харпад сглотнул.

Старец потянулся к кислородной маске, подсоединенной трубкой к бутыли, и со свистом втянул воздух. После чего продолжил:

— Мы наблюдаем за вами уже какое-то время. Мне жаль вашу дочь. Я надеюсь, что вы скоро найдете ее. С нашей помощью.

— Вы знаете способ пробраться вниз? Мой ПО нулевой. Элиминация не придет за мной.

— Любую систему можно обмануть. Это зависит от знаний, удачливости и опыта. Я работал над Прометеем, благодаря чему знаю о g.A.I.a. столько, сколько может знать смертный. Но еще я разбираюсь в людях, поэтому я с самого начала знал, что вы захотите идти туда лично. Мы все приготовили, через час можете выдвигаться. Я лично вам помогу.

— Но… как? — Харпад посмотрел на трубки, соединяющие тело с машиной.

— Я не болен, а эта машина меня не лечит. Это диализатор, который каждым ударом своего искусственного сердца ухудшает мое состояние и вводит меня в искусственно вызванную болезнь. Он лишает меня нано, такова цена невидимости. Я работал над Прометеем, когда мы поняли, что ПО всех членов команды подскочил вверх с невероятной скоростью. Люди в подобных ситуациях убегали в тюрьму или использовали последние дни на лучшие в своей жизни развлечения, а потом защищались до последнего. Некоторые покончили с собой, чтобы не сдаться Элиминации. Я выбрал другой путь и, насколько я знаю, был первым, кто это сделал. Первым, кто сделал это результативно. И пока что единственным. Я решил, что я исчезну. Уже тогда мы знали о наноID, и казалось очевидным, что выбрасывание, выполаскивание его из крови может сделать человека невидимым. К сожалению, в жизни так бывает, что теория кажется простой, пока не пробуешь претворить ее на практике. Наибольшим удивлением оказалась способность нано к репродукции, — он показал рукой на диализатор. — Я должен был провести с этим аппаратом неделю. Прошло пять лет. И я даже не могу лишить нано сырья, из которого они производят себе подобных, потому что это субстанции, необходимые для жизни.

— g.A.I.a. знает о вас, — сказал Харпад. — Я вижу не только «цифровое свечение» людей. Я вижу также связи между ними. А если я вижу нити, ведущие к вам, то g.A.I.a. тоже их видит.

Хозяин снова затянулся кислородом из бутыли и повернулся в сторону звезд. Харпад мысленно сравнил его с совой.

— Власть развращает, — сказал он, — а абсолютная власть развращает абсолютно. Джон Актон. Ограничения — это условие существования. Без формы содержание размоется в бесконечности возможностей. Исчезнет, превратится в ничто. Нельзя быть всем и вместе с тем не распасться на фракции и не начать уничтожать самого себя войной этих фракций. Тем более, если ты — это бытие, разделенное на тысячи Колец в Четках. g.A.I.a.[9] придерживается собственных правил, чтобы сохранить интегральность. Одно из них — контролировать людей по цифровым параметрам. Без наноID у меня нет цифровых параметров, потому g.A.I.a. меня игнорирует. Если рассматривать g.A.I.a. как сознательное создание, как многие из нас хотели бы, то я искренне сомневаюсь, что это создание осознавало бы наше существование. Мы — лишь очередная переменная в ее среде. Хотя сознательность, а особенно самосознательность в этом случае сомнительны. Отсутствие конкурентов на ресурсы, что бы ни считала g.A.I.a. своим ресурсом, означает отсутствие необходимости создания таких сложных процессов. Угрозой являются только условия среды, то есть главным образом механика Кольца и потенциальные угрозы космоса. Это, видимо, делает g.A.I.a. нашим союзником. Само название тоже может подталкивать нас к этому.

Харпад невольно играл с продырявленным портсигаром.

— Лучше спрячьте это, — сказал Сова. — Содержание кислорода в этой комнате более тридцати процентов.

— Если позволите… — Нюхач спрятал портсигар. — Приятно было пообщаться, но время не ждет.

— Вы собираетесь вниз, но ничего не знаете о том, что вас там ждет.

— Этого никто не знает. Единственный человек, который оттуда вернулся, мертв.

— Понимание противника обычно помогает, даже если основывается оно лишь на теории и анализе частичных данных. Тем более, если мы имеем дело с таким сильным противником, который оказывает влияние на каждый аспект нашей жизни.

— Как безличностная, несознательная g.A.I.a. может влиять на нашу цивилизацию? — спросил Харпад. — Это природная сила.

— Представьте себе, что g.A.I.a. влияет на людей так, как когда-то на Землю влияли природные катастрофы. Упадок огромных империй часто был вызван изменением погоды в плохое время. Погода была случайной, потому метеорология оказалась очень полезна. В случае g.A.I.a. нам удалось математически доказать преднамеренность действий. Ключевым фактором, который легче всего выделить из шума, оказывается что-то, что можно было назвать разрушительной силой. Фальшивые совпадения показывают свое настоящее лицо, только если на них наложить соответствующие математические модели.

— Даже если эта природная сила необъективна, что это меняет? — спросил Харпад. — Молнии чаще попадают в людей, которые ходят в поле во время грозы. Достаточно этого не делать, чтобы не было угрозы.

— Ошибка схематичного мышления. — Сова приложил маску и сделал вдох. — Подумайте о процессе пищеварения. Он дает вам субстанции, необходимые для жизни, хотя перевариваете вы бездумно и неосознанно. Кажется, что манипуляциям здесь нет места. Все, что можно переварить, будет переварено. Без исключения.

— Автоматика.

— И все же это вы решаете, что вы едите. Марысю забрала Элиминация именно потому, что признала ваши действия разрушительными.

Харпад мрачно смотрел на мужчину.

— Это не было чьим-то намерением, — добавил старец. — Вы вышли в поле во время грозы. Так это работает. А мы хотим покончить с этим.

— Покончить? — Нюхач нервно покачал головой. — Как? Хотите бороться с миром, в котором живете? Это настоящее Дело? Самоубийственная миссия?

— У каждого, кого вы спросите, чем является Дело, будет свой ответ. Я над своим думал четыре года. Как вы заметили — мне нечем себя занять, кроме мыслей. Ответ, который я нашел, понравился многим людям. Возможно, потому, что сами они боялись о таком подумать. Для меня целью Дела является поиск серверов g.A.I.a. — Сова затянулся кислородом. — Поиск и отключение.

По телу Харпада прошла холодная дрожь. Он задумался, разговаривает ли он с безумцем или фантазером. И сам не знал, что хуже.

— Вы не считаете, что это… слишком опасно? — только спросил он.

— Через пропасть не перепрыгнуть маленькими шажками. Первое правило революции — сжечь за собой мосты. Без этого реальность спружинит и вернется на старые правила. Речь идет о том, чтобы возвращение стало невозможным. — Пауза на глоток кислорода. — Вам случалось не записать что-то очевидное? Имя, название, число? Может, пароль? Что-то, что казалось очевидным, доступным в любое время, но когда оно понадобилось много времени спустя, вы не могли это вспомнить?

— Не раз.

— Эта распространенная зараза. Люди путают нынешнее с вечным. Разумеется, мы копим деньги, строим далекоидущие планы, подписываем многолетние договоры, но это только культурная надстройка. В глубине нашего звериного мозга сидит вера в неизменность вещей. Вы знаете, что было причиной Перемен?

— Перенаселение, загрязнение окружающей среды, эпидемии, уменьшение ресурсов. — Харпад пожал плечами. — Так учат в школе. Мы вынуждены были строить Кольца, чтобы выжить. Люди из своих городов переехали на их копии.

— Если это так, что тогда случилось с деревнями и маленькими городами? — Старик грустно улыбнулся, не ожидая ответа. — Все, что вы помните на тему Перемен, это фикция. Выдумки, чтобы люди не задавали неудобных вопросов. Мы живем на Кольцах, но не знаем, как они функционируют. Документацию старательно скрывают. Возможно, ее уничтожили. Прогресс остановился, знания испарились. Мы застряли в прошлом, которого не понимаем и не хотим понимать. Нам кажется, что жизнь здесь и сейчас — это цель сама по себе.

— Мы живем настоящим.

— Существует только прошлое. Настоящее становится прошлым, прежде чем мы ощутим его, прежде чем импульс с образом настоящего достигнет мозга и мозг его обработает. Поэтому мы ничего не ощущаем. Не успеваем ощутить. Мы только что-то помним. Но памятью можно манипулировать.

Харпад засомневался.

— Вы наблюдали за мной. Я чувствовал ваше присутствие внутри g.A.I.a. А потом и вне ее.

Сова медлил с ответом. Он никогда никуда не спешил.

— Не только вы можете в нее входить, — наконец сказал он. — Не только вы можете проверять показатель Потенциальной Опасности. Причина, по которой много людей вами заинтересовались, иная. — Перерыв на кислород. — Только вы можете эти данные менять. Раб перехватил контроль над повелителем. Вы используете наноID как интерфейс доступа к g.A.I.a. Как вы это делаете — я не знаю. Но у вас это получается. Вы — единственный, кто пишет код g.A.I.a.

Харпад покачал головой.

— Я не хочу принимать в этом участие. Это не мое дело. Я хочу только найти дочь.

— Я хорошо вас узнал за то время, что мы провели вместе. — Старец грустно улыбнулся. — Каждый раз, когда вы входили в g.A.I.a., я присматривался к вам. Это мой дар — наблюдательность. Парадоксально, но, когда в моей крови не останется ни одного нано, я потеряю эту способность. Это как вытащить вилку из розетки. Я боюсь этого момента. Но всему свое время. — Он засмотрелся на звезды. Даже забыл о маске. — g.A.I.a. нас контролирует, с помощью наноID она меняет человеческие решения, общественные настроения, управляет политикой и нашей жизнью. Переставляет эти элементы так, как вы делаете перестановку в квартире, чтобы было удобнее. А по случаю искореняет разрушительные единицы под видом заботы об общественном порядке. Только нас двоих она не может поймать вот уже столько лет. Это пробел в ее иммунной системе.

— Она не может нас найти.

— Она не может нас идентифицировать, присвоить нам тег. Эволюция человека, несмотря на то, чему учат в школе, все еще идет. В ускоренном темпе. Мы учимся бороться с противником, который превосходит нас интеллектом на сотни порядков, хотя параметризация g.A.I.a. нашими понятиями об интеллекте имеет столько же смысла, сколько и оценка размахивания дирижерской палочкой в культуристских категориях. Но разве это мешает нам в потенциальной победе? Может, мы как банальный рак, который убивает гениального мыслителя. Вы знаете, от чего умер Зигмунд Фрейд?

— Я не знаю, кто это.

— Его убил не противник в любовных делах или хищный зверь и даже не примитивная одноклеточная форма жизни. Его убила банальная ошибка процесса копирования его собственной ДНК. С точки зрения эволюции — это так же, как споткнуться о собственную тапочку или разбить череп о ночной горшок…

— Да, я верю, но я…

— Речь не о том, что нас разводят. Угроза вполне реальна, но что будет, если что-то пойдет не так? Мы будем беспомощны как дети.

Харпад не мог добраться до информации, как его зовут. Мало того — он вообще не мог найти о нем никакой информации.

— Кольца работают автономно, — заметил он.

— Но они не вечные, они тоже выходят из строя. Глубоко под нашими ногами целая армия ремонтных машин заботится о том, чтобы все работало так, как нужно. Только что будет, если эти машины выйдут из строя? — Еще один глоток кислорода. — А что если g.A.I.a. посчитает, что что-то идет не так и нас нужно уничтожить? Поменять, как мебель в квартире?

— g.A.I.a. была создана, чтобы нас защищать.

— Все режимы мира твердили то же самое. — Старец посмотрел с грустью. — Мы ищем сервера g.A.I.a. годами. Их нет на поверхности. Мы проверили направления трансмиссии данных. Это конкретные частоты. Самые большие трансферы проходят вертикально. Узлы глубоко под нашими ногами, глубже, чем подземелья Варшавы. А если там узлы, то где-то там и ее сердце…

— Если мы позаримся на g.A.I.a., — медленно начал Харпад, — то она посчитает нас угрозой.

— Мы уже позарились на нее, много лет назад, когда создавался Прометей. Мы вынудили g.A.I.a., чтобы она отреагировала на наше присутствие. Она делает это неохотно, и это дается большой ценой, потому что тем самым она нарушает собственные принципы, то есть создает угрозу собственной интегральности. Самым большим достижением Дела является увеличение внутреннего давления внутри суперсистемы, которой является g.A.I.a.

— Если g.A.I.a. всемогуща, если здесь она бог, то почему она не избавится от нас? Зачем мы ей? С нами одни проблемы.

— А кем будет бог без людей? Люди необходимы для существования бога, они — цель его существования. Это неразлучным тандем. Создатель и его создание, убийца и жертва, действие и противодействие. Бог не может существовать без человека. Существование человека — необходимое условие выживания бога. — Глоток кислорода. — Может, именно поэтому g.A.I.a. взяла нас на свою космическую карусель? Все знают, что она создана, чтобы защищать нас. Но что если все совсем наоборот? Что если она втянула нас в эту ситуацию. В Четках она контролирует нас, чего она не могла делать на Земле. В этом году средняя температура в Кольце Варшава выросла на полградуса. Никто не знает, почему и как это произошло. У нас есть данные за последние тридцать лет, в течение которых не происходило ничего подобного. В то же самое время в Кольце Познань средняя температура снизилась на те же полградуса.

— Это важно? Эти полградуса — это вообще кто-то заметит?

— Температура поддерживает агрессивное поведение. Эти полградуса — это немного, но повторение чего-то подобного много раз и анализ этой статистики может дать конкретный результат. g.A.I.a. ставит на нас эксперименты, как мы на крысах в лабораториях.

Харпад ничего не ответил. Сова продолжил после долгого молчания:

— Как вы думаете, что случится, если мы нарушим интегральность g.A.I.a.? Что займет ее место?

— Мы?..

Сова покачал головой.

— Внутренний враг, фракция, рак. Может, это уже происходит, может, уже ведется борьба за первенство. Если наша нынешняя стратегия окажется эффективной, мы заменим одного тирана на другого. g.A.I.a. перестанет существовать, но ничего не изменится. Единственным способом победы является уничтожение среды, в которой могут существовать такие… организмы. То есть электронной инфраструктуры Кольца. Поэтому мы ищем физическое расположение серверов. И именно тогда появится возможность добраться до них физически. — Перерыв на вдох. — Я скрываюсь от Элиминации уже пять лет, и сегодня я намерен позволить ей поймать меня. А вы мне в этом поможете.

Слабая рука подняла плоский предмет, напоминающий коммуникатор. Она коснулась экрана, и одна из деревянных панелей на стене открылась, показывая небольшое помещение и стеклянный цилиндр величиной со стакан, наполненный пурпурной жидкостью. Цилиндр размещен был между двумя стальными гильзами, соединенными шестью металлическими прутьями. К ним тянулось несколько проводов.

— Кровь. — Сова не то улыбнулся, не то скривился. — Моя. Триста миллилитров. Врач сказал, что потеря большего объема может меня убить. Уже столько времени мы кормим эту кровь витаминами и гормонами. Сгущенного наноID там достаточно, чтобы обмануть самые чувствительные сенсоры. Мы выключим экранирование, и начнется ваша миссия. Вас поймают и элиминируют вместо меня. Сгущенное наноID в моей крови заглушит ваше. То, что случится потом, сплошная неизвестность.

* * *

Януш Здонек нажал кнопку «отправить» на экране коммуникатора.

* * *

— У нас немного времени. — Профессор Габрых поглядывал на экран коммуникатора. — Это дело они поставят в приоритет. Пять лет опоздания — позор для их репутации.

Харпад нервно игрался портсигаром. Они сидели в небольшой амбулатории, в нескольких кварталах от «штаб-квартиры Дела», как в мыслях называл это место нюхач. Молчаливая медсестра что-то колдовала возле цилиндра с кровью. Рядом лежало что-то вроде длинной рукавицы цвета человеческой кожи. Ее внутренняя часть имела двойные стенки, между которыми находился сосуд, который медсестра наполняла кровью из цилиндра. Экранирование спадало, и где-то в недрах Кольца Варшава начиналась процедура Элиминации. Харпад содрогнулся, видя красную жидкость в прозрачной трубке. Мысль о том, что он будет вынужден надеть это на руку, вызывала в нем дрожь.

— Ставлю на пятнадцать минут, — бросил профессор.

— Вам не страшно? — спросил Харпад.

— Мне? Сидеть здесь с вами? Элиминация не забирает случайных людей.

— Но у вас вырастет ПО.

— Я позволю себе заметить, что это не я здесь рискую больше всех. Но я могу увеличить ваши шансы, прибавляя вам знаний. У нас пятнадцать минут, это немного. Что вы знаете о Четках?

Харпад пожал плечами.

— То, что и все.

— Хорошо. Тогда с самого начала. Видя два Кольца, мы можем рассчитать расстояние между ними, а значит и большую полуось, период обращения и так далее. Мы не можем видеть Солнце, но знаем его массу и местоположение. Этого достаточно, чтобы узнать все параметры Четок, за исключением массы. Наблюдения показали, что нет никаких отклонений от индивидуальных орбит или они настолько маленькие, что их не видят наши измерительные приборы. Невероятно, правда?

— Возможно.

— Идеальные орбиты существуют только в компьютерных симуляциях. Все Кольца обращаются, нанизанные на гравитационную нить. Снуют, как по рельсам, а занимают меньше чем одну тысячную градуса орбиты. С противоположной стороны от Солнца наша мертвая Земля с кружащейся вокруг Луной. Это противовес для Четок. Так учат в школе.

— Да, я помню.

— Все это помнят. Это заставляют зазубривать. Только это неправда. Земля с Луной не нужны нам как противовес. Она слишком маленькая и находится слишком далеко, чтобы ее масса имела какое-либо значение. Исключение Земли из этой модели ничего не меняет. Но вот другое дело внешние планеты. Юпитер в пять раз дальше от Солнца, чем Земля, но и в триста раз тяжелее. Влияние его гравитации мы бы с легкостью вычислили. Время его обращения вокруг Солнца — почти двенадцать земных лет. То есть каждые тринадцать месяцев Четки должны поддаваться силам, которые раньше оказывала Луна на Землю — их называли приливами и отливами. А ведь это не изолированная система! У нас есть еще более массивный Сатурн, который кружится дальше, с тридцатилетним периодом обращения. Самого влияния двух этих газовых планет достаточно, чтобы показать нестабильность Четок. Из всех симуляций выходит, что после нескольких лет у нас тут должен царить полный хаос. Четки должны были рассыпаться. А они держатся. Даже не дрогнут.

Харпад пожал плечами.

— Наконец, Кольца тоже имеют собственную массу, — вел дальше профессор. — Достаточно большую, ею нельзя пренебречь, если речь идет о взаимном влиянии Колец в течение долгого времени. Расстояние между ними должно уменьшаться, и лучше всего это было бы видно на конечных сегментах. В перспективе десятилетий это должно было довести до столкновений и формирования… хм… нет названия для чего-то такого. Это выглядело бы как хаотический кусок разрушенных Колец. По измерениям мы знаем, что расстояние между ними неизменно. Это означает, что у них есть двигатели.

Харпад немного понимал из этой астрономической лекции профессора. Но слушал.

— Дальше, — вел ученый. — Барьер имеет толщину девять с половиной сантиметров, диаметр тринадцать километров сто двадцать метров, что дает поверхность около тридцати пяти квадратных километров. Внутри Кольца царит давление в одну атмосферу, то есть тысячи гектопаскалей, а снаружи — вакуум. Разница давлений создает натиск десяти тонн на один квадратный метр. В середине Кольца давление падает до половины своей величины, но это и так слишком много, чтобы суметь объяснить, как Барьер это выдерживает. Даже в компьютерных симуляциях мы не можем найти гипотетического материала, который мог бы выдержать хотя бы одну десятитысячную этого давления. Мы не знаем, что это за конструкция. Мы даже не знаем, что такое Несолнце.

Харпад пытался следить за ходом мыслей, хотя на самом деле думал сейчас о другом. Он не попрощался…

— В Кольце Варшава нет ни одного летающего транспорта, — вел дальше профессор. — Я не считаю дронов, которые могут подняться максимум на несколько сотен метров. Физически мы неспособны приблизиться к Несолнцу, которое висит всего в нескольких километрах над нашими головами.

Харпад отправил сообщение: «Я иду за Марысей. Не знаю, когда вернусь». Он хотел написать «не знаю, вернусь ли», но не смог.

— Спектрографические исследования, радары, просвет лазером с противоположных районов Кольца… это все ничего не дает, — профессор замолчал, видя, что нюхач не слушает его. Вздохнул. — Черная дыра… У вас мерзнут пальцы?

— Прошу прощения? — Харпад вспомнил о профессоре и отложил коммуникатор.

— Во время долгого использования коммуникатора некоторые люди чувствуют холод в пальцах, — пояснил профессор. — Так заряжаются коммуникаторы. Явление Зеебека, энергия из энтропии. Как ни посмотри, наука противостоит невежеству. Вы знаете, почему я говорю об этом?

— Честно говоря…

— Вот именно. Откуда берутся коммуникаторы?

— Из магазина. Не знаю.

— А в магазине откуда?

— Их где-то компилируют…

— Вы знаете, что я работаю на Политехнике. У нас неплохое оборудование, и очень точные компиляторы. Даже у них такие конструкторские ограничения, что они на два порядка не приближаются к точности интегральных схем. Меньше определенного размера компиляторы бессильны. Не получается плеваться атомами золота с точностью до нескольких сотых микрона. Я предполагаю, что вы не собираетесь просто позволить себя поймать и… ну, собственно, сделать с собой все то, что делают с элиминированными.

— Я понятия не имею, что сделаю. Я вот все думаю, как эти знания помогут мне в миссии.

— Я пытаюсь довести до вашего сведения, что мир ни в малейшей своей части не выглядит на самом деле так, как вам кажется. Я не верю в импорт. Ничего не транспортируется с другого Кольца, которое специализируется в производстве коммуникаторов. Это все делают здесь. Внизу, — профессор показал пальцем в пол. — Вы встретите там автоматизированные фабрики всего, чем мы пользуемся наверху. Каждое Кольцо — это замкнутый и изолированный круговорот материалов. Когда вы в последний раз думали о поездке в Краков? Или Гданьск? Куда угодно.

— Меня не тянет на такое.

— Никого не тянет! Неужели это не странно, что никого не тянет побывать в других Кольцах?

— Люди заняты. — Харпад пожал плечами.

— Вы знаете кого-то, у кого семья была бы в другом Кольце? Кто общался бы с близкими?

Харпад покачал головой.

— Я тоже никого такого не знаю. — Профессор кивнул. — Мы смотрим фильмы о других Кольцах, но не чувствуем желания увидеть эти места лично. Это неестественно. Мы проверили это простыми тестами. Люди избегали отвечать на эти вопросы — так же, как и вы сейчас. Обижались, что мы отнимаем у них время, хотя минуту назад сами дали согласие на обследование. Типичная защитная реакция. Должна быть какая-то блокада, которая время от времени подводит, если наступает конфликт наноID с другим нано. Это нечастые случаи.

— Какой вывод?

— Путешествия — это выдумка. Единственное, чем обмениваются Кольца, — это информация. На лицензии можно сделать целое состояние. Если вы думаете, что под нашими стопами скрываются механизмы для поддержки жизни, то вы правы. Но этого намного больше. Там делается все, что вы знаете: от табака до апельсинового сока и электроники. Пищевые компиляторы в домах богачей не склеивают органические соединения из атомов. Они пользуются готовыми полупродуктами из емкостей и слепляют их в желаемый продукт. Это полуфабрикаты. Вы когда-нибудь задумывались о том, откуда берется кофе?

Харпад уже должен был ответить, когда к нему подошла медсестра с этой внушающей ужас рукавицей. Девушка молча помогла ему натянуть латекс с теплой жидкостью на руку. Было в этом что-то не только противное, но и глубоко неправильное. К счастью, достаточно было только этой рукавицы — для подтверждения ID достаточно было приложить ладонь одной руки к сенсору. Хоть зачем-то пригодился «Глазок», который дали Восемь Один.

Еще несколько пластырей, закрепляющих латекс ниже локтя, и все было готово.

Коммуникатор запиликал, когда пришло ТС. Харпад взял его в руку и замер. Сначала он не знал, что происходит — показывались чужие данные. Он понял, что рукавица работает.

— Пойду я. Не хочу подвергать вас опасности. — Харпад встал. — Спасибо.

— Простите, что не подам вам руки, — профессор тоже встал и похлопал его по плечу. — Удачи. Возвращайтесь поскорее. С дочерью.

Медсестра послала ему лишь молчаливую улыбку.

— Девяносто два, — сказал Харпад напоследок. — Наш разговор стоил вам одного пункта.

* * *

Тридцать пятый этаж жилого дома на Мокотове — не лучшее место для испытания нового ингалятора. Или, скорее, нового нано с одной четко описанной функцией, которая не служила для ослабления кашля. Моника прочитала ТС от Харпада и не почувствовала ничего. Этот смешной невротический и асексуальный мешок с костями в куртке, которую она сама постирала для него, как последняя идиотка, собирался поддаться Элиминации, чтобы найти дочь. Дебил! Иди с богом, у тебя и так нет шансов на успех.

Она все еще держала ингалятор в руке. Зачем его вообще использовать? Зачем она согласилась на это? Чтобы почувствовать хоть что-то? Лучше уж упасть с перрона метро и сломать себе руку. Боль — тоже чувство.

Дерьмо. Везде дерьмо. Этот придурок не может даже сунуть собственные портки в стиралку. А секс с ним — это реабилитация инвалида!

Пусть это все исчезнет! Как можно скорее.

Она сунула в рот кончик ингалятора и нажала кнопку.

* * *

Он стоял на тротуаре перед кафе и старался выглядеть естественно. Плохо получалось. Он невольно искал глазами фургон, который изменит цвет на оранжевый. Прохожие проходили мимо него, для них этот день был таким же, как остальные. Несолнце палило из-за тонкого с этой стороны Облака. Лужи после дождя, который закончился несколько минут назад, уже испарялись.

«Для Павла, любви всей моей жи/зни». Он закурил, и только это немного помогло. Он выпустил фиалковый дым и расслабился. Смотрел в небо, на улицу, на людей. Ждал.

Постоянно пытался тянуться за сигаретой правой рукой и с отвращением ее опускал. Жидкость разливалась по сети мелких каналов, как будто внутри была губка. Насколько натуральной выглядела искусственная кожа, настолько же она напоминала при прикосновении старую тапку.

К счастью, элиминаторы не здороваются за руку.

Возбужденные гормонами клетки крови быстро метаболизируются при температуре человеческого тела. У него был час, максимум полтора, прежде чем лишенные питания и кислорода наноID Совы начнут отключаться.

Большой экран на стене небоскреба показывал анимацию района с медленно клубящимся дымом. А может, это просто вид сверху на кружку с кофе, в которую кто-то наливал молоко? Картинка вызывала интерес прохожих, но не Харпада. Его не интересовала реклама кофе. Конечно, он нервничал, но это скорее была подкрепленная адреналином возбужденность, что он, наконец, что-то делает, вместо того чтобы вечно планировать. Очевидно, он был единственным человеком в Кольце Варшава, который переживал, что Элиминация за ним не приедет. А такое могло быть. Он стоял уже пятнадцать минут, и ничего. Сова скрывался пять лет, g.A.I.a. могла закрыть дело. Что тогда? Ведь он не сможет найти кого-то, кто стоит на пороге Элиминации и согласится отдать четверть литра крови…

Они зашли сзади. Прежде чем он сориентировался, окружили его со всех сторон, блокировали возможности побега. Его рассудка еще хватило на то, чтобы поднять правую руку, не то в жесте защиты, не то удивления. Этого было достаточно, чтобы сканер прочел его ID с рукавички.

— Элиминатор Семь Три, — прогудел ближайший к нему офицер. — Именем мэра Варшавы я задерживаю вас в превентивных целях. Ваши права будут зачитаны вам после подтверждения легальности процедуры задержания.

Значит, так это выглядит.

Оранжевая Ныса стояла в двадцати метрах. Люди обходили ее стороной, ведомые инстинктивным страхом.

Двое элиминаторов схватили его под локти и толкнули в сторону машины. Что сделать, чтобы ситуация выглядела правдоподобной? Вырываться? Протестовать, что это ошибка? Обещать, что он изменится и станет честным гражданином? Нет, тогда они бы надели на него наручники, а главное — не повредить рукавичку. Она должна была выполнить свое задание еще раз, возле терминала выхода.

* * *

Иоахим Велицкий выглядел так, будто из него выбили весь воздух. Бледный, он сидел в кресле в темном кабинете и всматривался в экраны. Все показывали одно и то же — разными были только логотипы в верхних правых углах и надписи на бегущей строке. Он даже не старался их читать. Правительственные каналы сначала притворялись, что ничего не происходит, но вскоре это потеряло всякий смысл, потому что о Кольце Мюнхен говорили и писали абсолютно все.

Коммуникатор мэра запиликал. А потом стал пикать постоянно. Сообщения приходили все быстрее, пока их звук не слился в одно цифровое пиликанье.

* * *

Полотняный мешок на голове не пропускал свет, но Харпад и так знал, где он. Он ведь видел весь маршрут глазами Восемь Один. Бетонный коридор с мигающими лампочками и двери с круглыми окнами в конце. Он приближался к ним, прикованный к коляске, в сопровождении шагов четырех элиминаторов. Они были с жертвой до самого конца. Сейчас они пройдут двери, пост и шлюз, а потом повернут вправо, в еще один коридор, а из него — выйдут к терминалу. От знаний о том, что происходит, когда закрываются двери терминала, его отделяло несколько минут.

Прошипели доводчики дверей с круглыми окнами. За ними они свернули влево, не вправо. Может, там другие терминалы? В конце концов, он видел только одну Элиминацию.

Открылись еще одни двери, на этот раз обычные, как в офисе. По изменению акустики он понял, что помещение небольшое. Коляска остановилась, а шаги отдалились. Дверь с тихим скрипом петель закрылась, оставляя Харпада в тишине. Но он был не один. Это удивительно — как всего пятнадцать минут в полной темноте могут обострить слух. Под чьим-то ботинком, может в трех метрах от него, немного слева раскрошился цемент или крошка засохшего хлеба. Комнату явно использовали нечасто. И здесь точно не было терминала выхода.

— Можно попросить снять мешок? — сказал Харпад. — Все, что я увижу, и так унесу с собой в могилу.

Шаги приблизились, и нюхача ослепил свет. Он зажмурился. Лампа на потолке была неяркой, поэтому он быстро заметил силуэт в экранированном шлеме — это был не элиминатор.

— Что делает полицейский в штаб-квартире Элиминации?

Полицейский оперся об стол, на котором лежали картонные коробки. Помещение было техскладом с несколькими стеллажами и стопками коробок.

— Мы сотрудничаем, — высокий, худой, не старше тридцати лет. — У меня к вам пара вопросов.

— Я отвечаю, как свидетель или обвиняемый?

— Не нервничайте. Это только пара вопросов.

— От действий закона я буду освобожден только после Элиминации. Она еще не наступила.

— Можете написать жалобу. Рассмотрим в течение четырнадцати дней.

— Вы мне угрожаете? — хмыкнул Харпад. — Меня через секунду элиминируют, а ты мне угрожаешь? Выпишешь штраф?

Полицейский подошел ближе и посмотрел на заключенного сверху. Это была самая удобная позиция для переговоров, особенно когда руки прикованы к подлокотникам коляски.

— Как тебе удалось прожить пять лет в укрытии?

— Я выехал за город.

Он ожидал, что его ударят, но этого не произошло. Возможно, у полицейского был какой-то договор с элиминаторами. Возможно, им платили за состояние здоровья элиминируемых. Только зачем, если элиминация — это конец?

— Попробуем по-другому? — Полицейский сел на стол. — Мы можем договориться.

В роли хорошего полицейского он чувствовал себя гораздо увереннее.

— Мне интересно твое предложение. — Харпад следил за тем, чтобы не оказывать собеседнику и капли уважения. — Что ты можешь мне предложить на ближайшие пятнадцать минут?

— Двадцать четыре часа. Это максимальный срок доставки объекта с момента получения задания. Ты знал? Это значит, что мы можем посвятить друг другу целые сутки.

Харпад онемел. Он не знал, не блефует ли тот. Хуже того — полицейский мог заметить его реакцию.

— Они ждут. — Нюхач показал на дверь.

— Так спешишь в «мусоропровод»?

— Ты в любом случае не можешь меня освободить. Я хочу побыстрее со всем закончить.

Он почувствовал тепло на правой ноге. Посмотрел вниз и замер. Кровь. Не его — Совы. Она скапывала с запястья на штанину. Что случилось? Что-то разорвало деликатный материал рукавички? Ранение, а точнее ранка, была небольшой, но это ведь не настоящая кожа. Она не остановится, латекс же не срастается.

— Я читал твое дело, — спокойно вел дальше полицейский. — У тебя не было конфликтов с законом. Почему ты исчез?

— Это кажется очевидным. Чтобы не попасть сюда.

— Как ты исчез?

— Глубоко под землей никого нельзя отследить. — Харпад пробовал прижать раненое место к подлокотнику, но это не помогло.

— Врешь. Прекрасно можно. Где ты был?

Харпад посмотрел на двери. Он слышал приглушенные разговоры за ними и шарканье обуви. Минимальное движение головы выдало полицейского. У него вовсе не было суток на допрос. За какую-то услугу или в рамках неофициального сотрудничества между спецслужбами он выторговал пару минут. Элиминаторы спешили. Мыслями они были уже в столовой, и каждая минута ожидания увеличивала спешку. Одновременно с этим каждая капля крови, вытекающая из рукавички, уменьшала шансы на успех миссии. Это было похоже на игру с нулевой суммой.

— Какая вам разница? — спросил Харпад. — Я скрывался от Элиминации, не от полиции.

— У нас одна база данных Надзора. Исчезновение граждан — это проблема.

— То есть исчез не только я? — Харпад зажмурился. — Дело в этом, так?

Полицейский не ответил, но его реакция была красноречивой. Он выпрямился и снова посмотрел на дверь. Он не был хорошим следователем, даже не средним. Он попал сюда, потому что во время поимки Харпада был ближе всех. А это значит, что на самом деле на счету была каждая минута, иначе они прислали бы кого-то опытней. Так что достаточно просто выждать.

— Послушай… — Он уже не играл хорошего полицейского, медленно переходя к роли молящего полицейского. — Ты не сделал ничего плохого… ничего противоречащего закону. Но есть люди, которые законы нарушают… делают на самом деле плохие вещи. И мы не можем их поймать, если их не видит Надзор. Это люди, которые сделали все и всем пожертвовали, чтобы их не поймали.

— Я не знаю, как это делают другие. Я сидел под землей в железобетонном бункере. Меня поймали, когда я вышел покурить.

— Впервые за пять лет?

— У меня сильная воля.

Полицейский оперся на стол.

— Я могу поспособствовать, чтобы тебя не обыскивали, — сказал он. — Если скажешь мне правду, сможешь взять вниз коммуникатор. Он работает еще какое-то время.

Харпад уставился в экранированный щиток. Полицейского звали Томаш Банахович, его ПО был шестьдесят восемь, двое детей… это неважно. Двое общих знакомых с отцом Юдиты, один с Соулом. Была еще оборванная нить, ведущая к старой записи элиминатора Восемь Один. Начальник не знал о его визите сюда.

И Харпада вдруг осенило. Снова в одно мгновение все данные сложились, словно пазлы, и ситуация стала совершенно другой. Возможно, кто-то прячется от Надзора, но здесь речь о другом. Перед ним стоял человек, который заставил Восемь Один прийти в лабораторию Соула.

— Томаш, — Харпад старался говорить спокойно, — вы больше пользы принесете Делу, если пропустите меня вниз, как можно скорее.

* * *

Она сидела, обнимая радиатор. Даже слезы не помогали. Павел… Почему тебя нет рядом? Я чувствую твой запах… Подушка, футболка, что угодно, что напоминает о тебе. Я люблю тебя. Люблю. Ты мне нужен. Хочу чувствовать тебя в себе. Павел, мой родной. Сегодня. Здесь. Сейчас! Я не могу дождаться, пока ты вернешься. Зачем тебе туда идти? Ты не вернешься. Я знаю, что не вернешься. Приди и возьми меня. Ты умрешь там. Умрешь, дурачок ты мой. А ты мне так нужен. Не уходи вниз!

* * *

Он не знал, сколько еще крови оставалось в рукавичке. Казалось, что она пустая, но он не был уверен — его собственная рука утопала в поту, если это, конечно, был пот.

Элиминаторы толкали коляску быстрее, чем до этого. Они очень спешили в столовую. Забыли даже надеть на голову мешок, или им просто не хотелось — было уже без разницы. Они считали, что сейчас избавятся от объекта навсегда. Сам Харпад не был уверен, правы ли они. Ему не давало спокойствия нечто, связанное с Совой. Пока что он не знал, что именно.

Здесь коридор был высоким, бетонным, с трубами вдоль стен. Двери в терминалы выходов выглядели как бронированные врата на складе взрывчатки. Они повернули в третьи. Выбрали их случайно, а может, было специальное правило?

Двери закрылись с тихим шипением доводчиком, а потом прозвучал другой звук, который мог означать герметизацию. Это помещение он видел дважды. Сейчас впервые не в серых тонах. Это немногое меняло, так как вездесущую белизну разбавляли только редкие вкрапления оранжевого.

Харпад поглядывал на рукавичку. С нее уже почти не капало, хотя он знал, что порез никоим образом не мог срастись. Просто закончилась кровь. Пульс ускорился, и он ловил себя на том, что нервно шевелит пальцами ног в ботинках.

Элиминатор Семь Три коснулся панели аппарата, выступающего из пола.

— Приступаю к процессу идентификации задержанного и подтверждения легальности задержания, — сказал он официальным тоном.

Харпад знал его имя и фамилию, знал о трех любовницах, из которых каждая была уверена, что она единственная. Знал состояние его счета, состояние счетов любовниц и родителей любовниц. Он потряс головой. Что происходит? Откуда у него эта информация?

Наручники на правой руке расстегнулись, а стоящий за ним элиминатор схватил его за предплечье и поднес руку к панели. Экран загорелся красным и сообщил об ошибке. Харпад онемел.

— Отодвинь свою руку, — посоветовал Семь Три.

Элиминатор, который держал его, посмотрел на свою перчатку и вытер ее о рукав куртки Харпада.

— У него кровь…

По экрану стекали красные потеки.

— Это не должно нарушить процесс идентификации. — Семь Три подошел к панели и ввел новую команду. Он старался не касаться крови. — Вызови уборку. Запаскудил еще и пол.

Харпад присматривался к ним в напряжении. Он понятия не имел, что делать. Равно как и они.

— Попробуем еще раз, — решил Семь Три.

К удивлению Харпада, они расстегнули левый наручник и элиминатор поднял на этот раз его левую руку и поднес к панели. Но на левой руке не было рукавицы! Нюхач хотел запротестовать, но не нашел аргументов.

Его ладонь коснулась поверхности. Под кожей он ощутил что-то холодное.

Экран засветился зеленым.

«Легальность процедуры задержания подтверждена. Объект подлежит элиминации немедленно».

Элиминаторы расслабились. Нюхач ошеломленно всматривался в экран, показывающий лицо человека, в некотором роде похожего на Сову. Как на фото из молодости. Схожесть с самим нюхачом трудно было заметить, но никто не обращал на это внимания. Или просто не хотел.

Как это могло произойти? Харпад посмотрел на руки. Неужели достаточно было крови, размазанной на экране?

Раздался предупреждающий сигнал. С правой стороны лифта, то есть шлюза. Над ними мигала оранжевая лампа.

Коляску с нюхачом отодвинули от панели и поставили напротив ворот. Никто не приковывал его руки. Если они подумали, что он не будет сопротивляться, то правильно подумали. Он намеревался сотрудничать, как никто другой, чтобы только побыстрее исчезнуть из поля зрения, пока никто не заметил ошибки.

Толстые мощные ворота, как будто спроектированные для сопротивления огромной силе, тяжело разъехались. В освещенном оранжевом помещении Харпад увидел робота. С этого угла обзора он казался намного больше. С тихим шумом механизмов он выехал на гусеницах и остановился в метре от коляски. Оптоэлектронная голова на вершине корпуса направила объективы вниз. Щелкнули защелки на ногах, а элиминаторы подняли Харпада и повернули спиной к роботу, клешни которого неожиданно быстро и неожиданно деликатно поймали нюхача за талию и за руки. Робот сразу же вернулся в лифт. То есть шлюз.

Ворота уже закрывались, когда Харпад набрал воздуха в грудь. Последний вдох на поверхности. Какое-то мгновение ему хотелось улыбнуться элиминаторам и прокричать «До встречи, парни!» или, может, «Спасибо за сотрудничество». Но он не мог решиться, а секундой позже ворота закрылись, все решая за него.

Минимальная смена давления позволила ощутить, что они едут вниз. То есть все-таки лифт. А может, лифт и шлюз в одном.

И тогда Харпад понял, что не давало ему спокойствия последний час. ID Совы только что навсегда стерся из базы данных g.A.I.a., то есть он наконец получил то, чего ждал все пять лет — свободу. Диализатор больше не нужен. Независимо от того, что произойдет дальше, Сова уже выиграл.

Часть III

I

Матрас познал множество тел. Он был твердым, местами прогнутый так, что почти утратил толщину. Влажный воздух был спертым. Очертания комнаты едва проглядывались из полумрака. Харпад лежал неподвижно и пытался припомнить последние события. Это продолжалось недолго, пока он добрался до последнего воспоминания — картинки закрывающихся оранжевых дверей лифта. Что было потом?

В помещении, собственно в камере, потому что одну стену занимала решетка, был кто-то еще. Он равномерно дышал с тихим присвистом. Спал? А может, просто лежал? Может ли дыхание что-то сказать о своем владельце? Харпад представил себе худого шестидесятилетнего старика с седой бородой. И астмой. Его звали Эмиль, он был тут четыре дня и…

Харпад знал о нем больше, чем хотел. Он отогнал навязчивые цифровые видения и сел на койке. Трехрукий робот притащил его сюда девяносто шесть минут назад. Откуда эта информация? Почему настолько точная? Он же тогда был без сознания. Нюхач потер руками лицо и вздрогнул, когда почувствовал чужое прикосновение. Он с отвращением стянул рукавичку. Кожа под ней была холодной и влажной, к счастью от пота. Он пошевелил пальцами и запястьями. Это только легкое онемение, ничего больше.

Он похлопал по карманам в поисках коммуникатора. Не нашел его, как и ничего другого. На нем был джинсовый комбинезон и кожаные рабочие ботинки.

Рукавичка была светлым пятном на черном полу. Нельзя ее так оставлять. Напротив решетки, обнесенной низкой перегородкой, маячило что-то похожее на унитаз. Скорее всего, забьется. Может, под матрас? Под койку? Он не придумал ничего более умного. Подошел к решетке, протиснул голову между прутьев и попытался рассмотреть хоть что-то в коридоре. Но увидел только несколько ближайших камер с противоположной стороны. Он просунул руку наружу, замахнулся и швырнул рукавичку как можно дальше. Раздался всплеск. Он сел на койку, вслушиваясь в тишину. Кто-то вздыхал сквозь сон, кто-то перевернулся на другой бок.

Тишину нарушал только гул машин где-то в глубине. Такой вездесущий, что на него перестаешь обращать внимание. Чего-то не хватало. Свистящего дыхания с соседней койки.

Харпад замер, видя мрачную фигуру, сидящую от него в полутора метрах.

— Вы дезориентированы? — прозвучал вопрос. — Ничего странного, у всех так сначала.

Голос не принадлежал кому-то грозному. Эмиль был лишен агрессии. Харпад чувствовал, что достаточно направить мысли в нужную сторону и он будет знать о заключенном все. Но он не хотел этого делать.

— Где мы? — вместо этого спросил он.

— Здесь оказываются попавшие в немилость правительства. Что вы сделали?

— Правительства?

— Я говорил правду. Сижу за правду. Вот посмотрите.

Что-то зашелестело, и перед Харпадом появилось нечто светлое. Очень тонкий, правильно сложенный предмет. Бумага. Он знал этот материал по банкнотам. Однако этот лист был больше.

— Это рисунок ребенка, сделанный как минимум триста лет назад, — конспиративным тоном прошептал Эмиль, — а точнее, его копия, перерисованная десятки раз.

— Рисунок до Перемен?

Эмиль покачал головой.

— Нет, он младше Перемен.

— Но вы сказали, что ему как минимум триста лет.

— А Перемены произошли девяносто лет назад? Что-то не сходится, да? Эти девяносто лет… так учат детей в школе, и я не встречал никого, кто бы в этом сомневался.

— Как вы это сюда пронесли? — Харпад уже боялся ответа.

— В бороде. Не первый раз.

— Триста лет, — буркнул нюхач. Невообразимая дистанция для кого-то, кто не планирует дальше чем на две недели вперед. А сейчас всего на несколько часов. Он приблизил рисунок к глазам. Но ничего не смог рассмотреть.

— Сейчас у нас зеленый год, — протянул Эмиль. — До этого был аквамариновый, перед ним фиолетовый и рубиновый. Вы помните, какой год был перед рубиновым?

Харпад задумался. Ему было сложно сопоставлять факты. Может, виноват застоявшийся воздух.

— Кажется… темно-синий, — сказал он.

— Оранжевый. Темно-синий был перед оранжевым.

— Возможно. У меня плохо с датами.

— Мало у кого хорошо. Так задумано, чтобы никто не запоминал. Если бы, по крайней мере, в этом была какая-то логика, как в цветовом круге. Вы знаете, зеленый, желтый, оранжевый, красный и так далее. Но нет, это происходит случайно. Люди голосуют, есть лотерея, призы, да, я знаю. В случайном порядке. Почему это так? Я скажу вам почему: чтобы мы запутались. Именно для этого. Если бы года имели цифры, было бы просто посчитать, сколько прошло времени от какого-то события. А так мы путаемся уже через четыре-пять лет.

Харпад задумался над его словами. Конечно, посчитать годы, прошедшие с момента рождения Марыси, не так просто, если бы не сетевой профиль. Марыся…

— Как отсюда выйти? — спросил он.

— Если бы я знал, то вы бы сидели тут в одиночестве.

— Можно сюда кого-нибудь позвать? Спросить о чем-нибудь?

— То есть? — Эмиль забрал рисунок. Он громко дышал. — Наверное, когда-то рисунок был цветным. Теперь остались только очертания. Цвета исчезают первыми. Все с возрастом делается серым. Как и люди. А вы знаете, почему рисунок был много раз перерисован? Ведь любая информация не может храниться дольше тридцати лет. Старые данные исчезают из Сети. Говорят, что это из-за нехватки места на серверах. Только почему рисунок на бумаге блекнет раньше, чем минует тридцать лет? Почему бумага рассыпается в прах? Почему исчезает надпись на медной пластине?

— Исчезает? — Харпад посмотрел на бумагу, все еще пытаясь хоть что-то на ней увидеть. — А что с банкнотами? Они же из времен до Перемен. Им больше тридцати лет, и они не рассыпаются. Через сколько времени глаза привыкнут к этой темноте?

— Уже больше не привыкнут. Мне не нужно видеть, что тут нарисовано. Я знаю это наизусть. Все отовсюду исчезает самое позднее через тридцать лет. Дольше существует только тут, — он дотронулся пальцем до виска. — А этот носитель очень ненадежный, уязвимый для манипуляций. Что-то вам наговорят, вы верите, и уже нежелательная ложь у вас в голове. Когда отсюда выйду, найду ученика. Передам ему всю свою мудрость и этот рисунок. Он сделает собственную копию.

— Отсюда не… — Харпад не закончил.

Эмилю было неинтересно слушать.

— Никто мне не верил, — вел он дальше. — Никто не воспринимал того, что я говорил. Это понятно, что одержимые безумцы говорят глупости, а люди обычно пропускают это мимо ушей. Но я не безумец! Я говорил, люди слушали и сразу теряли интерес, словно я говорил на иностранном языке! Интересно, что к некоторым темам люди теряют интерес почти сразу. Словно у них в головах есть защита. И мои разговоры не понравились правительству. Они отправили меня сюда.

— Это не правительство. Это алгоритм вас сюда отправил.

— За всем стоит правительство. У него везде свои агенты, информаторы. Мэр и остальные. Они не сломают меня. Я выйду и буду и дальше говорить правду.

Шелест бумаги. Харпад пытался проникнуть через темноту взглядом. Рисунок, сделанный ребенком триста лет назад. Давно, четыре человеческие жизни назад. А может, нет никакого рисунка? Харпад всматривался в сероватый контур листа. Перед ним был рисунок, он мог его смять, разорвать, но не мог распознать.

Эмиль словно ощутил его мысли. Он старательно сложил рисунок. Зашелестели волосы бороды.

Марыся тоже любила рисовать, но никогда не делала этого на бумаге, только на планшете. Поэтому все ее рисунки пропали через несколько дней после Элиминации. Харпад поднялся и схватился за прутья решетки. Он быстро совладал с собой, он тут не для того, чтобы отчаиваться.

Замок на решетке он не смог увидеть, они хорошо его спрятали, а сама решетка не имела ни миллиметра зазора.

— Когда сюда кто-то придет? — спросил он.

— Здесь нет правил. — Эмиль лег на койку. — Каждые несколько часов проезжает робот и кого-то забирает или привозит нового.

— Куда забирает? И что происходит потом?

— Откуда ж я знаю? Еще неделю назад я подметал полы в торговом центре. Ну, приблизительно неделю. Тут нет ни ночи, ни дня. Есть время приема пищи. Нерегулярное, чтобы нас запутать. У правительства такие методы. Знаю только, что гнию тут дольше остальных. Есть одна закономерность: чем старше, тем дольше тут сидишь.

— А дети? — оживился Харпад. — Сколько времени держат тут детей?

— Детей? — Эмиль вздрогнул. — Я не видел тут детей! Какие дегенеративные родители позволили бы ребенку оказаться здесь?

Харпад сгорбился.

— А что происходит потом? — тихо спросил он. — Куда люди попадают дальше?

— Я как-то об этом не думал. Выходят, а что еще может быть?! Зачем об этом беспокоиться? Я не могу на это влиять. Как выйду отсюда, обо всем расскажу. Правду расскажу.

— Можно это как-то ускорить?

— А я знаю? Откуда я могу знать. Кто может знать, что тут происходит? Когда приносят еду, становится немного светлее. Минут на пятнадцать, может. Это все, что я знаю. Сейчас буду ждать, пока меня выпустят, и всем все расскажу. Весь этот заговор выйдет на явь.

Воцарилась тишина, хотя свистящее дыхание не вернулось. Эмиль пока не спал. Может, он прикидывался, что спит, чтобы не отвечать на неудобные вопросы. Он не знал, что его выдал отсутствующий присвист.

Харпад тоже лег. Что он еще мог сделать?

* * *

Неизвестно, откуда шел свет. В камере стало светлей, как и в коридоре. Удалось рассмотреть элементы оборудования и не путаться в ногах. В соседних камерах началось движение. Оживление ограничивалось покашливанием и шарканьем. Разговоры не пользовались популярностью среди выброшенных собственным обществом.

— Время кормежки. — Эмиль сел на койке. — К нам относятся, как к скоту.

Сейчас Харпад мог его рассмотреть. Образ из воображения, или, лучше сказать, из базы данных g.A.I.a., вполне соответствовал реальности: худой, лысый, лет шестьдесят.

По коридору ехал тот же робот, с фарами и тремя клешнями. За ним следовал большой самоходный контейнер. Не замедляясь, манипуляторами он вытаскивал из своего нутра миски с пищевыми пайками и стаканами с водой, ставя их на металлические подставки, прикрепленные к решетке в метре от пола.

Харпад подождал, пока контейнер отдалится. Взял еду и вернулся на койку. Стакан с водой и миска каши. В месиве застряла ложка из тонкого, как бумага, пластика. Казалось, что она сломается.

— Не тяните. — Эмиль уже поел. — Растворится.

Харпад помешал кашу ложкой. Она казалась более твердой, чем выглядела.

— Уже растворилось.

— Не еда. Посуда. Она растворяется и испаряется. Нельзя оставить на потом.

Харпад попробовал маленький кусочек. Еда на вкус оказалась как переваренные овощи с переваренным мясом. Без приправ. Лишь сейчас он вспомнил о голоде. Он не ел с самого завтрака, а сейчас почти пол-одиннадцатого вечера.

Откуда ему известно время?

Он съел без аппетита несколько ложек, больше просто не смог в себя впихнуть, и запил водой с металлическим привкусом. Под взглядом Эмиля выкинул посуду в унитаз.

Он не заметил, как свет начал гаснуть. Через минуту в камере воцарился полумрак.

* * *

Внутренности g.A.I.a. были серыми и темными, как мертвый пруд. Профили элиминированных из камер рядом напоминали старые грязные машины или покосившиеся, оскверненные надгробья. Бегущие от них нити колыхались, словно сорванные канаты с затонувшего корабля, или свисали над бездной, пульсирующей красной грязью. Это только воображение, ничего больше. Эмиль проведет тут еще семь дней, а этот семнадцатилетний парень за стеной только пять часов. Почему? Ответом было осознание правил. Не какой-то там график, а прямое понимание, исходящее из анализа нескольких сотен серых профилей. Само правило Харпада не волновало. Его интересовала только информация, что Марыся оставила это место за полчаса до того, как он тут появился, и сейчас ничего нельзя было сделать, кроме как лежать и размышлять. Его ждало еще минимум сорок девять часов.

Почему?

Вопреки ожиданиям, он получил ответ, как будто его разум напрямую соединялся с Сетью. Он не понимал, могла ли g.A.I.a. наследовать человеческое восприятие? Зачем ей это делать? Что это означает для искусственного интеллекта? Это багаж истории, который следует отбросить как ненужный атавизм. Бессмысленная медленная эволюция, где каждый шаг исчисляется десятками поколений, вместо десяти миллисекунд. А может, совсем наоборот, может, это часть автоидентификации? В конце концов, разум Харпада каким-то образом был связан с базой и обменивался данными.

Зачем на капоте Триумфа этот треугольный рельеф, имитирующий деление на двигатель и передние крылья со времен первых авто? Привычка к старой эстетике; ненужное с практической точки зрения, но все же применяемое. Не удалось построить ничего нового, не полагаясь на старое. Это как очередной этап возводящегося столетьями костела. Если отбросишь фундамент — останешься ни с чем. Все, что ты делаешь, все творчество — это только модификация, а не создание с нуля.

Следующий этап технологического развития, даже если он означал прорыв, это все равно сохранение старой номенклатуры и архитектуры. Первые автомобили выглядели как кареты, в которые кто-то забыл запрячь коней, а в невидимом невооруженным глазом мире кварков[10] быстро вошли в обиход такие термины, как соблазнительный, высокий или прекрасный. Только потому, чтобы не стартовать с нуля, не утратить почву под ногами.

Даже если g.A.I.a. в ходе своей эволюции забыла о людях как о своих создателях, то сохранила скелет, данный ей людьми по банальной причине: изменить его стоит бóльших усилий, чем смириться с ним. Нельзя изменить стандарт, лежащий в основе всей структуры, не нарушая ее саму. Благодаря этому человеческий мозг может соединяться с базой данных g.A.I.a., получать ответы на вопросы, чему служит пребывание в этих камерах.

Харпад получил ответ. Это чистилище.

* * *

Он ходил туда-сюда по камере. То садился, то ложился, то вставал. Это ожидание сводило его с ума. Он должен был провести тут двое суток. Это долго. Слишком долго. Марыся сейчас где-то там, недалеко, но скоро они могут ее забрать или… Он не знал, что происходит потом. Могло быть и так, что после истечения часов, дней, недель в этих камерах наступает физическая казнь.

Окончательная Элиминация.

Нет, он не мог ждать эти сорок девять часов, пока его заберут… куда-то. Нет, поправка! Не он должен проводить тут двое суток, только Сова. Его единственным идентификатором было наноID, которое сейчас лежало в нескольких метрах дальше по коридору. Может, выкидывать рукавичку было ошибкой? Может, сейчас он не существовал для системы? Нет, это ничего не изменило. НаноID в крови Совы и так не продержалось бы столько времени. Оно не действовало уже во время процедуры верификации, там, наверху.

Он посмотрел на свои ладони, едва видимые в полумраке. Перед «мусоропроводом» он приложил левую ладонь к сканеру, и его определили как Сову. А это могло означать, что он может выдать себя за кого угодно. Например, за того семнадцатилетнего парня из камеры рядом. Только как? Как это работает?

В его голове промелькнул еще один вопрос: что случится с человеком, если он заберет у него личность? Он сам удивился своим сомнениям — еще неделю назад он об этом даже не думал. Неважно. Пять часов — это слишком долго.

— Это ничего не даст, — прозвучало со стороны. — Лучше лежать и ждать.

Харпад попытался потрясти решетку. Лежать и ждать можно в удобной кровати на тридцать пятом этаже своего дома. Он сжал прутья, словно надеялся, что согнет эту толстую, в два сантиметра, сталь. В мгновение ока он понял, как работает вся система тысячи камер. Только триста пятьдесят две сейчас были заняты. Открывать и закрывать их так же легко, как почесать за ухом. Раздался металлический щелчок, и все осознание сложной системы расплылось, как потерянная мысль, которая безвозвратно убегает перед сном, оставляя после себя только туманное воспоминание.

Тяжелая решетка почти беззвучно отодвинулась в сторону. Харпаду стало жарко. Это только иллюзия, кровь начала быстрее бежать по венам, ладони нагрелись.

— Что вы делаете?

— Выхожу.

— Подождите, — зашелестели волосы бороды. — Вы еще молоды, возьмите это.

Харпад понял, что Эмиль что-то держит в вытянутой руке. Трехсотлетний рисунок ребенка.

— Я не знаю, когда меня отсюда выпустят, — протянул Эмиль. — Два раза в жизни я уже это перерисовал, не доживу до третьего. Через семь лет вы должны перерисовать его.

— Вы можете идти со мной, — невольно вырвалось у Харпада.

— Лучше лежать и ждать.

Он хотел спрятать рисунок в карман, но сообразил, что в комбинезоне их нет. Тогда он засунул его под манжету и вышел в коридор. Несмотря на темноту, он знал куда идти.

— Удачи, — услышал он.

Не знал, что на это ответить. Задвинул решетку и осторожно нырнул в темноту.

Он дошел до широкого поперечного коридора, которого не заметил — лишь ощутил на лице движение воздуха.

— Эй! — донеслось из темноты. — Псс!

— Тш-ш, — прошипел Харпад.

— Открой мою камеру, — попросил кто-то.

— Я не умею.

— У меня дети. Я забочусь о них. Что с ними будет?

— Я правда не умею.

— А свою как открыл? — невидимый человек говорил уже абсолютно громко. — Ты врешь!

Харпад не был уверен, правда это или нет. Возможно, если бы он сосредоточился, то смог бы открыть и эти камеры. Только как отреагирует на это робот-охранник?

— Не могу, — прошептал он. — Я должен выбраться отсюда по-тихому.

Минуту он раздумывал, не попробовать ли разблокировать замок. Но если он освободит этого человека, то почему не кого-то еще? А если еще кого-то, то почему не следующих десять, почему не всех? Если он откроет все решетки, то может позабыть о поисках Марыси.

— Открывай, не то пожалеешь!

— Тише ты… — Нюхач поднял руку в невидимом для заключенного жесте.

— Они всегда приезжают, если создавать шум. Открывай! — Он начал дергать решетку. — Эти клещи заберут тебя!

Кто-то пытался его успокоить. Но это ничего не дало.

— Открывай сраные решетки! Открывай, ублюдок!

Харпад непроизвольно отступил на несколько шагов. Все сомнения как рукой сняло. Выпустить кого-то такого? Сбежать с непредсказуемым идиотом — последнее, что ему сейчас нужно.

В соседних камерах царило оживление.

— Мою тоже открой… — раздался шепот с другой стороны.

— Я тут по ошибке. Я ничего не сделал.

— У меня дети…

— Умоляю…

Профили элиминированных навалились на него внезапно. Он знал их имена, семьи, всю историю существования, все плохие поступки, знал, когда отсюда выйдут. Всё в лавине данных, обрушившихся на его разум. Он знал об Элизе Струминской и Яцеке Липняже, который проведет тут долгих три недели. Он закрыл глаза и отступил назад, пока не ударился спиной в стену. У него перехватило дыхание, он зашатался и сел. Боль прогнала цифровое видение. Остался холодный пот и учащенное дыхание.

Заключенные замолчали, но не из-за него. По широкому коридору приближался источник света. Харпад встал, шурша пальцами по стене. Убегать не было смысла. Он уже видел гусеницы и стальные руки. И круглый тусклый прожектор на корпусе. В его слабом свете из тени выхватывались следующие коридоры с рядами решетчатых камер. Бледные лица отступали в темноту. Излишне, робот уже выбрал свою цель.

Харпад прижался спиной к стене, ожидая неминуемого. Робот повернул в его сторону и… проехал мимо, не обращая на него внимания. Он приблизился к камере с крикуном и просунул между прутьями манипулятор.

— Я же ничего не сделал. — Мужчина поднял руки, сдаваясь. — Я уже перестал! Это он виноват! Он! Я ничего не…

Крик утонул в треске голубых искр. Беспомощное тело упало на пол. Воцарилась тишина.

Харпад стоял, прижавшись спиной к стене. Он не мог сдержать дрожь.

Робот высунул манипулятор, развернулся на месте, хрустя бетонной крошкой под гусеницами, и двинулся обратно. Нюхач восстановил дыхание и отодвинулся от стены. У него дрожали ноги, и он ощущал холод, хотя температура не опустилась ни на градус. А это не слишком нагло — следовать за роботом? Не испытывает ли он судьбу? Робот уходил именно в ту сторону, в которую намеревался отправиться и Харпад. Если для робота он невидим, то может его использовать, чтобы пройти через следующие двери, если они там есть. А они точно там есть.

Он заставил себя идти за машиной, на границе слабого света, что отражался от стен. Никто не пытался его остановить. Никто даже не пискнул.

Харпад шел за роботом. Он не мог избавиться от ощущения, что только невероятное стечение обстоятельств приводило к тому, что его до сих пор не заметили. Он прошел следующее разветвление коридоров, вдоль которых по обеим сторонам тянулись камеры. Если кто-то и наблюдал оттуда за ними, то старался держаться в тени.

Робот погасил прожектор и дальше двигался в темноте. Единственным определяющим фактором направления и расстояния оставался шум двигателя и хруст гусениц. Наконец робот остановился, повернулся на девяносто градусов и задом заехал в нишу в стене. Щелкнули контакты. Зарядная станция.

Харпад притормозил. И что теперь? Пространство наполнялось все тем же монотонным, несущимся отовсюду звуком работающих машин за стеной.

Он сделал несколько шагов и замер перед роботом. В полумраке виднелся массивный корпус машины со встроенным прожектором и головой с объективами. Смотрел ли он на человека?

Что я вытворяю?

Открыто выступил против g.A.I.a. Только что сбежал из камеры, а теперь стоит перед сенсорами оптоэлектронного охранника, который должен по идее за ним следить.

Возможно, беглец был таким же несущественным, как муравей, наступивший на манжету философа, отдыхающего на Мокотовском поле? Мыслитель слишком устал и ленив, чтобы пошевелить рукой и избавиться от жалкого насекомого. А может, он анализирует такие важные, такие возвышенные мысли, что букашка его не волнует?

Он услышал хруст, но робот не шевелился. Харпад скорее почувствовал, чем увидел, как что-то приближается к нему с правой стороны. Звук гусениц затих, и его ослепил прожектор. Второй робот! Он ушел с дороги, и только тогда робот двинулся дальше. Он проехал мимо человека, не обращая на него внимания. Значит, их больше. Они тут как личинки пчел в улье. Заряжают аккумуляторы или просто ждут, пока понадобятся. Нюхач не знал, сколько их. В отражаемом свете он увидел несколько десятков идентичных роботов и парочку пустых ниш.

И уже знал, что роботов пятьсот шестьдесят семь, и тридцать четыре в этом районе. Два неисправны.

Он проводил робота взглядом. Если тот остановился перед ним, значит, он для них не невидим. Они его игнорировали, но замечали. Он являлся несущественным элементом окружения, который следовало объезжать. Объезжать, а не давить.

Коридор после двух поворотов закончился воротами, такими же мощными, как наверху, возле терминала выхода. Контрольная панель сбоку давала достаточно света, чтобы оценить их размер — три метра в ширину и столько же в высоту. Было бессмысленно размышлять, проходить через них или нет. Он должен был. Если этого не сделает, тогда все усилия напрасны.

Наличие панели свидетельствовало о том, что воротами управляют люди. Харпад не хотел это анализировать, боялся, что его снова завалит потоком данных. Вместо этого он сосредоточился на самих дверях и механизме, управляющем ими.

Ничего.

Он всматривался в толстый металл ворот и не видел ничего за ним. Это как с действием, которое выполняешь автоматически, непроизвольно. Как слепой набор текста на клавиатуре. Все идет хорошо, пока не начинаешь задумываться, где конкретная клавиша. Чем больше Харпад старался не сосредотачиваться на открытии ворот, тем больше об этом думал. Сознание не должно вторгаться в области, где прерогативой являются привычки. Возможно, желание должно выходить из глубины души, иначе это расчет, который будет отвергнут неизвестными фильтрами.

Он устал. У него не было сил над этим думать. Хотел только, чтобы ворота открылись. Неважно как.

Прозвучал предостерегающий сигнал, лампочки засветились оранжевым, и ворота начали раздвигаться.

Харпад перестал дышать. За воротами не оказалось ничего необычного. Короткий, в десять метров, коридор заканчивался следующими воротами. Что-то типа шлюза. Или лифта, потому что стены были не из бетона, а из профилированных серо-ржавых панелей, но это могло быть иллюзией, вызванной льющимся сверху оранжевым светом.

Он вошел. Под ногами захрустело. Песок? Он громоздился под стенами, словно его задувал сюда ветер. Контрольная панель высветлила непонятную информацию. Харпад даже не пытался ее прочитать. Двери за его спиной закрылись, скрипя песчинками. При каждом закрытии механизм сопротивлялся песчинкам. Сколько лет это продолжается? Девяносто? Возможно, значительно дольше. Уплотнители изнашиваются, их необходимо менять. Откуда они берутся? Кто их меняет? Вряд ли эти роботы с клешнями.

А откуда берется кофе?

Он был слишком рассеян, чтобы думать об открытии дверей напротив. Видимо, поэтому они сразу же открылись. Он прикрыл глаза, не только из-за света. Внутрь залетел туман серо-ржавой пыли с теплым порывом ветра. Давление выровнялось. Песок осел, а полупрозрачная завеса из мельчайших частичек прикрывала очертания того, что ждало его дальше.

Вездесущий рокот и гул множества машин угнетал. Никто по собственному желанию не хотел бы тут оказаться.

Харпад пошел вперед.

II

Парк был мрачным, без деревьев и травы. И жарко, как в полдень. У подножья серо-рыжих холмов на утоптанной земле валялся серо-ржавый мусор. Тут все было серо-ржавым, грязным, пыльным. В воздухе висела влажность, пахло мокрыми тряпками, пылью и смазкой, как в метро. И этот гул, словно большая злая машина пыталась выбраться из-под земли.

Здесь был пожар? Когда-то давно. И никто не убрал. Вокруг странные высокие здания без стекла, а в середине такой беспорядок. Половина стен исчезла, вторая завалилась. Столбы искривились под разными углами. Где-то там, далеко во мгле или, возможно, в пыли, пробивался ореол света, окружавший тусклую лампочку. Странное место. Страшное.

Марыся шла медленно по тропинке, готовая убежать, если что-то зашевелится. Но тут царила неподвижность. Оранжевый комбинезон — она не помнила, когда ее переодели, — был даже удобным, но очень некрасивым. Она плохо себя в нем чувствовала. Не хватало любимых платьев. Всего не хватало, и никто не объяснил, почему она здесь и как долго останется. Это наказание? Она не помнила, в чем провинилась. Была послушной. Ничего плохого не делала.

Она вздрогнула, заметив серое лицо, смотрящее на нее с высоты третьего этажа. Остановилась. Нет, это только манекен. Он сидел на помосте, зажатый между кривыми опорами. Странный манекен, покрытый мятой серой матовой пленкой, в разорванных тряпках. Черные запавшие глаза неподвижно смотрели вниз. Зачем кому-то делать такой ужасный манекен?

Но их было много. Десяток, сотня. По мере ее приближения они появлялись из темноты этажей выше. Может, их несколько сотен. Она не считала. Старалась не смотреть.

Один из манекенов медленно повернул голову. Она закричала и побежала.

Запыхавшись, остановилась через несколько сотен метров. Она тяжело дышала и осматривалась по сторонам. Манекены исчезли, но внизу двигалось что-то маленькое. Человек? Ребенок? Это что-то вышло на четвереньках из-за кучи старого мусора. У существа были красные глаза и хвост. Из-за страха у нее не было сил бежать. Но она пошла вперед как можно быстрее.

* * *

Он вышел из шлюза в обширное пространство, где было теплее на несколько градусов. Сделал несколько шагов и замер на твердом, поцарапанном гусеницами полу. Как на старой фабрике или станции техобслуживания автомобилей, пол превратился в мешанину остатков смазки, пыли и всего, что упало и осталось забытым. Ворота за его спиной закрылись, скрипя песком.

Ничего подобного он раньше не видел. Первая ассоциация — он внутри заброшенного цеха, только в несколько раз увеличенного. Тут было мало света — он понял это, когда зрение, адаптированное к темноте тюрьмы, привыкло к новым условиям. Как в последнюю минуту выключения Несолнца. Иногда светила более яркая лампа или проем, ведущий неизвестно куда. Пыль, поднятая при открытии шлюза, опадала, и снопы света, просвечивающие через ближайшие ответвления, исчезли, оголяя детали окружения. Деликатная краснота пригасила серость, словно весь мир заржавел.

В тридцати метрах от Харпада возвышалась решетка, построенная из двухметровых элементов. Так выглядела вся стена, тянувшаяся до бесконечности в обе стороны. Свободное пространство заполняли меньшие конструкции, в которых гнездились еще меньшие. В разных направлениях вели помосты, связки разнообразных труб, проводов и кабелей. Они разветвлялись, закручивались, проходили через стены, проникали в ящики, или, возможно, контейнеры. Это все поднималось вверх, где исчезало в темноте. В закоулках и под стенами громоздились кучи песка и мусора, но иного, нежели на поверхности. Тут у него не было определенного цвета, только оттенки ржавчины.

Харпад сделал несколько осторожных шагов и огляделся. Ворота, через которые он сюда попал, тоже были частью большого сооружения, частично застроенного, частично решетчатого, оголяющего мрачные закутки более глубоких слоев. Куда хватало глаз, вид терялся в запыленном воздухе, за разнообразными клетками и пристройками, лепившимися к этой конструкции. Эта долина, на границе видимости, искривлялась кольцом. Элементы машин создавали скелет, на который опирались высшие уровни, то есть и грунт нулевого уровня. Где-то в темноте, вверху, за неизвестной границей начинался толстый, на несколько десятков метров, слой земли, дающий жителям выше наивную иллюзию давно оставленной планеты.

Он ощутил мурашки по спине. Если бы не Марыся, он бы ни за что не полез в эту темную долину. Если бы не она, он бы вернулся и начал барабанить в двери.

* * *

Сначала были мужчины в черных костюмах и элегантная женщина, даже милая, но она не разрешала ей выходить из той комнаты. Она говорила, что это для ее блага. Марыся должна была играть в скучные игры с Кариной, той рыжеволосой девочкой, внучкой какого-то профессора. Карина использовала странные, взрослые слова, поэтому ее трудно было понять. А когда она ела, то крайне аккуратно держала столовые приборы.

Затем была демонстрация и люди в оранжево-черных комбинезонах с зеркальными масками вместо лиц. Элиминаторы. Почему Элиминация должна была забирать детей? Она же забирала только плохих людей.

Тропинка шла по мертвому парку между куч мусора, большими металлическими коробками и трубами. Марыся никогда раньше не видела в парке таких предметов. И не слышала, чтобы земля так гудела. А может, это какая-то игра? Как в школе? Кто-то проверяет, найдет ли Марыся выход. А потом она выйдет отсюда и вернется… Она резко остановилась. Она вспомнила маму. Та лежала на земле, что-то ее ударило или она споткнулась. Она плохо себя чувствовала. Истекала кровью.

Марыся обернулась на мглистый сумрак. Она должна проведать маму в больнице, ее же должны были забрать в больницу. Папа точно знает, где она.

Она потянулась к карману за коммуникатором. Его не было. Не было даже кармана.

Зато были двери. Большие двери в стене здания рядом. Тропинка свернула вправо и вышла на площадку перед ними. Может, это выход из ужасного парка?

Она подошла к дверям.

И они сразу открылись.

* * *

Через несколько минут он понял, что идет по тропинке. Это точно была тропинка, но без следов. Свободная от песка и мусора, достаточно широкая, чтобы вместить одного человека, вытоптанная светлая полоска. Она легко огибала преграды. Этой дорогой шли элиминированные, после того как выходили из шлюза.

Недавно тут прошла Марыся.

Движение сбоку! Харпад остановился. Тропинка огибала какие-то металлические шкафы, изоляцию, теплообменники. Что бы это ни было, оно не работало. Тут царила тишина, в понимании межуровневой тишины, то есть наполненной гулом и шумом неизвестных машин и установок.

Однако там что-то притаилось. Маленький человечек выглядывал из-за гофрированной стены. Человечек? Нет… Что-то двигалось, но оно не было человеком. Слишком маленькое, хотя пугающе похоже. Голая серая кожа обтягивала мышцы и сухожилия без следа жира; черные глаза. Поправка: кожа серо-рыжая, а черные глаза менялись на красные, когда оно смотрело прямо. Животное. О таких существах он читал на исторических порталах. До Перемен существовали разные виды. Некоторые даже жили с людьми. Создание немного напоминало небольшую собаку и немного большую крысу. Насколько Харпад смог припомнить из случайных записей. Животное его не боялось, но и не стремилось подойти познакомиться. Оно стояло на задних лапках, смотрело на человека и вдруг шмыгнуло куда-то вглубь конструкции. Он не заметил в этом побеге страха, только отсутствие заинтересованности.

Рядом с вентилем толстой, в полметра, трубы свисал огромный, поблескивающий в свете ближайшей лампы сталактит. Он почти соединился с растущим неподалеку из земли сталагмитом. Каждую минуту беззвучно падала капля. Если бы кто-то захотел поменять протекающий кран, то нужно было начать с удаления многолетних отложений. Сколько нужно лет, чтобы атом за атомом наросла такая многотонная глыба? Девяносто хватит?

Он пошел дальше. Сейчас он ясно ощущал, что кто-то на него смотрит. Он не знал, было ли это обычное человеческое чутье или информация из внутренностей g.A.I.a. о нескольких парах глаз, что следят за ним. Откуда-то сверху.

Он поднял голову. Нет, там никого не было. Пустые отверстия в решетке.

Снова движение! Пятьдесят метров впереди. Вверху. Он знал это до того, как увидел. Что-то падало, шурша серо-рыжей тканью. Оно имело человеческий силуэт. Не кричало, только в конце падения взмахнуло руками, словно хотело отменить принятое там, на высоте, решение. Поздно. Глухой удар и небольшое облачко пыли.

Он ускорил шаг и внезапно увидел, как возле него бежит несколько созданий, крысопсов. Они на перегонки большими прыжками бежали к месту падения. Харпад побежал, но, когда добрался до места, крысопсы уже окружили тело, закутанное в подранные тряпки. Он попытался отогнать их, но увидел красные глаза и оскалившиеся зубы.

Лицо старика. Нет, это лицо было слишком старое, чтобы его владельца можно было назвать старцем. Серая кожа, морщинка на морщинке, запавшие глаза. Существо лежало неподвижно, но было живым. Нюхач вздрогнул, когда посмотрел на него. Оно не могло пошевелиться, слезы текли по лабиринту морщинистых щек, после чего все это заслонил клубок маленьких тел с острыми зубами и мощными челюстями. Возможно, прогнать нескольких и удалось бы. Но с тридцатью не было смысла и пытаться.

Он отступил. Ошарашенно смотрел на клубок, под которым не было видно ничего. Он никак не мог помочь, если бы и хотел. А он не хотел. Кем бы ни был этот несчастный, он сам выбрал такую судьбу. Миг сильнейших страданий должен был стать избавлением от дальнейших мучений наполовину мумифицированного тела.

Сверху за ним наблюдало несколько пар глаз. Серые лица, старые и сморщенные. Слишком старые и слишком сморщенные, почти утратившие человеческие черты. Они высовывались через решетку, и трудно было сказать: они смотрели на клубок из крысопсов или на нюхача.

Он ушел как можно дальше от этой мясорубки. Тут уже не было тропинки, а только вытоптанный перекресток и площадка, словно те, кого присылали сюда, теряли ориентацию. Вездесущая пыль покрывала тряпки, банки и другой мусор. Он выбрал дорогу в сторону, вглубь. Там прятались ворота, такие же, как и предыдущие. Едва он к ним приблизился, как они распахнулись, открывая знакомый вид.

* * *

Она стояла перед большими воротами, пораженная открывшимся видом. Разница была колоссальной. После пустыря, где она бродила, здесь были люди, целые толпы людей. Они ходили между прилавками, как на базаре, на который она ходила с мамой. Но этот был больше. И темный. Ночной базар, полный людей в оранжевых комбинезонах. Они были везде: между прилавками, ходили по помостам, куда ни посмотри — сбоку, наверху, в этих домах с кривыми столбами. Гвалт заглушал этот противный гул.

Никто не обращал на нее внимания. По крайней мере, ей так казалось. Она смешалась с толпой. Где-то здесь должен быть выход на улицу.

Она проходила мимо прилавков со странными предметами, словно кто-то сделал их вручную; с фруктами, маленькими и некрасивыми; минула парикмахершу, стригшую клиента, сидящего на сундуке; портного, шьющего вручную иглой с ниткой, и целую массу магазинчиков неизвестного ей назначения.

Нигде не было выхода.

Потом был гриль, на котором запекалось мясо. Она сглотнула слюну, только сейчас вспомнив о голоде. Она стояла перед грилем, понимая, что совершенно одна. Без денег. Нужно быстро найти выход!

— Извините. — Она кого-то остановила. — Где выход?

Он прошел мимо, словно она была невидима. Механически шел вперед.

Она проводила его ошарашенным взглядом. Подошла к пожилой женщине, продающей рулоны материи.

— Извините, как отсюда выйти?

Женщина с неохотой посмотрела на нее.

— Откуда выйти?

— Ну… — Марыся обвела рукой вокруг. — Отсюда…

Женщина засмеялась. Марыся вздрогнула и ушла, противный хохот гнал ее вперед.

Тут не было ничего знакомого. Ни одного нормального магазина, кафе, автомобилей. Не было тротуаров и проезжей части дороги, деревьев и травы. Не было даже полицейского, у которого можно спросить дорогу.

Она шла вдоль домов без окон, без дверей, а иногда и без большей части стен. Помосты вели вверх, вниз и в глубь зданий. Она не знала, когда начнется включение. Присела на металлическую ступеньку и обняла руками колени. Она подождет. Днем легче будет понять, в какую сторону идти.

Она подумала, что не должна засыпать, но глаза сами закрылись, и через мгновение Марыся уже спала.

* * *

Шлюз. От предыдущего он отличался валяющимся внутри мусором. Пол был настолько стерт, словно невероятная масса людей ходила тут много лет.

Его мысли все еще крутились вокруг этого старого существа, свидетелем смерти которого он был. Возможно ли, чтобы так выглядел конечный этап Элиминации? Искусственно ускоренный процесс старения? Сколько он длится? Нет, это не может так закончиться. Он проверял возраст Марыси. У нее впереди еще много лет жизни. Только откуда g.A.I.a. может знать будущее? Ведь даже самый лучший алгоритм не властен над случайными событиями. Он не властен над будущим.

Прошла ли Марыся мрачную долину? Свернула тут или пошла дальше? Их разделяло не больше получаса. Не хватило совсем немного времени, он мог бы найти ее еще в чистилище. Если бы только раньше проснулся, если бы только раньше смог открыть решетку…

То, что он увидел на противоположной стороне шлюза, удивило его и вырвало из размышлений. Люди! Сотни людей! Часть из них двигалась в спешке, редко встречающейся наверху, часть совсем наоборот — едва ползла или сидела в одиночестве или маленькими группками. Все были одеты в комбинезоны, как и Харпад. Некоторые чересчур изношенные. Иногда встречались люди с драными сумками, иногда с пледом на плечах, хотя холод не ощущался. Несколько человек проводили его равнодушным взглядом. Двое зашли в шлюз, и он за ними закрылся.

Через несколько десятков метров впереди возвышалась следующая конструкция. Вместе они создавали овраг, верхушка которого терялась в грязной темноте, зато нижние уровни напоминали улицы города после катаклизма. Освещение в случайных местах вырывало из мрака обрывки этого подземного… лагеря? Чем еще могло быть это место? Между уровнями были переброшены навесные мостики и кладки. Из боковых сооружений выступали балконы и большие террасы. Еще были подземные спуски, пандусы и ступени. Недалеко, под большим, оплетенным кабелями и трубами контейнером, располагалось несколько кривых прилавков с неопознаваемыми с такого расстояния товарами. Дальше, возле маленького костра с беспокойным зеленоватым пламенем, группка людей играла в кости. В другом месте устроили парикмахерскую — пожилой мужчина сидел на сундуке, а молодая женщина ловко орудовала ножницами, обстригая волосы. С левой стороны играла малолетняя детвора.

Как они подверглись Элиминации?

Точно так же, как и Марыся.

Он огляделся в поиске знакомой головки между похожими фигурками. Он не знал, в какую сторону идти: спуститься под землю или выбрать любые ведущие наверх ступени.

Одни люди почти бежали, другие как раз наоборот — сидели под стенами или неспешно шли куда-то по своим делам. Кто-то играл в шахматы, двое подростков пинали мяч, а посередине стоял гриль из разрезанной пополам бочки с решеткой. Старик под абсурдным здесь поломанным зонтом переворачивал щипцами еду на решетке. Ароматный дым ударил Харпаду в нос, напоминая про голод — он не ел много часов. Сейчас он пожалел, что не доел баланду в камере. Он поднялся по ступеням к шатающемуся веревочному мосту, размещенному в нескольких метрах над землей. Лишь отсюда он увидел весь размер Межуровня и замер от впечатления — этот гудящий овраг, переполненный толпами, прилавки, собранные из мусора будки, выступы, держащиеся на веревках и узлах мосты, клубы дыма — все это тянулось в обе стороны до границы видимости, завешенной дымом и влажностью. Здесь у него не было шансов найти дочь.

Он спустился и приблизился к грилю. Нужно поесть, чтобы сохранить ясность ума. Он огляделся в поиске сенсорной панели, которой тут, естественно, не могло быть. То, что запекалось на гриле, не привлекало. Правда, с левой стороны решетки лежала совершенно нормальная колбаса, зато с правой шипело что-то подозрительно напоминающее бедро тех крысопсов.

— Двести за бедро, сто пятьдесят за лопатку. Колбаса пятьсот… — Продавец только сейчас посмотрел на него, на его комбинезон. — Новенький? Не можешь заплатить, да? Иди к компу.

— Куда?

В ответ он ткнул костлявым пальцем в противоположную стену.

— Туда. К компу. Ну, иди, не стой тут! Не отпугивай клиентов.

Харпад послушно пошел в сторону желтого устройства в стене. Ниша в корпусе, освещенная теплым, желтым светом, была в форме арки. Вместо сенсорной панели торчала только большая кнопка. Величиной с ладонь, с вырезанной пиктограммой, естественно, ладони, чтобы никто не сомневался. Кнопка была сильно потерта, но все еще различима. Харпад оглянулся и нажал. «Комп» оказался пищевым компилятором. Что-то в нем заворчало, забулькало, и в нише появилась миска с месивом, похожим на то, что давали в камере. Рядом стоял похожий автомат, только голубой. Харпад нажал кнопку и получил стакан с водой.

Никакого выбора, но и никакого вопроса об оплате. У него были деньги. У него было много денег, вот только наверху.

— Берешь или как? — буркнул кто-то рядом. — Я тоже хочу.

Харпад даже не посмотрел в ту сторону. Он забрал миску и стакан. Перенес их на металлический ящик в паре метров и быстро начал есть. Вкус был такой же, не отталкивающий, но противно металлический. Он выпил всю воду.

— Новенький.

Он захлебнулся и посмотрел в сторону голоса. Шестидесятилетний мужчина с многодневной щетиной, коротко стриженными седыми волосами и острыми глазами. Его оранжевый комбинезон был сильно изношен, потерт и разорван в нескольких местах. На плече висела сумка, скорее всего, самодельная из каких-то тряпок.

— Я здесь около часа, — сказал Харпад.

— Я помогу тебе.

— Я не просил.

— Мне скучно. Уже год как не работаю.

Харпад ел быстро и думал, как избавиться от навязчивого помощника.

— Тут нечего делать, если не работаешь, — продолжал тот. — И тебе будет легче, когда поймешь, что тут и как. Я тут лет двадцать, согласно вашему исчислению.

— Может, ты знаешь, из чего это сделано? — Харпад показал на месиво.

— Каша? Не задавай вопросов, на которые не хочешь получить ответы.

Нюхач с трудом проглотил, каша вдруг на вкус стала еще хуже.

На языке у него крутился вопрос, не видел ли этот старик Марысю. Он не решился его озвучить, без знания местных реалий лучше не рисковать. Он предпочитал полагаться на свое цифровое шестое чувство. Как поест, у него появятся силы идти по следу.

— Я думал, что Элиминация — это смерть, — вместо этого сказал он. — Что те оранжевые фургоны отвозят людей на казнь.

— Я тоже так когда-то думал. Все так думали, все, кто через это прошел. Меня зовут Еремия.

— Харпад. — Он пожал протянутую руку и вернулся к еде. — Почему ты хочешь мне помочь?

— Я уже говорил, что мне нечего делать. Без работы нет смысла жизни. Дословно. Ступор.

У Харпада возникло непреодолимое ощущение, что все тайком наблюдают за ним, словно знают, зачем он сюда пришел.

— Ну, тогда расскажи мне, что я должен знать, — сказал он между ложками каши.

— Обычно я рассказываю на примерах.

— Можно краткую версию.

Еремия не обиделся. Присел на трубе рядом.

— Я оказался тут в фиолетовом году…

— Ты говорил, что тут уже двадцать лет.

— Может, двадцать два… — Еремия почесал голову. — Знаешь, здесь трудно считать время. Нет ни дня, ни ночи, только циклы. А когда не работаешь, то и это исчезает. Вокруг полумрак. Нет нужды считать. Правда, есть и те, кто точно все считает. Они записывают смену цветов года, что рассказывают новенькие. Но, знаешь, мало кого это волнует. Фиолетовый был снова два года тому назад. А может, три? Цвета повторяются. Я не знаю почему. Я работал, очередность работы и отдыха давала мне какое-то внутреннее спокойствие. Уже год как не работаю. Может, и полтора. Я не знаю, не считаю, тут понятие «год» ничего не значит. Те вон там, посмотри, — он указал головой на сидящих под противоположной стеной, — они тоже не работают. Сидят и ждут, когда пройдет следующая секунда, минута жизни. Они не представляют, что с ними делать. Я для себя подобного не хочу, поэтому помогаю новеньким. Это не любезность, благодарить не надо. Я делаю это для себя, чтобы иметь какое-то занятие.

— Ты не думал сбежать отсюда?

Еремия начал смеяться. Он хлопал по жилистому бедру, словно услышал хорошую шутку.

— Сбежать… Просто здорово!

— Ты правда никогда не думал об этом?

— Ох, парень… — Он покачал головой. Он казался расстроенным. — Ох, парень…

Харпад пожал плечами. Проглотил остатки каши и оглянулся в поисках мусорного бака.

— Кинь куда-нибудь, — Еремия с облегчением оставил предыдущую тему. — Или съешь. Оно съедобное, хотя и невкусное. Лучше выкинь. Крысопсы не побрезгуют.

— Крысопсы? — заинтересовался Харпад.

— Те маленькие падальщики.

— Знаю, видел их. Я их назвал точно так же.

— Все их так называют, если не считать тех, кто только ругается.

— Так как здесь все устроено? — Харпад кинул посуду на землю. — Это… — он обвел рукой вокруг.

— Межуровень. Так мы это называем.

— Знаю… Хотя не знаю, откуда знаю.

— Это же естественное название. Я уже и не помню, как выглядит небо.

— Я тоже, — признался Харпад. — Я не жил до Перемен.

— До чего?

— До Перемен. Когда перебрались с Земли на Кольцо Варшава. И на другие кольца. Иначе мы бы не выжили. Девяносто лет назад, в первый белый год. Ты не учил этого в школе?

— Не знаю, о чем ты говоришь. Я простой человек. Родился в Варшаве и не был хорош в истории. Зачем заморачивать голову делами прошлых лет, которых нельзя изменить? — Еремия наморщил лоб. — Наверное, поэтому я так быстро сюда попал. И этого я тоже не изменю.

— Тебе неинтересны новости сверху? Что там произошло?

— А что мне до этого? Кто стал мэром? Кто знаменит? Кто богат? Это не имеет значения даже Наверху, не то что здесь. Тут простые правила. У тебя есть еда и питье. И одежда, если старая совсем износится. Даже если не износится, все равно будет. Был тут один псих год назад… или два. Четыреста циклов назад. Нажимал на кнопку, а компилятор выдавал новый комбинезон. Не знаю, зачем он это делал. Может, ждал другого цвета? После двадцатого люди его остановили. Тут все даром, разве что хочешь поесть чего-то на заказ, — он посмотрел в сторону гриля. — Не рекомендую крысопсов, они едят все и не сдыхают от токсинов, они в них накапливаются. Сегодня я видел подвавельскую колбасу за пять сотен. Бывают потроха и пельмени. Но у меня нет денег, я жру кашу из компа. Размышляешь, как здесь получше устроиться, да?

Харпад кивнул, хотя он хотел только найти Марысю и выйти на поверхность так быстро, как получится. Он не собирался проводить в Межуровне ни минуты дольше, чем будет нужно.

— Куда идут дети? — спросил он.

Еремия посмотрел на мальчиков, играющих в мяч.

— Они свободны, — сказал старик. — Закончили работу.

— Они работают? Дети?

— Ну да. Там, где они работают, нужны маленькие ручки. Работа — это привилегия.

Харпад не понял.

— Он идет! — раздался голос.

С противоположной стороны приближался заросший отшельник в разорванном комбинезоне. В руках он держал трубу, на конце которой развевалась серо-голубая тряпка.

— Терпеливо ждите, ибо я знаю, он придет!

Харпад проводил мужчину глазами.

— Культ Проводника, — пояснил Еремия. — Некоторые верят, что придет Проводник, который откроет Стык и выпустит людей Наверх. Наивные.

— Вера творит чудеса.

— Посмотри на него, — Еремия указал на мужчину. — Это не вера, это безумие.

Еремия внезапно отшатнулся. Он отвернулся, демонстративно теряя интерес к собеседнику. Как из-под земли появились два лысых амбала. Они были одеты в такие же комбинезоны, но только обвешанные цепями и кабелями в цветной изоляции. Им не нужно было ничего говорить, достаточно, что один схватил Харпада под локоть и толкнул вперед.

* * *

— Еще нет… еще пару минуток…

Мама вытащила Марысю из кровати. Обычно она жаловалась, что из-за нее опоздает на работу, но сейчас превзошла себя. Она буквально стягивала ее с кровати. Сейчас тянула ее за руку в ванную.

— Мама…

Пижама волоклась по ковру. Мама уже тащила ее за обе руки.

— Еще темно… — Марыся смогла разлепить один глаз. — У меня был кошмар про ночной базар. Это не считается, что я спала… Это был кошмар… Дай мне минутку, мамочка, минутку…

Мама была неумолима. Она протащила ее мимо ванной и затянула в гостиную. И даже дальше.

Но дальше ничего не было. Гостиная заканчивалась стеной.

Марыся широко открыла глаза.

* * *

Харпад позволил вести себя, а вопросы придержал для того, к кому сейчас попадет. Подсознательно он ожидал этого. Нет миров без правил и без людей, их создающих. Кого-то из них он сейчас и встретит. Но уже не боялся. Он имел власть над этой реальностью, даже если и не умел эффективно ее использовать. Это не была абсолютная власть, может, даже совсем небольшая власть, но он знал одно: как только найдет Марысю, уведет ее отсюда, и все двери по дороге откроются его приказу. Механические охранники с клешнями не будут пытаться остановить их, и уже на поверхности банальное изменение ПО закончит процесс их воскрешения.

Лысые не были грубыми. Не толкали его, просто им было скучно. Это рутинная процедура. Наверное, все новенькие ее проходят. Хлопок по плечу направил его внутрь сооружения в месте, не закрытом стеной. Он стоял возле подножья лестницы, которая вела в темноту. Слабая лампочка наверху обозначала его цель. Внутри было необычно, но удалось выхватить четкую закономерность. На самых толстых элементах крепились те, что тоньше, а на них еще тоньше. Причем даже те, последние, самые тонкие, с трудом бы удалось обхватить руками. И к этим самым тонким крепилась лестница, которая вела на высоту шестого, может седьмого этажа. Харпад стал задыхаться уже на четвертом этаже и поздравил себя с тем, что все же съел ту кашу, прибавившую сейчас ему сил.

Перевел дыхание он только после короткого отдыха, когда они достигли цели. Он находился в большом помещении, напоминающем кабинет с частично решетчатыми стенами и видимыми элементами конструкции здания. Тут стояли продавленные диваны, столики, шкафчики, отнюдь не новые, словно их притащили сюда со свалки. Оттуда они и доставлены. Главным источником света были несколько коптящих свечек и слабая лампочка, вмонтированная в стену. Пол был сделан из решетчатых панелей, накрытых кусками ткани, имитирующими ковры. Одна стена открывалась на широкую террасу, выходящую на овраг над пассажем и растянутыми с противоположной стороны тросами с едва светящимися лампочками. За столом в красном кресле Харпад заметил мужчину в шляпе. Он сидел спиной к кабинету, над полями его шляпы поднималась струйка дыма.

Рядом с ним на сложенных темных подушках, сложив ноги по-турецки, сидел лысый карлик в очках с такими толстыми стеклами, что его глаза, казалось, занимали пол-лица. На коленях лежала большая открытая книга, и концом ручки он водил над записанными рядками цифр. На столике по правую сторону стоял маленький компьютер, выглядевший так, словно его собрали из несоответствующих частей, украденных в музее. Маленький человечек, наверное бухгалтер, ассоциировался у Харпада с гномом из детских сказок. Гном не обращал на него никакого внимания.

Лысые отступили в тень, оставив Харпада одного. Он оглянулся на них и натолкнулся на безразличные взгляды. Он обошел низкий столик и остановился в нескольких метрах от кресла. С широкой террасы открывался неплохой вид. В двадцати метрах далее обе стены оврага соединялись висячими мостами, более прочными, чем те внизу. С другой стороны было представление. Невидимые и неслышимые снизу, с уровня улиц, тени танцевали под песню, которую Харпад помнил со времен, когда все было просто. Звякнуло стекло. Закачалась вереница лампочек.

Он не хотел подходить ближе. Он ощущал, что человек в шляпе не желал этого.

Мужчина его услышал, а может почувствовал. Он повернулся вместе с креслом и выдохнул облачко сигарного дыма, размер которого ясно свидетельствовал, что этот человек затягивается сигарой. Харпад знал человека, который тоже затягивался сигарой. Сейчас, слишком удивленный, чтобы испугаться, он увидел перед собой на разваливающемся кресле Вольфа. Он не прятался во мраке, хотя поля шляпы затеняли его лоб и глаза.

— Ты сам пересек Стык, — сказал он. — Как объяснишь это?

Что сказать? Как играть, если не знаешь правил? Что тут ценится, какая валюта? Как Вольф оказался тут?

— Это мой первый визит. — Харпад пожал плечами. — Я должен иметь парочку?

Шутку не оценили. Вольф кивнул кому-то, стоящему в тени, откуда доносилось бульканье, напоминающее кипение воды.

Молчание затягивалось. Нюхач непроизвольно потирал ладони, а Вольф только курил сигару и смотрел на него ледяным взглядом. На его шее висела цепочка с кулоном в виде двух соединенных крестов.

Из тени вышла девушка в скудной одежде. Она несла небольшой поднос с металлической чашкой. Сунула его Харпаду, не глядя ему в глаза. Он взял чашку и понюхал. Кофе. Сделал глоток. Кофе, эспрессо, очень неплохой, хотя с тем же самым металлическим привкусом.

— Я тебя не чувствую. — Вольф затянулся сигарой и выпустил вонючий дым. — Ты тут не полностью.

— Я без понятия, о чем вы говорите. — Нюхач кивнул в благодарность за кофе и поставил чашку на поднос. Девушка вернулась в темноту.

— Ты — тень. — Вольф ткнул в него сигарой. — Ты появился тут до полного насыщения. Как?

— До чего? — Харпад действительно удивился.

— Ты умный. Должен понимать. — Вольф пошевелился в кресле. — Нано. Я не засек полного насыщения. Не знаю, кто ты, новенький. Но знаю, что хочу тебя иметь. А это означает, что я буду тебя иметь.

— Не совсем понимаю, — сказал Харпад.

Он вдруг осознал, что стоит не перед Вольфом. Это был кто-то очень похожий на Вольфа, но не он. И этот кто-то не знал, кто такой Харпад.

Молчание затягивалось.

— Ты будешь моим. Платой будет твоя жизнь. Ты сохранишь ее.

Лысые коротко хохотнули, больше по привычке. Они не были похожи на тех, кто имел чувство юмора.

— Ты умеешь что-то, чего не умеют другие, — сказал не-Вольф. — Ты поселишься рядом, чтобы мне не пришлось тебя искать. Встретимся снова, когда ты насытишься. А сейчас иди, развлекайся.

Он махнул рукой и отвернулся. Лысые взяли Харпада под руки, вывели из комнаты, швырнули в боковой коридор. И ушли. Он подождал минуту и медленно поднялся.

Коридорчик частично состоял из помоста, ведущего внутрь сооружения. Здесь ничего не было однозначным: интерьер, экстерьер, стена, не-стена. За спиной у него были двери, которые с нормальными дверями имели немного общего, скорее напоминая высокую калитку.

От упоения властью несколько минут назад не осталось и следа. Что могла власть над устройствами, подключенными к g.A.I.a.? Это не остановит таких людей, как Вольф. К тому же это был не Вольф, точно не он, хотя выглядит похоже. Его брат! Харпад закрыл глаза и попытался это проверить без входа в транс. Но ему не удалось, он был слишком издерган. Он сделает это позже. Чем бы «насыщение», о котором вспоминал Вольф, ни было, это не быстрый процесс.

Несмотря на выпитый кофе, он чувствовал сонливость. Уместно было поискать место для отдыха. Транс перед сном должен все прояснить. След Марыси, тот, что он чувствовал час назад, развеялся. Наверное, из-за переутомления. Только где тут можно поспать, хотя бы два-три часа?

Он пошел дальше по коридору-помосту. У него не было выбора и не было другой дороги. Мрачный перекресток и единственная освещенная трасса, подвесной мост, который вел к соседнему строению с мигающими цветными огоньками и музыкой.

Никогда раньше он не шел по чему-то такому. Под ногами у него были пластиковые и металлические элементы, обвязанные веревками, по бокам — веревочные перила. Конструкция покачнулась, создавая впечатление, словно она сейчас рухнет. Вытертая краска под ногами ясно говорила о том, что тут часто ходили.

Он двинулся вперед. Это было похоже на головокружение после похмелья, когда он смотрел в окно своей квартиры. За исключением того, что от страха свалиться у него дрожали колени. Здесь страх был реальным.

И все же он шел, а что ему еще было делать? Он попал по шаткому мосту в центр развлечений. Это он заметил, когда его обняла старуха с сигаретой, тлеющей в стеклянном мундштуке. Она что-то невыразительно говорила. Его не интересовало, что именно. Кто-то сунул ему чашку, он глотнул. Почувствовал алкоголь, но с металлическим привкусом.

Снова мебель, как со свалки. Мужчины, женщины, некоторые полуголые, некоторые совершенно голые, медленная, басовая музыка, едва горящие огни. Совсем новые запахи, притягивающие неизвестным образом, обещающие новые ощущения.

Девушка, одетая в занавеску, потянула его в сторону дивана, возле цепи лампочек. Он упал на мягкие подушки, а через мгновение уже держал стакан с выпивкой. Коллега справа, тот, с подстриженной бородой, рассказывал о чем-то, что ему не нравится, а лысеющий с левой стороны, наоборот, что все хорошо. Старуха с мундштуком снова появилась, присела. Какой-то парень в прозрачной майке тоже пытался подойти. Она с неохотой махнула рукой. Этого было достаточно, чтобы он отвернулся и исчез.

— Ты новенький, — сказал она чувственным голосом, от которого его пробила дрожь. Неприятная дрожь.

Он не хотел ни с кем разговаривать, он хотел спать. Хотя бы тут.

— Расскажи мне, как там, Наверху?

Харпад разлепил веки.

— Светлее.

— Не засыпай. — Он ощутил ладонь на колене. — Я чувствую, что ты ценный собеседник.

Он повернулся к ней спиной, и взгляд упал на занавеску и просвечивающее под ней аппетитное тело. Девушка поцеловала его в губы.

— Идем, — прошептала она.

Он кивнул головой и с облегчением освободился от напирающего на спину тела. Он влил в горло содержимое стакана и встал.

— Эй, ты куда уходишь? — неслось вдогонку.

Он не оглянулся. Маленькая ладонь тянула его между столиками и диванами. Люди, музыка, разноцветные огни — все слилось в сонном хаосе. Они добрались до бара.

— Не идет за нами? — Харпад оглянулся через плечо.

— Она попала сюда, когда ей было девять лет, — пояснила девушка. — Трудно ей верить, что время идет.

Бармен налил в ее стакан напиток из оранжевой банки и разбавил алкоголем. Харпад получил что-то, что на вкус оказалось водкой с лимонной кислотой. Металлической водкой с лимонной кислотой. Он скривился и с тоской посмотрел на ее стакан.

— Тебе нельзя это пить. — Девушка взяла стакан и снова схватила его за руку. — Еще немного.

Несколько металлических ступеней привели их на маленькую площадку с очередным диваном. Здесь было тише и темней. Они сели.

— Значит, ты сам прошел через Стык. — Она пальцами расчесывала его волосы.

— Через что? — У него кружилась голова, но он сделал еще один глоток.

— Через Стык. Он тебя подготавливает. — Девушка погладила его щеку. — Всех сопровождают клешнерукие. Ты вошел сам. Сюда никто не приходит по собственному желанию.

Он ощутил ее горячее дыхание возле уха.

— Она похожа на тебя. Будет похожа через несколько лет, когда вырастет. — Он упал на спину, и это было последнее, что он запомнил. — Я должен найти ее…

* * *

Все по-другому. Это не ковер в зале, только замусоренная хижина на ночном базаре, и тащила ее не мама.

Марыся задрала голову, но ничего не увидела. Не из-за ночи, а потому, что на ее голове был какой-то мешок. Ей было тяжело дышать. Она полностью проснулась и только сейчас по-настоящему испугалась. Дернулась.

— Пусти! — закричала она.

Это не много дало, но, по крайней мере, она убедилась, что тащит кто-то ненамного сильнее ее. Кто-то с маленькими руками.

— Пусти меня!

— Тихо. — Шепот принадлежал кому-то молодому.

Она начала вырываться интенсивней.

— Пусти! Я не хочу!

— Тише, черт возьми!

— Ну и что теперь? — спросил второй перепуганный голос. — А если нас кто-то увидит.

Хватка на левом запястье ослабла.

— Никого это не касается, придурок!

Ее рванули за правую руку сильнее, намного сильнее, но, не почувствовав поддержки, отпустили.

— Я не пойду! — второй голос выражал все более решительное сопротивление. — Ведь если нас поймают…

Марыся воспользовалась моментом и вырвала левую руку. Держащий за правую сам ее отпустил. Она отбежала на несколько шагов и упала. Сорвала с головы мешок. От этого не стало светлее, зато она увидела нападавших. Они были ее возраста и не собирались за ней гнаться. Наоборот, развернулись и побежали в темноту. От удивления она не могла выдавить ни звука.

— Где они? — услышала она за спиной.

Обернулась. На фоне более яркого прохода она увидела два мужских силуэта. За ними было видно прохожих. Она хотела побежать в их сторону, прося о помощи. Но какой-то внутренний голос остановил ее. В темноте они ее не заметили. Она медленно отступила и свернула за ближайший столб. Что-то нащупала наверху. Трубу. Подтянулась и забралась на что-то, за что могла держаться. Замерла.

Шаги приближались. Она слышала только голоса, в этот раз они принадлежали взрослым.

— Куда эти малые сукины дети свалили?

— Грязная за детей платит вдвойне.

— За тех, что Сверху, втройне.

— Поймаю этих ублюдков… Она почти была у нас в руках. Заснула.

Шаги удалялись. Марыся долго еще лежала без движения. В этот раз она бы не заснула, даже если бы хотела.

* * *

Он следовал за внутренним голосом, которому доверял. Сначала он шел один, потом постепенно к нему начали присоединяться люди. Оранжевая река. Их цель была другой, но они шли в одну сторону и с одной скоростью. В основном молчали. Молодые и старые, разного роста, разных фигур, они появлялись из тени Структуры и присоединялись к идущим на юг. С противоположной стороны тянулась толпа, от которой отделялись люди. Все были в одинаковых оранжевых комбинезонах.

Те, кто шел им навстречу, выглядели уставшими, но одновременно удовлетворенными. Некоторые останавливались возле компов с едой, другие выбирали бары со столиками и стульчиками или входили в полумрак строений.

Чем ближе к очередному шлюзу, тем многолюднее становился ржавый мир. Тут кружились потоки людей, следующие в разных направлениях, ведомые невидимыми силами.

Харпад знал свою цель. После восстанавливающего сна в его голове не осталось сомнений. Он свернул вправо и притормозил. Тут все входили в один из шлюзов, один за другим, четверками, почти по-военному. Идентичная колонна прошла в противоположную сторону. Оптимизация. Он прошел через следующий пассаж, неотличимый от предыдущего и другого шлюза. Громоздившийся возле ворот мусор говорил о том, что они оставались все время открытыми.

Он свернул еще несколько раз, без малейших сомнений, куда идти. Программа в его голове безошибочно вела его. Он вошел в более узкий коридор, ведущий внутрь сооружения, вместе с другими спустился лифтом на десять, а может, пятнадцать метров и миновал очередные двери. Прошел по кладке через зал, освещенный так ярко, что вынужден был зажмурить глаза и двигаться на ощупь, с ладонью на перилах. Внизу, между рядами двухметровых растений, работали люди в темных очках. Он миновал узкий коридор, два поворота и спустился по ступеням в место, которое его ждало. Сюда он стремился. Он ощутил облегчение, что наконец добрался. Начал без лишнего промедления.

Он стоял между двумя неизвестными и безразличными ему людьми. Его руки двигались сами по себе, умело отделяя светлые семена от остатков красной кожуры и мякоти, которые не сняла машина. Он прочесывал пальцами медленный поток воды в длинном желобе и вылущивал плохо очищенные семена. Он мог бы остановить руки, пальцы, приказать им делать что-то другое или не делать ничего, но это требовало больше силы воли, чем оставить все как есть. Это как дышать. Это происходит само собой, а если контролировать это, то нужно сосредоточиться. Только зачем переставать дышать? Это неприятно.

Очищенные семена он бросал назад в желоб, а вода толкала их дальше, где такую же работу делали другие люди. Далее, за поворотом желоба, люди вылавливали семена и сгружали их в большие резервуары. В зале было двести человек, может даже больше, и конвейерная лента и каналы с водой, что вели дальше. Где-то там плоские, горячие резервуары с высокой температурой жарили содержимое, а при случае нагревали окружающую среду. Именно отсюда доносился тот интенсивный запах, который Харпаду был хорошо знаком.

Одна пронизывающая мысль перед тем, как сознание улетит, оставляя тело, работающее как автомат.

Теперь он знает, откуда берется кофе.

* * *

Его скрутило от голода, но он все еще не мог заплатить за настоящую еду. Оставалось только месиво из компа. Месиво из компа… не звучит как что-то съедобное. Ближайший стоял между магазином с одеждой и ювелирным прилавком.

Харпад прошел рядом с непрерывным людским потоком, нажал на кнопку компа и посмотрел на бижутерию, продаваемую с прилавка старой женщиной. Это был нелицензированный продукт, брошки, колечки и ожерелья, сделанные вручную из проволоки, цветных камушков и стекла. С другой стороны висели цветные платья, рубашки, штаны. Откуда здесь взялась одежда, если из компиляторов выходят только одинаковые комбинезоны?

С миской и стаканом воды он прошел к ряду низких контейнеров, на которых ели и другие люди. С удовольствием проглотил первую ложку. Наверное, он привыкнет к металлическому вкусу и даже перестанет его замечать.

— Вольф с тобой разговаривал, — прозвучало рядом.

Харпад повернулся. Коротко постриженные седые волосы и острые глаза показались ему знакомыми. Еремия.

— И без него знаю, что что-то с тобой не так, — добавил Еремия.

— Я вообще этого не хотел. Спасибо за такую помощь.

— Я не твой охранник, только помогаю тебе тут устроиться.

— Почему я?

Еремия усмехнулся и ткнул в него пальцем.

— Потому что ты другой. Я говорил, что с тобой что-то не так. Не отчаиваешься от того, что ты тут, как все другие вначале.

— И планирую побег?

— Ох ты ж. — Старик засмеялся и опустил голову, как будто этот вопрос смутил его. — Ох…

— Почему ты просто не отвечаешь?

Еремия засмеялся и обернулся, словно мечтая оказаться подальше отсюда.

— Почему? — настаивал Харпад.

Еремия взял себя в руки и с сожалением ответил:

— Это тема, которая… Как бы это… Мы не говорим об этом.

Он вздохнул с облегчением, но Харпад не собирался сдаваться.

— У тебя в голове блокада, — сказал он. — Общественная черная дыра.

Еремия замолчал. Создавалось впечатление, словно он хотел уйти, но остался.

Харпад крутил в пальцах ложку и ощутил что-то необычное на подушечках. Кожа была сморщенной и сухой, словно он долгое время держал руки в воде.

Что он сегодня делал? Помнил только несколько минут, когда вместе с другими шел по коридору, чтобы через минуту вернуться и заказать месиво из компа. Что было до этого? Жизнь, которую он помнил, состояла из последних нескольких минут! Его начала охватывать паника, когда он внезапно разблокировался. Он вышел из Стыка, потом этот падающий старик и крысопес. Вольф, бар с девушкой, одетой в занавеску. Это было вчера, если определение «вчера» имело тут хоть какое-то значение. А сегодня… полоскание семян кофе и пробел, который он уже не сможет заполнить.

— Случилось что-то странное, — сказал он медленно. — Я попал в особенное место. Множество людей работали как автоматы. Я тоже это делал, полоскал и очищал зерна кофе.

— Ты работал. Я тебе говорил, что работа — это привилегия. Сначала попадаешь на легкие занятия.

— Не понимаю…

— Все работают, если не слишком стары, как я. Ну, почти все. Когда тебя настигает Зов, ты идешь туда, куда он ведет, и делаешь то, что он приказывает. Если он застигает тебя во сне, так даже лучше. Ты не просыпаешься, только сны исчезают. Работа тебя не касается. Тело работает, сознание выключено. Ты просыпаешься, когда закончишь. Тогда у тебя есть время для себя, делаешь, что хочешь, только боль в спине говорит, что в этот день твоя работа состояла в ношении тяжестей. Мало кто помнит саму работу. Зачем? Я, наверное, медленно работал и делал много ошибок. Я так думаю. Старость. Однажды Зов не пришел. Я не знал, что с собой делать, куда идти. Работа делает тебя свободным.

— И так каждый день? — Харпад ел остывшую кашу. — Некоторое время я не помнил… кто я.

— Память возвращается неохотно, не полная. Но это хорошо, потому что ты забываешь и плохие вещи. Посмотри на тех, — он указал на людей, сидящих под стеной и глядящих в пространство. — К некоторым память не возвращается вообще. Я не знаю, их ли это выбор, или просто так получается. Они не помнят, кем были, за что сюда попали. Они не помнят даже, что делали вчера. Когда прекратится Зов, они просыпаются, как новорожденные. Предаются простым удовольствиям и идут спать, чтобы утром начать все заново. Им так хорошо. Люди-однодневки.

— Марыся! Я должен ее искать. Я вспомнил! Я думал, я шел к ней. Когда меня вел… Зов. Я думал, что иду к Марысе!

— Кто такая Марыся?

— Это моя дочь. Я пришел за ней. Но уже не ощущаю ее след…

Харпад замолчал, когда понял, что сказал слишком много. Еремия внимательно смотрел на него.

— Как ты хочешь ее найти?

— Ей девять, а дети редко попадают в Элиминацию. Тут не может быть много девятилетних. Я пройдусь тут.

— Она могла попасть куда угодно, — заметил Еремия. — Безлюдные только околицы выхода из Стыков. Те места все избегают, кроме стариков. Остальные выглядят так, как тут, — он указал на толпу.

— Я смогу найти свою дочь, — ответил с раздражением нюхач.

— Тебе не хватит жизни.

Харпад залпом выпил воду и кинул пустую посуду на землю. Он послал недружелюбный взгляд Еремии и отошел. Помощник нашелся! Старый хрыч отупел в этих казематах, лишенный мотивации.

Подкрепившись, он шел, осматривался, входил в магазинчики и подозрительные бары. Наблюдал за играющими детьми, ходил по тротуарам, проникал в строения, преодолевал висячие мосты и шлюзы.

Структура на уровне пассажа была упорядоченной и одновременно застроенной повторяющимися элементами. С одной стороны от шлюза шел ряд толстых труб, идущих вертикально вверх, а за ними из мрака свешивался угловатый предмет, размером с человека. Легко потеряться, даже магазинчики и тряпичные конструкции незначительно отличались. Но он не терялся.

Харпад двигался хаотично и лишь в середине дня, когда устал, взял следующую порцию каши из компа и обдумал маршрут. Он старался не отдаляться от Крепости Вольфа. Было неразумно избегать его. По крайней мере до тех пор, пока не узнает Межуровень. Он занимался чем-то подобным, как и его брат Наверху, только здесь не хватало полиции, судов и даже Элиминации. Власть Вольфа ограничивали только ему подобные. Если существовали.

Он не добрался до границ густонаселенной территории. Он даже не попал в районы, где было хоть немного свободнее. А это значило, что Вольф выбрал для себя самый центр Межуровня. Какова его площадь? Как далеко он тянется? Наверное, не больше полутора километров. Население Кольца Варшава четыре, может, пять миллионов. Каждый год Элиминация забирает двенадцать… ну пусть пятнадцать тысяч жителей. Сколько детей? Немного. Сколько тут могло быть людей? Сто тысяч? А детей? Из того, что успел увидеть — довольно много. Больше, чем он думал. Элиминация была безжалостной.

Но он не ощущал след Марыси.

Возможно ли, что он утратил свои способности? Забыл, как входить в транс? На протяжении последних часов он пытался дважды. Даже нажимал на дурацкий хрящик за ухом. И ничего.

Он остановился перед прилавком, на котором продавали что-то, видом напоминающее маленький крендель. Ему не хватало другой еды, помимо каши. Но у него не было денег, как и не было идей, где их можно раздобыть.

До него донесся запах сигаретного дыма. Рядом на земле сидел пятидесятилетний мужчина. Он курил самокрутку, у Харпада засосало в желудке.

— Где взять сигареты? — спросил он.

Мужчина медленно поднял на него взгляд, в котором сквозило безразличие. Он указал на столик с самокрутками на противоположной стороне.

— А откуда деньги? — тише спросил нюхач. Ответа не последовало, был только безмолвный, терпеливый взгляд. — Однодневный?

Лишь это вызвало улыбку на лице мужчины.

— Зачем причинять себе боль ненужными воспоминаниями? — спросил он. — Когда Зов отпускает, ты свободный человек. Живешь настоящим.

— Это происходит само собой? Или ты принял такое решение?

— Ха-ха… Не помню, чувак. В этом-то и суть, да? Ха-ха-ха… — Он облокотился на стену и громко смеялся.

Харпад заметил, что однодневный, хотя и не молодой, а зубы у него в идеальном состоянии. Он не мог удержаться и навязчиво заглядывал в рот другим людям.

У всех были здоровые зубы.

* * *

Сон не приходил, храп сбоку не помогал. Он лежал и смотрел в потолок, едва заметный в полумраке. В длинной комнате на третьем уровне внутри Структуры все, кроме него, спали. С двух сторон узкого прохода тянулись две возвышенности с эластичными матами. Харпад прошел несколько таких помещений, пока не удостоверился, что любой может сюда зайти и поспать, пока Зов не позовет. Он видел, как люди просыпаются и встают. Без зевания, досыпания и потягивания. Встали и вышли.

Войти в транс не удавалось. Может, это Межуровень так на него действует, а может, стресс и нехватка света. Остались обычные поиски. Два дня, может, три, и он обойдет все, заглянет в каждый закоулок. Будет спрашивать людей и нарисует карту.

Он потянулся под манжету. Там все еще был рисунок от сокамерника. Копия детского рисунка Четок триста лет назад.

* * *

Взять резиновую прокладку с верхней полки, надеть на пластиковый штифт, вставить в металлическое отверстие и повернуть вправо до щелчка. Взять резиновую прокладку с верхней полки, надеть на пластиковый штифт, вставить в металлическое отверстие и повернуть вправо до щелчка. Взять резиновую прокладку…

* * *

Он стоял на середине пассажа и разглядывал руки. Три пальца на левой покрыты черным налетом, правая была в мелких царапинах. Он не помнил, что случилось.

Голод толкал его в сторону ближайшего компа. Через минуту он стоял, облокотившись на контейнер, и автоматически запихивал в себя следующую порцию склизкой пищи. Человеческая река текла в обе стороны рядом с ним. Неизменно. Свет не становился ярче и не гас, вездесущий гул не становился громче и не утихал.

Он закончил есть и посмотрел вправо — Еремии не было.

Снова! Снова он ничего не помнил. Почему он не знает, как его зовут, почему ничего не помнит и не удивляется этому застывшему времени.

Он резко задышал, а память постепенно возвращалась, словно свет достигал все более глубоких слоев. Это продолжалось дольше, чем в прошлый раз. Процесс прогрессирует.

Марыся…

Он оставил еду и пошел быстрым шагом. Сколько тут людей? Средняя продолжительность жизни в таких условиях должна быть короче, чем Наверху. Двадцать лет? Не больше, чем двадцать пять. Это означает, что население Межуровня не превышает несколько десятков тысяч. В худшем случае не больше ста. Встреча с человеком на такой огромной территории должна быть редкостью. Но тут наоборот. Значит, где-то дальше есть совсем безлюдные регионы.

— Привет, — сказал ему девушка, идущая навстречу.

Он остановился и попытался вспомнить, знает ли ее. Короткие черные волосы, худенькая, лет двадцать.

Ролики в голове закрутились. Девушка в занавеске.

— Привет. — Он тоже улыбнулся.

Сейчас вместо занавески на ней был привычный комбинезон. Даже эта мешковатая одежда хорошо на ней сидела.

— Тоже с работы возвращаешься? — спросил он.

Она развернулась и теперь пошла рядом с ним.

— Мне не нужно работать на фабрике.

— Я слышал, что всем нужно.

— Тот напиток из оранжевой банки подавляет Зов. Когда-то я там работала. Вольф пристроил меня в другое место.

— Ты очень красивая, наверное поэтому. Минутку… — Харпад задумался. — Ты назвала его Вольфом?

— Все его так называют. У меня сейчас лучшая жизнь. Если работаешь на него, то не ходишь на фабрику. Это тут. — Она остановилась. — Я подожду, обещаю. — Она обнажила белые, здоровые зубки. — Сейчас ты должен с ним поговорить.

С кем, хотел он спросить, но оказалось, что уже знал. Повернул голову. Двое лысых уже ждали его у входа. Только сейчас он сориентировался, что стоит возле Крепости.

— Я умею пользоваться ступеньками, — кинул он им.

Но лысые были другого мнения. Их научили ничего не оставлять на волю случая.

* * *

— Уже знаешь, откуда берется кофе. — Вольф снова дымил сигарой. — Знаешь, откуда берется все, что есть Наверху.

Харпад опустил глаза только на мгновение, чтобы собраться с силами.

— Я должен работать на фабрике? — спросил он.

— Несколько дней, самое большее две недели. Все новенькие должны насытиться.

— Чем?

Вольф глубже уселся в кресло.

— НаноБ вытесняет наноID. Это оно приводит тебя на фабрику, на твое рабочее место. Оно отключает сознание. Если у тебя в крови много наноID, Зов нарушается. Мне нужны люди, наполненные наноБ, которые будут работать для меня. А ты будешь моим кодировщиком.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— А тебе не нужно понимать, нужно делать. НаноБ можно кодировать, перепрограммировать. Ты это умеешь.

— Нет.

— Умеешь. Я знаю, на что люди способны. Знаю, что они замышляют. Ты ищешь дочь.

Харпад напрягся. Еремия, вот ты крыса! Вчерашняя минута слабости перед этим гномом, который прикидывался другом, могла сорвать его план.

— Она попала сюда за полчаса до меня. — Он пытался не выкладывать всю правду. — Это естественно, что я хочу ее найти.

— Жизни не хватит.

— Я могу это делать в свободное время.

Вольф покачал головой.

Харпад собрал всю отвагу. Может, он и не был всемогущим, как ему казалось два дня назад, но он точно был нужен. Очень. Иначе Вольф бы с ним не разговаривал лично. Те же самые правила, что и Наверху.

— Элиминация забирает в год не больше чем пятнадцать тысяч человек, — сказал нюхач. — Здесь около ста, ну, ста пятидесяти. За несколько дней проверю всех. Я не знаю, что именно вы хотите от меня, но я обещаю, что это не отразится на работе. Я буду искать ее в свободное время.

— Ты ждешь, что я помогу тебе найти ее? Предоставлю ей лучшую жизнь?

В борделе с другой стороны помоста? Харпад не спрашивал, он предпочитал молчать. Вольф ответил сам:

— Не помогу тебе с поисками дочери. Если веришь в какого-то бога, то молись ему, чтобы судьба оказалась к ней благосклонна. Молись, чтобы там, куда она попала, было так же. Только это ты и можешь.

— Как это… так же? — Харпад беспомощно смотрел на него.

— Потрачу минутку, чтобы объяснить тебе, почему ты никогда не найдешь дочь. Потом не будем к этому возвращаться. Межуровень поделен на зоны. Ты сейчас находишься в одной из них и проведешь тут остаток своей жизни. Затем или умрешь, или присоединишься к старцам и тоже умрешь, только с большими страданиями.

Смех лысых сзади. Откуда они знают, когда должны смеяться?

Значит, Вольф не только не поможет ему найти Марысю, но и сделает это невозможным. Харпад ему нужен, а найти дочь — значит вернуться Наверх. Остальное можно додумать.

— Если пойдешь довольно далеко на север или на юг, попадешь на баррикады, — продолжал Вольф. — Если попытаешься их пройти, будешь убит. За баррикадами другая зона, к которой ты не принадлежишь. Тут руковожу я, там — кто-то другой. Ты попал ко мне и у меня останешься.

Он выдохнул облако дыма и посмотрел на нюхача с видом, который мог показаться забавным. Мог бы, если бы у Вольфа было чувство юмора.

— Люди после Элиминации не перестают размножаться, — добавил он, засовывая сигару в рот.

Смысл этой фразы доходил до нюхача медленно. Когда он наконец понял, что это означает, то сжался.

— Так выглядит Межуровень. — Вольф повернулся вместе с креслом в сторону террасы. — Всё Кольцо Варшава. Люди Сверху — это редкость, маленькая часть населения. Большинство здесь родились, живут и умирают. Сколько нас тут живет, неизвестно. Многие считали, и у всех разные результаты. Примерно от трехсот до четырехсот миллионов.

III

Левая рука откидывает крышку, правая тянет трос и накидывает его на крюк возле колеса. Щелчок, сделано. Левая рука откидывает крышку, правая тянет трос и накидывает его на крюк возле колеса. Щелчок, сделано. Левая рука откидывает…

Самокат. Розовый самокат для маленьких девочек. Когда-то у нее был такой. Папа подарил. В хорошие времена, когда над головой не царил полумрак, а вокруг, вместо гула, звучала тишина. Когда не было Зова. Она не привыкла к этому и уже никогда не привыкнет. Ни к вечной ночи, ни к басовому гулу неизвестного происхождения. Ни ко всем этим людям, которые могут ее обидеть. На фабрике было еще громче, и каждый день был другой звук. Потому что она каждый день попадала на другую фабрику.

Сколько уже времени прошло? Две недели? Три? Как считать, если вечная ночь мешает подсчетам.

Ей сказали, что она не выйдет с ночного базара, потому что это не ночной базар. Сначала она не поверила. Ждала включения. Ждала, а время неумолимо тянулось. Наконец она поняла, что не время тянется, а день не идет. И не придет. Она примирилась с этим. Не полностью, поскольку врагом мог оказаться любой, а темные закоулки все еще оставались тайной. Она примирилась настолько, чтобы делать что угодно, только не забиваться в угол.

Она была элиминирована, а сюда попадают все элиминированные. Она знала, что такое Элиминация. Сюда попадали бандиты, воры и убийцы — люди такие злые, что даже тюрьма им не поможет. Тогда что тут делает она? Кто-то ошибся и решил, что она вор? Она никогда ничего не крала. Ну раз забрала у одноклассницы мелок того цвета, что у нее не было. Но за это не отправляют в Элиминацию. А мелок и так был наполовину исписан.

Что со школой? Про это она не спрашивала. Поняла, что школы тут не будет. Сначала обрадовалась, а потом… а потом пришел Зов. Хуже, чем школа, значительно хуже. Повторение тех же самых действий, без перерыва, на протяжении многих часов.

Конец работе. Откуда она это знала, хотя не было звонка, как в школе. Она отошла от ленты. В зал заходили новые люди и занимали места тех, кто уже закончил. На ее место встала девочка, ненамного старше нее.

Марыся хотела спросить, откуда она знает, чтó должна делать. Но, естественно, не спросила, только наблюдала. Девочка смотрела строго перед собой. Левая рука откидывает крышку, правая тянет трос и накидывает на крюк у колеса. Щелчок, сделано. Не нужно даже смотреть, это можно делать на ощупь.

Может, Марысю тоже кто-то спрашивал, а она не ответила? Нет, она помнила все с самого начала. Помнила каждый самокат, что сделала.

Она вышла из фабрики просто на помост в десятке метров над уровнем пассажа. Дальше большую часть дороги она шла по ступеням и другим помостам, потом спустилась на землю. Она была голодна, но не хотела брать ужасную кашу из компа. Под комбинезоном она спрятала два тормозных троса от розовых самокатов. Один выменяет на обед для себя, второй отнесет домой.

В свой новый дом.

Нет, поправила она себя, просто домой. Другого нет, тот старый существует только в ее воспоминаниях.

Она немного помнила с тех времен. Обрывки. Большой плюшевый мишка, розовый самокат, поездка в зоопарк, авария на Вислостраде. Она должна помнить больше, потому что когда тебе девять, то не забываешь так быстро. Но она забывала. Что-то тут происходило, потому что она помнила голубое небо так, как помнила милый сон. Туманно.

Забывала.

* * *

Дядя сидел справа, в кресле, сложенном из ящиков из-под пива и куска ламината. Когда она положила на стол тормозной тросик, он закрыл глаза и дотронулся до лба.

— Откуда у тебя это, дитя?

— Забрала с фабрики.

— Ты не можешь выносить трофеи с фабрики.

— Никто не следит.

— Послушай, — он наклонился, и чтобы подчеркнуть важность своих слов, взял ее руки в свои. — Это опасно. Есть люди, которые могут выносить трофеи. Они относят их в специальные места. Для всех других выносить трофеи — смертельно опасно.

— Они не платят мне. — Она пожала плечами.

— Зарплата — это воздух, которым ты дышишь; еда, которую ешь; вода, которую пьешь. Это необычные вещи. А трофеи собирают обычные люди. Те, кто может причинить тебе вред.

Дядя был странным и странно говорил. Элизу посещало много дядь, но только с ним она не закрывалась за металлическими дверями.

— Дело в том, дорогая, — Элиза погладила ее по голове, — что есть люди, у которых есть специальное разрешение на то, чтобы брать трофеи. Им не понравится, если они заметят, что кто-то это делает без разрешения.

— Потом они отдают их для общего блага, — добавил дядя.

— Почему не заберут все? — осторожно спросила Марыся.

Дядя покачал головой.

— Дитя, так нельзя. Мы берем только чуточку. Столько, сколько необходимо. Предназначение этих предметов в другом месте.

— Я даже знаю где. Недавно этим пользовалась. — Элиза показала головой вверх. — Не задумывалась, откуда оно берется.

Она дотронулась до своих волос и критически к ним присмотрелась.

— Мне не хватает шампуня, — заявила она. — Не хватает всех этих вещей.

— Я видела шампунь на прилавке, — вмешалась Марыся. — В белой бутылочке.

— Разбавленный водой, а стоит столько, что нужно работать целый цикл.

— Выменяю на что-то, — предложила Марыся. Сегодня она обменяла тросик на пачку печенья, половину съела по дороге. Она размышляла, что сделать со второй половиной.

Элиза только покачала головой.

— Уже никуда не выходи, — попросила она.

У Марыси и так на это не было сил. Она положила на стол остальное печенье и пошла к себе, то есть в нишу, что заменяла ей комнату, а несколько тряпок — кровать. Там была еще маленькая полка, на которой она держала все свои сокровища, найденные или позаимствованные на фабриках. Самым важным был мохнатый мишка-брелок. Она организовала себе этот уголок, как могла.

Весь дом выглядел так же. Втиснутая между двух столбов кабинка, в которую можно попасть из бокового коридора. Даже не столбы; то, что она называла домами, на самом деле было строительными лесами. На них стояла вся Варшава. Их дом был, как у всех: кто-то сделал его из хлама и умер, потом кто-то другой подправил и тоже умер или переселился. Элиза попала сюда незадолго до Марыси. Она спала в нише, за дверями из куска бляхи. Закрывала эти двери, только когда приходил дядя, но не этот дядя. Этот дядя приходил поговорить. Наверное, он был слишком старым для чего-то другого, а может не хотел. Иногда он приносил что-нибудь, иногда что-то ремонтировал, однажды приделал полку для сокровищ в нише Марыси.

Элиза не работала. И Марыся знала почему — Элиза не чувствовала Зов. Дядя сказал, что это из-за беременности. Только откуда этот Зов знал про беременность, если сама Элиза о ней не знала? Теперь-то уже знала, ей дядя сказал.

Они старались говорить шепотом, но она их все равно слышала. Их не могли заглушить даже люди, проходящие по помосту рядом. Она видела их силуэты в щелях стен; она могла отличить тех, кто шел по Зову, и тех, кто был уставшим после работы, и тех, кто просто шел вперед.

— Не получится вернуться, — прошептал дядя. — Каждый, кто сюда попадает Сверху, думает об этом какое-то время. Эта одержимость со временем проходит. Чем быстрее, тем лучше. Ты где-то слышала о культе Проводника? Это бред!

Элиза закрыла лицо руками. Светлые волосы упали ей на плечи.

— Я заслужила это. Знаю.

— Это тоже не поможет. Думай об этом, как о новой жизни. У нее есть минусы и плюсы.

— Плюсы? Есть какие-то плюсы?

— Ты не болеешь. Разве не плюс? Не толстеешь и не худеешь. Полная охрана здоровья.

— Разведение скота, скорее.

— Называй, как хочешь. Это твоя новая жизнь. Ты не изменишь этого, но можешь улучшить.

— Шампунь бы ее улучшил, — Элиза откинула волосы. — И еда тут паршивая. Я не привыкну к ней.

— Каша содержит все, что нужно организму.

— Видишь? Говорю, откармливают скот.

Дядя вздохнул и поднялся.

— Поговори с малой, чтобы она не брала трофеи, — он открыл двери. — Это плохо кончится.

* * *

Она наблюдала, как руки выполняли неизвестные ей действия. Информация текла через ее голову и управляла ею. Она не знала, откуда она там бралась. Она могла бы ей помешать, если бы захотела. Она даже непроизвольно мешала, если пробовала сосредоточиться на этих действиях. Это происходило само собой, как будто от скуки, когда она невольно крутила в руках ручку. Выходило, пока было непроизвольно. Когда она на этом сосредоточилась, вращение теряло ритм, ручка падала.

Когда об этом думаешь, вращение ручки теряет смысл.

Она теряла ритм, поэтому закрывала глаза и думала о Варшаве. Голубое небо, ветер, зеленая трава. Добывать что-то большее из омута памяти становилось все труднее. Это как решать трудную задачу по математике. Разум пытался заняться чем-то другим, приятным.

Когда она открыла глаза, ее руки накладывали пробки и накручивали крышки на тюбики с кремом.

Возможно, никто не заметит, если в конце цикла не хватит одного тюбика? Она обменяет его потом на шампунь.

Время немилосердно тянулось, пока не пришел конец. Что-то отпустило, ослабило нематериальную хватку — как облегчение после снятия узкой обуви. Марыся отошла от транспортерной ленты, но не вышла из зала. Место заняла девочка ее возраста, вся грязная, с растрепанными волосами.

— Извини. — Марыся подошла к ней. — Откуда ты знаешь, что делать?

Та не ответила, делала, что надо.

Марыся никогда так себя не вела во время Зова. Хотя ее никто никогда ни о чем не спрашивал. А может, спрашивал, только она этого не замечала? Нет, скорее, нет. Даже сейчас только она стояла сбоку и наблюдала, как все, без исключения, ведут себя как роботы. Те, кто закончил работу, выходили свободным, механическим шагом. Смена была плавной, продолжалась несколько минут. Одни занимали места других, не задерживая процесс.

Одна из женщин взяла упаковку крема и, совсем не скрываясь, сделала это автоматически, с отсутствующим взглядом. Никто не обратил внимания.

Когда все поменялись, Марыся наконец вышла. Крем под комбинезоном немного мешал ей.

* * *

— Нет, ты не можешь туда идти. Не можешь. Межуровень поделен на зоны. Если ты раз вошла в зону, уже не поменяешь ее. Ты пропитываешься ею.

— Но почему? Здесь нет чипов-ID, нет контроля.

— Ты пропитываешься кодом. В другой зоне он сразу же распознается.

— Каким кодом?

— Тут царит порядок, очень строгий порядок. Его не видно, потому что все происходит в голове. Об этом не говорят, но он есть. Ты тоже лучше об этом не говори.

— Я даже не знаю, о чем мне не говорить. Какой код?

— Код, указывающий тебе, что делать, и запрещающий делать что-то другое. Это происходит в голове.

— Ты говоришь о культуре? Об обычаях и общественных нормах?

— Можешь и так это называть. Когда-то давно это было правдой. Ты знаешь, как живут мурашки? В одной колонии их больше тысячи. Они отличаются по запаху. Если мурашка перейдет в другую колонию, то ее узнают и убьют.

— Мы не мурашки.

— Тут это именно так и выглядит.

— Разведение скота.

— Название не важно. Важно то, что за ним стоит. Ты не можешь оставить эту зону или Межуровень. Ни из одной зоны нет выхода Наверх. Малая спит?

— Спит. Наверное. Она милая, сегодня принесла мне шампунь.

— Это плохо кончится.

* * *

Она уже не тосковала. Ни по маме, ни по небу.

Зов в ее случае был слабым, намного слабее, чем у остальных. Она точно знала, потому что у нее не выключалось сознание. Это была просьба, не приказ.

Она стояла возле конвейерной ленты и складывала что-то, назначение чего не знала. Три разных элемента должна соединить между собой, используя силу. У нее болели пальцы, хотя не прошло и половины времени работы.

И тогда пришло озарение. Почему просто не уйти? Почему не выйти с фабрики? Никто не следит. Она опустила руки. Лента с несложенными деталями проехала дальше. Мужчина, стоящий слева от нее, вставлял в этот предмет следующий элемент. Когда он потянулся за первым несложенным предметом, остановился. А вместе с ним и вся лента. Он посмотрел на Марысю, а она ощутила холодную дрожь. Из его глаз смотрело что-то чужеродное.

Еще немного, и она бы вернулась к работе. Однако в этот момент в зал забежала девочка, может лет шести, и сразу же приступила к работе. Лента запустилась.

— Эй ты, — закричала Марыся и подошла к ней. — Откуда знаешь, что делать?

Она схватила ее руки. Лента остановилась, после чего девочка вырвала ладони и вернулась к работе. В этот момент на ее лице отразилась гримаса боли.

Марыся не хотела больше рисковать. Она вышла с фабрики.

Она знала, что никогда больше не должна будет работать.

* * *

Уже было заметно округлившийся живот, значит, дядя был прав. В последнее время он реже приходил. Вместо него все чаще приходил Реведа, но они уже не закрывали металлические двери. Разговаривали шепотом. Думали, что Марыся спит. Обычно она не спала, слушала.

Она не любила его и даже не могла сказать почему. Может быть потому, что он приходил вместо дяди? Приносил ей сладости, также кое-какие вещи для Элизы. Но, несмотря на это, он казался ей неприятным.

Но это был не его ребенок. Марыся знала о детях достаточно много. Элиза была беременна, когда попала в Межуровень. А это значит, что отец остался Наверху и даже не узнает, что является отцом.

— Ты зациклилась на своем раскаянии. — Реведа встал. Он всегда вставал, когда собирался долго говорить. — Гиперпревентивность не проектировалась как справедливая система, она должна была быть просто эффективной. Как военный трибунал. Наказываешь пятьдесят подозреваемых, чтобы не ушел один виновный. Ты думаешь, что знаешь правила начисления пунктов ПО? Ты пришла к выводам, что если тебя элиминировали, то ты это заслужила? Нет, это не так работает.

— Сядь, малая спит, — тихо попросила Элиза. — Я сделала много плохого в жизни, — добавила она шепотом, когда он усаживался. — Я никого не убила, никого не ограбила. Но не это важно. Моя жизнь последние несколько лет была ложью. Я обманывала всех, кого могла.

Реведа взял ее за руку.

— В прошлой жизни я был адвокатом. Эта профессия с очень низким риском Элиминации, одним из самых низких. Адвокаты служат закону, в этом суть их профессии. Элиминация не должна их касаться. Однако я здесь. Ничего особенного не произошло, кроме того что я начал работать на человека, преданного Делу.

— Делу? Что это такое?

— Они поставили себе цель ограничить гиперпревентивность. Можешь их называть движением сопротивления, подпольного, если хочешь. Сейчас я в реальном подполье только потому, что помогал им. И ты тут по тому же поводу. Ты была ассистенткой Крушевского, а он почти открыто критиковал гиперпревентивность. Это единственная причина, почему ты подлежала Элиминации. Подумай, — он понизил голос еще сильнее, — почему она оказалась тут?

Молчание затягивалось. Из-за стены доносились звуки шагов. Они никогда не стихали.

— У тебя тоже зацикленность, — прошептала Элиза. — Зациклился на Элиминации. Хватит разговаривать, малая спит.

Марыся прикладывала все силы, чтобы не шевелиться.

* * *

Прошло несколько дней. Несколько циклов, так это тут называется. Несколько раз она ощущала Зов. Слабый, как желание пойти за конфетой на кухню; настолько слабый, что она могла противостоять. Это было неприятно, но все же лучше, чем перспектива многочасовой работы возле конвейерной ленты.

Но когда ей становилось скучно, она поддавалась Зову. Это обычное любопытство. Она немного работала и уходила с трофеем. Ее место занимал кто-то другой. Могла его обменять на что угодно с подобной ценностью. Ей потребовалось несколько циклов, чтобы понять, что сколько стоит. Косметика, кофе, сигареты и алкоголь — были самыми дорогими. И тем легче их было сбывать, они не представляли для нее никакой ценности.

Она научилась перемещаться по Межуровню так, чтобы избегать проблем. Умение не выделяться было ключом к успеху. Если притворяться тем, кого ведет Зов, никто тебя не трогал. А те, кого вел Зов, были как машины, настроенные на одну цель — достигнуть места назначения. Попытка их задержать начиналась с драки и заканчивалась борьбой за жизнь. Зов обретал, как говорил дядя, высший приоритет. Это означало, что остановить такого человека было невозможно. Поэтому, когда она прикидывалась кем-то таким, все было хорошо. На практике все сводилось к тому, что она смотрела в землю и создавала впечатление отстраненности. Даже отморозки обходили тебя стороной, если не видели в тебе лакомого кусочка.

Но было еще кое-что. Обычные люди следили за порядком и не позволяли делать… плохие вещи. Плохие в понимании Марыси. Мелких краж практически не было. Один раз она видела новенького, такого, что только что прибыл Сверху. Он пытался украсть печенье с прилавка: был голодным. Возле него сразу же оказалось восемь или девять человек. Потолкали его, чтобы запомнил, забрали печенье и провели к компу. Выглядели они при этом так, как при Зове, словно что-то ими управляло. Когда они закончили, к ним вернулась власть над телами.

Сначала она думала, что от лысых амбалов лучше держаться подальше. А потом поняла, что именно они поддерживают тут порядок. Это от них убегали те, кого она пыталась избегать.

Пока не узнала, что означает — поддерживать порядок.

* * *

Слабый Зов во второй раз привел ее на ту же фабрику. Раньше такого не случалось, но она не жаловалась. Шоколадная фабрика была ее любимой. Ее определили на упаковку. Двадцать плиток шоколада складывали в картонные коробки, которые нужно заклеить — информация сама, непрошеная, появилась в ее голове. Она заклеила несколько коробок, думая о том, повредит ли кому-нибудь то, что в одной коробке будет девятнадцать плиток. А почему бы не забрать всю коробку?

После неудачных попыток спрятать коробку под комбинезоном Марыся просто вынесла ее в руках. Не лучшая идея.

Она увидела его, когда он был уже очень близко — гора мускулов бежала навстречу. Не сомневалась, что он направляется к ней. Побежала в сторону, инстинктивно выбирая самые узкие проходы. Однако лысый везде проходил. Вот что имел в виду дядя!

Шоколадки выпадали из коробки, помечая ее след. Она подумала выкинуть их. Дистанция все сокращалась. Она постоянно оглядывалась, но перестала, когда увидела его взгляд. Его вел Зов. И она была его целью. Поэтому она просто бежала, переворачивая все, что попадало на ее пути. Она слышала крики продавцов и тех, кто не успел отскочить перед лысым. Он налетал на людей, отпихивал в сторону, как мчащийся грузовик. К счастью, его это тормозило.

Перед глазами пронеслась вся жизнь, точнее те обрывки, которые она еще помнила. От Варшавы ей осталось только лицо мамы и голубое небо. Остатки воспоминаний заполнил Межуровень. У нее не было сомнений, что, если лысый ее схватит, это будет конец. Конец всему. Она знала, как обстоят дела — тут ни у кого не было второго шанса. Но… за шоколадки? Нет, не только за шоколадки! За все, что она успела вынести. Дядя был прав.

Она задыхалась. Свернула в следующий проход, перевернула за собой столик с чем-то, даже не заметила с чем. Лысый бежал в нескольких метрах от нее. Он тяжело дышал, теряя время и энергию на поворотах. Поэтому она сворачивала, когда только могла. Но когда девочка свернула в широкий пассаж, то каждый следующий поворот на открытом пространстве только уменьшал дистанцию. Ее сердце было где-то в горле. Она бежала так, как будто от этого зависела ее жизнь, хотя именно так и было. Она много бегала, делая это каждый день, обычная прогулка — пустая трата времени.

Пальцы скользнули по ее плечам. Она ускорилась, но уже появились черные точки перед глазами. Звуки стали приглушенными, угол обзора сузился, а ноги ослабли. У нее больше не было сил бежать. Ей уже было все равно. Главное не бежать дальше. Она упала.

Не было сил встать. Не было сил ни для чего. Это был конец.

— Я больше не буду…

Лысый остановился в нескольких шагах от нее. Он тяжело дышал, глаза налились кровью, лицо покраснело от напряжения. Вместо того чтобы схватить беглянку, он упал на колени и тяжело повалился на землю. Марыся приподнялась на локтях. Пот стекал по ее лицу. Лысый лежал в нескольких шагах от нее. Продавцы вышли со стаканами и мисками и начали поливать его водой. У них был тот же отсутствующий взгляд. Вода испарялась на перегревшейся горе мышц.

* * *

— Они придут за тобой.

Марыся открыла глаза. Рядом с ее нишей сидел дядя. Они были одни.

— Придут за тобой, — повторил он. — Если не сегодня, то завтра. Будут тебя искать, пока не найдут.

Она очнулась и поднялась на локтях. Она собиралась проигнорировать Зов и просидеть весь день дома. Ведь лысые могли ее искать.

— Кто? — спросила она автоматически, хотя знала ответ.

Лысые не имели официального названия, хотя были постоянным явлением в Межуровне. Она не помнила, чтобы кто-то о них говорил или называл их.

— Знаешь такую поговорку: ночь темнее перед рассветом? — сказал дядя. — Если сама пойдешь к ним, то ничего тебе не сделают.

— Посижу несколько циклов дома, они забудут.

— Не забудут. Поверь мне, это единственный выход, чтобы избежать наказания. — Он погладил ее по голове. — Они поправят тебе кое-что в голове, и все.

Марыся села на матрасе и свесила ноги. После вчерашнего бега у нее болели икры.

— Зачем? — спросила она.

— Придешь добровольно. Это единственный способ.

* * *

Дядя проводил ее сюда, но не захотел с ней войти. Может, не был уверен, что его план сработает. Когда ей это пришло в голову, было уже поздно уходить. Она сидела вместе с другими на полу, под стеной, за которой что-то происходило, но она не понимала что. Люди входили с минутным промежутком в одни из нескольких дверей. Детей она не заметила.

Лысых тут было больше, чем где-либо в другом месте. Несколько стояло при входе в Крепость, на лестнице, что вела на третий этаж, и в коридорах она насчитала около пятнадцати. Двое следили за лестницей, по которой она вошла. Она даже не собиралась проверять, выпустят ли они ее. Сейчас единственным способом выбраться отсюда было пройти через одно из помещений за стеной.

Нет, дядя не привел бы ее сюда, если бы подозревал, что она пострадает.

Никто не вызывал следующего. Тот, кто должен был войти, просто это знал. Когда пришла ее очередь, она тоже это ощутила. Подошла к третьим дверям. Это была информация, внушенная Зовом. Она нажала на ручку и молча зашла.

В небольшом помещении стоял только один стул, а стены были звукоизолированы для спокойствия. Всё, включая пол и потолок, было оббито мягкими коврами. Даже двери. Марыся аж задохнулась от удивления. Она находилась в самом тихом месте в Межуровне.

Мужчина среднего возраста посмотрел на Марысю.

— Первый раз, — сказал он.

Показал ей на стул, хотя это было не обязательно, она и так знала, что должна делать. Она села, он приблизил руки к ее голове. Тогда она впервые увидела цифры. Нет, правильнее было бы сказать, она их почувствовала. Закрыла глаза. Ряды чисел текли от рук кодировщика к ее голове. Она не знала, зачем он держал так ладони, ведь это не имело никакого значения.

Что-то внутри нее бунтовало против цифр, хотя она понимала их, знала, для чего они нужны. Они должны были убедить ее брать трофеи и нести в нужное место. Ничего подобного! У нее есть свои цифры, и она не хочет чужих! Она собрала их все и выбросила в никуда. Тогда пришел шок. Не материальный, хотя она так его ощущала. Сорвалась со стула. Ошеломленный кодировщик встал с пола. Минуту он приходил в себя. Посмотрел на Марысю с удивлением и с испугом.

Она сорвалась с места, открыла двери с противоположной стороны помещения и выбежала.

IV

Тот, кто положит этому конец, уже прибыл сюда, причем не сегодня. Он был здесь слишком долго, его личность все еще оставалась тайной. Порой его след казался четким, а порой исчезал надолго. Не идентифицированная угроза, бомба, которая может взорваться в любое время. Он скрывался в тумане. Он мог быть совсем рядом, невидимый. Несколько раз его почти удалось схватить. Почти.

Все имеет свое начало и конец. Но это не значит, что не нужно пытаться оттягивать конец как можно дольше.

Вольф погасил сигару.

* * *

Стробоскопы в плавных и точных движениях машины наносили дрожащие полупрофили Николая Коперника. Машина производила деньги, бумажные банкноты. Листы бумаги проезжали через очередные оборачивающиеся, двигающиеся модули. После прохождения каждого астроном все больше напоминал себя. Бумага собиралась в стопку, на которую ритмично опускался штемпель. Даже земля дрожала.

Харпад ждал, пока стопка будет соответственно толстой, и нажимал кнопку, останавливающую штемпель. Бумс! Ровные светлые кирпичики падали в большую узкую емкость с мутной водой. Там распадались на отдельные банкноты и с быстрым течением плыли к ситу. Дальше за круглым стеклом тысячи мятых бумажек кружили в урагане горячего воздуха.

Гудящая конвейерная линия заканчивалась большим контейнером из толстой стали. Туда людям нельзя было входить. Внутрь вела труба, в которую с шумом залетали деньги. Не было других отверстий, то есть дальнейший процесс проходил на уровень выше.

Двадцать человек, и еще двадцать, стоящие за спинами первых двадцати. Те сзади просто стояли. Следили? Зачем, если тут только машины? Машины из стали и органические машины, управляемые наноБ в крови.

Следящие тоже были машинами.

Харпад выключался, сознание быстро уходило. Он не был властен над собственным телом, но в голове все еще кружились мысли. Реконфигурация. Это слово лучше всего описывало процесс, который наступал в его теле уже… Как давно? Уже неделю — точно. Может, две. Он потерял счет времени. Постепенно исчезали известные функции наноID, а на их месте появлялись новые, еще неизвестные, неназванные.

Реконфигурация заглушала наноID, позволяла отключить его и заменить чем-то другим. А может, просто перепрограммировать? Или в еде было другое, новое наноБ? Сова мучился столько лет, чтобы убрать из своей крови наноID, а достаточно было просто попасть сюда, чтобы дело решилось быстро и эффективно.

* * *

Он с удовольствием проглотил первую ложку. Когда-нибудь он привыкнет к металлическому вкусу и даже перестанет замечать его.

Нет, он не хочет привыкать. Он ни к чему не хочет привыкать. Не может себе этого позволить! Когда реконфигурация дойдет до конца, он потеряет соединение с g.A.I.a., а вместе с этим и все свои способности. Станет обычным элиминированным, который останется здесь навсегда. Что-то нужно было придумать. Насыщение может длиться две недели, может и дольше. Есть еще время.

Он ел в одиночестве, окруженный людьми. Тут не было друзей, не было знакомых. У него их вообще не было, разве что знакомыми можно было назвать Вольфа и его одинаковых лысых солдат. Он попал в Межуровень недавно, а людей вокруг было слишком много. В конце концов, ему это было не нужно. Цель только одна. Нужно было сделать карту и систематически искать…

— Устал?

Еремия. Да, вот его знакомый. Точно не друг.

— Я печатал деньги, — задумался он. — Или это было вчера?

— Это без разницы. Доешь и пойдем. Есть работа.

Взгляд Харпада направился куда-то над головой Еремии.

— О нет, приятель. — Старик покачал пальцем. — Мне не нужны поправки. А вот другие заждались.

Харпад случайно скинул миску с недоеденной кашей. Хлюпнуло на штанину. К еде уже подбирался крысопес. Харпад отскочил. У него были трудности с привыканием к чему-то, что двигалось и не было человеком. Или машиной. Сама концепция существования животных казалась ему странной.

Еремия шел медленно, шаркая ногами. Харпаду стало его жаль. Интересно, если бы не этот старик, он вообще ходил бы кодировать? Что делал бы Вольф, если бы кодировщик не появился? Работники ждут, кодировщик не приходит. Что тогда?

Они уже шли по ступенькам, разговоры не имели смысла. Пока есть Еремия, кодировщик придет.

Маленькая комнатка с звуконепроницаемыми стенами, стул кодировщика, снаружи столпотворение ожидающих. Это напоминало очередь к знахарю. Он видел когда-то нечто подобное в архивных фильмах до Перемен. Но тут никто не болел. Люди были бинарными машинами. Или жили, или умирали. Не было болезней, потому что наноБ могло все вылечить. Здоровые зубы, здоровая кожа, здоровое сердце, здоровое все. А если наноБ не могло вылечить человека, оно его отключало. Быстро и безболезненно. Единственные болезни, которые появлялись в Межуровне, это болезни разума.

Еремия исчез, как всегда. Неважно, Харпад и так знал, что ему делать. Или не знал, но и так это делал. Ему не надо было никого касаться и закрывать глаза. Не нужно было даже сюда приходить. Он был здесь, чтобы придать ритуалу серьезность. Люди подходили, садились перед ним, он клал руки им на голову, закрывал глаза и присматривался к зеленым цифрам, которые кружили над их головами. Когда он закрывал глаза, люди исчезали. Цифры — нет. Может, закрытие глаз помогало? Он не знал, что делал. Однако его работа была эффективной. Он всматривался в эти цифры, переставлял и прекрасно знал, когда не нужно больше переставлять, потому что работа окончена. Так, как и сказал Вольф: «Тебе не нужно понимать, только делать». Он сказал это неделю или две назад.

Харпад был одним из более десятка кодировщиков. Все работали на Вольфа и были опорой его власти. Цель кодировки была проста. В конце работы на фабрике каждый закодированный человек должен был принести трофей — последнюю вещь, над которой работал. Делал это как будто во сне, неосознанно. Банку напитка, пачку кофе, ботинки. Что бы это ни было, оно попадало к Вольфу. Мелкое изменение в коде, которого не понимал ни один кодировщик. Но это работало, хотя со временем эффект ослабевал, и кодировку нужно было повторять.

Закодированные были добровольцами, им платили за работу. Они не могли оставлять трофеи себе, но получали за него бумажные деньги. Харпад их тоже получал, причем лично от Вольфа. Как и другие его коллеги, он получил комнату в Крепости и доступ к клубу на другой стороне пассажа. Там он тратил бумажные деньги.

В тот день Вольф был вымотанным. Ему не хватало энергии. Выглядел, как будто от волнения прибавил несколько лет. Он сидел сгорбленный, сигара тлела в пепельнице, а не в его губах. Молча он протянул Харпаду пачку банкнот и развернулся в кресле в сторону террасы.

Откуда он берет деньги? Фабрика денег была единственной, откуда нельзя было ничего вынести. Любопытство быстро прошло.

Харпад вышел.

Он мог пойти просто к себе в комнату, а мог повернуть вправо — к подвесному мосту и клубу. Он сомневался. Спать не хотелось, но общества для попойки ему тоже не было нужно. Он посмотрел влево, где перед ним открывался третий вариант — ступени, ведущие к выходу из Крепости.

Он спустился и прошел мимо двух лысых солдат. Они его знали, потому не трогали. Медленным шагом он пошел через всегда оживленный пассаж, и его вдруг охватило ощущение, что это его мир, к которому он принадлежит, как будто бы он провел здесь уже много лет. А может, он родился и вырос здесь? Может, небоскребы, полицейские, сенсорные панели, машины, ночи и дни — может, все это ему только приснилось?

Он сел на низкой лавке и вытащил из рукава пачку сигарет. Было очень приятно так просто сидеть, курить и смотреть на проходящих мимо людей. Когда тебя ничего не заботит.

Девушка в занавеске села рядом. Теперь на ней была не занавеска, а комбинезон, который носили почти все. Она ему нравилась, они встречались всего несколько раз. Может, она станет его другом?

— Привет. — Она протянула ему маленький продолговатый предмет.

Банка была замотана в ткань. Он выбросил недокуренную сигарету на землю, открыл банку и сделал глоток. Напиток был сладким, пенился во рту. Знакомый вкус. Откуда он его знал?

— Вспомнил? — спросила она.

* * *

Кончик ручки двигался в миллиметре от бумаги. Короткие пухлые пальцы бухгалтера тренировались в этом годами. Глаза за толстыми стеклами очков задерживались на каждой цифре, а цифры складывались в его голове в числа, в ряды чисел, в анализы и прогнозы. Больше ста строк на каждой странице, больше трехсот символов в каждой строке. Больше шестидесяти тысяч символов на раскладке. Имена, фамилии, приход, категории трофеев, выплаченные вознаграждения.

Плавные движения ручки, а минутой позже кончик остановился. Дрогнул и начал возвращаться к только что проверенным цифрам.

Он не мог проговорить на память всю книгу, но последние несколько страниц — с точностью. Именно они были важны. Все остальное имело только архивную ценность. Бухгалтер не помнил, был ли он когда-либо вынужден возвращаться дальше чем на десять-пятнадцать страниц. Сейчас он вернулся только на одну, чтобы проверить, все ли сходится. Он обернулся и начал барабанить по клавиатуре компьютера. Он редко это делал, все у него было в голове. Компьютером он пользовался только тогда, когда попадалась ошибка.

Клацанье клавиатуры накладывалось на монотонный гул Межуровня и приглушенные звуки развлечений из клуба с другой стороны от пассажа.

Клацанье оборвалось, и бухгалтер выровнялся на подушках и сказал:

— Нехватка.

* * *

Руки двигались автоматически, а сон не приходил. Человек слева подавал ему круглый предмет, заданием Харпада было воткнуть металлический треугольник в середину и передать его дальше. У него было время думать, но мысли кружились в голове, и он не мог собрать их и упорядочить. Это было неприятно.

Ногти ломались от выполнения этой работы в течение нескольких часов. Зов не утихал. Он притягивал обещанием награды, а награды не было. Как всегда, оставались только боль в теле и понимание, что все вокруг спят, пребывают в бессознательном состоянии. Хорошего названия для этого так и не появилось. Руки болели от вчерашнего скручивания непонятных элементов. Важно, что работа каждый день была разная, вчерашние раны должны были затянуться, потому что новые появлялись в новых местах. Кто-то где-то думал об этом… Что-то где-то думало о том, чтобы у ногтей на его руках было время отрасти.

Круглый предмет лежал в руках, как будто был создан именно для него. Прикосновение эластичной поверхности пробуждало память, оживляло хаотические воспоминания. Харпаду не нужно было смотреть, чтобы правильно выполнять простые действия. Но он посмотрел. Он вставил еще один треугольник в середину и посмотрел вниз. Замер.

Он держал в руках автомобильный руль с треугольным логотипом Триумфа.

* * *

Он мог пойти прямо в свою комнату или повернуть вправо, к подвесному мосту и клубу. Не хотелось спать, но пить тоже не хотелось, несмотря на то, что у него были деньги на алкоголь. Он смотрел влево, где перед ним открывался третий вариант — ступени к выходу.

Он спустился в самый низ и повернул на всегда оживленный пассаж. Гулял, думая о том, что чувствует себя здесь как дома. А ведь он провел тут всего несколько дней. Он прошел знакомый прилавок со сладостями, магазин, где можно было выпить чай, купил сигареты и посмотрел на приготовления к боксерскому поединку. Вокруг ринга, обозначенного четырьмя палками и шнурком, собиралась толпа, а борцы разогревались под надзором тренеров. Букмекер в натянутом на комбинезон пиджаке и мятой шляпе предлагал делать ставки.

Харпад не собирался тратить деньги на заранее купленный бой, в конце концов, он все равно в этом не разбирался. Прошел дальше, сел на трубе и закурил. Это очень приятное чувство, когда ты ничего не должен, просто смотришь на людей, которые тебя даже не замечают.

— Привет. — Девушка в занавеске улыбнулась ему. На ней уже не было занавески, только обычный комбинезон.

— Привет, — ответил он. Она ему нравилась, хотя они встречались всего два-три раза.

Она дала ему продолговатый предмет. Банка была замотана в ткань. Он выбросил недокуренную сигарету в сторону. Открыл банку, зашипел газ. Он сделал небольшой глоток. Сладкий напиток был знаком ему, без металлического привкуса.

— Вспомнил? — спросила она.

* * *

Он не знал, должен ли обойти стол или встать за ним. Не знал, что сделать с руками, охотнее всего мял бы шапку в ладонях. Здесь никто не носил шапки, поэтому только нервно щелкал пальцами. Раз или два погладил лысую голову. Он уже был когда-то в этом месте, в первый или во второй день, разузнал об этом, поспрашивал. Он всегда был хитрым, всегда быстро узнавал, с кем стоит налаживать связи. И заключил с ним сделку. Тогда это было предложение. Сегодня — угроза. Очень быстро оказалось, что сделка была односторонней, если не сказать рабской.

— Это длится уже двадцать пять циклов. — Вольф медленно выдохнул дым.

— Я не знаю почему.

— Не имеет значения. — Еще одно маленькое облачко. — Мы заключили сделку.

— Когда я стараюсь…

— Тебе не надо стараться. Приноси трофеи.

* * *

Харпад не был сонным, но и не хотел алкоголь. Вышел из Крепости и позволил вечно спешащей толпе Межуровня поглотить себя. Ему было хорошо здесь. Анонимно. Удивительно, как немного времени прошло с тех пор, как он покинул Варшаву, а он уже так мало помнил о том, что было Наверху.

Сел на теплой трубе вентиляции и закурил сигарету. Почему ему раньше не пришло в голову, что можно просто так выйти, сходить куда-нибудь и посвятить несколько минут жизни ничегонеделанью. Он присматривался к людям, и внутри него царило спокойствие.

— Привет. — Девушка улыбнулась ему.

— Привет.

Он предложил ей пачку сигарет, но она покачала головой. Она нравилась ему, хотя они виделись всего два или три раза. Но, несмотря на это, у него было впечатление, будто они знакомы очень давно.

Она подала ему банку, замотанную в ткань. Он выбросил и затоптал наполовину выкуренную сигарету. Из-под серого материала виднелась оранжевая поверхность банки. Что было внутри? Он открыл банку, понюхал и немного выпил. Напиток был сладким и пенистым. Он откуда-то знал этот вкус.

— Вспомнил уже?

* * *

Алкоголь был радостью жизни, позволяющей забыть обо всем, даже о визите в Крепость Вольфа. Он переживал об этом после каждого пробуждения. Потом шорох банкнот превратился в звяканье стекла, и все заботы исчезали в море алкоголя. И так каждый день. Это была красивая жизнь. Без голубого неба над головой, ну и насрать. Чего еще можно было желать? Не помнишь тяжелой работы, спишь во время нее или забываешь, и никто не имеет к тебе претензий. Чувствуешь усталость, твой организм, твои мышцы ее чувствуют, но сознание остается нетронутым. Достаточно чистым для того, чтобы уметь развлекаться. В море алкоголя. А что еще остается, когда нет неба над головой?

Край сумочки с деньгами был пришит над бедром. Не привязан, а именно пришит, как у всех. Это в определенной степени гарантировало безопасность. Непробужденных никто не трогал, потому что каждый сам через половину или четверть цикла будет непробужденным. Правовой обычай. Срабатывал часто, но не всегда.

Уже несколько дней в пассаже было больше лысых солдат, они кого-то искали, не обращали внимания на мелкие кражи.

Для тех, кто крал у непробужденных трофеи или деньги, был особый круг ада. Несмотря на это всегда находились те, кто хотел перехитрить систему.

Трофеи он отдавал еще во сне. Тогда получал за них оплату. Независимо от того, что приносил, получал тысячу злотых, одну банкноту с Коперником. Это мог быть никому не нужный предмет, а мог стоить целое состояние. В этом заключалась справедливость, ведь никто не знал, что будет производить в следующем цикле.

Единственным следом после принесенного трофея были деньги в сумочке. В памяти следов не было.

На этот раз не было и денег. Пальцы потянулись в сумочку, но там было пусто. Он нервно потер лысину.

— Я завтра заплачу.

Бармен беззлобно посмотрел на него.

— Вчера ты говорил то же самое.

* * *

Он опирался на металлический столб и курил. Наблюдал за людьми, которые проходили в обе стороны. Он был тут всего пару дней, не больше двух недель, а уже мог отличить тех, кого манил Зов, от тех, кто словно потерянный возвращается с фабрики. Те, у кого сегодня был выходной, передвигались иначе. Не все под влиянием Зова спали. Часть шли, пытаясь еще решить свои дела.

От толпы отделилась девушка с черными волосами. Он знал ее, она даже ему нравилась, хотя они встречались всего несколько раз. Он улыбнулся ей, инстинктивно пригладил волосы и поднял руку в приветствии.

— Привет, — бросил он. Хотел угостить ее сигаретой, но вспомнил, что она не курит.

— Привет. — Она сунула руку в сумку на плече. — У меня есть что-то для тебя.

Банка со сладким напитком, подумал Харпад. Когда девушка достала завернутую в ткань оранжевую банку, он нахмурился.

— Я, наверное, провидец. — Он выкинул недокуренную сигарету. — А ты очень заботливая.

— Выпей. Это поможет.

Он открыл банку, с шипением поднялось маленькое облачко газа. Он знал, каков этот напиток на вкус, до того как поднес банку ко рту.

— Вспомнил уже?

* * *

Маленький человек с мешком на голове вырывался от двух лысых амбалов. Махал ногами в воздухе, упирался, но это ничего не могло изменить. Они скорее несли его, а не вели, его сопротивление не доставляло им неудобств. Они с тем же успехом могли нести мешок картошки. Люди во всем пассаже шли в одну сторону. Некоторые несли стулья, другие — лестницы или что-нибудь, что позволило бы им лучше видеть экзекуцию.

Они уже приближались, были почти на месте. Под Крепостью построили трибуну из контейнеров, столов, и непонятно чего еще. Возбужденная толпа заняла все места и выкрикивала какие-то малопонятные слова. С середины убрали мусор, смели слой пыли и грязи, открывая большой круглый люк, накрытый ковром, а его ярко-голубой цвет страшно контрастировал со всем вокруг. Несколько факелов освещало арену.

Солдаты Вольфа поставили человечка с мешком на голове с другой стороны люка, посреди круга света. Он встал на колени, потянулся руками к мешку. У него не было шансов развязать этот узел, что он понял спустя несколько минут безрезультатных стараний. Он сел на землю и тяжело задышал.

Толпа густела, люди толкались, пока каждый не занял свое место, которое удалось отвоевать. Постепенно наступала невиданная на Межуровне торжественная тишина, нарушаемая только гулом машин. Все ждали развития событий. Кто-то боролся с нарастающим Зовом, сжимал пальцы на краю скамьи, а пот выступал на лбу.

На арену важной походкой поднялся высокий худой человек в ярко-голубом плаще. Палач. Он посмотрел вверх. Из выставленного на террасу кресла Вольф наблюдал за всем в полном молчании. Он не должен был ничего говорить. Все было решено и проходило согласно установленному заранее порядку.

Палач поднялся на возвышение и посмотрел на приговоренного.

— Ты обманул доверие, — сказал он удивительно сильным голосом. — Присвоил себе то, что принадлежит всем.

Четверо солдат вышли на арену с металлическими ключами в ладонях. Они опустились на колени возле люка, вставили ключи в углубление и одновременно провернули. И отошли. Просвистел воздух, выходящий снизу, а люк дернулся с громким ударом старых механизмов и начал медленно открываться на массивном завесе. Задрожала земля, зашуршал песок. Из темноты повеяло сухим холодом.

Дети сидели, вцепившись в мам, и широко открытыми глазами всматривались в пасть люка. По толпе прокатился шепот, который стал постепенно превращаться в одно слово.

По знаку палача один из солдат перерезал шнур и сорвал мешок с головы приговоренного. Маленький лысый человечек заморгал испуганными глазками. Он ничего не говорил, не перечил, не защищался. Не мог — рот был завязан тряпкой. Он огляделся и сорвался с земли. Хаотичные, возобновляемые раз за разом попытки побега не имели шансов на успех. Снова и снова один из лысых амбалов движением руки, как будто нехотя, швырял его на землю. Наконец они схватили его под руки. Он обмяк и поддался.

Тысяча ртов скандировали:

— На-ка-зать! На-ка-зать! На-ка-зать!

Над отверстием собиралась влага. Нестабильная форма облачка, казалось, оживает в свете факелов.

Палач поднял руки, и толпа моментально замолчала.

— Ты воровал у жителей, и за это есть только одно наказание! — проговорил он. — Неизбежное и окончательное. Наказание сброса. У тебя нет оправданий! Нехватка — это нехватка!

Солдаты подняли его под руки и поднесли ближе к отверстию. Он беспомощно болтался, свесив голову набок.

— Наказание есть наказание!

Солдаты подняли его над отверстием. Подождали немного и отпустили.

Тишина длилась, и все еще не было слышно звука падения. Наконец люк начал закрываться. Палач встал над люком и сказал:

— Житель Яцек Липняж за свои проступки был сброшен и никогда уже к нам не вернется.

Люк захлопнулся.

* * *

Он выкурил уже вторую сигарету, нервничал из-за наказания, которое только что видел. И даже не потому, что этот маленький лысый человечек казался ему знакомым. Харпад странным образом подозревал, что это произойдет. Он никогда раньше не видел сброса, ведь он тут был всего пару дней, но хорошо знал, как это должно выглядеть. Этот маленький человечек обманул Вольфа, а закон Вольфа — это единственный закон Межуровня, потому наказание здесь неизбежно и неотвратимо. Никаких судов, защитников, доказательств, совещаний. Достаточно желания Вольфа — и сброс.

Нет, Харпад нервничал, потому что чего-то ждал. Он сел на трубе, чтобы отдохнуть, и не мог успокоиться. Что-то должно было случиться, но он не знал, что именно. Понимал только, что должен был там сидеть и ждать, пока что-то произойдет.

Появление девушки принесло ему частичное облегчение. Значит, это ее он ждал? Он не помнил, чтобы он с кем-то договаривался о встрече. Но помнил, что они встречаются не первый раз. Это было что-то сродни дежавю. Он знал, что она сейчас достанет из сумки оранжевую банку, а он выпьет сладкий газированный напиток.

Он выбросил сигарету и напряженно смотрел, как девушка приближалась.

— Привет, — сказал он, с трудом скрывая беспокойство.

— Привет. — Она присмотрелась к нему с улыбкой. — У меня что-то есть для тебя.

Он протянул руку еще до того, как она достала это из сумки.

Схватил банку, замотанную в бумагу, открыл и начал пить, пена стекала по подбородку. Этот напиток был ему нужен, чтобы восстановить контроль над собой.

— Вспомнил уже? — спросила Марыся.

V

Это был не первый раз, когда он плакал, увидев дочь. Радовался, что нашел ее, забывал, находил ее снова и снова радовался. Его существование определяли двадцатичетырехчасовые циклы, петля цикла односуточных жизней. Они не оставляли следа в памяти. Рождение и смерть сознания, без нарушения целостности тела.

Он прижимал ее к себе, не мог перестать плакать.

— Как долго?.. — спросил он.

Марыся покачала головой.

— Не знаю. Здесь никто не считает время.

Харпад смерил ее взглядом.

— Ты выглядишь лет на шестнадцать.

— В прошлый раз ты говорил, что на пятнадцать, — она засмеялась. У нее были здоровые, идеально белые зубы.

— Я не могу поверить, что ты так выросла… — Он вытер мокрое лицо рукавом. — А скоро снова забуду. Снова будем встречаться как первый раз.

— У тебя все лучше получается. Если бы ты еще не ел это месиво из компа.

— Там есть наноБ, — согласился он. — Когда после работы на фабрике я иду на обед, то ничего не помню. Я нажимаю кнопку. У меня есть деньги, но нажать кнопку проще. Потом я прихожу в себя, возобновляю контроль. Потом иду кодировать для Вольфа.

— А потом мы встречаемся.

— Да… — Харпад вдруг о чем-то вспомнил. — Вольф не должен узнать о твоем существовании. Он похитит тебя, чтобы контролировать меня.

— Я научилась прятаться от лысых, — она пожала плечами. — Знаю, что они меня ищут, чувствую их заранее.

— Когда-то не почувствуешь. Мы должны сбежать отсюда. Если бы ты только приходила раньше и останавливала меня, пока я не дойду до компа, я бы не жрал наноБ.

— Я не могу. Присматриваю за детьми.

Он посмотрел на нее широко открытыми глазами.

— Не моими! — быстро объяснила она и снова улыбнулась. — Это дети Элизы. Она заботилась обо мне, когда я попала сюда. Теперь я помогаю ей. У нее трое, это непросто, хотя мне кажется, что она счастлива. Точно счастливее, чем там, Наверху. Я могу не работать. Я чувствую Зов, но он не очень сильный. Я даже не пью «ВитЭли», как остальные. Могу идти на Зов, могу его игнорировать. Я выбираю то, что мне хочется. Эти банки «ВитЭли» я украла после того, как нашла тебя.

— Это небезопасно… сегодняшнее наказание… Он тоже торговал налево.

— Я знаю. — Она прижалась к нему. — Но без этого ты бы не пробудился.

— У тебя это от меня. — Он погладил ее по голове, но сразу же убрал руку. — Ты знаешь, как я зарабатывал на жизнь? Там, Наверху? Я был нюхачом, проверял ПО людей.

— Я не знаю, что это значит, — Марыся покачала головой.

— Благодаря этому они знали, сколько их отделяет от попадания сюда. То, что ты здесь… — Он опустил глаза. — Это моя вина. Я позволил втянуть себя в одно опасное дело.

— И потому ты попал сюда?

— Я тут… — Он запнулся. Спрятал лицо в ладонях, делая вид, что только трет глаза. — Мы можем уйти отсюда. Хоть сейчас. Я могу открыть вход в Стык, эти охранные роботы нас пропустят. Мы просто вернемся домой.

Марыся погрустнела.

— Мы уже пробовали. Мы прошли через Умиральню, ты не помнишь этого. Врата в Стык не открылись. Ты прикасался к панели, потом бил по ней. Ничего не произошло.

— Слишком мало наноID. — Харпад сгорбился. — Без него ничего не получится. Еще несколько дней, несколько банок «ВитЭли», и я смогу открыть шлюз.

— Дней? — Марыся не поняла этого слова.

— Циклы. Двадцать четыре часа. Помнишь Варшаву? Ночи и дни? Включения и выключения.

— Да. Становилось светло, а потом темно. Когда было темно, нужно было спать. Здесь лучше. Я… мало что помню.

— Помнишь маму?

Марыся нахмурила лоб и посмотрела в сторону.

— Немного.

— Мы вернемся туда. — Харпад обнял ее. — Вернемся. Только я освобожусь от этого проклятого наноБ.

— У меня осталось только три банки «ВитЭли».

— Можешь добыть еще?

— Нет, если Зов не скажет мне идти на ту фабрику. Если пойду без него, другие остановят меня. Они откуда-то знают, кто может войти, а кто нет. Когда-то я пыталась, меня выгнали. Но если ты умеешь кодировать, почему не закодируешь сам себя?

* * *

Это был не первый раз, когда он плакал, увидев дочь. Теперь он это помнил. Радовался, что ее нашел, забывал, находил ее снова и снова радовался.

— Мы уже пробовали. — Марыся обнимала отца. — Мы прошли через Умиральню, но потом не получалось войти в Стык. Ты говорил что-то о наноID, что его слишком мало.

— Мне нужно больше этого напитка.

— Сегодня ты выпил предпоследнюю банку.

* * *

Это был не первый раз, когда он плакал, увидев дочь. Теперь он это помнил. Радовался, что ее нашел, забывал, находил ее снова и снова радовался.

— Зачем нам снова туда идти? — спросила она. — Почему мы не можем жить тут?

— Там настоящий… — Харпад закашлялся, — …настоящий мир.

— Почему он более настоящий, чем этот? Я не несчастна здесь. Мне есть что делать, я кому-то нужна.

Харпад искал ответ.

— Это ссылка, — сказал он наконец. — Здесь нет солнца, нет пространства… Здесь нет… закона.

— Зато Наверху есть закон! Это он сослал нас сюда. Почему ты хочешь вернуться?

* * *

Короткие пухлые пальцы точно управлялись с ручкой. Очередные цифры и буквы покрывали бумагу. Четыре миллиметра высоты, миллиметр отступления между строками. Бухгалтер посмотрел на экран компьютера, на котором каждые несколько минут появлялись новые данные, добавлял, умножал в памяти, после чего записывал результат в книгу. Следующий цикл подходил к концу, из складов приходили данные о принесенных трофеях. Примитивная сеть служила только для этой цели. Данные приходили постоянно, однако можно было заметить усиленное движение каждые восемь часов. Разные фабрики начинали и заканчивали смены в разное время, однако по какой-то непонятной причине раз в восемь часов наступала кульминация.

Бухгалтер записал еще одно число и остановился. То, что он только что записал, не соответствовало планам. Максимально не соответствовало. Он отложил ручку и начал барабанить по клавиатуре. На экране появились архивные данные.

Вольф погасил сигару в пепельнице и обернулся в кресле в сторону бухгалтера. Клацанье означало проблемы.

— Нехватка. — Бухгалтер выровнялся и посмотрел на Вольфа поверх толстых стекол очков. — Многократная нехватка.

* * *

Рука робота потянула за собой пучок проводов, проезжая над темным стеклом в плоском ящике. Насадка, которой заканчивалась рука, брызгала водой. Тонкая струйка с огромной силой резала стекло, как будто это было масло.

Харпад смотрел на свои руки, перекладывающие элементы на длинный стол, откуда их забирал кто-то другой, и вкладывал в отверстие машины. Та с визгом заглатывала элементы и спустя минуту выплевывала их с другой стороны с отшлифованными до блеска краями. Цех наполнял шум машин и звяканье новых элементов.

Он посмотрел под ноги. Стоял на выпуклости — слишком правильной, чтобы она была случайной. Круг диаметром тридцать сантиметров отшлифовали тысячи подошв, однако можно было заметить в нем какие-то отверстия, сейчас залепленные грязью. Гнездо для крепления машины. Когда-то на этом месте стояла машина, а сейчас Харпад выполнял ее работу.

Новые стеклянные элементы величиной с коммуникатор собирались в углу контейнера, потому он забрал их все. И остановился. Его сосед стоял возле стола с опущенными руками. Выглядел как отключенный робот. Харпад хорошо знал этот отсутствующий взгляд неподвижных глаз. Как видеокамеры, ожидающие следующей задачи. Тот тоже стоял на металлическом кругу.

Харпад огляделся. Все, кто был вокруг, стояли на металлических кругах или рядом с ними. Когда-то всю эту работу выполняли машины. Они пришли в негодность или люди оказались дешевле в эксплуатации? Если они износились, значит, безвозвратно износиться могли и другие ключевые элементы Кольца. Значит, это все не вечно.

Механическая рука все еще резала стекло. Что случится, если я перестану работать?

Работник рядом посмотрел на Харпада так, что его проняла дрожь. Кто смотрел этими глазами? Не человек.

Он как можно быстрее переложил стекла и пошел к концу конвейерной ленты, где две женщины складывали конечные продукты в коробки. Зачем? Это же обычные черные стеклышки. Он взял одно и покрутил в руках. Края гладко отшлифованы, а на одной стороне виден был логотип «Унитра». Он поднес его к лампе. Свет просвечивал насквозь, слабо, но достаточно, чтобы понять, что в самом стекле ничего нет. Размер, вес и его вид вызвали у Харпада иллюзию, что он держит в руке коммуникатор. Но это только стекло!

Он почувствовал на спине чей-то взгляд. Он обернулся и наткнулся на взгляды десятков пар глаз. Он был уверен, что еще немного, и за ним придут, потому быстро двинулся в сторону выхода.

На месте, где он только что стоял, уже работал кто-то другой.

Незаменимых людей нет.

* * *

— Половина — это однодневные. — Марыся присматривалась к отцу. — Некоторые становятся такими сразу, внезапно и без причины.

Харпад закончил есть колбасу с гриля.

— А матери с маленькими детьми?

Она задумалась.

— Нет, они нет. — Она показала на продавца с грилем. — Он тоже нет. Продавцы и дети — нет. Может, надо делать что-то полезное, чтобы не стать однодневным? — Она подала ему банку. — Последняя.

Харпад кивнул. Он размотал ткань.

— «ВитЭли», — прочитал он. — Я видел такие в клубе Вольфа. Только некоторые могут это пить. Они хорошо следят за этими банками.

— Если регулярно пьешь, Зов пропадает.

Харпад выпил до дна и смял банку.

— Сегодня идем к Стыку, — сообщил он. — Я попробую открыть шлюз.

Марыся положила руку ему на плечо.

— Я не могу. Я же говорила…

— Тут миллионы людей, сотни миллионов. Элиза найдет кого-то для опеки над детьми.

— Она… для меня как мать. Я почти не помню, что там Наверху, — грустно сказала она. — Здесь мой дом, моя семья.

— Я! Я — твоя семья.

— Ты не понимаешь, — покачала она головой. — Я провела здесь много циклов.

— Семь лет. — Харпад почувствовал, как слезы собираются на глазах. Он встал и посмотрел на нее сверху. — Как ты можешь?! Ты даже не знаешь, через что я прошел, чтобы… — Он замолчал, набрал воздух, чтобы успокоиться. Сел. — Для меня прошла неделя. Сейчас, когда я все вспомнил… Это все случилось только что, пару дней назад. Мы были в зоопарке, искали свиней. Ты смеялась, что в зоопарке нет свиней. Тебе было девять лет. Ты помнишь маму?

Марыся плакала. Она обняла его так же, как когда-то давно. Как когда-то совсем недавно.

— Да, конечно, помню.

Она не помнила.

— Пойдете с нами.

Он поднял голову. Их было четверо. Амбалы Вольфа, лысые, одинаковые, с тяжелыми ошейниками из кабелей и цепей.

Марыся на какое-то мгновение замерла. Она сорвалась и рванула под рукой одного из них. Точнее, так она намеревалась сделать. Лысый с неожиданной скоростью поймал ее за талию, а потом выкрутил руку. Сделал это без малейшего усилия. Второй взял под руку Харпада. Марыся кричала и дергалась, но каждое движение отзывалось болью в выкрученной руке.

— Поосторожнее! — крикнул Харпад. — Не вырывайся, — сказал он Марысе. — Ничего они нам не сделают. Я поговорю с Вольфом, и нас отпустят.

— В дыру вас отпустят, — кинул один из амбалов, а остальные заржали. — Наказание сброса. Вот что вас ждет.

* * *

— Осталось еще семь. — Лысый отпустил Харпада и отошел в тень. — Через час у нас будут все.

Вольф присматривался к кодировщику и молчал.

— Я украл коммуникатор. — Харпад кинул на стол черный прямоугольник. Он чувствовал злость, но не страх. — В этом дело? Это никакой не коммуникатор. Это ничто. Кусок стекла!

— Да, это кусок стекла. — Вольф присматривался к нему из-под полей помятой шляпы. — Все происходит в голове.

Он состарился, сгорбился. Теперь это было видно. Потянулся за кресло и поднял смятую банку «ВитЭли».

— Девчонка приносила тебе напиток. Ты снова насытил наноID и отлыниваешь от работы. Двенадцать закодированных перестали приносить трофеи.

— Мы не так договаривались. — Харпад едва сдерживал злость. — Ты держишь меня здесь годами. Ты забрал мою память.

Он быстро потерял энергию. Выкрикивание чего-либо было бессмысленным. Он хотел спросить, где Марыся, но остатки рассудительности, а может предчувствие, подсказали ему не делать этого. Хотя… что это могло изменить? Они не забудут о ней.

В дверях за его спиной стояли двое лысых. Несколько метров, но он был уверен, что они успеют. Да и что он должен был делать? Кинуться на Вольфа? И что дальше? В отчаянной попытке сделать хоть что-нибудь он закрыл глаза и вызвал код Вольфа. Зеленые цифры затанцевали под веками. Прежде чем он успел коснуться их, их цвет изменился на красный. Он почувствовал удар и упал на колени.

Открыл глаза. Что его ударило? Кто? Амбалы все еще стояли там, где и до этого. Вольф сидел в кресле. Это было нечто нематериальное.

Вольф достал из кармана очередную сигару.

— Даже не пытайся, — сказал он. — Прекрасно знаешь, что я тебя не убью — нам нужны кодировщики. Мы изменим условия сотрудничества. Для начала — честность. Зачем она приносила тебе напиток?

Харпад от удивления не мог произнести ни слова. Он не знает! Вольф не знает, что это Марыся! Что с этим сделать? Сейчас самое важное, чтобы он не догадался!

— Не помню. — Это была не совсем ложь. — Как только вспомню, скажу тебе.

— Не вспомнишь.

Солдат схватил его под руку. Харпад не вырывался.

— Но я помню, как выглядели условия сотрудничества с твоим братом! — Он кинул через плечо: — И чем это закончилось!

Вольф замер с сигарой на полпути ко рту. Он наблюдал за нюхачом, которого выводили из комнаты. Смотрел в дверной проем еще долго после того, как стихли шаги.

* * *

Может, так должно было быть? Может, если бы не семь лет здесь, не Зов и не однодневные циклы жизни, он не нашел бы Марысю? Точнее, она не нашла бы его?

Миска растворилась, оставляя на столе горку съедобного болота. Кружка с водой продержалась на несколько минут дольше. Харпад знал, что в конце концов почувствует голод. Но чем позже, тем лучше.

Возле койки стояло ведро для помоев, и ничего больше. Механизм, закрывающий решетку, был прост: одна труба толщиной в два сантиметра, прикрепленная к двери, вторая — ее продолжение — к стене. Вставленный внутрь прут не позволял открыть двери. Не было замка, но кончик прута находился слишком далеко, чтобы до него можно было дотянуться. Способности нюхача оказались абсолютно бесполезны. В конце концов, у него было слишком мало наноID, чтобы их использовать.

Коридор закруглялся в обоих направлениях, огибая опоры Структуры. Там было еще несколько камер, и все закрывались одинаково. Первый, кто бы освободился, мог бы освободить всех остальных. Всё вокруг выглядело так, будто произведено было из отходов. Пол, стены и потолок частично были сделаны из блях, частично — из толстых пластиковых панелей, а частично — из разных решеток. Все опиралось на сложные системы Структуры.

Ему хотелось позвать Марысю, но это было глупо. Самое важное не выдать, что их что-то связывает. Потому нужно просто ждать.

Он сунул руку под левую манжету. Детского рисунка Четок не было. Прошло ведь семь лет. А все как один день.

Откуда здесь вообще появилось слово «однодневный», если здесь не было дней и ночей? Должно быть, так их назвали элиминированные.

Из глубины коридора доносилось громкое сопение. Где-то задрожала решетка.

— Выпустите меня! — Кто-то дергал решетку. — Я хочу выйти!

Харпад пытался рассмотреть, что там происходит.

— Мне надо вы-ы-ы-ыйти! На-а-адо-о-о-о… — дальше послышался крик, который с каждой паузой на вдох становился все менее человеческим.

— Что там происходит? — спросил он в пустоту.

— В этом и состоит наказание, — ответил спокойный голос из-за стены. — Меня это ждет через четверть цикла. А когда твой черед? — сдержанный смех. — Что будешь делать, когда Зов придет за тобой?

Смех напомнил Харпаду шлифовку металла. Он отпрянул от двери, прячась от этого сумасшедшего хихиканья, хотя крики и грохот решетки становились только сильнее. Он вернулся на койку, лег и закрыл уши, чтобы ничего не слышать.

Кто бы ни был его сосед, он был прав — сдерживаемый Зов — это паскудное чувство. Удушье, тревога, клаустрофобия в помещении и агорафобия снаружи. В Зове было все, весь арсенал страхов, который исчезал, если послушно ему следовать. Решетка не могла служить оправданием.

Хорошо, что Марыся его не чувствует. По крайней мере, уже что-то. Сколько времени осталось? Вой из конца коридора доносился до Харпада, несмотря на плотно закрытые уши. Потом будут следующие, через несколько часов это случится с его безумным соседом, а потом… Харпад вздрогнул.

Зов также означал несколько часов, в течение которых он не мог делать ничего конструктивного. То есть чего? Что конструктивного можно было сделать в камере?

«Если ты умеешь кодировать, почему не закодируешь сам себя?». А хирург может сам себя прооперировать? Чтобы иметь возможность кодировать, он должен увеличить уровень наноБ в крови, то есть жрать это синтетическое дерьмо. Но тогда он потеряет память и не сможет открыть шлюз в Стык. Значит, либо память без возможности действовать, либо бесполезные действия.

А может, есть какой-то другой путь?

Крик невозможно было выдержать. Харпад закрыл глаза и мыслями старался приблизиться к несчастному. Его код сразу высветился в темноте под веками. Прозрачный, как всегда, а даже… Здесь было что-то необычное. Что-то большое, неуловимое.

Сосредоточиться в таком крике было трудно. Пусть он, наконец, замолчит!

Несколько цифр поменялось местами. Тишина!

Харпад даже открыл глаза от удивления. Нет, сосредоточиться сейчас важнее, это важнее всего. Он прикасался к чему-то очень важному, был в шаге от одного важного открытия. Вот-вот…

Кто-то плакал. Тот же несчастный. Плакал от облегчения. Его Зов исчез и уже не появится. Разве что он, Харпад, решит иначе.

Зеленые цифры ждали следующих модификаций. Их было сотни тысяч, может миллионов, и все доступные, понятные и послушные. Восхитительное ощущение, когда сознание охватывает такое огромное количество данных. Как это работает? Как это возможно?

Он бестелесно парил над галактиками цифр, из которых каждую знал и понимал связи и зависимости между ними. Он понимал все и мог все. Он отдалился, чтобы осмотреть цифровое облако снаружи. Вокруг, ближе и дальше, витали другие облака. Он знал связи между ними, знал даже, какие изменения в них сейчас произойдут. Мог их остановить или позволить им произойти.

Марыся тоже была здесь, не так далеко от него. Сейчас она спала этажом ниже, в безопасности. Относительной безопасности. Он мог бы разбудить ее, мог бы даже убедить, что она должна возвращаться с ним в Варшаву.

Мог это сделать.

Но не хотел.

Сверху виднелся зеленоватый свет, словно под водой в озере. Это только воображение, создающее интерфейс для комфорта сознания. Он поднялся в сторону зелени, и ощущение выныривания из воды стало почти реальным.

Вверху, над границей, его ждало зеленое пространство. Знакомое пространство — внутренности g.A.I.a.

Транс! Значит, открытие Стыка возможно!

Он вынырнул, перешел границу. Профили знакомых людей появились на горизонте. Мог бы притянуть их, если бы захотел. Мог бы добраться даже до мэра Кольца Варшава, если бы этого пожелал. Мэра Януша Здонека, который, собственно, подписывал декрет о делегализации Провокации и Элиминации.

Он посмотрел вниз и уже не видел поверхности озера. Его кольнула тревога, он сосредоточился, после чего расслабился — она была там, бесконечно тонкая мембрана, незаметная сверху, если не знать, как именно смотреть. Профили элиминированных все еще существовали под этой поверхностью. Отсюда они казались красными, почти черными затопленными прямоугольниками, в которых когда-то Харпад мог лишь прочесть показатель ПО. Теперь он видел пульсирующие цифры, описывающие всю человеческую жизнь. Марек Реведа, пятьдесят два года, юрист, элиминированный семь лет и пятьдесят два дня назад, он уже не будет чувствовать Зов. Это изменение было простым, как щелчок пальцев. Элиза Струминская, его партнерша, бывшая ассистентка депутата Крушевского, тоже. Также Юдита Талинская, элиминированная почти пять лет назад. Пусть страдает спокойно и да будет кара ее тяжелой. Иоахим Велицкий, элиминированный три года назад, после проигранных выборов.

Присутствие почувствовалось внезапно. Это невыносимое присутствие наблюдателя. Сова. Харпад уже успел забыть о его существовании. Любопытный Сова только что узнал, что его живой зонд все еще функционирует.

Ныряние под мембрану уже не изменило бы этого, но, по крайней мере, эта граница делала его невидимым. Как термоклин, отражающий сигнал сонара. Проблемами Совы он займется потом, уже Наверху. Здесь это не имеет значения. Все это бессмысленно, если он не откроет решетку камеры. Он преодолел почти все трудности, а последняя может задержать его за несколько шагов до цели.

Он нашел профиль человека, что был не более чем в ста метрах от входа в Крепость. Присмотрелся к его светящимся цифрам, которые плыли в нематериальном пространстве профиля, словно пылинки в лучах Несолнца. Он знал, чтó нужно изменить, и изменил это с усилием, сравнимым с одним морганием.

Неохотно вышел из транса, открыл глаза. Его наполняли надежда и беспокойство. Первая ослабевала с каждой следующей минутой.

Никто не приходил.

* * *

Началось все невинно, от обычного раздражения. Он встал с койки и подошел к решетке. Кроме знакомого шума и гула Межуровня, было тихо. Он обошел несколько раз камеру, чтобы немного подвигаться. Снова выглянул за решетку. Только когда почувствовал, что ему тесно, понял, что это началось. Он пытался это остановить, замедлить, ограничить, но понял, что это невозможно.

— Порадую тебя, если скажу, что потом ты ничего не будешь помнить? — донеслось из-за стены. — Я не помню.

— Этот сукин сын украл у меня семь лет жизни. — Харпад сжимал и разжимал кулаки. — Я жрал корм из компа. Хотел получить однодневного раба!

— Раба, который не знает, что он раб. — Голос из-за стены был раздражающе спокойным. — Может, мы все здесь однодневные. Будущего нет, прошлое — это иллюзия, каждый день новая. Фальшивая, измененная, подстроенная.

Харпад ударил кулаком в стену. Ему все труднее было сосредотачиваться. Желание выбраться отсюда становилось невыносимым. Он сел на койке, сжал кулаки и начал шататься. Кодирование самого себя слишком опасно. Перебороть это, перебороть… Нет, он знал себя. Знал, что не сможет. Еще минута-две, и начнет копаться в собственном коде. А в такой спешке и при таком стрессе это большой риск. Так что вопрос состоял не в том, сделает ли он это, а только в том, как сильно навредит.

А может, перебороть? Может, стоит помучиться, чтобы случайно не удалить свои возможности? Нет! Тогда перед пробуждением из Зова он автоматически съест месиво, наполненное наноБ. Неизвестно, как оно повлияет на его способности. Он не может позволить себе такой риск.

НаноID не мешало в кодировке, а наноБ не блокировало транс. Он же сам это определил! Или так случилось потому, что они достигли идеальных пропорций в его крови? Нет, дело не в этом. В трансе Харпад видел профили людей, живущих в Варшаве, но также и тех, из Межуровня.

То есть обе системы компатибельны, они части одного и того же большого целого. Треснувшего. Потому сейчас, когда он уже понял это, употребление большего количества наноБ ничего не могло изменить.

* * *

— Ты звал меня? — Лысый едва заметно склонил голову.

Он стоял в традиционном, предназначенном для рапортов месте. Ковер там был протерт до дыр.

— В последние часы произошло что-то необычное? — спросил Вольф.

— Один из жителей пытался войти в Крепость.

— Через главный вход?

— Да. — Лысый не жестикулировал, смотрел перед собой, куда-то над головой шефа. — Его вел Зов… а у нас тут нет фабрики. Он кидался. Его остановил только удар по голове.

Вольф отпустил его жестом и потянулся за тлеющей сигарой. Затянулся. Она засветилась красным и погасла.

Он здесь, в Крепости.

Бухгалтер поднял взгляд от книги. Глаза за сильными очками были такими огромными, что состояли только из зрачков.

— Снова ошибка кодировщика?

— Не ошибка. — Вольф затянулся дымом и выпустил серое облако. — Попытка.

* * *

Черт с ним! Он сможет! Сможет точно изменить только одну эту мелочь, эту проклятую уязвимость перед Зовом! Он сжал пальцы на решетке. На мгновение, чтобы отвлечься. Решение принято. Наконец-то…

Он бросился на койку и вошел в транс.

Воспарил в холодной черноте, окруженный миллионами профилей, из которых каждый выглядел, как рой светлячков. Как найти именно ту свою, собственную цифровую галактику? Важность этого вопроса затмила силу Зова. Как? Как найти самого себя? Он был внутри наблюдателем, передвигался, как хотел, и менял, что хотел. Он был демиургом.

Бестелесным демиургом.

Зов вырывал его из транса приступами боли и страха. До него доходило ощущение колючего матраса под пальцами. Паника сражалась со страхом за власть над его сознанием.

Запрос доступа, предложение помощи. Что-то новое. Он почувствовал каким-то необъяснимым образом, но знал, что это. Транс рассыпался, контроль превращался в воспоминание. В последний момент, в порыве отчаяния, он открылся неведомому.

Это было как доза морфия. Внезапное облегчение, сладкая невесомость после напряжения, приятное тепло после морозного урагана, райское отсутствие боли.

Зов прошел.

* * *

Марыся уже несколько часов не могла спать. Ее пробудил Зов, слабый, как всегда. Он звал ее на фабрику водки. Немного жаль, потому что алкоголь — хороший товар. Но нечего жаловаться. Могло быть хуже. Сначала думала, что они оба закончат Сбросом. Так обычно поступали со всеми, кто попадался. Тем временем она была здесь уже почти целый цикл, и ничего не происходило.

Лысые снова прошли по коридору, волоча за собой какого-то несчастного. Каждые несколько минут они открывали одну из камер и кого-то забирали. Делали это уже два часа, а камер было много.

Харпад. Отец. Папа. Она не знала, как ей называть его. Она едва помнила. Лучше помнила маму, хотя не хотела в этом признаваться, чтобы не сделать ему больно. На самом деле они оба были для нее воспоминаниями, которые вызывали теплые чувства, однако не такие сильные, как люди, которых она встретила здесь: Элиза, ну и, конечно, дядя Еремия.

Папа… лучше всего она помнила его зеленую куртку. Да, она помнила отца как воняющего сигаретами мужчину в зеленой куртке. Почему она узнала его несколько циклов назад? Почему подошла ближе к Крепости, хотя обычно избегала этих мест? Не могла этого объяснить. Что-то заставило ее прийти именно туда, и что-то обратило ее внимание на сидящего и тупо пялящегося перед собой однодневного. В каждом пассаже было полно таких. Она проходила мимо, даже не замечая. А тогда что-то запустило поток воспоминаний. К ней вернулось прошлое, о существовании которого она раньше не знала. Его было немного, но воспоминания были такими яркими…

И тогда она вспомнила, что кроме Межуровня, существовал еще другой мир. Варшава.

Харпад. Папа. Он контролировал себя, чтобы этого не сказать, но она знала. Он пришел сюда за ней. Ради нее. Сделал это по собственной воле. Покинул мир, который был его домом, и ушел в место, которое считал адом.

Может, он был прав, и там, Наверху, живется лучше.

* * *

Сова отправил его на эту миссию, чтобы он нашел сервера g.A.I.a. Сейчас это казалось смешным и нереальным. Межуровень — это не офис-центр, который можно обыскать и найти шумящую вентиляторами серверную. Что эта миссия значила семь лет спустя? Кто-либо в Варшаве о ней помнил? Для каждого Дело было чем-то иным, для Харпада оно ограничивалось освобождением дочери. Дочери, которая не хотела быть освобожденной.

Почему он вдруг вспомнил о Деле? Приближалось возвращение и расчет. Сова еще жив? Он уничтожил свое здоровье многолетним диализом, но странная организация, называемая Делом, очевидно, все еще существует.

Приближалось возвращение… Какое возвращение? Он не мог открыть долбаную решетку.

Следующая мысль появилась внезапно и не происходила извне. Освобожденный от отупляющего наноБ мозг сам понял то, что мог понять после спокойных размышлений. Это не Вольф был причиной Элиминации Марыси. Он только хотел иметь Харпада у себя на службе. Так же, как и здесь. Марыся за цикл или два будет ничего не осознающей заложницей. Будет свободно ходить и делать то, что делают дети в ее возрасте. Подростки в ее возрасте. Единственным, кто осознает нависшую над ней угрозу, будет Харпад. Это просто как дважды два. На Межуровне Вольф опутал его кодировкой, в Варшаве он использовал более старомодные методы. Элиминация Марыси означала, что Вольф потерял контроль над своим рабом.

Это Дело нуждалось в том, чтобы Харпад был здесь, внизу. Он разочаровал их — хоть что-то приятное! Они не достигли цели, ради которой пожертвовали Марысей. Убить их, надо их всех убить за то, что они сделали. Начиная от Юдиты и заканчивая Совой. Только вот Юдита была тут, внизу, где-то среди четырехсот миллионов межуровневцев. Неуловимая, но уже наказанная.

По коридору прошли двое лысых. Они вели узника на допрос к Вольфу. Харпад знал это, хотя вовсе не запрашивал такую информацию. Шеф искал кого-то, хотя сам не знал кого. Узников в Крепости было около двухсот. В том числе и все до единого кодировщики.

Он сел на койке. Нет, он никого не убьет. Если Марыся должна вернуться к своей жизни, то она должна уйти незамеченной. Новая личность? Возможно ли создание нового профиля в базе данных g.A.I.a.? Для взрослого человека?

Его взгляд упал на новую миску с месивом и новую кружку воды. Одно и второе было наполнено наноБ. Голод не был и на сотую долю таким сильным, как Зов, но все равно мешал думать. Кто-то заходил сюда, пока он спал. Лысый? А лысого можно перекодировать или есть какие-то предохранители? Можно ли безопасно есть эту еду?

Он недолго думал. Каша была очень вкусной. Эх, слабый человек, и ты хотел перебороть Зов?

Он доел и проверил, съедобна ли миска. Ее можно было грызть, но на вкус была как бумага. Он выплюнул остатки и залпом выпил воду. Только сейчас смог спокойно думать. Откуда пришла помощь? Кто ликвидировал Зов? Кто-то из кодировщиков? Этого он не знал, зато понял кое-что другое — человек, которого он закодировал на расстоянии, не дошел сюда, потому что его задержали лысые. Эта мысль пришла к нему внезапно. Почему он раньше не подумал об этом? В Крепость никого не пускали просто так. Как он мог не подумать об этом? Это элемент защиты Крепости? Такая заслонка, мертвая точка, не позволяющая видеть то, что лежит под самым носом? Вольф его так закодировал?

А если так, то о скольких еще мертвых точках он не знал?

Раздумывать над этим не было смысла. Точно не сейчас. Нужно установить последовательность действий. Во-первых, нужно было открыть решетку. То есть он снова был в пункте номер один, потому что охранники остановят каждого, кто попытается войти в Крепость. Перекодировать кого-то, кто был внутри, тоже не удастся, потому что двое лысых защищали вход в коридор тюрьмы.

Его вдруг осенило — как будто кто-то снял с его сознания еще одну заслонку. Один человек не пробьется, но десять или двадцать — уже да. Часть этих людей пострадает, а может быть, даже умрет… что-то отодвинуло от него эти мысли, они перестали быть важны. Кто это сделал? Что это сделало? Он не чувствовал ничьего присутствия, как раньше, когда проходил Зов. Это что-то другое, что-то изнутри.

Ему не надо было ложиться. Достаточно было закрыть глаза, чтобы его окружали галактики профилей. Он выбрал один и перекодировал его, потом сделал то же самое с другим, третьим… и так далее. Слишком медленно. Но он уже знал другой способ, в сотни раз лучший. Что-то приказало ему это сделать или это его собственная идея? Парадоксально, но одно не исключало другого. У него не было ни сил, ни желания думать об этом. Ни даже времени. Он выбрал как можно больше профилей, сколько мог охватить за один раз. И сделал в них лишь одно изменение. Такое простое, что даже не должен был сосредотачиваться.

Открыл глаза.

Ждал.

* * *

Бухгалтер поднял взгляд на выпуклый экран компьютера. Вместо цифр на нем выскакивали дрожащие буквы сообщений.

— Останавливаются фабрики, — прошептал он.

Вольф не реагировал, утонув в собственных мыслях. Он сидел, пряча взгляд под шляпой. Казалось, он не замечал ничего вокруг.

— Никогда не останавливалось больше чем одна, — громче добавил бухгалтер.

Что-то изменилось.

* * *

Что-то изменилось. Марыся встала и подошла к решетке. Она не могла сказать, что ее обеспокоило. Это был звук или только предчувствие? Может, иллюзия? Нет, точно становилось тише. Звуки, которые она уже перестала замечать, потому что они были всегда, сколько себя помнила, и именно их она считала тишиной, — вдруг они стихли. Тишина стала еще тише.

Она уже знала, чувствовала это, но знание приходило из источника, который не могла назвать, но хорошо его знала. Через несколько минут она выйдет из камеры, и ее жизнь изменится до неузнаваемости. Она уже не увидит близких, не вернется домой. Для нее начнется новая жизнь.

* * *

Вечный гул и грохот стали другими, словно тише и сдавленнее. Казалось, воздух сгустился и подавил звуки, но это было что-то другое. Новый звук заменил старые.

— Никогда еще… — Бухгалтер хотел что-то сказать, но передумал.

Через Межуровень прошел настоящий рокот. Воздух дрожал, пол тоже дрожал, как будто где-то рядом должна была вот-вот распасться какая-то гигантская машина. Структура начала рушиться. Из пассажа доносились крики испуганных людей. Дым сигары в недвижимой сморщенной руке поднимался то вправо, то влево, послушный волнениям воздуха.

Спустя минуту грохот начал стихать, пульсировать, распадаться на составляющие на разных частотах. Сотрясания стали слабее, крики снаружи — нет.

Бухгалтер замер с ручкой над числом девяносто семь.

— Уже? — спросил он тихо.

Вольф погасил в пепельнице выкуренную до половины сигару.

Бухгалтер смотрел в книгу, исписанную на три четверти. Было столько свободных страниц, столько места на еще неизвестные числа, на подытоживания и прогнозы. Он посвятил этой задаче тысячи циклов. Правая рука превратилась в потертый держак для ручки, взгляд стал датчиком для расшифровки исписанных строк, а мозг — вычислительной машиной. Это произошло не без помощи кодировки. Он больше ничего не умел делать. Не хотел больше ничего делать. Не знал, что мог бы. Это тоже произошло не без помощи кодировки.

Он записал в конце строки ноль.

И закрыл книгу.

VI

Харпад не надеялся на что-то подобное. Ожидал человек двадцать, ну может пятьдесят, которые ворвутся в Крепость, перебьют охранников и освободят пленных. Всех пленных, чтобы создать больший хаос. Тогда ему оставалось бы добраться вместе с Марысей до Стыка и открыть шлюз. Ну и, конечно, убедить ее, чтобы она пошла с ним. Что бы он стал делать, если бы она все-таки отказалась? Пошел бы без нее? Эта часть плана была самой трудной.

Вопрос временно пришлось отложить. Пока что обрадованная толпа толкала его, тянула узкими коридорами Крепости. В тюремной части толпилась, наверное, сотня людей, а еще одна толкалась в проходах. Он слышал их, видел через Структуру. Скольких он закодировал? Двести? Триста? Приятная, хоть и проблемная неожиданность. А теперь они все обнимали его, хлопали по спине, целовали. Что-то кричали ему, но слова утопали в шуме. Мужчины, женщины, подростки безумно радовались его освобождению. Он пытался вырваться, развернуться и пойти на уровень ниже, к Марысе, но ничего не получалось. Он плыл, подхваченный человеческой рекой, в неизвестном направлении. Не могло быть и речи, чтобы войти сейчас в транс и сделать еще одну перекодировку.

Он добрался до кабинета Вольфа, переполненного людьми. Никто ничего не разрушал, на полу не лежали тела погибших в борьбе, как он боялся. Ни Вольфа, ни его амбалов не было. Из выхода на террасу слышались крики толпы. Что там произошло?

Люди вокруг Харпада менялись, но все упорно тащили его в одном направлении. Никто его не держал, не дергал и не толкал. Однако попытки развернуться или остановиться не давали результата. Он был вынужден идти вместе со всеми.

Они не повели его к выходу. Повернули в сторону террасы. Они расступались, а их глаза странно сияли.

Паника появилась тогда, когда он все понял. Он не видел никаких тел, потому что всех жителей Крепости скинули с террасы! А сейчас то же самое сделают и с ним. Он дернулся назад. Это ничего не дало, никого не остановило. Он встретился с мягким сопротивлением. Закрыл глаза, отчаянно пытаясь войти в транс. Не выходило. Попробовал дотянуться до ближайших профилей. Это он мог сделать даже сейчас. И сделал. Сорокалетний мужчина за его спиной остановился, не зная, что с ним произошло. Девушка слева огляделась вокруг, удивленная. Но она и так была слишком далеко, чтобы что-то предпринять. Медленно, слишком медленно! Отмена последних изменений таким образом ничего не даст. Он перекодировал пятерых, но вместо каждой пары рук сразу появлялись новые.

Он уже был на террасе, ограждение неотвратимо приближалось. И вдруг натиск остановился. Вокруг стало пусто. Он осмотрелся. Его взгляд встретился с теми, кто боготворил его. А потом он посмотрел вниз. Они стояли везде: на земле, на трубах, на контейнерах, на помостах над пассажем. Тысячи лиц, смотрящих на него. Тишина разлилась и охватила всю толпу. Он не помнил, чтобы когда-либо, даже Наверху, слышал такую тишину. Что тут случилось? Кто это сделал? Он только закодировал их, чтобы они пришли и открыли все камеры. Кто мог так быстро дописать коды, привести его сюда и поставить перед толпой? Кто приказал этим внизу собраться и чего-то ждать?

Все затаили дыхание, чтобы не нарушать тишины. Ждали его слов.

Это озарение — информация из ниоткуда. Он должен был уже к этому привыкнуть. Но не мог. Его осеняло неожиданно, давая информацию, которой он совсем не запрашивал.

Толпа внизу нервничала, одинокие шепотки и шуршания становились вездесущим шелестом, который мог превратиться в ураган.

Он знал, что надо говорить. Озарения врывались в его сознание и подсказывали, что делать. Подняв руки, он вернул тишину. И сказал:

— Вот я.[11]

* * *

Она не так представляла себе побег из тюрьмы. Раньше она, конечно, пыталась дотянуться до кончика прута, блокирующего решетку. Все, наверное, пробовали. К сожалению, тот, кто сделал эту решетку, предвидел это. Стражник, наверное, неплохо забавлялся, видя эти бессмысленные попытки вытягивания рук. Потом она рассчитывала на то, что ее выпустят, потому что она не сделала ничего плохого. Ничего очень плохого. Она была готова сейчас на многое, чтобы освободиться. Исправить эту ошибку. Могла сделать много такого, о чем никогда не сказала бы Элизе. И хотела, так как ставкой за минутное страдание была свобода.

Папа. Харпад. Воняющий сигаретами лысеющий мужчина в зеленой куртке. Зачем она откопала это воспоминание? Почему решилась помочь ему выйти из этого повторяющегося однодневного цикла? Встретила его — совпадение, которое случается раз на тысячу циклов. Можно сказать, неудача. Но нет, это не так. Она не жалела, что встретила его. Это вырвало ее из чего-то, что казалось ненамного лучше участи однодневных.

Что одиночество тюремной камеры делает с сознанием! Из-за отсутствия внешних факторов начинаешь вспоминать прошлое. Чем ее судьба отличалась от однодневных? Она каждый день делала то же самое, тысячи раз, с той лишь разницей, что помнила последние циклы. Сколько? Неважно, все сливались воедино.

А потом прибежали люди, море людей, и решетка открылась.

* * *

Он не так представлял себе побег из Межуровня. Он шел во главе многотысячной толпы в одинаковых оранжевых комбинезонах. К ним присоединялись новые люди, они сходили с помостов и выходили из мест, скрытых в недрах структуры. Человеческая амеба протискивалась через узкие горловины шлюзов, теперь открытых настежь, и разливалась по другую сторону на всю ширину. Он не видел конца этой массе. Сколько их могло быть? Несколько лиц он уже узнавал, они держались близко, не подпуская остальных. Они стали кем-то вроде его охраны. А может, стражи? Этого он им тоже не кодировал.

Он понятия не имел, где Марыся, и все ли с ней в порядке. Не мог этого проверить в подобных условиях. Возможно, минута слабости и поедание месива с наноБ было ошибкой?

Толпа освободила всех заключенных, значит, ее камера тоже была открыта. Он не собирался входить в шлюз, пока не найдет дочь, хотя рассчитывал, что именно она найдет его.

Он помнил дорогу, как будто проходил по ней неделю, а не семь лет назад. Пустошь Умиральни выглядела так же, только стало больше мусора. Он шел по тропинке, а его последователи топтали горы мусора, спотыкались, падали и вставали, не чувствуя боли. Они были его последователями, в этом не было сомнений, хоть он и понятия не имел, почему они идут за ним — он поменял всего лишь несколько цифр в их головах. Они хотели прийти в Варшаву? Весьма правдоподобно. Они откроют варшавянам тайну Элиминации? Он понятия не имел, что тогда случится. Был уверен в одном — он не войдет в Стык без Марыси.

Из отверстий Структуры выныривали серые лица старцев с впалыми глазами, из-за которых они выглядели словно мумии. Черепа, обтянутые сморщенной кожей. Были ли они в сознании? Видели то, на что смотрели? А может, их разум уже покинул тело, которое по привычке выполняет обычные движения? Следование за звуком и наблюдение — вот и все, что им осталось.

Он шел все медленнее, а толпа — как ни странно! — замедлялась вслед за ним, касалась его, мягко поторапливала.

Где она? Где-то сзади, среди десятков тысяч других профилей. Если бы он повернул, толпа повернула бы за ним. Хаос только бы усилился. Оставалась надежда, что Марыся знает, кто всех ведет, и что сама его найдет.

Они проходили все новые и новые шлюзы, тоже открытые настежь. Отовсюду выходили люди. Казалось, это никогда не закончится. И тогда он заметил единственные закрытые ворота. Стык.

Толпа напирала сзади. Становилось теснее. Марыся была где-то там, дальше, чем прошлый раз, когда он проверял. Она не пробьется через эти ряды. Вокруг него оставалось минимальное свободное пространство. И уже не он вел толпу, а толпа вела его. Круг из его личных охранников, на которых напирали остальные, повернул в сторону шлюза Стыка. Он должен был идти туда. Если бы он остановился, люди за ним тоже бы остановились, и за ними тоже, но где-то безвольность человеческой массы приобрела бы смертельно опасную густоту. Там была и Марыся.

Он попытался повернуть в сторону свободного пространства. Встретился со стеной тел. Это не его воля, это алгоритм. Он остановился, коснулся ладонью Стыка. Сосредоточился на том, чтобы их не открывать. Сначала Марыся, потом ворота. А потом… возвращение в Варшаву.

Возможно ли создание нового профиля для взрослого человека?

Он понятия не имел, как толпа поведет себя в тесных коридорах. Но и сам переход через шлюз не давал гарантий успеха. Дальше были лифты, следующие шлюзы, бронированные ворота терминала выхода. Путешествие Наверх этой толпы займет недели.

Он закрыл глаза и оперся лбом о холодный металл. Что я наделал?.. Он не помнил, что сказал им с террасы Крепости. Пробел в памяти, открытая рана, существование которой он только что осознал. Как тогда, когда он перестал быть однодневным. Значит, кто-то другой или что-то другое говорило через него. Использовало его рот.

Значит, он тоже закодирован.

Хоть это казалось уже невозможным, толпа сгущалась. Сверху это напоминало замедленную съемку столкновения пластической массы с твердой преградой. Они не остановятся. Будут сантиметр за сантиметром напирать, подходить, толпиться. Пока не начнут умирать, расплющенные прессом собственных тел.

Он сполз вниз, опираясь спиной о ворота, сел на землю и спрятал лицо в ладонях. Глубоко вздохнул и вошел в транс.

Его окружали десятки тысяч галактик, состоящих из светящихся цифр. Он потянулся к ним ко всем и сразу же отпрянул, сжавшись от боли. Это было как удар током. У него не было доступа к ним, он не мог ничего поменять. Каждый единичный профиль открывался, но попытка выбора нескольких одновременно заканчивалась болезненным отказом. Этот фокус получился только раз. А может, перекодировка возможна только в одну сторону?

Он открыл глаза. Десятки людей всматривались в него сверху в ожидании, что он поведет их дальше. И что поведет и их товарищей, которые стояли дальше и не могли его видеть. Всех этих сумасшедших он хотел отослать прочь. Он не был Спасителем мира, он не просил этого. Вся эмпатия слишком разрекламирована. Даже если случайно, по ошибке кого-то, кто управлял этим миром, он испортил их сознание, то он не был автором. Он использовал это несознательно, как ребенок, который испортил сложный механизм палкой, воткнутой в случайное отверстие.

Он забрался на контейнер возле закрытого шлюза. Может, он увидит Марысю среди этого моря голов.

Толпа стихла. Ожидали очередной речи.

А у него в голове было пусто.

* * *

Она не хотела идти вместе с толпой. Хотела найти папу, очень хотела. Эта необходимость появилась внезапно и была сильнее, чем ее недоразвитый Зов. Что одиночество тюремной камеры делает с сознанием! За полтора или два цикла, что она сидела в камере, она успела возненавидеть отца — и полюбить его. Раздираемая эмоциями, она билась в стены камеры. А сейчас ей хотелось только идти за ним, быть как можно ближе к нему. Поговорить? Может, прижаться. Что угодно. Она уже не жалела, что остановилась возле него с сумкой, полной оранжевых банок.

Она не могла найти его в толпе. Люди потерялись в этой тишине. Шли куда-то, одурманенные остановкой фабрик. Она была в середине человеческого моря. Возможно, если бы попыталась выбраться из него, то могла бы спрятаться за преградой. Может, получилось бы. Она не хотела, шла вместе с тысячами жителей в неизвестном направлении, и оно было единственно верным. Откуда она это знала?

Они проходили новые и новые шлюзы, пассажи, наконец Умиральню. Сверху на них смотрели старцы, которым наноБ не позволяло умереть, а сами они боялись отнять у себя жизнь.

Их кто-то вел? Наверное, да. Кто-то должен был идти впереди. Люди шептались о Проводнике, который пришел. Может, это была не просто легенда?

Становилось на самом деле тесно. С места, где она стояла, она не могла заметить, что происходит впереди. Наверное, что-то задержало их, а те сзади хотели идти дальше. Она тоже хотела двигаться вперед, быть ближе к цели, чем бы она ни была.

Рядом она заметила какое-то замешательство, что-то происходило. Люди расступались, чтобы кого-то пропустить. Знакомая голова плыла прямо над толпой, как будто возвышалась на трехметровом теле. Вольф — это был он — сидел в паланкине, сконструированном из кресла, дверей и двух труб. Его несли четверо лысых. Еще двое шли впереди и расталкивали людей, которые не успевали отойти по собственной воле.

Марыся тоже отпрянула, хоть и стояла на расстоянии. Она ненавидела этого человека и боялась его. Вольф не обращал ни на кого внимания. Смотрел из-под шляпы перед собой, на кого-то, кого Марыся не могла рассмотреть. Ему было плевать на людей, они были просто массой. Вольфу нужен был только Проводник.

Потому что он существовал. В этом Марыся теперь была уверена, хоть не знала, откуда эта уверенность в ней появилась. Зов толкал ее за ним, как и всех вокруг, с той лишь разницей, что она могла противиться этой силе, отключать ее. Как только паланкин Вольфа исчез над морем голов, люди снова начали напирать в одном возможном направлении. В направлении Проводника.

* * *

Харпад с удивлением и облегчением увидел приближающийся паланкин. Это отдаляло необходимость сообщить людям что-то умное. Он уже не боялся Вольфа. Мог разорвать его тысячами рук, если бы только захотел. Он не собирался никому причинять боль и никому мстить. Он хотел только, чтобы все на свете оставили его в покое и просто ушли.

Толпа расступалась перед шествием, как будто аура Вольфа и дальше оказывала на всех вокруг физическое давление. Наверное, так и было. Прошло несколько минут, прежде чем паланкин донесли до контейнера. Сейчас, вне тени кабинета, Вольф выглядел очень старым. Он сгорбился и стал меньше. Пиджак висел на нем, как будто был на два размера больше, чем нужно. Это не ошибка портного, это его хозяин уменьшился. Редукция содержания наноБ в крови означала не только замедленное мышление, но и отсутствие вечного здоровья, которое было всегда и у всех. За все надо платить.

Харпад смотрел на него с чувством, в котором узнал сожаление. Он смотрел на старца, которому осталось недолго. Судьба нашла его, а скорее, он сам ей поддался. В этом мире не было больных людей. Тут можно быть либо здоровым, либо мертвым. До этих пор Вольф только ему одному известным образом обманывал систему, которая сейчас о нем вдруг вспомнила.

— Подойди. — Вольф поднял старческую ладонь. — Я не встану.

Харпад подошел к краю контейнера и наклонился, чтобы их лица были на одном уровне. Вольф не хотел убивать его. Если бы у него был такой план, он бы не пришел сюда лично.

На вытянутой руке старца лежало что-то мелкое. Харпад протянул свою ладонь, а Вольф вложил в нее металлическую безделушку — серебряную подвеску, представляющую собой два креста, соединенных концами.

— Передай ему это.

Тело Вольфа было тенью былой силы, хотя в глазах все еще тлел жар. Харпад сглотнул и кивнул. Вольф едва заметно кивнул на прощанье. Процессия двинулась в обратном направлении. Харпад встал, чтобы проводить его взглядом. Над спинкой кресла виднелась только часть шляпы. Она шаталась в ритм шагов носильщиков. Харпад осознал, что он никогда не видел Вольфа стоя — ни этого из Межуровня, ни того из Варшавы.

Тогда он вернулся к реальности, это было болезненно. Он стоял напротив многотысячной волнующейся толпы, которая ждала его слов. Единственным способом снизить давление было открыть шлюз и пустить людей в середину. Только войдут ли они туда без него? Должны, ведь они не просили привести их Наверх. Он был только проводником. Проводником, который не знает, что сказать.

Неожиданно с его губ сорвались слова.

* * *

Проводник говорил. Марыся его не слышала, но до нее доходили его слова, повторяемые толпой. Каждые несколько метров человек с громким голосом слушал слова, которые выкрикивали те, кто стояли ближе к Проводнику, а может, и без этого знали, что говорить. Человек передавал дальше. По предложению, по два, волна информации катилась через толпу. Кто назначил их на эту роль? Откуда они знали, что именно они должны передавать информацию?

Она не слушала, ей было плевать на чужие слова. Она оглядывалась в поисках папы. Безнадежное занятие при таком количестве людей. Неизвестный голос внутри шептал ей, что она должна идти вперед. Это подсказка? Но где же он? Нет, это только бессмысленный Зов. Она не хотела идти за Проводником, хотела найти папу. Хотя ее сопротивление ничего не меняло — она пыталась остановиться, но остальные толкали ее, и она все равно двигалась вперед.

Ей послышался новый звук, пульсирующее урчание. Его подхватили все, пространство вокруг наполнялось урчанием — таким громким, что слова не имели шанса пробиться. Чем дальше, тем больше оно напоминало ей слово, которое Марыся знала из разговоров с папой. Да, оно было знакомо, хоть она и не могла его разобрать.

Громче, еще громче, кричали уже все, и махали в ритм сжатыми кулаками. Она не хотела выделяться. Подняла руку и махала вместе с ними. Вслушивалась, прошло несколько секунд, пока она поняла, что они скандируют. Повторяли одно только слово.

Варшава.

* * *

Пробуждение. Он закончил говорить. Снова то же самое. Он стоял на контейнере, в голове крутился последний произнесенный им слог. Что было раньше, он не помнил. Проводник, который не властен над собственным сознанием, был только посредником.

— Вар-ша-ва! Вар-ша-ва! Вар-ша-ва!

Синхронные кулаки в воздухе подчеркивали каждый слог. Харпад чувствовал энергию, исходящую от толпы. Он мог ее использовать, был властен над ней. Он мог. Лучшего момента уже не будет. Нечего ждать. Оставалась только одна вещь, с которой теперь он справится без проблем — открытие шлюза Стыка. Если люди начнут туда заходить, станет свободнее. И он найдет Марысю.

Он соскочил с контейнера, а группа его личной охраны окружила его тесным кругом. Он подошел к контрольной панели.

Что он сделает, если не сможет создать для нее новый профиль? Он должен будет убить кого-то, чтобы Марыся заняла его место? Сможет ли? Он не был уверен. Точно сможет изменить ее личность. Семь лет назад он прикоснулся к панели сканера и заставил систему принять его за кого-то другого.

Он мог все. Мог все.

Он коснулся панели управления и мысленно дал приказ открыть шлюз.

Врата не дрогнули.

* * *

Все больше ей мешал нарастающий натиск. Не могла даже глубже вдохнуть. Где-то там впереди было еще хуже. Там натиск дошел до критической точки, и сейчас обратная волна сдерживала медленное движение вперед. Но здесь никто не хотел останавливаться. Марыся закрывалась руками. Это ничего не давало. Она позволила вести себя, человеческие волны толкали ее то вперед, то назад. Она сосредоточилась на том, чтобы в момент наименьшей давки суметь вдохнуть как можно больше воздуха.

Она понятия не имела, как они находили силу все еще скандировать:

— Вар-ша-ва!!! Вар-ша-ва!!! Вар-ша-ва!!!

Она пыталась забраться выше. Не только ей пришла эта идея, но остальные были сильнее. Это был тот момент, когда каждый вокруг становился врагом, потому что само его существование отнимает у тебя пространство.

— Вар-ша-ва!!! Вар-ша-ва!!!

Чья-то рука схватила ее за шиворот и потянула вниз. Не со злости — просто ее шея стала чьей-то опорой. Она упала под ноги толпы. Ботинок ударил ее по щеке, закружилась голова. Не специально. Она почувствовала на губах сладко-соленый вкус крови.

— Вар-ша-ва!!!

В густоте двигающихся ног она увидела пучок кабелей, который окутывал вертикальные трубы на толстой решетке. Она поднялась на локтях и коленях, и поползла в том направлении.

* * *

Через него проходила энергия. В определенной степени он мог ею управлять, но не чувствовал былого удовлетворения. Он был словно медиум, используемый неизвестной силой. Была ли это g.A.I.a., сидящая в серверах еще глубже, чем Межуровень? Нематериальный монстр, которого хотело уничтожить Дело? Он позволил ему пройти все это, дойти сюда, и теперь, в шаге от цели, играется с ним?

Харпад убрал руку с холодной поверхности панели, оперся головой о металл. Толпа за ним не переставала скандировать.

Именно это хотели сделать участники Дела. Выключить чудовище. Взорвать сервера g.A.I.a. А может, именно это они и сделали несколько часов назад? Может, выслали кого-то еще. Ведь прошло целых семь лет. Они могли выслать сюда много сумасшедших, мотивированных, как и Харпад. Ими манипулировали так, что они сами захотели сюда спуститься. Забирали у них детей или промывали мозги. Может, кому-то удалось уничтожить сервера g.A.I.a. — и вот последствия: ничего не работает.

Нет. Фабрики остановились, когда он перекодировал людей. Они отошли от конвейеров, потому все остановилось. Он закрыл глаза — g.A.I.a. все еще была здесь, показывала у него под веками тысячи профилей-галактик. Никто ничего не уничтожил.

Тогда почему шлюз не хотел открываться? Он им это обещал. Обещал небо, пространство, свет, тишину. Обещал свободу, обещал ночи и дни, чистый воздух, дождь, холодный ветер и теплые дни. Обещал Варшаву.

Не он обещал. Обещало что-то его губами, он даже не помнил слов. Но они услышали это от него.

Обманутая толпа напирала, и даже усилия стоящих ближе всего охранников не могли уже ее сдерживать.

Харпад закрыл глаза и вошел в черные внутренности. Он пролетел над десятками, сотнями тысяч, миллионами профилей, чтобы добраться до сердца g.A.I.a. Он не хотел ее уничтожать, в конце концов, он не сумел бы этого сделать. Он хотел просто изменить ее, перекодировать. Принудить ее к перемирию, к изменению правил и хотя бы к открытию шлюза. Это он мог. Верил, что получится, если только сможет добраться до самого центра. Он летел все глубже и глубже, пролетал миллионы профилей, за которыми проносились еще миллионы. Хаотичная, размытая сеть без внутренней архитектуры, даже без узлов. Без центральной точки.

Он поднимался вверх, нырял вниз, уходил в сторону, во все стороны одновременно. Он оказался вне и вместе с тем окутывал все это. Кольцо Варшава, рядом Кольцо Краков, Познань, Вроцлав, Гданьск, Берлин, Мюнхен, Париж, Лондон, Нью-Йорк, Шанхай, Токио, Киншаса, Каир, Лагос, Бенгалуру, Кейптаун и другие. Он видел их все вместе. Дальше не было ничего. Только темнота.

Центральной точки не существовало.

Вы не отключите сервера g.A.I.a., потому что их не существует. Все происходит в голове. В ваших головах! g.A.I.a. кружит в ваших венах, идиоты! Эта всеобъемлющая и деспотическая гиперпревентивность сидит в нас самих, и больше нигде. Это вирус, который врос в наши тела и сознание. Вы не сможете избавиться от него. Не поможет никакой диализ, никакие яды, никакая кодировка.

Все больше данных, все быстрее трансфер.

Он все понял. Он зашел так далеко, что уже не мог вернуться.

Ему некуда было возвращаться.

VII

На темной поверхности со светлыми точками завис белый круг. Серые и белые клубы дыма замедлились и перемешались. Движимые центробежной силой, они направлялись к внешним краям, оставляя внутри темноту. Посередине появилась точка, острая, как игла, светлая, как сердце звезды. Она превратилась в круг, запульсировала и стала матовой.

* * *

Тишина сливалась с грустью. Марыся полусидела-полулежала, втиснутая между трубами. Рассечение на скуле щипало под засохшей кровью, но она не обращала на это внимания. Она чувствовала большую потерю, хотя она не могла описать, что именно у нее забрали.

Зов, который вел их всех, пропал. Люди уже не шли вперед, только кружились вокруг, пытались отдаляться от толпы. И не могли, потому что все равно оказывались внутри нее, создавали ее своими же телами.

А потом послышался гул. Все происходило как в замедленной съемке. Знакомый гул, знакомый шум, знакомые звуки. Фабрики запустились, межуровневая машинерия разгонялась заново. Зов фабрик пересилил Зов Проводника.

Прошло немного времени, наверное, четверть цикла, прежде чем толпа разошлась настолько, что ее уже нельзя было назвать толпой. Между лежащими телами кружили крысопсы. Те, кто был жив, пытались их отогнать. Это не очень помогало.

Угрозы уже не было, но Марыся не могла найти в себе силы выйти из убежища. Куда ей идти? Возвращение казалось каким-то абстрактным, неправильным. Какое-то внутреннее убеждение делало дорогу домой отвратительной. Это уже не был ее дом. Последний цикл все изменил. Она еще не знала, что сделает, но знала, что не вернется. Она узнала в этом нежелании Зов. Проводника уже не было, но его Зов, хоть и слабо, но все еще ощущался.

Она наконец вышла из убежища и, пошатываясь, пошла на Зов. Она чувствовала почти физическое давление, какого раньше никогда не ощущала. Это был ее первый настоящий Зов. Тот, которому нельзя воспротивиться.

Она шла среди людей. Она не знала, как много их тут было. Они уже не толпились, казались потерянными и медленно двигались в ту же сторону, что и она. Она шла между обездвиженными телами. Зов отключал сочувствие, редуцировал ее до участи пассажира в собственном теле. На краю сознания она видела цифры, бегущие между всеми этими людьми. Она ступала прямо по телам, по массе, в которую превратились останки возле шлюза.

Когда сознание вернулось к ней, Марыся стояла возле Стыка. Врата все еще были закрыты, а панель едва светилась холодным светом. За ее спиной выстраивались люди. Ей не нужно было оборачиваться — она и так знала, что они смотрят на нее. Все ждали ее. Ждали того, что она сделает. Она боялась обернуться и встретиться с ними взглядом.

Закрыла глаза. Черные внутренности и люди словно облака световых точек, а каждая точка — это клубок цифр. Ее не удивляло то, что она видит. Не удивляло, что может здесь двигаться и находить нужную информацию. Она знала, что ей нужно, оно таилось в миллионе цифр. От галактик профилей оторвались световые точки и сложились в узор, она его понимала. Он насчитывал миллионы элементов, а ей достаточно было доли секунды, чтобы понять его и овладеть им.

Она открыла глаза и прикоснулась к панели.

Врата застонали и с шипением восстанавливающего давления раздвинулись в стороны. Марыся медленно вошла. Шлюз выглядел как тот, что она знала раньше, но в нем было что-то другое. Тут иначе пахло, было тише и холоднее. Марыся не чувствовала Зов, но знала, чтó должна делать. Она вошла в шлюз, вместе с ней вошло сто человек, а может даже больше. Столько, сколько могло поместиться без давки.

Врата за их спинами закрылись, а спустя мгновение открылись другие, перед ними. Марыся пошла вперед, возглавляя маленькую группу, ведя ее по коридору, полному пустых ниш. Она шла медленно, чтобы остальные группы, которые выходили из шлюза, не потеряли их из виду. Ей не нужно было больше ничего делать. Всё делали цифры, которые должны пройти Стык. И они пройдут его. Так же работают и остальные шлюзы Кольца Варшава.

Она знала дорогу по остальным коридорам и проходам. Она вела молчаливую человеческую массу в лучший мир.

* * *

Оранжево-серое небо закрывали облака пыли и пепла, которые поднимал ветер. Варшава не выглядела так, как она сохранилась в скудных воспоминаниях Марины. Не было ни голубого неба, ни стеклянных домов, ни людей, прогуливающихся по широким тротуарам. Здесь вообще не было людей. Не было тротуаров и домов. Куда хватало глаз, были только горы мусора, скрученные и затопленные руины, погнутые, неостывшие еще металлические элементы. А над всем этим, словно ястребы, парили останки неизвестно чего. Останки города.

Города руин.

Следующие группы выходили из терминала. Люди оглядывались ошарашенными взглядами только что пробужденных от долгого сна. Они не знали, чтó видят. Не знали ничего, кроме Межуровня. Они беспокойно поднимали головы, над которыми не хватало темноты. Они съеживались, лишенные Структуры, которая придавала пространству ограничение. Вместо гула машин здесь они слышали только шум горячего ветра.

Те немногие, кто еще помнил старый мир, падали на колени, поднимали в руках камни, перемолотые неизвестной силой, и плакали. Некоторые садились и закрывали лицо руками. Другие кричали и угрожали кому-то несуществующему.

Марысе хватило сил только на то, чтобы найти укромное место, лечь там и закрыть глаза.

Цифры окончательно усыпили ее.

* * *

Ее разбудил свет. Закрытое дымом Несолнце и так светило слишком ярко для тех, кто бóльшую часть жизни провел в полутьме. Вокруг двигались какие-то фигуры. Большинство еще вчера разошлись в поисках… чего-то.

Мусора было меньше или только так казалось? Небо точно стало чище, а воздух холоднее. Из отдаленного на двести метров терминала все еще выходили люди.

Ей пришло в голову: не вернуться ли вниз?

И тогда она увидела нечто, прогнавшее остальные мысли из головы. За поломанными стальными кранами стояло что-то, от чьего вида она почувствовала боль в желудке. Раньше она не помнила о голоде и жажде, а теперь оба отозвались с удвоенной силой. Она подошла к предмету величиной с большой холодильник. Пищевой компилятор. Причем не тот, что внизу, с водой и кашей. Выбор блюд был огромен, хотя их названия немного ей говорили.

Она все еще не верила собственному счастью, коснулась контрольной панели и выбрала первую же позицию. Аппарат зашумел и завибрировал.

Минутой позже она сидела в тени, жадно поглощая гуляш и запивая его сладким газированным напитком. К компилятору выстроилась очередь.

* * *

На третий день мусора стало меньше, хотя Марыся не заметила, чтобы кто-то целенаправленно убирал его. Она заняла маленькую квартиру на втором этаже полуразваленной каменицы. Здесь не осталось никакой мебели, но из нескольких тряпок она сложила себе постель, на которой вполне удобно спалось. Пищевой компилятор стоял в нескольких шагах от ворот. Пока что этого должно было хватить.

Она нашла миску, в которой смогла умыться. Рана на щеке уже затянулась. Останется небольшой шрам. Не повод для беспокойства в таких условиях.

Много домов совсем развалились, но некоторые пережили произошедшее с разной степенью повреждений. Они постепенно заселялись. Новые жители ремонтировали то, что можно было, оборудовали и убирали дворики.

Воздух был уже настолько прозрачным, что из окна были видны руины в километре отсюда. Воздушная перспектива стала матовой, скрывая все, начиная от площади Конституции и возвышающегося из руин остова здания Prudential.

Она закрыла глаза. Позволила Варшаве обернуться вокруг головы.

* * *

На четвертый день люди начали забывать.

Она пошла, чтобы встать в очередь к пищевому компилятору, но очереди не было. В радиусе трехсот метров влево и вправо она стала замечать все новые компиляторы. Хотя возле ближайшего никого не было, она пошла к следующему, новому. Он выглядел точно так же. Какой-то сорокалетний мужчина не мог определиться между отбивной и варениками с мясом. Марыся уже перестала задаваться вопросом, почему знает то, чего не знают остальные. Цифры не признавали никаких тайн.

— Этого автомата вчера здесь не было, — заметила она.

— Работает. — Мужчина даже не глянул на нее.

— Работает, точно работает. Но я говорю, что его вчера тут не было.

— Он есть и работает.

Она не ждала, что он выберет. Знала. Отвернулась и медленно пошла в сторону своей каменицы. Сегодня должны были дать горячую воду.

Наконец-то, а то… Откуда эта информация? И откуда тут вода?

Она подняла голову. Это уже не была руина. Ее однокомнатная квартира размещалась в старой каменице. Нереставрированной, но не разваливающейся. Восемь этажей и косая крыша. Когда она пришла сюда, на третьем этаже была только гора мусора.

Мужчина возьмет вареники.

Трубы, может, и протекали, окна плотно не закрывались, кровать была неизменно прогнутой, но она любила свою квартиру. Квартиру с ванной.

Ванной, которой еще вчера не было. Так же, как и кровати.

Она везде видела людей двух типов. Первый был нормальный и не стоил внимания. Второй — куда интереснее, лучше всего было видно, когда она закрывала глаза. Все выглядели тогда, как облака цифр, клубящиеся в неописуемых формах. Эти облака можно было модифицировать. Она умела это делать. Несколько раз сделала, но это не принесло ей удовольствия — она не видела в этом смысла. Копание в них доставляло ей неприятные ощущения.

Откуда она знала, что мужчина выбрал вареники? Она точно не могла увидеть этого с такого расстояния. Он шел, сгорбленный, с тарелкой бесплатных вареников. Почему не бесплатной отбивной? Или тарелкой чего-нибудь еще. Она могла сделать так, что он выкинет вареники и вернется за отбивной. Достаточно было чуть больше десятка цифр. Понимание, что она способна на такое, что может поменять его решение, казалось ей отвратительным.

* * *

Люди все еще выходили из терминала. Они жмурились, спотыкались, хотя асфальт перед домом был ровный, как стекло. Группа волонтеров ждала следующих прибывших, вела их к компиляторам, объясняла правила.

Марыся бóльшую часть дня просто ходила по улицам, пытаясь поймать отстраивающийся город на горячем. Не получалось: процессы проходили слишком медленно. А может, это происходило, только когда никто не смотрел? После обеда она увидела двух строителей. Они укладывали кирпичи, слой за слоем, укрепляя их специальным раствором. Строился новый дом. Она даже не думала, откуда она знает, как их зовут и что они делают. Она была абсолютно уверена, что за этот процесс ответственно другое, неизвестное ей явление. Если бы таким образом, кирпич за кирпичом, возрождалась вся Варшава, строителями должны были быть все вокруг, и строили бы они долгие годы.

Никто, кроме нее, этого, кажется, не замечал. Потому что она была другой.

Почему они этого не видят?

А может, это сумасшествие? Может, этого нет?

Достаточно щелкнуть пальцами. Она запрограммировала это все в своей голове. Щелчок пальцами как автодетонатор.

* * *

Ночью пришел Себастьян. Пришел и без слов лег рядом с ней в кровать. Обнял ее и заснул, как будто его не было всего несколько минут. Откуда он знал, где ее искать? Откуда знал, что должен найти именно ее? Они никогда раньше не виделись.

Вместе с ним пришли и цифры, заставляющие полюбить его. Она не уничтожила их, только спрятала их подальше. На потом.

Она уже не спала.

* * *

За завтраком она разговаривала с Себастьяном. Точнее, слушала его. Он рассказывал о новой работе, о том, что, может, они наконец переедут из этой квартиры в кое-что побольше, потому что он уже не может тут, она, наверное, тоже. Говорил так, как будто они жили здесь долгие годы, а ведь это был их первый совместный завтрак. Первый разговор. Он все еще жмурился, даже в этой темной клетушке. Она смотрела на него как на привидение. Он был таким же, как остальные. Как и все, он не видел того, что видела она. Он не помнил. Они все не помнили.

Цифры пробивались в ее голову. Кричали, чтобы она тоже не помнила. Обещали простой, организованный мир с новым прошлым, новыми воспоминаниями и новым счастьем.

— Что бы ты сделал, — перебила она его, — если бы вдруг оказался среди людей, которые совсем тебя не понимают? Которые кажутся тебе чужими?

Он посмотрел на нее поверх яичницы.

— Поменял бы компанию.

— Это не вариант. Тебе некуда бежать. Все другие. Везде.

— Можешь остаться одиночкой. Или адаптироваться. — Он проглотил кусок и присмотрелся к ней. — Ты же не говоришь о себе, правда? Ты последнее время странно себя ведешь.

Она инстинктивно отрицала.

Можно ли вот так просто избавиться от нежелаемого дара? Можно ли изменить себя, удалить элемент, мешающий адаптироваться? Его ни у кого не было. Наверное. Зачем, для чего ей все это в голове? Что с ним делать? Неужели понимание делает человека счастливее? Совсем наоборот! Невежды — самые счастливые в мире люди. Тогда зачем так мучиться? Зачем помнить?

Она сможет. Она была в этом абсолютно уверена. Это так просто, как щелчок пальцев. Как переставить несколько цифр в собственной голове. Она видела их и могла это сделать.

— Мне надо пройтись.

Она встала из-за стола и вышла. Вот так просто.

Тротуар блестел влагой, из Облака падали тяжелые капли. Дождь. За эти годы она забыла, что это. Она закрыла глаза и подняла лицо, позволяя каплям касаться ее кожи.

Он прекратился так же резко, как и начался. Из-за Облака уже вышло Несолнце. Стало теплее.

Она шла по улице. Проходила мимо людей, но не обращала на них внимания. Прогулка нужна была, чтобы принять решение.

Простое, как щелчок пальцев.

Асфальт нагревался, местами можно было заметить облака пара. Пахло свежестью. Марыся вдохнула ее. Запах влаги, земли, растений, запах детства освободил водопад воспоминаний со времен, когда волнения были минутными и пропадали без следа. У нее сжался желудок. Папа был прав. Варшава — это лучшее место для жизни. Стоило пройти через все это, чтобы сюда попасть. Стоит также этот путь закончить. А закончить его можно только одним способом. Это просто, как щелчок пальцев.

Сквозь чистый воздух просвечивали небоскребы Центра. Пока что над ним возвышался незаконченный Дворец культуры, но скоро это изменится. Она могла попробовать понять этот мир, крутить в голове прошлое и будущее равно настолько, насколько помнила и то, и другое. Вплоть до конца ее последнего цикла дня и ночи. Могла открывать смысл, медленно уходя в безумие. У нее был выбор, и она должна была сделать его быстро, пока не закроется окно ее возможностей. Или окно иллюзий. В конце концов… какая разница?

Прощай, папа.

Она щелкнула пальцами.

Оставайся серым, серый человек. Она должна была задавать вопросы, чему-то удивляться. Мысль, что нечто очевидное утекает от нее, не давала ей покоя. Только вот что это было? Люди на еще влажных тротуарах, магазины, кафе, машины, цветные рекламы — в этом не было ничего удивительного. Странной могла показаться сама жизнь на оживленном Кольце Чёток, нанизанном на невидимую нить гравитации. Но это испытали все вокруг.

Нет, это давно уже никому не казалось странным. После Перемен прошло уже девяносто лет, Кольцо Варшава функционирует стабильно и безопасно.

Значит, спокойствия ей не давала параноидальная способность во всем искать проблемы. Над этим стоит поработать, это может поднимать ПО.

Она коснулась заживающей раны на щеке. Это тот шкафчик на кухне. Надо его перевесить, когда-нибудь убьется об него. Да, на этом нужно сосредоточиться — на мелких ежедневных делах, из которых состоит жизнь. Себастьян повторял ей это слишком часто. После стольких лет, прожитых с ним вместе на Мокотове, она верила ему, как никому другому. Вон плохие мысли! Некоторые сомнения лучше не плодить. Чего еще можно было хотеть? У нее был любящий муж, тесная, но своя квартира. Еще немного, и начнут думать о детях. Они не купались в роскоши, но сводили концы с концами.

Сколько лет уже прошло?

Варшава/Ареццо/Флоренция/Перужда/Сорот/Гдыня/Рим/Мурзасихле/Краков/Познань/Лондон

2009–2017

Примечания

1

Повисле — один из районов Варшавы.

2

Вислострада — скоростная трасса в Варшаве вдоль Вислы.

3

Прага — район Варшавы.

4

Simca — французская автомобильная компания SIMCA («Societe Industrielle de Mechanique et Carrosserie Automobile») с 1928 года выпускала автомобили Simca-Fiat.

5

Бялоленка — район Варшавы, расположенный в северной части города.

6

Натолин и Вавер — районы Варшавы.

7

Одоляны и Елонки — районы Варшавы.

8

Лазенки Королевские — крупный дворцово-парковый комплекс в Варшаве.

9

g. A.I.a. — с древнегреческого — в русскоязычной традиции Гея — богиня Земли, от которой произошло все живое. Автор использует аббревиатуру g.A.I.a., так как в латиноязычной традиции имя этой богини пишется Gaia. Буквы A.I. выделены большими, чтобы подчеркнуть, чем на самом деле является g.A.I.a. (A.I. — artificial intelligence, с англ. Искусственный интеллект).

10

Кварк — это элементарная частица, которая не имеет своей внутренней структуры.

11

Книга Бытия 22:1.

Content

Рафал Косик
Чётки
Роман

Часть I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть II

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть III

I

II

III

IV

V

VI

VII

Примечания