Джордж Оруэлл

1984

Дни в Бирме

George Orwell

1984

ANIMAL FARM

BURMESE DAYS

A CLERGYMAN'S DAUGHTER

Перевод с английского Дмитрия Шепелева

Литературный редактор Влад Чарный

Сопроводительная статья подготовлена SMART-библиотекой имени Анны Ахматовой

Оформление серии Натальи Ярусовой

В оформлении обложки использована иллюстрация: © svekloid / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Шепелев Д.Л., перевод на русский язык, 2022

© Чарный В., перевод стихотворений, 2022

© SMART-библиотека имени Анны Ахматовой, сопроводительная статья, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

1984

Часть первая

I

Был апрельский день, ясный и холодный, и часы отбивали тринадцать. Уинстон Смит вжал подбородок в грудь, пытаясь укрыться от злого ветра, и проскользнул за стеклянные двери жилого комплекса «Победа», впустив за собой завиток зернистой пыли.

В вестибюле пахло вареной капустой и старыми половиками. На дальней стене висел цветной плакат, непомерно большой для помещения. Плакат изображал огромное лицо, шириной более метра: мужчина лет сорока пяти, с густыми черными усами, грубовато-привлекательный. Уинстон направился к лестнице. Про лифт нечего было и мечтать. Даже в лучшие времена он редко работал, а сейчас в дневное время электричество отключали. Действовал режим экономии в преддверии Недели Ненависти. До квартиры было семь лестничных пролетов, и Уинстон с варикозной язвой над правой лодыжкой в свои тридцать девять лет поднимался медленно, то и дело останавливаясь. На каждом этаже со стены напротив лифта на него пялился тот же плакат. Его специально так разместили, что, где ни стой, глаза усача все равно будут смотреть на тебя. Надпись внизу гласила: «БОЛЬШОЙ БРАТ СМОТРИТ ЗА ТОБОЙ».

В квартире сочный голос зачитывал цифры, как-то связанные с производством чугуна. Звук раздавался справа от входа — из вделанной в стену продолговатой металлической пластины, похожей на помутневшее зеркало. Уинстон повернул на ней ручку, и голос стал тише, хотя слова остались различимы. Звук телеэкрана (так называлось устройство) можно было убавить, но не убрать совсем. Уинстон подошел к окну: невысокая, щуплая фигурка, еще более тщедушная в синем комбинезоне, отличавшем членов Партии. Волосы у него были совсем светлыми, на лице играл природный румянец, а кожа загрубела от хозяйственного мыла, тупых бритвенных лезвий и зимних холодов, только недавно отступивших.

Внешний мир даже сквозь закрытое окно отдавал холодом. Внизу, на улице, маленькие смерчи кружили пыль и бумажный мусор. И хотя светило солнце, а небо отливало резкой синевой, все казалось каким-то бесцветным, кроме повсюду развешанных плакатов. Усач взирал с каждого приметного угла — и с фасада дома прямо напротив. «БОЛЬШОЙ БРАТ СМОТРИТ ЗА ТОБОЙ», — гласила надпись, а темные глаза смотрели в лицо Уинстону. Ниже, на уровне улицы, еще один плакат трепетал на ветру оторванным краем, открывая и закрывая единственное слово: «АНГСОЦ». В отдалении скользил между крышами вертолет: завис на миг, точно трупная муха, и взмыл прочь по кривой. Это полицейский патруль заглядывал людям в окна. Но патрули — ерунда. Не то что Мыслеполиция.

За спиной Уинстона голос с телеэкрана продолжал бубнить о чугуне и перевыполнении Девятой Трехлетки. Телеэкран одновременно передавал и принимал информацию. Он улавливал любой звук громче тихого шепота, который издавал Уинстон. Более того, пока тот находился в поле зрения металлической пластины, его могли не только слышать, но и видеть. Конечно, никогда нельзя было сказать с уверенностью, следят за тобой в данный момент или нет. Никто не знал, как часто или по какой системе Мыслеполиция подключается к его каналу. Разумнее было считать, что следят за всеми и всегда. Так или иначе, к твоему телеэкрану могли подключиться в любой момент. Приходилось так жить — и ты жил, свыкаясь на уровне инстинкта с ощущением, что каждый звук в твоей квартире слышат, а движение — видят, особенно при свете.

Уинстон стоял спиной к телеэкрану. Так было надежнее, хотя он хорошо знал, что даже спина выдает человека. В километре от дома над обшарпанными зданиями высилась белая громада Министерства правды, место его работы. «Вот он, Лондон, — подумал Уинстон с какой-то смутной неприязнью, — главный город Первой летной полосы, третьей по населенности провинции Океании». Он постарался припомнить, обратившись мыслями к детству, всегда ли Лондон был таким. Всегда ли так же тянулись вдаль вереницы трущоб девятнадцатого века: стены подперты бревнами, окна залатаны картоном, крыши — рифленым железом, а дикие заборы палисадников кренятся во все стороны? И прогалины от бомбежек, где в воздухе кружится известка, а по грудам обломков расползается кипрей; и более обширные пустыри, где бомбы расчистили место для отвратительных скоплений дощатых хибарок, похожих на курятники? Но его старания были тщетны, он не мог вспомнить из детства ничего кроме ярких обрывистых сцен, возникавших без всякого контекста и по большей части невразумительных.

Министерство правды — Миниправ на новоязе[1] — разительно отличалось от всего, что его окружало. Это исполинское пирамидальное сооружение, сиявшее белым бетоном, вздымалось терраса за террасой, на триста метров ввысь. Уинстону были видны из окна квартиры три лозунга Партии, выложенные на белом фасаде элегантным шрифтом:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — ЭТО СИЛА

Министерство правды насчитывало, по слухам, три тысячи комнат над поверхностью земли и столько же в «корневой системе». Над Лондоном возвышались еще три сооружения подобного вида и размера. Они так явно доминировали над окружающим ландшафтом, что с крыши жилкомплекса «Победа» было видно сразу все четыре. В них размещались министерства, составлявшие весь правительственный аппарат. Министерство правды занималось новостями, досугом, образованием и изящными искусствами. Министерство мира заведовало войной. Министерство любви поддерживало закон и порядок. А Министерство изобилия решало вопросы экономики. На новоязе они назывались Миниправ, Минимир, Минилюб и Минизоб.

Министерство любви внушало страх. Это было здание без окон. Уинстон обходил его за полкилометра и никогда не был внутри. Туда пускали только по официальному делу, а вход защищало хитросплетение заборов с колючей проволокой, стальных дверей и скрытых пулеметных гнезд. Даже улицы, граничившие с Министерством любви, патрулировала гориллоподобная охрана в черной форме, вооруженная складными резиновыми дубинками.

Уинстон решительно отвернулся от окна. Он придал лицу выражение тихого оптимизма, наиболее уместное перед телеэкраном, и прошел через комнату на крохотную кухню. Покинув министерство в обеденный перерыв, он пожертвовал походом в столовую, хотя знал, что дома нет еды, кроме ломтя бурого хлеба, который надо оставить на завтрак. Уинстон снял с полки бутылку бесцветной жидкости с простой белой этикеткой: «ДЖИН ПОБЕДА». Из горлышка повеяло тошнотворным маслянистым духом, как от китайской рисовой водки. Он налил почти полную чашку, внутренне собрался и выпил залпом, точно лекарство.

Тут же лицо его покраснело, а из глаз потекли слезы. Как будто он глотнул азотной кислоты, а по затылку ему вмазали резиновой дубинкой. В следующий миг, однако, жжение в животе улеглось, и мир показался Уинстону более радостным. Он вытянул сигарету из мятой пачки с надписью «СИГАРЕТЫ ПОБЕДА» и нечаянно повернул ее вертикально, отчего табак высыпался на пол. Со следующей удалось справиться лучше. Вернувшись в гостиную, Уинстон сел за столик слева от телеэкрана. Из выдвижного ящика он достал перьевую ручку, пузырек чернил и толстую тетрадь большого формата с красным корешком и обложкой под мрамор.

Телеэкран в его квартире располагался почему-то в нестандартном месте — не на торцевой стене, откуда было бы видно всю комнату, а на длинной, напротив окна. Сбоку от экрана находилась неглубокая ниша, задуманная, вероятно, для книжных полок — там и сидел Уинстон. Вжавшись в нишу, он становился недосягаем для телеэкрана, по крайней мере, визуально. Его, разумеется, было слышно, но не видно, пока он не менял положения. Отчасти необычная география комнаты и побудила его когда-то к тому, чем он собирался заняться.

Но не в меньшей мере тому способствовала и сама тетрадь, которую он вытащил из ящика. Вид у нее был необычайно красивый. Такой гладкой кремовой бумаги, чуть пожелтевшей от времени, не выпускали уже лет сорок. Уинстон чувствовал тем не менее, что возраст этой тетради намного больше. Он приметил ее в витрине грязноватой лавки старьевщика где-то в районе трущоб (где именно, он уже не помнил) и немедленно загорелся всепоглощающим желанием заполучить ее. Членам Партии не полагалось заходить в обычные магазины (это называлось «отовариваться на свободном рынке»), но правило частенько нарушалось, поскольку некоторые вещи, такие как шнурки и бритвенные лезвия, невозможно было раздобыть иначе. Быстро скользнув взглядом по улице, Уинстон прошмыгнул внутрь лавки и купил тетрадь за два с половиной доллара. Тогда он еще и сам не знал, для чего она может понадобиться. Уинстон принес ее домой в портфеле, обуреваемый чувством вины. Тетрадь, даже чистая, компрометировала владельца.

А собирался он, собственно, вести дневник. Это не было запрещено законом (просто потому, что никаких законов больше не существовало), но если бы тетрадь обнаружили, то Уинстон мог поплатиться жизнью или получить как минимум двадцать пять лет лагерей. Он приладил к ручке перо и облизнул его для верности. Архаической перьевой ручкой мало кто пользовался даже для подписей, и он приобрел ее тайком и не без труда, просто по ощущению, что прекрасная кремовая бумага заслуживает настоящего пера, а не царапанья химическим карандашом. Вообще-то Уинстон не привык писать от руки. Не считая коротеньких записок, он обычно все надиктовывал в речепис, что в данном случае было, разумеется, невозможно. Он обмакнул перо в чернила и помедлил секунду. От волнения у него забурлило в животе. Оставить на бумаге след — это решительный шаг. Он вывел мелким неуклюжим почерком:

4 апреля 1984 года.

И выпрямился. Им овладело ощущение полной беспомощности. Для начала он даже не был уверен, что сейчас действительно 1984-й. Во всяком случае, что-то близкое к нему, поскольку Уинстон почти не сомневался, что ему тридцать девять, а родился он в 1944-м или 45-м; но теперь на любую дату можно было положиться лишь с погрешностью в пару лет.

Он вдруг задумался, для кого вообще собирался писать дневник? Для будущего, для тех, кто еще не родился. Его разум покружил секунду над сомнительной датой на странице, а затем наткнулся на слово из новояза «двоемыслие». Впервые он осознал, на что замахнулся. Как можно обращаться к будущему? Это по самой своей природе невозможно. Либо будущее станет походить на настоящее, и тогда никто не станет его слушать, либо оно будет другим, и невзгоды Уинстона покажутся ему чуждыми.

Какое-то время он сидел, тупо уставившись на бумагу. Телеэкран заиграл бравурную военную музыку. Что за ерунда: казалось, Уинстон не только лишился способности к самовыражению, но и вообще забыл, что намеревался сказать изначально. Несколько недель он готовился к этому моменту, и ему ни разу не пришло на ум, что потребуется нечто большее, нежели храбрость. Вести дневник — дело нехитрое. Нужно только перенести на бумагу неумолкаемый беспокойный монолог, звучащий в голове уже не первый год. Однако же сейчас иссяк и монолог. К тому же нестерпимо зазудела варикозная язва. Он не смел почесать ее, потому что от этого язва всегда воспалялась. Секунды проходили одна за другой. Он не осознавал ничего, кроме пустой страницы перед собой, чесотки над лодыжкой, гавканья военной музыки и легкого хмеля от джина.

Внезапно он принялся строчить, как в бреду, едва понимая, что именно пишет. Его мелкий, по-детски неровный почерк вихлял вверх-вниз по странице, потеряв сперва заглавные буквы, а затем и точки:

4 апреля 1984. Вчера смотрел кинокартины. Все про войну. Одна очень хорошая как бомбили корабль полный беженцев где-то в Средиземном. Публику весьма забавляли кадры с огромным толстяком уплывающим от вертолета, сперва ты видел как он плещется в воде точно рыбина, затем смотрел на него через прицелы вертолета, потом его изрешетили пули и море вокруг стало розовым и он погрузился так резко словно набрал воды через раны, публика кричит и хохочет когда он тонет. потом ты заметил лодку полную детей и кружащий над ней вертолет. на носу лодки сидела женщина средних лет возможно еврейка с трехлетним мальчиком на руках. ребенок кричал от страха и прятал голову между ее грудей словно пытался зарыться внутрь а женщина обнимала его и успокаивала хотя сама посинела от страха, все время прикрывала его как могла словно думала защитить руками от пуль. затем вертолет сбросил на них 20 кг бомбу огромная вспышка и лодка разлетелась в щепки. потом был отличный кадр с детской рукой взлетающей выше выше выше прямо в воздух должно быть вертолет снимал ее фронтальной камерой и с партийных мест много аплодировали но женщина снизу из рядов пролов вдруг подняла хай и стала шуметь и кричать что не надо такое показывать не перед детьми им этого нельзя не перед детьми это пока полиция не забрала ее вывела ее не думаю что с ней что-то сделали никому нет дела что говорят пролы типично пролская реакция они никогда…

Уинстон перестал писать отчасти от спазма в руке. Он не знал, зачем выплеснул такой поток белиберды. Но интересный факт: пока он писал, у него в уме проявилось совершенно другое воспоминание, и так ясно оформилось, что хоть бери и записывай. Он теперь понял, что как раз это происшествие и побудило его так неожиданно пойти домой и начать дневник именно сегодня.

Оно произошло утром в министерстве, если слово «произошло» вообще применимо к чему-то столь туманному.

Было почти одиннадцать ноль-ноль, и в Отделе документации, где работал Уинстон, вытаскивали стулья из кабинок и расставляли посередине холла напротив большого экрана, готовясь к Двухминутке Ненависти. Уинстон как раз занимал свое место в одном из средних рядов, когда неожиданно появились два человека — их лица были ему знакомы, но и только. Девушка постоянно встречалась ему в коридорах. Уинстон не знал ее имени, но был в курсе, что она работает в Художественном отделе. Ему случалось видеть ее с гаечным ключом и замасленными руками, так что предположительно девушка числилась механиком по обслуживанию одной из романных машин. На вид лет двадцати семи, волосы густые, лицо в веснушках, держалась она заносчиво, а двигалась проворно и по-спортивному. Талию комбинезона перехватывал несколько раз узкий алый кушак, подчеркивая крутые бедра — знак молодежной лиги Антисекс. Уинстон эту девушку сразу невзлюбил. И он понимал почему. От нее так и веяло духом хоккейных полей, купаний в ледяной воде, турпоходов и общей незамутненностью сознания. Он в принципе недолюбливал женщин, особенно молодых и хорошеньких. Именно женщины — и прежде всего юные — стали самыми ревностными приверженцами Партии, они жили лозунгами и всегда готовы были шпионить и вынюхивать отступников. Но эта девушка вызывала ощущение особенной опасности. Один раз, разминувшись в коридоре, она искоса взглянула на него, как ножом полоснула, и его вдруг пробрал липкий ужас. Ему даже подумалось, что она может служить агентом Мыслеполиции. Хотя, следовало признать, это было маловероятно. И все же всякий раз при встрече он испытывал безотчетное волнение с примесью страха и враждебности.

Вторым из вошедших был О’Брайен, член Внутренней Партии, занимавший настолько высокую и удаленную должность, что Уинстон имел о ней самое смутное представление. Как только люди, расставлявшие стулья, заметили черный комбинезон члена Внутренней Партии, все сразу притихли. О’Брайен был мощным, дородным мужчиной с толстой шеей и грубым насмешливым лицом. Несмотря на грозную внешность, ему было присуще своеобразное обаяние. Он имел привычку поправлять на носу очки, и этот неожиданно обезоруживающий жест придавал ему, странно сказать, нечто неуловимо интеллигентное. Такая характерная манера могла вызвать ассоциацию (если кто-то еще помнил подобные образы) с дворянином восемнадцатого века, предлагающим свою табакерку. Уинстон видел О’Брайена, пожалуй, с десяток раз за столько же лет. Он испытывал к нему симпатию, и не только из-за волнующего контраста между учтивыми манерами и телосложением боксера. В большей степени это объяснялось тайным убеждением — даже не убеждением, а лишь надеждой, — что политическая правоверность О’Брайена не была безупречной. Что-то в его лице наводило на подобные мысли. Хотя возможно, что оно выражало не недостаток верности Партии, а просто интеллект. Так или иначе О’Брайен производил впечатление человека, с которым есть о чем поговорить, если бы каким-то образом удалось остаться с ним наедине и перехитрить телеэкран. Уинстон ни разу не пытался проверить свою догадку, да у него и не было такой возможности. Сейчас же О’Брайен взглянул на наручные часы, увидел, что уже почти одиннадцать, и, по всей видимости, решил остаться в Отделе документации до окончания Двухминутки Ненависти. Он сел в том же ряду, что и Уинстон, через пару сидений от него. Между ними расположилась маленькая рыжеватая женщина, которая трудилась в соседней с Уинстоном кабинке. Темноволосая девушка села прямо за ним.

Большой телеэкран на торцевой стене издал жуткий скрежещущий рев, словно чудовищная машина вдруг начала работать без смазки. От этого звука ломило зубы и волосы вставали на загривке. Ненависть началась.

На экране, как обычно, возникло лицо Эммануила Голдштейна, Врага Народа. В зрительских рядах зашикали. Рыжеватая женщина взвизгнула от страха и отвращения. Голдштейн был изменником и отступником, который когда-то давным-давно (насколько именно давно, никто толком не помнил) числился в предводителях Партии, чуть ли не наравне с самим Большим Братом, а потом ударился в контрреволюцию, был приговорен к смерти и таинственным образом сбежал, исчез. Программа Двухминутки Ненависти каждый день менялась, но на первый план всегда выходил Голдштейн. Он значился предателем номер один, первым осквернителем партийной чистоты. Все дальнейшие преступления против Партии, любые измены, вредительства, предательства, уклонения — все это было прямым следствием его учения. Он все еще был жив, скрываясь неведомо где и продолжая плести заговоры: возможно, где-то за морем, под защитой своих иностранных хозяев, а может быть — ходили и такие слухи — он затаился на территории самой Океании.

Уинстону сдавило грудь. Всякий раз при виде Голдштейна его обуревали сложные и мучительные чувства. Это было сухое еврейское лицо в венчике пушистых белых волос и с козлиной бородкой — лицо умное и вместе с тем какое-то плюгавое, тронутое старческим маразмом, с очками на кончике длинного тонкого носа. В нем виделось что-то овечье, и сам голос изменника походил на блеянье. Голдштейн, как обычно, подвергал партийные доктрины ядовитым нападкам — столь вздорным и нелепым, что и ребенок мог их раскусить, однако достаточно убедительным для опасений, что кто-то менее здравомыслящий может на них повестись. Он поносил Большого Брата, обличал диктатуру Партии, требовал немедленно заключить мир с Евразией, призывал к свободе слова, свободе печати, свободе собраний, свободе мысли, он истерически вопил, что Революцию предали — и все это стремительной скороговоркой со сложными составными словами, будто пародируя манеру партийных ораторов, включая даже слова новояза, да в таких количествах, что никакому партийцу было за ним не угнаться. В это время, отметая любые сомнения в реальной подоплеке слов Голдштейна, на заднем фоне бесконечно маршировали колонны евразийской армии: шеренга за шеренгой кряжистых мужчин с бесстрастными азиатскими лицами. Они приближались к поверхности экрана и исчезали, уступая место своим точным копиям. Блеющий голос Голдштейна накладывался на ритмичный топот солдатских сапог.

Не прошло и полминуты Ненависти, а половина зрителей уже не могла сдерживать яростных возгласов. Невыносимо было видеть это самодовольное овечье лицо и ужасающую мощь евразийской армии за ним, хотя и без того одна только мысль о самом Голдштейне вызывала непроизвольный страх и гнев. Он был куда более привычным объектом ненависти, чем Евразия или Остазия, поскольку, когда Океания воевала с одной из них, то обыкновенно заключала мир с другой. Как ни странно, хотя Голдштейна ненавидели и презирали все подряд и каждый день по тысяче раз за сутки — на трибунах, на телеэкранах, в газетах и книгах — его теории опровергали, громили, высмеивали, разбирали по кусочкам, доказывая их полнейшую несостоятельность, несмотря на все это, его влияние, казалось, не ослабевало. Всегда находились новые простофили, только и ждавшие идеологического совращения. Не проходило и дня, чтобы Мыслеполиция не разоблачала шпионов и вредителей, действующих по его указке. Он командовал огромной теневой армией, подпольной сетью заговорщиков, поставивших себе целью свергнуть Режим. Обычно на них ссылались как на Братство. А еще передавали шепотом истории о жуткой книге, собрании всех ересей, которую написал и тайно распространял Голдштейн. Книга не имела названия. В редких разговорах о ней упоминали просто как о книге. Но о таких вещах можно было узнать только по неясным слухам. Никто из рядовых партийцев старался не упоминать ни Братство, ни книгу.

На второй минуте ненависть перешла в истерию. Люди вскакивали с мест и кричали во все горло, стараясь заглушить одуряющий блеющий голос с экрана. Рыжеватая соседка Уинстона раскраснелась и разевала рот, словно рыба на суше. Даже тяжелое лицо О’Брайена побагровело. Он сидел очень прямо, его мощная грудь вздымалась и содрогалась, словно принимая на себя прибойную волну. Темноволосая девушка за спиной Уинстона начала кричать: «Сволочь! Сволочь! Сволочь!» — внезапно схватила тяжелый словарь новояза и запустила в телеэкран. Словарь врезался Голдштейну в нос и отскочил; голос с экрана звучал все так же неумолимо. Уинстон вдруг осознал, что тоже вопит вместе со всеми и яростно лягает ножку стула. Двухминутка Ненависти была ужасна не тем, что ты обязан играть свою роль, напротив, ты просто не мог не поддаться общему настрою. Через полминуты уже не нужно было притворяться. Словно электрический разряд, толпу охватывали страх и гнев, исступленное желание убивать, истязать, крушить лица молотом, и люди против воли делались буйнопомешанными. Однако эта ярость оставалась отвлеченной, неперсонализированной эмоцией, которую можно было переводить с одного объекта на другой, как пламя паяльной лампы. Так ненависть Уинстона в какой-то миг оказывалась обращенной вовсе не на Голдштейна, а, наоборот, на Большого Брата, на Партию и Мыслеполицию; в такие моменты сердце его тянулось к одинокому очерненному отступнику на экране, признавая в нем единственного поборника правды и здравомыслия в мире лжи. Однако в следующий миг Уинстон был един с людьми вокруг себя, и все, что говорили о Голдштейне, казалось ему правдой. Тогда его тайная неприязнь к Большому Брату сменялась обожанием, и Большой Брат вздымался надо всеми, как скала, превращаясь в неуязвимого, бесстрашного защитника от азиатских орд, а Голдштейн, несмотря на всю свою изоляцию, беспомощность и даже сомнение в самом его существовании, казался каким-то зловещим чародеем, который мог одной лишь силой голоса сокрушить целую цивилизацию.

Иногда можно было даже обратить свою ненависть волевым усилием на конкретный объект. Внезапно, диким усилием, каким отрываешь голову от подушки во время кошмара, Уинстон сумел перевести ярость с Голдштейна на темноволосую девушку позади себя. У него перед глазами замелькали отчетливые прекрасные галлюцинации. Он забьет ее до смерти резиновой дубинкой. Привяжет голой к столбу и истыкает стрелами, как святого Себастьяна. Овладеет ею и в момент оргазма перережет глотку. С небывалой ясностью он осознал причины своей ненависти. Потому что она была молода и красива и отрицала секс, потому что он хотел переспать с ней и никогда не сможет этого сделать, ведь ее прелестную гибкую талию, так и просившуюся в объятья, обнимал только жуткий алый кушак, агрессивный символ непорочности.

Ненависть достигла апогея. Голос Голдштейна перешел в настоящее овечье блеянье, и на миг его лицо обернулось бараньей мордой, которая плавно перетекла в фигуру евразийского солдата, — огромный и ужасный, он наступал на зрителей, грохоча автоматной очередью. Казалось, он сейчас соскочит с экрана, так что некоторые в первом ряду отпрянули подальше. Но тут же раздался всеобщий вздох облегчения, когда враждебная фигура уступила место лицу Большого Брата — черноволосому, черноусому, исполненному могущества и загадочного спокойствия — да такому огромному, что оно едва умещалось на экране. Никто не мог расслышать, что говорил Большой Брат. Скорее всего, лишь несколько ободряющих слов, из тех что произносят в пылу сражения — сами по себе невнятные, они вселяли уверенность уже тем, что были произнесены. Затем лицо Большого Брата вновь поблекло, и на его месте жирным шрифтом возникли три лозунга Партии:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — ЭТО СИЛА

Лицо Большого Брата еще держалось на экране несколько секунд, словно бы его воздействие на человеческий глаз было слишком сильно, чтобы изгладиться сразу. Рыжеватая женщина навалилась на спинку переднего стула, лепеча дрожащим голосом что-то вроде: «Спаситель мой!» — и простерла руки к экрану. После чего спрятала лицо в ладони, вероятно, забормотав молитву.

И тут все собравшиеся принялись ритмично и неторопливо скандировать низкими голосами: «Бэ — Бэ!.. Бэ — Бэ!..» — снова и снова, очень медленно, с долгими интервалами между первым «Бэ» и вторым. В этом тяжелом, монотонном гуле слышалось что-то до странности дикарское, так что невольно представлялся топот босых ног и рокот туземных барабанов. Шум длился с полминуты. Люди нередко прибегали к этому рефрену от избытка чувств. Отчасти они восхваляли мудрость и величие Большого Брата, но в большей степени намеренно вводили себя в транс, одурманивая разум ритмичным повтором. Уинстон почувствовал, как внутри у него холодеет. Двухминутки Ненависти заставляли его поддаваться общему помешательству, но это дикарское скандирование «Бэ — Бэ!.. Бэ — Бэ!» всегда наполняло его ужасом. Разумеется, он повторял вместе со всеми — по-другому никак. Так велел инстинкт: скрывать свои чувства, управлять мимикой, делать все как все. Но на этот раз была пара секунд, когда он мог бы выдать себя выражением глаз. И вот тогда случилось нечто примечательное — если оно и вправду случилось.

В какой-то момент Уинстон поймал взгляд О’Брайена. Тот уже встал. Он снял очки и собирался снова водрузить их на нос своим характерным жестом. Но за долю секунды до этого их глаза встретились, и Уинстон понял — да, понял! — что О’Брайен думал так же, как и он сам. Ошибки быть не могло. Словно их сознания раскрылись и мысли передавались из глаз в глаза.

«Я с вами, — словно бы сказал ему О’Брайен. — Я понимаю ваши чувства. Я знаю все о вашем презрении, ненависти, отвращении. Но не волнуйтесь, я на вашей стороне!»

И тут же этот проблеск разума погас, а лицо О’Брайена стало таким же непроницаемым, как и у остальных.

Вот и все, Уинстон сразу начал сомневаться, произошло ли что-то вообще. Такие инциденты никогда ни к чему не вели. Они только поддерживали в нем убеждение или надежду, что были и другие враги Партии, не только он один. Возможно, что слухи о хитросплетенных подпольных заговорах имели реальную основу — не исключено, что Братство и вправду существовало! Нельзя было сказать с уверенностью, несмотря на бесконечные аресты, признания и казни, что Братство — не просто миф. Иногда Уинстон верил в него, иногда — нет. Свидетельств не было, только беглые взгляды, которые могли значить что угодно или вовсе ничего, обрывки чужих разговоров, неразборчивые надписи на стенах туалетов — а еще как-то раз он видел, как встретились два незнакомца, и один из них необычно шевельнул рукой, словно подав некий знак. Одни лишь догадки: вполне возможно, все это ему просто привиделось. Он вернулся в свою кабинку, не смея взглянуть на О’Брайена. Уинстон едва ли допускал возможность завязать с ним знакомство. Если бы он даже знал, как это устроить, опасность была слишком велика. Два человека обменялись двусмысленным взглядом, длившимся секунду, может, две — и дело с концом. Но даже это стало заметным событием для человека, вынужденного жить в одиночестве.

Уинстон встрепенулся и сел ровнее. Джин в желудке бунтовал и вызывал отрыжку.

Он снова всмотрелся в страницу. Оказалось, что пока он беспомощно витал в воспоминаниях, рука продолжала выводить строчки как бы сама по себе. Только почерк уже был не прежний корявый и неуклюжий. Перо размашисто скользило по гладкой бумаге, выводя крупными печатными буквами:

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

Раз за разом одно и то же — и вот уже исписано полстраницы.

Уинстона захлестнула паника. Абсурдное ощущение, ведь дневник сам по себе был не менее опасен, чем эти конкретные слова. На миг им овладело желание вырвать исписанные страницы и забросить всю свою затею.

Однако он этого не сделал, поскольку понимал тщетность такого поступка. Не было разницы, написал он или нет «ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА». Не было разницы и в том, станет ли он дальше вести дневник или нет. Мыслеполиция все равно его поймает. Он и так уже совершил — даже если бы никогда не касался пером бумаги — абсолютное преступление, содержавшее в себе все остальные. Мыслефелония — так это называлось. Мыслефелонию невозможно скрывать вечно. Можно изворачиваться до поры до времени, даже годами, но рано или поздно за тобой придут.

Приходили всегда по ночам — в другое время людей не арестовывали. Тебя резко будили, трясли за плечо, светили фонарем в глаза, кровать обступали суровые лица. Почти никогда никого не судили, об арестах не сообщали. Люди просто исчезали — всегда среди ночи. Твое имя удаляли из реестров, любые записи о твоих действиях уничтожали, само твое существование отрицалось и вскоре забывалось. Тебя аннулировали, стирали с лица земли — одним словом, испаряли, как об этом говорили.

Им вдруг овладело что-то вроде истерики. Уинстон принялся спешно писать неряшливым почерком:

меня застрелят мне плевать меня застрелят сзади в шею мне плевать долой большого брата они всегда стреляют сзади в шею мне плевать долой большого брата…

Он откинулся на спинку стула, чуть стыдясь себя, и отложил ручку. В следующий миг он нервно вздрогнул. Стучали в дверь.

Уже! Уинстон сидел тихо, как мышка, в тщетной надежде, что кто бы там ни был, он сейчас уйдет. Но нет, стук повторился. Медлить в такой ситуации было хуже всего. Сердце Уинстона бухало, как барабан, но лицо в силу долгой привычки оставалось почти невозмутимым. Он встал и тяжело направился к двери.

II

Взявшись за дверную ручку, Уинстон обратил внимание на раскрытые страницы дневника на столе. «ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА» повторялось на них столько раз и такими крупными буквами, что можно было разглядеть надписи через всю комнату. Немыслимая глупость! Несмотря на панику, он понял, что не хочет пачкать кремовую бумагу, захлопывая тетрадь, прежде чем просохнут чернила.

Уинстон вздохнул и открыл дверь. Облегчение теплой волной прокатилось по всему телу. За дверью стояла потрепанного вида женщина, невзрачная, с жидкими всклокоченными волосами и морщинистым лицом.

— Ох, товарищ, — затянула она тоскливым голосом, — я услыхала, вы вроде дома. Вы бы не зашли к нам посмотреть раковину на кухне? Она засорилась и…

Это была миссис Парсонс, жена соседа по этажу. (Партия почему-то не одобряла слово «миссис» — полагалось ко всем обращаться «товарищ», — но некоторых женщин называть иначе язык не поворачивался.) Женщина лет тридцати, но на вид гораздо старше. Казалось, в ее морщинах на лице залегла пыль. Уинстон пошел за ней по коридору. Слесарная самодеятельность стала едва ли не ежедневной морокой. Старый жилкомплекс «Победа» возвели годах в тридцатых — и весь он уже разваливался. С потолка и стен постоянно сыпалась штукатурка, трубы лопались при каждом крепком морозе, крыша текла всякий раз, как выпадал снег, а отопление обычно работало на половинном давлении, если его не отключали совсем из соображений экономии. Если ты не мог починить чего-то сам, то приходилось ждать распоряжений неуловимых комитетов, которые даже с ремонтом оконной рамы могли тянуть по два года.

— Я ведь только потому, что Том не дома, — пробормотала миссис Парсонс.

Квартира Парсонсов была больше, чем у Уинстона, и убожество ее выражалось иначе. Все вещи имели потрепанный, побитый вид, как будто здесь только что побывал крупный злобный зверь. По всему полу валялись спортивные принадлежности — хоккейные клюшки, боксерские перчатки, лопнувший футбольный мяч, вывернутые наизнанку потные шорты — а на столе громоздилась грязная посуда и замызганные школьные тетради. На стенах алели знамена Молодежной лиги и лиги Разведчиков и висел полноразмерный плакат Большого Брата. Пахло здесь, как и во всем доме, вареной капустой, но привычный запах оттеняла острая вонь едкого пота, которую оставил после себя кто-то отсутствующий в данный момент. Такие подробности по неизвестной причине становились понятны с первого вдоха. В соседней комнате кто-то трещал клочком туалетной бумаги по зубьям расчески, неумело подыгрывая военной музыке, продолжавшей звучать с телеэкрана.

— Это дети, — сказала миссис Парсонс, бросив тревожный взгляд на дверь. — Они сегодня не гуляли. И, конечно…

У нее была привычка обрывать предложения на середине. Раковина на кухне почти до краев заполнилась грязной зеленоватой водой, смердевшей хуже капусты. Уинстон опустился на колени и осмотрел угловую муфту на сливной трубе. Он терпеть не мог работать руками, терпеть не мог нагибаться — и всегда от этого кашлял. Миссис Парсонс стояла рядом с беспомощным видом.

— Был бы дома Том, он бы вмиг прочистил, — сказала она. — Он любит такими делами заниматься. Мастер на все руки.

Парсонс, как и Уинстон, работал в Министерстве правды. Это был полный, но неугомонный малый, тупой до невозможности сгусток кретинского энтузиазма — один из тех беспрекословных преданных трудяг, на которых Партия опиралась надежнее, чем на Мыслеполицию. Только в тридцать пять он с неохотой оставил ряды Молодежной лиги, а до этого умудрился пробыть в Разведчиках на год дольше положенного. В министерстве он занимал какую-то незначительную должность, для которой не требовалось особого ума, зато стал ведущей фигурой в Спортивном комитете и в целом ряде других структур для организации турпоходов, стихийных демонстраций, кампаний по экономии и прочих добровольных начинаний. Попыхивая трубкой, он не без гордости сообщал товарищам, что вот уже четыре года, как он не пропустил ни одного вечера в Центре досуга. Его всегда сопровождал одуряющий запах пота, являясь невольным знаком усердной жизнедеятельности и еще долго витая в помещении даже после ухода Парсонса.

— У вас есть гаечный ключ? — спросил Уинстон, тронув гайку на муфте.

— Гаечный, — сказала миссис Парсонс, обмякая на глазах. — Я даже не знаю. Может, дети…

Раздался топот, очередная трель расчески — и в комнату вкатились дети. Миссис Парсонс принесла гаечный ключ. Уинстон спустил воду и с отвращением извлек из трубы клок волос. Он, как мог, отмыл пальцы под холодной водой и вернулся в другую комнату.

— Руки вверх! — рявкнул свирепый голос.

Из-за стола вынырнул симпатичный крепыш лет девяти, наставляя на него игрушечный автоматический пистолет, а его сестренка, младше года на два, направила на Уинстона деревяшку. Оба были одеты в форму Разведчиков: синие шорты, серые рубашки, красные галстуки. Уинстон с беспокойством поднял руки над головой — мальчик держался так злобно, что это не было похоже на игру.

— Ты предатель! — завопил он. — Мыслефелон! Ты евразийский шпион! Я тебя застрелю, испарю, я тебя отправлю в соляные шахты!

И они оба принялись скакать вокруг Уинстона, вереща «Предатель!» и «Мыслефелон!» — девочка повторяла каждое движение за братом. Это немного пугало, как возня тигрят, которые скоро вырастут в людоедов. В глазах мальчика виднелась какая-то свирепая расчетливость, почти неодолимое желание ударить Уинстона и понимание того, что очень скоро это будет ему по силам. Уинстон подумал, как ему повезло, что у мальчика не настоящий пистолет.

Взгляд миссис Парсонс нервозно перебегал между гостем и детьми. В гостиной было светлее, и он с интересом отметил, что в морщинах на ее лице действительно засела пыль.

— Они что-то расшумелись, — сказала она. — Не понравилось, что их не возьмут на повешение, вот почему. Мне с ними некогда, а Том к тому времени еще не вернется с работы.

— Почему нам нельзя посмотреть, как вешают? — возмущенно завопил мальчик.

— Хочу смотреть, как вешают! Хочу смотреть, как вешают! — заголосила девочка, продолжая скакать.

Уинстон вспомнил, что сегодня вечером в парке будут публично вешать евразийских военных преступников. Такое зрелищное мероприятие устраивали примерно раз в месяц. Дети вечно просились со взрослыми. Он вышел от миссис Парсонс и направился к себе, но не прошел по коридору и шести шагов, как что-то больно ужалило его сзади в шею. Словно воткнули обрывок раскаленной проволоки. Уинстон резко обернулся и увидел, как миссис Парсонс затаскивает в дверь сына, прячущего в карман рогатку.

— Голдштейн! — заорал мальчик, исчезая за дверью.

Больше всего Уинстона изумило выражение беспомощного страха на сером лице матери.

Вернувшись к себе, он быстро прошел мимо телеэкрана и снова сел за стол, потирая шею. Музыка уже не играла. Теперь отрывистый военный голос, кровожадно смакуя подробности, зачитывал описание вооружений новой Плавучей крепости, только что вставшей на якорь между Исландией и Фарерскими островами.

Уинстон подумал, что с такими детьми эта несчастная женщина живет в постоянном страхе. Еще год-другой, и они начнут следить за ней днем и ночью, норовя уличить хоть в чем-нибудь. Теперь почти все дети ужасны. Хуже всего, что с помощью таких организаций, как Разведчики, их методично превращают в необузданных маленьких дикарей, но у них не возникает желания бунтовать против партийной дисциплины. Напротив, они обожают Партию и все, что с ней связано. Песни, парады, знамена, походы, муштра с учебными винтовками, громкие лозунги, восхваление Большого Брата — все это им представляется захватывающей игрой. Их натравливают на чужаков, на врагов Режима, на иностранцев, предателей, вредителей, мыслефелонов. Для людей старше тридцати стало в порядке вещей бояться собственных детей. И не без причины, ведь почти каждую неделю «Таймс» публикует заметки, как очередной мелкий ябедник — «маленький герой», как их обычно называют, — грел дома уши и донес на родителей в Мыслеполицию, услышав подозрительные высказывания.

Боль в шее уже утихла. Уинстон взял ручку со смешанными чувствами, не зная, стоит ли занести в дневник что-то еще. Ему на ум вдруг снова пришел О’Брайен.

Несколько лет назад (сколько же именно — лет семь, пожалуй?) Уинстону приснилось, что он идет по комнате в кромешной тьме. И кто-то, сидевший чуть в стороне, говорит ему: «Мы встретимся там, где нет темноты». Это было сказано совсем тихо, почти между делом — замечание, а не приказ. Уинстон пошел дальше, не остановившись. Как ни странно, во сне он не придал значения этим словам. Только со временем, постепенно они стали обретать смысл. Он не мог теперь припомнить, увидел ли этот сон до или после знакомства с О’Брайеном, как не мог припомнить и когда он впервые решил, что слышал во сне именно его голос. Так или иначе голос он этот опознал. В темноте к нему обращался O’Брайен.

Уинстон никак не мог уяснить — даже после утреннего обмена взглядами, — друг или враг ему О’Брайен. Хотя это как будто было не так уж и важно. Между ними промелькнуло понимание, значившее больше, чем взаимное расположение или заговорщицкий дух.

«Мы встретимся там, где нет темноты» — так он сказал.

Уинстон не понимал, что это значит, — знал только, что слова из сна так или иначе сбудутся.

Голос с телеэкрана прервался. В душном воздухе комнаты раздался звук фанфар, чистый и прекрасный. Голос проговорил со скрежетом: «Внимание! Прошу внимания! Только что поступила сводка-молния с Малабарского фронта. Наши войска в Южной Индии одержали блестящую победу. Я уполномочен заявить, что настоящее событие вполне может приблизить завершение войны в обозримом будущем. Передаю сводку новостей…»

Уинстон подумал, что надо ждать плохих известий. И действительно: за кровавым описанием разгрома евразийской армии с колоссальными цифрами убитых и взятых в плен последовало объявление, что со следующей недели норма шоколадного рациона сокращается с тридцати граммов до двадцати.

Уинстон снова рыгнул. Джин почти выветрился, оставляя после себя чувство подавленности. Телеэкран разразился песней «Во славу твою, Океания» — то ли в честь победы, то ли чтобы отвлечь людей от сокращения шоколадного пайка. Полагалось встать по стойке «смирно», но Уинстон находился вне зоны видимости телеэкрана.

«Во славу твою, Океания» сменилась легкой музыкой. Уинстон подошел к окну, держась спиной к телеэкрану. День был все такой же холодный и ясный. Где-то вдалеке с глухим раскатистым грохотом взорвалась ракета. На Лондон их сбрасывали от двадцати до тридцати в неделю.

На улице ветер продолжал трепать оторванный угол плаката, то открывая, то скрывая слово «АНГСОЦ». Ангсоц. Священные устои Ангсоца.

Новояз, двоемыслие, пластичность прошлого. Уинстон почувствовал себя так, будто бредет по морскому дну через лес водорослей, затерявшись в монструозном мире, где и сам он — монстр. Он был один. Прошлое — мертво, будущее — невообразимо. Как он мог быть уверен, что на его стороне хоть одно человеческое существо из ныне живущих? И разве можно знать, что владычество Партии не будет вечным? Вместо ответа он прочитал три лозунга на белом фасаде Министерства правды:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — ЭТО СИЛА

Уинстон достал из кармана монетку в двадцать пять центов. На ней значились те же три лозунга, набранные аккуратным мелким шрифтом, а на оборотной стороне — лицо Большого Брата. Даже с монеты за тобой наблюдали эти глаза. Они были везде: на монетах, марках, книжных обложках, на знаменах и плакатах, на сигаретных пачках. Ты всегда чувствовал на себе взгляд и слышал вкрадчивый голос. Во сне и наяву, на работе и за едой, дома и на улице, в ванной и в постели — никуда от этого не деться. Не оставалось ничего своего, кроме нескольких кубических сантиметров внутри черепной коробки.

Солнце ушло, и мириады окон Министерства правды перестали отражать его свет, потемнев, как бойницы крепости. Сердце Уинстона сжалось при виде исполинской пирамиды. Она слишком прочна, ее не взять штурмом. И тысяча ракет не сможет сровнять ее с землей. Он снова задумался, ради кого пишет дневник. Ради будущего, ради прошлого — ради века, может, лишь воображаемого. Перед ним же маячила не смерть, но бесследное уничтожение. Дневник превратится в пепел, а сам он просто испарится. Его слова прочтет только Мыслеполиция, прежде чем стереть их с лица земли и из истории. Как можно обращаться к будущему, когда от тебя не останется никакого следа в этом мире, даже анонимных слов, нацарапанных на клочке бумаги?

Телеэкран пробил четырнадцать часов. До выхода десять минут. Он должен вернуться на работу к четырнадцати тридцати.

Бой часов, как ни странно, вернул ему присутствие духа. Уинстон был одиноким призраком, изрекавшим правду, которую никто никогда не услышит. Но пока он ее изрекает, связь времен таинственным образом продолжается. Ты несешь в себе человеческое начало не тогда, когда тебя слушают, а когда ты сохраняешь ясное сознание. Он вернулся к столу, обмакнул перо в чернила и написал:

Будущему или прошлому, времени, когда мысль свободна, когда люди отличаются друг от друга и не живут в одиночку — времени, когда существует правда, и что сделано, то сделано:

Из века одинаковых, из века одиночек, из века Большого Брата, из века двоемыслия — приветствую тебя!

Он подумал, что уже мертв. Ему показалось, что только сейчас, когда он обрел способность формулировать мысли, он пересек черту. Последствия любого действия заключены в самом этом действии. Он написал:

Мыслефелония не влечет за собой смерть: мыслефелония ЕСТЬ смерть.

Теперь, когда он признал в себе мертвеца, стало важным оставаться в живых как можно дольше. Два пальца правой руки запачкались чернилами. Как раз такая деталь и может выдать. Какой-нибудь востроносый ревнитель в министерстве (скорее всего, женщина: хотя бы та маленькая, рыжеватая или темноволосая из Художественного отдела) мог задуматься, почему Уинстон писал в обеденный перерыв, почему писал старомодной ручкой, что он писал — и обмолвиться об этом в нужном месте. Уинстон пошел в ванную и тщательно отмыл чернила зернистым бурым мылом, которое терло кожу, как наждачная бумага, и потому хорошо подходило для такой задачи.

Дневник он убрал в ящик. Пытаться как-то спрятать его было бессмысленно, но он мог хотя бы принять меры, чтобы заметить, если тетрадь обнаружат. Волос на краю страницы был бы слишком очевиден. Он подобрал кончиком пальца едва заметную белесую пылинку и поместил на угол обложки, где она будет покоиться, пока дневник кто-нибудь не возьмет в руки.

III

Уинстону снилась мать.

Она исчезла, насколько он знал, когда ему было лет десять-одиннадцать. Мать была высокой, величавой женщиной с роскошными светлыми волосами, довольно молчаливой, медлительной в движениях. Отца он припоминал менее отчетливо — темноволосый худощавый человек, всегда в опрятной темной одежде (Уинстону особенно запомнились очень тонкие подошвы его туфель) и в очках. Должно быть, их обоих проглотила система во время одной из первых больших чисток пятидесятых.

Во сне мать сидела где-то в глубине гораздо ниже его, держа на руках его младшую сестренку. Сестренку он почти не помнил — она была крохотным хилым младенцем, тихим и с большими внимательными глазами. Обе они смотрели снизу на Уинстона. Они находились в какой-то подземной норе — вроде дна колодца или очень глубокой могилы, — и эта нора, и без того глубокая, продолжала расти вниз. Они словно сидели в салоне тонущего корабля и смотрели на него сквозь темнеющую воду. В салоне еще оставался воздух, и они еще могли видеть его, а он — их, но они продолжали погружаться все глубже и глубже в зеленую воду — и в следующий миг вода скрыла их навсегда. Он стоял на свету и на воздухе, а их затягивала смерть, и они были там, внизу, потому что он был здесь, наверху. Он это знал, и они это знали, и это знание он видел на их лицах. Но ни на лицах, ни в сердцах у них не было упрека — только осознание того, что они должны были умереть, чтобы он мог дальше жить, потому что таков неизбежный порядок вещей.

Он не мог вспомнить, что же с ними случилось, но понял во сне, что каким-то образом жизни его матери и сестры принесли в жертву ради него. Это был один из тех снов, когда за внешней причудливостью продолжается обычный мыслительный процесс и возникает понимание событий и идей, сохраняющее новизну и значимость после пробуждения. Уинстона вдруг осенило, что смерть его матери почти тридцать лет назад была трагической и горестной в значении, теперь уже немыслимом. Ему открылось, что трагедия — это достояние былых времен, когда существовали частная жизнь, любовь и дружба, а родные люди стояли друг за друга без лишних вопросов. Воспоминание о матери разрывало ему сердце потому, что она умерла с любовью к нему, а он был еще слишком юн и эгоистичен, чтобы ответить тем же, а еще она каким-то образом — каким именно, он не помнил — принесла себя в жертву личной и несокрушимой идее верности. Он осознал, что сегодня такое уже невозможно. Сегодня есть страх, ненависть и боль, но нет ни уважения к чувствам, ни глубокого и сложного горя. Все это он словно бы увидел в больших глазах матери и сестры, смотревших на него сквозь зеленую воду снизу, с глубины в сотни саженей, и продолжавших погружаться.

Неожиданно он очутился на короткой упругой траве летним вечером, когда косые лучи солнца золотят землю. Простиравшаяся перед ним местность так часто ему снилась, что он не мог быть уверенным, видел он ее когда-то наяву или нет. Мысленно он называл ее Золотой страной. Это был старый, выщипанный кроликами луг, с протоптанной тропинкой и кочками кротовых нор. По дальнему краю луга неровной стеной тянулись вязы, легкий ветер едва шевелил их кроны, и густая листва колыхалась, словно женские волосы. А где-то неподалеку, вне зоны видимости, лениво журчал чистый ручей, и плотва плескалась в заводях под ивами.

Через луг шла девушка с темными волосами. Одним движением она сорвала с себя всю одежду и небрежно отбросила в сторону. Тело у нее было белым и атласным, но не пробудило в нем желания — он едва взглянул на него. Что захватило его в тот миг, так это сам жест, которым она отбросила одежду. Такая изящная беспечность словно перечеркнула целую цивилизацию и мировоззрение, как будто и Большого Брата, и Партию, и Мыслеполицию ниспровергли одним великолепным взмахом руки. Этот жест также был достоянием былого. Уинстон проснулся со словом «Шекспир» на губах.

Телеэкран издавал раздирающий уши свист, державшийся тридцать секунд на одной ноте. На часах 07.15 — время подъема для конторских служащих. Уинстон выдернул себя из постели — нагишом, поскольку член внешней партии получал всего три тысячи купонов на одежду в год, а пижамный костюм стоил шестьсот — и схватил со стула поношенную майку и шорты. До физзарядки оставалось три минуты. И тут его согнул жестокий приступ кашля, как почти всегда после пробуждения. Кашель норовил вывернуть легкие наизнанку, так что Уинстон повалился на спину и начал отчаянно ловить ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. Жилы у него вздулись от натуги, а варикозная язва зачесалась.

— Группа от тридцати до сорока! — пролаял пронзительный женский голос. — Группа от тридцати до сорока! Примите, пожалуйста, исходное положение. От тридцати до сорока!

Уинстон встал по стойке «смирно» перед телеэкраном, на котором уже возникла моложавая женщина: худощавая, но мускулистая, в тунике и спортивных туфлях.

— Сгибание рук и потягивание! — отчеканила она. — Считайте за мной. И раз, два, три, четыре! И раз, два, три, четыре! Ну-ка, товарищи, поживее! И раз, два, три, четыре! И раз, два, три, четыре!..

Жестокий приступ кашля едва не вытеснил из сознания Уинстона ощущения от сновидения, но ритмичные движения зарядки помогли их восстановить. Механически выбрасывая руки взад-вперед и удерживая на лице выражение сурового удовлетворения, какое полагалось на физзарядке, он старался прорваться к смутным воспоминаниям раннего детства. Неимоверно трудная задача. Время до конца пятидесятых терялось в тумане. Когда не можешь обратиться к внешним ориентирам, размываются даже события собственной жизни. Ты вспоминаешь крупные происшествия, которых, вполне возможно, и вовсе не было, вспоминаешь мелкую подробность какого-то отдельного случая, но не можешь восстановить общую атмосферу, а еще есть долгие периоды пустоты, о которых ты не помнишь ничего вовсе. Все тогда было другим. Даже названия стран и их очертания на карте. Первая летная полоса, к примеру, называлась тогда по-другому — Англия или Британия, а вот Лондон (Уинстон в этом почти не сомневался) всегда был Лондоном.

Уинстон не мог с уверенностью припомнить время, когда бы его страна не воевала. Кажется, на его детские годы пришелся длительный мирный период, поскольку одно из ранних воспоминаний было связано с авианалетом, очевидно, заставшим всех врасплох. Возможно, как раз тогда на Колчестер сбросили атомную бомбу. Сам налет стерся из памяти, но он помнил, как отец крепко держал его за руку, пока они спешно спускались все ниже и ниже в какое-то подземное убежище, кружа по винтовой лестнице, звеневшей под ногами. В итоге он так вымотался, что начал хныкать, и им пришлось остановиться отдохнуть. Мать тоже спускалась, но заметно отстала, двигаясь в своей медлительной манере, словно во сне. Она несла его сестренку, а может, то был просто сверток покрывал — он не помнил точно, родилась ли уже сестренка. Наконец, они вошли в шумное, многолюдное помещение, и он понял, что это станция метро.

Люди сидели по всей площади каменного пола и теснились на металлических нарах. Уинстон с родителями устроились на полу, а рядом на нарах сидели старик со старухой. Седой как лунь старик был одет в приличный темный костюм и черную матерчатую кепку, сдвинутую на затылок; лицо у него отливало густо-красным, а в голубых глазах стояли слезы. От него несло джином. Казалось, джин сочится из всех его пор, точно пот, и слезы его — тоже чистый джин. Несмотря на легкий хмель, старик терзался от горя, глубокого и нестерпимого. Уинстон понял своим детским умом, что случилось что-то ужасное, что-то такое, чего нельзя ни простить, ни исправить. Ему даже показалось, что он знает, в чем дело. У старика убили кого-то, кого он любил, — может, маленькую внучку. Старик ежеминутно повторял:

— Не надо нам было им доверять. Говорил же я, мать, говорил? Вот что бывает, когда доверяешь им. Я это всегда говорил. Не надо было доверять этим скотам.

Но что это были за скоты, которым нельзя доверять, Уинстон вспомнить не мог.

Примерно с тех пор война практически не прекращалась, хотя, строго говоря, это была не одна и та же война. Несколько месяцев в его детстве шли беспорядочные бои на улицах Лондона, и кое-что из этого Уинстон отчетливо помнил. Но проследить историю тех лет и установить, кто с кем сражался в тот или иной период, было совершенно невозможно. Никакие письменные свидетельства, равно как и устные, не упоминали ни о какой иной расстановке сил, кроме сегодняшней. Сегодня, к примеру, в 1984 году (если сегодня 1984-й), Океания воевала с Евразией, будучи в союзе с Остазией. Ни в официальных, ни в частных заявлениях никто не признавал, что отношения этих трех сил когда-то могли быть другими. Но Уинстон хорошо помнил, что еще четыре года назад Океания воевала с Остазией, будучи в союзе с Евразией. Память его была источником субъективным, на который он мог полагаться лишь постольку, поскольку его сознание не вполне подчинялось системе. Официально расстановка сил никогда не менялась. Океания ведет войну с Евразией, стало быть, Океания всегда вела войну с Евразией. Враг текущего момента всегда является абсолютным злом, из чего следует, что никакое соглашение с ним — ни в прошлом, ни в будущем — невозможно.

Страшнее всего, думал он в стотысячный раз, отводя плечи назад до ломоты (они вращали корпусом, держа руки на бедрах — это считалось полезным для мышц спины), страшнее всего, что все это может быть правдой. Если Партии под силу запустить руку в прошлое и заявить о том или ином событии, что его никогда не было, — разве это не страшнее любых пыток или смерти?

Партия утверждала, что Океания никогда не была в союзе с Евразией. Он же, Уинстон Смит, знал, что Океания была в союзе с Евразией как минимум четыре года назад. Но чем это знание подкреплялось? Только его личным сознанием, которое в любом случае скоро уничтожат. Если все примут за правду партийную ложь, если все официальные источники будут рассказывать одну и ту же сказку — тогда ложь войдет в историю и станет правдой.

«Кто управляет прошлым, — гласил лозунг Партии, — тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым».

Однако же прошлое, по своей природе подлежащее пересмотру, на практике никогда не пересматривалось. Сегодняшняя истина была верна всегда и на веки вечные. Проще простого. Для этого требовался лишь бесконечный ряд побед над собственной памятью. «Управление реальностью» — вот как это называется, а на новоязе — «двоемыслие».

— Вольно! — гавкнула инструкторша уже чуть более приветливо.

Уинстон опустил руки по швам и медленно сделал глубокий вдох. Его разум соскользнул в лабиринт мира двоемыслия. Знать и не знать, полностью сознавать правду и говорить тщательно продуманную ложь, параллельно придерживаться двух противоположных взглядов, понимая, что они исключают друг друга, использовать логику против логики, аннулировать мораль, взывая к морали, не верить в возможность демократии и верить, что Партия является гарантом демократии, забывать все, что надлежит забыть, а затем снова обращаться к этому, когда нужно, и снова ловко забывать. А самое главное, нужно применять этот же процесс к самому процессу — в этом вся тонкость: сознательно добиваться бессознательности, а затем опять-таки подавлять понимание проделанного самогипноза. Даже понимание слова «двоемыслие» требует двоемыслия.

Инструкторша снова велела встать смирно.

— А теперь посмотрим, кто у нас сумеет дотянуться до носков! — произнесла она с энтузиазмом. — Пожалуйста, товарищи, тянемся от бедра. Раз-два! Раз-два!..

Уинстон терпеть не мог это упражнение — оно прошивало ноги болью от пяток до ягодиц и часто заканчивалось очередным приступом кашля. Его размышления лишились условной приятности. Прошлое, рассудил он, не просто изменили, его, по сути, уничтожили. Разве можно установить точно хотя бы самый очевидный факт, когда его не подтверждает ничего, кроме твоей памяти? Он попытался вспомнить, в каком году впервые услышал что-либо о Большом Брате. Предположительно где-то в шестидесятые, но нельзя было сказать наверняка. Разумеется, в истории Партии Большой Брат фигурировал как вождь и поборник Революции с первых ее дней. Подвиги его постепенно отодвигались в прошлое, пока не достигли легендарного мира сороковых и тридцатых годов, когда капиталисты в странных шляпах-цилиндрах еще разъезжали по улицам Лондона в огромных блестящих автомобилях или в остекленных каретах. Невозможно установить, что из этих легенд было правдой, а что — выдумкой. Уинстон не мог даже вспомнить дату возникновения самой Партии. Он полагал, что не слышал слова «Ангсоц» до 1960-го, но возможно, что в своей староязычной форме — то есть «английский социализм» — оно было в ходу и раньше. Все растворялось в тумане. Хотя иногда можно было уличить и явную ложь. К примеру, согласно партийным учебникам истории, Партия изобрела самолет, но это было неправдой. Он помнил самолеты с самого раннего детства. Но доказать ничего было нельзя. Не было никаких свидетельств. Лишь один раз за всю свою жизнь он держал в руках неопровержимое свидетельство фальсификации исторического факта. И на этот счет…

— Смит! — прокричал злобный голос с телеэкрана. — У. Смит, номер 6079! Да, вы! Пожалуйста, нагибайтесь ниже! Вы же можете. Вы не стараетесь. Ниже, пожалуйста! Так-то лучше, товарищ. Теперь вольно, вся группа, и наблюдайте за мной.

Вдруг Уинстона прошиб горячий пот по всему телу. Лицо его, однако, осталось совершенно невозмутимым. Не показывать тревоги! Не показывать недовольства! Одно движение глаз может выдать тебя. Он стоял и смотрел, как инструкторша поднимает руки над головой, нагибается и — не сказать что грациозно, но с похвальной четкостью и сноровкой — запихивает кончики пальцев рук под пальцы ног.

— Так-то, товарищи! Вот что я хочу от вас увидеть. Посмотрите еще раз. Мне тридцать девять, и я родила четверых детей. Теперь смотрите. — Она снова нагнулась. — Видите, мои колени не сгибаются. Вы все так сможете, если захотите, — добавила она, распрямившись. — Каждый до сорока пяти прекрасно способен коснуться своих пальцев ног. Не всем нам повезло сражаться на передовой, но все мы можем хотя бы поддерживать себя в форме. Вспомните наших ребят на Малабарском фронте! И моряков на Плавучей крепости! Только подумайте, каково приходится им. Теперь попробуем еще раз. Так-то лучше, товарищ, так гораздо лучше, — добавила она ободряюще, когда Уинстон отчаянным выпадом сумел коснуться пальцев ног, не сгибая коленей, впервые за несколько лет.

IV

Уинстон не сдержал глубокого безотчетного вздоха, несмотря на близость телеэкрана, и начал рабочий день: подтянул поближе речепис, сдул пыль с микрофона и надел очки. Затем развернул и скрепил вместе четыре бумажных рулончика, выскочивших из пневматической трубки справа от стола.

В стенах кабинки было три отверстия. Справа от речеписа находилась пневматическая трубка для письменных сообщений, слева — труба побольше для газет; а в боковой стене — только руку протяни — широкий овальный паз с проволочной заслонкой. Он служил для избавления от ненужных бумаг. Таких пазов в здании были тысячи, десятки тысяч — не только в каждой комнате, но и по несколько в каждом коридоре. Их почему-то прозвали провалами памяти. Когда надо было избавиться от документа или даже бумажки на полу, человек машинально поднимал заслонку ближайшего «провала памяти» и бросал туда ненужную бумагу, которую подхватывал поток теплого воздуха и уносил в огромные печи, скрытые где-то в недрах здания.

Уинстон развернул и изучил четыре бумаги. На каждой напечатано сообщение в одну-две строчки на телеграфном жаргоне, предназначавшемся в министерстве для внутренних нужд, — не совсем новояз, но по большей части из слов новояза. Он прочитал:

таймс 17.3.84 речь бб невер африка уточ

таймс 19.12.83 прогноз 4 кварт 3 гплан 83 опечат соглас текущ номер

таймс 14.2.84 минизоб цит невер шоколад уточ

таймс 3.12.83 отчет прикпостр бб дубльплюснехор ссыл нелицо перепис всецело покнач доподшив

С чувством предвкушения Уинстон отложил в сторону четвертое сообщение. Запутанная и ответственная работа, которую лучше оставить напоследок. Три других задания были рядовыми, хотя со вторым, вероятно, потребуется нудно копаться в цифрах.

Уинстон набрал на телеэкране «задние числа», запросил нужные номера «Таймс» — и через несколько минут они выскользнули из пневматической трубы. Телеграфные сообщения ссылались на статьи или новости, которые по той или иной причине требовалось изменить, или, выражаясь официальным языком, уточнить. Например, из «Таймс» от семнадцатого марта следовало, что Большой Брат в речи накануне предрек затишье на южноиндийском фронте и скорое наступление евразийских агрессоров в Северной Африке. На самом же деле евразийское высшее командование решило наступать в Южной Индии, оставив в покое Северную Африку. Поэтому нужно было так переписать абзац в речи Большого Брата, чтобы он как будто предсказал реальные события. Или, опять же, «Таймс» опубликовала от девятнадцатого декабря официальный прогноз выпуска потребительских товаров в третьем квартале 1983 года, то есть в шестом квартале Девятой Трехлетки. Сегодняшний номер приводил реальные показатели выпуска, из которых следовало, что прогнозы оказались совершенно неверны. Задачей Уинстона было уточнить исходные цифры и привести их к единству с последующими. Что же касалось третьего сообщения, то оно ссылалось на элементарную ошибку, которую легко исправить за пару минут. Не далее как в феврале Министерство изобилия пообещало («категорически утверждало», по официальному выражению), что сокращения рациона шоколада в течение 1984 года не будет. В действительности, как было известно Уинстону, рацион шоколада урежут с тридцати до двадцати граммов к концу текущей недели. Всего-то и дел — заменить исходное обещание предупреждением о вероятном сокращении пайка где-нибудь в апреле.

Как только Уинстон разделался со всеми сообщениями, он приколол речеписные исправления к соответствующим номерам «Таймс» и опустил их в пневматическую трубу. После чего одним движением, доведенным почти до полного автоматизма, скомкал черновики и исходные сообщения и бросил их в провал памяти, на корм огню.

Что происходило в невидимом лабиринте, к которому вели пневматические трубы, Уинстон в точности не знал, но мог представить в общих чертах. Как только соберут и сверят все поправки для того или иного номера «Таймс», эти номера перепечатают, а исходные — уничтожат, и исправленные экземпляры займут их место в подшивке. Процесс постоянного изменения применялся не только к газетам, но и к книгам, журналам, брошюрам, плакатам, листовкам, фильмам, звукозаписям, карикатурам, фотографиям — ко всему художественному и документальному, что могло иметь любую политическую или идеологическую значимость. Ежедневно и чуть ли не ежеминутно прошлое подгонялось к настоящему. Сейчас верность любого прогноза Партии можно было подтвердить документальным свидетельством, и не оставалось ни единой заметки, ни единого мнения, противоречащих нуждам текущего момента. Вся история превратилась в палимпсест[2], выскобленный дочиста и переписанный заново столько раз, сколько было нужно. Как только работа завершалась, не оставалось никаких доказательств какой-либо фальсификации. Крупнейшая секция Отдела документации (намного больше той, где работал Уинстон) состояла из людей, которые только тем и занимались, что искали, изымали и уничтожали все экземпляры книг, газет и прочей печатной продукции, подвергшейся исправлениям. Номер «Таймс» могли перепечатать десяток раз вследствие изменений политического курса или ошибочных пророчеств Большого Брата, а он по-прежнему оставался в подшивке под исходной датой, и не существовало ни единого противоречащего ему экземпляра. Книги также отзывали и переписывали раз за разом, в итоге печатая заново без какого-либо указания о внесенных правках. Даже в письменных указаниях, которые Уинстон получал и сразу после исполнения уничтожал, никогда не утверждалось, хотя бы косвенно, что следует совершить подлог — речь всегда шла об описках, ошибках, опечатках или неверных цитатах, которые необходимо исправить в интересах точности.

Но в действительности, рассуждал Уинстон, заменяя показатели Министерства изобилия, это даже не подлог. Это всего лишь нагромождение одной ахинеи на другую. Большая часть материалов, с которыми приходилось работать, не имела ни малейшего отношения к реальному миру, хотя даже откровенная ложь обычно с ним связана. Статистика в исходной версии оставалась такой же фантазией, как и в исправленной. Постоянно приходилось брать данные просто с потолка. Например, Министерство изобилия прогнозировало выпуск ста сорока пяти миллионов пар обуви в текущем квартале. Реальная цифра составила шестьдесят два миллиона. Уинстон переписывал первоначальный прогноз на пятьдесят семь миллионов, чтобы оправдать непременное заявление о перевыполнении плана. В любом случае шестьдесят два миллиона были не ближе к реальности, чем пятьдесят семь или сто сорок пять миллионов. Весьма вероятно, что никакой обуви не было вообще. А еще вероятнее, что никто ничего конкретного об этом не знал и знать не желал. Все знали только, что по бумагам ежеквартально выпускались астрономические объемы обуви, тогда как чуть ли не половина населения Океании ходила босиком. Так же обстояло дело с любыми учетными данными, большими и малыми. Все растворялось в мире теней. В итоге невозможно было установить даже год того или иного события.

Уинстон кинул взгляд через зал. В кабинке у противоположной стены усердно трудился Тиллотсон, аккуратный человечек с небритым подбородком: на коленях у него лежала сложенная газета, рот прижат к микрофону речеписа. Было заметно, что он пытается сохранить каждое слово в тайне между собой и телеэкраном. Он поднял голову, и его очки враждебно сверкнули в сторону Уинстона.

Уинстон едва знал Тиллотсона и не имел представления о его служебных обязанностях. Люди в Отделе документации не любили говорить о своей работе. В этом длинном зале без окон, с двумя рядами кабинок, неумолкаемым шелестом бумаг и гудением голосов над речеписами трудилось не меньше десятка людей, которых Уинстон не знал даже по имени, хотя ежедневно видел, как они снуют туда-сюда по коридорам или машут руками на Двухминутках Ненависти. Он знал, что в соседней кабинке маленькая женщина с рыжеватыми волосами дни напролет выискивает и удаляет из печатных изданий имена людей, которых испарили, а стало быть, признали несуществующими. Она определенно занималась своим делом, поскольку ее собственного мужа испарили пару лет назад. А еще через несколько кабинок сидело кроткое, нескладное, витающее в облаках создание по фамилии Эмплфорт, с очень волосатыми ушами и удивительным талантом жонглировать рифмами и размерами. Его работа состояла в переделке стихотворений (это называлось «создание канонических версий»), которые признали идеологически вредными, но по тем или иным причинам их нужно было оставить в антологиях. А ведь этот зал с полусотней служащих был лишь подсекцией — по существу, одной ячейкой — огромного и сложного Отдела документации. За ним, над ним, под ним располагались сонмы работников с самыми невообразимыми задачами. Имелись огромные типографии со своими редакторами, полиграфистами и прекрасно оборудованными студиями для подделки фотографий. Имелась секция телепередач со своими инженерами, продюсерами и актерскими труппами, специально подобранными за умение имитировать голоса. Имелись армии секретарей, которые только и делали, что составляли списки книг и периодических изданий, требующих ревизии. Имелись необъятные хранилища для переделанных документов и скрытые печи для уничтожения исходных версий. А где-то находились анонимные руководящие мозги, которые координировали всю эту деятельность и прокладывали политические курсы. В соответствии с ними одни события прошлого надлежало сохранить, другие — фальсифицировать, а третьи — вычеркнуть из истории.

Отдел документации, по большому счету, являлся всего лишь филиалом Министерства правды, главная задача которого состояла не в переделке прошлого, а в снабжении граждан Океании газетами, фильмами, учебниками, телепередачами, пьесами, романами — всеми мыслимыми видами информации, прикладной или развлекательной: от закона до лозунга, от лирического стихотворения до биологического трактата, от детского букваря до словаря новояза. А министерство должно было не только удовлетворять разнообразные нужды Партии, но и дублировать всю свою деятельность на более низком уровне для пролетариев. Существовал целый ряд специальных отделов, занимавшихся пролетарской литературой, музыкой, драмой и досугом в целом. Здесь выпускались газетенки, освещавшие только спорт, криминал и астрологию, бульварные романчики по пять центов, скабрезные фильмы и сентиментальные песенки, сочинявшиеся исключительно механическим способом — посредством особого барабана под названием «версификатор». Была даже целая подсекция по производству самой низкопробной порнографии (порносек на новоязе), которую рассылали в запечатанных пакетах — ни один член Партии, кроме непосредственных изготовителей, не имел права ее видеть.

Пока Уинстон работал, из пневматической трубки выскользнули еще три сообщения. Простые задания, и он успел разделаться с ними до начала Двухминутки Ненависти. После Ненависти он вернулся в кабинку, снял с полки словарь новояза, отодвинул в сторону речепис, протер очки и взялся за главное задание этого утра.

Ничто в жизни Уинстона не доставляло ему такой радости, как работа. Пусть она в основном состояла из серой рутины, но иногда попадались настолько сложные и запутанные поручения, что можно было погрузиться в них с головой, как в решение математической задачи — настолько тонкие подтасовки, что единственным руководством в них становилось только знание принципов Ангсоца и собственное понимание того, что же Партия желает от тебя услышать. Уинстон знал толк в таких делах. Случалось, ему даже доверяли уточнять передовицы «Таймс», написанные полностью на новоязе. Он развернул сообщение, которое отложил в самом начале работы, и перечитал его:

таймс 3.12.83 отчет прикпостр бб дубльплюснехор ссыл нелица перепис всецело покнач доподшив

На староязе (или обычном английском) это могло означать:

Приказ Большого Брата по стране, напечатанный в «Таймс» от 3 декабря 1983 года, изложен крайне неудовлетворительно и ссылается на несуществующих лиц. Полностью перепишите его и представьте свой вариант вышестоящему начальству перед отправкой в архив.

Уинстон прочитал неугодную статью. Кажется, приказ Большого Брата по стране по большей части хвалил организацию, известную как ПКПП. Она снабжала сигаретами и прочими предметами потребления матросов Плавучей крепости. Особо отметили некоего товарища Уизерса, выдающегося члена Внутренней Партии, — он удостоился отдельного упоминания и получил Орден второй степени за выдающиеся заслуги.

Три месяца спустя ПКПП внезапно расформировали без объяснения причин. Напрашивалось предположение, что Уизерс с сотрудниками впали в немилость, однако ни в печати, ни на телеэкране об этом ничего не говорили. Неудивительно, поскольку устраивать судебный процесс или хотя бы публично разоблачать политических преступников было не принято. Большие чистки на тысячи человек с открытыми процессами по предателям и мыслефелонам, которые смиренно каялись перед казнью, представляли собой особые постановки и проводились с интервалом в пару лет. Как правило, ставшие неугодными Партии люди исчезали бесследно. И никто не имел ни малейшего представления, что с ними случилось. Нельзя было даже считать их умершими. Помимо своих родителей, Уинстон лично знал около тридцати человек, которые в какой-то момент просто исчезли.

Уинстон мягко почесал нос скрепкой. В кабинке напротив товарищ Тиллотсон все так же скрытно нависал над речеписом. Поднял голову на миг — и вновь враждебно блеснули очки. Уинстон подумал, что товарищ Тиллотсон, вполне возможно, выполняет то же самое задание. Почему бы нет? Такую тонкую работу ни за что бы не доверили одному человеку; с другой стороны, если созывать для этого комиссию, пришлось бы открыто признать фальсификацию. Очень может быть, что сейчас с десяток человек составляют свои версии слов Большого Брата. А потом какой-нибудь начальственный ум во Внутренней Партии выберет из них одну, подредактирует и запустит сложный процесс проставления перекрестных ссылок, после чего избранная ложь будет окончательно отправлена в архив и сделается правдой.

Уинстон не знал, в чем провинился Уизерс. Возможно, дело было в коррупции или некомпетентности. Возможно, Большой Брат решил избавиться от подчиненного, ставшего не-в-меру-популярным. Возможно, Уизерса или кого-то из его окружения заподозрили в уклонизме. А возможно — и вероятнее всего — это случилось из-за самих принципов работы государственной машины, которой чистки и испарения были просто необходимы. Единственный определенный намек содержался в словах «ссыл нелица». Они означали, что Уизерс уже мертв. Не всегда при арестах можно было сказать такое с уверенностью. Иногда людей выпускали и давали пожить на свободе год-другой перед казнью. Изредка даже случалось, что кто-то, кого ты давно считал мертвым, возникал вдруг, точно призрак, на каком-нибудь открытом процессе и давал показания против сотен человек, после чего исчезал уже навсегда. Однако Уизерс уже был нелицом. Его не существовало, причем — никогда. Уинстон решил, что недостаточно просто изменить направление мыслей Большого Брата. Лучше написать о чем-то совершенно не связанном с исходной темой.

Можно свести все к обычному разоблачению предателей и мыслефелонов, но это было бы слишком прозрачно; с другой стороны, если выдумать победу на фронте или триумфальное перевыполнение Девятой Трехлетки, то это повлечет за собой лишнюю мороку с переписыванием документов. Здесь требовалась чистая фантазия. И вдруг в памяти у Уинстона всплыл — можно сказать, готовым к употреблению — образ некоего товарища Огилви, недавно павшего в бою смертью храбрых. Бывали случаи, когда Большой Брат посвящал целый приказ по стране памяти какого-нибудь скромного рядового члена Партии, жизнь и смерть которого могли служить достойным примером. Что ж, на этот раз он почтит память товарища Огилви. Правда, никакого товарища Огилви никогда не существовало, но несколько печатных строк и пара липовых фотографий решат эту задачу.

Подумав секунду, Уинстон притянул к себе речепис и начал диктовать в привычной манере Большого Брата. Манера эта, одновременно военная и педантичная, легко имитировалась одним характерным приемом: нужно было задавать вопросы и тут же на них отвечать («Какой же урок извлечем мы из этого факта, товарищи? А урок — и вместе с тем один из базовых принципов Ангсоца — таков…» и т. д. и т. п.).

В возрасте трех лет товарищ Огилви отказался от всех игрушек, кроме барабана, автомата и вертолета. В шесть — на год раньше, в виде особого исключения — его приняли в Разведчики, а в девять он уже был командиром отряда. В одиннадцать, подслушав дядин разговор, он уловил в нем преступные тенденции и донес в Мыслеполицию. В семнадцать он стал районным руководителем молодежной лиги Антисекс. В девятнадцать изобрел ручную гранату, которую приняли на вооружение в Министерстве мира, и на первом же испытании она разнесла в клочья тридцать одного евразийского военнопленного. В двадцать три года товарищ Огилви погиб, выполняя свой долг. Пролетая над Индийским океаном с важными донесениями, он попал под атаку вражеских истребителей, привязал к себе пулемет, как грузило, и выпрыгнул из вертолета в глубокие воды со всеми секретными документами. О такой кончине, сказал Большой Брат, нельзя говорить без зависти. Затем Большой Брат добавил несколько замечаний о жизни товарища Огилви в целом, которая была отмечена чистотой и целеустремленностью. Он не пил, не курил и не знал иного досуга, кроме ежедневного часа в спортзале. Решив, что женитьба и забота о семье несовместимы с круглосуточным служением долгу, товарищ Огилви дал обет безбрачия. Он не вел никаких разговоров, кроме как о принципах Ангсоца, и не имел иной цели в жизни, кроме победы над евразийским врагом и разоблачения шпионов, вредителей, мыслефелонов и прочих предателей.

Уинстон подумал было наградить товарища Огилви орденом за выдающиеся заслуги, но потом решил, что это будет лишним и повлечет за собой ненужные перекрестные ссылки и исправления.

Он снова взглянул на соперника в кабинке напротив. Что-то подсказывало ему, что Тиллотсон трудился над тем же заданием. Неизвестно, чью работу в итоге примут, но Уинстон был уверен в своем варианте. Невообразимый еще час назад товарищ Огилви вошел в реальность. Уинстон вдруг поразился, что можно создавать умерших, но не живых. Товарищ Огилви никогда не существовал в настоящем времени, но теперь существует в прошлом, и как только факт подлога забудется, Огилви станет столь же несомненной и неопровержимой фигурой, как Карл Великий или Юлий Цезарь.

V

В столовой с низким потолком, глубоко под землей, очередь за обедом двигалась рывками. Было полно народу и очень шумно. От жаровни за стойкой валил мясной пар с кислым металлическим душком, но все перебивал запах джина «Победа». В дальнем конце зала обустроили маленький бар, больше похожий на дыру в стене, где разливали джин по десять центов за шкалик.

— Вот кого я искал, — произнес кто-то за спиной Уинстона.

Он обернулся. Это был его приятель Сайм из Исследовательского отдела. Пожалуй, «приятель» — не совсем верное слово. Сейчас нет никаких приятелей, только товарищи, но с определенными товарищами приятней делить компанию, чем с другими. Сайм был филологом, специалистом по новоязу. Он работал в составе огромной экспертной группы, корпевшей над одиннадцатым изданием словаря новояза. Сайм был совсем мелким, мельче Уинстона, с темными волосами и большими глазами навыкате, скорбно-насмешливыми, словно обыскивавшими лицо собеседника.

— Хотел спросить, не осталось у тебя лезвий? — осведомился он.

— Ни одного! — ответил Уинстон с какой-то виноватой поспешностью. — Сам везде искал. Их больше нет.

Все спрашивали про лезвия. Вообще-то у него лежали еще два нетронутых про запас. Последние месяцы с лезвиями была беда. В партийных магазинах постоянно пропадал то один, то другой товар первой необходимости: то пуговицы, то нитки, то шнурки; теперь вот — лезвия. Их можно было раздобыть только украдкой на «свободном» рынке, если повезет.

— Бреюсь одним уже полтора месяца, — соврал Уинстон.

Очередь продвинулась еще на шаг. Он остановился, вновь обернулся и взглянул на Сайма. Оба взяли засаленные металлические подносы из стопки с краю стойки.

— Ходил вчера смотреть, как вешают пленных? — спросил Сайм.

— Я работал, — равнодушно ответил Уинстон. — Увижу, наверное, в кино.

— Весьма неравноценная замена, — заявил Сайм.

Его насмешливый взгляд шарил по лицу Уинстона.

«Знаю я тебя, — словно говорил этот взгляд, — насквозь вижу. Я прекрасно знаю, почему ты не ходил смотреть, как вешают пленных».

Сайм, как интеллектуал, был язвительно правоверен. Он со злорадством говорил о вертолетных атаках на вражеские деревни, о процессах и признаниях мыслефелонов, о казнях в подвалах Министерства любви. В беседах приходилось все время уводить его от этих тем и по возможности переводить разговор на технические тонкости новояза, о которых он рассказывал интересно и со знанием дела. Уинстон слегка повернулся, уклоняясь от испытующего взгляда больших темных глаз.

— Хорошая была казнь, — мечтательно протянул Сайм. — Я считаю, зря им ноги связывают. Люблю смотреть, как они дрыгаются. А больше всего — в конце, как язык высовывается, голубой такой, почти ярко-синий. Вот что меня трогает.

— Дальше, пжалста! — прокричала пролка с половником, одетая в белый фартук.

Уинстон и Сайм задвинули подносы под решетку. Каждому шмякнули стандартные порции: жестяную миску с розовато-серым рагу, ломоть хлеба, кубик сыра, кружку черного кофе «Победа» и одну таблетку сахарина.

— Вон за тот столик, под телеэкраном, — сказал Сайм. — Пошли, возьмем джин по дороге.

Джин налили в фаянсовые кружки без ручек. Сайм и Уинстон пробрались через запруженный зал и разгрузили подносы на металлический столик, на углу которого кто-то пролил отвратную подливу от рагу. Жижа напоминала рвоту. Уинстон взял кружку джина, замер на миг, собираясь с духом, и залпом выпил маслянистую жидкость. Сморгнув выступившие слезы, он неожиданно ощутил голод. Уинстон принялся наворачивать рагу, в котором при всей его клеклости попадались розоватые пористые кубики, считавшиеся мясом. Оба приятеля ели молча, пока не подчистили миски. Слева за спиной Уинстона кто-то без умолку трещал, перекрывая общий гомон грубым и отрывистым гусиным гоготанием.

— Как продвигается словарь? — спросил Уинстон, перекрикивая шум.

— Медленно, — отозвался Сайм. — Сижу над прилагательными. Завораживает.

Заговорив о новоязе, Сайм сразу просиял. Он отодвинул миску, схватил в одну хрупкую руку ломоть хлеба, а в другую — сыр и перегнулся через стол, чтобы не приходилось кричать.

— Одиннадцатое издание станет академическим, — заговорил он. — Мы придаем языку завершенный вид — таким он и останется, когда все будут говорить только на новоязе. Когда закончим, то людям вроде тебя придется переучивать все заново. Ты думаешь, смею сказать, что мы в основном новые слова изобретаем. Ничего подобного! Мы уничтожаем слова — уйму слов, сотни слов — каждый день. Мы срезаем с языка все лишнее, до костей. В одиннадцатом издании ни единое слово не устареет до 2050 года.

Он с жадностью откусил хлеб, прожевал и дважды сглотнул, затем продолжил говорить со страстностью педанта. Его худое смуглое лицо оживилось, глаза лишились насмешливого выражения и выглядели почти мечтательно.

— Как прекрасно — уничтожать слова. Конечно, больше всего хлама скопилось в глаголах и прилагательных, но и среди существительных сотни лишних. И это не только синонимы; еще и антонимы. Сам подумай, какой смысл в слове, которое означает всего-навсего противоположность чего-то другого? Всякое слово само по себе может выражать свою противоположность. Возьмем, к примеру, «хорошо» — «хор» на новоязе. Если у тебя есть слово «хорошо», какой смысл в слове «плохо»? «Нехор» ничем не хуже, а даже лучше, поскольку являет собой полную противоположность, какой нет у слова «плохо». Опять же, если тебе нужно усилить значение «хор», какой смысл пользоваться целым рядом расплывчатых никчемных слов вроде «превосходно», «великолепно» и прочих им подобных? «Плюсхор» дает нужный смысл, а если нужно еще сильнее подчеркнуть, то «дубльплюсхор». Конечно, мы и так уже их используем, но в окончательной версии новояза других вариантов и не останется. В итоге весь спектр хорошего и плохого будут охватывать шесть слов, точнее, шесть форм одного слова. Разве ты не видишь, как это прекрасно, Уинстон? — сказал он и добавил после паузы: — Идея принадлежит, разумеется, Б-Б.

При упоминании о Большом Брате на лице Уинстона обозначилось вялое рвение. Однако Сайм тут же почувствовал недостаток энтузиазма.

— Нет у тебя настоящего понимания новояза, Уинстон, — почти грустно объявил он. — Даже когда ты пишешь, то все еще думаешь на староязе. Я почитываю кое-что из твоих сочинений для «Таймс». Они довольно хороши, но это переводы. Сердцем ты цепляешься за старояз со всей его расплывчатостью и никчемными смысловыми оттенками. Ты не можешь постичь красоты разрушения слов. Известно ли тебе, что новояз — единственный язык в мире, чей словарь сокращается с каждым годом?

Уинстону, разумеется, это было известно. Он улыбнулся, пытаясь показать сочувствие, но не решился раскрыть рот. Сайм откусил еще бурого хлеба, быстро прожевал и продолжил:

— Разве ты не видишь, что вся цель новояза — сузить горизонт мышления? В конце концов, мы сделаем мыслефелонию попросту невозможной, потому что для нее не будет слов. Для каждого важного понятия останется одно-единственное слово со строго определенным значением, а все добавочные оттенки выскоблят и забудут. В одиннадцатом издании мы уже недалеки от нашей цели. Но работа продолжится даже после нашей смерти. С каждым годом слов будет все меньше, горизонт сознания — чуть у́же. И сейчас, разумеется, для мыслефелонии нет ни надобности, ни оправдания. Это лишь вопрос самодисциплины, управления реальностью. Но в конце и она не понадобится. Когда Революция достигнет завершения, язык станет идеален. Новояз есть Ангсоц, Ангсоц есть новояз, — добавил он с каким-то мистическим пылом. — Тебе не приходило на ум, Уинстон, что самое позднее к 2050-му не останется ни единого человека, который сможет понять наш сегодняшний разговор?

— Кроме… — начал Уинстон нерешительно и осекся.

Он чуть было не ляпнул «кроме пролов», но сдержался при мысли, что в таком замечании можно уловить некоторое вольнодумство. Однако Сайм угадал его мысль.

— Пролы не люди, — отмахнулся он. — К 2050-му, если не раньше, никто по-настоящему не будет владеть староязом. Вся литература прошлого будет уничтожена. Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон останутся только на новоязе, но не просто измененными, а значащими прямо противоположное. Изменится даже литература Партии. Даже лозунги. Откуда появится лозунг вроде «свобода — это рабство», когда упразднят само понятие свободы? Вся атмосфера мышления станет другой. Фактически, мышления в нашем сегодняшнем понимании уже не будет. Правоверность означает отсутствие мысли и самой необходимости в ней. Правоверность бессознательна.

Тут Уинстон проникся глубоким убеждением, что в скором времени Сайма испарят. Он слишком умный. Видит слишком ясно и говорит слишком прямо. Партия таких не любит. Однажды он исчезнет. У него на лице это написано.

Уинстон доел хлеб с сыром. Принявшись за кофе, он повернулся на стуле боком. За столиком слева продолжал разоряться хрипатый говорун. Он обращался к молодой женщине, сидевшей спиной к Уинстону, — скорее всего, своей секретарше, которая, похоже, безоговорочно с ним соглашалась. Время от времени Уинстон слышал ее моложавый и глуповатый голосок со словами вроде: «По-моему, вы совершенно правы, я так с вами согласна». Но говорун не умолкал ни на секунду, даже когда девушка пыталась ответить. Уинстон несколько раз видел его в министерстве и знал, что тот занимает какую-то важную должность в Художественном отделе. Это был мужчина лет тридцати, с мускулистой шеей и большим подвижным ртом. Он чуть откинул голову, и свет так падал на его очки, что Уинстону виделись два белых круга вместо глаз. Ощущения жути добавлял извергавшийся из него словесный поток, который было почти невозможно разделить на отдельные слова. Только раз Уинстон разобрал целую фразу — «полное, бесповоротное уничтожение голдштейнизма», — произнесенную такой скороговоркой, что она казалась слитной массой, как строка, набранная без пробелов. В остальном это звучало просто какофонией, га-га-гаканьем. Но даже без понимания отдельных слов не возникало ни малейшего сомнения в общей направленности его речи. Скорее всего, он поносил Голдштейна и требовал ужесточить меры против мыслефелонов и вредителей, негодовал по поводу зверств евразийской армии, восхвалял Большого Брата или героев Малабарского фронта — без разницы. Так или иначе ты мог быть уверен, что каждое его слово — образец правоверности, чистый Ангсоц. Глядя на это лицо без глаз, с быстро двигавшимся ртом, Уинстон испытал странноватое впечатление, что перед ним не живой человек, а какой-то механический болванчик. Произносимая тирада происходила не от мозга, но от глотки. Исторгавшаяся звуковая масса состояла из слов, но не была речью в подлинном ее смысле — лишь продуктом бессознательного, вроде гусиного гогота.

Сайм ненадолго замолчал, выводя что-то черенком ложки в луже подливы. Гоготание не ослабевало, уверенно перекрывая окружающий гомон.

— В новоязе есть слово, — сказал Сайм. — Не уверен, знаешь ли ты его: гусояз? Когда кто-то бубнит, как гусь. Одно из таких интересных слов, у которых два противоположных значения. В отношении оппонента это оскорбление, но если ты согласен со смыслом, то комплимент.

Уинстон снова подумал, что Сайма испарят, без вариантов. Печальная мысль, хотя он хорошо понимал, что Сайм его презирает и недолюбливает, а при малейшем поводе может запросто объявить мыслефелоном. С Саймом что-то было не в порядке. Ему чего-то не хватало: осмотрительности, скрытности или спасительной тупости. Нельзя было утверждать, что он неправоверен. Он верил в принципы Ангсоца, почитал Большого Брата, восторгался победами, ненавидел отступников не просто искренне, но с какой-то одержимостью, он располагал последними сведениями, недоступными рядовым партийцам. И все же от него всегда веяло духом неблагонадежности. Сайм говорил вещи, которые не стоило озвучивать, читал слишком много книг, то и дело посещал кафе «Под каштаном», приют художников и музыкантов. Не было запрета, хотя бы даже неписаного, на посещение «Под каштаном», и все же это место имело дурную славу. Одно время там собирались старые, лишившиеся доверия партийные вожди, пока их не зачистили окончательно. По слухам, сам Голдштейн заглядывал туда годы, десятилетия тому назад. Судьбу Сайма предугадать было несложно. Однако не приходилось сомневаться, что если бы ему хоть на пару секунд открылись тайные взгляды Уинстона, то он тут же бы сдал приятеля в Мыслеполицию. Как и любой на его месте, если уж на то пошло, но Сайм наверняка. Одного пыла и рвения было мало. Правоверность бессознательна.

Саймон поднял взгляд и произнес:

— Вон Парсонс идет.

Его интонация словно бы уточняла: «дурень чертов». К ним действительно пробирался Парсонс, сосед Уинстона по жилкомплексу «Победа» — невысокий русоволосый крепыш с лягушачьим лицом. В тридцать пять он уже отрастил брюшко и валик жира на загривке, но двигался по-мальчишески проворно. Всем своим видом он напоминал пацана-переростка, так что, даже будучи одетым в форменный комбинезон, он невольно представлялся в синих шортах, серой рубашке и красном галстуке Разведчиков. Воображение при этом всегда дорисовывало ямочки на коленях и закатанные рукава с пухлыми предплечьями. Парсонс и вправду при любой возможности надевал шорты — в турпоходах и на всех мероприятиях, где это было допустимо. Он поприветствовал их обоих веселым «Здрасьте, здрасьте!» и присел за столик, обдав Сайма и Уинстона ядреным потным духом. Все его розовое лицо покрывали бисеринки пота. Такая способность к потоотделению поражала. В Центре досуга всегда можно было понять по влажной ручке ракетки, когда он играл в настольный теннис. Сайм достал полоску бумаги с длинным столбиком слов и принялся изучать их, держа чернильный карандаш наготове.

— Вы только посмотрите, и в обед работает, — сказал Парсонс, тронув локтем Уинстона. — Азарт, а? Что там у тебя, старина? Небось не по моим мозгам? Смит, старик, я к тебе вот с каким делом. Ты забыл мне денежку сдать.

— На что собираем? — уточнил Уинстон, машинально потянувшись к карману.

Порядка четверти зарплаты приходилось отдавать на добровольные взносы, настолько многочисленные, что трудно было уследить за всеми.

— На Неделю Ненависти. Ну, знаешь… жилищный фонд. Я казначей по нашему корпусу. Не жалеем сил — забабахаем такое шоу, закачаешься. Чтоб мне провалиться, если старушка «Победа» не выставит больше всех флагов на улице. Ты мне обещал два доллара.

Уинстон нашел и протянул две мятые засаленные банкноты, которые Парсонс аккуратным почерком малограмотных отметил в блокнотике.

— Кстати, старина, — сказал он. — Я слышал, мой пострел засветил в тебя вчера из рогатки. Я ему устроил хорошую головомойку. Сказал, что вообще отберу рогатку, если еще такое случится.

— Думаю, что он слегка расстроился, когда его не взяли на казнь, — сказал Уинстон.

— А, ну это… что я хочу сказать — подает надежды, верно? Сорванцы оба несносные, к слову об азарте! У них на уме одни Разведчики; ну и война, само собой. Знаешь, что моя дочурка вытворила в прошлое воскресенье, когда ее отряд был в походе на Беркхамстед? Сманила еще двух девчонок, они выскользнули из отряда и до вечера следили за одним типом. Два часа пасли его по лесу, а как дошли до Амершема, сдали его патрульным.

— Зачем же это? — опешил Уинстон.

Но Парсонс продолжал с гордым видом:

— Дочурка смекнула, что он какой-то вражеский агент — может, сбросили на парашюте или еще как. Но вот в чем суть, старик. С чего, думаешь, она его заподозрила? Заметила на нем туфли чудные — сказала, никогда ни на ком таких не видела. Так что он наверняка был иностранец. Скажи, умно для семилетней пигалицы, а?

— И что с ним сделали? — спросил Уинстон.

— А, чего не знаю, того не знаю. Но я бы не особо удивился, если…

И Парсонс изобразил руками выстрел из ружья, прищелкнув языком.

— Хорошо, — отстраненно отметил Сайм, не поднимая глаз от своей бумажки.

— Конечно, мы не можем рисковать, — послушно согласился Уинстон.

— Что ни говори, мы же воюем, — подытожил Парсонс.

Будто в подтверждение сказанного из телеэкрана вырвался трубный звук и поплыл над их головами. Однако теперь дело касалось не военной победы, а сообщения из Министерства изобилия.

— Товарищи! — выспренно воскликнул моложавый голос. — Внимание, товарищи! У нас для вас прекрасная новость. Мы выиграли продовольственную битву! Подведены итоги выпуска всех классов потребительских товаров, и согласно их показаниям уровень жизни за истекший год возрос как минимум на двадцать процентов. По всей Океании этим утром проходят неудержимые стихийные демонстрации рабочих, которые маршируют по улицам от фабрик и учреждений и машут флагами, выражая благодарность Большому Брату за нашу новую, счастливую жизнь, дарованную нам его мудрым руководством. Вот некоторые итоговые цифры. Продовольственные товары…

Слова «наша новая счастливая жизнь» повторили несколько раз. В последнее время эта фраза стала любимой в Министерстве изобилия. Захваченный звуком трубы Парсонс сидел и слушал с открытым ртом, в возвышенном отупении. Он не мог уследить за цифрами, но понимал, что они должны внушать удовлетворение. Он вытащил большую перепачканную трубку, наполовину забитую обугленным табаком. Учитывая, что недельный рацион табака составлял всего сто граммов, набить трубку полностью удавалось редко. Уинстон закурил сигарету «Победа», стараясь держать ее горизонтально, чтобы не сыпался табак. У него осталось лишь четыре штуки, а новую пачку можно будет получить только завтра. Он прикрыл уши, чтобы отгородиться от постороннего шума, и сосредоточился на сообщении телеэкрана. Выходило, что демонстранты, кроме прочего, благодарили Большого Брата за увеличение нормы шоколада до двадцати граммов в неделю. А не ранее как вчера, думал Уинстон, объявили о сокращении рациона шоколада до двадцати граммов в неделю. Неужели люди в состоянии проглотить такое уже через сутки? Да, проглотили. Парсонс проглотил это легко и покорно, как жвачное животное. Существо без глаз за соседним столиком проглотило новость фанатично, страстно, с яростным желанием выследить, разоблачить и испарить любого, кто заикнется, что на прошлой неделе шоколад выдавали по тридцать граммов. Даже Сайм, пусть и более сложным путем, прибегнув к двоемыслию, тоже проглотил это. Неужели Уинстону одному не отшибло память?

Телеэкран продолжал сыпать баснословными цифрами. По сравнению с прошлым годом стало больше еды, больше одежды, больше домов, больше мебели, больше посуды, больше горючего, больше кораблей, больше вертолетов, больше книг и детей тоже больше — всего стало больше, кроме болезней, преступлений и безумия. С каждым годом, с каждой минутой все и вся стремительно взмывало к вершинам. Уинстон взял ложку и принялся, как и Сайм, водить по бледной луже подливы, размазанной по столешнице, вытягивая из нее длинную загогулину. Он с отвращением размышлял о материальной стороне жизни. Неужели так было всегда? Неужели пища всегда была такой на вкус? Он оглядел столовую. Забитое людьми помещение с низким потолком и замызганными от бесчисленных спин и боков стенами; расшатанные металлические столы и стулья, стоявшие так плотно, что все задевали друг друга локтями; погнутые ложки, продавленные подносы, потертые белые кружки; все заросло жиром, в каждой трещине грязь; смешанный кисловатый запах плохого джина, скверного кофе, рагу с металлическим привкусом и грязной одежды. Нутром и кожей ты всегда испытывал протест — ощущение, что тебя обманули, лишили чего-то, на что ты имеешь право. Пусть даже на памяти Уинстона жизнь почти всегда была такой. Сколько он помнил, всегда не хватало еды, все носили заштопанные носки и белье, мебель всегда была обшарпанной и расшатанной, комнаты — нетоплеными, поезда — переполненными, дома разваливались, хлеб был бурым, чай — редкостью, от кофе тошнило, сигарет вечно не хватало; деньги — кончались слишком быстро, только синтетический джин никогда не иссякал. Даже учитывая, что с возрастом все переносится труднее, разве это не признак неестественного порядка вещей, если тебя мутит от всей этой неустроенности, грязи и вечного дефицита, нескончаемых зим, липких носков, неработающих лифтов, холодной воды, грубого мыла, рассыпающихся сигарет и пищи с непонятным жутким вкусом? Чем объяснить ощущение невыносимости быта, если не наследственной памятью о временах, когда все было иначе?

Он снова оглядел столовую. Люди кругом поражали уродством, и даже если их переодеть из синих партийных комбинезонов во что-то другое, уродство их едва ли уменьшится. В дальнем конце столовой в одиночку сидел за столиком смешной человечек, похожий на жука, он пил кофе и постреливал глазками по сторонам. Как легко верить, думал Уинстон, если не смотреть по сторонам, что существует и даже преобладает физический стандарт, установленный Партией: высокие сильные юноши и полногрудые девушки, белокурые, энергичные, загорелые, беззаботные. Насколько он видел на самом деле, большинство людей Первой летной полосы были темноволосыми, низкорослыми и неказистыми. Удивительно, как быстро в министерствах распространился этот жучиный типаж — невысокие, коренастые человечки, очень рано полнеющие, семенящие короткими ножками, с непроницаемыми заплывшими лицами и глазками-пуговками. Именно такая порода, похоже, пышнее всего расцвела под началом Партии.

Сводка Министерства изобилия завершилась очередным сигналом трубы, уступив место отрывистой музыке. Парсонс вынул трубку изо рта, подстегнутый до смутного энтузиазма водопадом цифр.

— Похоже, Министерство изобилия неплохо потрудилось в этом году, — сказал он, многозначительно покачивая головой. — Кстати, Смит, старина, у тебя, наверно, не найдется для меня лезвия?

— Ни единого, — ответил Уинстон. — Бреюсь одним уже полтора месяца.

— Ну что ж. За спрос денег не берут, старик.

— Извини, — сказал Уинстон.

Гогочущий голос за соседним столиком, притихший было во время сообщения Министерства изобилия, забубнил с прежней громкостью. Уинстон непонятно почему подумал о миссис Парсонс с ее всклокоченными волосами и пропыленными морщинами. Не пройдет и двух лет, как детки донесут на нее в Мыслеполицию. И миссис Парсонс испарят. Сайма испарят. Уинстона тоже испарят. И О’Брайена. А вот Парсонса никогда не испарят. Безглазое существо с гогочущим голосом никогда не испарят. И маленьких людишек-жуков, проворно снующих в лабиринтах министерских коридоров, никогда не испарят. И девушку с темными волосами из Художественного отдела — ее тоже никогда не испарят. Уинстону показалось, что он инстинктивно знает, кто погибнет, а кто останется в живых, но непонятно было, что нужно делать для выживания.

Из размышлений его выбил резкий толчок. Девушка за соседним столиком повернулась вполоборота и взглянула на него. Это была та самая, темноволосая. Она смотрела на него искоса, но удивительно пристально. Едва он перехватил ее взгляд, как она отвернулась.

Уинстон вспотел вдоль всей спины. Жуткий страх пронзил его. Страх почти сразу прошел, но осталась какая-то смутная тревога. Почему она следит за ним? Почему все время ходит по пятам? К сожалению, он не смог припомнить, сидела ли она уже за столиком, когда пришли они с Саймом, или появилась позднее. Но и вчера на Двухминутке Ненависти девушка села у него за спиной, хотя в этом не было необходимости. Вполне вероятно, она хотела проверить, кричит ли он достаточно громко.

Он снова задумался: вряд ли она состоит в Мыслеполиции, но в таком случае это шпионка-любительница, а это еще опаснее. Уинстон не знал, долго ли она на него смотрела. Наверное, минут пять, но он не был уверен, что все это время следил за выражением лица. Очень опасно забывать, что лицо может отражать твои мысли, когда ты среди людей или в зоне видимости телеэкрана. Даже мелочь может тебя выдать — нервный тик, тревожный взгляд, привычка бормотать про себя — что угодно, что укажет на возможность отклонения от нормы или какие-то тайные мысли. Во всяком случае, неправильное выражение лица (к примеру, скептический вид при объявлении победы) каралось как преступление. На новоязе было даже такое слово — лицефелония.

Девушка снова повернулась к нему спиной. Может, она все же не следит за ним; может, это просто совпадение, что она два дня подряд садится рядом? Сигарета погасла, он осторожно положил ее на край стола — докурит после работы, если удастся не просыпать табак. А может, очень может быть, что за соседним столиком сидит агент Мыслеполиции. Очень может быть, что через три дня Уинстон окажется в подвалах Министерства любви, но не пропадать же окурку. Сайм сложил свою бумажку и убрал в карман. Парсонс снова заговорил.

— Я рассказывал тебе, старина, — сказал он, не вынимая трубку изо рта, — как мои сорванцы подожгли юбку рыночной торговке, когда увидели, что она завернула сосиски в плакат с портретом Б-Б? Подкрались к ней сзади, запалили спичечный коробок и подожгли. Наверное, хорошенько поджарили. Вроде сопляки? Но какое рвение! Теперь их отлично натаскивают в отрядах Разведчиков, даже лучше, чем в мое время. Знаешь что им недавно выдали? Слуховые трубки, чтобы подслушивать сквозь замочную скважину! Дочурка на днях принесла домой свою трубку: опробовала в гостиной и утверждает, что слышно в два раза лучше, чем просто ухом. Конечно, это всего лишь игрушка, надо понимать. Но внушает правильный настрой.

В этот момент раздался пронзительный свист — пора возвращаться к работе. Все трое вскочили на ноги и вместе со всеми бросились к лифтам, а Уинстон просыпал табак из окурка.

VI

Уинстон записал в дневнике:

Это случилось три года назад. Темным вечером, в узком переулке вблизи одного вокзала. Она стояла у подъезда, под фонарем, почти не дававшим света. Лицо у нее было молодое, сильно накрашенное. Это меня и привлекло: ее белизна, словно у маски, и ярко-красные губы. Партийные женщины никогда не красятся. Больше на улице никого не было, и ни одного телеэкрана. Она сказала: два доллара. Я…

Ему вдруг стало трудно продолжать. Он закрыл глаза и нажал на веки пальцами, словно желая выдавить навязчивое видение. Нестерпимо захотелось громко выругаться грязными словами. Или ударить головой о стену, отшвырнуть стол, запустить чернильницей в окно, чтобы хоть как-то — буйством, шумом, болью — заглушить мучительное воспоминание…

Худший враг, подумал он, это собственная нервная система. Внутреннее напряжение всегда норовит себя проявить. Он вспомнил одного прохожего, которого увидел на улице несколько недель назад; вполне заурядный товарищ, член Партии, с портфелем, лет тридцати пяти — сорока, довольно высокий и худой. Когда между ними было несколько метров, у мужчины свело судорогой левую половину лица. А когда они поравнялись, дрожь повторилась: обычная судорога, нервный тик, быстрый, как щелчок фотоаппарата, и, по всей видимости, привычный. Уинстон вспомнил, как подумал тогда: этот бедолага не жилец. Особенно страшно было при мысли, что лицо у него дергалось бессознательно. Впрочем, самое опасное — разговаривать во сне. От этого никто не застрахован, насколько знал Уинстон.

Он перевел дух и стал писать дальше:

Я вошел за ней в подъезд, мы пересекли прихожую и спустились в подвальную кухню. У стены стояла кровать, на столе едва мерцала керосинка. Женщина…

У него свело челюсти. Хотелось плюнуть. Вместе с этой женщиной он вспомнил Кэтрин, свою жену. Уинстон состоял в браке; во всяком случае, когда-то — но возможно, что и сейчас, поскольку он не получал известий о ее смерти. Он будто снова вдохнул теплый душный смрад подвальной кухни: пахло клопами, нестираной одеждой, паршивыми дешевыми духами — хотя духи и завлекали, потому что партийные женщины ни под каким видом духами не пользовались. Только пролы могли надушиться, и в его сознании запах духов был неразрывно связан с похотью.

До того раза он не был с женщиной года два, если не больше. Разумеется, иметь дело с проститутками не разрешалось, но это было одно из тех правил, которые периодически осмеливались нарушать. Опасно, но не смертельно. Если поймают с проституткой, дадут пять лет лагерей, не больше, при отсутствии других провинностей. А так все было довольно просто — лишь бы не поймали без штанов. Кварталы бедняков кишели женщинами, готовыми продать себя. Можно было купить женщину за бутылку джина, поскольку пролам пить его не полагалось. Партия негласно поощряла проституцию, дававшую выход инстинктам, которые не удавалось полностью подавить. Разврат сам по себе мало кого заботил, пока ему предавались украдкой, с опаской и только с женщинами угнетенного и презираемого класса. Непростительным преступлением считалась внебрачная связь между членами Партии. Во время больших чисток чаще всего признавались как раз в таких преступлениях, но с трудом верилось, что подобное действительно имело место.

Партия не просто стремилась не допустить, чтобы между мужчинами и женщинами возникала близость, с трудом поддающаяся контролю. Тайной, но подлинной целью Партии было искоренить всякое наслаждение от секса. Главным врагом стала не столько любовь, сколько чувственность — хотя бы даже в законном браке. Брак между членами Партии заключался лишь с одобрения специально назначенного комитета, и (пусть об этом никогда не говорилось вслух) одобрения не давали, если было похоже, что жених с невестой испытывают друг к другу влечение. Считалось, что единственная цель брака — производство детей для Партии. На сексуальный акт смотрели как на некую довольно постыдную и мимолетную процедуру вроде клизмы. Об этом опять же никогда не говорилось прямо, но такое отношение воспитывалось в каждом члене Партии с самого детства. Были даже организации вроде молодежной лиги Антисекс, которые проповедовали полное воздержание для обоих полов. Детей следовало получать путем искусственного оплодотворения (ископлод на новоязе) и воспитывать в государственных интернатах. Уинстон понимал, что подобные меры предлагались не вполне всерьез, но сами теории хорошо вписывались в партийную идеологию. Партия старалась уничтожить сексуальное влечение, а если искоренить его полностью не удавалось, то хотя бы извратить и опоганить. Уинстон не понимал, почему так происходило, но это казалось само собой разумеющимся. Впрочем, в отношении женщин усилия Партии не пропали впустую.

Он снова подумал о Кэтрин. Они расстались лет девять или десять… нет, почти одиннадцать лет назад. Странно, как редко он вспоминал ее. Он мог подолгу вообще не помнить, что когда-то был женат. Они прожили вместе чуть больше года. Партия не разрешала разводиться, но если детей не появлялось, то считалось, что супругам надо разойтись.

Кэтрин была высокой блондинкой, очень стройной, с величавыми движениями. Ее лицо, выразительное, с орлиным профилем, можно было считать благородным, но лишь до тех пор, пока не увидишь, что под точеными чертами скрывается поразительная пустота. Уже вскоре после женитьбы Уинстон понял — вероятно, просто потому что узнал Кэтрин ближе большинства людей, — что в жизни не встречал настолько тупого, пошлого и пустого человека. В голове у нее не было ничего, кроме лозунгов, и не существовало настолько кретинской идеи, чтобы она не заглотила ее с подачи Партии. Уинстон придумал ей прозвище — Фонограмма. И все равно он бы смог с ней ужиться, если бы не одно обстоятельство — секс.

Едва он до нее дотрагивался, как Кэтрин вздрагивала и деревенела. Обниматься с ней было все равно что с куклой на шарнирах. У него возникало странное ощущение, что, даже сжимая его в объятиях, она одновременно всеми силами его отталкивала. Такое впечатление создавали ее окостенелые мышцы. Она лежала с закрытыми глазами, не сопротивляясь и не откликаясь — подчиняясь. Поначалу это его обескураживало, потом стало приводить в смятение. Но и тогда он был бы готов жить с ней дальше, если бы они по обоюдному согласию отказались от сексуальной близости. Как ни странно, именно Кэтрин воспротивилась такому повороту. Они должны сделать ребенка, говорила она, если у них только получится. Поэтому спектакль повторялся регулярно, раз в неделю, если им что-нибудь не мешало. В назначенный день она даже напоминала ему об этом с утра, как о некой важной обязанности. У нее было два выражения для обозначения этого действия: «делать ребенка» и «выполнять наш долг перед Партией» (да, она именно так и говорила). Очень скоро он стал испытывать ужас в преддверии назначенного дня. К счастью, ребенка они так и не зачали, и Кэтрин в итоге согласилась прекратить дальнейшие попытки, а вскоре они расстались.

Уинстон беззвучно вздохнул. Он снова взял ручку и написал:

Женщина разлеглась на кровати и тут же, без какой-либо прелюдии, в бесконечно грубой, похабной манере задрала юбку. Я…

Он увидел себя там, в тусклом свете керосинки, и снова ощутил резкий запах клопов и дешевых духов. Уинстон вспомнил, как в душе его нарастало чувство полного бессилия и обиды, невольно смешиваясь с мыслями о Кэтрин, о ее белом теле, навеки окостеневшем под воздействием гипноза Партии. Почему это всегда должно быть так? Почему у него не может быть своей женщины, и его удел — эти грязные поспешные случки раз в несколько лет? Но настоящую любовь трудно даже вообразить. Все партийные женщины одинаковы. Верность Партии укоренилась в их сознании в виде целомудрия. Природные чувства вытравливали из них с ранних лет тщательно продуманной системой воспитания, играми и обливаниями холодной водой, всяким вздором, которым их пичкали в школе и в организациях вроде Разведчиков и молодежной лиги Антисекс, лекциями, парадами, песнями, лозунгами и военной музыкой. Разум говорил ему, что должны быть исключения, но сердце уже не верило. Все они были непоколебимы, как того и требовала Партия. Ему хотелось — даже больше, чем любви — сокрушить эту стену целомудрия хотя бы раз в жизни. Полноценный сексуальный акт — это бунт. Вожделение — мыслефелония. Даже если бы ему удалось разбудить в Кэтрин женщину, это стало бы чем-то вроде совращения, хотя она была его женой.

Но надо было завершать историю, и он написал:

Я прибавил огня в лампе. Когда я увидел ее в ярком свете…

После темноты мерцающий огонек керосинки казался очень ярким. Наконец, он как следует рассмотрел женщину. Он шагнул к ней и остановился, переполняемый желанием и ужасом. Он очень болезненно осознал, чем рискует, придя сюда. Вполне возможно, что патрульные арестуют его на выходе — может, уже караулят за дверью. Арестуют, даже если он не сделает того, зачем пришел!..

Надо дописать до конца. Надо сознаться во всем. При свете лампы он вдруг увидел, что женщина старая. Макияж лежал на ее лице таким толстым слоем, что казалось, сейчас треснет, точно маска из папье-маше. Волосы местами поседели, но страшнее всего был рот: когда она его приоткрыла, там не оказалось ничего, кроме гнилой черноты. Эта женщина была совсем беззуба.

Он писал сбивчиво, каракулями:

Когда я увидел ее при свете, она оказалась старухой — ей было лет пятьдесят, не меньше. Но это не остановило меня, и я сделал, что собирался.

Он снова надавил пальцами веки. Он дописал все до конца, но это не помогло. Ему не стало легче. Ему опять безумно захотелось ругаться во всю глотку грязными словами.

VII

Если есть надежда, — написал Уинстон, — то она в пролах.

Если есть надежда, то она должна быть в пролах. Лишь в этих презренных массах, составляющих восемьдесят пять процентов населения Океании, может когда-нибудь возникнуть сила, способная уничтожить Партию. Партию нельзя разрушить изнутри. Ее враги — если такие имеются — не в состоянии объединиться, они не могут даже узнать друг о друге. Даже если легендарное Братство существует, что вполне возможно, то его члены никогда не смогут собраться больше чем по двое-трое. Ведь достаточно взгляда в глаза, непривычной интонации, а тем более шепота невзначай, чтобы вас обвинили в бунте. Одним лишь пролам, если бы только они осознали свою силу, не надо было таиться. Им нужно лишь подняться и стряхнуть с себя паразитов, как лошадь стряхивает мух. Стоит им захотеть — и они могли бы разбить Партию вдребезги хоть завтра утром. Должно же рано или поздно прийти им это в голову? Однако же!..

Он вспомнил, как шел по людной улице, и вдруг откуда-то из переулка донесся гул сотен голосов, женских голосов. Это был грозный крик гнева и отчаяния — низкое громкое «О-о-о-о-о-!» гудело и нарастало, словно колокольный звон. Сердце у него подпрыгнуло. Началось, подумал он. Бунт! Пролы, наконец, сорвались с цепи! Он поспешил вперед и увидел толпу из двух-трех сотен женщин у прилавков уличного рынка с такой трагедией на лицах, словно это были обреченные пассажиры тонущего корабля. И тут же общее отчаяние разбилось на сотни отдельных перепалок. Оказалось, что за одним из прилавков продавали жестяные кастрюли. Жалкого вида, никудышные, но ведь и таких нигде не достать. И вдруг кастрюли кончились. Счастливчики протискивались сквозь толпу, прижимая к себе добычу, пока другие их пихали и шпыняли, а неудачники у прилавка галдели, обвиняя торговца в корыстном умысле, в барышничестве. Где-то закричали с новой силой. Две обрюзгшие бабы — одна с растрепанными волосами — вцепились в кастрюлю и тянули каждая к себе. В результате у кастрюли отлетела ручка. Уинстон смотрел на них с отвращением. И все же, пусть недолго, но какая силища звучала в этом реве, исторгаемом лишь парой сотен глоток! Почему они никогда не кричат так о чем-то действительно важном?

Он написал:

Пока у них не пробудится самосознание, они не восстанут, но самосознание пробудится у них не раньше, чем они восстанут.

Такая формулировка, отметил он про себя, была весьма в духе партийных учебников. Разумеется, Партия утверждает, что освободила пролов от рабства. До Революции их страшно угнетали капиталисты: морили голодом и секли плетьми, женщин заставляли работать в угольных шахтах (между прочим, женщины и теперь там работали), шестилетних детей продавали на фабрики. В то же время в полном соответствии с принципами двоемыслия Партия учит, что пролы от природы неполноценны и их следует держать в подчинении, как животных, руководствуясь простыми правилами. На самом деле о пролах было известно немного. Но большего и не требовалось. Лишь бы работали и размножались, остальное не имело значения. Их предоставили самим себе, точно домашний скот, бродивший по равнинам Аргентины, и они стали жить в естественной манере по примеру предков. Они рождались и вырастали в трущобах, начинали работать лет в двенадцать, у них был короткий период расцвета и полового влечения — женились в двадцать, к тридцати начинали стареть, а умирали по большей части лет в шестьдесят. Тяжелая физическая работа, заботы о доме и детях, перебранки с соседями, кино и футбол, пиво и, конечно, азартные игры — этим ограничивался круг их интересов. Среди них всегда крутились агенты Мыслеполиции, которые распространяли ложные слухи, выискивали и убирали тех немногих, кто мог представлять какую-то опасность. Пролам никогда не пытались навязать идеологию Партии — считалось нежелательным развивать их политическое мышление. От пролов требовался лишь примитивный патриотизм, к которому призывали, когда нужно было увеличить продолжительность рабочего дня или снизить нормы выдачи продуктов. И даже когда пролы проявляли недовольство, а они иногда его выражали, это ни к чему не приводило, поскольку у них не было общих идей, и возмущение их не шло дальше личных конфликтов. Большое зло, можно сказать, обходило их стороной — почти ни у кого из пролов не было телеэкранов. Даже гражданская полиция редко вмешивалась в их дела. В Лондоне процветала уголовщина — существовал целый подпольный мир воров, бандитов, проституток, торговцев наркотиками и всевозможных вымогателей; но все это творилось среди самих пролов и потому не имело значения. В вопросах морали им позволяли полагаться на понятия предков. Пуританские доктрины Партии на них не распространялись. Беспорядочные половые связи не влекли за собой наказания, разводы разрешались. Наверное, пролам разрешили бы и религию, если бы они испытывали в ней хоть малейшую потребность или интерес. Пролы были ниже подозрений. Партийный лозунг формулировал это так: «Пролы и животные свободны».

Уинстон нагнулся и осторожно почесал варикозную язву. Она опять зудела. Постоянно он упирался в невозможность узнать, какой на самом деле была жизнь до Революции. Он достал из ящика школьный учебник истории, который одолжил у миссис Парсонс, и принялся переписывать в дневник один из абзацев:

В прежние дни, до нашей славной Революции, Лондон мало походил на прекрасный мегаполис, который мы видим сегодня. То был темный, грязный, жалкий город, где почти никто не ел досыта, где сотни, тысячи бедняков ходили босиком и не имели даже крыши над головой. Детям не старше вас приходилось работать по двенадцать часов в сутки на жестоких хозяев, которые били их ремнем, если они работали слишком медленно, и кормили черствыми корками хлеба с водой. Среди этой страшной нищеты высилось несколько огромных прекрасных домов, где жили богатые люди, за которых все делали по тридцать человек прислуги. Такие богачи назывались капиталистами. Это были жирные уроды со злыми лицами, как на иллюстрации на следующей странице. Вы видите, что капиталист одет в длиннополое черное пальто, которое называлось «фрак», и в нелепую блестящую шляпу, похожую на печную трубу, — она называлась «цилиндр». Такой была форма капиталистов, и никому больше не разрешалось носить ее. Капиталистам принадлежало все на земле, а все остальные люди были рабами. Капиталистам принадлежала вся земля, все дома, все заводы и все деньги. Если кто-нибудь им не подчинялся, они могли бросить его в тюрьму или лишить работы и обречь на голодную смерть. Если простой человек заговаривал с капиталистом, он должен был кланяться и кивать, снимать кепку и говорить «сэр». Самый главный капиталист назывался королем, и…

Все остальное он уже знал. Будут упомянуты епископы с батистовыми рукавами, судьи в горностаевых мантиях, позорный столб, ценные бумаги, отупляющий однообразный труд, плетка-девятихвостка, приемы у лорда-мэра Лондона, а также ритуал целования туфли Папы Римского. Существовал еще обычай jus primae noctis (право первой ночи), но, возможно, об этом не станут писать в учебнике для детей. Это право позволяло капиталисту спать с любой женщиной, работающей на его заводе.

Как же узнать, что из всего этого неправда? Может, средний человек теперь действительно живет лучше, чем до Революции? Единственный контраргумент — это немой протест твоих костей, инстинктивное чувство, что условия твоей жизни невыносимы и что когда-то, наверное, все было иначе. Он подумал, что главная особенность современной жизни — не жестокость и неуверенность в завтрашнем дне, а пустота, серость и апатия. Реальная жизнь не только не имеет ничего общего с потоками лжи, льющимися с телеэкранов, но и с теми идеалами, которые провозглашает Партия. Огромная часть жизни даже у партийцев однообразна и не связана с политикой: надо корпеть на скучной работе, толкаться за место в подземке, штопать рваные носки, выпрашивать таблетку сахарина, беречь каждый окурок. Идеал, провозглашаемый Партией, рисует нечто колоссальное, грозное и лучезарное — этакий мир из стали и бетона, мир чудовищных машин и ужасающего оружия, страну воинов и фанатиков, марширующих стройными рядами, одинаково мыслящих, одинаково кричащих лозунги, неустанно работающих, сражающихся, торжествующих и искореняющих врагов — триста миллионов людей, и все на одно лицо. А реальность — это вымирающие грязные города, в которых по улицам бродят полуголодные люди в дырявых ботинках. Они живут в ветхих домах, которые построили в девятнадцатом веке, и за годы они насквозь провоняли капустой и неисправными уборными. Ему представился Лондон — огромный разрушенный город, целое море мусорных ящиков, и почему-то вспомнилась миссис Парсонс — морщинистая, всклокоченная, беспомощно стоящая у засоренной раковины.

Уинстон снова нагнулся и почесал лодыжку. Днем и ночью телеэкран забивает уши цифрами, доказывая, что сегодня люди лучше обеспечены едой и одеждой, лучше отдыхают, живут в лучших домах и значительно дольше, работают меньше, что они выше ростом, здоровее, сильнее, счастливее, умнее, образованнее, чем пятьдесят лет назад. Ничего тут нельзя ни доказать, ни опровергнуть. К примеру, Партия утверждает, что сегодня сорок процентов взрослых пролов умеют читать и писать, тогда как до Революции грамотных среди них было всего лишь пятнадцать процентов. Партия утверждает, что детская смертность составляет теперь лишь сто шестьдесят на тысячу, а до Революции — триста, и так далее. Это напоминало уравнение с двумя неизвестными. Очень может быть, что буквально каждое слово в учебниках истории — даже все то, что никто не ставит под сомнение, — это чистый вымысел. Как знать, может, и не было никакого jus primae noctis, или такого существа, как капиталист, или такого головного убора, как цилиндр.

Все расплывалось в тумане. Прошлое было подчищено, о подчистках забыли, и ложь стала правдой. Только раз в жизни Уинстон располагал конкретным, неоспоримым свидетельством фальсификации прошлого, причем задним числом — в этом вся суть. Он держал его в руках не меньше полминуты. Это было около 1973 года — примерно тогда же он расстался с Кэтрин. Впрочем, фальсификация произошла на семь-восемь лет раньше.

Вся эта история началась в середине шестидесятых годов во время больших чисток, в которых разом сгинули все настоящие вожди Революции. К 1970 году никого из них, кроме Большого Брата, уже не осталось. Всех остальных успели разоблачить как предателей и контрреволюционеров. Голдштейн бежал и скрывался неведомо где, что же до остальных, то кто-то просто исчез, а большинство казнили после эффектных публичных процессов, на которых они признались в совершенных преступлениях. Дольше других оставались в живых Джонс, Аронсон и Рузерфорд. Их арестовали году в 1965-м. Как это часто бывало, они исчезли на год-полтора, и никто не знал, живы они или нет. Затем они возникли из небытия и, как полагалось, облили себя грязью. Они признались, что шпионили в пользу противника (противником в то время, как и сейчас, была Евразия), признались, что виновны в растратах государственных средств и в убийствах видных членов Партии, признались, что плели заговоры против Большого Брата, причем еще задолго до Революции, признались в актах саботажа, повлекших за собой смерть сотен тысяч людей. После всех этих признаний их простили, восстановили в Партии и назначили на, казалось бы, важные посты, которые на деле были лишь синекурой. Все трое выступили с пространными покаянными статьями в «Таймс», анализируя причины своего падения и обещая искупить вину.

Вскоре после их освобождения Уинстон случайно увидел всех троих в кафе «Под каштаном». Он наблюдал за ними украдкой, в каком-то зачарованном ужасе. Все они были гораздо старше его — реликты древнего мира, едва ли не последние крупные фигуры героического прошлого Партии. Над ними еще витал романтический дух подпольной борьбы и гражданской войны. Ему казалось (хотя уже в то время факты и даты начали расплываться в тумане), что он услышал их имена на много лет раньше, чем имя Большого Брата. И тем не менее они были теперь вне закона — врагами, неприкасаемыми, несомненно обреченными на смерть через год-другой. Еще никому, попавшему в руки Мыслеполиции, не удавалось избежать такого конца. Они были трупами, ожидавшими, пока их уложат в могилу.

Никто не садился за соседние столики. Неразумно было показываться в такой компании. Они сидели молча, перед ними стояли стаканы джина с гвоздикой — местного фирменного напитка. Наибольшее впечатление на Уинстона произвел Рузерфорд. Когда-то он был знаменитым карикатуристом, чьи безжалостные рисунки помогали Партии возбуждать общественное мнение до и во время Революции. Даже теперь его карикатуры иногда появлялись в «Таймс». Но это была не более чем имитация его прежней манеры, неубедительная и пресная. Он все время перепевал старые темы: трущобные дома, голодные дети, уличные драки, капиталисты в цилиндрах — даже на баррикадах они упорно держались за свои цилиндры — бесконечные и безнадежные попытки вернуться в прошлое. Рузерфорд выглядел страшно: копна немытых седых волос, обрюзгшее, изборожденное морщинами лицо, толстые негроидные губы. Должно быть, когда-то он обладал недюжинной силой; теперь же все его тело обвисло, согнулось, раздулось и разрушалось со всех сторон. Казалось, он рассыпался на глазах, точно крошащаяся скала.

Было пятнадцать часов. Тихое безлюдное время. Уинстон уже не мог припомнить, как он оказался в кафе в такой час. Посетителей было мало. Из телеэкранов звучала отрывистая музыка. Эти трое молча сидели в своем углу, почти не шевелясь. Официант приносил им одну за другой порции джина. На соседнем столике стояла шахматная доска с расставленными фигурами, но никто не играл. А потом что-то случилось с телеэкранами и продолжалось примерно полминуты. Мелодия, строй музыки изменились, и зазвучал… даже трудно описать словами. Такой причудливый, надтреснутый, визгливый и глумливый тон — Уинстон назвал его про себя бульварным. Голос запел:

Под развесистым каштаном

Продали средь бела дня:

Я — тебя, а ты — меня.

Под развесистым каштаном

Мы лежим средь бела дня:

Справа ты, а слева я[3].

Эти трое даже не шевельнулись. Но когда Уинстон снова взглянул на Рузерфорда, он увидел, что глаза его полны слез. И тогда он с внутренним содроганием заметил — хотя и не понял, отчего содрогается, — что носы у Аронсона и Рузерфорда перебиты.

Вскоре всех троих опять арестовали. Оказалось, что со дня освобождения они опять участвовали в заговорах. Во время второго процесса они еще раз признались во всех своих старых преступлениях, а также во множестве новых. Их казнили, и судьбу их запечатлели в истории Партии в назидание потомкам. А лет через пять, в 1973 году, Уинстон, разворачивая на рабочем столе пачку документов, выброшенных по пневматической трубке, наткнулся на обрывок газеты, который, видимо, сунули не туда и забыли. Развернув обрывок, он сразу понял, какое важное вещественное доказательство попало ему в руки. Он держал в руках полстраницы «Таймс» десятилетней давности. Это была верхняя половина страницы, с датой, и на ней располагалась фотография делегатов каких-то партийных торжеств в Нью-Йорке. В середине группы выделялись Джонс, Аронсон и Рузерфорд. Их сразу можно было узнать, к тому же под фотографией были проставлены имена.

А ведь на обоих процессах все трое признались, что в тот день они находились в Евразии. Их доставили с секретного аэродрома в Канаде куда-то в Сибирь, на рандеву с представителями Генерального штаба Евразии, где они выдали важнейшие военные сведения. Уинстон хорошо запомнил дату, так как она пришлась на день летнего солнцестояния; тем более что вся эта история получила широкую огласку во множестве изданий. Единственное объяснение такого совпадения состояло в том, что признания на процессах были ложью.

Конечно, само по себе это не было открытием. Уже тогда Уинстон не думал, что люди, исчезавшие в чистках, действительно совершали вменяемые им преступления. Но здесь имелось конкретное вещественное доказательство — осколок переписанного прошлого, вроде ископаемой кости, найденной не в подходящем пласте и рушащей геологическую теорию. Этого было достаточно, чтобы разбить Партию вдребезги, если бы, конечно, удалось донести это открытие до всеобщего сведения и разъяснить его значение.

Не мешкая, Уинстон взялся за дело. Едва увидев фотографию, он понял, что она собой представляет, и прикрыл ее листком бумаги. К счастью, когда он раскрыл газету, фотография оказалась перевернутой по отношению к телеэкрану.

Положив блокнот на колено, он отодвинулся со стулом как можно дальше от телеэкрана. Нетрудно было сохранить невозмутимое выражение лица; если очень постараться, можно управлять и дыханием, нельзя лишь регулировать стук сердца, хотя телеэкраны могли засечь и это. Он просидел так, вероятно, минут десять, умирая от страха, что какая-нибудь случайность — хотя бы внезапный сквозняк — выдаст его. В итоге, не открывая больше фотографию, он сунул ее вместе с ненужными бумагами в провал памяти. Не прошло, наверное, и минуты, как она сгорела дотла.

Все это случилось лет десять-одиннадцать назад. Сегодня он, возможно, оставил бы фотографию у себя. Но даже сейчас, когда и сама фотография, и запечатленное на ней событие остались только в его памяти, ему казалось, что уже факт ее прошлого существования что-то менял. Хотя, подумал он, разве на самом деле контроль Партии над прошлым слабеет, если вещественное доказательство, которого больше нет, когда-то существовало?

Нет, сегодня эта фотография уже ничего не доказывала, даже если бы ее удалось как-то воссоздать из пепла. Когда он сделал свое открытие, Океания уже не воевала с Евразией и три мертвеца должны были бы предавать свою родину агентам Остазии. Кроме того, с тех пор их уже обвинили совершенно в другом. Два, три новых доказательства вины — он не помнил, сколько именно. Наверняка их признания уже много раз переписывали, и теперь первоначальные даты не имели никакого значения. Прошлое не просто менялось, оно менялось непрерывно. Самым кошмарным было то, что он никак не мог понять: зачем совершался весь этот масштабный обман? Сиюминутные преимущества фальсификации были вполне очевидны, но конечная цель оставалась загадкой. Он снова взял ручку и написал:

Я понимаю, КАК это делают, но не понимаю — ЗАЧЕМ.

А может, думал он уже не в первый раз, я сошел с ума? Может, это сумасшествие — быть одному против всех? Некогда безумством считалась вера в то, что Земля вращается вокруг Солнца, сегодня — вера в то, что прошлое неизменно. Вероятно, Уинстон один верит в это, а раз так, то он сумасшедший. Но его не очень это волновало, он боялся другого — вдруг он все-таки ошибается?

Он взял учебник истории и взглянул на портрет Большого Брата на фронтисписе. На него взирали гипнотизирующие глаза. Казалось, какая-то страшная сила сминает тебя, проникает в черепную коробку, давит на мозг и так запугивает, что ты отказываешься от всех убеждений, не доверяешь собственным чувствам. В конце концов Партия объявит: дважды два — пять, и в это придется поверить. Рано или поздно так и будет — вся их политическая логика требовала такого поступка. Ведь партийная философия отрицает не только важность опыта, но и саму реальность внешнего мира. Здравый смысл — вот ересь из ересей. А самое ужасное не то, что тебя убьют за инакомыслие, а возможность их правоты! В конце концов, а откуда мы знаем, что дважды два — четыре? Откуда мы знаем, что существует сила тяжести? Откуда мы знаем, что прошлое неизменно? А если и прошлое, и внешний мир существуют лишь в нашем сознании и наш разум можно контролировать — что тогда?

Но нет! Он почувствовал внезапный и самовольный прилив мужества. Непонятно почему, перед глазами всплыло лицо О’Брайена. Теперь он был абсолютно убежден, что О’Брайен с ним на одной стороне. Он вел дневник для О’Брайена, именно ему и адресовал. Это было бесконечное письмо, которое никто никогда не прочитает, но его адресовали конкретному человеку и придали этим определенную тональность.

Партия приказывает не верить своим глазам и ушам. Это ее главный, самый важный приказ. Сердце Уинстона упало, когда он подумал, какая гигантская силища противостоит ему, с какой легкостью любой партийный идеолог побьет его в споре, какие тонкие аргументы ему выдвинут, вещи, которых он даже не сможет понять, тем более опровергнуть. Однако правда была на его стороне! Прав был он, а не они. Простые, несмышленые, правдивые нуждаются в защите. Простые истины верны — вот за что надо держаться! Есть незыблемый мир, и законы его неизменны. Камень твердый, вода мокрая, предметы, которые ничто не удерживает, притягиваются к центру Земли. Проникшись чувством, что он обращается к О’Брайену и утверждает важную аксиому, Уинстон написал:

Свобода — это свобода утверждать, что дважды два — четыре. Если это дано, все остальное следует из этого.

VIII

Откуда-то издали повеяло жарящимся кофе — настоящим, а не кофе «Победа», — и запах его поплыл по улице. Уинстон невольно остановился. На пару секунд он вернулся в полузабытый мир детства. Затем хлопнула дверь, и запах сразу пропал, словно выключили музыку.

Уинстон прошел по улицам уже несколько километров, и варикозная язва начала зудеть. Второй раз за три недели он пропускал вечер в Центре досуга — это было опрометчиво, ведь все посещения, вне всяких сомнений, учитывались. Член Партии в принципе не имел своего личного времени и никогда не бывал один, кроме как в постели. Считалось, что если он не работает, не ест и не спит, то должен участвовать в каком-нибудь общественном досуге; а заниматься чем-либо, намекающим на склонность к одиночеству, даже гулять одному, всегда было рискованно. На новоязе для этого имелось слово саможит, означавшее индивидуализм и эксцентричность. Но этим вечером, выходя из министерства, Уинстон поддался чарам апреля. Никогда еще за этот год он не видел неба настолько нежно-голубого — и неожиданно мысль о долгом шумном вечере в Центре досуга, о скучных, утомительных играх и лекциях, о скрипучем панибратстве, смазанном джином, показалась ему невыносимой. Поддавшись порыву, он повернул в сторону от автобусной остановки и углубился в лабиринт лондонских улиц: сперва на юг, потом на восток и обратно на север — вскоре он затерялся в незнакомом районе и шагал куда глаза глядят.

«Если есть надежда, — записал он в дневнике, — то она в пролах».

Ему то и дело вспоминались эти слова, вроде некой мистической истины, очевидно абсурдной. Он оказался в каких-то неприметных бурых трущобах к северо-востоку от бывшего вокзала Сент-Панкрас. Уинстон шел по булыжной мостовой на улице, застроенной двухэтажными домишками с обшарпанными подъездами, которые выходили прямо на тротуар и странным образом напоминали крысиные норы. На дороге повсюду виднелись грязные лужи. Кругом кишмя кишели люди — шныряли по темным подъездам, мельтешили в узких переулках по обеим сторонам: девушки в самом соку с ярко накрашенными губами, юнцы, донимавшие их, тучные степенные матроны, сами бывшие девушками лет десять назад, согбенные старухи, косолапо шаркавшие по булыжникам, и босые оборвыши, игравшие в лужах и бросавшиеся врассыпную от сердитых окриков матерей. Примерно четверть окон на улице была выбита и заколочена. На Уинстона почти никто не обращал внимания, но кое-кто провожал опасливыми взглядами. У подъезда вели беседу две здоровые бабы, сложив на груди красно-кирпичные руки. Уинстон расслышал обрывок разговора:

— Да уж, грю ей, эт каешн хорошо, тока, слышь, была б ты на моем месте, ты бы сделала то же. Поучать-то легко, тока, грю ей, у тебя-то моих проблем нету.

— То-то и оно, — сказала ей другая. — В том-то и всешнее дело.

Грубые голоса резко смолкли. Бабы зыркали на Уинстона молча и враждебно, пока он не прошел мимо. Даже не столько враждебно, сколько настороженно, как смотрят на редкого зверя. Едва ли на такой улице часто видели синий комбинезон партийца. Бывать здесь без особой причины не стоило. Можно наткнуться на патруль, и тогда начнется: «Товарищ, можно ваши документы? Что вы здесь делаете? В какое время ушли с работы? Вы всегда так ходите домой?» и т. д., и т. п. Не то чтобы закон запрещал возвращаться домой разными маршрутами, но если о таком узнают, Мыслеполиция возьмет тебя на заметку.

Вдруг вся улица всполошилась. Со всех сторон тревожно закричали. Люди, точно кролики, стали шмыгать по дверям. Из подъезда чуть впереди Уинстона выскочила молодая женщина, запихнула в фартук игравшую в луже девочку и метнулась с ней обратно. В тот же миг из переулка выбежал мужик в смятом гармошкой черном костюме и завопил Уинстону, тыча в небо:

— Пароход! Гля, начальник! Башку пригни! Давай, ложись!

«Пароходами» пролы почему-то называли бомбы с ракетным ускорителем. Уинстон распластался лицом вниз. Пролы редко ошибались в таких вещах. У них словно развился инстинкт, сообщавший им за несколько секунд, когда падала бомба, хотя считалось, что бомбы с ракетным ускорителем летят быстрее звука. Уинстон прикрыл голову руками. Раздался грохот, от которого задрожали булыжники; спину ему забросало градом мелкого мусора. Поднявшись на ноги, он увидел, что обсыпан осколками от ближайшего окна.

Он пошел дальше. Бомба взорвала несколько домов в двух сотнях метров впереди. В небе висели черные клубы дыма, а под ними облако известки, в котором уже собиралась толпа, обступая развалины. На тротуаре возвышалась груда штукатурки, и в середине ее что-то краснело. Подойдя ближе, Уинстон разглядел оторванную человеческую кисть. Не считая кровавого обрубка, кисть была совершенно белой, точно гипсовый слепок.

Он отпихнул ее в канаву, а затем повернул направо в переулок, чтобы обойти толпу. Через три-четыре минуты он вышел из квартала, пострадавшего от взрыва, — здесь кишела обычная уличная жизнь, словно ничего такого не случилось. Было почти двадцать часов, и питейные заведения пролов (так называемые «пабы») ломились от посетителей. Засаленные распашные дверцы то и дело открывались-закрывались, обдавая улицу запахом мочи, опилок и скисшего пива. В углу возле выступавшего фасада стояли нос к носу трое мужчин: тип посередине держал сложенную газету, а двое других заглядывали в нее по бокам. Еще не успев различить выражения лиц, Уинстон понял по их застывшим фигурам, что они чем-то полностью поглощены. Очевидно, читали какую-то важную новость. Он миновал их на несколько шагов, когда вдруг троица распалась, и двое мужчин начали яростно спорить. Казалось, они вот-вот подерутся.

— Да слышь, балда, чо те грят! Ни один номер с семеркой на конце не выигрывал уже четырнадцать с лихером месяцев!

— А вот и выигырвал!

— А вот и нет! У меня дома все, что были за два года, на бумажке начирканы. Я за ними, как охотничий пес, слежу. И грю, што ни один номер с семеркой…

— Выигырвала семерка! Ща те весь чертов номер назову. На конце четыре-нуль-семь. Это был февраль… вторая неделя.

— Отфевраль свою бабушку! У меня все записано черным по белому. И грю, ни один номер…

— Ай, да хорош уже! — сказал третий.

Они говорили о лотерее. Пройдя тридцать метров, Уинстон оглянулся. Они все еще спорили, оживленно, запальчиво. Лотерея каждую неделю разыгрывала огромные призы и была единственным общественным событием, всерьез волновавшим пролов. Вероятно, для миллионов из них лотерея стала главным, если не единственным делом жизни, их усладой, забавой, утешением, их умственным возбудителем. В лотерейных делах даже малограмотные пролы проявляли чудеса сложных вычислений и запоминали немыслимые объемы информации. Существовал целый клан, который кормился единственно продажей схем, прогнозов и амулетов на удачу. Уинстон не имел отношения к проведению лотереи, находившейся в ведении Министерства изобилия, но он знал (вообще-то как и все партийцы), что большинство выигрышей — это блеф. В реальности выдавали на руки только мелкие суммы, а крупные призы доставались исключительно вымышленным личностям. При отсутствии надежного сообщения между различными частями Океании проворачивать такое не составляло труда.

Но если есть надежда, то на пролов. За эту идею нужно держаться. На словах фраза казалась разумной; но она требовала подвига веры, когда ты видел настоящих пролов во плоти. Уинстон шел по улице под уклон. У него возникло ощущение, что он уже здесь был и где-то неподалеку пролегает главный проспект. Впереди слышался шум и гам. Улица резко повернула и закончилась ступеньками, которые спускались в утопленную аллею, где несколько лоточников продавали чахлые овощи. И тогда Уинстон сообразил, где находится. Аллея выходила на главную улицу, а за следующим поворотом — от силы пять минут пешком — находилась та самая лавка старьевщика, где он приобрел тетрадь большого формата, ставшую его дневником. А в канцелярском магазинчике неподалеку он купил перьевую ручку и чернила.

Он чуть помедлил на верхней ступеньке. На другой стороне аллеи виднелся закопченный паб с такими пыльными окнами, что они казались покрытыми морозными узорами. Древний старик, сутулый, но шустрый, с белыми усами, торчавшими вперед, как у рака, подошел к пабу и скрылся внутри, толкнув распашную дверь. При виде него Уинстон подумал, что старик, которому должно быть не меньше восьмидесяти, застал Революцию уже в зрелых годах. Он был одним из тех немногих, кто являл собой последнее звено между сегодняшним днем и исчезнувшим миром капитализма. В самой Партии почти не осталось людей, чьи взгляды сложились до Революции. Едва ли не все старшее поколение сгинуло в больших чистках пятидесятых и шестидесятых, а немногих уцелевших давно запугали и заставили отказаться от всех своих убеждений. Если есть еще человек, способный рассказать правду об условиях жизни в начале века, то только среди пролов. Уинстон вдруг вспомнил абзац из учебника истории, который он переписал в дневник, и его захватила безумная идея. Он войдет в паб, завяжет знакомство со стариком и как следует расспросит его. Он попросит: «Расскажите о времени, когда вы были мальчишкой. Какая тогда была жизнь? Легче тогда было, чем сейчас, или труднее?»

Он поспешно спустился по ступенькам, словно обгоняя собственный страх, и в несколько шагов оказался перед пабом. Что и говорить, он спятил. Опять же никакого конкретного запрета на разговоры с пролами не существовало, как и запрета на посещение пабов, но такой поступок слишком необычен, чтобы пройти незамеченным. Если появится патруль, Уинстон сможет притвориться, что ему стало плохо, но они едва ли поверят ему. Он толкнул дверь, и в нос ему шибанул жуткий запах скисшего пива. Когда он вошел, голоса стали как минимум в два раза тише. Он спиной чуял, как все уставились на его синий комбинезон. Игра в дротики у дальней стены прервалась, должно быть, на полминуты. Нужный ему старик стоял у бара и препирался о чем-то с барменом — крупным дородным детиной с крючковатым носом и огромными ручищами. Стоявшие вокруг со стаканами в руках люди пялились на них.

— Я тя человечьим языком спросил или как? — сердился старик, воинственно расправив плечи. — Ты гришь, в твоем треклятом кабаке не найдется пинтовой кружки?

— Что еще за чертовщина — пинтовая кружка? — спросил бармен, упираясь о стойку кончиками пальцев и нависая над стариком.

— Ты поглянь на него! Еще барменом называется, а пинту не видал! Пинта же — это полкварты, а четыре кварты — вот тебе галлон. Может, тя еще азбуке учить?

— Никогда не слыхал, — отрезал бармен. — Наливаем литр и поллитру — и все. Стаканы вона на полке перед носом.

— А мне давай пинту, — не унимался старик. — Авось нацедишь, не переломисся. В моей молодости не было никаких паршивых литров.

— В твоей молодости мы ваще все жили на деревьях, — сказал бармен, оглядывая остальных.

Все захохотали, и неловкость при появлении Уинстона, похоже, прошла. Лицо старика под белой щетиной порозовело. Он развернулся, что-то бормоча, и наткнулся на Уинстона. Уинстон мягко подхватил его под руку.

— Можно угостить вас? — спросил он.

— Вы жынтльмен, — сказал старик, снова расправив плечи и, кажется, не обращая внимания на синий комбинезон. — Пинту! — крикнул он бармену. — Пинту тычка.

Бармен сполоснул два толстых пол-литровых стакана в бочонке под стойкой и налил в них темного пива. Кроме пива в пабах ничего не подавали. Пролам джин не полагался, хотя добыть его было несложно. Игра в дротики снова пошла полным ходом, а группа за стойкой продолжила обсуждать лотерейные билеты. Про Уинстона ненадолго забыли. У окна стоял сосновый стол, за которым можно было побеседовать со стариком, не привлекая постороннего внимания. Уинстон понимал, как ужасно рискует, но здесь, во всяком случае, не было телеэкрана — это он отметил сразу, как только вошел.

— Он же ж мог бы нацедить мне пинту, — проворчал старик, усаживаясь перед стаканом. — Пол-литра мне маловато. Ни то ни се. А цельный литр — многовато. Ссать замучаешься. Не говоря о цене.

— Наверное, вы много повидали перемен со времен вашей молодости, — осторожно начал Уинстон.

Бледно-голубые глаза старика взглянули на мишень для дротиков, потом переместились на бар, а оттуда на дверь в туалет, словно рассчитывая отыскать перемены прямо здесь, в пабе.

— Пивас был лучше, — сказал, наконец, старик. — И дешевше! В моей молодости мягкий пивас — мы называли его «тычок» — был по четыре пенса за пинту. Это еще до войны, кнешно.

— А какой войны? — уточнил Уинстон.

— Да эти войны вечны, — расплывчато произнес старик и поднял стакан, снова распрямившись. — За ваше наилучшайшее здравие!

Острый кадык на его тощей шее заходил ходуном — и пива как не бывало. Уинстон сходил к барной стойке и принес еще два пол-литровых стакана. Старик, похоже, забыл о своем предубеждении против целого литра.

— Вы намного старше меня, — продолжил Уинстон. — Наверное, вы уже были взрослым, когда я родился. Вы можете вспомнить, какой была жизнь в прежние времена, до Революции. Мои ровесники на самом деле ничего не знают о том времени. Мы можем о нем только в книгах читать, а кто их знает, что там правда. Мне бы хотелось узнать, что вы думаете. Книги по истории говорят, что до Революции жизнь была совершенно другой. Народ ужасно угнетали, кругом несправедливость, нищета — хуже, чем можно представить. В самом Лондоне большинство людей жили впроголодь с рождения до смерти. Каждый второй ходил босиком. Работали по двенадцать часов, школу бросали в девять лет, спали по десять человек в комнате. И при этом всего несколько тысяч капиталистов, как их называли, обладали деньгами и властью. Они владели всем, чем только можно. Жили в огромных роскошных домах с тридцатью слугами, разъезжали в автомобилях и каретах с четверкой лошадей, пили шампанское, носили цилиндры…

Старик вдруг просиял.

— Цилиндры! — сказал он. — Занятно, шо ты вспомнил их. Только вчерась о них думал — сам не знаю, с чего. Просто в голову стукнуло: скока лет уже цилиндров не видал. Совсем из моды вышли. Последний раз я его надевал на невесткины похороны. А это было… точно даже не скажу, но лет уж писят прошло. Я-то, кнешно, брал напрокат, сам понимашь.

— Цилиндры — это не так уж важно, — терпеливо сказал Уинстон. — Суть в том, что капиталисты эти вместе с кучкой адвокатов, священников и прочих, кто от них кормился, являлись властелинами земли. Все было для их блага. Вы — рядовые люди, трудяги — были их рабами. Они что угодно могли с вами сделать. Могли переправить в Канаду, как скот. Могли, если захотят, спать с вашими дочерями. Могли приказать, чтобы вас выдрали какой-то кошкой-девятихвосткой. Вам приходилось снимать кепку, когда вы их встречали. Каждый капиталист ходил со сворой лакеев, которые…

Старик снова просветлел лицом.

— Лакеи! — протянул он. — Вот уж ентого словечка я сто лет не слышал. Лакеи! Прямо молодость вспомнил, чесслово. Помню, как-то… ой, при царе горохе… я, бывало, захаживал на прогулку в Гайд-парк по воскресеньям, послушать, как речи толкают. Кого там тока не было: Армия спасения, римокатолики, евреи, индусы. И был один такой… как звали, даже не скажу, но до того язык подвешен. Уж как он их чихвостил! «Лакеи! — грит. — Лакеи буржуазии! Приспешники правящего класса!» Паразиты — тож прибавлял. И гиены — точно, гиенами их называл. Это все, яссдело, про лейбористов, сам понимашь.

Уинстон почувствовал, что они говорят каждый о своем.

— Я на самом деле вот что хотел знать, — сказал он. — Вы чувствуете, что сейчас у вас больше свободы, чем в те времена? С вами обращаются более человеческим образом? В прежние времена богачи, люди у власти…

— Палата лордов, — припомнил старик.

— Палата лордов, если угодно. Я спрашиваю, могли эти люди относиться к вам свысока просто потому, что они были богатыми, а вы — бедным? Было такое, к примеру, что вы должны были говорить им «сэр» и снимать кепку при встрече?

Старик, похоже, глубоко задумался. Он отпил около четверти стакана, прежде чем ответил.

— Да, — сказал он. — Им нравилось, шобы при них кепки касались. Вроде как из уважения. Сам я этого не признавал, но нередко делал. Приходилось, можн скзать.

— А было принято — я говорю только о том, что прочитал в книжках по истории, — было ли принято у этих людей и их слуг сталкивать вас с тротуара в канаву?

— Один такой типчик раз толканул меня, — сказал старик. — Помню, как вчера. Был вечер после гребных гонок — ужас, как они буянили после этих гонок, — и я налетел на такого молодчика на Шафтсбери-авеню. Весь уж такенный жентльмен: сорочка, цилиндр, черное пальто. Шел галсами по тротуару, и я налетел на него, ну, ненарочно. Он грит: «Не видишь, что ли, куда идешь?» Я грю: «А ты чо, купил, что ли, панель?» Он грит: «Будешь умничать, башку твою на хрен отверну». Я грю: «Наклюкался. Я тя, грю, вмиг в полицию сдам». И, веришь ли, берет он меня так за грудь, да как толканет — чуть под автобус не отбросил. Ну, я был тогда молодой, хотел ему навесить, да тока…

Уинстон почувствовал себя беспомощным. Память старика представляла собой лишь свалку никчемных подробностей. Можно расспрашивать его хоть целый день — и не добьешься никакой реальной информации. Может, в партийной истории и есть своя правда; а может, там все правда. Он сделал последнюю попытку.

— Возможно, я неясно выражаюсь, — сказал он. — Я вот что пытаюсь узнать. Вы так долго ходите по свету; вы полжизни прожили до Революции. К примеру, вы были уже взрослым в двадцать пятом году. Можете вы сказать из того, что помните, была ли жизнь в двадцать пятом году лучше или хуже, чем сейчас? Если бы вы могли выбирать, то предпочли бы жить тогда или сейчас?

Старик задумчиво посмотрел на мишень для дротиков. Он допил пиво еще медленней, чем прежде. И заговорил с такой философской размеренностью, словно пиво размягчило его.

— Я знаю, чего ты хошь услышать, — сказал старик. — Ты ждешь, что я захочу вернуть молодость. Спроси людей — большинство скажет, что хочут. У молодых и здоровье, и сила. А доживешь до моих годков, здоровья уж никакого. Я с ногами страх как мучаюсь, и мочевой пузырь — караул. Шесть-семь раз за ночь встаю. С другой стороны, и у старости ессь радости. Прежние заботы не волнуют. С бабами морочиться не надо — это большое дело. У меня уж годков тридцать бабы не было — веришь? И не хочется, что главное.

Уинстон откинулся на подоконник. Продолжать не имело смысла. Он собирался взять еще пива, но старик вдруг поднялся и поспешно зашаркал через паб в вонючую уборную. Лишние пол-литра сделали свое дело. Уинстон посидел минуту-другую, уставившись на свой пустой стакан, а потом ноги словно сами его вынесли на улицу. Пройдет от силы лет двадцать, размышлял он, и такой важный и простой вопрос: «Была ли жизнь до Революции лучше, чем сейчас?» раз и навсегда станет безответным. По сути, он и сейчас уже безответен, ведь немногие выжившие представители древнего мира не в состоянии сравнить прошлое с настоящим. Они помнят миллион никчемных мелочей: ссору с коллегой, поиски велосипедного насоса, лицо давно умершей сестры, пыльные вихри ветреным утром семьдесят лет назад — и не в состоянии увидеть значительных фактов. Они как муравьи, которые видят мелкие объекты и не замечают крупные. А если память отказала и письменные свидетельства фальсифицированы, приходится принимать утверждение Партии, что она улучшила условия жизни людей, потому что нет и никогда уже не будет никакого эталона, чтобы это проверить.

Неожиданно размышления его прервались. Он остановился и поднял взгляд. Уинстон стоял на узкой улице, где между жилыми домами втиснулось несколько темных лавочек. А прямо у него над головой висели три облезлых металлических шара, которые когда-то, вероятно, были позолоченными. Это место показалось ему знакомым. Ну, конечно! Он стоял перед лавкой старьевщика, где купил дневник.

На него накатил страх. Покупка тетради была поступком опрометчивым, и он поклялся никогда больше сюда не возвращаться. Однако же, едва он погрузился в свои мысли, ноги сами принесли его сюда. Он и решил вести дневник как раз в надежде уберечься от таких самоубийственных порывов. Тут он заметил, что лавка еще открыта, хотя был почти двадцать один час. Подумав, что слоняться по тротуару будет рискованней, чем находиться внутри, он вошел. Если станут допрашивать, то он скажет, не покривив душой, что искал лезвия.

Хозяин только что зажег висячую масляную лампу, дававшую чадный, но приятный запах. Это был человек лет шестидесяти, щуплый и сутулый, с длинным добродушным носом и кроткими глазами, искаженными толстыми линзами очков. Волосы у него поседели почти добела, но кустистые брови оставались черными. Очки, добрая суетливость и старомодный пиджак из черного бархата сообщали ему интеллигентный вид, словно перед Уинстоном стоял литератор или, возможно, музыкант. Голос у него был мягкий, как бы увядший, и он не коверкал слова, как большинство пролов.

— Я вас узнал на тротуаре, — сказал он сразу. — Вы джентльмен, который купил дамский подарочный альбом. Прекрасная бумага, что и говорить. «Кремовая верже», так ее называли. Такой бумаги не делают уже… да, лет пятьдесят, смею сказать. — Он взглянул на Уинстона поверх очков. — Я могу быть вам полезен чем-то особенным? Или вы просто хотели посмотреть?

— Шел мимо, — уклончиво ответил Уинстон. — Просто заглянул. Не ищу ничего конкретного.

— Тем лучше, — откликнулся старьевщик, — потому что я вряд ли смог бы удовлетворить ваши запросы. — Он выставил мягкую ладонь, как бы извиняясь. — Сами видите: можно сказать, пустой магазин. Между нами говоря, торговля антиквариатом почти иссякла. Спросу нет, да и предложить нечего. Мебель, фарфор, стекло — все мало-помалу перебилось. А металлические изделия почти все, разумеется, переплавили. Сколько лет уже не видел латунного подсвечника.

На самом деле тесное помещение было завалено вещами, но едва ли они представляли хоть какую-то ценность. Повернуться было почти негде, поскольку вдоль стен тянулись пыльные рамы для картин. В витрине лежали подносы с гайками и болтами, сточенные стамески, сломанные перочинные ножи, поблекшие часы, даже не притворявшиеся исправными, и прочий пестрый хлам. Только на столике в углу, заваленном всякой мелочью: лакированными табакерками, агатовыми брошками и тому подобным, — могло оказаться что-то интересное. Уинстон приблизился к столику и обратил внимание на округлый гладкий предмет, мягко блестевший в свете лампы. Он взял его в руки.

Это была тяжелая стеклянная полусфера, выпуклая с одной стороны и плоская с другой. Необычайно гладкая поверхность по цвету и фактуре напоминала дождевую воду. В сердцевине покоился, увеличенный выпуклым стеклом, странный розовый предмет спиральной формы, похожий на розу или морской анемон.

— Что это? — спросил Уинстон, зачарованный.

— Это коралл, он самый, — ответил старьевщик. — Должно быть, из Индийского океана. Их раньше как бы заливали в стекло. Ему не меньше сотни лет. Даже больше, судя по виду.

— Прекрасная вещь, — сказал Уинстон.

— Еще какая прекрасная, — согласился старьевщик. — Но в наши дни почти не осталось ценителей. — Он кашлянул. — Если вдруг захотите купить, это будет вам стоить четыре доллара. Помню времена, когда такая вещица потянула бы на восемь фунтов, а восемь фунтов — это… ох, не соображу, но большие деньги. Но кому теперь нужны настоящие древности, какие еще остались?

Уинстон тут же уплатил четыре доллара и положил в карман желанную вещицу. Его привлекла не столько ее красота, сколько ощущение принадлежности к веку, отличному от настоящего. Никогда еще он не видел стекла столь гладкого, точно вода. И вдвойне усиливала привлекательность ее очевидная бесполезность, хотя Уинстон догадывался, что когда-то она служила пресс-папье. Вещица сильно оттягивала карман, но, к счастью, не особо выпирала. Для члена Партии она была из ряда вон, чем-то даже компрометирующим. Все старинное, а стало быть красивое, всегда внушало подозрения. Старьевщик заметно повеселел, получив четыре доллара. Уинстон догадался, что он бы согласился и на три, а то и два.

— Есть еще комната наверху, она бы тоже могла привлечь ваше внимание, — произнес торговец. — Там не так уж много всего. Несколько вещей. Если пойдем наверх, нам понадобится свет.

Он зажег вторую лампу и начал медленно, сутулясь, подниматься по крутой обшарпанной лестнице, потом прошел по коридору в комнату, окно которой выходило на мощеный двор и лес печных труб с колпаками. Уинстон отметил, что мебель расставлена словно в жилом помещении. На полу лежал коврик, на стенах висела пара картин, перед камином стояло глубокое замызганное кресло. На каминной полке тикали старинные стеклянные часы с двенадцатью цифрами. Под окном, занимая почти четверть комнаты, расположилась необъятная кровать с матрасом.

— Мы жили здесь с женой, пока она не умерла, — пояснил старик, как бы извиняясь. — Понемногу распродаю мебель. Вот превосходная кровать красного дерева, точнее, будет превосходной, если вывести жучков. Но, смею сказать, вам она покажется несколько громоздкой.

Он высоко поднял лампу, чтобы осветить всю комнату, и в теплом тусклом свете она показалась даже уютной. Уинстон подумал, что можно было бы легко снимать ее за несколько долларов в неделю, если бы хватило смелости. Идея была дикой, невозможной, и он тут же отбросил ее; но комната пробудила в нем что-то вроде ностальгии, какую-то память предков. Ему показалось, что он в точности знает, каково сидеть в такой комнате в кресле у камина, положив ноги на решетку и повесив чайник над огнем; в полном одиночестве, в полной безопасности, и никто не смотрит за тобой, ничей голос не беспокоит, никакой звук не тревожит, кроме кипения чайника и мерного тиканья часов.

— Тут нет телеэкрана! — вырвалось у него.

— А, — сказал старик, — у меня никогда не было. Слишком дорогие. Да и потребности как-то, знаете, не испытывал. А вот в углу хороший раскладной стол. Только к нему, конечно, новые петли нужны, если хотите использовать боковины.

В другом углу стоял небольшой книжный стеллаж, и Уинстон уже потянулся к нему. Но там был один мусор. В кварталах пролов книги выискивали и уничтожали с не меньшим упорством, чем везде. Очень маловероятно, чтобы где-нибудь в Океании сохранилась хоть одна книга, изданная до 1960 года. Старик все так же держал лампу и стоял у картины в палисандровой раме, висевшей по другую сторону камина, напротив кровати.

— Кстати, если вас интересуют старые гравюры… — деликатно начал он.

Уинстон подошел рассмотреть картину. Это была гравюра на стали, изображавшая продолговатое здание с прямоугольными окнами и небольшой башней впереди. Здание опоясывала ограда, а в глубине, вероятно, стояла статуя. Уинстон несколько секунд всматривался в картину. Вид казался смутно знакомым, хотя статуи он не помнил.

— Рама привинчена к стене, — сказал старик, — но для вас, смею сказать, могу отвинтить.

— Я знаю это здание, — вспомнил, наконец, Уинстон. — Теперь это руины. В середине улицы за Дворцом юстиции.

— Верно. За Домом правосудия. Разбомбили в… ох, много лет назад. Когда-то это была церковь Святого Климента Датского, так она называлась. — Старик виновато улыбнулся, словно признавая, что говорит чепуху, и добавил: — Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет!

— Что это? — спросил Уинстон.

— А… Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет. Стишки из моего детства. Как там дальше, не помню, но кончались так: «Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь; вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч». Игра была такая, вроде танца. Все брались за руки и поднимали их вверх, а ты под ними пробегал, и когда доходило до слов: «Вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч», руки опускались и ловили тебя. В стишках перечисляли названия церквей. Все лондонские церкви — то есть все самые главные.

Уинстон рассеянно размышлял, к какому веку относится эта церковь. Определить возраст лондонского здания всегда было непросто. Все большие внушительные и сравнительно новые автоматически причислялись к периоду после Революции, тогда как все постарше относили к туманному периоду под названием Средние века. Из этого следовало, что века капитализма не породили ничего значительного. Изучать историю по архитектурным памятникам было так же безнадежно, как по книгам. Статуи, надписи, мемориальные камни, названия улиц — все, что могло пролить свет на прошлое, подвергалось систематическим переделкам.

— Никогда не знал, что это была церковь, — сказал он.

— Их вообще немало осталось, — отозвался старик, — только приспособили под другие нужды. Как же там этот стишок? А! Вспомнил!

Апельсинчики как мед,

В колокол Сент-Клемент бьет.

И звонит Сент-Мартин:

Отдавай мне фартинг!

Ну вот, дальше не помню. Фартинг — это такая медная монетка, наподобие цента.

— А где стоял Сент-Мартин? — поинтересовался Уинстон.

— Сент-Мартин? Да он и сейчас стоит. На площади Победы, рядом с картинной галереей. Такое здание с треугольным портиком, колоннами по фасаду и большой лестницей.

Уинстон хорошо знал это здание. Теперь там был музей, где демонстрировали пропаганду: масштабные модели бомб с ракетными ускорителями и Плавучих крепостей, восковые панорамы, изображавшие вражеские зверства, и тому подобное.

— Сент-Мартин «что в полях», так церковь называли, — добавил старик, — хотя не припомню в тех местах никаких полей.

Уинстон не купил картину. Она была еще более несуразным предметом, чем пресс-папье, к тому же унести ее домой можно было только без рамы. Но он задержался еще на несколько минут, разговорившись со стариком, которого звали, как оказалось, не Уикс (эта фамилия значилась на вывеске над входом), а Чаррингтон. Мистер Чаррингтон, похоже, был вдовцом шестидесяти трех лет и тридцать из них жил в этой лавке. Все эти годы он собирался сменить вывеску, но руки так и не дошли. Пока они вели беседу, в голове Уинстона без остановки крутились детские стишки:

Апельсинчики как мед,

В колокол Сент-Клемент бьет.

И звонит Сент-Мартин:

Отдавай мне фартинг!

Странное дело, но когда он повторял эти строки про себя, ему казалось, что он слышит колокольный звон — колокола исчезнувшего Лондона, который по-прежнему где-то существовал, переделанный и позабытый. Ему так и слышалось, как трезвонят одна за другой призрачные колокольни. Между тем, сколько он себя помнил, он ни разу не слышал церковных колоколов.

Он оставил мистера Чаррингтона и в одиночку спустился по лестнице, чтобы старик не увидел, как он оглядывает улицу, прежде чем выйти за дверь. Уинстон уже решил, что выждет разумный период — скажем, месяц — и рискнет снова наведаться в лавку. Пожалуй, это не опаснее, чем пропускать вечера в Центре досуга. Он больше рисковал, когда поддался порыву зайти сюда после покупки дневника, не зная, можно ли доверять хозяину. Однако же!..

Да, опять подумал Уинстон, он сюда вернется. И продолжит скупать этот прекрасный хлам. Он купит гравюру с церковью Святого Климента Датского, вынет ее из рамы и принесет домой, спрятав под комбинезоном. И вытянет из памяти мистера Чаррингтона все стихотворение целиком. Снова мелькнула безумная мысль снять комнату наверху. Замечтавшись, он забылся на каких-нибудь пять секунд и вышел на улицу, не позаботившись оглядеть ее из окна. Он даже начал напевать на какой-то мотив:

Апельсинчики как мед,

В колокол Сент-Клемент бьет.

И звонит Сент-Мартин:

Отдавай…

Вдруг сердце у него похолодело, а живот скрутило. Навстречу по тротуару, метрах в десяти, шагала фигура в синем комбинезоне. Это была девушка из Художественного отдела, та самая, с темными волосами. Несмотря на слабый свет, он без труда узнал ее. Она взглянула ему прямо в лицо и прошла мимо, словно не заметив.

Несколько секунд Уинстон не мог сдвинуться с места, словно парализованный. Затем повернул направо и тяжело зашагал, не сразу осознав, что идет не в ту сторону. Так или иначе одним вопросом стало меньше. Она за ним шпионит, сомнений больше не было. Она, очевидно, шла за ним следом, ведь не могло же быть, чтобы по чистой случайности она оказалась поздним вечером на этой неприметной улочке за километры от партийных кварталов. Слишком невероятное совпадение. Едва ли имело значение, служила ли она агентом Мыслеполиции или действовала по личной инициативе, из чувства долга. Важно, что она его вынюхивала. Вероятно, она заметила и его поход в паб.

Ноги двигались с трудом. При каждом шаге стекляшка в кармане била по бедру, и его подмывало взять ее и выбросить. Но хуже всего мучил живот. Пару минут ему казалось, что он сейчас умрет, если не найдет туалет. Но в таком квартале не было общественных туалетов. Потом спазм прошел, оставив тянущую боль.

Улица привела его в тупик. Уинстон замер и в растерянности простоял несколько секунд, затем развернулся и пошел обратным путем. Он подумал, что девушка была в трех минутах ходьбы от него и что ее можно нагнать. Можно идти за ней следом, пока они не окажутся в тихом месте, и там размозжить ей голову булыжником. Тяжелая стекляшка в кармане тоже сгодится. Но он тут же отбросил эту идею — сама мысль о каком-либо физическом усилии была ему невыносима. Он не сможет бежать, не сможет нанести удар. К тому же она была молодой и крепкой и могла постоять за себя. Он также подумал поспешить в Центр досуга и оставаться там до закрытия, чтобы получить хоть какое-то алиби на вечер. Но это было совершенно нереально. Им овладела смертельная вялость. Единственным желанием было поскорее оказаться дома и сидеть без движения.

Он вернулся в квартиру после двадцати двух часов. Свет выключали в 23.30. Уинстон пошел на кухню и залил в себя почти полную кружку джина «Победа». Затем подошел к столу в нише, уселся и достал из ящика дневник. Но открыл не сразу. Телеэкран распевал патриотическую песню режущим слух женским голосом. Уинстон сидел, уставившись на мраморные разводы на обложке тетради, и тщетно пытался вытеснить из сознания поющий голос.

За ним придут ночью — они всегда приходят ночью. Лучше заранее покончить с собой. Кто-то, несомненно, так и поступает. Многие исчезновения на деле были самоубийствами. Но в мире, где невозможно достать ни оружия, ни сильного быстрого яда, это требует отчаянной отваги. Он ошарашенно подумал о биологической бесполезности боли и страха, о вероломстве человеческого тела, всегда впадающего в ступор именно в тот миг, когда требуется особая решимость. Он мог бы разделаться с темноволосой, если бы действовал достаточно быстро, но как раз небывалая опасность и лишила его сил. Уинстон вдруг понял и поразился, что в критические минуты человек сражается не с внешним врагом, а только с собственным телом. Даже сейчас, несмотря на выпитый джин, тянущая боль в животе мешала ему связно думать. И так же происходит, осознал он, во всех вроде бы героических или трагических ситуациях. На поле боя, в камере пыток, на тонущем корабле — ты не помнишь причин, по которым сражаешься, потому что твое тело разрастается, пока не заполнит вселенную. Даже если ты не скован страхом и не кричишь от боли, жизнь — это ежесекундная борьба с голодом, холодом или бессонницей, с изжогой или зубной болью.

Он открыл дневник. Важно было что-то написать. Женщина на экране завела новую песню. Ее голос вонзался ему в мозг, словно острые стеклянные осколки. Уинстон пытался представить О’Брайена, которому он писал дневник, но вместо этого в голову лезли мысли о том, что произойдет, когда его схватит Мыслеполиция. Не страшно, если убьют на месте. Все равно ведь убьют. Но перед смертью (никто об этом не говорил, хотя все знали) будут непременно вытягивать признания: а это означает валяние в ногах и мольбы о пощаде, переломанные кости, выбитые зубы и выдранные с кровью волосы.

Зачем тебе это терпеть, если конец всегда один? Почему нельзя оборвать свою жизнь пораньше на несколько дней или недель? Рано или поздно всех разоблачают, и все в итоге сознаются. Если ты не удержался от мыслефелонии, можешь быть уверен, что тебя ждет смерть. К чему добавлять в собственное будущее весь этот ужас, если он ничего не изменит?

Он снова попытался — на этот раз с бо́льшим успехом — вызвать в памяти образ О’Брайена. «Мы встретимся там, где нет темноты», — сказал ему О’Брайен. Он понимал, что это значит, или думал, что понимает. Место, где нет темноты, это воображаемое будущее — туда невозможно попасть, но можно его предчувствовать, причащаясь таинственным образом. Голос телеэкрана бил по ушам, не давая развить эту мысль. Он сунул в рот сигарету. Половина табака тут же просыпалась на язык горькой пылью, которую не так-то легко сплюнуть. Лицо О’Брайена в его сознании вытеснил образ Большого Брата. Уинстон, как и несколько дней назад, достал из кармана монету и посмотрел на нее. Знакомый лик воззрился на него тяжелым, спокойным, отеческим взглядом; но какая улыбка скрывалась в темных усах? И свинцовым похоронным звоном всплыли в памяти слова:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — ЭТО СИЛА

Часть вторая

I

День близился к полудню, Уилсон вышел из своей кабинки и направился в туалет.

Навстречу ему с другого конца длинного, ярко освещенного коридора двигалась одинокая фигура. Та самая девушка. Прошло четыре дня с того вечера, когда они наткнулись друг на друга у лавки старьевщика. При ее приближении Уинстон заметил, что правая рука у нее на перевязи, такой же синей, как комбинезон, и оттого незаметной на расстоянии. Вероятно, она повредила руку, раскручивая один из больших машинных барабанов, с помощью которых «набрасывали» сюжеты романов. Обычная травма для Художественного отдела.

Когда между ними оставалось метра четыре, девушка споткнулась и полетела на пол чуть ли не плашмя. Она резко вскрикнула от боли. Должно быть, упала прямо на поврежденную руку. Уинстон застыл на месте. Девушка поднялась на колени. Лицо у нее сделалось молочно-кремовым, и на нем горели красные губы. Она взглянула ему в глаза с мучительным выражением не столько боли, сколько страха.

В сердце Уинстона шевельнулось двойственное чувство. Перед ним был враг, пытавшийся его убить; и в то же время перед ним был человек, которому больно и, может, у него сломана кость. Он уже инстинктивно дернулся к ней для помощи. Когда она упала на перевязанную руку, он сам как будто ощутил всплеск боли.

— Ушиблись? — спросил он.

— Ничего страшного. Рука. Сейчас пройдет.

По голосу казалось, что у нее сильно колотится сердце. И она заметно побледнела.

— Вы ничего не сломали?

— Нет, я в порядке. Было больно, но уже прошло.

Она протянула ему свободную руку, и он помог ей встать. Лицо у девушки чуть порозовело, и ей, похоже, стало намного лучше.

— Ничего страшного, — повторила она коротко. — Только запястье слегка ушибла. Спасибо, товарищ!

С этими словами она так легко двинулась дальше, словно и вправду ничего не случилось. Все происшествие заняло не более полминуты. Привычка скрывать чувства давно превратилась в инстинкт, тем более что прямо перед ними стоял телеэкран. И все же Уинстон с большим трудом сдержал удивление, когда почувствовал, что девушка что-то сунула ему в руку, пока он помогал ей вставать. Это никак не могло быть случайностью. Что-то маленькое и плоское. Зайдя в туалет, он засунул руку в карман и понял на ощупь, что это сложенная в квадратик бумажка.

Он встал у писсуара и так же одними пальцами сумел развернуть бумажку. На ней, скорее всего, было что-то написано. На секунду ему захотелось зайти в кабинку и там прочитать, но риск был слишком велик. Где-где, а в туалетах наблюдали всегда и за всеми.

Он вернулся на рабочее место, уселся, небрежно бросил записку к другим бумагам на столе, надел очки и подтянул к себе речепис.

«Пять минут, — велел он себе, — пять минут — не меньше!»

Сердце в груди колотилось пугающе громко. К счастью, он был занят совершенно рутинной работой — исправлением длинной колонки цифр, не требующих особого внимания.

Что бы ни было там написано, это наверняка связано с политикой. Он представлял два варианта. Один, гораздо более вероятный, что девушка — агент Мыслеполиции, как он и опасался. Уинстон не понимал, зачем Мыслеполиции прибегать к таким ухищрениям, но на то, вероятно, были свои причины. В записке может быть угроза, вызов в участок, приказ покончить с собой, какая-нибудь западня. Но был и другой, более безумный вариант, от которого он, как ни пытался, не мог отмахнуться. Что, если записка вовсе не от Мыслеполиции, а от какой-нибудь подпольной организации? Возможно, Братство все же существует! Возможно, девушка состоит в нем! Разумеется, идея бредовая, но она прочно угнездилась в его сознании, едва он нащупал бумажку. Только через пару минут он предположил другое, более разумное объяснение. И даже сейчас разум говорил, что записка, судя по всему, означает смерть, но ему все равно верилось в другое. Беспричинная надежда возрастала, сердце громыхало, и он с трудом сдерживал дрожь в голосе, бормоча цифры в речепис.

Уинстон свернул готовые задания в рулончики и засунул в пневматическую трубку. Прошло уже восемь минут. Он поправил очки на носу, вздохнул и подтянул к себе очередную стопку заданий, поверх которых лежала бумажка. Он развернул ее. Там было написано крупным неровным почерком:

Я вас люблю.

Несколько секунд он был слишком ошарашен, чтобы выбросить улику в провал памяти. Даже прекрасно понимая, как опасно проявлять к ней повышенный интерес, он поддался искушению перечитать эти слова, просто чтобы убедиться, что ему не показалось.

Оставшееся до обеда время он работал через силу. Уинстон никак не мог сосредоточиться на нудных заданиях, но еще труднее было скрывать смятение от телеэкрана. Он чувствовал, что внутри у него словно пылает огонь. Обед в жаркой, шумной, многолюдной столовой стал настоящим мучением. Уинстон надеялся в это время побыть немного в одиночестве, но как назло к нему подсел дебил Парсонс, перебивая едким потом жестяной запах рагу, и принялся без умолку тараторить о подготовке к Неделе Ненависти. Особый его энтузиазм вызывала двухметровая модель головы Большого Брата из папье-маше, которую изготавливал по такому случаю дочкин отряд Разведчиков. Уинстона неимоверно раздражало, что в окружающем гомоне он с трудом слышал Парсонса, и приходилось то и дело переспрашивать какую-нибудь ерунду. Один раз ему удалось перехватить взгляд девушки, сидевшей в дальнем конце помещения с двумя другими девушками. Она притворилась, что не заметила Уинстона, и больше он в ее сторону не смотрел.

Остаток дня прошел более сносно. Сразу после обеда Уинстон получил сложное и кропотливое задание, для которого потребовалось на несколько часов отгородиться от всех посторонних мыслей. Нужно было подделать производственные отчеты двухлетней давности, чтобы бросить тень на видного члена Внутренней Партии, попавшего в немилость. Такие задания хорошо удавались Уинстону, и на два с лишним часа он сумел вытеснить из мыслей девушку. Затем опять в памяти всплыло ее лицо, а вместе с ним возникло дикое, невыносимое желание остаться одному. Иначе не получится обдумать новое положение вещей. Но сегодняшний вечер предстояло провести в Центре досуга. Закинув в себя безвкусный ужин в столовой, он поспешил в Центр, чтобы принять участие в идиотском заседании «дискуссионной группы», сыграть две партии в настольный теннис, опрокинуть несколько стопок джина и высидеть получасовую лекцию на тему «Ангсоц в отношении шахмат». Он изнывал от скуки, но в кои-то веки не испытывал побуждения улизнуть из Центра. Когда Уинстон увидел слова «Я вас люблю», в нем воспрянуло желание жить, так что рисковать теперь по пустякам показалось глупым. Он добрался до дома и постели в двадцать три часа — в темноте, стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания телеэкрана, — и тогда смог как следует все обдумать.

Предстояло решить техническую задачу: как подойти к девушке и устроить встречу. Он отбросил всякие мысли о ловушке. Уинстон понял, что это исключено — слишком уж сильным было ее смятение, когда она передавала ему записку. Очевидно, она была ужасно напугана, что неудивительно. Он даже и не думал ответить ей отказом. Еще пять суток назад он хотел размозжить ей голову булыжником, но теперь это было неважно. Уинстон представил ее молодую наготу, как в том сне. А ведь он считал ее такой же дурочкой, как и остальные, с набитой ложью и ненавистью головой и с ледяным чревом. Его колотила дрожь при мысли, что он мог потерять ее, что от него могло ускользнуть это белое молодое тело! Больше всего он боялся, что девушка просто передумает, если он не свяжется с ней как можно быстрее. Но увидеться с ней было немыслимо трудно. Все равно что пытаться сделать ход в шахматах, когда тебе поставили мат. Куда бы ты ни повернул, за тобой наблюдал телеэкран. На самом деле все возможные способы увидеться с девушкой он перебрал в уме за пять минут сразу после прочтения записки; но теперь, когда у него было время подумать, он стал их пристально рассматривать один за другим, словно раскладывая на столе инструменты.

Очевидно, что повторить утреннюю случайную встречу не удастся. Если бы девушка работала в Отделе документации, это было бы относительно легко, но он лишь смутно представлял, где располагался Художественный отдел, да и повода пойти туда не было. Если бы он знал, где она живет и во сколько выходит с работы, то мог бы ухитриться встретить ее по дороге домой; но идти за ней от министерства было небезопасно. Пришлось бы слоняться где-нибудь поблизости, что не останется незамеченным. Что же до письма по почте, то об этом нечего было и думать. Все письма в обязательном порядке вскрывались при пересылке — все это знали. Вообще мало кто писал письма. Если возникала необходимость передать сообщение, можно было купить открытку с набором фраз в длинной колонке и вычеркнуть ненужные. В любом случае он не знал даже имени девушки, не говоря об адресе. В итоге он решил, что безопаснее всего будет увидеться в столовой. Если он застанет ее одну за столиком где-нибудь в середине зала, не слишком близко к телеэкранам, и вокруг будет по-обычному шумно, то они смогут переброситься парой слов. Но только если все эти условия продержатся секунд тридцать.

Следующую неделю его жизнь походила на бредовый сон. В первый день Уинстон пробыл в столовой до самого конца обеда, но девушка появилась только после свистка. Вероятно, ее перевели в другую смену. Они разминулись, не взглянув друг на друга. На следующий день она появилась в обычное время, но с тремя другими девушками, и они уселись под самым телеэкраном. Затем три кошмарных дня, когда она вообще не показывалась в столовой. Он сделался до того восприимчивым — и умственно, и физически, — словно прозрачным, что любое движение, любой звук, любая встреча, любое слово, произнесенное или услышанное, превращалось в пытку. Даже во сне ее образ преследовал его. К дневнику Уинстон в эти дни не прикасался. Если что и приносило облегчение, то только работа, которая позволяла иногда забыться на десять минут. Он совершенно не представлял, что случилось с девушкой. И узнать было негде. Ее могли испарить или перевести в другой конец Океании, она могла покончить с собой, но самым худшим (и самым вероятным) было то, что она просто потеряла к нему интерес и сознательно избегала его.

На следующий день она, наконец, появилась. Рука была уже без перевязи, только на запястье виднелся пластырь. Уинстон испытал такое огромное облегчение, что не смог не пялиться на нее несколько секунд. Еще через день ему почти посчастливилось заговорить с ней. Войдя в столовую, он увидел, что девушка сидит за столиком одна и на приличном расстоянии от стены. Было рано, и народ только начинал собираться. Уинстон встал в очередь и почти дошел до раздачи, но тут все застряли на пару минут: кто-то впереди стал жаловаться, что ему не дали таблетку сахарина. Тем не менее, когда Уинстон получил обед, девушка все еще сидела одна, и он стал продвигаться к ней с подносом. Он приближался к ней со спокойным видом, словно высматривая место за соседним столиком. Между ними оставалось каких-нибудь три метра. Еще пара секунд — и он у цели. И тут кто-то позвал его:

— Смит!

Он сделал вид, что не услышал.

— Смит! — окликнули его снова, уже громче.

Делать было нечего — он развернулся. Ему улыбался, приглашая за свой столик, молодой блондин с глупым лицом по имени Уилшер, которого он едва знал. Отказываться было небезопасно. Когда его узнали, он не мог присесть за столик к одинокой девушке. Это было бы слишком заметно. Он уселся за столик Уилшера с дружеской улыбкой. Блондин просиял в ответ. Уинстон невольно представил, как рубит это глупое лицо тяжелой киркой, ровно посередине. Вскоре кто-то подсел к девушке.

Однако она не могла не заметить, что Уинстон пробирался к ней, и наверняка уловила его намерение. На следующий день он озаботился прийти пораньше. И не зря — она снова сидела одна примерно за тем же столиком. В очереди перед ним суетился жукоподобный человечек с плоским лицом и подозрительными глазками. Когда Уинстон отошел с подносом от раздачи, он увидел, как человечек решительно направляется к столику девушки. Он пришел в смятение. Чуть дальше было еще одно свободное место, но что-то ему подсказывало, что этот тип предпочтет столик с девушкой, хотя бы потому, что она сидела одна. Уинстон двинулся за ним с тяжелым сердцем. Нужно или остаться с ней один на один, или совсем не подсаживаться. Его спасла оказия. Человечек брякнулся на четвереньки, поднос грохнул об пол, и суп с кофе двумя ручьями выплеснулись из посуды. Поднявшись на ноги, он смерил Уинстона злобным взглядом, видимо, подозревая его в чем-то. Ну и ладно. Через пять секунд с колотящимся сердцем Уинстон подсел за столик к девушке.

Он не взглянул на нее. Освободил поднос и сразу начал есть. Нужно было не терять времени, пока не пришел еще кто-нибудь, но его охватил жуткий страх. Прошла неделя после встречи в коридоре. Она могла передумать — наверняка передумала! Не может быть, что эта история закончится удачно; в реальной жизни такого не бывает. Возможно, он бы так и не решился заговорить, если бы не увидел, как через столовую плетется с подносом Эмплфорт, пиит с волосатыми ушами, и высматривает себе место. Эмплфорт испытывал смутную симпатию к Уинстону, и можно было не сомневаться, что он тут же подойдет, если его заметит. У них осталось не больше минуты. Уинстон и девушка молча поглощали пищу. Они ели жидкое рагу, больше похожее на суп с фасолью. Уинстон заговорил полушепотом. Ни он, ни она не поднимали глаз; они размеренно отправляли в рот водянистое месиво, жевали и между делом обменивались парой слов тихими монотонными голосами.

— Когда вы выходите с работы?

— В восемнадцать тридцать.

— Где мы встретимся?

— Площадь Победы, у памятника.

— Там полно телеэкранов.

— Когда толпа, это неважно.

— Какой-нибудь знак?

— Нет. Не подходите, пока не увидите, что вокруг много людей. И не смотрите на меня. Просто держитесь поблизости.

— Во сколько?

— В девятнадцать.

— Хорошо.

Эмплфорт так и не заметил Уинстона, поэтому сел за другой столик. Больше они с девушкой не разговаривали и не смотрели друг на друга, насколько это было возможно для двух человек, сидящих напротив за одним столом. Девушка быстро доела и ушла, а Уинстон задержался и выкурил сигарету.

Уинстон пришел на площадь Победы раньше времени и бродил вокруг основания огромной колонны с каннелюрами. На вершине колонны вздымалась статуя Большого Брата, прозревавшего южное небо, где он сокрушил евразийскую авиацию (несколько лет назад она была остазийской) во время защиты Первой летной полосы. На улице напротив колонны стояла конная статуя, которая изображала, как считалось, Оливера Кромвеля. Прошло уже пять минут после условленного часа, а девушки все не было. Уинстона снова охватил жуткий страх: она не придет, она передумала! Он добрел до северного края площади и вяло обрадовался, узнав церковь Святого Мартина, чьи колокола когда-то вызванивали: «Отдавай мне фартинг».

И тогда он увидел девушку — она стояла у основания колонны и читала (а может, просто делала вид) надпись на знамени, спиралью взбегавшем по колонне. Народу вокруг собралось немного, так что приближаться было небезопасно. Кругом стояли телеэкраны. Но тут послышался гомон и рокот тяжелых машин откуда-то слева. Все вдруг побежали через площадь. Девушка ловко обогнула львов у подножия колонны и поспешила за остальными. Уинстон устремился следом. На бегу он по выкрикам понял, что под конвоем везут евразийских пленных.

Южную часть площади уже заполнила толпа. Уинстон в любом скоплении людей норовил поскорее оказаться с краю, но сейчас проталкивался, пробивался и протискивался в самую гущу столпотворения. Вскоре он почти мог коснуться девушки, но у него на пути встали живой стеной здоровенный прол и почти такая же огромная бабища, видимо, его жена. Уинстон извернулся и отчаянным усилием вклинился между ними плечом. На миг ему показалось, что его внутренности сейчас лопнут, стиснутые между двумя парами могучих бедер, но все же он сумел прорваться, немного вспотев. Он стоял рядом с девушкой. Плечом к плечу они уставились перед собой неподвижным взглядом.

По улице тянулась колонна грузовиков с хмурыми автоматчиками по четырем углам в каждом кузове. Между ними сгрудились на корточках желтолицые человечки в обтрепанных зеленых мундирах. Их грустные азиатские лица смотрели поверх бортов с полнейшим безразличием. Периодически грузовик подпрыгивал на ухабах, и тогда дружно лязгали кандалы. Кузов за кузовом тянулись эти печальные лица. Уинстон понимал, что они там, но видел их только урывками. Его касалось плечо девушки и рука вплоть до локтя. Ее щека была так близко, что он едва ли не чувствовал ее тепло. Она, как и в столовой, сразу взяла на себя инициативу, заговорив тем же ровным голосом, едва шевеля губами — тихий шелест ее слов растворялся в общем гомоне и рычании грузовиков.

— Слышите меня?

— Да.

— Свободны в воскресенье вечером?

— Да.

— Слушайте внимательно. Надо все запомнить. Идите на Паддингтонский вокзал…

Она изложила маршрут с прямо-таки военной точностью, поразившей его. Полчаса поездом; от станции налево; два километра вдоль шоссе; ворота без верхней перекладины; дорога через поле; заросшая тропинка; прогалина между кустами; упавшее замшелое дерево. Словно у нее в голове была карта.

— Все запомнили? — спросила она еле слышно.

— Да.

— Сперва налево, потом направо и снова налево. И ворота без перекладины.

— Да. Во сколько?

— Около пятнадцати. Я могу задержаться. Я приду другим путем. Точно все запомнили?

— Да.

— Тогда скорее уходите от меня.

Это можно было и не говорить, но толпа пока не позволяла им разойтись. Грузовики продолжали ползти, и люди все так же жадно на них глазели. Поначалу слышались презрительные выкрики и свист (это ярились в толпе партийцы), но вскоре они смолкли. Большинству людей просто было любопытно. Иностранцы — из Евразии или Остазии — казались кем-то вроде диковинных животных. Люди не встречали других иностранцев, кроме пленных, да и этих видели лишь мельком. Никто не знал, какая судьба их ждет (не считая тех, кого повесят как военных преступников). Они просто исчезали, вероятно, направлялись в трудовые лагеря. Круглые монгольские лица сменились вполне европейскими: грязными, заросшими и изможденными. Глаза над небритыми скулами смотрели в глаза Уинстону — иногда необычайно пристально — и уплывали дальше. Колонна подходила к концу. В последнем грузовике Уинстон увидел поросшего седой щетиной пожилого человека, который стоял со скрещенными перед собой руками, очевидно привыкшими к наручникам. Уинстон понимал, что уже пора отойти от девушки. Но в последний момент, пока толпа еще окружала их, ее рука нащупала его ладонь и быстро сжала.

Их руки были сомкнуты не более десяти секунд, но Уинстону казалось, что намного дольше. Он успел изучить все строение ее кисти. Длинные пальцы, аккуратные ногти, натруженные ладони с точками мозолей, гладкая кожа запястья. Он проникся уверенностью, что теперь узнал бы ее ладонь и на вид. И тут же понял, что не знает, какого цвета у девушки глаза. Скорее всего карие, хотя темноволосые бывают и синеглазыми. Повернуть голову и взглянуть на нее стало бы верхом безрассудства. Невидимые в общей массе людей, они сцепились руками и смотрели прямо перед собой. Вместо взгляда девушки Уинстон поймал скорбный взор пожилого пленного из-под кустистых бровей.

II

Уинстон пробирался по дорожке в кружевной тени деревьев, и где кроны не смыкались, его омывал золотой свет. Слева под деревьями земля пестрела колокольчиками. Ветер ласкал кожу. Было второе мая. Где-то в сердце леса ворковали дикие голуби.

Он приехал чуть пораньше. Поездка прошла без происшествий, да и девушка, судя по всему, имела опыт, так что Уинстон нервничал меньше ожидаемого. Она наверняка способна найти безопасное место. По большому счету, не стоило рассчитывать, что за городом будет безопаснее, чем в Лондоне. Здесь, конечно, нет телеэкранов, но всегда есть вероятность, что рядом спрятан микрофон, так что тебя услышат и опознают по голосу; к тому же одинокий путник невольно привлекал внимание. Для путешествий до ста километров от Лондона отметка в паспорте не требовалась, но можно было нарваться на патруль, который проверял документы у всех партийцев и задавал неудобные вопросы. К счастью, обошлось без патруля, но и сойдя с поезда, Уинстон периодически оглядывался, чтобы убедиться в отсутствии слежки. В вагоне было полно пролов в приподнятом настроении по случаю летней погоды. Отсек из двух деревянных скамей, где сидел Уинстон, заняло огромное семейство от беззубой бабки до месячного младенца. Они ехали провести вечер «у сватьев» и, как они откровенно признались, раздобыть немного масла на черном рынке.

Дорожка стала шире, и вскоре Уинстон вышел к местности, о которой говорила девушка, на простую козью тропу, петлявшую между кустами. Часов у него не было, но он точно явился раньше пятнадцати. Колокольчики росли так плотно, что сами лезли под ноги. Он присел и принялся рвать их — отчасти, чтобы скоротать время, отчасти в надежде вручить букетик девушке. Уинстон набрал целую охапку и вдыхал их легкий сладковатый аромат, когда вдруг замер, услышав за спиной хруст веточек под ногами. Он продолжил собирать цветы. Хорошее прикрытие. Возможно, это девушка, но могут быть и агенты. Оглянуться — значит признать вину. Он срывал цветок за цветком. Чья-то рука легко легла ему на плечо.

Он поднял взгляд. Это была девушка. Она покачала головой, видимо, веля ему молчать, затем раздвинула кусты и быстро повела его по узкой тропке в лес. Очевидно, что она была здесь не первый раз — так уверенно обходила топкие места. Уинстон шел за ней, сжимая в руке букетик. Облегчение при виде девушки сменилось тягостным чувством ущербности, когда он смотрел на движения этого крепкого молодого тела перед собой. Вокруг талии — алый кушак, подчеркивавший изгиб бедер. Уинстону казалось, сейчас она обернется, посмотрит на него и передумает. Благоуханный воздух и зелень листвы только сильнее смущали его. Как только он сошел с поезда, майское солнце заставило его почувствовать себя грязным и чахлым комнатным созданием с лондонской копотью, въевшейся в поры. Он вдруг подумал, что сейчас девушка впервые увидела его в ярком свете дня и на свежем воздухе. Они приблизились к упавшему дереву, о котором она говорила. Перескочив через ствол, девушка раздвинула кусты, казавшиеся непролазными. Последовав за ней, Уинстон увидел, что они дошли до прогалины — крохотного пригорка, плотно окруженного высокими молодыми деревцами. Девушка остановилась и обернулась.

— Вот и пришли, — сказала она.

Он стоял в нескольких шагах перед ней и не смел приблизиться.

— Я не хотела разговаривать на дорожке, — объяснила она, — на случай, если там воткнули микрофон. Вообще я так не думаю, но мало ли. Всегда есть вероятность, что кто-то из этих скотов узнает твой голос. А здесь безопасно.

Он никак не решался подойти к ней.

— Здесь безопасно? — глупо повторил он.

— Да. Посмотри на деревья. — Это были молодые ясени на месте вырубки. Лес жердочек не толще запястья. — Здесь негде спрятать микрофон. К тому же я уже тут бывала.

Они только вели беседу, и он осмелился подойти к ней ближе. Девушка стояла перед ним очень прямо и слегка иронично улыбалась, как будто недоумевая, почему он медлит. Колокольчики осыпались на землю словно сами собой. Уинстон взял ее за руку.

— Веришь ли, — спросил он, — что до этого момента я не знал, какого цвета у тебя глаза? — Глаза оказались карими, светло-карими, с темными ресницами. — Теперь, когда ты увидела, какой я есть, ты еще можешь меня терпеть?

— Да, легко.

— Мне тридцать девять лет. Я женат и не могу избавиться от этого. У меня варикозные вены и пять вставных зубов.

— Меня это нисколько не смущает, — сказала девушка.

И тут же — неясно, кто к кому потянулся, — она оказалась в его объятиях. Сперва он не почувствовал ничего, кроме изумления. К нему прижималось ее молодое тело, копна темных волос ласкала ему лицо и — да! — она откинула голову. Он поцеловал ее раскрытые красные губы. Она обвила его руками за шею, называя милым, родным, любимым. Он потянул ее к земле, и девушка подчинилась — он мог делать с ней все что захочет. Только Уинстон почему-то не испытывал вожделения, несмотря на их близость. Он ощущал лишь изумление и гордость. Он был рад происходящему, но не испытывал физического возбуждения. Все слишком быстро — ее молодость и красота пугали его, он слишком отвык от женщины — Уинстон не понимал, в чем дело. Девушка села и вынула из волос колокольчик. Она прислонилась к Уинстону и обняла его за талию.

— Не волнуйся, дорогой. Можем не спешить. У нас еще полдня. Правда, отличное укрытие? Я нашла его, когда была в походе с группой. Если кто-то сюда направится, то мы услышим его за сто метров.

— Как тебя зовут? — спросил Уинстон.

— Джулия. Твое имя я знаю. Уинстон… Уинстон Смит.

— Как ты это выяснила?

— Пожалуй, из нас двоих я лучшая шпионка, дорогой. Скажи, что ты думал обо мне, пока я не передала тебе записку?

Ему совсем не хотелось ей лгать. Выложить сразу самое худшее — это было своеобразной жертвой любви.

— Видеть тебя не мог, — признался он. — Хотелось тебя изнасиловать, а потом убить. Две недели назад я всерьез планировал размозжить тебе голову булыжником. Если хочешь знать, я думал, что ты как-то связана с Мыслеполицией.

Девушка радостно рассмеялась, очевидно услышав в этом признание своих актерских способностей.

— Только не Мыслеполиция! Нет, ты всерьез так думал?

— Ну, может, не именно так. Но по всему твоему виду… ты ведь такая молодая, цветущая и здоровая — ты понимаешь… я думал, что, наверное…

— Ты думал, что я примерный член Партии. Чиста в делах и помыслах. Знамена, парады, лозунги, игры, групповые походы — вся эта чушь. И ты считал, что будь у меня хоть малейший шанс, я бы сдала тебя как мыслефелона на верную смерть?

— Что-то вроде того. Большинство девушек такие, ты же знаешь.

— Все эта чертова гадость.

Она стянула с себя алый кушак молодежной лиги Антисекс и швырнула в кусты. Затем, словно вспомнив о чем-то, засунула руку в карман комбинезона и достала маленькую плитку шоколада. Она разломила ее надвое и дала половинку Уинстону. Еще не успев откусить, он уже понял по запаху, что это очень необычный шоколад. Темный и блестящий, завернутый в фольгу. Обычный шоколад тускло-коричневого цвета крошился и напоминал на вкус — если подбирать сравнения — дым горящего мусора. Но когда-то ему доводилось пробовать и шоколад, которым его угостили сейчас. Едва вдохнув его запах, он почувствовал, как в нем всколыхнулось какое-то смутное воспоминание, при этом сильное и тревожное.

— Где ты его достала? — поинтересовался он.

— На черном рынке, — равнодушно ответила она. — Вообще, конечно, с виду я именно такая. Хорошая спортсменка. Была командиром отряда Разведчиц. Три вечера в неделю занимаюсь общественной работой для лиги Антисекс. Сколько часов я потратила, расклеивая по Лондону их паскудные листовки… Всегда с транспарантами на парадах. Всегда такая радостная, берусь за любую работу. «Всегда вопи вместе с толпой» — так я это называю. Только тогда ты в безопасности.

Первый кусочек шоколада растаял у Уинстона во рту. Восхитительный вкус. Но где-то на периферии сознания мелькало воспоминание, очень сильное, но расплывчатое, словно он видел его боковым зрением. Он отогнал это ощущение, когда понял, с чем оно связано. С чем-то, что он хотел бы — и не мог — исправить.

— Ты очень молода, — сказал он. — Моложе меня лет на десять-пятнадцать. Что тебя могло привлечь в таком, как я?

— Что-то в твоем лице. Я решила испытать удачу. Я умею различать несогласных. Как только тебя увидела, сразу поняла: ты против них.

Они, по-видимому, означали Партию, и прежде всего Внутреннюю Партию. Джулия говорила о ней с такой издевкой и ненавистью, что Уинстону стало не по себе, хотя здесь они были в безопасности, насколько это вообще возможно. Что его поразило в девушке, так это грубость. Партийным ругаться не разрешалось, и сам Уинстон редко вставлял крепкое словцо — вслух, во всяком случае. Но Джулия, похоже, не могла упомянуть Партию вообще и Внутреннюю в частности, чтобы не присовокупить одно из тех словечек, что пишут мелом на заборах. Но его это не отталкивало. В ругани он видел бунт против Партии и партийных порядков, и это казалось чем-то естественным и здоровым, как всхрап лошади, унюхавшей прелое сено. Они ушли с прогалины и снова бродили под пестрой тенью, обнимая друг друга за талию, когда тропинка становилась достаточно широкой для двоих. Уинстон отметил, насколько податливей казалась ее талия без кушака. Они беседовали шепотом. Джулия предупредила, что за пределами прогалины лучше быть потише. Они добрались до опушки рощи, и Джулия его остановила.

— Не выходи наружу. Вдруг кто-нибудь увидит. За деревьями мы в безопасности.

Они стояли под кроной орешника. Солнечный свет, хоть и просеянный густой листвой, грел им лица. Уинстон посмотрел на лежавший впереди луг и застыл, пораженный: вид оказался знакомым. Он узнал его. Старое выщипанное пастбище с петляющей тропинкой и россыпью кротовых кочек. По дальнему краю неровной стеной тянулись вязы, чуть покачивая кронами на легком ветру, и густая листва колыхалась, словно женские волосы. Где-то неподалеку вне зоны видимости непременно должен был журчать ручей с зелеными заводями, в которых плещется плотва.

— Здесь есть где-нибудь ручей? — прошептал он.

— Верно, есть. На границе следующего луга, если точно. Там рыбы, большущие такие. Видно, как они замирают в заводях под ивами и шевелят хвостами.

— Это же Золотая страна… почти, — пробормотал он.

— Золотая страна?

— Да так, неважно. Иногда мне снится такой пейзаж.

— Смотри! — шепнула Джулия.

Метрах в пяти от них, почти на уровне лиц, на ветку уселся дрозд. Возможно, он их не заметил. Они находились в тени, а он на солнце. Дрозд расправил крылья, потом аккуратно сложил, на миг склонил головку, словно поклонился солнцу, и начал выводить трели. В послеполуденном затишье птичья песня лилась удивительно громко. Уинстон и Джулия прильнули друг к другу, завороженные. Минута за минутой музыка лилась и лилась, с удивительными вариациями и никогда не повторяясь, словно бы дрозд вознамерился показать все свое мастерство. Иногда он замолкал на несколько секунд, расправлял и складывал крылья, затем раздувал крапчатую грудку и снова начинал петь. Уинстон смотрел на него с безотчетным трепетом. Для кого, для чего пела птица? Ни подруги, ни соперника поблизости. Что побуждало дрозда сидеть на опушке пустого леса и изливать свою песню в никуда? Уинстон снова подумал, что где-нибудь поблизости может быть скрытый микрофон. Они с Джулией только перешептывались, так что их не услышат, но зато различат птичье пение. Может, где-то далеко сидел и внимательно слушал жукоподобный человечек — слушал все это. Но постепенно поток музыки вытеснил из головы Уинстона все размышления. Мелодия словно омывала его с головы до ног, смешиваясь с солнечным светом, который струился сквозь листву. Он перестал мыслить и только чувствовал. Талия девушки под его рукой была податливой и теплой. Он повернул Джулию к себе, прижался грудью к груди, и ее тело словно вплавилось в его. Где бы ни скользили его руки, они словно гладили воду. Их губы соединились, совсем непохоже на первые жадные поцелуи. После поцелуев оба глубоко вздохнули. Даже такая малость спугнула дрозда, и он улетел, шурша крыльями.

Уинстон приблизился губами к уху девушки.

— Сейчас, — прошептал он.

— Не здесь, — прошелестела она в ответ. — Вернемся в укрытие. Там безопасней.

Похрустывая веточками, они в спешке вернулись на прогалину. Снова оказавшись в кругу молодых деревьев, Джулия повернулась к нему. Оба они часто дышали, но в уголках ее губ заиграла улыбка. Секунду девушка смотрела на него, а затем нащупала молнию своего комбинезона. И — да! — это случилось почти как в его сне. Почти так же быстро она сорвала с себя одежду и отбросила тем же великолепным жестом, словно перечеркнувшим целую цивилизацию. Ее тело сияло белизной на солнце. Но прежде чем изучать наготу, его глаза обратились к ее веснушчатому лицу с легкой и дерзкой улыбкой. Он опустился перед ней на колени и взял ее руки в свои.

— Ты занималась этим раньше?

— Конечно. Сотни раз… ну, десятки, уж точно.

— С партийцами?

— Да, только с партийцами.

— И из Внутренней Партии?

— Нет, не с этими скотами. Но многие из них были бы рады, будь у них хоть малейший шанс. Они не такие святоши, как делают вид.

Сердце его взыграло. Десятки раз она занималась этим — жаль, что не сотни… не тысячи. Все порочное вселяло в него дикую надежду. Как знать, может, Партия внутри давно прогнила, и ее культ усердия и самоотречения — это бутафория, скрывающая распад. С какой бы радостью он заразил их всех проказой и сифилисом! Что угодно, лишь бы разложить, ослабить, подорвать! Он потянул Джулию к себе, и она тоже опустилась на колени.

— Слушай. Чем больше было у тебя мужчин, тем больше я люблю тебя. Ты это понимаешь?

— Да, прекрасно.

— Ненавижу чистоту, ненавижу благочестие! Хочу, чтобы не было никаких добродетелей. Чтобы все были испорчены до мозга костей.

— Что ж, дорогой, тогда я должна тебе подойти. Я как раз испорчена до мозга костей.

— Тебе нравится заниматься этим? В смысле, не именно со мной, а сам процесс?

— Обожаю.

Даже больше, чем он надеялся услышать. Не просто любовь к одному человеку, но животный инстинкт, первобытное безраздельное вожделение — такая сила разорвет Партию на куски. Он повалил Джулию на траву в россыпь колокольчиков. На этот раз у него все получилось.

Постепенно их разгоряченное дыхание вернулось к норме, и они разлепились в приятной истоме. Солнце, похоже, начало припекать сильнее. Обоим хотелось спать. Он потянулся к валявшимся в траве комбинезонам и укрыл ее. Почти сразу они заснули и грезили около получаса.

Уинстон проснулся первым. Он сел и засмотрелся на веснушчатое лицо, мирно покоившееся на предплечье. Если бы не губы, Джулию нельзя было назвать красавицей. Под глазами, если приглядеться, залегли морщинки. Короткие темные волосы были невероятно густыми и мягкими. Ему пришло на ум, что он все еще не знает ее фамилии и адреса.

Это молодое сильное тело, такое беззащитное во сне, пробудило в нем чувство жалости, желание оберегать его. Но та бездумная нежность, что охватила его под орешником, пока пел дрозд, вернулась не полностью. Он стянул с Джулии комбинезон и принялся рассматривать ее гладкий белый бок. В прежние дни, подумал он, мужчина видел женское тело, вожделел его, и дальше все было понятно. Но сейчас невозможна ни любовь, ни влечение в чистом виде. Больше нет чистых чувств — все запятнано страхом и ненавистью. Их слияние стало битвой, а кульминация наслаждения — победой. Это был удар по Партии. Политическая акция.

III

— Можем прийти сюда еще, — сказала Джулия. — Использовать одно укрытие два раза не так уж опасно. Но, конечно, не раньше чем через месяц-другой.

Едва встав на ноги, она изменилась, стала настороженной и деловитой. Она оделась, повязала на талию алый кушак и стала объяснять обратный маршрут. Казалось естественным довериться ей. Очевидно, у девушки имелась практическая хватка, которой недоставало Уинстону, к тому же она, по всей вероятности, досконально изучила окрестности Лондона за время бесчисленных турпоходов. Маршрут, что она ему описала, весьма отличался от поездки сюда и завершался другой станцией. «Никогда не возвращайся тем же путем», — подчеркнула она, словно сформулировала важный тезис. Она уйдет первой, а он последует за ней через полчаса.

Джулия назвала место, где они смогут увидеться через четыре дня после работы. На улице в одном бедном квартале с открытым рынком, обычно людным и шумным. Она будет прохаживаться вдоль прилавков, как будто высматривая шнурки или нитки. Если она решит, что все чисто, то при виде него высморкается; в ином случае он должен будет пройти мимо, не узнав ее. Если им повезет, они смогут безопасно пообщаться в толпе минут пятнадцать и договориться о следующей встрече.

— А теперь мне пора, — сказала она, убедившись, что он все усвоил. — Я должна вернуться к девятнадцати тридцати. Надо отдать два часа молодежной лиге Антисекс: буду раздавать листовки или что-то вроде. Ну не дрянь ли? Отряхни меня, ладно? Травинок нет в волосах? Точно? Тогда прощай, любовь моя, прощай!

Она бросилась ему в объятия, поцеловала едва не до боли, а в следующую секунду уже юркнула между деревцами и почти бесшумно скрылась в роще. Он подумал, что так и не выяснил ни ее фамилии, ни адреса. Хотя это было ни к чему, ведь они никогда не смогут ходить в гости друг к другу или писать письма.

Вышло так, что на прогалину они больше не вернулись. В течение мая им удалось еще лишь раз заняться любовью в другом укрытии, известном Джулии: на колокольне разрушенной церкви, в почти безлюдной местности, где тридцать лет назад упала атомная бомба. Отличное укрытие само по себе, но дорога туда была очень опасной. В остальном они могли видеться только на улицах, всякий вечер в новом месте и не дольше чем на полчаса. На улице обычно удавалось пообщаться, прибегая к ухищрениям. Они двигались в толчее по тротуару, не рядом и не поднимая глаз друг на друга, и вели причудливый разговор, который то и дело прерывался, словно луч маяка, вблизи телеэкрана или при приближении партийца, а через несколько минут продолжался с середины предложения. Снова резко обрывался, когда они расходились в условленном месте, и возобновлялся почти без преамбулы на следующий день. Джулия, похоже, вполне привыкла к такому «общению в рассрочку», как она это называла. А еще она мастерски владела умением говорить, едва шевеля губами. И только раз за месяц таких вечерних встреч они смогли поцеловаться. Они молча шли по переулку (Джулия никогда не подавала голоса вне людных улиц), как вдруг раздался оглушительный рев, земля содрогнулась, воздух потемнел, и Уинстон в шоке оказался на боку, весь в синяках. Должно быть, бомба упала совсем близко. Внезапно он увидел лицо Джулии в нескольких сантиметрах от себя, смертельно-бледное, как мел. Даже губы ее побелели. Она была мертва! Он прижал девушку к себе, покрывая поцелуями, и почувствовал тепло живого лица. Но губы его покрыл какой-то белый порошок. Лица у обоих оказались густо присыпаны известкой.

Бывали вечера, когда они являлись на рандеву, но проходили друг мимо друга как чужие, если из-за угла показывался патруль или над ними зависал вертолет. Но даже без этих опасностей им было сложно выкраивать время для встреч. Уинстон работал шестьдесят часов в неделю, Джулия даже больше, а выходные у обоих плавали в зависимости от объема работы и совпадали нечасто. К тому же у Джулии редко выдавался свободный вечер. Она тратила уйму времени на лекции и парады, раздачу брошюр молодежной лиги Антисекс, изготовление транспарантов для Недели Ненависти, сбор средств на хозяйственные нужды и тому подобные занятия. Оно того стоит, утверждала она, ведь это камуфляж. Если придерживаться мелких правил, можно нарушать большие. Она даже уговорила Уинстона пожертвовать еще одним вечером в неделю и записаться в бригаду добровольцев по изготовлению боеприпасов, куда вступали самые ревностные члены Партии. И теперь раз в неделю Уинстон изнывал от скуки по четыре часа, свинчивая металлические детальки, вероятно, для использования в бомбовых взрывателях. Работа в полутемной мастерской, на сквозняке, где стук молотков тоскливо сливался с музыкой телеэкранов.

Когда же они встретились на колокольне, то наверстали все пробелы в общении. Вечер выдался знойный. В маленькой квадратной комнатке над звонницей было душно и нестерпимо пахло голубиным пометом. Они несколько часов просидели за разговорами на пыльном полу, замусоренном веточками, и время от времени по очереди вставали, чтобы выглянуть из бойниц, не идет ли кто.

Джулии было двадцать шесть лет. Она делила общежитие с тридцатью другими девушками («Все провоняло бабами! Как я ненавижу баб»! — заметила она), а работала в Художественном отделе, на романной машине, как он верно решил раньше. Ей нравилось ее занятие, которое состояло в основном в запуске и обслуживании мощного, но капризного электромотора. Она «не отличалась умом», но любила работать руками и хорошо разбиралась в технике. Джулия могла описать весь процесс производства романа: от общей директивы сверху из планового комитета до финальной доработки в Отделе правки. Но конечный продукт ее не интересовал. Ее «не слишком увлекало чтение», как она призналась. Книги ей казались всего лишь одним из потребительских товаров, наравне с джемом или шнурками.

Ее первые воспоминания относились к началу шестидесятых, а единственным близким человеком, который охотно говорил о времени до Революции, был ее дедушка. Он исчез, когда ей шел девятый год. В школе она стала капитаном хоккейной команды и два года подряд выигрывала первенство по гимнастике. До вступления в молодежную лигу Антисекс она успела побывать командиром отряда Разведчиков и секретарем отделения юношеской лиги. Она везде числилась на отличном счету. Ее даже выдвинули (свидетельство безупречной репутации) на работу в порносеке, подсекции Художественного отдела, которая выпускала дешевую порнографию на потребу пролам. Сами сотрудники называли эту секцию Гнойным домом, как сказала Джулия. Она проработала там год, занимаясь производством брошюрок в целлофане с названиями вроде «Их надо отшлепать» или «Одна ночь в женской школе» — их украдкой скупала пролетарская молодежь, распаляемая ощущением чего-то нелегального.

— И на что похожи эти книжки? — спросил Уинстон с любопытством.

— О, чушь полнейшая. И скукотища, между прочим. Там только шесть сюжетов, но их слегка варьируют. Конечно, я работала только с барабанами. В Отдел правки меня не пускали. Не гожусь я в литераторы, милый, — даже для такого.

Он с изумлением узнал, что в порносеке, за исключением заведующих, работают одни девушки. Считается, что мужчины, половой инстинкт которых контролировать труднее, чем у женщин, подвергаются большей опасности развратиться на такой работе.

— Даже замужних туда стараются не брать, — добавила она.

Девушки всегда считаются чистыми созданиями. Джулия, конечно, исключение.

Первый роман у нее случился в шестнадцать лет с одним шестидесятилетним партийцем, который потом покончил с собой, чтобы избежать ареста.

— И правильно сделал, — сказала Джулия, — иначе из него бы вытянули мое имя на допросе.

С тех пор у нее были другие любовники. На жизнь она смотрела довольно просто. Ты хочешь жить для себя; «они», то есть Партия, хотят тебе помешать; ты нарушаешь правила, как только можешь. То, что «они» хотят отнять у тебя удовольствия, казалось ей таким же естественным, как и то, что ты не хочешь попасться. Она ненавидела Партию и крыла ее последними словами, но особой критики не высказывала. Партийная идеология интересовала ее лишь в тех сферах, где затрагивала ее жизнь. Уинстон отметил, что она совсем не использует новояз, кроме слов, вошедших в общий обиход. О Братстве она никогда не слышала и не желала верить в его существование. Любое организованное противостояние Партии она считала полнейшей глупостью, обреченной на провал. Умный нарушает правила и при этом остается в живых. Уинстон смутно подумал, много ли подобных ей в молодом поколении — тех, кто вырос после Революции, не знает другого мира и воспринимает Партию как нечто неизменное, вроде неба над головой, не восстает против ее диктата, а просто уклоняется от него, как кролик от собаки.

О возможности женитьбы они и речь не заводили. Это было слишком туманное дело. Никакой партийный комитет никогда бы не дал им одобрения на брак, даже если бы каким-то образом Уинстон смог избавиться от жены Кэтрин. Не стоило и мечтать.

— Какой она была, твоя жена? — поинтересовалась Джулия.

— Она была… Знаешь такое слово в новоязе — хоромысл? Означает человека, от природы правоверного и неспособного на дурную мысль.

— Слова не знаю, а вот людей таких — да, очень даже.

Он начал рассказывать ей о своей супружеской жизни, но Джулия, как ни странно, уже знала самое главное. Она описала ему, словно сама видела или чувствовала, как цепенело тело Кэтрин, едва он к ней прикасался, как она обнимала его и при этом словно отталкивала всеми силами. С Джулией он мог свободно обсуждать такие вещи; так или иначе Кэтрин давно перешла из разряда мучительных воспоминаний просто в неприятные.

— Я мог бы это вытерпеть, если бы не одна вещь. — И он рассказал ей о маленьком фригидном ритуале, который Кэтрин принуждала его проделывать над ней ровно раз в неделю. — Она все это ненавидела, но и слышать не хотела, чтобы перестать. Она это называла… ни за что не догадаешься.

— Наш долг перед Партией, — тут же отозвалась Джулия.

— Откуда ты знаешь?

— Я тоже ходила в школу, милый. Раз в месяц проводились беседы о половом воспитании для всех старше шестнадцати. И в юношеском движении тоже. Тебе это внушают годами. Смею сказать, со многими срабатывает. Но, конечно, точно никогда не знаешь; люди такие лицемеры.

Она решила развить эту тему. Любой разговор у Джулии сводился к ее собственной сексуальности. Всякий раз, затрагивая тему секса, она становилась очень проницательной. В отличие от Уинстона девушка ухватила самую суть партийного пуританства. Дело не только в том, что сексуальный инстинкт порождает собственный мир, неподвластный Партии, и потому подлежит искоренению. Важнее, что сексуальный голод порождает истерию, а это только на руку Партии, поскольку истерию можно направлять на военную горячку и поклонение вождю. Вот как она все это выразила:

— Когда занимаешься любовью, затрачиваешь энергию; а после ты счастлив и тебе на все плевать. Они такого вынести не могут. Им надо, чтобы тебя все время распирало. Все эти парады вдоль улиц, громкие лозунги и флаги — это просто тухлый секс. Если ты счастлив внутри, зачем тебе возбуждаться на Большого Брата, планы Трехлеток, Двухминутки Ненависти и прочую хренотень?

В самую точку, подумал он. Между воздержанием и политической правоверностью есть прямая и тесная связь. А иначе как бы Партия поддерживала в своих членах столь необходимые ей страх, ненависть и фанатичную преданность, если не закупорив наглухо какой-нибудь мощный инстинкт, чтобы использовать его силу в своих целях? Сексуальное влечение несет угрозу Партии, и Партия поставила его себе на службу. Подобный же фокус она проделала с родительским инстинктом. Семью упразднить нельзя, так что в людях даже поощряют любовь к детям, почти как в прежние времена. Но вот детей систематически настраивают против родителей, учат шпионить за ними и докладывать о любых отклонениях. По существу, семью сделали придатком Мыслеполиции. Тем самым к каждому человеку приставили круглосуточных осведомителей, знавших его лично.

Неожиданно мысли Уинстона вернулись к Кэтрин. Кэтрин, несомненно, донесла бы на него в Мыслеполицию, не будь она слишком тупой, чтобы уловить его инакомыслие. Но главное, что повернуло его мысли к ней, так это удушающий зной, от которого его лоб покрылся испариной. Он стал рассказывать Джулии о том, что случилось (точнее, чуть не случилось) почти таким же знойным летним вечером одиннадцать лет назад.

Месяца через три-четыре после женитьбы они пошли в групповой турпоход где-то в Кенте и потерялись. Они отстали от группы всего на пару минут, но повернули не туда и вышли к старому меловому карьеру. Перед ними был отвесный обрыв метров десять или двадцать глубиной с валунами на дне. Спросить дорогу было не у кого. Едва поняв, что они заблудились, Кэтрин очень заволновалась. Отстать хотя бы на минуту от оравы туристов виделось ей уже нарушением. Она захотела поскорее вернуться прежним путем и начать поиски в другом направлении. Но тут Уинстон заметил пучки вербейника, цветущего в расщелинах под ними. Один пучок был двухцветным, пурпурным и красно-кирпичным, хотя произрастал, очевидно, от одного корня. Уинстон никогда не видел ничего подобного и захотел показать это Кэтрин.

— Смотри, Кэтрин! Посмотри на те цветы. На тот куст почти в самом низу. Видишь, там два разных цвета?

Кэтрин уже двинулась в обратный путь, но все же вернулась, не скрывая раздражения. Она даже нагнулась над откосом, чтобы рассмотреть, что он ей показывал. Уинстон, стоявший чуть сзади, положил для страховки руку ей на талию. И неожиданно подумал, что они здесь совершенно одни. Вокруг ни души, лист не шелохнется, птиц не слышно. В таком месте не стоило опасаться даже скрытого микрофона, да и что бы он мог уловить — только звуки. Был самый жаркий, самый сонный час дня. Солнце нещадно палило, пот щекотал лицо. И у него мелькнула мысль…

— Чего же ты не дал ей хорошего пенделя? — спросила Джулия. — Я бы дала.

— Да, дорогая, ты бы дала. И я тоже, будь я тогда таким, как сейчас. Скорее всего… Но я не уверен.

— Жалеешь, что не толкнул?

— Да. В общем и целом жалею.

Они сидели бок о бок на пыльном полу. Он притянул ее к себе. Голова ее легла ему на плечо, и душистый запах ее волос заглушил птичью вонь. Он подумал, что Джулия очень молода, что она еще ожидает чего-то от жизни и не понимает: ничего не решишь, если столкнешь с обрыва одного неприятного человека.

— На самом деле это бы ничего не поменяло, — сказал он.

— Тогда почему ты жалеешь, что не сделал этого?

— Только потому, что предпочитаю действие бездействию. В игре, в которую мы играем, нам не одержать победу. Просто какие-то поражения лучше других, вот и все.

Он почувствовал, как она недовольно повела плечами. Джулия всегда возражала ему на такие слова. Не желала признавать, что одиночка по закону природы обречен на поражение. В каком-то смысле она сознавала, что обречена, что рано или поздно Мыслеполиция поймает ее и убьет, но вместе с тем убеждала себя, что можно выстроить тайный мир и жить в нем, как считаешь нужным. Для этого требуется удача, хитрость и дерзость. Она не понимала, что счастье недостижимо, что победа возможна лишь в далеком будущем, до которого никому из них не дожить, что лучше сразу считать себя трупом, как только ты объявляешь войну Партии.

— Мы мертвецы, — заявил он.

— Пока что еще нет, — резонно заметила Джулия.

— Физически — нет. Полгода, год… пять лет, возможно. Я боюсь смерти. Ты молода, так что наверняка боишься даже больше моего. Мы, конечно, будем оттягивать ее как можно дольше. Но разница очень невелика. Пока человек остается человеком, смерть или жизнь — разницы нет.

— Какая чушь! С кем бы ты хотел спать: со мной или скелетом? Разве тебе не нравится, что ты живой? Не нравится чувствовать: вот он я, вот моя рука, вот моя нога, я реален, я плотный, я живой! Не нравится это?

Она развернулась и прижалась к нему грудью. Он почувствовал ее груди сквозь комбинезон, полные, но крепкие. Ее тело словно бы вливало в него часть своей юности и задора.

— Да, нравится, — подтвердил он.

— Тогда хватит говорить о смерти. А теперь послушай, дорогой: нам надо условиться насчет следующей встречи. Мы вполне можем опять наведаться на лесную прогалину. Мы дали ей хорошенько проветриться. Но в этот раз ты поедешь туда другим путем. Я уже все продумала. Ты сядешь на поезд… подожди, дай-ка лучше нарисую.

Она в своей практичной манере сгребла пыль на полу в квадратик и начала чертить карту прутиком из голубиного гнезда.

IV

Уинстон оглядел обшарпанную комнатку над лавкой мистера Чаррингтона. Огромная кровать у окна с голым валиком вместо подушек была застелена рваными покрывалами. На каминной полке тикали старинные часы с двенадцатью цифрами. В полутемном углу на раскладном столике поблескивало стеклянное пресс-папье, купленное в прошлый раз.

За решеткой камина стоял потертый жестяной примус, кастрюлька и две чашки, одолженные у мистера Чаррингтона. Уинстон зажег фитиль и поставил кастрюльку с водой на огонь. Он принес с собой целый пакет кофе «Победа» и несколько таблеток сахарина. Стрелки часов показывали семнадцать двадцать, хотя на самом деле было уже девятнадцать двадцать. В девятнадцать тридцать должна прийти Джулия.

Блажь, блажь, твердило его сердце: явная, ненужная, смертельная блажь. Из всех преступлений, какие мог совершить член Партии, такое скрыть почти невозможно. Сама эта идея пришла к нему, когда он представил стеклянное пресс-папье, которое отражается в глади раскладного столика. Как Уинстон и предполагал, уговорить мистера Чаррингтона сдать комнату не составило труда. Тот обрадовался, что удастся заработать несколько долларов. А когда узнал, что комната нужна Уинстону для любовных свиданий, не смутился и не перешел на пошлую фамильярность. Напротив, он отвел глаза и заговорил об этом с такой деликатностью, будто частично превратился в невидимку.

«Уединение, — сказал он, — это очень ценная вещь. Каждому нужно место, где можно побыть одному. Когда у тебя есть такое место, обычная вежливость требует, чтобы каждый знающий о нем держал эти сведения при себе». И добавил, словно бы совсем развоплотившись, что в доме есть два входа: через лавку и через задний двор, из переулка.

Под окном кто-то пел. Уинстон выглянул, прикрывшись муслиновой занавеской. Июньское солнце стояло высоко в небе, а внизу, на залитом светом дворе, топала между корытом и бельевой веревкой здоровенная баба в холщовом переднике, мощная, как норманнская колонна, с натруженными красными руками. Она развешивала белые прямоугольники — пеленки, понял Уинстон. Когда ее рот не был занят прищепками, она выводила могучим контральто:

Давно уж нет мечтаний, сердцу милых.

Они прошли, как первый день весны,

Но позабыть я и теперь не в силах

Тем голосом навеянные сны!

Вот уже несколько недель, как эта мелодия гуляла по Лондону. Подобные песенки на радость пролам поставляла в бесчисленном множестве подсекция Музыкального отдела. Их тексты сочинялись на устройстве под названием версификатор без всякого вмешательства людей. Но женщина пела так мелодично, что эта дребедень почти ласкала слух. Вместе с пением Уинстон слышал шарканье туфель певицы по каменным плитам, детские крики на улице и доносившийся издалека гул транспорта, однако в комнате было на удивление тихо благодаря отсутствию телеэкрана.

«Блажь, блажь, блажь!» — вновь подумал он.

Немыслимо было надеяться, что они смогут здесь встречаться дольше нескольких недель, прежде чем их поймают. Но соблазн иметь свое гнездышко — свое и больше ничье — под крышей и недалеко от дома был слишком велик. После встречи в заброшенной церкви им все никак не удавалось побыть вдвоем. В преддверии Недели Ненависти рабочий день резко увеличили. Впереди оставалось еще больше месяца, но необъятные многотрудные приготовления требовали активного участия каждого. Наконец, Уинстон с Джулией умудрились выкроить свободное время. Они условились поехать на лесную прогалину. Вечером накануне они торопливо встретились на улице. Как обычно, он почти не смотрел на нее, приближаясь сквозь толпу, но, едва бросив взгляд, отметил ее бледность.

— Все отменяется, — пробормотала она, как только увидела, что можно говорить. — Я про завтра.

— Что?

— Завтра вечером. Я не смогу.

— Почему?

— Да просто месячные. Раньше обычного.

Сперва он жутко рассердился. За месяц отношений природа его влечения к ней поменялась. Вначале он не испытывал настоящей чувственности. Их первая близость шла от головы. Но вторая раскрыла в нем что-то новое. Запах ее волос, вкус губ, ощущение ее кожи словно бы пропитали его или воздух вокруг него. Она стала ему физически необходима, он уже не просто хотел ее, но и чувствовал, что она — его. Услышав, что Джулия не сможет прийти, он подумал, что она его обманывает. Но тут толпа надавила, и руки их соприкоснулись. Она быстро пожала ему кончики пальцев, выразив не столько страсть, сколько привязанность. Он вдруг понял, что время от времени такие осечки должны быть в порядке вещей, когда живешь с женщиной; и его охватила глубокая, неведомая раньше нежность к ней. Ему захотелось, чтобы они были женаты уже десять лет. Захотелось гулять с ней по улицам, как сейчас, только открыто, без страха, и болтать о пустяках, и покупать всякую всячину для дома. А больше всего он жаждал, чтобы у них было такое место, где они могли бы спокойно побыть вдвоем, не думая только о том, как бы скорее заняться любовью. Но идея снять комнату у мистера Чаррингтона осенила его не сразу, а только на следующий день. Когда он предложил это Джулии, она согласилась с удивительной для него готовностью. Оба понимали, что это безумие. Они словно бы намеренно приближались к собственным могилам.

Вот и сейчас, сидя на краю кровати, он подумал о подвалах Министерства любви. Странное дело, как этот неотвратимый кошмар то забывался, то снова напоминал о себе. Он надежно застолбил за собой будущее, предваряя смерть, как 99 предваряет 100. Его не избежать, но, пожалуй, можно отсрочить; однако же вместо этого человек то и дело сознательно и старательно приближает неминуемый конец.

Послышались быстрые шаги на лестнице. В комнату ворвалась Джулия. С собой она принесла коричневую брезентовую сумку, с какой он иногда видел ее по дороге в министерство и обратно. Он потянулся к девушке, чтобы обнять, но она поспешно высвободилась отчасти из-за мешающей громоздкой сумки.

— Секундочку, — сказала она. — Дай только покажу, что притащила. Ты ведь не принес эту гадость, кофе «Победа»? Я так и знала. Неси назад, откуда взял, — он нам не понадобится. Смотри.

Она опустилась на колени, раскрыла сумку и вывалила лежавшие сверху гаечные ключи и отвертку. Под ними покоились несколько аккуратных бумажных свертков. Первая же врученная Уинстону упаковка показалась ему странно знакомой на ощупь. Под пальцами проминалась увесистая масса, похожая на песок.

— Неужели сахар? — удивился он.

— Настоящий сахар. Не сахарин — сахар. А вот батон хлеба — хорошего белого хлеба, не нашей ваты — и баночка джема. А вот немного молока… Но гляди! Это моя главная гордость. Пришлось завернуть в мешковину, чтобы…

Но она могла не объяснять ему — запах уже наполнил комнату, насыщенный и жаркий, словно дух из его раннего детства. Изредка ему случалось уловить его таинственным мимолетным шлейфом в каком-нибудь коридоре (прежде чем захлопнется с грохотом дверь) или уличной толчее.

— Это кофе, — пробормотал он, — настоящий кофе.

— Кофе Внутренней Партии, — сказала она. — Здесь целое кило.

— Как ты сумела раздобыть все это?

— Из запасов Внутренней Партии. У этих сволочей есть все, буквально все. Но официанты и челядь — все понемножку, — конечно, таскают. И… глянь, у меня даже есть пакетик чая.

Уинстон уселся на пол рядом с ней. Он надорвал пакетик.

— Настоящий чай. Не ежевичные листья.

— В последнее время появилось много чая. Индию заняли или вроде того, — объяснила она рассеянно. — Но, слушай, милый. Я хочу, чтобы ты отвернулся минутки на три. Иди, посиди с той стороны кровати. Не слишком близко к окну. И не оборачивайся, пока не разрешу.

Уинстон праздно смотрел во двор сквозь муслиновую занавеску. Внизу баба с красными руками все так же расхаживала между корытом и веревкой. Она вынула изо рта еще две прищепки и запела с глубоким чувством:

Пусть говорят мне: время все излечит.

Пусть говорят: страдания забудь.

Но музыка давно забытой речи

Мне и сегодня разрывает грудь!

Похоже, она знала наизусть всю эту вздорную песенку. Ее голос — очень мелодичный, полный самозабвенной меланхолии — взмывал в нежном летнем воздухе. Казалось, что она была бы совершенно счастлива, если бы этот июньский вечер длился вечно, а запас белья никогда не иссякал — лишь бы тысячу лет развешивать пеленки и напевать всякую чушь. Уинстон с удивлением подумал, что ни разу не слышал хоть одного партийца, поющего сам по себе, без видимой причины. Это сочли бы признаком вольнодумства, опасной эксцентричностью вроде привычки разговаривать с самим собой. Возможно, только живущим впроголодь людям есть о чем петь.

— Можешь повернуться, — сказала Джулия.

Он повернулся — и в первый миг с трудом узнал ее. На самом деле он ожидал увидеть ее голой. Но девушка была одета. Преображение оказалось куда более смелым. Она накрасилась.

Должно быть, она заскочила в какой-нибудь магазин в пролетарском квартале и купила полный набор косметики. Губы покрашены в пунцовый, щеки — нарумянены, нос — напудрен; даже глаза чем-то оттенены. Макияж не слишком искусный, но и познания Уинстона в этой области были весьма скромны. Он никогда еще не видел (и даже не представлял) женщину из Партии с косметикой на лице. Джулия просто расцвела. Лишь несколько касаний краской в нужных местах — и она не только похорошела, но, что еще важнее, стала женственнее. Короткая стрижка и мальчишеский комбинезон только усиливали это впечатление. Уинстон крепко обнял ее, и нос ему защекотал синтетический запах фиалок. В памяти всплыла тусклая подвальная кухня и женщина с беззубым ртом. От нее пахло так же; но это уже не имело значения.

— И духи! — воскликнул он.

— Да, дорогой, и духи. А знаешь, что я теперь сделаю? Я собираюсь где-нибудь достать настоящее женское платье и начну носить его вместо этих чертовых брюк. Буду носить шелковые чулки и туфли на высоком каблуке! В этой комнате я женщина, а не партийный товарищ.

Они скинули с себя одежду и забрались на огромную кровать из красного дерева. Он впервые разделся перед ней догола. До сих пор он стыдился своего бледного тщедушного тела, варикозных вен на икрах и пятна над щиколоткой. Простыней не было, но они расстелили потертое гладкое одеяло, а размер кровати и ее упругость изумили их.

— Наверно, в ней полно клопов, — сказала Джулия, — но какая разница?

Теперь двуспальные кровати остались только в домах пролов. Уинстону случалось спать на подобной в детстве, а Джулия, сколько себя помнила, ни разу на такой не лежала.

После они ненадолго уснули. Когда Уинстон проснулся, время подходило к девяти. Он не пошевелился, так как Джулия спала у него на руке. Почти весь ее макияж переместился ему на лицо и на валик, но остаток румян подчеркивал красоту скулы. Желтый луч заходящего солнца пересекал изножье кровати и камин, где вовсю кипела вода в кастрюльке. Со двора уже не слышалось пения, но с улицы доносились отдаленные детские крики. Уинстон лениво подумал, могло ли быть чем-то обычным в упраздненном прошлом, чтобы мужчина и женщина лежали вот так в постели прохладным летним вечером без одежды, занимаясь любовью, когда захотят, разговаривая, о чем захотят, без всякой спешки — просто лежали и слушали мирные звуки с улицы? Не может быть, чтобы такое хоть когда-то было в порядке вещей. Джулия проснулась, потерла глаза и, приподнявшись на локте, посмотрела на примус.

— Половина воды выкипела, — сказала она. — Сейчас встану, заварю кофе. У нас еще час. Во сколько вырубают свет в твоем доме?

— Двадцать три тридцать.

— В общаге — в двадцать три. Но возвращаться надо раньше, а то… Эй! Пошла отсюда, гадина такая!

Джулия свесилась с кровати, схватила туфлю, размахнулась, как мальчишка, и запустила ее в угол в той же манере, как когда-то на Двухминутке Ненависти швырнула словарь в Голдштейна.

— В чем дело? — удивился Уинстон.

— Крыса. Высунула морду из-за панели. Там дыра внизу. Но я хорошенько ее пуганула.

— Крысы! — вздохнул Уинстон. — В этой комнате!

— Да они повсюду, — сказала Джулия равнодушно и снова легла. — Даже в общаге на кухне бывают. В отдельных районах Лондона кишмя кишат. Ты знаешь, что они на детей нападают? Да, нападают. Есть улицы, где женщина не может оставить ребенка даже на пару минут. Хуже всего здоровые такие, бурые. А как противно, что эти твари всегда…

— Ну, перестань! — вскрикнул Уинстон, крепко зажмурившись.

— Миленький! Ты аж побледнел. Что такое? Терпеть не можешь крыс?

— Крысы… Страшнее любых ужасов!

Она прижалась к нему, обвила руками и ногами, как бы стараясь придать ему сил теплом своего тела. Уинстон не сразу открыл глаза. Несколько секунд у него было ощущение, словно он опять видит кошмар, который всю жизнь периодически мучил его. Он повторялся почти без изменений. Уинстон стоял на пороге тьмы, а по другую сторону было нечто невыносимое, нечто слишком чудовищное. И все время над ним довлело ощущение самообмана, потому что на самом деле он знал, что там таилось за порогом. Чудовищным усилием он мог бы даже вытащить это нечто на свет, словно бы выкрутив часть своего мозга. И каждый раз он просыпался, так и не узнав, что это такое. Каким-то образом оно было связано со словами Джулии, которые он не дослушал.

— Извини, — сказал он. — Это ерунда. Мне просто не нравятся крысы, вот и все.

— Не волнуйся, милый, мы не пустим сюда этих зверюг. Перед уходом я заткну дыру тряпкой. А в следующий раз принесу штукатурку — и заделаем ее как следует.

Черный миг паники почти прошел. Уинстон приподнялся и откинулся на спинку кровати, чуть стыдясь своего срыва. Джулия встала с кровати, надела комбинезон и заварила кофе. Запах от кастрюльки шел до того крепкий и бодрящий, что им пришлось закрыть окно, иначе кто-нибудь его бы почуял и начал вызнавать. Самым приятным в кофе был даже не его вкус, а сахарная шелковистость — Уинстон почти забыл это ощущение после стольких лет на сахарине. Джулия ходила по комнате, засунув одну руку в карман и держа в другой хлеб с джемом: равнодушно оглядывала книжный стеллаж, прикидывала, как лучше отремонтировать раскладной столик, плюхалась в драное кресло, проверяя удобство, и со снисходительным любопытством рассматривала нелепые часы с двенадцатью цифрами. Она взяла стеклянное пресс-папье и подошла к кровати, чтобы лучше его рассмотреть. Уинстон взял у нее эту игрушку, залюбовавшись, как и прежде, матовым, дождевым блеском стекла.

— Для чего это, как думаешь? — поинтересовалась Джулия.

— Думаю, ни для чего… То есть не уверен, что эту вещь как-то использовали в практических целях. Это мне в ней и нравится. Кусочек истории, который они забыли исправить. Послание из прошлого века — надо только суметь прочитать его.

— А картинка на стене, — она кивнула на гравюру, — тоже из прошлого века?

— Старше. Из позапрошлого, пожалуй. Трудно сказать. Теперь нельзя так просто определить возраст вещей.

Она подошла к гравюре поближе.

— Вот откуда эта зверюга высунула нос, — сказала она, пнув панель под самой картиной. — Что тут нарисовано? Я раньше где-то видела.

— Это церковь, по крайней мере была когда-то. Святого Климента Датского, так она называлась. — Ему на ум пришел стишок, который декламировал мистер Чаррингтон, и он произнес с оттенком ностальгии: — Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет.

К его изумлению, Джулия продолжила:

— И звонит Сент-Мартин:

Отдавай мне фартинг.

А Олд-Бейли, ох, сердит:

Возвращай должок! — гудит.

Что там дальше, не помню. Но конец, будь уверен, такой: «Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь; вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч!»

Это прозвучало как пароль и отзыв. Но после «Олд-Бейли» должна была быть еще строчка. Возможно, удастся вытянуть ее из памяти мистера Чаррингтона, если должным образом его мотивировать.

— Кто тебя научил? — спросил он.

— Дедушка. Рассказывал мне стишки, когда я была совсем маленькой. Его испарили, когда мне было восемь… Так или иначе он исчез. Интересно, как выглядят апельсины? — добавила она неожиданно. — Лимоны я видела. Желтые такие, с пимпочкой.

— Я тоже помню лимоны, — сказал Уинстон. — В пятидесятые их было немало. Кислющие такие: только понюхаешь, уже зубы сводит.

— Спорим, в этой картине клопы? — продолжила Джулия. — Я сниму ее и как-нибудь почищу хорошенько. Похоже, нам уже скоро пора. Надо мне смывать краску. Вот тоска! А потом сотру помаду с твоего лица.

Уинстон повалялся еще несколько минут. В комнате темнело. Он повернулся к свету и стал всматриваться в пресс-папье. Его бесконечно притягивал не коралл, а сама внутренность стекла. В нем виднелась такая глубина и вместе с тем воздушная прозрачность. Словно бы поверхность стекла была небесным сводом, заключавшим в себе крохотный мир со своей атмосферой. И ему чудилось, что он мог попасть туда, что он уже там вместе с этой старинной кроватью, и раскладным столиком, и часами, и гравюрой, и самим этим пресс-папье. Игрушка представляла собой эту комнату, а коралл — их с Джулией жизнь, как бы в вечности замершую в сердце этого кристалла.

V

Исчез Сайм. Однажды утром он просто не вышел на работу; кое-кто беспечно высказался о его отсутствии. На следующий день никто о нем не вспоминал. На третий день Уинстон вышел в вестибюль Отдела документации и взглянул на доску объявлений. В числе прочего там висел напечатанный список членов Шахматного комитета, в котором состоял Сайм. Список был почти как раньше — никаких исправлений, — только стал короче на одну фамилию. Все ясно. Сайма больше не было; его никогда не было.

Жара держалась удушающая. В министерских лабиринтах, в комнатах без окон, кондиционеры поддерживали нормальную температуру, но на улицах тротуары обжигали ноги, а в метро в часы пик было не продохнуть. Подготовка к Неделе Ненависти шла полным ходом, и сотрудники всех министерств работали сверхурочно. Демонстрации, митинги, военные парады, лекции, восковые муляжи, выставки, кинопоказы, телепрограммы — все это требовало организации; надо было возвести трибуны, смонтировать статуи, составить лозунги, написать песни, запустить слухи, подделать фотографии. Бригаду Джулии в Художественном отделе перебросили с производства романов на брошюры о вражеских зверствах. Уинстон, помимо своей обычной работы, каждый день подолгу прочесывал подшивки «Таймс», изменяя и приукрашивая сводки новостей, которые предназначались для зачитывания на докладах. Поздними вечерами, когда по улицам бродили шумные толпы пролов, город словно лихорадило. Бомбы с ракетными ускорителями сыпались чаще обычного, а иногда вдалеке громыхали чудовищные взрывы, источник которых никто не мог объяснить, что порождало дикие слухи.

Телеэкраны бесконечно крутили новую музыкальную тему Недели Ненависти — Песню Ненависти, как ее называли. Лающий варварский ритм заслуживал определения музыки не больше, чем барабанный бой. Когда Песню Ненависти орали сотни глоток под стройный топот, становилось страшно. Пролы приняли ее на ура, так что она потеснила на ночных улицах все еще популярную «Давно уж нет мечтаний». Дети Парсонсов исполняли Песню Ненависти в любой час дня и ночи, чудовищно аккомпанируя себе на расческах. Уинстон по вечерам был загружен, как никогда. Бригады добровольцев под руководством Парсонса готовили улицу к Неделе Ненависти: шили знамена, рисовали плакаты, укрепляли флагштоки на крышах и, рискуя жизнью, натягивали проволоку через улицу для вывешивания лент с лозунгами. Парсонс хвастался, что только на флаги и транспаранты для жилкомплекса «Победа» пошло четыреста метров материи. Он попал в свою стихию и был счастлив как ребенок. Жара и ручной труд давали ему повод щеголять по вечерам в шортах и рубашке с короткими рукавами. Он рыскал всегда и всюду: что-то толкал, что-то тянул, пилил, прибивал, изобретал, всех веселил и по-товарищески подбадривал, и все поры его тела источали, похоже, нескончаемые запасы едкого пота.

Неожиданно по всему Лондону расклеили новый плакат. Никаких надписей, лишь гигантская чудовищная фигура евразийского солдата в три-четыре метра высотой, который шагал вперед с непроницаемым монгольским лицом, в огромных сапогах, с автоматом наперевес. Откуда бы ты ни смотрел на плакат, дуло автомата диаметром с артиллерийскую пушку всегда было направлено прямо на тебя. Плакаты висели везде, где только можно, численно превзойдя даже портреты Большого Брата. Обычно равнодушных к войне пролов взнуздывали до очередного припадка патриотизма. И будто в унисон общему настрою, бомбы стали убивать людей в небывалых количествах. Одна из них угодила в переполненный кинотеатр в Степни, похоронив под развалинами несколько сотен человек. Все население прилегающих кварталов вышло на похороны; они длились несколько часов и переросли в митинг протеста. Другая бомба разорвалась на пустыре с детской площадкой, и несколько десятков детей разорвало в клочья. Последовали новые гневные демонстрации, сожгли чучело Голдштейна, сорвали со стен и уничтожили в пламени сотни плакатов с евразийским солдатом; в общей суматохе разграбили несколько магазинов. Потом разнесся слух, что шпионы наводят бомбы при помощи радиоволн; кто-то поджег дом пожилой четы, заподозренной в иностранном происхождении, и старики задохнулись в дыму.

В комнате над лавкой мистера Чаррингтона, когда им удавалось туда выбраться, Джулия с Уинстоном лежали голышом бок о бок и прохлаждались в постели у открытого окна. Крыса больше не показывалась, хотя клопы в жару размножились в страшных количествах. Но парочке было все равно. Грязной или чистой, эта комната стала раем. Едва войдя, они посыпали все вокруг перцем, купленным на черном рынке, срывали одежду и, потные, предавались любви; потом они засыпали, а проснувшись, обнаруживали, что клопы снова сплотились и стягиваются для контратаки.

Четыре, пять, шесть… семь раз они встречались в течение июня. Уинстон бросил привычку пить джин в любое время дня. У него как будто пропала сама потребность. Он набрал вес, варикозная язва уменьшилась, оставив только коричневое пятно над щиколоткой, прекратились приступы кашля по утрам. Жизнь перестала казаться невыносимой, ему больше не хотелось строить рожи телеэкрану или орать во весь голос ругательства. Теперь, когда у них было надежное укрытие, почти свой дом, ему не казалось таким уж лишением, что они могут встречаться лишь изредка и всего на пару часов. Важно было, что у них имелась сама эта комната. Знать о ее существовании только для них одних было почти то же самое, что находиться в ней. Эта комната стала отдельным миром, заповедником прошлого, где водились вымершие животные. Уинстон причислял к ним мистера Чаррингтона. Обычно по пути в комнату он останавливался поболтать с хозяином. Старик, похоже, редко выходил из дома, если вообще выходил, и в лавку к нему почти никто не заглядывал. Его призрачное бытие протекало между крохотной темной лавкой и еще более тесной кухонькой, где он готовил себе еду и где среди прочих вещей стоял немыслимо древний граммофон с огромным раструбом. Казалось, старик всегда был рад поболтать. Длинноносый и сутулый, в толстых очках и бархатном пиджаке, он слонялся среди своих никчемных залежей, похожий больше на коллекционера, чем на торговца. Он трогал с увядшим воодушевлением какую-нибудь безделушку — фарфоровую затычку для бутылки, разрисованную крышку от сломанной табакерки, позолоченный медальон с прядью неведомого и давно умершего ребенка — и предлагал Уинстону не купить ее, а просто полюбоваться. Речь его напоминала мелодию давно изношенной музыкальной шкатулки. Он извлек из закоулков своей памяти еще несколько обрывков забытых стишков. Один был про птиц в пироге, другой про криворогую корову, а еще один про смерть снегиря. «Просто подумалось, вам может быть интересно», — говорил он с неловким смешком перед тем, как озвучить очередной фрагмент. Но ни в одном стишке он не мог припомнить больше двух-трех строк.

Уинстон с Джулией понимали — точнее, постоянно помнили, — что такое положение вещей не может длиться долго. Бывало, что грядущая смерть казалась им такой же ощутимой, как и кровать, на которой они лежали. Тогда они прижимались друг к другу со страстью обреченных, как пропащая душа хватает последние крохи наслаждения за миг до Страшного суда. Но в другие дни они тешили себя иллюзией не только безопасности, но и постоянства. Во всяком случае, пока они находились в комнате, им казалось, что ничего плохого с ними не случится. Путь до убежища был трудным и опасным, но сама комната стала неприкосновенным святилищем. Похожее чувство Уинстон испытывал, вглядываясь в пресс-папье. Тогда ему чудилось, что он сейчас окажется в самой сердцевине стеклянного мира и время замрет. Часто они предавались грезам о спасении. Удача никогда их не покинет, и они продолжат все так же встречаться тайком до самой старости. Или Кэтрин умрет, и Уинстон с Джулией с помощью разнообразных ухищрений смогут пожениться. Или они совершат двойное самоубийство. Или скроются: изменят внешность, освоят пролетарский диалект, устроятся работать на фабрику и будут жить, никем не узнанные, на задворках. Но оба понимали, что все это чепуха. В действительности спасения не было. Единственный реально выполнимый план — самоубийство — они не спешили приводить в исполнение. Казалось, непобедимый инстинкт велел им день за днем и неделю за неделей существовать в подвешенном состоянии, растягивая настоящее, у которого нет будущего — так легкие всегда делают следующий вдох, пока еще есть воздух.

Иногда они говорили об участии в активном сопротивлении Партии, хотя совершенно не представляли, с чего нужно начинать. Даже если мифическое Братство действительно существует, как найти к нему дорогу? Уинстон рассказал Джулии о странной близости, возникшей (возникшей ли?) между ним и О’Брайеном, что иногда его так и тянет пойти к О’Брайену, признаться в противостоянии Партии и попросить о помощи. Как ни странно, Джулия не посчитала это несусветной глупостью. Она привыкла судить о людях по лицам, и ей казалось естественным, когда по мимолетному взгляду О’Брайена Уинстон сумел понять, что тот заслуживает доверия. Более того, она считала само собой разумеющимся, что втайне все или почти все ненавидят Партию и норовят при любой возможности нарушить ее правила. Но она не верила в существование — и даже в саму возможность существования — разветвленной и организованной оппозиции. Джулия считала, что россказни о Голдштейне и его подпольной армии Партия выдумала в собственных интересах и всем приходится притворяться, что они верят в эту чушь. На бессчетных партийных собраниях и стихийных демонстрациях она изо всех сил вопила, требуя смертной казни для людей, чьи имена впервые слышала и в чьи преступления ничуть не верила. Когда шли публичные процессы, она всегда стояла в отрядах Юношеской лиги, с утра до ночи окружавших здание суда и скандировавших: «Смерть предателям!» На Двухминутках Ненависти она громче всех выкрикивала разные оскорбления в адрес Голдштейна. Однако у нее было весьма смутное представление о том, кто это такой и в чем суть его учения. Она выросла после Революции и не могла помнить идеологических баталий пятидесятых и шестидесятых годов. Такое явление, как независимое политическое движение, лежало за гранью ее понимания. В любом случае Партия непобедима. Партия будет всегда и никогда не изменится. Противиться ей можно лишь тайным неповиновением или, самое большее, отдельными актами террора: кого-нибудь убить, что-нибудь взорвать.

В некоторых отношениях она была проницательнее Уинстона и менее подвержена партийной пропаганде. Однажды, когда Уинстон между делом упомянул войну с Евразией, Джулия небрежно заметила, весьма его изумив, что никакой войны, по ее мнению, не было и нет. А бомбы, которые каждый день падают на Лондон, скорее всего запускаются по приказу правительства Океании, «чтобы держать людей в страхе». Уинстону подобная мысль никогда не приходила в голову. Один раз он даже позавидовал Джулии, когда она призналась, что на Двухминутках Ненависти ей стоит больших усилий не расхохотаться. Но учение Партии она подвергала сомнению только в тех случаях, когда оно напрямую задевало ее интересы. Зачастую она была готова принять официальный миф просто потому, что ей было неважно, правда это или ложь. Например, она верила, что Партия, как учили в школе, изобрела самолет. (Уинстон помнил, что в пятидесятые, когда он был школьником, утверждали, что Партия изобрела лишь вертолет; через десяток лет в школьные годы Джулии стали уже говорить о самолетах; еще через поколение, подумал Уинстон, Партии припишут изобретение паровоза.) Когда он рассказал Джулии, что самолет изобрели до его рождения и задолго до Революции, ее это нисколько не заинтересовало. Впрочем, какая разница, кто изобрел самолет? Больше его поразило, что Джулия совершенно не помнила, как четыре года назад Океания воевала против Остазии и была в мире с Евразией. Правда, Джулия и саму войну считала аферой, так что какое ей было дело до смены противника. «Я думала, мы всегда воевали с Евразией», — призналась она рассеянно. Это его слегка испугало. Пусть самолеты изобрели за много лет до ее рождения, но военный противник сменился всего четыре года назад, когда она была уже взрослой. Он растолковывал ей все это минут пятнадцать. С трудом она припомнила, что вроде бы когда-то врагом действительно была Остазия, а не Евразия. Но это все равно казалось ей неважным. «Ну и что? — сказала она раздраженно. — Всегда идут эти чертовы войны, и все слова о них — сплошное вранье».

Иногда он рассказывал ей об Отделе документации, о возмутительных подлогах, которыми он занимался. Но это, похоже, не ужасало ее. Пропасть не разверзалась у нее под ногами при мысли, что ложь становится правдой. Он рассказал ей про Джонса, Аронсона и Рузерфорда, как в руки ему случайно попал обрывок газеты. Это не произвело на нее особого впечатления. Джулия просто не уловила смысла истории.

— Они были твоими друзьями? — спросила она.

— Нет, мы не были знакомы. Они были членами Внутренней Партии. К тому же гораздо старше меня. Они из прежних времен, до Революции. Я едва знал их в лицо.

— Тогда о чем переживать? Людей все время убивают, разве нет?

Он попытался ей объяснить:

— Это исключительный случай. Здесь вопрос не в том, что кого-то убили. Ты сознаешь, что прошлое, начиная со вчерашнего, фактически отменено? Если оно где и сохранилось, то только в материальных предметах, к которым не привязаны слова — вроде этой стеклянной штуки. Мы и так уже почти ничего не знаем ни о Революции, ни о времени до нее. Все записи уничтожены или подделаны, каждая книга переписана, каждая картина тоже, каждая статуя, и улица, и здание переименованы, все даты передвинуты. И этот процесс не прекращается ни на день, ни на минуту. История закончилась. Нет больше ничего, кроме бесконечного настоящего, в котором Партия всегда права. Я-то знаю, что прошлое подделано, но никогда не смогу этого доказать, даже если сам занимаюсь фальсификацией. Когда дело сделано, не остается никаких свидетельств. Единственное доказательство у меня в голове, но нет никакой уверенности, что кто-то еще помнит то же самое. Только тогда, в первый и последний раз за всю мою жизнь, я держал в руках действительное надежное доказательство события, годы спустя после его завершения.

— И что толку?

— Толку никакого, потому что я его выбросил через несколько минут. Но если бы такое случилось сегодня, я бы оставил.

— А я бы нет, — сказала Джулия. — Я готова рисковать, но только ради чего-то стоящего, не за клочок старой газеты. Что бы ты с ним сделал, даже если бы оставил?

— Мало что, наверное. Но это было доказательство. Оно могло бы посеять в ком-то сомнения, если бы я осмелился кому-нибудь его показать. Я вовсе не ожидаю, что мы способны хоть что-нибудь изменить при нашей жизни. Но можно представить, как в разных местах возникнут крохотные очаги сопротивления — группки сплоченных вместе людей, — как они постепенно будут расти и, может, даже оставят какие-то записи, чтобы следующее поколение продолжило нашу борьбу.

— Милый, меня не волнует следующее поколение. Только мы.

— Ты бунтарка только ниже пояса, — сказал он.

Эта фраза показалась ей невероятно остроумной, и девушка в восторге его обняла.

Хитросплетения партийной идеологии совершенно не увлекали ее. Стоило ему заговорить о принципах Ангсоца, о двоемыслии, о мутациях прошлого и отрицании объективной реальности, вставляя при этом слова новояза, как Джулия начинала скучать и кукситься. Она утверждала, что никогда не придавала значения таким вещам. Если ты знаешь, что все это чушь, зачем переживать о ней? Она знала, когда кричать «ура», а когда улюлюкать, и этого ей хватало. Если же он продолжал рассуждать, то она обычно засыпала, приводя его в замешательство. Джулия была из тех людей, которые могут заснуть в любое время и в любой позе. Из разговоров с ней он понял, как легко притворяться идейным, не имея никаких понятий о самих идеях. В каком-то смысле партийное мировоззрение успешнее всего прививалось тем, кто был не в состоянии его осознать. Таким людям можно внушить самые вопиющие искажения реальности, поскольку они не могут охватить всего масштаба этих искажений и не настолько вникают в общественные события, чтобы заметить происходящее. Этот недостаток понимания защищает их от безумия. Они просто заглатывают все подряд, и это не приносит им вреда, потому что не усваивается, подобно тому, как кукурузное зернышко, проглоченное птицей, выходит из нее непереваренным.

VI

Наконец, это случилось. Пришла долгожданная весть. Ему показалось, что вся его жизнь проходила в ожидании этого момента.

Он шел длинным коридором по министерству рядом с тем местом, где Джулия передала ему записку, и вдруг почувствовал, как за ним следует какая-то крупная фигура. Этот некто деликатно кашлянул, видимо, намереваясь с ним заговорить. Уинстон замер и обернулся. Это был О’Брайен.

Наконец, они оказались лицом к лицу, и Уинстону вдруг захотелось броситься наутек. Сердце его выпрыгивало из груди. Он понял, что не сможет заговорить. Однако О’Брайен, продолжая идти в прежнем темпе, по-дружески тронул Уинстона за руку, и они пошли рядом. О’Брайен заговорил в своей неизменно учтивой манере, отличавшей его от большинства членов Внутренней Партии.

— Я питал надежду пообщаться с вами, — сказал он. — Читал намедни в «Таймс» одну из ваших новоязовских статей. У вас, я полагаю, научный интерес к новоязу?

Уинстон сумел отчасти взять себя в руки.

— Едва ли научный, — ответил он. — В сущности, я дилетант. Это не моя специальность. Я не имею отношения к практической разработке языка.

— Но пишете вы на нем весьма элегантно, — сказал О’Брайен. — Это не только мое мнение. Я недавно говорил с одним вашим другом, несомненно, специалистом. Имя его как-то выскользнуло у меня из памяти.

И снова сердце Уинстона болезненно подпрыгнуло. Не могло быть сомнений, что он ссылался на Сайма. Но Сайм был не просто мертв — отменен, испарен, превращен в нелицо. Всякий более-менее прозрачный намек на него смертельно опасен. Очевидно, замечание О’Брайена было не чем иным, как сигналом или паролем. Разыграв при Уинстоне эту маленькую мыслефелонию, он признал его своим сообщником. Они все так же неспешно шагали по коридору, но тут О’Брайен остановился. Он поправил очки тем занятным жестом, всегда внушавшим дружеское расположение, и сказал:

— Собственно, я вот что хотел сказать: в вашей статье, как я заметил, вы использовали два слова, которые успели устареть. Но устарели они совсем недавно. Вы видели десятое издание словаря новояза?

— Нет, — сказал Уинстон. — Я полагал, что оно еще не вышло. Мы в Отделе документации все еще пользуемся девятым.

— Десятое издание должно выйти, насколько я знаю, не ранее чем через несколько месяцев. Но несколько сигнальных экземпляров уже разосланы куда надо. Один есть у меня. Вероятно, вам было бы интересно взглянуть?

— Очень даже, — подтвердил Уинстон, тут же смекнув, куда он клонит.

— Некоторые нововведения чрезвычайно остроумны. Сокращение числа глаголов… Думаю, этот момент вам понравится. Давайте подумаем: направить вам словарь с нарочным? Боюсь, я до крайности забывчив в таких вещах. Пожалуй, вы могли бы заглянуть ко мне домой в любое удобное время. Погодите. Сейчас дам вам адрес.

Они стояли у телеэкрана. О’Брайен с рассеянным видом ощупал два кармана и достал кожаный блокнотик и позолоченный карандаш. У самого телеэкрана, под таким углом, что всякий наблюдающий с той стороны мог бы все прочитать, он вывел адрес, вырвал страничку и отдал Уинстону.

— Обычно я дома по вечерам, — сказал он. — Если меня не окажется на месте, словарь вам отдаст слуга.

И он пошел дальше, оставив Уинстона стоять с бумажкой в руке, которую на этот раз скрывать не было надобности. Тем не менее он тщательно заучил адрес и несколькими часами позже выбросил записку в провал памяти вместе с другими бумагами.

Они говорили от силы пару минут. Их встреча могла иметь только одно значение. Она была устроена, чтобы Уинстон смог узнать адрес О’Брайена. Необходимая вещь, ведь узнать, где живет человек, можно было только с помощью прямого вопроса. Адреса людей нигде не значились. «Если вам захочется меня увидеть, вы найдете меня там-то» — вот что донес до него О’Брайен. Возможно, Уинстон даже найдет записку, спрятанную в словаре. Во всяком случае, одно несомненно. Заговор, которым он грезил, действительно существовал, и он приблизился к нему вплотную.

Он понимал, что рано или поздно явится на зов О’Брайена. Возможно, завтра, возможно, не скоро — оставалось только гадать. Происходящее сейчас логически следовало из процесса, который начался за годы до того. Первым шагом стала тайная неотступная мысль, вторым — дневник. Уинстон перешел сперва от мысли к слову, а теперь от слова — к делу. Последний шаг будет сделан в Министерстве любви. Он смирился с этим. Конец содержался уже в начале. Но это страшило Уинстона, как пугает предсказание смерти, словно бы умаляя в тебе чувство жизни. Даже при разговоре с О’Брайеном, когда до него дошел смысл услышанного, его прошиб озноб и дрожь прошла по всему телу. Он словно бы вступил в сырую могилу. И хотя он всегда знал, что могила поджидает его где-то рядом, легче ему от этого не стало.

VII

Уинстон проснулся в слезах. Джулия сонно прильнула к нему и пролепетала что-то вроде: «Что случилось»?

— Сон приснился, — признался он и осекся.

Слишком сложно было выразить словами. С этим сном было связано одно воспоминание, всплывшее в памяти, едва он проснулся.

Он снова лег на спину и закрыл глаза, все еще пропитанный атмосферой сновидения. Сон был обширный, лучезарный, и казалось, вся его жизнь раскинулась там, точно пейзаж летним вечером после дождя. Сон разворачивался внутри стеклянного пресс-папье, но поверхность стекла была небосводом, а внутри все заливал мягкий свет, открывая глазу бескрайние дали. И в этом сне присутствовал — можно сказать, главенствовал — жест материнской руки, который повторился тридцать лет спустя в той кинохронике, где еврейка пыталась защитить мальчика от пуль, пока вертолет не разнес обоих в клочья.

— Знаешь, — сказал Уинстон, — я до этого момента думал, что убил мать.

— Зачем ты убил ее? — спросила Джулия спросонья.

— Я не убивал ее. Физически.

Во сне к нему вернулось воспоминание, как он последний раз видел мать, а вскоре после пробуждения всплыли все мелкие подробности того дня. Много лет он не помнил об этом — должно быть, вытеснил в подсознание. Он не был уверен, когда все произошло, но ему, вероятно, было лет десять, самое большее — двенадцать.

Отец его исчез чуть раньше; насколько раньше, он тоже не знал. Главное, что осталось в памяти о том времени, это общая разруха и неустроенность: паника от авианалетов, бомбоубежища на станциях метро, груды битого кирпича, сумбурные воззвания, висевшие на перекрестках, ватаги парней в одноцветных рубахах, длиннющие очереди перед булочными и пулеметная стрельба вдалеке. И над всем этим неотступное чувство голода. Он припомнил, как долгими вечерами рылся с другими ребятами в мусорных баках и на помойках, выискивая хряпу, картофельные очистки и, если повезет, черствые хлебные корки, с которых они аккуратно соскребали горелки; помнил, как они подкарауливали в разных местах грузовики с фуражом, рассыпа́вшие иногда на колдобинах кусочки жмыха.

Когда исчез отец, мать не выразила ни удивления, ни безутешного горя, но как-то вся переменилась. Казалось, жизнь оставила ее. Даже Уинстон почувствовал, что она покорилась чему-то неотвратимому. Она делала всю работу по дому — стряпала, стирала, штопала, застилала кровать, подметала пол, протирала каминную полку, — но так медленно и скованно, что напоминала марионетку, колыхавшуюся на ветру. Ее рослое величавое тело как бы невольно впадало в спячку. Иногда она часами просиживала на кровати почти не шевелясь и баюкая его сестренку — крохотную, чахлую девочку двух-трех лет, от худобы похожую лицом на обезьянку. Изредка мать обнимала Уинстона и надолго прижимала к себе, не говоря ни слова. Он понимал, несмотря на свое малолетство и детский эгоизм, что это как-то связано с ощущением чего-то неотвратимого, о чем мать никогда не говорила.

Он помнил их комнату, темное душное помещение, почти половину которого занимала кровать под белым стеганым покрывалом. Рядом стоял камин с газовой конфоркой и полка с продуктами, а на лестничной площадке — коричневая керамическая раковина, одна на несколько комнат. Он помнил, как статная фигура матери склонялась над конфоркой, помешивая что-то в кастрюле. Но отчетливей всего в памяти запечатлелся неотступный голод и жестокие, безобразные склоки из-за еды. Он без конца изводил мать вопросами, почему больше нечего есть, кричал на нее, скандалил (он даже помнил свой голос, уже начавший ломаться и срывавшийся на бас) или давил на жалость, выпрашивая добавку. Мать и так давала ему больше всех. Она принимала как должное, что ему, «как мальчику», полагалась самая большая порция; но сколько бы она ему ни положила, все было мало. Каждый раз она заклинала его не жадничать и помнить, что его сестренка болеет и тоже должна питаться, но без толку. Как только она разливала еду по тарелкам, он принимался злобно кричать, вырывал у нее кастрюлю с половником, хватал куски с тарелки сестры. Он понимал, что объедает их, но не мог ничего поделать; он даже чувствовал себя вправе. Голод, бунтовавший у него в животе, словно бы оправдывал его. Стоило матери отвернуться между приемами пищи, как он то и дело хватал что-нибудь с продуктовой полки.

Как-то раз им выдали по талону шоколад — впервые за несколько недель, если не месяцев. Он довольно отчетливо помнил этот лакомый кусочек. Плитка в две унции (тогда еще считали в унциях) на них троих. Было ясно, что шоколад следует поделить на три равные части. И вдруг Уинстон словно со стороны услышал, как он громко, срываясь на крик, требует, чтобы ему отдали всю плитку. Мать велела ему не жадничать. Последовал долгий нудный спор, повторявшийся по кругу, с криками, нытьем, слезами, уговорами, подкупами. Сестренка, которая вцепилась в мать обеими ручонками, точно обезьянка, смотрела на него через плечо матери большими скорбными глазами. Наконец, мать отломила от плитки три четверти и протянула Уинстону, а четвертушку дала сестренке. Малышка взяла свой кусочек и уставилась на него, вероятно, не понимая, что это такое. Секунду Уинстон стоял и смотрел на нее. Затем внезапно подскочил, вырвал у сестренки шоколад и бросился за дверь.

— Уинстон, Уинстон! — кричала мать. — Вернись! Отдай сестренке шоколад!

Он остановился, но не вернулся. Мать не сводила с него тревожных глаз. В тот момент он представил все неведомое и неминуемое, что надвигалось на них. Сестренка слабо запищала, осознав, что ее обидели. Мать обхватила ее рукой и прижала к груди. И что-то в этом жесте дало ему понять, что сестренка умирает. Он повернулся и бросился вниз по лестнице, чувствуя, как шоколад тает в руке.

Больше он мать не видел. Слопав всю плитку шоколада, он почувствовал что-то вроде стыда и несколько часов слонялся по улицам, пока голод не привел его домой. Но мать его не встретила — она исчезла. Обычное дело для того времени. В комнате все осталось по-прежнему, только не хватало мамы и сестренки. Вся одежда висела на месте, даже пальто матери. До сих пор Уинстон не знал в точности, умерла ли она. Вполне возможно, ее просто отправили в трудовой лагерь. Что же до сестренки, то ее могли определить, как и Уинстона, в одну из колоний для беспризорников («воспитательные центры», как их называли), которые разрослись в результате гражданской войны. А могли отправить в лагерь вместе с матерью или просто бросить где-нибудь умирать.

Сон все еще отчетливо виделся ему, особенно обнимающий, охранный жест матери, в котором, кажется, и заключалось все его значение. Уинстон подумал о другом сне двухмесячной давности. В точности как мать сидела на потертой кровати с белым покрывалом, держа на руках дочку, так же она приснилась и на тонущем корабле, глубоко под Уинстоном, поминутно погружаясь все глубже, но продолжая смотреть на него сквозь толщу воды.

Он рассказал Джулии, как исчезла его мать. Джулия, не открывая глаз, перекатилась на другой бок, устроившись поудобней.

— Похоже, ты был тогда адским свиненком, — пробормотала она. — Все дети — свинята.

— Да. Но главное в этой истории…

По ее дыханию стало ясно, что она опять засыпает. Ему хотелось еще рассказать ей о матери. Из его воспоминаний не складывалось впечатления, что мать была женщиной выдающейся или особенно умной; и все же ее отличало некое благородство, чистота, просто потому, что принципы, которым она следовала, были ее личными. Ее чувства являлись ее собственными, их нельзя было изменить извне. Она бы никогда не посчитала, что если действие не приносит результата, то оно бессмысленно. Если ты любишь кого-то, то ты его просто любишь, и даже когда тебе больше нечего дать, ты даришь ему любовь. Когда не стало последнего кусочка шоколада, мать прижала к себе дочь. В этом не было пользы, объятья ничего не меняли, они не вернули шоколадку и не отвратили ничью смерть; но обнять ребенка было для нее естественно. Беженка в лодке так же закрыла рукой ребенка, хотя рука защищала от пуль не лучше картона. Партия сделала с людьми ужасную вещь: она внушила, что твои душевные порывы, твои чувства ничего не значат, и в то же время она лишила тебя всякой власти над внешним миром. Как только ты попал в лапы Партии, все твои чувства или их отсутствие, все твои действия и бездействие уже не имели никакого значения. В любом случае ты исчезнешь, и никто никогда не услышит ни о тебе, ни о твоих делах. Тебя просто начисто сотрут из истории. Однако всего пару поколений назад людей это ничуть не заботило — они не собирались менять историю. Они жили исходя из понятия личной верности, которая не подвергалась сомнению. Значение имели личные отношения, и самые бессмысленные жесты — объятия, слезы, слова, сказанные умирающему, — были самоценны. Уинстон вдруг понял, что пролы сохранили в себе все это. Они верны не Партии, не стране и не абстрактной идее, а друг другу. Впервые в жизни он подумал о пролах без презрения — не просто как об инертной силе, которая когда-нибудь пробудится и возродит мир. Пролы остались людьми. Они не очерствели душой. Они сохранили в себе простейшие чувства, которым ему пришлось сознательно учиться заново. Подумав об этом, он вспомнил вроде бы не к месту, как несколько недель назад увидел оторванную руку на тротуаре и отшвырнул ее ногой в канаву, словно кочерыжку.

— Пролы — люди, — произнес он вслух. — Мы — не люди.

— Чем мы хуже? — осведомилась Джулия, снова проснувшись.

Он немного подумал.

— Тебе не приходило в голову, — сказал он, — что нам бы было лучше просто выйти отсюда, пока не слишком поздно, и больше никогда не видеться?

— Да, милый, приходило, и не раз. Но я все равно не пойду на это.

— Нам пока везет, — сказал он, — но долго так продолжаться не может. Ты молодая. Выглядишь нормальной и невинной. Если будешь держаться подальше от таких, как я, можешь прожить еще лет пятьдесят.

— Нет. Я уже все решила. Куда ты, туда и я. И не падай духом. Живучести мне не занимать.

— Мы можем продержаться еще полгода… год… никто не знает. Но в итоге нас все равно разлучат. Ты сознаешь, какое одиночество на нас обрушится? Как только нас схватят, мы ничего — абсолютно ничего — не сможем сделать друг для друга. Если я сознаюсь, тебя расстреляют, а если откажусь сознаться, тебя все равно расстреляют. Что бы я ни сказал или ни сделал, о чем бы ни промолчал, это отсрочит твою смерть самое большее на пять минут. Никто из нас даже не узнает, жив другой или мертв. Мы будем абсолютно беспомощны. Единственное, что важно, — это не предавать друг друга, хотя даже это абсолютно ничего не изменит.

— Если ты насчет допроса, — сказала она, — то мы сознаемся как миленькие. Все сознаются, всегда. Тут никуда не денешься. Тебя же пытают.

— Я не об этом. Сознаться не значит предать. Неважно, что ты скажешь или сделаешь; только чувства важны. Если меня заставят разлюбить тебя, вот что будет настоящим предательством.

Она задумалась и сказала:

— Этого они не смогут. Единственное, чего не смогут. Сказать они тебя заставят что угодно — что угодно, — но только не поверить в это. Они не могут влезть в тебя.

— Да, — ответил он уже не так безнадежно, — да; это верно. Влезть в тебя они не могут. Если ты чувствуешь, что стоит оставаться человеком, даже если это ни к чему не приведет, то победа на твоей стороне.

Он подумал о телеэкране, который подслушивает тебя даже во сне. Они могут следить за тобой круглые сутки, но если не терять головы, есть способы их перехитрить. При всем своем уме они не могут прочесть твоих мыслей. Впрочем, когда они тебя схватят, в этом уже нельзя быть уверенным. Неизвестно, что именно творится в Министерстве любви, но есть догадки: пытки, наркотики, полиграфы, постепенное изматывание бессонницей и одиночеством, постоянные допросы. В любом случае факты от них не скроешь. Факты можно выяснить логическим путем, можно вытянуть под пыткой. Но если цель не остаться в живых, а остаться человеком, какая, в конце концов, разница? Они не могут изменить твоих чувств; да ты и сам не сможешь изменить их, даже если захочешь. Они способны во всех подробностях выяснить твои действия, слова или мысли; но душа твоя, движения которой загадочны даже тебе самому, останется вне их досягаемости.

VIII

Удалось! Наконец-то им удалось.

Они стояли в продолговатой, мягко освещенной комнате. Телеэкран бормотал еле слышно; темно-синий ковер под ногами был точно бархат. В дальнем конце комнаты за столом с зеленой лампой сидел О’Брайен, а по обе стороны от него высились кипы бумаг. Он даже не поднял взгляда, когда слуга ввел Джулию и Уинстона.

Уинстон боялся, что не сможет заговорить — так сильно колотилось его сердце. Удалось, наконец-то им удалось, только и повторял он про себя. Прийти сюда было рискованно само по себе, но заявиться вдвоем — чистое безумие; пусть даже они добирались разными путями и встретились только перед домом О’Брайена. Но и просто войти в такой дворец требовало немалой решимости. Лишь в самых редких случаях людям удавалось побывать в домах членов Внутренней Партии или хотя бы в кварталах, где они проживали. Вся атмосфера громадного здания, богатство и простор, непривычные запахи хорошей еды и хорошего табака, снующие повсюду слуги в белых пиджаках, бесшумные и удивительно быстрые лифты, скользящие вверх-вниз, — все это внушало робость. И хотя Уинстон явился под уважительным предлогом, на каждом шагу его преследовал страх, что сейчас из-за угла возникнет охранник в черной форме, потребует у него документы и прикажет убираться. Однако слуга О’Брайена впустил их беспрекословно. Невысокий и темноволосый, в белом пиджаке, он походил на китайца своим ромбовидным, совершенно бесстрастным лицом. Он провел их по коридору с мягкой ковровой дорожкой, кремовыми обоями и белыми, безукоризненно чистыми панелями. Это тоже внушало робость. Уинстон не мог припомнить, когда он видел коридор, стены которого не были бы затерты человеческими телами.

О’Брайен держал в пальцах листок и, похоже, внимательно вчитывался в него. Его тяжелое лицо склонилось так, что хорошо виднелся профиль, оно выглядело и грозным, и умным. Пожалуй, секунд двадцать О’Брайен сидел не шевелясь. Затем подтянул к себе речепис и отчеканил на гибридном министерском жаргоне:

— Позиции первую запятая пятую запятая седьмую одобрить всецело точка предложение по позиции шесть дубльплюс нелепость на грани мыслефелонии отменить точка не продолжать разработку до получения плюсовых данных накладных аппарата точка конец сообщения.

Он неспешно поднялся из-за стола и бесшумно направился к ним по ковру. Казалось, часть его официальности осталась за столом, но лицо казалось непривычно хмурым, словно ему не понравилось, что его потревожили. Овладевший Уинстоном ужас мгновенно разбавился обычной растерянностью. Весьма вероятно, что он совершил дурацкую ошибку. Чем он, в сущности, руководствовался, когда решил, что О’Брайен какой-то политический заговорщик? Ничем, кроме мимолетного взгляда и единственной двусмысленной фразы; в остальном лишь своими тайными мечтаниями, рожденными из сна. Его не спасет даже предлог, что он пришел за словарем, — это никак не объясняло присутствия Джулии. Проходя мимо телеэкрана, О’Брайен словно вспомнил о чем-то. Он остановился, повернулся и нажал на стене выключатель. Раздался щелчок. И голос телеэкрана смолк.

Джулия сдавленно пискнула, не сдержав удивления. Уинстон, при всей своей панике, так изумился, что невольно воскликнул:

— Вы можете выключать его!

— Да, — кивнул О’Брайен, — мы можем его выключать. Есть такая привилегия.

Теперь он стоял совсем рядом. Его массивная фигура возвышалась над ними, а лицо оставалось непроницаемым. Он ждал с непреклонным видом, что Уинстон заговорит, но о чем? Даже сейчас ничто не мешало считать О’Брайена всего лишь занятым человеком, который недоумевает, зачем его оторвали от дела. Все стояли молча. Когда затих телеэкран, в комнате, казалось, повисла мертвая тишина. Секунды — длиннющие — тянулись бесконечно. Уинстону стоило больших усилий смотреть в глаза О’Брайену. Затем вдруг на хмуром лице хозяина обозначилось подобие улыбки. Своим характерным жестом он поправил очки.

— Мне сказать или вы скажете? — осведомился О’Брайен.

— Я скажу, — ответил Уинстон с готовностью. — Эта штука действительно выключена?

— Да, все выключено. Мы одни.

— Мы пришли потому, что…

Он замялся, впервые осознав расплывчатость своих мотивов. Он ведь в точности не представлял, какой помощи ожидает от О’Брайена, поэтому было непросто сформулировать, зачем он пришел. Но Уинстон продолжил, хотя и понимал, как легковесно и претенциозно звучат его слова:

— Мы верим, что существует какой-то заговор, какая-то тайная организация, которая действует против Партии, и вы в ней состоите. Мы хотим вступить в нее и работать на нее. Мы враги Партии. Мы не верим в принципы Ангсоца. Мы мыслефелоны. А еще развратники. Я вам это рассказываю, потому что мы предаем себя вашей власти. Если хотите, чтобы мы сознались в чем-то еще, то мы готовы.

Он умолк и оглянулся через плечо — ему показалось, что открылась дверь. Так и было: маленький желтолицый слуга вошел без стука. Уинстон увидел, что он несет поднос с графином и бокалами.

— Мартин — наш человек, — сказал О’Брайен бесстрастно. — Неси напитки сюда, Мартин. Поставь на круглый столик. Стульев хватает? Тогда мы вполне можем присесть и поговорить с комфортом. Принеси себе стул, Мартин. У нас дело. На десять минут можешь забыть, что ты слуга.

Человечек присел довольно непринужденно, но все же почтительно, как подчиненный, которому оказывают честь. Уинстон украдкой поглядывал на него. Он вдруг подумал, что всю жизнь слуга разыгрывает роль и опасается сбросить личину даже на миг. О’Брайен взял графин за горлышко и наполнил бокалы темно-красной жидкостью. Уинстону смутно припомнилась виденная когда-то огромная бутылка из неоновых огней, которая двигалась — на стене или рекламном щите — вверх-вниз, наливая содержимое в бокал. Сверху жидкость выглядела почти черной, но в графине просвечивала рубиновым. Пахла она кисло-сладким. Он увидел, как Джулия взяла бокал и понюхала с откровенным любопытством.

— Это называется вино, — сказал О’Брайен с легкой улыбкой. — Вы, несомненно, читали о нем в книгах. Боюсь, оно нечасто перепадает членам Внешней Партии. — Лицо его снова посерьезнело, и он поднял бокал. — Думаю, будет уместно выпить для начала за здоровье. За нашего вождя, Эммануила Голдштейна.

Уинстон с готовностью взял бокал. Он читал о вине и мечтал его попробовать. Подобно стеклянному пресс-папье и полузабытым стишкам мистера Чаррингтона вино принадлежало ушедшему, романтическому прошлому — былым временам, как Уинстон называл их про себя. Ему почему-то казалось, что вино должно быть очень сладким, словно черносмородиновый джем, и моментально опьяняющим. Но первый глоток разочаровал его. Привыкнув за столько лет к джину, он почти ничего не почувствовал. Поставив пустой бокал, он спросил:

— Значит, есть такой человек — Голдштейн?

— Да, такой человек реален, и он все еще жив. Где он находится, я не знаю.

— А заговор… организация? Она существует? Это не просто выдумка Мыслеполиции?

— Нет, это правда. Братство, как мы его называем. Вы никогда не сможете узнать о нем больше того, что оно существует и вы в нем состоите. Я еще вернусь к этой теме. — Он взглянул на наручные часы. — Даже членам Внутренней Партии лучше не отключать телеэкран дольше чем на полчаса. Вам не стоило приходить сюда вместе, и уйти вам придется по одному. Вы, товарищ, — он кивнул Джулии, — уйдете первой. В нашем распоряжении около двадцати минут. Как вы понимаете, для начала я должен задать вам некоторые вопросы. В общем и целом что вы готовы делать?

— Все, что только сможем, — сказал Уинстон.

О’Брайен чуть повернулся на стуле к Уинстону. Он почти не обращал внимания на Джулию, видимо, не сомневаясь, что Уинстон будет говорить за них двоих. На миг О’Брайен опустил взгляд. Он стал задавать вопросы тихим, бесстрастным голосом, как что-то заученное вроде катехизиса, заранее уверенный в большей части ответов.

— Вы готовы отдать ваши жизни?

— Да.

— Готовы совершить убийство?

— Да.

— Совершить вредительство, которое повлечет за собой смерть сотен невиновных?

— Да.

— Изменить родине в пользу иностранных держав?

— Да.

— Вы готовы обманывать, совершать подлоги, шантажировать, развращать детские умы, распространять наркотики, способствовать проституции, разносить венерические заболевания — что угодно для деморализации и ослабления власти Партии?

— Да.

— Если, к примеру, наши цели потребуют плеснуть в лицо ребенку серной кислотой, вы это сделаете?

— Да.

— Вы готовы расстаться с привычной жизнью и до конца своих дней служить официантом или портовым рабочим?

— Да.

— Вы готовы совершить самоубийство, если — и когда — мы вам прикажем?

— Да.

— Вы готовы — вы оба — расстаться и больше никогда не видеться?

— Нет! — вмешалась Джулия.

Уинстону показалось, что прошло много времени, прежде чем он ответил. Он словно бы утратил способность говорить. Его язык беззвучно двигался во рту, и горло снова и снова тщетно напрягалось. Пока не прозвучал ответ, он и сам не представлял, что именно произнесет.

— Нет, — выдавил он.

— Хорошо, что вы это сказали. Нам необходимо знать все. — О’Брайен повернулся к Джулии и спросил уже не так бесстрастно: — Вы понимаете, что даже если он останется в живых, то может стать другим человеком? Возможно, нам придется изменить его внешность. Лицо, движения, форму рук, цвет волос… даже его голос станет другим. И вам самим, не исключено, придется сильно измениться. Наши хирурги умеют добиваться полной неузнаваемости. Иногда это необходимо. Иногда мы даже ампутируем конечности.

Уинстон невольно бросил еще один косой взгляд на азиатское лицо Мартина. Никаких шрамов он не заметил. Джулия чуть побледнела, так что у нее проступили веснушки, но храбро взглянула в лицо О’Брайену. И пролепетала что-то утвердительное.

— Хорошо. Стало быть, с этим решили.

На столе лежал серебряный портсигар. О’Брайен рассеянным жестом подвинул его к остальным, сам взял сигарету, а затем встал и начал расхаживать по комнате, словно так ему лучше думалось. Сигареты были очень хорошими, толстыми и плотно набитыми, в шелковистой бумаге. О’Брайен снова взглянул на часы.

— Тебе лучше вернуться в буфетную, Мартин, — сказал он. — Через четверть часа я включу телеэкран. Напоследок хорошенько запомни лица товарищей. Ты теперь будешь видеться с ними. За себя я не могу ручаться.

Темные глаза Мартина скользнули по их лицам в точности как на входе. Без малейшего дружелюбия. Он запоминал их внешность, но не испытывал к ним интереса, во всяком случае, не проявлял его. Уинстон подумал, что, быть может, синтетическое лицо просто не может менять выражение. Мартин, не сказав ни слова и никак не попрощавшись, вышел и бесшумно закрыл за собой дверь. О’Брайен мерил комнату шагами, засунув одну руку в карман черного комбинезона, а в другой держа сигарету.

— Поймите, — сказал он, — что вы будете сражаться во тьме. Вы всегда будете во тьме. Будете получать приказы и выполнять их, не зная зачем. Позже я пришлю вам книгу, откуда вы узнаете подлинную природу нашего общества и стратегию, посредством которой мы его разрушим. Когда прочтете книгу, станете полноправными членами Братства. Но вы ничего не будете знать, кроме общих целей нашей борьбы и конкретных заданий. Я подтверждаю вам, что Братство существует, но не могу сказать, насчитывает ли оно сотни членов или десять миллионов. По вашим личным наблюдениям вы никогда не насчитаете даже десяток его членов. С вами будут держать связь трое-четверо человек, и время от времени им придется сменяться, когда кто-то из них исчезнет. Поскольку это ваш первый контакт с Братством, мы его сохраним. Когда будете получать приказы, знайте, что они исходят от меня. Если мы сочтем необходимым связаться с вами, это сделает Мартин. Когда вас в итоге поймают, вы сознаетесь. Это неизбежно. Но вряд ли вы сможете сознаться в чем-то помимо собственных действий. Вы не сможете выдать больше горстки незначительных людей. Вероятно, даже меня за собой не потянете. Не исключено, что к тому времени я буду мертв или стану другим человеком с иным лицом.

Он продолжал расхаживать по мягкому ковру. При всей своей грузности двигался он с удивительным изяществом. Манера проявлялась даже в том, как он засовывал руку в карман, как держал сигарету. В нем чувствовалась сила, но в еще большей степени уверенность в себе и острый ум, сдобренный иронией. Как бы серьезен он ни был, в нем совсем не ощущалось узости мышления, свойственной фанатикам. Говоря об убийствах, самоубийствах, венерических заболеваниях, ампутации конечностей и пластической хирургии, он словно бы посмеивался над судьбой.

«Это неизбежно, — казалось, говорил он, — это то, что нам приходится делать без колебаний. Но мы не будем этого делать, когда жизнь снова станет достойной».

Уинстон ощутил прилив восхищения О’Брайеном — почти благоговение, так что он заслонил собой на миг призрачный образ Голдштейна. При взгляде на эти мощные плечи и грубое лицо, такое невзрачное и вместе с тем интеллигентное, невозможно было поверить, что этот человек способен потерпеть поражение. Не было такой хитрости, какую бы он не разгадал, такой опасности, какую бы он не предвидел. Даже Джулия, похоже, была под впечатлением. Сигарета у нее потухла, и она внимательно слушала О’Брайена.

— До вас, конечно, доходили слухи о существовании Братства, — продолжал О’Брайен. — Не сомневаюсь, что у вас сложились о нем свои представления. Вероятно, вы воображаете широкое подполье заговорщиков, которые тайно встречаются по подвалам, царапают на стенах надписи, узнают друг друга по паролям и особым жестам. Ничего подобного. Члены Братства никак не могут узнать друг друга, и ни один из них не может быть знаком больше, чем с несколькими своими собратьями. Сам Голдштейн, попадись он в лапы Мыслеполиции, не смог бы выдать всех членов Братства или какие-то сведения, чтобы агенты всех вычислили. Этого никто не знает. Братство нельзя искоренить, так как оно не является организацией в общепринятом смысле. Ничто не сплачивает его, кроме идеи, которая неистребима. Вы никогда ни на что не сможете опереться, кроме этой идеи. Не будет ни товарищества, ни одобрений. Когда вас в итоге схватят, вы не получите помощи. Мы никогда не помогаем нашим. В крайнем случае, когда абсолютно необходимо, чтобы кто-нибудь замолчал, нам иногда удается переправить в камеру лезвие. Вам придется научиться жить без результатов, без надежды. Вы будете работать какое-то время, потом вас схватят, вы сознаетесь, а затем умрете. Других результатов вы не увидите. Нет никаких оснований считать, что ощутимые перемены наступят при нашей жизни. Мы мертвецы. Наша единственная подлинная жизнь — в будущем. Мы застанем его горсткой праха и обломками костей. Невозможно узнать, когда наступит это будущее. Быть может, через тысячу лет. В настоящее время единственное, что возможно, это расширять мало-помалу область здравомыслия. Мы не можем действовать коллективно. Можем только распространять наши знания вовне от человека к человеку, от поколения к поколению. Мыслеполиция не оставляет нам другого выбора.

Остановившись, он в третий раз взглянул на часы.

— Вам почти пора, товарищ, — сказал он Джулии. — Погодите. Графин еще наполовину полон.

Он снова налил вино в бокалы и поднял свой за тонкую ножку.

— За что на этот раз? — вопросил он все с той же легкой иронией. — За бездействие Мыслеполиции? За смерть Большого Брата? За гуманизм? За будущее?

— За прошлое, — сказал Уинстон.

— Прошлое важнее, — хмуро согласился О’Брайен.

Они осушили бокалы, и Джулия собралась уходить. О’Брайен достал коробочку со шкафа и дал Джулии белую таблетку, велев положить под язык. Было важно, чтобы от нее не пахло вином, — лифтеры очень внимательны. Едва за ней закрылась дверь, как он, похоже, забыл о ее существовании. Он еще немного прошелся по комнате и остановился.

— Нужно кое-что еще уладить, — сказал он. — Полагаю, у вас есть какое-то убежище?

Уинстон рассказал о комнате над лавкой мистера Чаррингтона.

— На первое время сойдет. Потом подберем вам что-то еще. Важно почаще менять убежища. А пока постараюсь как можно скорее послать вам книгу, — даже О’Брайен, как заметил Уинстон, произнес это слово с нажимом, — вы понимаете, книгу Голдштейна. Возможно, я достану экземпляр через несколько дней. Их у нас немного, как вы догадываетесь. Мыслеполиция разыскивает их и уничтожает едва ли не быстрее, чем мы их печатаем. Но это почти не имеет значения. Эту книгу нельзя уничтожить. Даже если пропадет последний экземпляр, мы восстановим все почти дословно. Вы ходите на работу с портфелем?

— Как правило, да.

— Как он выглядит?

— Черный, очень потертый. С двумя застежками.

— Черный, две застежки, сильно потертый… хорошо. Как-нибудь в обозримом будущем — точный день не скажу — в одном из ваших утренних заданий попадется слово с опечаткой, и вы затребуете повтор. На следующий день вы пойдете на работу без портфеля. В течение дня на улице вас тронет за руку человек и скажет: «По-моему, вы обронили портфель». Он передаст вам портфель с экземпляром книги Голдштейна. Вы вернете его в течение двух недель.

Наступило недолгое молчание.

— У вас есть пара минут до ухода, — сказал О’Брайен. — Мы еще встретимся… если встретимся…

Уинстон поднял на него взгляд.

— Там, где нет темноты? — спросил он неуверенно.

О’Брайен кивнул, ничуть не удивившись.

— Там, где нет темноты, — подтвердил он, словно понял некий намек. — А пока, возможно, вы хотите что-нибудь сказать напоследок? Передать? Спросить?

Уинстон задумался. Спрашивать как будто больше было не о чем; еще меньше хотелось изрекать какие-то высокопарные банальности. В уме у него возникло что-то вроде коллажа, никак не связанного ни с О’Брайеном, ни с Братством: темная спальня, где он последний раз видел мать, комнатка над лавкой мистера Чаррингтона, стеклянное пресс-папье и гравюра на стали в палисандровой раме. Он сказал почти наобум:

— Вам не случалось слышать один старый стишок, начинающийся словами: «Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет»?

О’Брайен кивнул и завершил всю строфу с выражением сумрачной учтивости:

Апельсинчики как мед,

В колокол Сент-Клемент бьет.

И звонит Сент-Мартин:

Отдавай мне фартинг!

А Олд-Бейли, ох, сердит:

Возвращай должок! — гудит.

Все верну с получки! — хнычет

Колокольный звон Шордитча.

— Вы знаете последнюю строчку! — воскликнул Уинстон.

— Да, я знаю последнюю строчку. А теперь, боюсь, вам пора идти. Но постойте. Вам я бы тоже дал таблеточку.

Уинстон встал, и О’Брайен пожал ему руку. Ладонь Уинстона хрустнула, смятая мощной хваткой. У двери он оглянулся, но О’Брайен уже, по всей видимости, мысленно отгородился от него. Он ждал, положив руку на выключатель телеэкрана. Позади него Уинстон видел письменный стол с зеленой лампой и речеписом и проволочные корзины, заваленные бумагами. Их встреча осталась в прошлом. Не пройдет и полминуты, подумал он, как О’Брайен вернется к своей важной работе партийного чиновника.

IX

От усталости Уинстон словно превратился в желе. Верное определение для его состояния — желеобразный. Оно само пришло ему на ум. Он чувствовал себя не только дряблым, как желе, но и таким же прозрачным. Казалось, если поднять ладонь, она будет просвечивать. Трудовая оргия высосала из него всю кровь и лимфу, оставив только хрупкий каркас из нервов и обтянутых кожей костей. Все ощущения обострились до безумия. Комбинезон натирал плечи, тротуар щекотал ступни, даже движение пальцев требовало усилий, так что хрустели суставы.

За пять дней он наработал больше девяноста часов. Как и все в министерстве. Теперь аврал прошел, и Уинстон не знал, чем себя занять, — не осталось никакой партийной работы до завтрашнего утра. Он мог провести шесть часов в убежище и еще девять у себя в постели. Он медленно брел в мягком предвечернем свете по замызганной улице к лавке мистера Чаррингтона, вяло высматривая патрули, но отчего-то уверенный, что сегодня ему никто не помешает. При каждом шаге тяжелый портфель хлопал его по колену, вызывая зуд во всей ноге. В портфеле лежала книга — она находилась у Уинстона уже шесть дней, но он еще ни разу не открыл ее, даже не взглянул.

На шестой день Недели Ненависти, после бесчисленных демонстраций, речей, галдежа, песен, знамен, транспарантов, кинофильмов, восковых муляжей, барабанного боя и трубного визга, после топота марширующих ног, лязга танковых гусениц, рева эскадрилий и грохота пушек — после шести распаленных дней, когда коллективный оргазм приближался к кульминации и всеобщая ненависть к Евразии дошла до такого исступления, что попадись толпе две тысячи евразийских военных преступников, которых должны были публично повесить в последний день Недели Ненависти, их бы растерзали голыми руками — в этот самый момент объявили, что Океания не воюет с Евразией. Океания воюет с Остазией, а Евразия — союзник.

Не было, разумеется, ни намека на какую-либо перемену во внешней политике. Просто всем и сразу стало известно, что враг — Остазия, а не Евразия. Когда это произошло, Уинстон участвовал в демонстрации на одной из центральных лондонских площадей. Был поздний вечер, и прожектора зловеще подсвечивали бледные лица и алые знамена. В многолюдной толпе на площади выделялся отряд примерно из тысячи школьников в форме Разведчиков. С трибуны, обтянутой алой материей, разглагольствовал оратор Внутренней Партии — щуплый, невысокий человечек с непропорционально длинными руками и большим блестящим черепом, над которым качались жидкие волосинки. Перекошенный от ненависти карлик одной рукой душил микрофон, а другой грозно рвал воздух, растопырив огромную пятерню. Лязгающим голосом из репродукторов он бубнил о нескончаемых зверствах, погромах, депортациях, мародерствах, изнасилованиях, пытках военнопленных, бомбардировках мирного населения, о лживой пропаганде, неоправданной агрессии и нарушенных соглашениях. Слушая его, было очень трудно не поверить во все это, а поверив — не взбеситься. Ярость толпы то и дело переливалась через край, и голос оратора тонул в диком реве, который непроизвольно рвался из тысяч глоток. Яростней всех орали школьники. Речь продолжалась уже минут двадцать, когда на трибуну поспешно поднялся посыльный и сунул оратору бумажку. Тот развернул ее и прочел, продолжая разглагольствовать. Ничто не изменилось ни в его голосе, ни в поведении, ни в содержании речи, но неожиданно изменились имена и названия. По толпе прокатилась беззвучная волна понимания. Океания воюет с Остазией! В следующий миг возник чудовищный переполох. Оказалось, что плакаты и транспаранты, украшавшие площадь, в корне ошибочны! На половине из них не те лица! Вредительство! Дело рук агентов Голдштейна! В считаные секунды плакаты начали бурно срывать со стен, транспаранты изорвали в клочья и затоптали, а Разведчики, проявляя чудеса ловкости, вскарабкались по крышам и срезали полоскавшиеся между трубами вымпелы. Через две-три минуты порядок был восстановлен. Оратор, чуть сутулясь — одна рука все так же душила микрофон, другая рвала воздух, — продолжил свою речь. Еще через минуту толпа разразилась первобытными криками ярости. Ненависть продолжилась как ни в чем не бывало, только мишень стала другой.

Вспоминая об этом, Уинстон особенно поражался, как оратор переобулся на середине предложения, не только не запнувшись, но даже не нарушив синтаксиса. Впрочем, в тот момент его волновало другое. Когда поднялась суматоха и начали срывать плакаты, какой-то человек, лица которого он не заметил, тронул его за плечо со словами: «Извините, по-моему, вы обронили портфель». Он принял портфель механически, без слов. Он понимал, что откроет его не раньше чем через несколько дней. Как только демонстрация закончилась, Уинстон направился в Министерство правды, хотя уже почти пробило двадцать три часа. Все сотрудники министерства поступили так же. Приказы вернуться на рабочие места, звучавшие с телеэкранов, были излишни.

Океания воевала с Остазией — Океания всегда воевала с Остазией. Большая часть политической литературы последних пяти лет безнадежно устарела. Всевозможные доклады и отчеты, газеты, книги, памфлеты, фильмы, звукозаписи и фотографии — все это требовалось моментально пересмотреть и уточнить. Хотя никаких распоряжений не поступало, стало известно, что руководство отдела постановило: через неделю не должно остаться ни единого упоминания о войне с Евразией или союзе с Остазией. Работа предстояла колоссальная, тем более что она подразумевала действия, которые нельзя было называть своими именами. Все в Отделе документации трудились по восемнадцать часов в сутки с двумя трехчасовыми перерывами на сон. Из подвалов министерства принесли матрасы и разложили в коридорах; из столовой доставляли на тележках сэндвичи и кофе «Победа». Перед каждым перерывом на сон Уинстон старался оставлять стол чистым, но едва он приползал обратно, с зудящими глазами и ломотой во всем теле, его уже ждал очередной сугроб бумажных рулончиков, осыпавшихся на пол и почти скрывших речепис. Так что первым делом приходилось разгребать завал, расчищая рабочее пространство. Больше всего напрягало, что работа не была чисто механической. Во многих случаях достаточно было заменить имена и названия, но все подробные отчеты требовали внимания и воображения. Не обойтись и без географических познаний, чтобы переносить военные действия из одной части света в другую.

На третий день глаза нестерпимо болели, и приходилось поминутно протирать очки. Уинстон ощущал, что он выполняет изнурительную физическую работу, принуждать к которой его не имеют права, но нервный зуд подстегивал его поскорее разделаться с ней. Время от времени он отмечал отсутствие беспокойства по поводу того факта, что каждое слово, которое он бормочет в речепис, и каждый росчерк его чернильного карандаша — это расчетливая ложь. Единственное, что его тревожило, как и всех в отделе, — чтобы подделка получилась безупречной. Утром шестого дня поток цилиндров замедлился. За полчаса из пневматической трубы не вылезло ни одного, потом появился один, наконец — больше ничего. Примерно в это же время работа повсюду пошла на спад. Глубокий, хоть и затаенный вздох облегчения прошел по всему отделу. Совершился великий и негласный подвиг. Никто теперь не сможет документально доказать, что Океания когда-либо воевала с Евразией. В двенадцать ноль-ноль неожиданно объявили, что все служащие министерства свободны до следующего утра. Уинстон схватил портфель с книгой, который все эти дни хранил в ногах, пока работал, и под боком, когда спал. Он направился домой, где побрился и чуть не заснул в еле теплой ванне.

Уинстон поднялся по лестнице в комнату над лавкой мистера Чаррингтона, сладостно хрустя суставами. Усталость никуда не делась, но спать уже не хотелось. Он открыл окно, зажег грязный примус и поставил на огонь воду для кофе. Скоро придет Джулия, а пока он ознакомится с книгой. Он уселся в засаленное кресло и расстегнул портфель.

Черная увесистая книга в самодельном переплете без всякого заголовка. Текст набран чуть неровно. Обтрепанные по краям страницы раскрывались без малейшего усилия — книга явно прошла через множество рук. На титульном листе значилось:

Эммануил Голдштейн

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

ОЛИГАРХИЧЕСКОГО КОЛЛЕКТИВИЗМА

Уинстон начал читать:

Глава I

Незнание — это сила

На протяжении всей известной истории и, вероятно, с конца неолита в мире существуют три вида людей: Высшие, Средние и Низшие. Раньше они подразделялись множеством способов, назывались бессчетными именами, а их относительная численность, как и взаимные отношения, менялась от века к веку; но фундаментальная структура общества оставалась неизменной. Даже после колоссальных потрясений и, казалось бы, необратимых изменений всегда возвращалась одна и та же модель, подобно тому, как гироскоп всегда восстанавливает равновесие, сколь бы сильно его ни толкали.

Цели этих групп совершенно несовместимы…

Уинстон прервался, главным образом чтобы прочувствовать сам факт чтения в комфорте и безопасности. Он был один: ни телеэкрана, ни соседей, греющих уши под дверью, ни нервного позыва оглянуться через плечо или закрыть рукой страницу. Летний ветерок ласкал его щеку. Откуда-то издали долетали детские крики; в самой же комнате стояла тишина, не считая стрекота часов. Уинстон глубже устроился в кресле и поставил ноги на каминную решетку. Вот оно, блаженство, вот она, вечность. Он вдруг открыл книгу наугад, как бывает, когда знаешь, что прочтешь и перечтешь все от корки до корки. Уинстон попал на начало третьей главы и стал читать:

Глава III

Война — это мир

Раскол мира на три великие сверхдержавы стал событием не только закономерным, но и предсказанным еще до середины двадцатого века. Две сверхдержавы — Евразия и Океания — фактически сложились, когда Россия поглотила Европу, а Соединенные Штаты — Британскую империю. Третья, Остазия, сформировалась как единое целое только после десятка лет кровопролитной смуты. Границы между тремя сверхдержавами в одних местах условны, в других сдвигаются, согласно военной фортуне, но в целом совпадают с географическими рубежами. Евразия занимает всю северную часть Евразийского материка, от Португалии до Берингова пролива. Океания включает в себя обе Америки, Атлантические острова (в том числе Британские), Австралазию и южную часть Африки. Остазия, наименьшая из трех, не вполне определилась с западной границей. Она включает Китай, страны южнее Китая, Японские острова и значительные, но непостоянные части Маньчжурии, Монголии и Тибета.

Три эти сверхдержавы в том или ином сочетании ведут войну на протяжении вот уже двадцати пяти лет. Война, однако, больше не является тем отчаянным противоборством до полного разгрома, каким она была в первой половине двадцатого века. Это военные действия с условными целями между противниками, которые не в состоянии уничтожить друг друга. Они не побуждаются материальными интересами и не имеют подлинно идеологических противоречий. При этом нельзя сказать, что методы ведения войны или преобладающее отношение к ней обнаруживают меньшую кровожадность или большее благородство. Напротив, во всех странах отмечается устойчивая и поголовная военная истерия, а такие акты, как изнасилования, мародерства, детоубийства, массовые обращения в рабство и репрессии против пленных, вплоть до утопления в кипятке и погребения заживо, считаются нормой и даже приветствуются в отношении противника. Физически в войне участвует очень малая часть населения, в первую голову — хорошо обученные профессионалы, так что людские потери сравнительно невелики. Военные действия прерывистого характера ведутся на отдаленных рубежах, местоположение которых рядовые граждане представляют весьма смутно, или вокруг Плавучих крепостей, охраняющих стратегические точки на морских путях. В центрах цивилизации война дает о себе знать лишь постоянной нехваткой потребительских товаров и отдельными ракетными ударами, уносящими до нескольких десятков жизней. Характер войны, по существу, изменился. Точнее сказать, сменились приоритеты ее ведения. На первый план выдвинулись факторы, которые в великих войнах начала двадцатого века имели второстепенное значение, а теперь их сознательно взяли на вооружение.

Для понимания природы нынешней войны — несмотря на перегруппировку, происходящую каждые несколько лет, это одна и та же война — нужно, во-первых, осознать невозможность поражения ни одной из трех сверхдержав. Ни одна из них не может быть завоевана даже союзом двух других. Силы эти слишком равны, а естественный оборонный потенциал каждой страны слишком устойчив. Евразия защищена своими обширными пространствами, Океания — шириной Атлантического и Тихого океанов, Остазия — плодовитостью и трудолюбием своего населения. Во-вторых, больше нет материальных стимулов ведения войны. С образованием замкнутых экономических систем, в которых производство и потребление уравновешены, борьба за рынки прекратилась, тогда как прежде она служила главной причиной начала и завершения большинства войн. Соперничество из-за источников сырья перестало быть вопросом жизни и смерти. В любом случае каждая из трех сверхдержав так велика, что может добыть почти все нужное сырье на своей территории. Если же говорить о собственно экономической цели войны, то это борьба за рабочую силу. Между границами сверхдержав, попеременно переходя под власть каждой из них, располагается неправильный четырехугольник с вершинами в Танжере, Браззавиле, Дарвине и Гонконге, на территории которого проживает примерно пятая часть всего населения Земли. За обладание этими густонаселенными областями, а также арктической ледяной шапкой постоянно сражаются три державы. На деле ни одна из них никогда в полной мере не контролирует всю спорную территорию. Части ее постоянно переходят из рук в руки, и только возможность захватить тот или иной участок внезапным предательским маневром диктует бесконечную перемену союзников.

Все спорные территории располагают ценными минеральными ресурсами, а некоторые производят важные растительные продукты, такие как каучук, который в странах с более холодным климатом приходится синтезировать сравнительно дорогими способами. Но самое главное, они располагают неистощимым запасом дешевой рабочей силы. Кто бы ни владел Экваториальной Африкой, странами Ближнего Востока, Южной Индией или Индонезийским архипелагом, он получает в свое распоряжение десятки, если не сотни миллионов работящих полунищих кули. Население этих областей практически низведено до состояния рабов и постоянно переходит от одного оккупанта к другому. Оно расходуется, словно уголь или нефть, чтобы произвести больше оружия, захватить больше территорий, получить больше рабочей силы — и так до бесконечности. Следует отметить, что военные действия никогда, по большому счету, не выходят за границы спорных территорий. Рубежи Евразии колеблются между бассейном Конго и северным побережьем Средиземного моря; острова Индийского океана попеременно оккупирует то Океания, то Остазия; через Монголию проходит неустойчивая линия раздела между Евразией и Остазией; на Северном полюсе все три державы претендуют на бескрайние малонаселенные и малоисследованные территории; но баланс сил всегда сохраняет условное равновесие, а метрополии каждой из сверхдержав остаются неприступны. Более того, мировая экономика не испытывает необходимости в труде эксплуатируемых народов экваториальных стран. Они не обогащают мировое благосостояние, поскольку все плоды их труда используются для дальнейшего ведения войны, а задача войны всегда одна — подготовить лучшую позицию для ведения очередных боевых действий. Своим рабским трудом эти народы способствуют наращиванию темпов постоянной войны. Но если бы даже все они исчезли, структура мирового сообщества и стоящие за ней процессы не претерпели бы существенных изменений.

Первичная цель современной войны (согласно принципам двоемыслия она признается и одновременно отрицается руководящей верхушкой Внутренней Партии) состоит в том, чтобы расходовать продукцию машинного производства, не повышая общего уровня жизни. С конца девятнадцатого века в индустриальном обществе подспудно назревала проблема распределения излишков потребительских товаров. К настоящему времени, когда большинство людей живут впроголодь, эта проблема, очевидно, потеряла актуальность, и, весьма вероятно, не только вследствие искусственных процессов разрушения. Сегодняшняя реальность по сравнению с миром до 1914 года — это воплощение убожества, голода и разрухи, тем более если сравнивать действительность с воображаемым будущим, которым грезили люди того времени. В начале двадцатого века в сознании едва ли не каждого просвещенного человека жило представление об обществе будущего как о баснословно богатом, праздном, благонравном и рациональном — сияющем стерильном мире из стекла, металла и белоснежного бетона. Наука и техника развивались поразительными темпами, и казалось естественным, что так и будет продолжаться. Этого не случилось по ряду причин. Отчасти вследствие обнищания из-за длинной череды войн и революций, отчасти потому, что научно-технический прогресс имеет в своей основе эмпирическое мышление, которое не могло уцелеть в жестко регламентированном обществе. В целом современный мир стал примитивней, чем полвека назад. Достигнут прогресс в некоторых прежде отсталых областях, и созданы различные устройства, так или иначе связанные с военными и полицейскими задачами, но эксперименты и изобретения, по большому счету, прекратились, а страшные последствия атомной войны пятидесятых годов до сих пор не вполне преодолены. Тем не менее никуда не делись опасности, которые несет с собой машинное производство. С появлением первой машины всем мыслящим людям стало ясно, что отпала необходимость тяжкого труда, лежавшая в основе человеческого неравенства. Если бы машинное производство применялось непосредственно для этих целей, тогда бы в течение нескольких поколений мы покончили с голодом, тяжелой работой, грязью, безграмотностью и болезнями. И в самом деле, даже не будучи применяемой для освобождения человека, а, так сказать, в автоматическом порядке — производя блага, распределение которых было порой неизбежным, — машина таки внушительно подняла жизненный уровень среднего человека в течение примерно пятидесяти лет, начиная с конца девятнадцатого века.

Но также стало ясно, что всеобщий рост благосостояния грозит уничтожением — в каком-то смысле являет собой погибель — иерархического общества. В мире, где рабочий день мал, никто не голодает и все живут в домах с ванными и холодильниками, владеют автомобилями, а то и самолетами, наиболее явная и, пожалуй, главнейшая форма неравенства уже ликвидирована. Став всеобщим, благосостояние не ведет к общественному расслоению. Можно, разумеется, представить общество, в котором блага в виде личной собственности и предметов роскоши будут распределены поровну, тогда как власть останется в руках малочисленной привилегированной касты. Но в действительности такое общество не могло бы долго сохранять стабильность. Ведь если обеспеченность и досуг станут всеобщим достоянием, то огромные массы людей, обычно живущих в нищете и невежестве, станут образованными и научатся думать самостоятельно, вслед за чем рано или поздно осознают, что привилегированное меньшинство не несет никакой полезной функции. Тогда от него избавятся. Иерархическое общество в долговременной перспективе зиждется на нищете и невежестве. Возвращение в сельскохозяйственное прошлое, о котором мечтали отдельные мыслители начала двадцатого века, неосуществимо на практике. Оно не учитывало тенденции к индустриализации, ставшей почти всемирным квазиинстинктом, а кроме того, отсталая индустриально страна беспомощна в военном отношении и попадает в прямую или косвенную зависимость от своих более развитых соперников.

Не оправдало себя и удержание масс в нищете путем ограничения товаропроизводства. В значительной степени это можно было наблюдать в заключительной фазе капитализма, приблизительно между 1920 и 1940 годами. В экономике многих стран допустили застой, земли не возделывались, орудия производства не наращивались, огромные массы населения не получали работы и поддерживались в полуголодном состоянии за счет государственной благотворительности. Но это опять-таки ослабляло военный потенциал, а лишения без явной необходимости неизбежно порождали оппозицию. Задача состояла в том, чтобы заставить промышленность работать полным ходом, не повышая при этом реального благосостояния мира. Товары должны были производиться, но не распределяться. И единственным практическим решением проблемы стала постоянная война.

Сущность войны — уничтожение. Не только людей, но и плодов человеческого труда. Война позволяет взрывать, распылять в стратосфере или топить в морских глубинах материалы, которые могли бы обеспечить излишний комфорт широким массам, а значит, в долговременной перспективе и нежелательную образованность. Даже когда военная техника не уничтожается, само ее производство легко позволяет задействовать рабочую силу, не производя товаров потребления. К примеру, Плавучая крепость требует столько труда, сколько нужно для производства нескольких сотен грузовых судов. В конечном счете она устаревает и идет на лом, не принеся никому никакой материальной выгоды. Нужно создавать новую Плавучую крепость с последующими колоссальными трудозатратами. В теории военные нужды всегда планируются так, чтобы поглотить любые излишки, которые остаются после обеспечения минимальных нужд населения. На практике нужды населения всегда недооцениваются, что приводит к хронической нехватке всевозможных предметов первой необходимости; но это в конечном счете только приветствуется. Такая расчетливая политика позволяет удерживать даже избранные группы на грани лишений, поскольку всеобщий дефицит повышает важность малых привилегий и тем самым усиливает различия между отдельными группами. По стандартам начала двадцатого века даже член Внутренней Партии ведет аскетичную трудовую жизнь. Но и те немногие доступные ему излишества — просторная, хорошо обставленная квартира, лучшее качество одежды, еды, напитков и табака, двое-трое слуг, личный автомобиль или вертолет — указывают на его принадлежность к особому миру, отличному от мира члена Внешней Партии. Член Внешней Партии, в свою очередь, имеет аналогичные преимущества перед беднейшими массами, которых мы называем «пролами». Это социальная атмосфера осажденного города, когда различие между богатством и бедностью определяется тем, достался ли тебе кусок конины. В то же время ощущение военного положения и сопряженной с ним опасности оправдывает передачу всей власти малочисленной касте под видом естественного и обязательного условия выживания.

Война, как можно убедиться, обеспечивает не только необходимое уничтожение излишков, но и достигает этого психологически приемлемым способом. В принципе можно было бы легко расходовать избыточный труд на возведение храмов и пирамид, рытье скважин с их последующей засыпкой или даже на производство и торжественное сожжение огромного количества товаров. Все это смогло бы обеспечить только экономическую, но не эмоциональную базу иерархического общества. Здесь подразумевается не мораль народных масс, которая не принимается в расчет, пока они загружены работой, но мораль самой Партии. Даже от самого скромного члена Партии ожидается, что он компетентен, трудолюбив и умственно развит в своих узких пределах, но не менее важно, чтобы он был легковерным и невежественным фанатиком, одержимым страхом, ненавистью, низкопоклонством и оргиастическим восторгом. Другими словами, его менталитет должен соответствовать военному времени. Не имеет значения, ведется ли война в действительности, хорошо или плохо обстоят дела на фронте, ибо решительная победа невозможна. Достаточно находиться в самом состоянии войны. Расщепление сознания, которого Партия требует от своих членов, наиболее естественно в военной атмосфере. Сейчас оно приняло почти всеобщий характер, и чем выше положение партийца, тем отчетливей это проявляется. Именно во Внутренней Партии отмечается самая безудержная военная истерия и ненависть к врагу. Член Внутренней Партии на административной должности, как правило, осознает ложность той или иной военной сводки. Как правило, он понимает, что вся война — фикция, и даже если она и ведется, то вовсе не для официальных целей. Но такое знание легко нейтрализуется методом двоемыслия. Ни в одном члене Внутренней Партии ни на миг не дрогнет мистическая вера в реальность войны и в неизбежность победы, когда Океания станет безраздельной хозяйкой всего мира.

Для всех членов Внутренней Партии грядущий триумф — догмат веры. Он должен быть достигнут либо за счет постепенного расширения территории, что даст решительное превосходство в силе, либо благодаря какому-нибудь новому неотразимому оружию. Поиски новых видов оружия ведутся постоянно, и это одна из очень немногих областей, где еще может найти себе применение изобретательный или теоретический ум. Наука в современной Океании в прежнем значении этого понятия почти перестала существовать. В новоязе нет такого слова, как «наука». Эмпирический метод мышления, на котором основаны все научные достижения прошлого, противоречит самым базовым принципам Ангсоца. Даже технический прогресс допустим только в том случае, когда его достижения могут как-либо способствовать уменьшению человеческой свободы. В отношении всех ремесел мир стоит на месте либо движется вспять. Поля пашут плугом, тогда как книги пишут машинным способом. Но в жизненно важных областях — то есть в первую голову в военном и полицейском шпионаже — эмпирический метод все еще поощряется или хотя бы допускается. У Партии две цели: завоевать весь земной шар и навсегда искоренить возможность независимой мысли. Отсюда вытекают две большие задачи, решением которых она озабочена. Первая — как вопреки воле человека узнавать его мысли; и вторая — как убить несколько сотен миллионов человек за несколько секунд и без всякого предупреждения. Таковы предметы научного исследования в пределах, еще доступных современной науке. Современный ученый — это либо гибрид психолога с инквизитором, который скрупулезно изучает значение мимики, жестов и интонаций или испытывает действие наркотиков, шоковой терапии, гипноза и физических пыток для извлечения правды; либо это химик, физик, биолог, занятый исключительно смертоносными отраслями своей научной дисциплины. В огромных лабораториях Министерства мира, на экспериментальных станциях, скрытых в бразильских джунглях, австралийской пустыне и на островах Антарктики, неутомимо трудятся научные группы. Одни планируют материально-техническое обеспечение будущих войн; другие разрабатывают все более крупные самонаводящиеся бомбы, все более мощную взрывчатку и все более непробиваемую броню; третьи изобретают новые, еще более губительные газы и растворимые яды, которые можно произвести в огромных количествах, необходимых для уничтожения растительности целых континентов, или новые виды микробов, неуязвимые для любых возможных антител; четвертые пытаются сконструировать машину, способную перемещаться под землей, как подлодка — под водой, или самолет, которому не нужен ни аэродром, ни авианосец; пятые занимаются перспективными исследованиями вроде фокусировки солнечных лучей с помощью линз в космическом пространстве за тысячи километров от поверхности Земли или искусственного вызывания землетрясений и приливных волн путем воздействия на раскаленное земное ядро.

Но ни один из этих проектов так и не приблизился к осуществлению, а ни одна из трех сверхдержав никогда не достигала решительного преимущества над другими. Что еще примечательней, каждая из них уже обладает атомной бомбой — оружием гораздо более мощным, чем любая из возможных разработок их ученых. И хотя Партия, следуя известному обычаю, приписывает это изобретение себе, первые атомные бомбы появились еще в сороковых годах и впервые были применены для массированных ударов в следующем десятилетии. Сотни бомб сбросили на промышленные центры, главным образом в европейской части России, в Западной Европе и Северной Америке. В результате правящие группы всех стран убедились, что еще несколько атомных бомб положат конец организованному обществу, а значит, и их власти. Бомбардировки прекратились, хотя никакого официального соглашения не было даже в проекте. Все три державы, однако, продолжают производить и накапливать атомные арсеналы с расчетом, что рано или поздно представится удачный случай. А тем временем военное искусство, можно сказать, топчется на месте вот уже тридцать-сорок лет. Вертолеты получили более широкое применение, большинство бомбардировщиков вытеснили беспилотные снаряды, а непрочные подвижные линкоры уступили место почти непотопляемым Плавучим крепостям; в остальном говорить о прогрессе не приходится. Все так же применяются танки, подлодки, торпеды, пулеметы, даже винтовки и ручные гранаты. И несмотря на бесконечные сообщения в прессе и по телеэкранам о кровопролитных боях, уже не повторяются отчаянные сражения прошлых войн, когда за пару недель часто гибли сотни тысяч и даже миллионы человек.

Ни одна из трех сверхдержав никогда не предпринимает маневров, чреватых риском серьезного поражения. Если и проводится крупная операция, то это обычно внезапное нападение на союзника. Все три державы следуют (или уверяют себя, что следуют) одной стратегии. Идея ее такова: путем сочетания военных действий, переговоров и своевременных предательств полностью окружить одного из противников кольцом военных баз, после чего подписать пакт о ненападении и поддерживать мир сколько-то лет, чтобы усыпить всякую бдительность. За это время можно будет смонтировать во всех стратегических точках ракеты с атомными боеголовками, чтобы в конечном счете нанести массированный удар, столь разрушительный, что ответная атака станет невозможна. Затем можно будет подписать пакт о ненападении с оставшейся мировой державой и готовиться к новому штурму. Пожалуй, излишне говорить, что подобный план — это неосуществимая в реальности фантазия. Тем более что бои ведутся исключительно на спорных землях вблизи экватора и полюса; никто никогда не вторгался на вражескую территорию. Именно отсюда вытекает тот факт, что границы между сверхдержавами в некоторых областях произвольны. Евразия, к примеру, могла бы легко завоевать Британские острова, которые географически относятся к Европе, а Океания могла бы раздвинуть свои границы к Рейну или даже Висле. Но тогда нарушился бы принцип культурной целостности, которого негласно придерживаются все стороны. Если бы Океания завоевала области, известные ранее как Франция и Германия, то пришлось бы либо истребить их жителей, что физически затруднительно, либо ассимилировать стомиллионное население, которое в техническом отношении находится примерно на том же уровне, что и Океания. Эта проблема одинакова для всех трех сверхдержав. Их режим совершенно нетерпим к контактам с иностранцами, за малым исключением в виде военнопленных и цветных рабов. Даже на текущего официального союзника смотрят с глубочайшим подозрением. Средний гражданин Океании никогда не видит граждан Евразии или Остазии, не считая военнопленных, и знать иностранные языки ему запрещено. Если бы ему позволили контактировать с иностранцами, то он бы обнаружил, что они не так уж отличаются от него самого, а большая часть внушенной о них информации — явная ложь. Тогда бы нарушился закупоренный мир, в котором он существует, и основы его гражданского духа — страх, ненависть и чувство собственного превосходства — испарились бы. Поэтому все три стороны понимают, что основные границы не должно пересекать ничто, кроме ракет, как бы часто ни переходили из рук в руки Персия, Египет, Ява или Цейлон.

Тем самым скрывается факт, никогда не признаваемый вслух, но негласно принимаемый в расчет, а именно: условия жизни во всех трех сверхдержавах весьма схожи. В Океании государственная философия называется Ангсоц, в Евразии — Необольшевизм, в Остазии закрепилось китайское название, которое обычно переводят как «Культ Смерти», хотя более точное его значение — «стирание самости». Гражданину Океании не положено ничего знать о постулатах двух других философий, его учат питать к ним отвращение как к варварскому надругательству над моралью и здравым смыслом. На самом же деле все три идеологии мало чем отличаются друг от друга, а общественные системы, возведенные на их основе, не различаются вовсе. Это все та же пирамидальная структура, тот же культ полубожественного вождя, та же экономика за счет и для постоянной войны. Отсюда следует, что три сверхдержавы не только не могут покорить друг друга, но и ничего не выиграли бы от этого в случае успеха. Наоборот, во время непрекращающейся войны они подпирают друг друга, подобно трем снопам. И как обычно, правящие группы всех трех держав сознают и в то же время не сознают свои действия. Они посвятили себя завоеванию мира, но при этом понимают, что война должна продолжаться без конца и без победы. А тот факт, что опасность покорения не грозит НИКОМУ, делает возможным отрицание действительности, которое является характерной чертой как Ангсоца, так и вражеских учений. Здесь надо повторить сказанное выше: война в корне изменила свой характер, когда стала постоянной.

Можно сказать, что в прежние века война по определению была чем-то таким, что рано или поздно подходит к концу — как правило, путем бесспорной победы или поражения. К тому же в прошлом война служила одним из главных средств привязки общества к физической реальности. Все правители во все времена пытались навязывать своим подданным ложное представление о мире, но они не могли позволить себе поощрять иллюзии, которые подрывали бы военную силу. Когда поражение означает потерю независимости или иной нежелательный результат, его следует избегать самым серьезным образом. Нельзя пренебрегать физическими фактами. В философии, религии, этике или политике дважды два может равняться пяти, но когда вы конструируете пушку или самолет, дважды два должно быть четыре. Нерациональные страны рано или поздно будут завоеваны, а борьба за рациональность несовместима с иллюзиями. Более того, чтобы достичь такой рациональности, нужно уметь извлекать уроки из прошлого, а стало быть, знать его более-менее точно. Газеты и учебники истории, конечно же, всегда страдали предвзятостью и тенденциозностью, но раньше фальсификация в сегодняшних масштабах была невозможна. Война служила надежным стражем здравомыслия, а применительно к правящим классам она являлась, вероятно, важнейшей его гарантией. Пока войну можно было выиграть или проиграть, никакой правящий класс не мог позволить себе полной безответственности.

Но когда война становится в буквальном смысле постоянной, она перестает быть опасной. При постоянной войне исчезает такое понятие, как военная необходимость. Можно прекратить технический прогресс, можно отрицать или не принимать в расчет самые явные факты. Как мы уже видели, исследования, которые можно назвать научными, все еще ведутся для военных целей, хотя это, по существу, фантазии. Они неспособны принести результатов, но это и не важно. Рациональность, в том числе военная, больше не нужна. В Океании нерационально все, кроме Мыслеполиции. Поскольку ни одна из трех сверхдержав не может быть побеждена, каждая из них является фактически отдельной вселенной, в пределах которой допустимо почти любое умственное извращение. Реальность дает себя знать только в бытовых нуждах: есть и пить, иметь кров и одежду, не принимать внутрь ядов и не выходить через окно на высоком этаже и т. п. По-прежнему существует различие между жизнью и смертью, между физическим удовольствием и физической болью, но и только. Гражданин Океании, отрезанный от внешнего мира и от прошлого, подобен человеку в межзвездном пространстве, который не знает, где верх, а где низ. Правители такого государства обладают абсолютной властью, какой не было ни у фараонов, ни у цезарей. Они не должны допускать, чтобы их подданные умирали от голода в неудобных количествах, и вынуждены поддерживать военную технику на столь же низком уровне, что и их противники; соблюдая эти минимальные требования, они могут извращать реальность, как им вздумается.

Таким образом, нынешняя война, если судить ее по прежним меркам, — форменное надувательство. Она напоминает схватки между отдельными видами жвачных животных, рога которых растут под таким углом, что не могут нанести им увечий. Но эта война при всей своей ирреальности не бессмысленна. Она поглощает излишки производства и помогает поддерживать то особое умонастроение, которого требует иерархическое общество. Война теперь, как можно видеть, дело чисто внутреннее. В прошлом правители всех стран хоть и могли сознавать общность своих интересов и потому стремиться ограничивать военные потери, но все же действительно сражались между собой, и победитель всегда грабил побежденного. В наши дни они воюют вовсе не между собой. Каждая правящая группа ведет войну против своих же подданных, и целью такой войны является не захват чужой или удержание собственной территории, а сохранение в неприкосновенности своего общественного строя. Поэтому само слово «война» утратило изначальный смысл. Пожалуй, можно сказать, что война, став постоянной, перестала быть войной. Со времен неолита и до начала двадцатого века она оказывала особое воздействие на людей, но сейчас все сменилось чем-то совершенно иным. Того же эффекта можно было бы достичь, если бы все три сверхдержавы отказались враждовать между собой и согласились жить в вечном мире, оставаясь неприкосновенными внутри своих границ. В таком случае каждая из них точно так же была бы замкнутой вселенной, навсегда избавленной от отрезвляющего влияния внешней угрозы. Подлинно перманентное состояние мира ничем не отличалось бы от перманентной войны. И пусть подавляющее большинство партийцев понимают его лишь поверхностно, но именно в этом состоит глубинный смысл лозунга Партии: Война — это мир.

Уинстон на миг отвлекся. Где-то вдалеке прогремела бомба. Его не покидало блаженное чувство уединения с запрещенной книгой в комнате без телеэкрана. Уединение и надежность были физически ощутимы наравне с телесной усталостью, мягкостью кресла, легким бризом из окна, дышавшим ему в щеку. Книга его заворожила, точнее сказать, приободрила. Она как будто не рассказала ему ничего нового, но в этом и была часть ее притягательности. Она говорила то, что он и сам мог бы сказать, если бы сумел привести в порядок свои разрозненные мысли. Она была продуктом схожего с ним разума, но гораздо более могучего, более систематизированного, менее подверженного страху. Он подумал, что лучшие книги говорят тебе то, что ты и так уже знаешь. Едва открыв первую главу, он услышал шаги Джулии на лестнице и поднялся, чтобы встретить ее. Она бросила на пол коричневую сумку с инструментами и кинулась ему на шею. Они не виделись больше недели.

— У меня книга, — сказал он, когда они разомкнули объятия.

— О, надо же? Хорошо, — откликнулась она без особого интереса и почти сразу присела к примусу варить кофе.

Они вернулись к этой теме после получаса в постели. Вечер был нежаркий, так что они укрылись одеялом. Со двора доносилось знакомое пение и шарканье ботинок по плитам. Могучая краснорукая баба, которую Уинстон увидел в первый вечер, будто никуда и не уходила. Казалось, не было такого часа, когда бы она не расхаживала между корытом и веревкой, то закусывая бельевые прищепки, то разражаясь зычной песней. Джулия устроилась на своей стороне и, похоже, готовилась заснуть. Он поднял с пола книгу и сел к изголовью.

— Мы должны прочитать ее, — сказал он. — Ты тоже. Всем членам Братства нужно ее прочитать.

— Ты читай, — сказала она, не открывая глаз. — Вслух. Так будет лучше. Будешь по ходу мне объяснять.

Стрелки часов показывали шесть, то есть восемнадцать. Оставалось еще три-четыре свободных часа. Он устроил книгу на коленях и начал читать:

Глава I

Незнание — это сила

На протяжении всей известной истории и, вероятно, с конца неолита в мире существуют три вида людей: Высшие, Средние и Низшие. Раньше они подразделялись множеством способов, назывались бессчетными именами, а их относительная численность, как и взаимные отношения, менялась от века к веку; но фундаментальная структура общества оставалась неизменной. Даже после колоссальных потрясений и, казалось бы, необратимых изменений всегда возвращалась одна и та же модель, подобно тому, как гироскоп всегда восстанавливает равновесие, сколь бы сильно его ни толкали.

— Джулия, не спишь? — спросил Уинстон.

— Нет, милый, я слушаю. Читай. Это чудесно.

Он стал читать дальше:

Цели этих групп совершенно несовместимы. Цель Высших — оставаться на своем месте. Цель Средних — поменяться местами с Высшими. Цель Низших, когда у них есть цель, — собственно, Низших и отличает, что они слишком задавлены тяжким трудом и только урывками сознают что-либо вне своей рутинной жизни — стереть все различия и создать общество, в котором все люди будут равны. Таким образом, на протяжении всей истории вновь и вновь вспыхивает, по существу, одна и та же борьба. Высшие могут, казалось бы, долгое время надежно удерживать власть, но рано или поздно всегда наступает момент, когда они теряют веру в себя или способность к эффективному управлению, а то и все разом. Тогда их свергают Средние, заручившись поддержкой Низших, которым они внушили, что борются за свободу и справедливость. Как только цель бывает достигнута и Средние становятся Высшими, они бросают Низших в прежнем рабском положении. Тем временем возникают новые Средние, отслоившись от одной из новых групп (или сразу от обеих), и борьба начинается заново. Из трех групп только Низшие никогда не добиваются своих целей даже на время. Неверно было бы утверждать, что развитие истории не сопровождается никаким материальным прогрессом. Даже сегодня, в период упадка, средний человек материально обеспечен лучше, чем несколько веков назад. Но никакой рост благосостояния, никакое смягчение нравов, никакие реформы и революции ни на миллиметр не приблизили равенство людей. Для Низших любые исторические перемены значат немногим больше, чем смену хозяев.

К концу девятнадцатого века такая закономерность стала для многих очевидной. Возникли философские учения, которые утверждали циклическое развитие истории и доказывали, что неравенство — неизбежный закон человеческого бытия. Конечно, такое учение и раньше привлекало сторонников, но теперь оно преподносилось несколько иначе. В прошлом необходимость иерархического общества была доктриной Высших. Ее проповедовали короли и аристократы, а также паразитировавшие на них священники, адвокаты и им подобные касты, умасливая Низших обещаниями воздаяния в воображаемом загробном мире. Средние в борьбе за власть обычно прибегали к таким понятиям, как свобода, равенство и братство. Однако теперь на идею всеобщего братства ополчились люди, которые не имели пока никакой власти, но надеялись захватить ее в скором будущем. В прошлом Средние совершали революции под знаменем равенства, а потом, сбросив старую тиранию, немедленно устанавливали новую. Теперь же новые Средние фактически заранее провозгласили собственную тиранию. Социализм — теория, возникшая в начале девятнадцатого века в качестве последнего звена идейной традиции и брала начало от восстаний рабов в Античности, — остался насквозь пропитан утопизмом прошлых веков. Но все варианты социализма, возникшие в двадцатом веке, все более открыто отвергали цель достижения свободы и равенства. Новые движения появились ближе к середине века — Ангсоц в Океании, Необольшевизм в Евразии и Культ смерти, как его обычно называют, в Остазии. Они неизменно ставили себе целью установление вечной НЕсвободы и НЕравенства. Эти новые движения, конечно, выросли из старых. Они сохранили их названия и на словах придерживались первоначальной идеологии. Но все они преследовали цель остановить прогресс и в нужный момент заморозить историю. Знакомый маятник должен был качнуться еще раз и застыть. Как обычно, Средние намеревались свергнуть Высших и занять их место; но на этот раз, следуя продуманной стратегии, Высшие смогут удерживать свое положение перманентно.

Отчасти новые доктрины возникли благодаря накопленным историческим знаниям и росту исторического сознания, о котором едва ли можно говорить до девятнадцатого века. Теперь же пришло понимание — возможно, мнимое — циклического развития истории; а раз его можно понять, значит, можно и изменить. Но главной, фундаментальной предпосылкой являлось то, что в начале двадцатого века всеобщее равенство стало технически осуществимо. Пусть люди по-прежнему не были равны по своим природным способностям и не исчезло разделение труда, ставившее одних над другими; зато отпала необходимость в классовых различиях и большом материальном неравенстве. В прежние века классовые различия были не только неизбежны, но и желательны. Неравенство являлось условием цивилизации. Однако с развитием машинного производства ситуация изменилась. Даже если людям, как и прежде, приходилось выполнять различные виды работ, они больше не должны были жить на различных социальных или экономических уровнях. Поэтому, с точки зрения новых групп, собиравшихся захватить власть, человеческое равенство стало не идеалом, к которому стоит стремиться, а опасностью, которой следует избегать. В более примитивные века, когда справедливого и мирного общества фактически нельзя было достичь, в него было несложно верить. Тысячелетиями человеческое воображение преследовала идея земного рая, где люди жили бы вместе как братья, без законов и тяжкого труда. И этот образ захватывал умы даже тех групп, которые на деле выигрывали от исторических перемен. Наследники французской, английской и американской революций отчасти верили в свои высказывания о правах человека, о свободе слова, о равенстве перед законом и прочие подобные вещи — и даже до некоторой степени подчиняли им свое поведение. Но к четвертой декаде двадцатого века все главные течения политической мысли стали авторитарными. Земной рай сбросили со счетов как раз тогда, когда он стал достижим. Каждая новая политическая теория, как бы она ни называлась, звала назад, к иерархии и регламентации. В согласии с общим ожесточением нравов, которое наметилось около 1930 года, возродились обычаи, считавшиеся пережитком далекого многовекового прошлого: тюремное заключение без суда, рабский труд военнопленных, публичные казни, пытки для получения показаний, взятие заложников и выселение целых народов; мало того, все это признавали и даже оправдывали люди, считавшие себя просвещенными и прогрессивными.

Только спустя десятилетие сотрясений мира национальными и гражданскими войнами, революциями и контрреволюциями Ангсоц и его конкуренты оформились в виде готовых политических теорий. Впрочем, их предвосхищали различные системы, возникшие ранее в двадцатом веке. В совокупности их называли тоталитарными, и очертания мира, который должен был возникнуть из всеобщего хаоса, давно были ясны. Лежало на поверхности и то, какого рода люди станут править таким миром. Новую аристократию в большинстве своем составили бюрократы, ученые, технологи, профсоюзные руководители, специалисты по связям с общественностью, социологи, учителя, журналисты и профессиональные политики. Этих людей, происходивших из служащих среднего класса и верхних прослоек рабочего класса, сформировал и свел вместе выхолощенный мир монополистической промышленности и централизованной власти. По сравнению со своими предшественниками прошлых веков они были менее алчны, менее падки на роскошь, но сильнее жаждали чистой власти и, самое главное, отчетливей сознавали свои действия и настойчивей стремились сокрушить оппозицию. Последнее различие и сыграло решающую роль. Рядом с сегодняшними режимами все тирании прошлого кажутся половинчатыми и нерациональными. Правящие группы всегда в какой-то степени были заражены либеральными идеями, допускали всяческие послабления, реагировали только на открытое неповиновение и не интересовались мыслями своих подданных. По современным понятиям даже католическая церковь Средневековья была терпимой. Отчасти это объясняется тем, что в прошлом никакое правительство не имело возможности держать своих граждан под постоянным наблюдением. Появление печатных изданий упростило манипуляцию общественным мнением, а кино и радио продвинулись еще дальше. С развитием телевидения и сопутствующих технологий, сделавших возможным одновременный прием и передачу информации, частная жизнь подошла к концу. Любого гражданина, по крайней мере каждого, за кем стоит следить, можно теперь держать под круглосуточным полицейским наблюдением и безостановочно внушать ему пропаганду, перекрыв все прочие каналы связи. Впервые стало возможным достичь не только полного подчинения воле государства, но и единогласия по всем вопросам.

После революционных волнений пятидесятых-шестидесятых годов общество, как всегда, расслоилось на Высших, Средних и Низших. Однако новые Высшие в отличие от своих предшественников не полагались на чутье, но твердо знали, что нужно делать для сохранения своего положения. Давно было подмечено, что единственная надежная основа олигархии — это коллективизм. Богатство и привилегии легче всего защитить при совместном владении. Так называемая «отмена частной собственности», проведенная в середине века, означала, по существу, сосредоточение собственности в руках гораздо меньшего числа людей, чем прежде, но с той разницей, что новые владельцы являлись группой, а не массой индивидуумов. Индивидуально ни один член Партии не владеет ничем, кроме ничтожного личного имущества. Коллективно Партия владеет всем в Океании, поскольку она всем управляет и распоряжается продуктами производства так, как считает нужным. В годы после Революции она смогла занять командующее положение почти беспрепятственно благодаря тому, что весь этот процесс прошел под видом коллективизации. Всегда бытовало мнение, что стоит устранить класс капиталистов и экспроприировать их собственность, как наступит социализм — и капиталистов решительно экспроприировали. У них отобрали все: заводы, шахты, землю, дома, транспорт; а раз эта собственность перестала быть частной, значит, стала общественной. Ангсоц вырос из раннего социалистического учения и перенял его фразеологию, так что он фактически выполнил главный пункт социалистической программы. Ангсоц достиг результата, которого давно и с нетерпением ждали, — перманентного закрепления экономического неравенства.

Однако проблемы увековечивания иерархического общества этим не ограничиваются. Есть всего четыре причины, по которым правящая группа теряет власть. Либо ее побеждает внешний враг; либо она правит так неразумно, что массы поднимают восстание; либо образуется сильная и недовольная группа Средних; либо она теряет уверенность в собственных силах и желание править. Эти причины проявляются не по отдельности, а, как правило, все одновременно сказываются в какой-то мере. Правящий класс, который сможет уберечь себя от всех четырех, сможет удерживать власть постоянно. В конечном счете, решающим фактором является психологическое состояние самого правящего класса.

После середины нашего века первая опасность перестала существовать. Каждая из трех держав, поделивших мир, фактически непобедима, разве только путем медленных демографических изменений, которые может легко предотвратить правительство с широкими полномочиями. Вторая опасность также лишь теоретическая. Массы никогда не восстают сами по себе и по той единственной причине, что они угнетены. Более того, не имея возможности сравнить с чем-либо свое положение, они даже не будут знать о своем угнетении. Экономические кризисы, периодически повторявшиеся в прошлом, потеряли всякую необходимость, и их не допускают. Другие не менее значительные неурядицы могут возникать и действительно возникают, но не приводят к политическим последствиям, поскольку нет никакой возможности внятно выразить недовольство. Что касается проблемы перепроизводства, которая назревала внутри нашего общества с тех пор, как развилась машинная техника, то ее разрешают посредством перманентной войны (см. главу III). Война к тому же помогает должным образом подогревать моральный дух народных масс. Поэтому нашим сегодняшним правителям следует опасаться лишь двух вещей: появления новой группы способных, не очень занятых и жадных до власти людей, а также роста либерализма и скептицизма в их собственных рядах. Все это — задача воспитательная. Она требует постоянной формовки сознания как ведущей группы, так и более многочисленной группы исполнителей, занимающей следующую ступень. Что же касается сознания народных масс, то на него нужно воздействовать только в негативном ключе.

Принимая во внимание сказанное, несложно вывести — если бы кто-то этого не знал — общую структуру общества Океании. На вершине пирамиды находится Большой Брат. Большой Брат непогрешим и всемогущ. Всякий успех, всякое достижение, всякая победа, всякое научное открытие, все знания, вся мудрость, все счастье, вся доблесть проистекают непосредственно из его мудрого руководства. Никто никогда не видел Большого Брата. Он — лицо на плакатах, голос с телеэкранов. Мы можем быть вполне уверены, что он никогда не умрет, и даже сейчас довольно затруднительно сказать, когда он родился. Большой Брат — это тот образ, в котором Партия желает предстать перед миром. Его задача — внушать любовь, страх и почтение, то есть эмоции, более естественные в отношении отдельного человека, нежели целой организации. За Большим Братом идет Внутренняя Партия. Численность ее составляет всего шесть миллионов, то есть менее двух процентов населения Океании. После Внутренней Партии идет Внешняя Партия. Если уподобить Внутреннюю Партию мозгу государства, то Внешняя может быть названа его руками. Далее следуют косные массы, которых мы обычно называем «пролами», составляющие, пожалуй, восемьдесят пять процентов населения. В понятиях нашей прежней классификации пролы являются Низшими, поскольку они, как и рабское население экваториальных земель, постоянно переходящее от одного завоевателя к другому, не являются постоянной или необходимой частью всей структуры.

В принципе принадлежность к любой из этих трех групп не является наследственной. Теоретически ребенок членов Внутренней Партии не принадлежит к ней по рождению. Вступление в ту или иную часть Партии определяется экзаменом в шестнадцатилетнем возрасте. При этом нет ни расовой дискриминации, ни предпочтения одной провинции другой. В высших рядах Партии можно встретить и еврея, и негра, и чистокровного индейца из Южной Америки, а администраторов любой провинции всегда набирают из местных жителей. Нигде в Океании люди не ощущают себя колониальным народом, которым управляют из далекой столицы. В Океании нет столицы, и никто не знает, где находится номинальный глава государства. За вычетом того, что английский язык — это лингва франка[4], а новояз — официальный язык, никакой другой централизации в Океании нет. Правителей Океании объединяют не кровные узы, а преданность общей доктрине. Наше общество действительно расслоено, причем весьма четко, и на первый взгляд все расслоение носит наследственный характер. Перемещения между различными группами случаются реже, чем при капитализме или даже в доиндустриальную эпоху. Между двумя частями Партии происходит определенный взаимообмен, но лишь чтобы избавлять Внутреннюю Партию от малахольных и поощрять наиболее честолюбивых из Внешней Партии, продвигая их по карьерной лестнице. Пролетариям дорога в Партию практически закрыта. Самых способных из них, могущих стать возмутителями спокойствия, берет на заметку и устраняет Мыслеполиция. Но такое положение дел не принципиально и не обязательно должно быть перманентным. Партия — это не класс в прежнем значении. Она не стремится передавать власть именно своим детям; и если не найдется другого способа сконцентрировать наверху самых способных, Партия без колебаний наберет новое поколение из рядов пролетариата. В критические годы тот факт, что Партия не является наследственным институтом, значительно способствовал нейтрализации оппозиции. Социалисты старой формации, приученные бороться с тем, что они называли «классовыми привилегиями», полагали, будто все ненаследственное не может носить постоянный характер. Они не понимали, что преемственность олигархии не обязательно реализуется физически, и не задумывались над недолговечностью наследственной аристократии, тогда как организации, открытые для всех — к примеру, католическая церковь, — продержались сотни, а то и тысячи лет. Суть олигархического правления не в наследовании власти от отца к сыну, а в стойкости определенного мировоззрения и образа жизни, налагаемых мертвыми на живых. Правящий класс до тех пор правит, пока он может назначать своих преемников. Партия заботится не о том, чтобы увековечить свою кровь, а о том, чтобы увековечить самое себя. Кто держит власть в своих руках — неважно, лишь бы иерархический строй оставался неизменным.

Все убеждения, обычаи, вкусы, чувства и взгляды, свойственные нашему времени, целенаправленно прививаются для поддержания таинственного ореола вокруг Партии, скрывающего понимание подлинной природы современного общества. Восстание или хотя бы какое-то движение к нему сейчас физически невозможно. Пролетариев опасаться не приходится. Предоставленные сами себе, они будут все так же из поколения в поколение и из века в век работать, плодиться и умирать не только без малейшего побуждения восстать, но даже не в силах осознать, что мир может быть устроен иначе. Они могли бы представлять опасность только в том случае, если бы развитие промышленной техники потребовало, чтобы им давали лучшее образование; но, учитывая, что ни военное, ни коммерческое соперничество уже не имеют значения, уровень народного образования фактически снижается. Какие мнения бытуют в массах и есть ли у них вообще свое мнение, партийцам совершенно безразлично. Пролам может быть дарована интеллектуальная свобода, поскольку интеллекта у них нет. С другой стороны, для члена Партии малейшее отклонение во взглядах на самый незначительный предмет недопустимо.

Жизнь члена Партии с рождения до смерти проходит на глазах Мыслеполиции. Даже когда он один, он никогда не может быть в этом уверен. Где бы он ни был — спит он или бодрствует, работает или отдыхает, в ванной или в постели, — за ним могут наблюдать без его ведома. Любое его действие имеет значение. Дружеские связи, развлечения, отношения с женой и детьми, выражение лица наедине с собой, произнесенные во сне слова, даже характерные движения тела — все это тщательно изучается. Не только действительные проступки, но любая сколь угодно малая эксцентричность, любое изменение в привычках, любой нервозный маньеризм, который может быть симптомом возможной внутренней борьбы, непременно будут замечены. Член Партии лишен свободы выбора во всем. С другой стороны, его действия не регулируются законом или каким-либо четко сформулированным кодексом поведения. В Океании нет закона. Мысли и действия, почти наверняка караемые смертью, формально не запрещены. Бесконечные чистки, аресты, пытки, посадки и испарения имеют целью не наказать кого-то за фактически совершенные преступления, а лишь избавиться от тех, кто мог бы когда-нибудь в будущем их совершить. Член Партии должен иметь не только правильные мнения, но и верные инстинкты. Многие из его обязательных верований и взглядов никогда не были ясно сформулированы, да и не могли быть сформулированы, потому что тогда бы обнажились противоречия, присущие Ангсоцу. Человеку от природы правоверному (на новоязе — хоромыслу) при любых обстоятельствах будет ясно без всяких мыслей, какое убеждение верно и какое чувство желательно. Но в любом случае тщательная умственная тренировка, практикуемая с детства и выражаемая тремя словами новояза (самостоп, бело-черный и двоемыслие), лишает человека воли и способности глубоко задумываться о чем бы то ни было.

Члену Партии не положены личные чувства и сбои в энтузиазме. Предполагается, что он на протяжении всей жизни должен захлебываться от ненависти к внешним врагам и внутренним предателям, ликовать по поводу одержанных побед и преклоняться перед могуществом и мудростью Партии. Недовольство, порождаемое скудной и безрадостной жизнью, планомерно направляется на внешние объекты и рассеивается путем таких приемов, как Двухминутки Ненависти, а размышления, которые могли бы вызвать скептическое или мятежное настроение, убиваются в зародыше привитой с детства внутренней дисциплиной. Первое и простейшее упражнение, которое могут усвоить даже малые дети, называется на новоязе самостоп. Самостоп означает умение как бы инстинктивно останавливаться на пороге опасной мысли. Сюда относится умение не проводить аналогий, не замечать логических нестыковок, не понимать простейших аргументов, если они враждебны Ангсоцу, а также испытывать скуку и пренебрежение ко всякому ходу мыслей, способному привести к ереси. Коротко говоря, самостоп означает защитную тупость. Но одной тупости мало. Напротив, правоверность в полной мере требует управлять умственными процессами подобно тому, как акробат управляет своим телом. Общество Океании, в конечном счете, зиждется на вере во всемогущество Большого Брата и непогрешимость Партии. Но поскольку в действительности Большой Брат не всемогущ, а Партия грешит несовершенством, нужна неустанная, ежесекундная гибкость в обращении с фактами. Здесь ключевое слово — бело-черный. Как и многие слова новояза, оно имеет два противоположных значения. Применительно к противнику оно обозначает привычку бесстыдно утверждать, что черное — это белое, вопреки очевидным фактам. Применительно к члену Партии это слово означает лояльную готовность называть черное белым, когда того требует партийная дисциплина. И не только называть, но и верить, что черное — это белое, и даже точно знать это, забывая, что когда-то он мог считать иначе. Дисциплина требует постоянного изменения прошлого, что достигается при помощи системы взглядов, называемой на новоязе двоемыслием. По существу, она охватывает вообще все.

Изменение прошлого необходимо по двум причинам, одна из которых второстепенная и, если можно так сказать, профилактическая. Она заключается в том, что член Партии, как и пролетарий, смиряется с условиями жизни из-за отсутствия возможности с чем-то их сравнить. Он должен быть отрезан от прошлого так же, как и от зарубежных стран, потому что ему необходимо верить, что он живет лучше своих предков, а средний уровень материального благосостояния неуклонно растет. Но гораздо более важная причина переделки прошлого состоит в необходимости защищать непогрешимость Партии. Дело не только в том, что нужно все время подгонять речи, статистику и всевозможные отчеты под текущий день, подтверждая тем самым верность всех прогнозов Партии. Важно, чтобы никогда нельзя было утверждать, будто партийная доктрина или политическая линия подвержены каким-либо изменениям. Ибо изменить свои воззрения или даже политические взгляды значило бы признать собственную слабость. Если, к примеру, Евразия или Остазия (неважно кто) является врагом сегодня, значит, она была врагом всегда. А если факты говорят обратное, значит, надо изменить факты. Поэтому история постоянно переписывается. Эта ежедневная фальсификация прошлого, проводимая Министерством правды, не менее необходима для устойчивости режима, чем репрессии и шпионаж Министерства любви.

Пластичность прошлого — главный постулат Ангсоца. Он гласит, что события прошлого объективно не существуют, они остаются лишь в письменных документах и в человеческой памяти. Прошлое — это то, о чем свидетельствуют документы и воспоминания. А поскольку Партия полностью контролирует все документы, как и умы всех своих членов, прошлое становится таким, каким его желает видеть Партия. Также отсюда следует, что прошлое, при всей его изменчивости, ни в какой момент не меняли. Поскольку едва его пересоздают в соответствии с текущим моментом, оно тут же становится единственным возможным прошлым. Это верно даже в тех нередких случаях, когда какое-то событие меняется до неузнаваемости по несколько раз за год. Партия всегда владеет абсолютной истиной, а абсолютная истина не может быть отличной от текущего момента. Управление прошлым, как можно догадаться, зависит прежде всего от тренировки памяти. Привести все документальные свидетельства в согласие с правоверностью текущего момента — задача чисто механическая. Но необходимо и помнить, что события происходили желаемым образом. А если необходимо перекраивать свою память и подделывать документы, значит, необходимо и забывать, что ты это делал. Освоить такой трюк не сложнее, чем любое другое умственное упражнение — это под силу большинству членов Партии, во всяком случае, тем, кто вместе с правоверностью обладает умом. На староязе это называлось прямо — «управление реальностью». На новоязе это называют двоемыслием, хотя двоемыслие включает в себя и многое другое.

Двоемыслие — это умение придерживаться одновременно двух противоположных убеждений и верить в оба. Партийный интеллектуал знает, в каком направлении должны меняться его воспоминания, а потому не может не понимать, что подтасовывает реальность. Практикуя двоемыслие, он убеждает себя, что реальность не пострадала. Весь этот процесс требует сознательности, иначе не добиться нужной точности, но он же требует и бессознательности, иначе останется ощущение фальши, а значит — вины. Двоемыслие — это самая суть Ангсоца, поскольку главное занятие Партии — это сознательная дезинформация при твердом следовании своей цели с самым искренним видом. Говорить расчетливую ложь и искренне верить в нее, забывать ставший неудобным факт, а потом в случае нужды извлекать его из забвения на определенный срок, отрицать наличие объективной реальности и в то же время учитывать ее, несмотря на отрицание, — все это абсолютно необходимо. Даже при использовании слова двоемыслие приходится применять двоемыслие. Ибо, используя это слово, вы признаете, что искажаете реальность, но прибегаете к двоемыслию и стираете память об этом — и так без конца, чтобы ложь всегда на один скачок опережала правду. В конечном счете, именно посредством двоемыслия Партии удалось — и, судя по всему, будет удаваться еще тысячелетиями — остановить историю.

Все олигархии прошлого теряли власть либо потому, что костенели, либо потому, что размякали. Иногда из-за собственной тупости и самонадеянности они не могли приспособиться к меняющимся обстоятельствам, и их свергали; иногда, напротив, они становились либеральными и трусливыми, шли на уступки, когда следовало применить силу, и опять же их свергали. Иначе говоря, их губила либо сознательность, либо ее отсутствие. Достижение Партии в том, что она выработала систему мышления, при которой оба состояния могут существовать одновременно. Никакая другая интеллектуальная база не могла бы обеспечить перманентное могущество Партии. Тот, кто правит и желает править впредь, должен уметь искажать чувство реальности. Ибо секрет успешного правления кроется в сочетании веры в собственную непогрешимость с умением учиться на прошлых ошибках.

Едва ли нужно говорить, что искусней всех владеют двоемыслием его изобретатели, хорошо знающие, что двоемыслие — это целая система интеллектуального надувательства. В нашем обществе те, кто лучше всех знает, что происходит в действительности, хуже всех видят мир таким, каков он есть на самом деле. В общем, чем больше понимания, тем больше самообмана; чем больше ума, тем больше безумия. Яркий тому пример — военная истерия, нарастающая по мере восхождения по социальной лестнице. Самое разумное отношение к войне проявляют покоренные народы спорных территорий. Для них война — это не что иное, как бесконечное бедствие, которое бросает их из стороны в сторону, точно приливная волна. Кто побеждает в этих войнах, им совершенно безразлично. Они понимают, что смена власти означает лишь, что им придется терпеть к себе прежнее отношение и работать, как и раньше, только на новых господ. Занимающие несколько лучшее положение рабочие, которых мы называем «пролами», сознают войну лишь урывками. При необходимости в них можно возбудить истерию страха и ненависти, но стоит оставить их в покое, как они надолго забывают о войне. Подлинный военный энтузиазм мы найдем лишь среди членов Партии, и прежде всего — Внутренней Партии. В завоевание мира тверже всего верят те, кто знает, что оно невозможно. Это, казалось бы, странное единство противоположностей — знания и незнания, цинизма и фанатизма — одна из самых характерных черт общества Океании. Официальная идеология изобилует противоречиями даже там, где это не несет практической пользы. Так, к примеру, Партия отрицает и чернит все принципы, за которые когда-то боролись социалисты, но делает она это именем социализма. Она проповедует такое презрение к рабочему классу, какого не знала история, но в то же время одевает своих членов в форму, отличавшую когда-то людей физического труда и для этого предназначенную. Партия систематически подрывает единство семьи и в то же время дает вождю имя, прямо взывающее к чувству семейной близости. Даже названия четырех министерств, управляющих нами, обнаруживают своеобразную дерзость, умышленно искажая факты. Министерство мира отвечает за войну, Министерство правды — за ложь, Министерство любви — за пытки, а Министерство изобилия — за голод. Это вовсе не случайные противоречия и не результат обычного лицемерия — это двоемыслие в действии. Потому что, только примиряя противоречия, можно удерживать власть бесконечно. Никаким другим способом не разорвать извечный цикл. Если стоит задача навсегда избежать равенства людей, если Высшие, как мы их назвали, хотят удерживать свое место перманентно, то основным душевным состоянием должно стать управляемое безумие.

Но есть один вопрос, которого мы почти не касались до настоящего момента. А именно: зачем избегать равенства людей? Предположим, что механика процесса описана верно, но что стоит за этими масштабными, тщательно продуманными усилиями пресечь историю в конкретной временно́й точке?

Здесь мы подходим к главному секрету. Как мы уже поняли, таинственная сила Партии — прежде всего Внутренней — обусловлена двоемыслием. Но еще глубже кроется первопричина, никогда не подвергаемый сомнению инстинкт, который первым делом привел к захвату власти, а затем породил двоемыслие, Мыслеполицию, постоянную войну и весь прочий необходимый инструментарий. Первопричина эта в действительности состоит…

Уинстон обратил внимание на тишину, как на новый звук. Ему показалось, что Джулия уже какое-то время совсем не шевелится. Она лежала на боку, голая выше пояса, подложив руку под голову. Темный локон вился поверх ее глаз. Грудь вздымалась медленно и размеренно.

— Джулия?

Нет ответа.

— Джулия, ты не спишь?

Нет ответа. Она спала. Он закрыл книгу, осторожно положил на пол, улегся и накрыл себя и девушку одеялом.

Он подумал, что так и не узнал главнейшего секрета. Он понимал как; не понимал только зачем. Первая глава, как и третья, по сути, не сообщила ему ничего такого, чего бы он не знал, она лишь систематизировала его знания. Но это чтение утвердило его в мысли, что он не безумец. Находиться в меньшинстве, хотя бы даже совсем одному, не означает безумия. Есть правда и есть неправда. Если ты держишься правды, пусть даже против всего мира, ты не безумен. Желтый луч заходящего солнца искоса лег от окна на подушку. Уинстон закрыл глаза. Солнце на лице и прикосновение гладкого женского тела давали ему сильное и дремотное чувство надежности. Он в безопасности, все в порядке. Он погрузился в сон, бормоча: «Здравомыслие — это не статистика», с чувством, что в этих словах кроется глубокая мудрость.

X

Он проснулся с ощущением, что проспал много времени, но старинные часы показывали только двадцать тридцать. Уинстон еще подремал; а затем со двора раздалось знакомое грудное пение:

Давно уж нет мечтаний, сердцу милых.

Они прошли, как первый день весны,

Но позабыть я и теперь не в силах

Тем голосом навеянные сны!

Сентиментальная песенка, похоже, не вышла из моды. Ее все еще повсюду напевали. Она пережила «Песню Ненависти». Джулия проснулась от пения, сладко потянулась и встала с кровати.

— Я голодная, — сказала она. — Давай сварим еще кофе. Черт! Примус прогорел, и вода остыла. — Она взяла и встряхнула примус. — Керосин кончился.

— Полагаю, мы можем взять немного у старины Чаррингтона.

— Так странно — я была уверена, что примус полный, — протянула она и добавила: — Я, наверное, оденусь. Кажется, похолодало.

Уинстон тоже встал и оделся. Голос за окном неутомимо выводил:

Пусть говорят мне: время все излечит.

Пусть говорят: страдания забудь.

Но музыка давно забытой речи

Мне и сегодня разрывает грудь!

Застегнув ремень комбинезона, он подошел к окну. Солнце, должно быть, зашло за дома; оно уже не заливало двор. Плиты были мокрыми, словно их только что мыли, и у него возникло чувство, что и небо тоже вымыли — так свежо и ясно голубело оно между дымоходами. Женщина во дворе все прохаживалась туда-сюда, закупоривая и раскупоривая себе рот, запевая и замолкая, развешивая пеленки все больше и больше. Он подумал, стирала ли она для заработка или просто обстирывала двадцать-тридцать внуков. К нему подошла Джулия; они вместе смотрели, словно зачарованные, на коренастую фигуру во дворе. Вот она снова встала в привычную позу, протянув толстые руки к веревке и выпятив мощный круп, и Уинстон впервые подумал, что она красива. Ему до этого никогда не приходило в голову, что тело женщины пятидесяти лет, которое чудовищно раздалось от многих родов, а потом загрубело, затвердело от работы и сделалось плотным, как перезрелая репа, может быть красивым. Но оно было красиво — и Уинстон подумал: а что в этом такого? Мощное оплывшее тело, с шершавой красной кожей, точно гранитная глыба, напоминало девичью плоть не больше, чем ягода шиповника — розу. Но разве плод должен цениться меньше, чем цветок?

— Она красивая, — пробормотал он.

— У нее бедра метр шириной, — сказала Джулия, — запросто.

— Вот такая красота, — отозвался Уинстон.

Он легко обхватывал точеную талию Джулии. Они прижались друг к другу бедром к бедру. Их тела никогда не породят ребенка. Им никогда не стать родителями. Только изреченным словом, от разума к разуму, смогут они передать свой секрет. Женщина во дворе не отличалась умом, у нее были только крепкие руки, горячее сердце и плодоносное чрево. Он подумал, скольких детей она родила. Может, полтора десятка. Расцвет ее, как у дикой розы, был недолог — какой-нибудь год, — и вот она уже набухла, как завязь, отвердела, покраснела, загрубела, и жизнь ее превратилась в стирку, уборку, штопку, готовку, чистку, глажку, починку, уборку, стирку — сперва за детьми, потом за внуками, тридцать лет без роздыху. И после этого она еще поет. Она внушала ему мистическое благоговение, которое каким-то образом накладывалось на ясное, безоблачное небо, простиравшееся за дымоходами в бесконечную даль. Странно было думать, что небо одно на всех — и в Евразии, и в Остазии, и здесь. Да и люди под небом довольно похожи — повсюду во всем мире есть сотни тысяч миллионов таких же людей, не ведающих друг о друге, разделенных стенами лжи и ненависти, но при этом почти одинаковых — люди, которых никогда не учили думать, но они копят в своих сердцах, чреслах и мышцах силу, что однажды перевернет мир. Если есть надежда, то она в пролах! Даже не дочитав книгу, Уинстон понял, что в этом и должно состоять последнее послание Голдштейна. Будущее за пролами. Но можно ли быть уверенным, что, когда придет их время перестроить мир, он не окажется таким же чужеродным для него, Уинстона Смита, как и мир Партии? Да, можно, потому что это будет как минимум мир здравомыслия. Где есть равенство, там и здравомыслие. Рано или поздно это случится — сила перейдет в сознательность. Пролы бессмертны — в этом нельзя усомниться, глядя на молодецкую фигуру во дворе. В конце концов, настанет их пробуждение. А пока этого не случилось — пусть ждать еще тысячу лет, — они будут жить наперекор всему, точно птицы, передавая от тела к телу жизненную силу, которой Партия лишена и которую не может уничтожить.

— Ты помнишь, — спросил он, — как нам пел дрозд в наш первый день на опушке?

— Он пел не нам, — ответила Джулия. — Он пел самому себе. Даже не так. Он просто пел.

Поют птицы, поют пролы, а Партия не поет. Во всем мире — в Лондоне и Нью-Йорке, в Африке и Бразилии, в таинственных, запретных землях спорных территорий, на улицах Парижа и Берлина, в деревнях на бескрайних равнинах России, на базарах Китая и Японии — повсюду стоит такая вот коренастая, несокрушимая женщина, чудовищно расплывшаяся от родов и вековечного труда, и вопреки всему поет. Из таких могучих чресел должна однажды выйти раса сознательных существ. Ты — мертвец; будущее — за ними. Но ты можешь к нему причаститься, если сохранишь живым свой разум, как они сохраняют тело, и передашь дальше тайную доктрину, что дважды два — четыре.

— Мы мертвы, — сказал он.

— Мы мертвы, — покорно отозвалась Джулия.

— Вы мертвы, — раздался железный голос у них за спиной.

Они отпрянули друг от друга. Внутренности Уинстона словно превратились в лед. Он увидел, как дико расширились глаза Джулии. Лицо ее стало молочно-желтым. На скулах резко обозначились румяна, как нечто отдельное от кожи.

— Вы мертвы, — повторил железный голос.

— Это за картиной, — выдохнула Джулия.

— Это за картиной, — произнес голос. — Ни с места. Не двигаться, пока не прикажут.

Началось, наконец, началось! Они ничего не могли поделать — только стояли, уставившись в глаза друг другу. Спасаться бегством, выбраться из дома, пока не слишком поздно, — такая мысль не пришла им в голову. Немыслимо ослушаться железного голоса из стены. Что-то щелкнуло, как будто отодвинули щеколду, и звякнуло разбитое стекло. Картина упала на пол, открыв телеэкран.

— Теперь они нас видят, — сказала Джулия.

— Теперь мы вас видим, — подтвердил голос. — Встать в центре комнаты. Спиной к спине. Руки за голову. Не прикасаться друг к другу.

Они не прикасались, но ему показалось, что он чувствует, как дрожит Джулия. Или, возможно, это он сам дрожал. Он мог стиснуть стучавшие зубы, но колени его не слушались. Снизу в доме и во дворе раздался топот сапог. Казалось, там полно людей. Что-то тащили по плитам. Пение женщины оборвалось. Кто-то пнул корыто, и оно, грохоча, покатилось по двору, затем поднялся галдеж, перешедший в стон боли.

— Дом окружен, — сказал Уинстон.

— Дом окружен, — эхом отозвался голос.

Он услышал, как Джулия с щелчком стиснула зубы.

— Похоже, мы можем попрощаться, — произнесла она.

— Похоже, вы можете попрощаться, — сказал голос.

А затем вмешался другой голос, тонкий и культурный, совсем непохожий на первый — Уинстон как будто уже слышал его прежде:

— Кстати, пока мы не закрыли тему: Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь; вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч.

Что-то с хрустом рухнуло на кровать за спиной Уинстона. В окно втолкнули лестницу, выбив раму. Кто-то лез по ней снизу. А по лестнице в доме затопали сапоги. Комнату заполнили крепкие мужчины в черной форме, в кованых сапогах и с дубинками наготове.

Уинстон больше не дрожал. Даже глаза почти не двигались. Теперь важно одно — не двигаться, не двигаться и не давать им повода бить тебя! Перед ним встал, поигрывая дубинкой, человек с литой челюстью боксера и щелью вместо рта. Глаза их встретились. Ощущение наготы, когда руки за головой, а лицо и тело открыты, стало почти невыносимым. Человек с дубинкой облизнул белым кончиком языка то место, где полагалось быть губам, и прошел дальше. Снова что-то разбилось. Кто-то взял со стола пресс-папье и вдребезги разбил его о каминную полку.

По половику покатился кусочек коралла — крошечная розовая веточка, словно сахарная розочка с торта. Какой маленький, подумал Уинстон, какой же он маленький! Сзади раздался глухой удар и судорожный всхлип, кто-то сильно пнул Уинстона в лодыжку, и он чуть не упал. Один из вошедших ударил Джулию в солнечное сплетение, сложив ее, как карманный метр. Она корчилась на полу, ловя ртом воздух. Уинстон не смел повернуть голову ни на миллиметр, но пару раз уловил краем зрения ее мертвенно-бледное лицо с разинутым ртом. Помимо ужаса он словно ощутил ее боль, чудовищную боль и еще более мучительную жажду воздуха. Он знал это ощущение — не просто боль, но кошмарную агонию, которая охватит тебя, как только пройдет удушье. Потом двое подхватили Джулию под колени и плечи и вынесли из комнаты, точно мешок. Промелькнуло ее запрокинутое лицо — желтое, искаженное, с закрытыми глазами и следами румян на щеках. Больше Уинстон ее не видел.

Он стоял ни жив, ни мертв. Его еще никто не бил. Разум начали заполнять беспорядочные мысли, не вызывавшие у него ни малейшего интереса. Его волновало, что стало с мистером Чаррингтоном. Что сделали с женщиной во дворе. Он отметил, что ему очень хочется отлить, и слегка удивился, потому что отливал часа два-три назад. Часы на камине показывали девять, то есть двадцать один час. Но было до странного светло. Разве в августе уже не темно в двадцать один? А вдруг они с Джулией все же ошиблись и проспали двенадцать часов, проснувшись не в двадцать тридцать, как они подумали, а в восемь тридцать утра? Развивать эту мысль он не стал. Это уже не имело значения.

Опять послышались шаги на лестнице, теперь более легкие. В комнату вошел мистер Чаррингтон. Люди в черной форме вдруг подтянулись. Что-то изменилось во внешности мистера Чаррингтона. Он взглянул на разбитое пресс-папье.

— Подберите осколки, — резко приказал он.

Один из мужчин послушно нагнулся. Уинстон отметил, что интонации кокни в речи Чаррингтона пропали, и вдруг понял, чей голос читал стишки с телеэкрана. Мистер Чаррингтон носил все ту же старую бархатную куртку, но волосы его, которые раньше казались почти белыми, стали черными. И очков на нем не было. Он бросил цепкий взгляд на Уинстона как бы для порядка и больше не обращал на него внимания. Внешне он почти не изменился, но это был другой человек. Он больше не сутулился и словно стал крупнее. Лицо осталось почти прежним и все же полностью преобразилось. Черные брови уже не лохматились, морщины пропали, все черты как-то сместились; даже нос казался короче. Настороженное и бесстрастное лицо человека лет тридцати пяти. Уинстон вдруг понял, что впервые в жизни с полной уверенностью может сказать, что видит перед собой сотрудника Мыслеполиции.

Часть третья

I

Он не знал, где находится. Вероятно, в Министерстве любви, но можно было только гадать. Уинстон сидел в камере без окон, с высоким потолком и белыми стенами из блестящего кафеля. Скрытые лампы заливали камеру холодным светом, и слышалось тихое ровное гудение, которое он отнес на счет вентиляции. Вдоль стен тянулась скамья, точнее сказать, уступ, на который можно было примоститься. Его перемежала дверь и толчок без стульчака у стены напротив. На всех четырех стенах установлены телеэкраны.

Живот ныл тупой болью. Боль не проходила с тех пор, как его закинули в закрытый фургон и повезли. А еще его мучил голод, какой-то грызущий нечестивый голод. Возможно, он не ел уже сутки, а то и больше. Он так и не знал и вряд ли теперь узнает, арестовали его утром или вечером. С тех пор его не кормили.

Он сидел на уступе, скрестив руки на колене и стараясь не шевелиться. Он уже усвоил, как надо сидеть. Если сделать неожиданное движение, на тебя заорет телеэкран. Но ему все сильнее хотелось есть. Больше всего хотелось хлеба. Ему почудилось, что в карманах комбинезона могло заваляться несколько крошек. Или даже приличная корка — просто ему что-то натирало ногу сквозь ткань. В итоге желание выяснить это пересилило страх, и он сунул руку в карман.

— Смит! — рявкнул телеэкран. — 6079 Смит У.! Руки из карманов в камере!

Он снова сел неподвижно, скрестив руки на колене. Прежде чем доставить его сюда, Уинстона держали в другом месте — не то в обычной тюрьме, не то в камере предварительного заключения у патрульных. Сколько он пробыл там, неизвестно; сколько-то часов; трудно определять время без часов и окон. Шумная и страшно вонявшая камера была почти такой же, только дико грязной и битком набитой людьми. В большинстве своем — уголовниками, но было и несколько политических. Он тихо сидел, привалившись к стене, зажатый грязными телами, и ничего не замечал от страха и боли в животе, но все же ему бросалась в глаза разница в поведении партийцев и остальных. Партийцы были запуганы и молчаливы, а уголовники, похоже, на все и всех плевали. Они громко ругали охрану, лезли в драку, когда у них отбирали пожитки, царапали похабщину на полу, извлекали из таинственных складок в одежде еду и жевали ее, а когда телеэкран пытался навести порядок, орали и на него. С другой стороны, кажется, кое-кто из них был на короткой ноге с охраной, знал их прозвища и клянчил сигареты через глазок. Охрана тоже обходилась с уголовниками по-свойски, даже когда приходилось их прижимать. Было много разговоров о трудовых лагерях, куда рассчитывали попасть большинство сокамерников. В лагере, как понял Уинстон, «все ровно», если имеешь связи и знаешь ходы-выходы. Там подкуп, блат и всяческое вымогательство, гомосячество, проституция и даже нелегальный самогон из картошки. На должностях сплошь уголовники, в основном гангстеры и убийцы, составляющие местную аристократию. Всю грязную работу дают политическим.

Через камеру то и дело проходили всевозможные заключенные: наркоторговцы, воры, бандиты, спекулянты, пьяницы, проститутки. Иногда пьяницы так бузили, что приходилось усмирять их общими усилиями. Четверо охранников втащили растерзанную бабищу, лет под шестьдесят, оравшую и дрыгавшую ногами. Баба была с огромными грудями и густыми седыми космами, растрепавшимися в потасовке. Охранники стащили с нее ботинки, которыми она лягалась, и швырнули ее на Уинстона, чуть не переломав ему ноги. Она села и крикнула им вслед: «Скоты паскудные»! Затем заметила, что сидит на чем-то неровном, и сползла с ног Уинстона на скамью.

— Звиняй, милок, — сказала она. — Я не сама на тебя вскочила, эти мрази бросили. Они разве можут с ледей обращаться? — Она замолчала, похлопала себя по груди и рыгнула. — Звиняй, я еще сама не своя.

Она нагнулась и обильно проблевалась на пол.

— Так-то лучче, — сказала она, откинувшись к стене с закрытыми глазами. — Не надо в нутре держать, я те грю. Выпускай, пока не закисло в кишках, ага.

Она оживилась, повернулась к Уинстону и, похоже, сразу к нему прониклась. Толстой ручищей она обхватила его за плечи и притянула к себе, дыша в лицо пивом и рвотой.

— Тя как звать, милок? — спросила она.

— Смит, — ответил Уинстон.

— Смит? — удивилась она. — Смотри-ка. И я Смит. А шо, — произнесла она с чувством, — может, я твоя мамка!

Она могла бы ей быть, подумал Уинстон. По годам и сложению вполне подходила, а двадцать лет на каторге, надо думать, отражаются на внешности.

Никто больше не заговаривал с ним. Даже странно, до чего уголовники сторонились партийцев, «политу», как они их называли с надменным презрением. А партийцы, похоже, боялись с кем-либо заговаривать, и больше всего между собой. Только раз, когда двух партийных женщин притиснули друг к дружке на скамье, он расслышал в общем гомоне, как одна быстро прошептала другой что-то про «сто первую комнату», озадачив его.

В одиночной камере он провел уже часа два или три. Ноющая боль в животе не отпускала, периодически то слабея, то усиливаясь, и его мысли растекались и собирались соответственно. Когда боль усиливалась, он думал только о ней и о еде. Когда же боль слабела, его охватывала паника. Случалось, он с такой ясностью представлял себе все ожидаемые пытки, что сердце выпрыгивало из груди и перехватывало дыхание. Он ощущал, как его бьют дубинкой по локтям, а подкованными сапогами — по щиколоткам, видел себя ползающим по полу и молящим о пощаде, выплевывая зубы. Он почти не думал о Джулии. Не мог сосредоточиться на ней. Он любил ее и не собирался предавать, но это было сухим фактом, азбучной истиной. Он не ощущал любви к ней прямо сейчас и почти не думал, каково ей в данную минуту. Чаще возникали мысли об О’Брайене, давая зыбкую надежду. О’Брайен мог узнать о его аресте. Он говорил, что Братство никогда не пытается спасти своих. Но он говорил и о лезвиях; они переправят ему, если смогут. У него будет, наверное, секунд пять, прежде чем охранники ворвутся в камеру. Лезвие вопьется в него с обжигающим холодом, прорезав до кости сжимающие его пальцы. Все недуги вернулись в его измученное тело, и оно отзывалось лихорадочной дрожью на малейшую боль. Он не был уверен, что воспользуется лезвием, даже если представится случай. Природный закон велел растягивать существование секунду за секундой, выгадывая лишние десять минут, даже если ты уверен, что в конце тебя ждут пытки.

Иногда он пытался сосчитать число кафельных плиток в стенах камеры. Казалось бы, ничего сложного, но всякий раз он сбивался со счета. Чаще он думал о том, где находится и который теперь час. В один момент он был совершенно уверен, что сейчас ясный день, а в другой — что кромешная тьма. Интуиция подсказывала, что здесь никогда не гасят свет. Здесь не бывает темноты — теперь он понял, почему О’Брайен так легко уловил намек в его словах. В Министерстве любви нет окон. И камера, в которой он сидел, могла быть как в самом центре здания, так и у внешней стены; она могла быть в десяти этажах под землей или в тридцати над ее поверхностью. Он мысленно перемещал себя с места на место и пытался определить по физическим ощущениям, висит ли он высоко в небе или погребен в недрах земли.

Снаружи послышался топот сапог. Стальная дверь с лязгом открылась. Проворно вошел молодой офицер в аккуратном черном мундире, блестевшем начищенной кожей, с бледным, правильным лицом, напоминавшим восковую маску. Он дал знак охране снаружи ввести заключенного. В камеру вошел, пошатываясь, поэт Эмплфорт. Дверь с грохотом закрылась.

Эмплфорт неуверенно ткнулся из стороны в сторону, словно выискивая другую дверь, чтобы выйти отсюда, а затем принялся мерить шагами камеру. Уинстона он не замечал. Его беспокойный взгляд ощупывал стену в метре над головой Уинстона. Он был без обуви; из дырявых носков торчали большие грязные пальцы. Кроме того, он несколько дней не брился. Лицо, заросшее до скул щетиной, придавало ему разбойничий вид, который не вязался с его крупной нескладной фигурой и нервными движениями.

Уинстон решил выйти из анабиоза. Он должен заговорить с Эмплфортом, даже если заорет телеэкран. Возможно даже, что Эмплфорт принес ему лезвие.

— Эмплфорт, — позвал он.

Телеэкран не заорал. Эмплфорт остановился, чуть растерявшись. Взгляд его медленно сфокусировался на Уинстоне.

— А, Смит! — сказал он. — И вы тут!

— За что вас?

— Сказать по правде, — он неуклюже примостился на скамье напротив Уинстона, — преступление всегда одно, разве нет?

— И вы его совершили?

— Видимо, да. — Он поднес руки ко лбу и на миг сжал виски, словно пытаясь что-то вспомнить. — Такое случается, — начал он расплывчато. — Я могу припомнить один случай… возможный случай. Вне всякого сомнения, опрометчивый поступок. Мы готовили каноническое издание стихов Киплинга. Я решился оставить в конце строки слово «молитва». Ничего не мог поделать! — добавил он почти с возмущением и поднял лицо на Уинстона. — Невозможно было изменить строку. Искал рифму для слова «битва». Вам известно, что с «битвой» рифмуются всего три слова? Несколько дней напрягал мозги. Остальные варианты не годились.

Выражение его лица поменялось. Досада ушла, и на секунду он показался почти довольным. Сквозь немытую щетину проступила интеллектуальная радость педанта, раскопавшего какой-то бесполезный факт.

— Вас никогда не посещала мысль, — сказал он, — что вся история нашей поэзии определяется бедностью английского на рифмы?

Нет, такая мысль никогда не посещала Уинстона. Учитывая обстоятельства, он не видел в ней ни смысла, ни интереса.

— Вы не знаете, который час? — спросил он.

Эмплфорт снова растерялся.

— Я как-то об этом не задумывался. Меня арестовали… пожалуй, дня два назад… или три. — Глаза его скользнули по стенам, словно еще надеясь отыскать окно. — Здесь день от ночи не отличишь. Не представляю, как тут можно вычислить время.

Бессвязная беседа затянулась еще на несколько минут, а потом без видимой причины телеэкран велел им замолчать. Уинстон тихо уселся, сложив руки. Эмплфорт не помещался на узкой скамье и ерзал туда-сюда, обхватывая костлявыми руками то одно, то другое колено. Телеэкран рявкнул ему сидеть смирно. Время шло. Двадцать минут, час — трудно было сказать. Потом за дверью снова затопали сапоги. У Уинстона все сжалось. Скоро, очень скоро, может, через пять минут, может, прямо сейчас, эти сапоги придут за ним.

Дверь открылась. В камеру вошел молодой офицер с холодным лицом. Легким движением руки он указал на Эмплфорта.

— В сто первую, — приказал он.

Эмплфорт неуклюже вышел между охранниками со смутной тревогой и недоумением.

Прошло как будто еще много времени. Боль в животе вернулась с новой силой. В уме у Уинстона кружились все те же мысли, словно шар, проходящий через одни и те же пазы. Мыслей было всего шесть: боль в животе, кусок хлеба, кровь и крики, О’Брайен, Джулия, лезвие. Живот вновь скрутило — приближались тяжелые сапоги. Открылась дверь, и волна воздуха внесла запах холодного пота. В камеру вошел Парсонс. В шортах цвета хаки и майке.

На этот раз Уинстон остолбенел.

— Ты здесь! — воскликнул он.

Парсонс смерил Уинстона горестным взглядом, без тени интереса или удивления. Он принялся нервно ходить взад-вперед, видимо, не в силах успокоиться. Всякий раз, как он распрямлял свои пухлые колени, становилось заметно, как сильно они дрожат. Широко раскрытые глаза его уставились куда-то вдаль, словно он отчаянно всматривался во что-то сквозь стену.

— За что тебя взяли? — спросил Уинстон.

— Мыслефелония! — ответил Парсонс, чуть не плача.

В голосе его слышалось полное признание вины и какой-то изумленный ужас, оттого что такое слово могло иметь к нему отношение. Он встал напротив Уинстона и затараторил сбивчиво и жалостливо:

— Как думаешь, меня ведь не расстреляют, а, старик? Они же не расстреливают, если ты ничего такого не сделал — только подумал. Ведь мыслям не прикажешь? Я знаю, будет объективное разбирательство. О, в этом я за них ручаюсь! Они же знают про меня, знают же? Ты-то знаешь, какой я парень. Неплохой по-своему. Ума, конечно, немного, но я старательный. Я, как мог, для Партии трудился, разве нет? Отделаюсь пятью годами, как думаешь? Или пусть десятью? Парень вроде меня и в лагере найдет, чем пользу принести. Меня ж не расстреляют, если я разок слетел с катушек?

— Ты виноват? — спросил Уинстон.

— Конечно, виноват! — вскричал Парсонс, подобострастно взглянув на телеэкран. — Ты же не думаешь, что Партия арестует невиновного, а? — Его лягушачье лицо чуть успокоилось, вплоть до постного самодовольства. — Мыслефелония — кошмарная штука, старина, — сказал он наставительно. — Коварная. Она может овладеть тобой, а ты и знать не будешь. Знаешь, как мной овладела? Во сне! Да, это факт. Вот он я — работал вовсю, вносил свою лепту и думать не думал, что у меня какая-то дрянь в башке. А потом стал во сне разговаривать. Знаешь, что услышали, я говорил? — Он понизил голос, как человек, вынужденный признаться в непристойной болезни. — «Долой Большого Брата»! Да, я так сказал! И, похоже, не раз. Между нами, старик, я рад, что меня взяли, пока я ничего не натворил. Знаешь, что я им скажу, когда предстану перед трибуналом? «Спасибо вам, я им скажу, спасибо, что спасли меня, пока не стало поздно».

— Кто на тебя донес? — спросил Уинстон.

— Дочурка моя, — сказал Парсонс со скорбной гордостью. — Подслушала через замочную скважину. Услышала, что болтаю, и шасть к патрульным на другой день. Умно для семилетней пигалицы, а? Я на нее зла не держу. По правде, горжусь. Это по-любому говорит, что я воспитал ее в правильном духе.

Он снова нервно прошелся по камере несколько раз, бросив томительный взгляд на толчок. А затем вдруг спустил шорты.

— Извини, старина, — сказал он. — Не могу терпеть. Это от волнения.

Он плюхнулся пухлыми ягодицами на толчок. Уинстон закрыл лицо руками.

— Смит! — гаркнул телеэкран. — 6079 Смит У.! Открыть лицо. В камере лицо не закрывать.

Уинстон открыл лицо. Парсонс облегчался громко и обильно. Смыв оказался неисправен, и в камере дико воняло не один час.

Парсонса увели. Новые заключенные продолжали появляться и загадочно исчезать. Одну женщину направили в «сто первую комнату», и Уинстон заметил, как она при этом съежилась и изменилась в лице. Прошло немало времени, так что если его доставили утром, настал вечер; или, если его доставили вечером, настала ночь. В камере остались шесть заключенных обоего пола. Все сидели очень смирно. Напротив Уинстона съежился человек с длинными зубами и совсем без подбородка, напоминавший крупного безобидного грызуна. Его толстые крапчатые щеки свисали брылями, как у хомяка, набравшего запасы. Светло-серые глаза пугливо обшаривали лица и тут же отворачивались, встретив чей-нибудь взгляд.

Открылась дверь, и ввели очередного заключенного, при виде которого Уинстон похолодел. Заурядный гаденький человечек, возможно, инженер или какой-нибудь техник. Пугало его изможденное лицо. Это был череп, обтянутый кожей. Из-за худобы рот и глаза выглядели непомерно большими, а в глазах застыла убийственная, неукротимая ненависть к кому-то или чему-то.

Вошедший сел на скамью чуть в стороне от Уинстона. Уинстон больше не смотрел на него, но измученное лицо-череп так и стояло перед глазами. Внезапно он понял, в чем дело. Этот человек умирал от голода. Казалось, все в камере тоже подумали об этом. По всей скамье обозначилось едва заметное шевеление. Человек-хомяк то и дело бросал взгляд на человека-черепа и тут же виновато отводил глаза, и снова смотрел, влекомый неотвратимой силой. Затем начал ерзать. Наконец, встал, подошел вперевалку к скамье напротив, сунул руку в карман комбинезона и смущенно протянул замызганный кусок хлеба человеку-черепу.

Яростный оглушительный рык вырвался из телеэкрана. Человек-хомяк отскочил назад. Человек-череп быстро убрал руки за спину, как бы показывая всему миру, что не принял дар.

— Бамстед! — взревел голос. — 2713 Бамстед Джей! Брось на пол этот хлеб!

Человек-хомяк бросил хлеб на пол.

— Стой где стоишь, — приказал голос. — Лицом к двери. Не двигаться.

Человек-хомяк подчинился. Мешковатые брыли мелко дрожали. Дверь с лязгом открылась. Вошел молодой офицер и впустил низкорослого коренастого охранника с огромными ручищами и плечами. Он встал напротив человека-хомяка и по знаку офицера размахнулся и врезал тому в челюсть, вложив в удар весь свой вес. Несчастного словно сдуло. Он пролетел через всю камеру и грохнулся у самого толчка. Секунду он лежал оглушенный, а изо рта и носа текла темная кровь. Он издал, казалось, бессознательный и едва слышный полустон-полувсхлип. Затем перевалился на живот и неловко встал на четвереньки. Изо рта со слюной и кровью выпали две половинки зубного протеза.

Заключенные сидели неподвижно, скрестив руки на коленях. Человек-хомяк вернулся на свое место. Одна щека у него потемнела. Рот вспучился вишневой массой с черной дырой посередине. Время от времени на комбинезон капала кровь. Серые глаза все так же перескакивали между лицами с выражением еще большей вины, словно человек пытался понять, сильно ли другие презирают его за испытанное унижение.

Открылась дверь. Легким жестом офицер указал на человека-черепа.

— В сто первую, — указал он.

Рядом с Уинстоном раздался шумный вздох и возня. Заключенный упал на колени, умоляюще сложив ладони.

— Товарищ! Офицер! — воскликнул он. — Не надо меня туда! Разве я вам уже не все рассказал? Что еще вы хотите знать? Я во всем готов признаться, во всем! Только скажите в чем, и я сразу признаюсь. Напишите сами, и я подпишу что угодно! Только не в сто первую!

— В сто первую, — повторил офицер.

И без того бледное лицо человека приняло такой оттенок, что Уинстон с трудом поверил своим глазам. Оно отчетливо позеленело.

— Что угодно со мной делайте! — завопил он. — Вы меня неделями голодом морите. Кончайте уже и дайте мне умереть. Застрелите меня. Повесьте. Дайте двадцать пять лет. Хотите, я еще кого выдам? Только укажите кого, и я скажу все, что хотите. Мне все равно, кто это и что вы с ними сделаете. У меня жена и трое детей. Старшему нет шести. Можете всех забрать и перерезать глотки на моих глазах, и я буду молча смотреть. Только не в сто первую!

— В сто первую, — произнес офицер.

Безумным взглядом человек-череп оглядел других заключенных, словно выискивая жертву вместо себя. Его глаза остановились на разбитом лице без подбородка. Он вскинул тощую руку.

— Вот кто вам нужен, не я! — закричал он. — Вы не слышали, что он говорил, когда ему вмазали. Позвольте, я вам все перескажу. Это он против Партии, а не я. — Приблизились охранники, и голос взлетел до визга. — Вы не слышали его! — твердил он. — Телеэкран не сработал. Это он вам нужен. Его берите, не меня!

Два дюжих охранника нагнулись, чтобы взять его под руки. В тот же миг он бросился на пол и вцепился в железные ножки скамьи. Бессловесный вой его уже походил на животный. Охранники пытались оторвать его от скамьи, но он цеплялся с поразительной силой. Секунд двадцать они с ним возились. Другие заключенные сидели смирно, сложив руки на коленях и глядя перед собой. Вой стих; сил у человека оставалось только на то, чтобы держаться. Затем раздался крик другого рода. Ударом сапога охранник сломал ему пальцы. Его подняли на ноги.

— В сто первую, — сказал офицер.

Человека вывели, он поплелся, свесив голову и прижимая к себе изувеченную руку, — боевой дух покинул его.

Прошло много времени. Если человека-черепа увели ночью, теперь было утро; если увели утром, был вечер. Уинстон сидел в одиночестве уже несколько часов. Узкая скамья причиняла боль, так что он периодически вставал и прохаживался по камере. Телеэкран не возражал. Хлеб все так же лежал на месте, где его бросил человек-хомяк. Сначала было трудно не смотреть на него, но потом голод пересилила жажда. Во рту было липко и противно. Гудение вентиляции и ровный белый свет вызывали дурноту, ощущение пустоты в голове. Он вставал, когда боль в костях становилась невыносимой, но всякий раз почти сразу садился, чтобы не упасть от головокружения. Когда же удавалось преодолеть физическую слабость, возвращался ужас. Время от времени он с угасающей надеждой думал об О’Брайене и лезвии. Лезвие, наверно, передадут в еде, если его вообще будут кормить. Более смутно думалось о Джулии. Где-то сейчас она страдает. Возможно, ей еще хуже, чем ему. Быть может, в этот самый миг она кричит от боли. «Если бы я мог спасти Джулию, удвоив собственные страдания, решился бы я на это? Да, решился бы». Но это было чисто умственным решением, которое он принял просто потому, что считал правильным. Он не мог его прочувствовать. Здесь вообще невозможно чувствовать ничего, кроме боли и страха перед ней. И потом, можно ли желать при ощущении боли ее усиления, ради чего бы то ни было? На этот вопрос он пока не мог ответить.

Снова послышался топот сапог. Открылась дверь. Вошел О’Брайен.

Уинстон вскочил на ноги. От изумления он лишился всякой предосторожности. Впервые за многие годы он забыл о телеэкране.

— И вас они взяли! — воскликнул он.

— Они меня взяли давным-давно, — сказал О’Брайен чуть иронично, словно бы сожалея.

Он посторонился. В камеру вошел охранник с мощным торсом и длинной черной дубинкой.

— Вам это известно, Уинстон, — сказал О’Брайен. — Не обманывайте себя. Давно известно — всегда было известно.

Да, теперь он это осознал. Но думать было некогда. Все, что он видел, это дубинку в руках охранника. Она могла ударить его куда угодно: по макушке, по краю уха, по плечу, по локтю…

По локтю! Он рухнул на колени, почти парализованный, сжимая разбитый локоть другой рукой. Все взорвалось желтым светом. Непостижимо, непостижимо, чтобы один удар принес такую боль! Свет прояснился, и он смог увидеть двоих людей, смотревших на него сверху. Охранник засмеялся, глядя, как он корчится. Так или иначе один вопрос он себе уяснил. Никогда, ни за что на свете ты не можешь желать усиления боли. От боли можно хотеть только одного — чтобы она кончилась. В мире нет ничего ужаснее физической боли. Перед ее лицом нет героев, никаких героев, думал он снова и снова, корчась на полу и бессмысленно сжимая изувеченную левую руку.

II

Он лежал на чем-то очень напоминавшем койку, только высокую. Его привязали так туго, что он не мог шевелиться. Яркий свет бил ему в лицо. Рядом стоял О’Брайен, пристально глядя на него. С другой стороны стоял человек в белом халате, в руках которого Уинстон увидел шприц для подкожных инъекций.

Даже открыв глаза, Уинстон не сразу сумел воспринять окружающее. Создавалось впечатление, что он вплыл в эту комнату из какого-то совсем другого мира, вроде морского, глубоководного. Сколько он пробыл там, на глубине, он не знал. С тех пор как его арестовали, он не видел ни темноты, ни дневного света. Да и память его зияла провалами. Иногда сознание, смутное подобие сновидческого, исчезало и возвращалось после какого-то интервала. Но сколько занимали эти интервалы — дни, недели или всего лишь секунды, — он не представлял.

С того первого удара по локтю начался кошмар. Позже Уинстон понял, что все случившееся было лишь предварительным, рутинным допросом, которому подвергали большинство заключенных. Имелся длинный список преступлений — шпионаж, саботаж и прочее подобное, — вменявшихся всем в обязательном порядке. Признание было формальностью в отличие от издевательств. Сколько раз его били, сколько продолжались эти избиения, он не помнил. Всегда его избивали пять-шесть человек в черной форме. Избивали кулаками, избивали дубинками, избивали стальными прутьями, избивали сапогами. Бывало, что он катался по полу, потеряв всякий стыд, как животное. Он извивался так и сяк, бесконечно и безнадежно пытаясь увернуться от ударов и только больше их провоцируя: по ребрам, по животу, по локтям, по щиколоткам, по паху, по яйцам, по копчику. Бывало, что это длилось и длилось, и верхом жестокости и непростительной подлости ему казалось не то, что его избивают, а что он не может заставить себя отключиться. Бывало, мужество оставляло его, и Уинстон начинал просить пощады еще до начала избиения, и было достаточно занесенного кулака, чтобы он затараторил признания в реальных и выдуманных преступлениях. Бывало и так, что он решал ни в чем не признаваться, и каждое слово из него вырывали со стонами боли, а бывало, что он малодушно торговался с собой: «Я признаюсь, но не сразу. Я должен держаться, пока могу терпеть боль. Еще три удара, еще два, а потом скажу им, что хотят».

Иногда его, избитого так, что он едва мог стоять на ногах, швыряли на каменный пол камеры, как мешок картошки, и оставляли на несколько часов — отдышаться перед следующим избиением. Впрочем, случались передышки и подольше, но их он осознавал смутно, потому что спал или был в ступоре. Он помнил камеру с дощатой койкой вроде полки, закрепленной на стене, оловянной раковиной, горячим супом, хлебом, иногда кофе. Помнил угрюмого парикмахера, приходившего брить и стричь его, и деловитых неприятных людей в белых халатах, которые считали его пульс, проверяли рефлексы, поднимали веки, ощупывали грубыми пальцами на предмет сломанных ребер и кололи в руку снотворное.

Бить стали реже, все больше угрожая побоями и намекая на возвращение этого ужаса в любую секунду, если он не даст удовлетворительных ответов. Теперь его допрашивали не разбойники в черной форме, а партийные интеллектуалы. Упитанные проворные человечки, сверкавшие очками, обрабатывали его попеременно — как долго, он не был уверен, но казалось, что по десять-двенадцать часов кряду. На этих допросах ему всегда старались причинять легкую боль, хотя боль не была главным средством воздействия. Его били по лицу, выкручивали уши, таскали за волосы, заставляли стоять на одной ноге и не пускали в туалет, направляли резкий свет в глаза, так что катились слезы; но целью всего этого было унизить его, лишив способности спорить и возражать. Их главным оружием стали безжалостные допросы, которые тянулись бесконечно, час за часом, когда они ловили его на слове, загоняли в ловушки, переиначивали сказанное, доказывали на каждом шагу, что он лжет и противоречит себе, и в итоге он начинал плакать от стыда и нервного истощения. Случалось, Уинстон рыдал по пять-шесть раз за допрос. Большую часть времени ему выкрикивали оскорбления и всякий раз, как он начинал колебаться, грозились снова отправить к охранникам. Но иногда они меняли тактику, обращались к нему «товарищ», взывали к нему во имя Ангсоца и Большого Брата и печально недоумевали: неужели он до сих пор не раскаялся перед Партией за все то зло, что причинил ей. После многочасовых допросов нервы его сдавали, и даже такая простая уловка доводила до слез и соплей. В конечном счете, скорбные голоса ломали его быстрее, чем кованые сапоги и зуботычины охранников. Он стал просто ртом, выбалтывавшим все, что требуется, и рукой, подписывавшей все, что скажут. Его единственной заботой стало стремление вовремя догадаться, чего от него хотят, и поскорее сознаться, чтобы прекратить эти издевательства. Он уже признался в убийстве видных членов Партии, в распространении подрывной литературы, в присвоении общественных денег, в выдаче военных секретов и в ином вредительстве. Признался, что работал на разведку Остазии с 1968 года. Признался, что он верующий, поборник капитализма и сексуальный извращенец. Признался, что убил свою жену, хотя следователи должны были знать не хуже его, что она жива. Признался, что много лет подряд поддерживал связь с Голдштейном и был членом подпольной организации, в которую входили едва ли не все, кого он когда-либо знал. Так было проще — признаваться во всем и впутывать всех подряд. Тем более что это было правдой, по большому счету. Он действительно враг Партии, а в глазах Партии нет разницы между мыслью и делом.

Были воспоминания и другого рода. Они выделялись у него в сознании разрозненными сценами, окутанными чернотой.

Он находился в камере — непонятно, темной или светлой — и не видел ничего, кроме пары глаз. Где-то рядом медленно и размеренно тикал какой-то прибор. Глаза становились все больше и лучистей. Неожиданно Уинстон всплыл с места и нырнул в эти глаза, проглотившие его.

Его пристегнули к креслу под слепящим светом. Человек в белом халате считывал показания приборов. Послышался тяжелый топот сапог. Дверь с лязгом открылась. Вошел офицер с восковым лицом, за ним два охранника.

— В сто первую, — произнес офицер.

Человек в белом халате не оборачивался. На Уинстона он тоже не смотрел; он видел только приборы.

Уинстон катился по огромному коридору в километр шириной, залитому чудесным золотым светом. Он громогласно хохотал и во весь голос выкрикивал признания. Он признавался во всем, даже в том, о чем сумел умолчать под пыткой. Он излагал всю свою жизнь аудитории, и без того знавшей ее. Рядом были охранники, другие дознаватели, люди в белых халатах, О’Брайен, Джулия, мистер Чаррингтон — все они катились по коридору и громко хохотали. В будущем было заложено нечто кошмарное, но они все каким-то образом сумели это проскочить, и кошмар уже не случится. Все в порядке, не было больше боли, он выложил последнюю подробность своей жизни, его поняли и простили.

Вздрогнув, он привстал с дощатой лежанки в смутной уверенности, что слышал голос О’Брайена. На всех допросах, хотя он никогда его не видел, у него проскальзывало чувство, что О’Брайен рядом, просто вне поля зрения. Это О’Брайен всем руководил. Это он напускал на него охранников, и он же не давал им забить его до смерти. Это он решал, когда Уинстон закричит от боли, когда получит передышку, когда ему есть, когда ему спать, когда колоть в руку наркотик. Это он задавал вопросы и предлагал ответы. Он был мучителем, он был защитником, он был инквизитором, он был другом. И один раз — Уинстон не мог вспомнить, было ли это в наркотическом сне или в обычном, а может, даже наяву — голос чуть слышно прошептал ему на ухо: «Не волнуйся, Уинстон; ты на моем попечении. Семь лет я наблюдал за тобой. Теперь настал поворотный момент. Я спасу тебя, я тебя сделаю совершенным». Он не был уверен, что голос принадлежал О’Брайену; но именно этот голос семь лет назад сказал ему в другом сне: «Мы встретимся там, где нет темноты».

Он не помнил, как кончались допросы. Наступала чернота, а затем вокруг постепенно возникала камера или комната, в которой он находился сейчас. Он лежал почти навзничь и не мог пошевелиться. Тело его удерживалось во всех ключевых местах. Даже затылок что-то сжимало. На него сверху вниз взирал О’Брайен, хмуро и не без грусти. Лицо его в таком ракурсе казалось грубым и усталым, с мешками под глазами и вялыми складками вокруг рта. Он был старше, чем помнилось Уинстону, — должно быть, лет под пятьдесят. Рука его касалась прибора с рычагом сверху и круговым циферблатом.

— Я говорил вам, — сказал О’Брайен, — что если мы встретимся снова, то здесь.

— Да, — подтвердил Уинстон.

Без всякого предупреждения, не считая легкого движения руки О’Брайена, Уинстона затопила боль. Она вызвала ужас, поскольку он не понимал, в чем дело, но чувствовал, что ему наносят какую-то смертельную травму. Он не знал, реально ли это ощущение или оно вызывается электричеством; тело его кошмарно корчилось, а суставы медленно разрывались. От боли лоб покрылся испариной, но хуже всего был страх, что его хребет вот-вот треснет. Он стиснул зубы и напряженно задышал носом, стараясь как можно дольше не кричать.

— Вы боитесь, — сказал О’Брайен, глядя на его лицо, — что в следующий миг у вас что-нибудь сломается. Особенно опасаетесь за ваш хребет. Вы так и представляете, как позвонки раскалываются и из них сочится спинной мозг. Вы ведь об этом думаете, Уинстон?

Уинстон не отвечал. О’Брайен вернул рычаг на место. Волна боли схлынула почти моментально.

— Это сорок, — пояснил О’Брайен. — Вы видите, что деления на этой шкале доходят до сотни. Извольте помнить в ходе нашей беседы, что в моих силах в любой момент причинить вам боль такой интенсивности, какую я сочту нужной. Если вы хоть в чем-нибудь солжете мне, попытаетесь как-то уклониться от ответа или хотя бы прикинуться менее сообразительным, чем вы есть на самом деле, вы тут же закричите от боли. Вы это понимаете?

— Да, — сказал Уинстон.

Манера О’Брайена чуть смягчилась. Он задумчиво поправил очки и пару раз прошелся по комнате. Когда он заговорил, голос его был мягок и терпелив. Он выглядел врачом, учителем, даже священником, стремившимся скорее убеждать, нежели наказывать.

— Я трачу на вас силы, Уинстон, — сказал он, — потому что вы того стоите. Вы и сами прекрасно знаете, что с вами такое. Вы знаете это уже долгие годы, просто не хотите признавать. Вы умственно больны. Вы страдаете расстройством памяти. Вы не в состоянии запомнить реальных событий и убеждаете себя, что помните вещи, которых никогда не было. К счастью, это лечится. Вы до сих пор не вылечились просто потому, что не хотели. Требовалось небольшое усилие воли, совершить которое вы были не готовы. Даже сейчас — ничуть не сомневаюсь — вы цепляетесь за свою болезнь, считая ее добродетелью. Вот вам такой пример. В данный момент с какой державой воюет Океания?

— Когда меня арестовали, Океания воевала с Остазией.

— С Остазией. Хорошо. Океания всегда воевала с Остазией, верно?

Уинстон поглубже вдохнул. Он открыл рот, собираясь заговорить, но не произнес ни слова. Он не мог отвести глаз от шкалы прибора.

— Правду, пожалуйста, Уинстон. Вашу правду. Скажите мне, что, по вашему мнению, вы помните.

— Я помню, что всего за неделю до моего ареста мы воевали вовсе не с Остазией. Мы были с ней в союзе. Война шла с Евразией. Так было четыре года. До этого…

О’Брайен остановил его движением руки.

— Другой пример, — продолжил он. — Несколько лет назад вы впали в поистине серьезное заблуждение. Вы полагали, что трое человек, одно время состоявших в Партии, которых звали Джонс, Аронсон и Рузерфорд — их казнили за измену и вредительство после самого исчерпывающего признания, — были невиновны во вмененных им преступлениях. Вы полагали, что видели документ, который безусловно доказывал ложность их признаний. Имелась некая фотография, вызвавшая у вас галлюцинацию. Вы полагали, что на самом деле держали ее в руках. Фотография была вроде этой.

В пальцах О’Брайена возникла продолговатая газетная вырезка. Около пяти секунд она была в поле зрения Уинстона. Это оказалась фотография, и он узнал ее безошибочно. ТА САМАЯ фотография. Другой экземпляр изображения Джонса, Аронсона и Рузерфорда на партийных торжествах в Нью-Йорке, на которое он наткнулся одиннадцать лет назад и почти сразу уничтожил. Всего секунду фото было у него перед глазами и снова пропало. Но он увидел его, несомненно увидел! Отчаянным, мучительным усилием он попытался высвободить верхнюю часть тела. Ни в какую сторону невозможно было сдвинуться больше чем на сантиметр. На миг он даже забыл про прибор со шкалой. Он только хотел снова подержать в руках эту вырезку или хотя бы мельком взглянуть на нее.

— Она существует! — воскликнул он.

— Нет, — сказал О’Брайен.

Он пересек комнату. В стене напротив находился провал памяти. О’Брайен поднял решетку. Невидимая жалкая бумажка уносилась прочь в потоке теплого воздуха, чтобы исчезнуть в пламени. О’Брайен отвернулся от стены.

— Пепел, — сказал он. — Даже пепла не распознать. Пыль. Фото не существует. Никогда не существовало.

— Фотография существовала! И существует! Существует в памяти. Я помню ее. Вы помните ее.

— Я не помню ее, — сказал О’Брайен.

Сердце Уинстона упало. Это же двоемыслие. Им овладело чувство мертвящей беспомощности. Если бы он был уверен во лжи О’Брайена, все это не имело бы особого значения. Но было совершенно возможно, что О’Брайен действительно забыл эту фотографию. А если так, значит, он уже забыл и свое отрицание воспоминания, забыл и само забывание. Как можно быть уверенным, что это просто фокус? Может, действительно иногда происходит такой безумный выверт в мозгах, как у него, — вот что приводило Уинстона в отчаяние.

О’Брайен смотрел на него в раздумьях. Больше, чем когда-либо, он напоминал учителя, который не жалеет сил на своенравного, но способного ребенка.

— Есть партийный лозунг, относящийся к управлению прошлым, — сказал он. — Будьте добры повторить его.

— Кто управляет прошлым, управляет будущим; кто управляет настоящим, управляет прошлым, — послушно сказал Уинстон.

— Кто управляет настоящим, управляет прошлым, — повторил за ним О’Брайен, медленно кивая с одобрением. — Считаете ли вы, Уинстон, что прошлое реально существует?

Снова Уинстоном овладело чувство беспомощности. Глаза его метнулись к шкале. Он не только не знал, какой ответ — «да» или «нет» — убережет его от боли; он даже не знал, какой ответ считает верным.

О’Брайен чуть улыбнулся.

— Вы не метафизик, Уинстон, — продолжил он. — До этого момента вы никогда не задумывались, что значит существовать. Выражу мысль точнее. Существует ли прошлое конкретным образом в пространстве? Есть ли где-то такое место, мир твердых объектов, где прошлое все еще происходит?

— Нет.

— Тогда где же прошлое существует, если вообще существует?

— В записях. Оно записано.

— В записях. И?..

— В уме. В человеческой памяти.

— В памяти. Что ж, хорошо. Мы, Партия, управляем всеми записями, как и всей памятью. Значит, мы управляем прошлым, не так ли?

— Но как вы можете заставить людей не помнить чего-то? — выкрикнул Уинстон, снова на миг забыв про шкалу. — Это непроизвольно. Само по себе. Как вы можете управлять памятью? Моей же вы не управляете!

О’Брайен снова посуровел. Он положил руку на рычаг.

— Напротив, — сказал он, — это вы ею не управляете. Поэтому вы здесь и оказались. Вы здесь потому, что вам не хватило смирения и самодисциплины. Вы не стали подчиняться, а за это платят здравомыслием. Вы предпочли стать безумцем, меньшинством в единственном числе. Только дисциплинированный разум, Уинстон, может видеть реальность. Вы полагаете, что реальность — это нечто объективное, внешнее, существующее независимо от вас. Вы также полагаете, что природа реальности самоочевидна. Когда вы впадаете в иллюзию, что видите что-то, вы считаете, что и все остальные видят то же самое. Но говорю вам, Уинстон, реальность не вовне. Реальность существует в человеческом разуме и больше нигде. Не в индивидуальном разуме, который может допускать ошибки и в любом случае недолговечен, но только в разуме Партии, коллективном и бессмертном. Что бы Партия ни признала истиной — истинно. Невозможно видеть реальность иначе, кроме как глазами Партии. Этот факт вам придется усвоить, Уинстон. Он требует акта саморазрушения, волевого усилия. Вы должны смириться, прежде чем обретете здравомыслие.

Он ненадолго замолчал, как бы давая время осознать услышанное.

— Вы помните, — продолжил он, — как записали в своем дневнике: «Свобода — это свобода говорить, что дважды два — четыре»?

— Да, — ответил Уинстон.

О’Брайен поднял левую руку тыльной стороной к Уинстону, загнув большой палец и выставив остальные.

— Сколько пальцев я показываю, Уинстон?

— Четыре.

— А если Партия говорит, что не четыре, а пять — тогда сколько?

— Четы…

Он задохнулся от боли. Стрелка на шкале подскочила до пятидесяти пяти. Уинстона по всему телу прошиб пот. Воздух врывался в его легкие и выходил глубокими стонами, которых он не мог сдержать, даже стиснув зубы. О’Брайен наблюдал за ним, все так же выставляя пальцы. Он отвел назад рычаг. На этот раз боль лишь слегка утихла.

— Сколько пальцев, Уинстон?

— Четыре.

Стрелка поднялась до шестидесяти.

— Сколько пальцев, Уинстон?

— Четыре! Четыре! Что еще я могу сказать? Четыре!

Стрелка, должно быть, поднялась снова, но он не смотрел на нее. Он видел только тяжелое суровое лицо и четыре пальца. Пальцы стояли перед ним, точно колонны — огромные, расплывчатые, словно бы дрожащие, — но их было только четыре.

— Сколько пальцев, Уинстон?

— Четыре! Хватит, хватит! Как вы можете? Четыре! Четыре!

— Сколько пальцев, Уинстон?

— Пять! Пять! Пять!

— Нет, Уинстон, так не пойдет. Вы лжете. Вы все еще думаете, что их четыре. Пожалуйста, сколько пальцев?

— Четыре! Пять! Четыре! Сколько вам нужно. Только хватит, уберите боль!

Внезапно он уже сидел, а О’Брайен обнимал его за плечи. Должно быть, он потерял сознание на несколько секунд. Ослабили ремни, которые его держали. Ему было очень холодно, его била дрожь, зубы стучали, слезы катились по щекам. На миг он как ребенок прильнул к О’Брайену, находя странное утешение в тяжелой руке, обнимавшей его за плечи. У него возникло ощущение, что О’Брайен его защитник, что боль приходила откуда-то со стороны, от другого источника, а О’Брайен спасал его от нее.

— Ты тугодум, Уинстон, — мягко отметил О’Брайен.

— Что я могу поделать? — промямлил он. — Как я могу не видеть того, что у меня перед глазами? Дважды два — четыре.

— Иногда, Уинстон. А иногда — пять. Иногда и три. Иногда все вместе. Ты должен еще постараться. Нелегко обрести здравомыслие.

Он уложил Уинстона на койку. Ремни снова затянулись, но боль угасла, и дрожь прошла, оставив только слабость и холод. О’Брайен кивнул человеку в белом халате, который все это время стоял неподвижно. Человек в халате склонился над Уинстоном и всмотрелся ему в глаза, пощупал пульс, приложил ухо к груди, простукал в разных местах, затем кивнул О’Брайену.

— Еще раз, — сказал О’Брайен.

Боль затопила тело Уинстона. Стрелка достигла, наверное, семидесяти, если не больше. На этот раз он закрыл глаза. Он знал, что пальцы никуда не делись и их по-прежнему четыре. Куда важнее было пережить судороги. Он уже не замечал, плачет или нет. Боль снова уменьшилась. Он открыл глаза. О’Брайен вернул рычаг назад.

— Сколько пальцев, Уинстон?

— Четыре. Я думаю, что четыре. Я бы увидел пять, если б мог. Я пытаюсь увидеть пять.

— Чего вы хотите: убедить меня, что вы видите пять пальцев, или действительно их увидеть?

— Действительно увидеть.

— Еще раз, — сказал О’Брайен.

Стрелка подскочила до восьмидесяти-девяноста. Уинстон не сразу вспомнил, откуда берется боль. За его прищуренными веками мельтешил лес пальцев, качаясь туда-сюда словно в танце, исчезая один за другим и снова появляясь. Он пытался сосчитать их, но уже не помнил зачем. Знал только, что сосчитать их невозможно и что это как-то связано с загадочной тождественностью пяти и четырех. Боль снова отступила. Открыв глаза, он понял, что видит все то же. Бесчисленные пальцы, как шевелящиеся деревья, все так же волновались во всех направлениях, пересекаясь так и сяк. Он снова закрыл глаза.

— Сколько у меня поднято пальцев, Уинстон?

— Я не знаю. Я не знаю. Вы меня убьете, если еще раз так сделаете. Четыре, пять, шесть — честное слово, не знаю.

— Лучше, — сказал О’Брайен.

В руку Уинстону вонзилась игла. Почти тут же по телу разлилось блаженное, целительное тепло. Боль почти забылась. Он открыл глаза и благодарно посмотрел на О’Брайена. При виде тяжелого морщинистого лица, такого страшного и такого интеллигентного, сердце его словно перевернулось. Если бы он мог, то протянул бы руку и коснулся руки О’Брайена. Никогда еще он не любил его так сильно, и не только потому, что тот убрал боль. Вернулось прежнее чувство: не так уж важно, друг ему О’Брайен или враг. С ним можно говорить. Человек, быть может, не столько ждет любви, сколько понимания. О’Брайен мучил его, едва не довел до безумия и скоро, по всей вероятности, пошлет на смерть. Это неважно. В каком-то смысле их близость глубже дружбы: так или иначе, пусть даже никто из них вслух этого не признает, где-то существует такое место, где они могут встретиться и поговорить. О’Брайен смотрел на него сверху с выражением, словно думал о том же. И заговорил тоном светской беседы.

— Вы знаете, где находитесь, Уинстон? — сказал он.

— Я не знаю. Могу догадываться. В Министерстве любви.

— Вам известно, как давно вы здесь?

— Я не знаю. Дни, недели, месяцы… Думаю, месяцы.

— А почему, как вы считаете, мы приводим сюда людей?

— Добиться от них признаний.

— Нет, не поэтому. Попробуйте еще.

— Наказать их.

— Нет! — воскликнул О’Брайен и продолжил совершенно изменившимся голосом, с выражением суровой оживленности на лице: — Нет! Не просто, чтобы вытянуть из вас признания, не просто наказать вас. Объяснить вам, зачем мы вас сюда доставили? Чтобы вылечить! Сделать здравомыслящим! Можете вы понять, Уинстон, что никто из доставленных сюда не покидает нас, пока не вылечится? Нам не важны глупые преступления, которые вы совершили. Партии не интересен проступок; мысль — вот все, о чем мы радеем. Мы не просто уничтожаем наших врагов — мы их меняем. Вы понимаете, что я под этим имею в виду?

Он нависал над Уинстоном. Лицо его так приблизилось, что казалось огромным и в таком ракурсе отвратительно страшным. Кроме того, он кипел какой-то экзальтацией, безумной одержимостью. Сердце Уинстона опять сжалось. Будь такое возможно, он бы глубже зарылся в койку. Он не сомневался, что О’Брайен сейчас дернет рычаг из чистого озорства. Однако в следующий миг О’Брайен отвернулся. Он пару раз прошелся по комнате. И продолжил более спокойным тоном:

— Прежде всего вам нужно понять, что здесь не бывает великомучеников. Вы читали о религиозных гонениях прошлого. В Средние века была инквизиция. Провальная затея. Она стремилась истребить ереси, а в итоге увековечила их. На месте каждого сожженного еретика возникали тысячи новых. В чем же дело? В том, что инквизиция убивала своих врагов открыто и без их раскаяния: фактически она их убивала за то, что они не раскаивались. Люди умирали, потому что не отказывались от своих подлинных убеждений. Естественно, вся слава доставалась жертвам, а весь позор — сжигавшим их инквизиторам. Позднее, в двадцатом веке, возникли тоталитарные режимы, как их называли. Были немецкие нацисты и русские коммунисты. Русские преследовали ересь более безжалостно, чем инквизиция. Они считали, что усвоили ошибки прошлого; по крайней мере, понимали, что нельзя делать из людей мучеников. Прежде чем вывести своих жертв на открытый процесс, они целенаправленно лишали их всякого достоинства. Они изматывали их пыткой и одиночеством, пока не превращали в жалких, презренных тварей, которые признавались во всем, в чем им велели, обливали себя грязью, переваливали вину друг на друга и выгораживались, вымаливая пощаду. Однако через несколько лет случилось то же самое. Мертвые стали мучениками, и их падение забылось. Опять же, почему? Прежде всего потому, что сделанные признания были явно вырваны силой и являлись ложными. Мы не допускаем подобных ошибок. Все признания, которые делают здесь, истинны. Мы делаем их истинными. И самое главное, мы не позволяем мертвым восстать против нас. Вам надо перестать воображать, что будущие поколения оправдают вас, Уинстон. Будущее никогда о вас не услышит. Вы будете начисто изъяты из потока истории. Мы превратим вас в газ и распылим в стратосфере. От вас ничего не останется — ни имени в документах, ни воспоминания в живом мозгу. Вы будете уничтожены как в прошлом, так и в будущем. Вы никогда не будете существовать.

«К чему тогда пытать меня?» — подумал Уинстон, проникшись горьким чувством. О’Брайен остановился, словно бы услышал его. Он приблизил к нему свое крупное страшное лицо, чуть прищурившись.

— Вы думаете, — сказал он, — что раз мы намерены полностью вас уничтожить, не оставив ни малейшего следа от ваших слов и дел, к чему в таком случае нам утруждать себя вашим допросом? Об этом вы думали, разве нет?

— Да, — признался Уинстон.

О’Брайен чуть улыбнулся.

— Вы — изъян в системе, Уинстон. Пятно, которое нужно стереть. Не говорил ли я вам только что, чем мы отличаемся от гонителей прошлого? Мы не довольствуемся вынужденным послушанием и даже самой унизительной покорностью. Когда вы, наконец, нам подчинитесь, то сделаете это добровольно. Мы уничтожаем еретика не потому, что он нам противостоит. Напротив, пока он противостоит, мы его не уничтожаем. Мы обращаем его, проникаем в подсознание, переделываем. Мы выжигаем в нем все зло и заблуждения, перетягиваем на свою сторону, причем не просто внешне, а искренне, всей душой. Прежде чем мы убьем еретика, он должен стать одним из нас. Для нас недопустимо, чтобы где-либо в мире существовала неверная мысль, какой бы тайной и бессильной она ни была. Даже в миг смерти мы не можем допустить ни малейшего отклонения. В старину еретик шел на костер, оставаясь еретиком, проповедуя свою ересь, восторгаясь ею. Даже жертва русских чисток могла хранить непокорность в глубине своего черепа, шагая по коридору в ожидании пули. Мы же, прежде чем вышибить мозги, приводим их в идеальный порядок. Заповеди деспотических режимов прошлого начинались словами: «Не смей». Заповеди тоталитарных режимов — «Ты должен». Наша заповедь — «Ты есть». Все доставленные сюда становятся нашими в полном смысле слова. Всех мы отмываем дочиста. Даже тех троих жалких предателей, в невиновность которых вы когда-то верили, — Джонса, Аронсона и Рузерфорда, — мы в конце концов сломали. Я лично принимал участие в их допросах. Я видел, как их постепенно перетирали, как они скулили, пресмыкались, рыдали, но уже не от боли и страха, а от раскаяния. Когда мы с ними закончили, от них остались лишь оболочки, под которыми не было ничего, кроме раскаяния в содеянном и любви к Большому Брату. Трогательно было видеть, как они возлюбили его. Они умоляли поскорее их расстрелять, пока их разум еще чист.

Голос О’Брайена стал почти мечтательным. Лицо его все так же полнилось экзальтацией и безумным рвением. Он не притворяется, подумал Уинстон, не лицемерит, он верит каждому своему слову. Больше всего Уинстона угнетало сознание своей интеллектуальной немощи. Он смотрел, как грациозно прохаживалась взад-вперед грузная фигура, периодически исчезая из поля его зрения. О’Брайен во всех отношениях превосходил его. Не было и не могло быть в уме Уинстона такой идеи, какую бы О’Брайен не вычислил, рассмотрел и отверг. Его разум полностью вмещал в себя разум Уинстона. Но если так, разве можно считать О’Брайена сумасшедшим? Должно быть, это Уинстон сумасшедший. О’Брайен остановился и взглянул на него сверху. Голос его опять посуровел.

— Не воображайте, что вы спасетесь, Уинстон, как бы полно вы ни подчинились нам. Никто, хоть раз сбившийся с пути, не избежит расплаты. И даже если мы решим позволить вам дожить до естественной смерти, вы все равно не уйдете от нас. Что случится с вами здесь, останется навсегда. Поймите это наперед. Мы сокрушим вас до точки невозврата. С вами случится такое, что вам не оправиться, проживи вы хоть тысячу лет. Вы больше никогда не будете способны на обычное человеческое чувство. Внутри вас все будет мертво. Вы больше никогда не будете способны на любовь, на дружбу, на радость жизни, на смех, на любопытство, на храбрость или искренность. Вы станете пустым. Мы все из вас выдавим, а потом заполним собой.

Он умолк и сделал знак человеку в белом халате. Уинстон почувствовал, как к его голове подкатили какой-то тяжелый прибор. О’Брайен уселся рядом с койкой, так что Уинстон видел его лицо прямо над собой.

— Три тысячи, — сказал он через голову Уинстона человеку в халате.

К вискам Уинстона прижали две чуть влажные подушечки. Он съежился. Приближалась боль, новый вид боли. О’Брайен спокойно накрыл его руку своей, почти по-доброму.

— На этот раз больно не будет, — успокоил он. — Смотрите мне в глаза.

Тут раздался сокрушительный взрыв или нечто, очень на него похожее, хотя Уинстон как будто не слышал шума. Несомненно, ослепительно вспыхнул свет. Боли Уинстон не почувствовал, только бессилие. Несмотря на то что он уже лежал на спине, у него возникло странное ощущение, что его опрокинуло. Жуткий безболезненный удар распластал его. Что-то случилось у него в голове. Когда зрение сфокусировалось, он вспомнил, кто он и где находится. Он узнал смотревшее на него лицо, но ощутил непонятную пустоту в голове, словно ему вырезали кусок мозга.

— Это пройдет, — сказал О’Брайен. — Смотрите мне в глаза. С какой страной воюет Океания?

Уинстон задумался. Он знал, что такое Океания и что он является гражданином Океании. Он также вспомнил Евразию и Остазию; но кто с кем воюет, он не знал. Более того, он даже не сознавал, что идет какая-то война.

— Я не помню.

— Океания воюет с Остазией. Теперь вы это припоминаете?

— Да.

— Океания всегда воевала с Остазией. С самого начала вашей жизни, с возникновения Партии, с начала истории война продолжается без перерыва, все та же война. Вы помните это?

— Да.

— Одиннадцать лет назад вы сочинили легенду о троих людях, осужденных на смерть за измену. Вы притворились, будто видели бумажку, которая доказывала их невиновность. Такой бумажки никогда не существовало. Вы ее выдумали, а потом в нее поверили. Теперь вы вспоминаете тот момент, когда впервые ее придумали. Вы это помните?

— Да.

— Только что я показывал вам пальцы. Вы видели пять пальцев. Вы это помните?

— Да.

О’Брайен поднял пальцы левой руки, загнув большой.

— Здесь пять пальцев. Вы видите пять пальцев?

— Да.

И он их и вправду увидел на мимолетное мгновение, прежде чем разум расставил все по местам. Он ясно и четко рассмотрел пять пальцев. Затем все стало как прежде, и в душу снова закрался страх, ненависть и замешательство. Но был такой период — возможно, секунд тридцать — лучезарной убежденности, когда каждое новое утверждение О’Брайена заполняло пустоты и становилось абсолютной истиной, когда дважды два, если так нужно, легко могло равняться трем или пяти. Теперь это прошло, но не раньше, чем О’Брайен убрал руку; и хотя Уинстон не мог вернуть наваждение, он его помнил, как помнишь яркое впечатление из прошлой жизни, когда ты был, в сущности, другим человеком.

— Теперь вы видите, — сказал О’Брайен, — что это, во всяком случае, возможно.

— Да, — сказал Уинстон.

О’Брайен встал с довольным видом. Уинстон увидел слева, как человек в белом халате надломил ампулу и набрал из нее шприц. О’Брайен повернулся к Уинстону с улыбкой. Он поправил очки почти в своей прежней манере.

— Вы помните, как написали в дневнике, — сказал он, — что неважно, друг я или враг, если я хотя бы понимаю вас и могу с вами поговорить? Вы были правы. Мне нравится говорить с вами. Мне симпатичен ваш склад ума. Напоминает мой собственный, с той только разницей, что вы безумны. Прежде чем мы завершим наш сеанс, вы можете при желании задать мне несколько вопросов.

— Любой вопрос, какой захочу?

— Любой. — Он заметил, что Уинстон смотрит на шкалу. — Прибор отключен. Какой ваш первый вопрос?

— Что вы сделали с Джулией? — спросил Уинстон.

О’Брайен снова улыбнулся.

— Она предала вас, Уинстон. Сразу же — безоговорочно. Я редко видел, чтобы кто-то так охотно шел нам навстречу. Вы бы вряд ли ее узнали. Все ее бунтарство, ее лживость, ее сумасбродство, ее испорченность — все это выжгли из нее. Идеальное обращение, словно для учебников.

— Вы ее пытали?

На это О’Брайен не ответил.

— Следующий вопрос, — сказал он.

— Большой Брат существует?

— Конечно, существует. Партия существует. Большой Брат — воплощение Партии.

— Он существует в том же смысле, что и я?

— Вы не существуете, — сказал О’Брайен.

Снова им овладело чувство беспомощности. Он знал или мог представить, какими аргументами ему будут доказывать, что он не существует; но все это галиматья, пустая игра слов. Разве само утверждение «Вы не существуете» не является логически абсурдным? Но к чему было говорить об этом? Разум его съежился при мысли о неоспоримых, безумных аргументах, которыми О’Брайен разгромит его.

— Я думаю, что существую, — сказал он устало. — Я сознаю свою личность. Я родился, и я умру. У меня есть руки и ноги. Я занимаю определенное место в пространстве. Никакое твердое тело не может занимать это место одновременно со мной. Большой Брат существует в таком смысле?

— Это неважно. Он существует.

— Большой Брат когда-нибудь умрет?

— Конечно, нет. Как он может умереть? Следующий вопрос.

— Существует ли Братство?

— А этого, Уинстон, вы никогда не узнаете. Если мы решим отпустить вас по завершении, то доживи вы хоть до девяноста лет, все равно не узнаете ответа на этот вопрос: да или нет. Пока живете, это останется для вас неразрешимой загадкой.

Уинстон лежал молча. Его дыхание участилось. Он все еще не задал вопроса, который первым пришел ему на ум. Он должен был спросить об этом, но у него словно язык присох. На лице О’Брайена читалась легкая насмешка. Даже его очки поблескивали иронично. Он знает, подумал вдруг Уинстон, знает, что я собираюсь спросить! И тут же сами собой вырвались слова:

— Что в сто первой комнате?

Лицо О’Брайена не изменилось. Он ответил сухо:

— Вы знаете, что в сто первой комнате, Уинстон. Все знают, что в сто первой комнате.

Он поднял палец человеку в белом халате. Очевидно, сеанс подошел к концу. В руку Уинстона вонзилась игла. Почти сразу он погрузился в глубокий сон.

III

— В вашем восстановлении три этапа, — сказал О’Брайен. — А именно: обучение, понимание и принятие. Пришло время перейти ко второму этапу.

Уинстон, как всегда, лежал на спине. С некоторых пор ремни были ослаблены. Они все так же удерживали его на койке, но он мог слегка шевелить коленями, крутить головой и двигать нижней частью рук. Да и прибор со шкалой уже не внушал прежнего ужаса. Если Уинстон отвечал достаточно быстро, он мог не опасаться разрядов; в основном О’Брайен дергал за рычаг, когда считал его ответы глупыми. Иногда за весь сеанс прибор ни разу не включали. Уинстон уже не помнил, сколько сеансов они провели. Казалось, весь процесс растянулся на долгое неопределенное время — возможно, недели, — и интервалы между сеансами могли составлять как дни, так и пару часов.

— Пока вы здесь лежите, — сказал О’Брайен, — вы часто думаете — и даже спрашивали меня, — зачем Министерство любви тратит на вас столько времени и сил. И на свободе вы задавались, по существу, тем же вопросом. Вы могли постичь механику общества, в котором жили, но не его скрытые мотивы. Помните, как вы написали в дневнике: «Я понимаю как; не понимаю зачем»? Как раз при мысли об этом «зачем» вы и сомневались в своем разуме. Вы читали книгу, книгу Голдштейна, хотя бы некоторые части. Нашли там что-нибудь, чего уже не знали?

— Вы ее читали? — спросил Уинстон.

— Я ее писал. Точнее сказать, участвовал в написании. Никакая книга, как вам известно, не пишется в одиночку.

— Это правда — что там написано?

— В описательной части — да. А изложенная программа — чушь. Тайное накопление знаний — постепенное распространение просвещения — в итоге пролетарское восстание — низвержение Партии. Вы и сами догадывались, что там будет дальше. Все это чушь. Пролетарии никогда не восстанут, ни через тысячу лет, ни через миллион. Не могут они восстать. Мне не нужно вам объяснять почему — вы и сами знаете. Если вы когда-либо тешились мечтами о насильственном перевороте, вы должны оставить их. Нет никакого способа свергнуть Партию. Правление Партии вечно. Сделайте это отправной точкой ваших размышлений. — Он подошел к койке и повторил: — Вечно! А теперь давайте вернемся к вопросам «как» и «зачем». Вы достаточно хорошо понимаете, как Партия удерживает власть. Теперь скажите мне, зачем мы держимся за власть. Каков наш мотив? Зачем нам желать власти? Ну же, говорите, — подбодрил он молчавшего Уинстона.

И все же Уинстон медлил с ответом. На него навалилась усталость. Лицо О’Брайена вновь озарилось безумной одержимостью. Уинстон заранее знал, что тот скажет. Что Партия стремится к власти не в собственных интересах, а только в интересах большинства. Скажет, что Партия пришла к власти, потому что люди в массе своей слабы и трусливы, не готовы к свободе и боятся правды, а значит, ими должен управлять сильнейший, систематически обманывая. Что перед человечеством стоит выбор между свободой и счастьем и для большей части человечества счастье лучше свободы. Что Партия — вечный защитник слабых, орден самоотверженных, творящих зло во имя добра, жертвуя личным счастьем ради счастья других. Самое ужасное, думал Уинстон, самое ужасное, что в этом рассказе О’Брайен будет искренне во все верить. Это было видно по его лицу. О’Брайен все знает. Он в тысячу раз лучше Уинстона знает, каков на самом деле мир, в каком моральном разложении живут человеческие массы, какой ложью и варварством Партия удерживает их в этом состоянии. Он давно понял и взвесил все факты, но это ничего не меняло — все оправдывала конечная цель. Как держать себя против безумца, подумал Уинстон, который умнее тебя, который спокойно выслушивает твои аргументы, но продолжает настаивать на своем безумии?

— Вы правите нами ради нашего блага, — нетвердо начал он. — Вы полагаете, что люди не способны править собой, и потому…

Он вздрогнул, едва сдержав крик. Тело пронзила боль. О’Брайен выжал рычаг до тридцати пяти.

— Это было глупо, Уинстон, глупо! — сказал он. — Вы могли бы дать ответ получше.

Вернув рычаг в прежнее положение, он продолжил:

— Теперь я сам отвечу на мой вопрос. Вот так. Партия стремится к власти всецело в своих интересах. Нас не интересует благо других; нас интересует одна власть. Не богатство, не роскошь, не долголетие, не счастье — только власть, власть в чистом виде. Что такое власть в чистом виде, вы сейчас поймете. Мы отличаемся от всех олигархий прошлого, потому что знаем, что делаем. Все прочие, даже похожие на нас, были трусами и лицемерами. Немецкие нацисты и русские коммунисты приблизились к нашим методам, но им никогда не хватало смелости признать собственные побуждения. Они притворялись, а может, даже верили, что захватили власть невольно и на время. Что за углом человечество ждет рай земной, где все будут свободны и равны. Мы не такие. Мы знаем: никто и никогда не захватывал власть, чтобы потом отказаться от нее. Власть не средство, а цель. Не диктатуру устанавливают, чтобы защитить революцию; революцию делают, чтобы установить диктатуру. Цель насилия — насилие. Цель пытки — пытка. Ну а цель власти — власть. Теперь ты начинаешь понимать меня?

Уинстон уже не в первый раз поразился усталости лица О’Брайена. Это было сильное, мясистое и жестокое лицо, выражавшее ум и обузданную страсть, — Уинстон перед ним чувствовал себя беспомощным; но это было очень усталое лицо. Мешки под глазами, обвислые щеки. О’Брайен навис над ним, намеренно приблизив свою изнуренную физиономию.

— Ты думаешь, — сказал он, — что у меня старое и усталое лицо. Думаешь, я говорю о власти, а сам не могу предотвратить распад моего тела. Разве ты не понимаешь, Уинстон, что индивид — это лишь клетка? Износ клетки — это живость организма. Разве ты умираешь, когда стрижешь ногти?

Он отвернулся от койки и снова зашагал по комнате, убрав одну руку в карман.

— Мы — жрецы власти, — продолжил он. — Бог есть власть. Но в твоем случае власть — это пока лишь слово. Пора тебе начать постигать, что значит власть. Первое, что ты должен усвоить: власть коллективна. Индивид обладает властью настолько, насколько он перестал быть индивидом. Ты знаешь лозунг Партии: «Свобода — это рабство». А ты не думал, что верно и обратное? Рабство — это свобода. В одиночестве — на свободе — человек всегда проигрывает. Это неизбежно, потому что всякий человек обречен на смерть, а это величайшее поражение. Но если он сумеет полностью, безоговорочно подчиниться, если он избавится от своей индивидуальности, если сольется с Партией, так что сам станет Партией, тогда он станет всесильным и бессмертным. Второе, что ты должен усвоить: власть — это всегда власть над людьми. Не просто над их телами, но главным образом над умами. Власть над материей — внешней реальностью, как ты ее называешь — неважна. Материю мы уже подчинили полностью.

На миг Уинстон забыл о шкале. Он отчаянно дернулся в попытке сесть, но только болезненно изогнулся всем телом.

— Да как вы можете подчинить материю? — выпалил он. — Вы не подчинили даже климат или закон тяготения. А есть еще болезни, боль, смерть…

О’Брайен поднял руку, велев ему замолчать.

— Мы подчинили материю, поскольку подчинили разум. Реальность находится внутри черепной коробки. Ты усвоишь это постепенно, Уинстон. Нет ничего, что нам не под силу. Невидимость, левитация — что угодно. Я мог бы взмыть сейчас в воздух, как мыльный пузырь, если бы захотел. Я этого не хочу, поскольку этого не хочет Партия. Тебе надо избавиться от этих идей о законах природы девятнадцатого века. Мы творим законы природы.

— Но это не так! Вы даже не хозяева нашей планеты. Как насчет Евразии и Остазии? Вы их еще не завоевали.

— Неважно. Завоюем, когда нам будет удобно. А если даже нет, какая разница? Мы можем считать, что их нет. Океания — это мир.

— Но весь мир — лишь пылинка. А человек ничтожен и беспомощен! Долго ли он существует? Миллионы лет Земля была необитаема.

— Чушь. Земля — наша ровесница, не старше. Как она может быть старше? Ничто не существует иначе, как в человеческом сознании.

— Но в скалах полно костей вымерших животных — мамонтов, мастодонтов и огромных рептилий, которые жили задолго до того, как человек появился на свет.

— Ты когда-нибудь видел эти кости, Уинстон? Разумеется, нет. Их выдумали биологи девятнадцатого века. До человека не было ничего. После человека, если ему когда-нибудь придет конец, тоже не будет ничего. Вне человека ничего нет.

— Но вся вселенная вне нас. Посмотрите на звезды! До некоторых из них миллионы световых лет. Нам никогда их не достичь.

— Что такое звезды? — сказал О’Брайен безразлично. — Огненные точки в нескольких километрах от нас. Мы могли бы их достичь, если бы хотели. Или избавиться от них. Земля — центр вселенной. Солнце и звезды вращаются вокруг нее.

Уинстон снова дернулся. На этот раз он ничего не сказал. О’Брайен продолжил, словно отвечая на возражение:

— Для некоторых целей этот факт, конечно, не годится. Прокладывая курс по океану или прогнозируя затмение, мы часто находим удобным считать, что Земля вращается вокруг Солнца, а до звезд миллионы миллионов километров. Но что с того? По-твоему, нам не под силу создать дуальную систему астрономии? Звезды могут быть близко или далеко в зависимости от наших потребностей. По-твоему, наши математики с этим не справятся? Ты забыл двоемыслие?

Уинстон обмяк на койке. Что бы он ни сказал, быстрый ответ сокрушал его, точно дубина. И все же он знал, просто знал, что правда на его стороне. Верить, что ничего не существует за пределами твоего разума? Наверняка есть способ показать ложность этого убеждения. Разве его уже давно не опровергли? У него даже есть название, только он его забыл. О’Брайен взглянул на него свысока, чуть скривив губы в усмешке.

— Я говорил тебе, Уинстон, — сказал он, — что метафизика не твой конек. Слово, которое ты пытаешься вспомнить, — солипсизм. Но ты ошибаешься. Это не солипсизм. Коллективный солипсизм, если хочешь. Но это другое — фактически его противоположность. Мы отклонились от темы, — сказал он другим тоном. — Настоящая власть, за которую мы боролись денно и нощно, это власть не над вещами, но над людьми. — Он выдержал паузу и на миг опять стал похож на школьного учителя, задающего вопрос способному ученику: — Как один человек утверждает свою власть над другим, Уинстон?

Уинстон подумал.

— Заставляя его страдать, — ответил он.

— Именно. Заставляя его страдать. Одного подчинения недостаточно. Если он не страдает, как ты можешь быть уверен, что он подчиняется твоей воле, а не своей? Властвовать значит мучить и унижать. Властвовать значит рвать на куски человеческий разум и собирать его заново в тех формах, какие тебе нужны. Теперь ты начинаешь понимать, что за мир мы создаем? Это полная противоположность глупым гедонистическим утопиям, которые воображали старые реформаторы. Мир страха, предательства и мучений, мир, где одни попирают других, мир, который на пути к совершенству становится не менее, а БОЛЕЕ безжалостным. Развитие нашего мира будет развитием страданий. Старые цивилизации заявляли, что основаны на любви или справедливости. Наша основана на ненависти. В нашем мире не будет чувств, кроме страха, ярости, ликования, низкопоклонства. Все остальное мы уничтожим — все! Мы уже ломаем привычку мыслить, которая досталась нам с дореволюционных времен. Мы разорвали узы: семейные, дружеские, любовные. Никто больше не смеет верить ни жене, ни ребенку, ни другу. А в будущем не будет ни жен, ни друзей. Детей начнут забирать у матерей сразу после родов, как яйца из-под несушки. Мы вырвем с корнем половой инстинкт. Деторождение станет ежегодной формальностью, вроде возобновления продовольственных карточек. Мы устраним оргазм. Наши неврологи работают над этим. Не будет верности, кроме верности Партии. Не будет любви, кроме любви к Большому Брату. Не будет смеха, кроме смеха торжества над поверженным врагом. Не будет литературы, искусства, науки. Когда мы станем всемогущими, наука больше не понадобится. Не будет различия между красотой и уродством. Не будет любознательности, не будет радости от самой жизни. Всяческие удовольствия будут истреблены. Но всегда — помни это, Уинстон, — всегда будет опьянение властью, все более сильное и более утонченное. Всегда, в любой момент будет трепет победы и упоение от попирания беспомощного врага. Если хочешь вообразить себе образ грядущего, представь сапог, наступающий на лицо человека, — вечно.

Он смолк, словно ожидая возражений. Уинстон снова попытался вжаться в койку, к которой был привязан. Он ничего не мог сказать. Сердце его словно замерзло. О’Брайен продолжил:

— И помни — это навечно. Всегда найдется лицо, чтобы припечатать его сапогом. Всегда найдется еретик, враг народа, чтобы снова побеждать его и унижать. Все, через что ты прошел, попав в наши руки, все это — и хуже этого — будет продолжаться. Слежки, предательства, аресты, пытки, казни, исчезновения не прекратятся никогда. Это будет в той же мере мир террора, как и мир ликования. Чем сильнее будет Партия, тем менее терпима — чем слабее оппозиция, тем суровей деспотизм. Голдштейн и его ереси тоже будут жить вечно. Ежедневно, поминутно их будут разоблачать, уничтожать, высмеивать, оплевывать — и все равно они останутся. Тот спектакль, который я разыгрывал с тобой семь лет, будут разыгрывать снова и снова, из поколения в поколение, и каждый раз все более утонченно. Всегда в наших руках будет еретик, кричащий от боли, — сломленный, презренный и в итоге полностью раскаявшийся, спасенный от себя самого, ползущий к нашим ногам по доброй воле. Вот мир, который мы построим, Уинстон. Мир победы за победой, мир триумфа, триумфа и еще раз триумфа, чтобы бесконечно щекотать, щекотать, щекотать нерв власти. Я вижу, ты начинаешь постигать, каким станет наш мир. Но под конец ты его не только постигнешь — ты примешь его и будешь приветствовать, ты станешь его частицей.

Уинстон нашел в себе силы заговорить.

— Вы не сможете! — сказал он слабо.

— Что ты имеешь в виду, Уинстон?

— Вы не сможете создать такой мир, какой описали. Это сон. Это невозможно.

— Почему?

— Невозможно построить цивилизацию на страхе, ненависти и жестокости. Она не продержится долго.

— Почему же?

— В ней не будет жизни. Она разложится. Совершит самоубийство.

— Чушь. У тебя создалось впечатление, что ненависть изнурительней любви. С чего бы это? А если даже так, какая разница? Допустим, мы пойдем на то, чтобы дряхлеть быстрее. Допустим, мы ускорим темп жизни, так что люди будут впадать в маразм к тридцати. Пусть так — какая разница? Можешь ты понять, что смерть индивида — это не смерть? Партия бессмертна.

Как обычно, этот голос разделывал Уинстона под орех. К тому же он опасался, что, если продолжит настаивать на своем, О’Брайен снова нажмет на рычаг. И все же он не мог молчать. Не имея никаких доводов в свою пользу, ничего, кроме немого ужаса перед словами О’Брайена, он несмело возобновил атаку:

— Я не знаю… все равно. Вы просто проиграете. Что-то победит вас. Жизнь победит.

— Уинстон, мы управляем жизнью на всех уровнях. Ты воображаешь, будто есть некая человеческая природа, которая возмутится нашими действиями и обернется против нас. Но это мы создаем человеческую природу. Люди бесконечно податливы. Или ты, возможно, вернулся к своей старой идее, что пролетарии или рабы восстанут и свергнут нас. Выбрось это из головы. Они беспомощны, как скот. Человечество — это Партия. Остальные, снаружи, не в счет.

— Все равно. В итоге они вас побьют. Рано или поздно увидят, кто вы такие, и разорвут вас в клочья.

— Ты видишь какие-то признаки этого? Или какую-то причину?

— Нет. Я в это верю. Я знаю, что вы проиграете. Есть что-то во вселенной — не знаю, некий дух, некий принцип, — который вам никогда не одолеть.

— Ты веришь в бога, Уинстон?

— Нет.

— Тогда что это за принцип, который победит нас?

— Я не знаю. Дух человеческий.

— А себя ты считаешь человеком?

— Да.

— Если ты человек, Уинстон, то последний. Твой вид вымер; мы — преемники. Ты понимаешь, что ты один? Ты за бортом истории, тебя не существует. — Манера его сменилась на более суровую: — И ты себя считаешь морально выше нас, с нашей ложью и жестокостью?

— Да, я считаю себя выше.

О’Брайен ничего не сказал. Заговорили два других голоса. Вскоре Уинстон узнал в одном голосе свой. Это была запись его разговора с О’Брайеном в тот вечер, когда он вступал в Братство. Он услышал, как обещает лгать, красть, совершать подлоги, убивать, поощрять наркоманию и проституцию, разносить венерические заболевания, плеснуть в лицо ребенку серной кислотой. О’Брайен нетерпеливо повел рукой, как бы говоря, что все и так понятно. Затем повернул выключатель, и голос смолк.

— Вставай с койки, — приказал он.

Ремни ослабли и отпустили Уинстона. Он свесил ноги на пол и неустойчиво встал.

— Ты последний человек, — сказал О’Брайен. — Ты хранитель человеческого духа. Сейчас ты увидишь, каков ты есть. Снимай одежду.

Уинстон развязал бечевку, которая поддерживала комбинезон. Молнию с него давно сорвали. Он не помнил, когда со времени ареста он полностью раздевался. Под комбинезоном на его теле висели грязные желтоватые тряпки, в которых угадывались остатки белья. Сбросив их на пол, он увидел в дальнем конце комнаты трельяж. Подойдя к нему, он замер и невольно вскрикнул.

— Ну же, — сказал О’Брайен. — Встань между створками зеркала. Увидишь себя сбоку.

Он остановился от испуга. Из зеркала к нему приближался скрюченный скелетоподобный урод с серой кожей. Сам вид его внушал ужас, и не только от осознания, что Уинстон смотрит на себя самого. Он подошел поближе. Лицо этой твари выдавалось вперед, поскольку тело сгорбилось. Изможденное лицо узника с выпуклым лбом, переходящим в лысину, заострившийся нос, разбитые скулы и свирепый, настороженный взгляд. Щеки изрезаны морщинами, рот запал. Не приходилось сомневаться, что это он, но ему показалось, что внешне он изменился гораздо сильнее, чем внутренне. Чувства, которые отражались на этом лице, не соответствовали его собственным. Он частично облысел. Сначала ему почудилось, что он к тому же поседел, но это лысина просвечивала серым. Все его тело, кроме рук и лица, покрылось застарелой въевшейся грязью. Повсюду из-под грязи виднелись красные рубцы, а варикозная язва на лодыжке распухла и шелушилась. Но сильнее всего пугало истощение. Грудная клетка высохла, как у скелета, туго обтянутого кожей; ноги исхудали до того, что колени выглядели толще бедер. И еще он понял, зачем О’Брайен велел ему посмотреть на себя сбоку. Позвоночник кошмарно искривился. Тощие плечи выдавались вперед, грудь ввалилась, а высохшая шея кривилась под тяжестью черепа. Ему казалось, что он видит шестидесятилетнего старика, страдающего какой-то неизлечимой болезнью.

— Ты иногда думаешь, — сказал О’Брайен, — что мое лицо — лицо члена Внутренней Партии — выглядит старым и усталым. А что ты скажешь о своем?

Он взял Уинстона за плечо и резко повернул к себе.

— Посмотри, в каком ты состоянии! — сказал он. — Посмотри на эту жуткую въевшуюся грязь. Посмотри на грязь между пальцами ног. Посмотри на эту мерзкую мокрую язву на ноге. Ты знаешь, что воняешь козлом? Принюхался, наверно. Гляди, как ты отощал. Видишь? Я могу обхватить твой бицепс двумя пальцами. Я мог бы сломать тебе шею, как морковку. Ты знаешь, что похудел на двадцать пять килограммов с тех пор, как попал к нам в руки? Даже волосы у тебя лезут клочьями. Смотри! — Он дернул Уинстона за волосы и вырвал клок. — Открой рот. Девять, десять, одиннадцать зубов. Сколько было, когда ты к нам попал? Да и те, что остались, сами выпадают. Смотри-ка!

Он залез двумя сильными пальцами в рот Уинстону. Десну пронзила боль. О’Брайен вывернул ему один из передних зубов с корнями и бросил на пол.

— Ты гниешь, — сказал он, — разлагаешься заживо. Что ты такое? Мешок мерзостей. А ну-ка, повернись и посмотри еще раз в зеркало. Видишь эту образину? Это последний человек. Если ты человек, то вот оно, человечество. А теперь одевайся.

Уинстон стал натягивать одежду, с трудом двигая руками. Похоже, до сих пор он не замечал, как исхудал и ослаб. В уме крутилась только одна мысль: видимо, он пробыл здесь дольше, чем ему казалось. И вдруг, расправляя на себе грязное тряпье, он проникся жалостью к своему загубленному телу. Не успев ничего сообразить, он опустился на табуретку у койки и разрыдался. Он сознавал свое уродство — как он сидит раскорякой и скулит в ярком свете, мешок с костями в загаженных обносках — и не мог ничего поделать. О’Брайен почти сочувственно положил руку ему на плечо.

— Это не навечно, — сказал он. — Ты можешь прекратить все по собственному выбору. Все зависит от тебя самого.

— Это все вы! — всхлипнул Уинстон. — Вы довели меня до такого.

— Нет, Уинстон, это ты довел себя до такого. Ты решился на этот шаг, когда пошел против Партии. Все содержалось в том первом шаге. Ничто из случившегося не было для тебя неожиданностью.

Выдержав паузу, он продолжил:

— Мы били тебя, Уинстон. Мы тебя ломали. Ты видел, каким стало твое тело. Твой разум такой же. Не думаю, что в тебе осталось много гордости. Тебя пинали, пороли, оскорбляли, ты кричал от боли, катался по полу в собственной крови и блевотине. Ты скулил о пощаде, ты предал всех и вся. Ты можешь помыслить хотя бы единое разложение, какое тебя не коснулось?

Уинстон перестал плакать, хотя слезы еще продолжали течь из глаз. Он поднял взгляд на О’Брайена.

— Я не предал Джулию, — сказал он.

О’Брайен вдумчиво посмотрел на него.

— Да, — сказал он, — да; это чистая правда. Джулию ты не предал.

Сердце Уинстона снова преисполнилось особого и, вероятно, неизбывного почтения к О’Брайену. Сколько ума, подумал он, сколько ума! Ни разу не было такого, чтобы О’Брайен не сумел его понять. Любой другой возразил бы без колебаний, что он, конечно же, предал Джулию. Ибо не было такого, чего бы из него не вырвали под пыткой. Он рассказал им все, что знал о ней: ее привычки, ее характер, ее прошлую жизнь; он сознался в мельчайших подробностях их отношений, их разговоров — как они питались с черного рынка, как занимались любовью, как плели туманные заговоры против Партии — рассказал обо всем. И все же в том смысле, в каком он понимал это слово, он ее не предал. Он не перестал любить ее; его чувства к ней не изменились. О’Брайен понял, что он имел в виду, без объяснений.

— Скажите, скоро меня расстреляют? — спросил Уинстон.

— Возможно, что не скоро, — сказал О’Брайен. — Ты трудный случай. Но не теряй надежду. Каждого вылечивают рано или поздно. В конце концов мы тебя расстреляем.

IV

Ему стало гораздо лучше. С каждым днем — если можно было говорить о днях — он набирал вес и силы.

Яркий свет и гудение остались, но обстановка была чуть удобней, чем в прежних камерах. Теперь на дощатой койке появились подушка и матрас, а рядом стоял табурет. Уинстона сводили в баню и довольно часто разрешали мыться в жестяной бадье. Ему даже приносили теплую воду. Ему выдали новое белье и чистый комбинезон. Варикозную язву забинтовали с болеутоляющей мазью. Оставшиеся зубы вырвали и вставили протезы.

Прошло несколько недель или даже месяцев. Теперь он мог вести счет времени, если бы это его хоть немного заботило, поскольку кормили его, кажется, через равные интервалы. Он предполагал, что еду приносят три раза в сутки; иногда он гадал, днем или ночью. Еда была на удивление хорошей, каждый третий раз давали мясо. Однажды выдали даже пачку сигарет. У него не было спичек, но молчаливый охранник, который приносил еду, давал прикурить от зажигалки. От первой затяжки его замутило, но он проявил настойчивость и надолго растянул пачку, выкуривая полсигареты после каждого приема пищи.

Ему выдали белую грифельную доску с огрызком карандаша, привязанным к углу. Первое время он ее не трогал. Даже если он не спал, им владела апатия. Часто он только и делал, что ел и лежал, почти не шевелясь, и сны сменялись мутным забытьем, в котором он не утруждался открывать глаза. Он давно привык спать с сильным светом в лицо. Спалось ему примерно так же, разве что сны стали более связными. Все это время он видел множество снов — и всегда счастливых. Он оказывался в Золотой стране или сидел среди огромных величественных руин, залитых солнцем, с матерью, Джулией, О’Брайеном — они ничего не делали, просто сидели на солнце и говорили о мирных вещах. Когда он не спал, почти все его мысли были об этих сновидениях. Он словно бы утратил способность к умственной деятельности, как только прекратилась болевая стимуляция. Он не скучал и не испытывал нужды ни в общении, ни в развлечениях. Лишь бы только оставаться одному, чтобы его не били и не допрашивали, лишь бы хватало еды и давали мыться.

Постепенно он стал меньше спать, но все равно не испытывал желания вставать. Ему хотелось только тихо лежать и чувствовать, как тело набирает силы. Он ощупывал себя в разных местах, убеждаясь, что мышцы в самом деле округляются, а кожа становится упругой. Наконец, он удостоверился, что набирает вес: бедра стали определенно толще коленей. Тогда он начал регулярно упражняться, поначалу с неохотой. Довольно скоро Уинстон уже нагуливал по три километра, меряя шагами камеру, и сутулые плечи начали распрямляться. Он попробовал упражнения посложнее и, к своему изумлению и стыду, выяснил, что почти ничего не может. Он не мог передвигаться иначе, кроме как шагом, не мог держать табуретку на вытянутой руке или стоять на одной ноге, не заваливаясь. Присев на корточки, он выяснил, что может встать без помощи только ценой дикой боли в бедрах и икрах. Он лег на живот и попытался отжаться. Безнадежно, он не смог оторваться от пола ни на сантиметр. Но всего через несколько дней — через несколько кормежек — он справился и с этим. Пришло время, когда он смог отжаться шесть раз подряд. Он начал даже гордиться своим телом, и его стала посещать надежда, что и лицо постепенно возвращается к норме. Но всякий раз, как он касался лысой головы, в памяти всплывало лицо, смотревшее на него из зеркала, — измятое и безжизненное.

Разум его постепенно пробуждался. Уинстон садился на койку спиной к стене, укладывал грифельную доску на колени и сознательно занимался перевоспитанием.

Он признал поражение, ясное дело. В действительности — теперь он это понимал — он был готов признать поражение задолго до того, как все произошло. Едва оказавшись в Министерстве любви — да что там, с той минуты, как они с Джулией беспомощно стояли, слушая команды железного голоса из телеэкрана, — он постиг всю вздорность и легковесность своих попыток противостоять Партии. Теперь он понимал, что Мыслеполиция уже семь лет наблюдала за ним, точно за жуком в лупу. Ни одно его действие, ни одно сказанное слово не осталось для них незамеченным, ни одно умозаключение — неразгаданным. Даже белесую пылинку на обложке его дневника они аккуратно снимали и возвращали обратно. Они включали ему аудиозаписи, показывали фотографии. В том числе фотографии их с Джулией. Да, даже те, где они… Он больше не мог бороться с Партией. К тому же Партия была права. Должна быть права; разве может ошибаться бессмертный коллективный мозг? Каким внешним критерием можно проверить его суждения? Здравомыслие — это статистика. Вопрос состоял лишь в том, чтобы научиться думать, как они. Только!..

Карандаш в пальцах показался толстым и неудобным. Уинстон начал записывать мысли, приходившие ему в голову. Прежде всего он написал большими неровными буквами:

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

И почти сразу под этим:

ДВАЖДЫ ДВА — ЧЕТЫРЕ

Затем произошла какая-то заминка. Разум его, словно пасуя перед чем-то, казалось, не мог сосредоточиться. Он понимал, что следует дальше, но никак не мог вспомнить. А когда вспомнил, это случилось не само собой, а только путем логических рассуждений. Он написал:

БОГ — ЭТО ВЛАСТЬ

Он принял все. Прошлое изменяемо. Прошлое никогда не меняется. Океания воюет с Остазией. Океания всегда воевала с Остазией. Джонс, Аронсон и Рузерфорд виновны в преступлениях, в которых их обвиняли. Он никогда не видел фотографии, доказывавшей их невиновность. Ее никогда не существовало, он ее выдумал. Он знал, что помнил другое, но то были ложные воспоминания, следствие самообмана. Как все просто! Только сдайся, и все последует само собой. Это как плыть против течения, которое отбрасывает тебя назад, как бы ты ни старался, а затем вдруг развернуться и поплыть по течению без всяких усилий. Ничто не менялось, кроме твоего отношения: чему быть, того не миновать. Он с трудом понимал, с чего вообще бунтовал. Все было просто, кроме!..

Что угодно может быть правдой. Так называемые законы природы — это чушь. Закон тяготения — чушь.

«Если бы я захотел, — сказал О’Брайен, — я бы взмыл сейчас в воздух, как мыльный пузырь». Уинстон обосновал это. «Если он думает, что взмывает с пола, и если я одновременно думаю, что вижу это, значит, так и есть».

Внезапно, как обломок кораблекрушения, всплывший из-под воды, в сознание ворвалась мысль: «А вот и нет. Мы это воображаем. Это галлюцинация, самовнушение». Он тут же затолкал эту мысль поглубже. Ошибочность ее была очевидна. Она предполагала, что где-то вне тебя существует «реальный» мир, где случаются «реальные» вещи. Но откуда взяться такому миру? Разве можем мы познать что-то иначе, чем нашим умом? Все случается в уме. Что случается во всех умах, случается на самом деле.

Он разделался со своей ошибкой без труда, она ему больше не грозила. Тем не менее он сознавал, что она никогда не должна возникать у него. Всякий раз, как появится опасная мысль, разум должен включать слепое пятно. Нужно делать это автоматически, инстинктивно. На новоязе это называется самостоп.

Он принялся упражняться в самостопе. Он предлагал себе утверждения — «Партия говорит, что Земля плоская», «Партия говорит, что лед тяжелее воды» — и тренировался не видеть или не понимать доводов, им противоречивших. Непростое занятие. Требовалась большая сила убеждения и изобретательность. К примеру, арифметические задачи, такие как «дважды два — четыре», выходили за пределы его умственных способностей. С ними, кроме прочего, требовалась определенная гибкость ума, способность в один момент проводить тончайшие логические заключения, а в другой — не сознавать грубейших логических ошибок. Не меньше интеллекта требовалась тупость, и достичь ее было не так-то легко.

Между тем его продолжал занимать вопрос, когда же его расстреляют. «Все зависит от тебя», — сказал О’Брайен; но Уинстон знал, что нет такого сознательного действия, которое могло бы приблизить его к этому. Возможно, ему осталось жить десять минут; возможно — десять лет. Его могли держать годами в одиночном заключении, могли отправить в трудовой лагерь, могли ненадолго выпустить, как иногда делали. Вполне возможно, что перед расстрелом с ним заново разыграют драму с арестом и допросом. Одно он знал доподлинно: смерть не приходит тогда, когда ее ждешь. Традиция — негласная, ты знал ее каким-то образом, хотя никогда не слышал о ней, — была такова, что стреляли сзади; всегда в затылок, без предупреждения, пока ты идешь по коридору из одной камеры в другую.

В один прекрасный день — хотя «день» стал понятием условным; с неменьшей вероятностью была глубокая ночь; словом, однажды — он впал в странное, блаженное забытье. Он шел по коридору, ожидая выстрела. Он знал, что это вот-вот случится. Все было улажено, заглажено, согласовано. Не осталось никаких сомнений, доводов, не осталось боли, страха. Тело его стало здоровым и крепким. Он шел легко, радуясь движению и чувствуя солнечный свет. Он шагал уже не по узкому коридору Министерства любви, а по огромной, залитой солнцем галерее в километр шириной, как с ним бывало в наркотическом бреду. Он был в Золотой стране и шел по тропе через старое пастбище, выщипанное кроликами. Под ногами пружинил дерн, пригревало ласковое солнце. По краю луга тянулись вязы, слегка покачиваясь, а где-то неподалеку журчал ручей, и в зеленых заводях под ивами плескалась плотва.

Он вздрогнул и в ужасе очнулся. Пот прошиб его вдоль хребта. Он услышал свой крик:

— Джулия! Джулия! Джулия, любимая! Джулия!

На миг его охватила уверенность, что она здесь. Казалось, она не просто с ним, а внутри его. Словно проникла ему под кожу. В тот миг он любил ее сильнее, чем на свободе, когда они были вместе. А еще он понял, что она жива, неведомо где и нуждается в его помощи.

Уинстон лежал на спине и пытался собраться с мыслями. Что он наделал? На сколько лет затянул свое рабство из-за этого момента слабости?

Сейчас он услышит топот сапог за дверью. Такой срыв не останется безнаказанным. Теперь они поймут, если не поняли раньше, что он нарушает условия заключенного с ними соглашения. Он подчинился Партии, но все еще ненавидел ее. В прежние дни он скрывал свое инакомыслие под личиной конформизма. Теперь он отступил еще на шаг: умом он сдался, но надеялся сберечь душу. Он знал, что неправ, но эта неправота была дорога ему. Они догадаются — О’Брайен догадается. Один глупый крик выдал его с потрохами.

Ему придется начать все сначала. На это могут уйти годы. Он провел рукой по лицу, пытаясь свыкнуться со своим новым обликом. Глубокие морщины на щеках, заострившиеся скулы, приплюснутый нос. Кроме того, с тех пор как он видел себя в зеркале, ему поставили зубные протезы. Нелегко сохранять непроницаемый вид, когда не знаешь, как выглядит твое лицо. В любом случае одного выражения лица недостаточно. Он впервые осознал, что, если хочешь сохранить секрет, надо прятать его даже от себя самого. Следует всегда помнить о тайне, но не давать ей без лишней необходимости возникать в сознании в узнаваемом виде. Отныне он должен не только правильно думать — он должен правильно чувствовать и видеть правильные сны. Должен всегда держать ненависть глубоко внутри, как некий ком, неотделимый от тела и вместе с тем чужеродный ему, вроде какой-нибудь кисты.

Когда-нибудь они решат расстрелять его. Нельзя сказать, когда это случится, но наверняка можно почувствовать за несколько секунд. Стреляют всегда сзади, когда идешь по коридору. Десяти секунд должно хватить. За это время мир внутри его может перевернуться. И тогда внезапно, без единого слова, не сбившись с шага, не изменившись в лице, он резко скинет камуфляж и — бабах! — грохнут батареи его ненависти. Ненависть взметнется в нем, точно ревущее пламя. И почти в тот же миг — бабах! — ударит пуля, слишком поздно или слишком рано. Они вышибут ему мозги, не успев навести в них порядок. Еретическая мысль избежит наказания, умрет без покаяния — ускользнет от них навсегда. Они продырявят собственное совершенство. Умереть с ненавистью к ним — вот она, свобода.

Он закрыл глаза. Это потруднее, чем усвоить умственную дисциплину. Тут требуется самоунижение, саморазложение. Нужно окунуться в мерзейшую мерзость. Что самое ужасное, самое отвратное из всего? Он подумал о Большом Брате. В сознании невольно всплыло огромное лицо (он так часто видел его на плакатах, что представлял не иначе, как в метр шириной) с густыми черными усами и глазами, неотступно следившими за ним. Что он на самом деле испытывал к Большому Брату?

Из коридора послышался тяжелый топот сапог. Стальная дверь с лязгом распахнулась. В камеру вошел О’Брайен. За ним стояли офицер с восковым лицом и охрана в черной форме.

— Вставай, — велел О’Брайен. — Подойди.

Уинстон встал напротив него. О’Брайен взял Уинстона за плечи своими сильными руками и внимательно посмотрел на него.

— Ты думал обмануть меня, — сказал он. — Это было глупо. Встань ровнее. Смотри мне в лицо.

Он помолчал и продолжил, смягчив тон:

— Ты идешь на поправку. В умственном плане ты почти в полном порядке. А вот в плане чувств прогресса не наблюдается. Скажи, Уинстон, — и помни, врать нельзя: ты знаешь, я всегда сумею распознать ложь, — скажи, что ты на самом деле чувствуешь к Большому Брату?

— Я ненавижу его.

— Ты ненавидишь его. Хорошо. Тогда пришло время сделать последний шаг. Ты должен полюбить Большого Брата. Подчиниться ему недостаточно — нужно полюбить его.

Он отпустил Уинстона, слегка подтолкнув его к охране.

— В сто первую, — приказал он.

V

На каждом этапе своего заключения Уинстон знал, или так ему казалось, в какой части безоконного здания он находится. Возможно, сказывались легкие перепады в атмосферном давлении. Камеры, где его избивала охрана, были под землей. Комната, где его допрашивал О’Брайен, находилась под самой крышей. А сейчас он оказался на предельной глубине, глубже некуда.

Камера оказалась самой просторной из всех, где ему приходилось бывать. Из обстановки он заметил только два столика, покрытых зеленым сукном. Один стоял в паре метров от него, а другой подальше, у двери. Его привязали к креслу так туго, что он не мог пошевелить даже головой. Затылок был схвачен зажимом, и Уинстону приходилось смотреть прямо перед собой.

Вскоре открылась дверь и вошел О’Брайен.

— Ты как-то спросил меня, — сказал О’Брайен, — что в сто первой комнате. Я сказал, что ты уже знаешь ответ. Все его знают. В сто первой комнате — самое страшное на свете.

Дверь снова открылась. Вошел охранник, держа в руках что-то решетчатое, какую-то коробку или корзину. Он поставил ее на дальний столик. О’Брайен загораживал вид, и Уинстон не мог разглядеть, что внутри.

— Самое страшное на свете, — продолжил О’Брайен, — у каждого свое. Иногда это погребение заживо или сожжение, утопление или сажание на кол, и еще полсотни смертей. А бывает, что это какие-то тривиальные вещи, даже не смертельные.

Он шагнул в сторону, чтобы Уинстон смог лучше разглядеть, что на столе. Там стояла вытянутая металлическая клетка с ручкой сверху для переноски. На передней стенке крепилось нечто наподобие фехтовальной маски, причем вогнутой стороной наружу. И хотя до клетки было три-четыре метра, Уинстон рассмотрел, что она разделена на две продольные части. В каждой что-то шевелилось. Это были крысы.

— В твоем случае, — сказал О’Брайен, — самое страшное на свете — это крысы.

Едва увидев клетку, Уинстон ощутил непонятную дрожь предчувствия, безотчетный страх перед неведомым. Но только сейчас он вдруг понял назначение странной маски, приделанной спереди. Его внутренности словно растворились.

— Вы не сделаете этого! — выкрикнул он надтреснутым фальцетом. — Вы не станете, не станете! Это невозможно!

— Помнишь, — сказал О’Брайен, — тот момент паники в твоих снах? Ты на пороге тьмы, в ушах стоит рев. По другую сторону тьмы что-то ужасное. Ты понимал, что там, но не смел себе признаться. Там были крысы.

— О’Брайен! — сказал Уинстон, стараясь контролировать голос. — Вы знаете, в этом нет необходимости. Что вы хотите, чтобы я сделал?

О’Брайен не дал прямого ответа. Он заговорил в манере школьного учителя, как делал иногда. Взгляд его устремился вдаль, словно он обращался к аудитории за спиной Уинстона.

— Одной боли, — сказал он, — не всегда достаточно. Бывают случаи, когда человек выдержит любую боль, даже вплоть до смерти. Но у каждого есть что-то непереносимое — что-то, чего он не может видеть. Храбрость и трусость тут ни при чем. Если ты падаешь с высоты, хвататься за веревку — не трусость. Если ты вынырнул с большой глубины, жадно глотать воздух — не трусость. Это лишь инстинкт, который не искоренишь. Точно так же с крысами. Для тебя они непереносимы. Давление, которого тебе не вынести при всем желании. Ты сделаешь, что от тебя требуется.

— Но что это, что? Как я могу сделать то, чего не знаю?

О’Брайен взял клетку и перенес на столик поближе. Он аккуратно поставил ее на сукно. Уинстон слышал, как кровь гудит в ушах. Он чувствовал себя бесконечно одиноким. Он находился посреди бескрайней равнины, плоской пустоши, залитой солнцем, и все звуки доносились до него из далекой дали. А в паре метров от него стояла клетка с крысами. Крысы были огромными, в том возрасте, когда морда становится плоской и свирепой, а шерсть из серой делается бурой.

— Крыса, — сказал О’Брайен, все так же обращаясь к невидимой аудитории, — хоть и грызун, но плотоядный. Тебе это известно. Ты слышал, что бывает в бедных кварталах города. Есть улицы, где женщина не может оставить ребенка в доме даже на пять минут. Крысы тут же нападут. Им немного нужно времени, чтобы обглодать ребенка до костей. Они также атакуют больных и умирающих. У них поразительное чутье на беспомощных людей.

Крысы пронзительно завизжали. Уинстону показалось, что звуки доносятся издалека. Крысы злобно кидались на перегородку, пытаясь добраться друг до друга. Уинстон услышал глубокий стон отчаяния, который тоже, казалось, донесся издали.

О’Брайен поднял клетку и что-то на ней нажал. Раздался резкий щелчок. Уинстон безумным рывком попытался вскочить с кресла. Бесполезно; он был намертво привязан, включая голову. О’Брайен с клеткой приближался. До лица Уинстона оставалось меньше метра.

— Я нажал первый рычажок, — пояснил О’Брайен. — Устройство клетки тебе понятно. Маска обхватит тебе голову, не оставив выхода. Когда я нажму другой рычажок, дверца клетки поднимется. Эти голодные хищники вылетят, как пули. Ты видел, как прыгает крыса? Они наскочат тебе на лицо и сразу вцепятся в него. Иногда они первым делом выгрызают глаза. Иногда прорывают щеки и сжирают язык.

Клетка приближалась, надвигалась на него. Уинстон услышал прерывистый визг, доносившийся словно откуда-то сверху. Но он отчаянно боролся с паникой. Думать, думать, даже в последнюю долю секунды вся надежда — на мысль. Вдруг в нос ударил гнусный звериный запах. Рвотный спазм сдавил горло, и Уинстон едва не отключился. Все окуталось чернотой. На миг он обезумел, издав животный крик. Но он вынырнул из черноты, ухватившись за идею. Был один-единственный способ спастись. Надо поставить между собой и крысами другого человека, другое человеческое тело.

Окружность маски уже заслоняла все вокруг. Решетчатая дверца была в двух пядях от его лица. Крысы знали, что их ждет. Одна из них скакала на месте, другая — шелудивый старожил сточных канав — привстала, держась розовыми лапками за прутья и потягивая носом воздух. Уинстон видел усы и желтые зубы. Снова его захлестнула черная паника. Он был слеп, беспомощен, безумен.

— Такая казнь широко применялась в Императорском Китае, — сказал О’Брайен в своей наставительной манере.

Маска легла Уинстону на лицо. Проволока царапала щеки. Как вдруг — нет, это не было решением, лишь надеждой, слабым проблеском надежды. Пожалуй, уже поздно, слишком поздно. Но он внезапно понял, что во всем мире есть только один человек, на которого он мог переложить наказание, одно тело, которое он мог впихнуть между собой и крысами. И он неистово закричал, повторяя на все лады:

— Возьмите Джулию! Возьмите Джулию! Не меня! Джулию! Мне все равно, что вы с ней сделаете. Оторвите ей лицо, обдерите до костей. Не меня! Джулию! Не меня!

Он падал спиной в бездонные глубины, удаляясь от крыс. Он был по-прежнему привязан к креслу, но проваливался сквозь пол, сквозь стены здания, сквозь землю, сквозь океаны, сквозь атмосферу, в космическое пространство, в межзвездные бездны — все дальше, дальше, дальше от крыс. Между ними стояли световые годы, но О’Брайен все так же находился рядом с ним. А щека все так же ощущала холодное прикосновение проволоки. Через тьму, которая его окутала, он услышал еще один металлический щелчок и понял, что дверца клетки не открылась, а закрылась.

VI

«Под каштаном» было почти пустым. Косые лучи солнца падали на пыльные столешницы. Пятнадцать часов — затишье. Телеэкраны издавали отрывистую музыку.

Уинстон сидел в своем обычном углу, уставившись в пустой стакан. Периодически он поднимал глаза на большущее лицо, смотревшее на него с дальней стены. «БОЛЬШОЙ БРАТ СМОТРИТ ЗА ТОБОЙ», гласила надпись. Сам по себе подошел официант и наполнил стакан джином «Победа», затем добавил несколько капель из другой бутылки с трубочкой сквозь пробку. Жидкий сахарин с ароматом гвоздики, фирменная добавка заведения.

Уинстон слушал телеэкран. Пока звучала только музыка, но в любой момент могли передать особые сводки Министерства мира. Новости с африканского фронта были крайне тревожными. Уинстон весь день переживал. Евразийская армия (Океания воевала с Евразией; Океания всегда воевала с Евразией) продвигалась к югу с пугающей быстротой. В полуденной сводке не назвали конкретного района боевых действий, но, по всей вероятности, бои шли уже в устье Конго. Браззавиль и Леопольдвиль оказались в опасности. Не нужно смотреть на карту, чтобы понять, что это значит. Дело не просто в потере Центральной Африки; впервые за всю войну угроза нависла над территорией самой Океании.

На него то накатывало, то отпускало бурное чувство — не то чтобы страх, а какое-то безотчетное возбуждение. Он перестал думать о войне. Он теперь не мог подолгу думать о чем-то одном. Он поднял стакан и залпом осушил. Джин, как всегда, отозвался дрожью и даже слабой тошнотой. Мерзкое пойло. Гвоздика с сахарином, и без того порядочная дрянь, не заглушали маслянистого запаха; но хуже всего, что вонь джина, не оставлявшая его ни днем ни ночью, неразрывно связывалась у него с вонью этих…

Он никогда не называл их, даже мысленно, и, насколько это удавалось, старался не вспоминать их облик. Нечто полусознательное — шорох у самого лица, запах, щекотавший ноздри. Джин подействовал, и он рыгнул сквозь синюшные губы. С тех пор как его выпустили, он располнел, и цвет лица восстановился — даже более чем. Черты лица огрубели, нос и скулы стали красными и шершавыми, даже лысина отливала густо-розовым. Снова сам по себе подошел официант и принес шахматную доску и свежий номер «Таймс», открытый на странице с шахматной задачей. Заметив, что стакан Уинстона пуст, он принес бутылку джина и наполнил его. Не надо было ничего заказывать. Здесь отлично знали его предпочтения. Его всегда ждала шахматная доска и столик в углу. И даже когда кафе было переполнено, он сидел в одиночестве, потому что никто не решался подсаживаться. Он пил и не считал выпитого. Время от времени ему вручали грязную бумажку и говорили, что это счет, но у него сложилось впечатление, что с него берут меньше, чем положено. Впрочем, даже если бы его обсчитывали, его это нисколько не заботило. Он теперь всегда был при деньгах. Ему даже сделали должность — синекуру — и платили больше, чем на прежнем месте.

Музыка с телеэкрана сменилась голосом диктора. Уинстон поднял голову, вслушиваясь. Нет, это не сводка с фронта, а короткое сообщение Министерства изобилия. Сообщалось, что в предыдущем квартале норму Десятой Трехлетки по производству шнурков перевыполнили на девяносто восемь процентов.

Он изучил шахматную задачу и расставил фигуры. Тут было хитрое окончание, задействовавшее пару коней. «Белые начинают и ставят мат в два хода». Уинстон поднял взгляд на портрет Большого Брата. Белые всегда ставят мат, подумал он со смутным мистическим чувством. Всегда, без исключений, так уж заведено. Ни в одной шахматной задаче с начала времен черные никогда не выигрывали. Разве это не символ вечной, неизменной победы Добра над Злом? Огромное лицо ответило ему спокойным, властным взглядом. Белые всегда ставят мат.

Голос с телеэкрана выдержал паузу и добавил другим, гораздо более серьезным тоном: «Примите к сведению: в пятнадцать тридцать будет передано важное сообщение. В пятнадцать тридцать! Новость чрезвычайной важности. Постарайтесь не пропустить. В пятнадцать тридцать!» Снова заиграла отрывистая музыка.

Сердце Уинстона дрогнуло. Это сводка с фронта. Интуиция подсказывала, что новости будут плохие. Весь день на него накатывала, взвинчивая нервы, мысль о крупном поражении в Африке. Он так и видел, как Евразийская армия пересекает границу, которая всегда была неприкосновенной, наводняя, точно полчища муравьев, оконечность континента. Почему нельзя было ударить их с фланга? Он ясно представлял себе очертания побережья Западной Африки. Взяв белого коня, он двинул его через доску. Вот правильный ход. Он видел устремлявшиеся на юг черные орды, но заметил и другое: как у них в тылу тайно скапливаются иные силы, перерезая им коммуникации на суше и на море. Он чувствовал, что своим желанием вызывает эти силы к жизни. Только надо действовать быстро. Если враги захватят всю Африку, если создадут аэродромы и базы подлодок у мыса Доброй Надежды, Океания окажется разрезанной надвое. Это может означать что угодно: поражение, развал страны, переделку мира, крушение Партии! Он глубоко вздохнул. В нем боролась несусветная мешанина чувств — точнее, даже не мешанина; скорее, чувства его расслоились, и невозможно было сказать, какой слой глубже всех.

Спазм прошел. Он поставил белого коня обратно, но не сразу смог сосредоточиться на шахматной задаче. Мысли опять разбежались. Он почти бессознательно вывел пальцем на пыльной столешнице:

2 х 2 =

«Они не могут влезть в тебя», — сказала она. Но они влезли. «Что случится с вами здесь, останется навсегда», — сказал О’Брайен. Это была правда. От каких-то вещей — от своих поступков — никогда нельзя оправиться. Что-то убито в твоей груди, вытравлено, выжжено.

Он виделся с ней; он с ней даже говорил. Никакой опасности. Интуиция подсказывала ему, что теперь он потерял для них почти всякий интерес. Он мог бы договориться с ней о новой встрече, но ни ему, ни ей этого не хотелось. Они столкнулись в парке. Это случилось промозглым мартовским днем, когда земля была как железо, вся трава казалась мертвой, и нигде не было ни одной зеленой почки, только торчали несколько крокусов, ободранных ветром. Он спешил, руки мерзли, глаза слезились — и вдруг увидел Джулию метрах в десяти. Его сразу поразила в ней какая-то смутная перемена. Они почти разминулись, как чужие, затем он повернулся и пошел за ней без особого желания. Он знал, что ему ничего не грозило, никому до него не было дела. Она ничего не сказала ему, но пошла наискось по траве, как бы пытаясь отделаться от него, а затем, похоже, смирилась с его присутствием. Вскоре они очутились среди голого кустарника, не защищавшего ни от ветра, ни от посторонних глаз. Остановились. Холод стоял зверский. Ветер свистел сквозь ветки и трепал редкие грязные крокусы. Он положил руку ей на талию.

Телеэкранов не было, но где-то скрывались микрофоны; к тому же их могли увидеть. Но это не имело значения, ничто не имело значения. Они могли бы лечь на землю и заняться этим, если бы хотели. При мысли о сексе его сковал ужас. Она оставила без внимания его руку, даже не попыталась высвободиться. И тогда он понял, что в ней изменилось. Лицо ее стало землистым, а через лоб и висок тянулся шрам, прикрытый волосами; но это было не главное. Талия у нее раздалась, и, как ни странно, отвердела. Он вспомнил, как однажды помогал выносить труп из развалин после бомбежки и поразился не столько его тяжести, сколько твердости и неудобству. Казалось, у него в руках не плоть, а камень. Таким же стало ее тело. Он подумал, что и кожа у нее теперь, наверное, не такая, как раньше.

Он не попытался поцеловать ее, и они по-прежнему молчали. Когда они пошли обратно по траве, она впервые взглянула ему в лицо. Этот беглый взгляд был полон презрения и неприязни. Он подумал, вызвана ли эта неприязнь только их прошлым или еще его оплывшим лицом и слезящимися глазами. Они присели на два железных стула, бок о бок, но не слишком близко друг к другу. Он понял, что она сейчас заговорит. Джулия шевельнула несуразной туфлей и нарочно смяла травинку. Он заметил, что ступни у нее тоже располнели.

— Я предала тебя, — сказала она прямо.

— А я — тебя, — отозвался он.

Она снова окинула его неприязненным взглядом.

— Иногда, — продолжила она, — они угрожают тебе чем-то таким… чего ты не можешь вытерпеть, даже подумать не смеешь. И тогда ты говоришь: «Не делайте это со мной, сделайте с кем-то другим, с таким-то». И пусть ты потом притворяешься, что просто схитрила, сказала им, чтобы они перестали, а сама так не думала. Но это неправда. Когда это происходит, ты думаешь именно так. Думаешь, что нет другого способа спастись и согласна спастись таким способом. Ты хочешь, чтобы это сделали с другим. Тебе начхать на чужие страдания. Ты думаешь только о себе.

— Думаешь только о себе, — эхом отозвался он.

— А после этого твои чувства к тому человеку уже не те.

— Да, — сказал он, — уже не те.

Больше как будто говорить было не о чем. Ветер приминал тонкие комбинезоны к их телам. Почти сразу молчание стало тягостным; к тому же сидеть без движения было слишком холодно. Она пробормотала, что ей пора на поезд, и встала.

— Нам надо встретиться еще, — сказал он.

— Да, — сказала она, — надо встретиться еще.

Он поплелся за ней, отставая на полшага, решив немного проводить. Они больше не разговаривали. Джулия не пыталась отделаться от него, но шла так быстро, что он не мог поравняться с ней. Он собирался проводить ее до метро, но затем подумал, что тащиться за ней в такой холод — бессмысленное мучение. Ему ужасно захотелось не столько оставить Джулию, сколько поскорее вернуться в кафе «Под каштаном», показавшееся ему как никогда притягательным. Он проникся ностальгией к своему угловому столику с газетами, шахматами и нескончаемым джином. Но главное, там будет тепло. Тут же группка людей, как бы помимо его воли, вклинилась между ними. Он сделал слабую попытку догнать Джулию, но потом замедлил шаг, развернулся и двинулся в другую сторону. Метров через пятьдесят он оглянулся. Народу на улице было немного, но он не мог уже различить ее. Кто угодно из десятка человек, спешащих по тротуарам, мог быть Джулией. Он сомневался, что смог бы узнать со спины ее раздавшуюся огрубевшую фигуру.

«Когда это происходит, — сказала она, — ты думаешь именно так». Он думал именно так. Он не просто сказал то, что сказал, он этого желал. Желал, чтобы ее вместо него отдали на…

Отрывистая музыка с телеэкрана изменилась. В ней зазвучал надтреснутый и глумливый тон, бульварный тон. А затем — может, этого и не было, может, это просто память сыграла с ним шутку — голос запел:

Под развесистым каштаном

Продали средь бела дня:

Я — тебя, а ты — меня.

На глаза у него навернулись слезы. Проходивший мимо официант заметил, что стакан его пуст, и вернулся с бутылкой джина.

Он поднял напиток и втянул носом воздух. С каждым глотком пойло делалось все более отвратным. Но джин стал частью его существования — его жизнью, его смертью, его воскресением. Именно джин помогал ему проваливаться в забытье по ночам и оживать по утрам. Стоило ему проснуться — обычно после одиннадцати ноль-ноль — со слипшимися веками, пересохшим ртом и словно сломанной спиной, как он понимал, что не встанет без приготовленной с вечера бутылки и чашки. Первую половину дня он сидел с потухшим взглядом и бутылкой под рукой, слушая телеэкран. С пятнадцати часов и до закрытия он прирастал к своему столику в кафе «Под каштаном». Никому теперь не было дела, чем он занимается, его не будил свисток, не наставлял телеэкран. Пару раз в неделю он наведывался в пыльный заброшенный кабинет в Министерстве правды и немного работал, если можно было назвать это работой. Его назначили в подкомиссию подкомиссии, образованную в одном из множества комитетов, занимавшихся решением мелких проблем, возникавших при составлении одиннадцатого издания словаря новояза. Они трудились над написанием так называемого Предварительного доклада, но о чем именно им следовало доложить, он так и не смог выяснить. Что-то связанное с вопросом, где нужно ставить запятые, — внутри или снаружи скобок. В подкомиссию входили еще четверо человек, и все — вроде него. Бывали дни, когда, едва собравшись, они сразу расходились, откровенно признаваясь друг другу, что заниматься им в общем-то нечем. Но случалось, что они брались за работу с налетом энтузиазма, изображая увлеченность от составления протоколов и написания длинных меморандумов, которые они никогда не заканчивали. Они спорили, о чем же они, собственно, спорят, углублялись в запутанные смысловые дебри, изощренно препирались об определениях и делали пространные отступления с руганью и даже угрозами обратиться в более высокие инстанции. Затем вдруг вся энергия улетучивалась, и они сидели за столом, глядя друг на друга потухшими глазами, словно призраки, исчезавшие с первым криком петуха.

Телеэкран ненадолго смолк. Уинстон снова поднял голову. Сводка! Но нет, просто сменилась музыка. Он видел перед собой карту Африки. Движение армий представлялось ему в виде схемы: черная стрелка устремлялась вниз, на юг, а белая стрелка вбок, на восток, поверх хвоста черной. Словно в поисках поддержки он поднял взгляд на невозмутимое лицо на портрете. Мыслимо ли, чтобы второй стрелки вообще не существовало?

Интерес его опять увял. Хорошенько глотнув джина, он взял белого коня и сделал пробный ход. Шах. Но ход был явно неверный, поскольку…

Непрошеное воспоминание пришло на ум. Он увидел комнату в свете свечи, с огромной кроватью под белым покрывалом, и себя, мальчика лет девяти-десяти, сидящего на полу и трясущего коробочку с костяшками. Он заливисто смеялся. Перед ним сидела мама и тоже смеялась.

Должно быть, до ее исчезновения оставался где-то месяц. Момент примирения, когда он забыл гложущий голод и в нем снова всколыхнулась сыновняя любовь. Он хорошо помнил тот ненастный, дождливый день, когда по оконной раме струилась вода и в комнате было слишком темно, чтобы читать. Два ребенка в темной тесной спальне сходили с ума от скуки. Уинстон ныл и капризничал, бестолково требовал еды, слонялся по комнате, стаскивал с места все вещи и пинал стенные панели, пока соседи не застучали в стену, а младшая сестренка то и дело хныкала. В итоге мама сказала: «Давай, будь умницей, и я куплю тебе игрушку. Прекрасную игрушку — ты обрадуешься»; она сбегала под дождем в ближайший магазинчик, который работал время от времени, и вернулась с картонной коробкой. В ней была игра «Змейки и лесенки». Он до сих пор помнил запах влажного картона. Игра имела жалкий вид. Доска вся в трещинах, а крохотные деревянные костяшки до того неровные, что с трудом лежали на одном боку. Уинстон смотрел на игру надувшись, без всякого интереса. Но затем мама зажгла свечу, и они уселись на пол играть. Вскоре его захватил азарт, и он заливисто смеялся, наблюдая, как фишки несмело карабкались по лесенкам, а затем съезжали по змейкам чуть ли не до самого старта. Они сыграли восемь конов, выиграв каждый по четыре. Младшая сестренка еще не понимала правил игры, но сидела у изголовья кровати и тоже смеялась вместе со всеми. До самого вечера они были счастливы, как когда-то в его раннем детстве.

Он отогнал воспоминание. Оно было ложным. Ложная память беспокоила его время от времени. Он знал, что это ничего не значит. Есть вещи реальные, есть — нереальные. Он вернулся к шахматам и снова взялся за белого коня. Почти сразу конь стукнулся о доску. Уинстон вздрогнул, словно его что-то пронзило.

Воздух прорезали фанфары. Это была сводка! Победа! Фанфары перед новостями всегда означали победу. Словно электрический разряд пронесся по кафе. Даже официанты встрепенулись, навострив уши.

Вслед за фанфарами поднялся невообразимый гвалт. С телеэкрана захлебывался возбужденный голос диктора, но слова его тонули в восторженном реве толпы. Новость как по волшебству уже облетела улицы. Уинстон достаточно расслышал диктора, чтобы понять — все произошло именно так, как он предполагал: тайно стянулась огромная морская армада и нанесла удар в тыл противнику. Белая стрелка перерезала хвост черной. Сквозь шум прорывались обрывки восторженных фраз: «Грандиозный стратегический маневр… безупречная координация… беспорядочное бегство… полмиллиона пленных… полностью деморализован… контроль над всей Африкой… приблизить завершение войны в обозримом будущем… величайшая победа в истории человечества… победа, победа, победа!»

Ноги Уинстона под столом судорожно дергались. Он не вскочил с места, но в воображении своем бежал, стремительно летел по улицам вместе с толпой, оглушая себя воплями восторга. Он снова поднял взгляд на портрет Большого Брата. Вот он, колосс, вознесшийся над миром! Скала, о которую разбивались азиатские орды! Он подумал, как всего десять минут назад — да, всего десять минут — у него в сердце еще были сомнения и он гадал, что принесут новости с фронта: победу или поражение. Но ныне пала не только Евразийская армия! Многое в нем переменилось с первого дня в Министерстве любви, но окончательная, обязательная, целительная перемена настала лишь сейчас.

Голос диктора продолжал восторженно рассказывать о пленных, трофеях и кровопролитии, но шум на улице понемногу стихал. Официанты вернулись к своим обязанностям. Один из них подошел к Уинстону с бутылкой джина. Но он сидел в блаженном забытьи и не видел, как ему наполняют стакан. Он уже никуда не бежал, не кричал с толпой. Он снова был в Министерстве любви: ему все простили, душа его бела, как снег. Он сидел на скамье подсудимых, признаваясь во всем и выдавая всех. Он шел по белому кафельному коридору, словно залитому солнцем, а за ним — вооруженный охранник. Мозг ему прошивала долгожданная пуля.

Он поднял взгляд на огромное лицо. Сорок лет ушло на то, чтобы понять, какая улыбка скрывалась в темных усах. О жестокая, напрасная размолвка! О упрямый, своенравный блудный сын! Две слезы, сдобренные джином, скатились по его щекам. Но все хорошо, все хорошо, борьба кончена. Он одержал победу над собой. Он полюбил Большого Брата.

1949

Конец

Приложение

Принципы новояза

Новояз, официальный язык Океании, был разработан в соответствии с идеологическими нуждами Ангсоца, или английского социализма. В 1984 году никто еще не пользовался новоязом как единственным средством общения — устного или письменного. На нем писались передовицы «Таймс», но то был tour de force[5], под силу лишь специалистам. Ожидалось, что новояз окончательно заменит старояз (или обычный английский в нашем понимании) примерно к 2050 году. Пока же он укреплял свои позиции благодаря стремлению всех членов Партии как можно чаще использовать слова и грамматические конструкции новояза в повседневной речи. Вариант, имевший хождение в 1984 году и закрепленный в девятом и десятом изданиях «Словаря новояза», являлся переходным и содержал много лишних слов и устаревших форм, которые предполагалось постепенно упразднить. Здесь мы рассмотрим окончательный, усовершенствованный вариант, закрепленный в одиннадцатом издании словаря.

Назначение новояза состояло не только в том, чтобы обеспечить выразительными средствами мировоззрение и моральные установки, присущие приверженцам Ангсоца, но и чтобы сделать невозможными все другие способы мышления. Предполагалось, что окончательное утверждение новояза и забвение старояза сделают еретическое мышление — то есть мышление, отклоняющееся от принципов Ангсоца, — буквально немыслимым, во всяком случае в той мере, в какой мышление определяется словами. Словарный состав подобрали таким образом, чтобы придать точное и часто весьма тонкое выражение каждому понятию, которое могло понадобиться члену Партии, отсекая при этом другие значения вместе с возможностью их случайного возникновения. Частично это достигалось образованием новых слов, но главным образом — исключением нежелательных и избавлением оставшихся слов от неортодоксальных и по возможности всех прочих значений. Приведем один пример. В новоязе осталось слово «свободный», но употребить его можно было только в таких выражениях, как «Свободный ошейник» или «Проезд свободен». Но не в старом значении, как то: «политическая свобода» или «свобода мысли», поскольку ни то, ни другое не существовало на уровне понятий и, следовательно, не требовало выражения. Помимо избавления от однозначно еретических слов, сокращение словарного запаса рассматривалось как самоцель, и никакое слово, без которого можно было обойтись, не имело права на существование. Новояз был призван не расширить, но сузить горизонт мышления, и этой цели способствовало урезание выбора слов до минимума.

За основу новояза был взят английский язык, известный нам сегодня, хотя многие предложения новояза, даже не содержащие новых словообразований, едва ли были бы понятны нашим современникам. Слова новояза подразделялись на три четко очерченных класса: Лексикон A, Лексикон B (также называемый сложносоставным) и Лексикон C. Для удобства лучше рассмотреть каждый из них по отдельности, но в разделе, посвященном Лексикону A, мы также разберем грамматические особенности новояза, поскольку их правила остаются в силе для всех трех категорий.

Лексикон A. Лексикон A состоял из слов, которые использовались в повседневной жизни в таких областях, как еда, питье, работа, одевание, подъем и спуск по лестнице, поездка в транспорте, садоводство, кулинария и т. п. Почти все эти слова известны нам сегодня — бить, бежать, собака, дерево, сахар, дом, поле, — но по сравнению с сегодняшним языком численность их была крайне мала, а значения гораздо конкретнее. Всякая двусмысленность и смысловые оттенки были вычищены. Новоязовские слова этого класса выражали по возможности одно общепринятое понятие, а самые распространенные сокращались до одного слога. Использовать Лексикон A в литературных целях, равно как и в политических или философских, не представлялось возможным. Он предназначался для выражения исключительно простых, целенаправленных мыслей, обычно связанных с конкретными объектами или физическими действиями.

Грамматика новояза имела две характерные особенности. Первая из них состояла в почти полной взаимозаменяемости различных частей речи. Любое слово в языке (это принципиально применялось даже к самым абстрактным словам, таким как если и когда) могло использоваться как глагол, существительное, прилагательное или наречие. Между однокоренными глаголами и существительными не допускались никакие вариации, что привело к избавлению от многих устаревших форм. Например, в новоязе не было слова думать. Его место заняло слово мысль, служившее как существительным, так и глаголом. Здесь не соблюдался никакой этимологический принцип: в одних случаях предпочтение отдавалось существительному, в других — глаголу. Даже при наличии близких по смыслу существительного и глагола, не связанных между собой этимологически, оставляли, как правило, что-то одно. Например, было выброшено такое слово, как резать, а его значение успешно выражалось существительным-глаголом нож. От таких сущеглагов путем добавления соответствующих суффиксов образовывались прилагательные и наречия. Так, синонимический ряд красивый, прекрасный, прелестный, миловидный, дивный, чудесный сужался до слова красый с набором суффиксов. Ряд знакомых нам прилагательных — хороший, сильный, большой, черный, мягкий — сохранился, но их общая численность резко сократилась. В них отпала почти всякая надобность, поскольку большинство прилагательных образовывалось добавлением того или иного суффикса к сущеглагу. Из всех наречий сохранились лишь те, чьи окончания соответствовали новой грамматике; реформа не терпела полумер. Например, слово припеваючи было заменено на хорно.

Кроме того, любое слово — это опять же принципиально применялось ко всем словам в языке — могло переводиться в отрицательную форму с помощью частицы не- или усиливать значение с помощью приставок плюс— и дубльплюс— для максимальной степени. Так, например, слово нехолод означало «тепло», а плюсхолод и дубльплюсхолод означали, соответственно, «очень холодно» и «крайне холодно». Также было возможно, как и в современном английском, модифицировать значения почти любого слова с помощью иных приставок, таких как пред-, пост-, до-, от- и т. п. Такими способами достигалось огромное сокращение словарного запаса. Например, в случае со словом хороший не было необходимости в слове плохой, поскольку нужное значение давало с равным — и даже с большим — успехом слово нехор. Если два слова составляли естественную пару противоположностей, достаточно было решить, какое из них исключить. Например, слово тьма могло быть заменено словом несвет, а слово свет — словом нетьма, по предпочтению.

Второй характерной особенностью грамматики новояза было единообразие. За вычетом отдельных случаев, упоминаемых далее, все исключения и разночтения были устранены. Так, исчезла двойная н (оловяный, деревяный, подлиник) и двойная с (сесия, професия, прогресия); безударная о сменились на а (малако, шакалат, бальшой); ю в иностранных словах сменилась на у (жури, брашура, парашут) и т. п. Множественное число стали образовывать по одной схеме с помощью окончаний и или ы у всех существительных (стул — стулы, носок — носоки, пальто — пальты).

Единственными классами слов, для которых допускалось отступление от общих правил, остались местоимения, в том числе притяжательные, указательные прилагательные и модальные глаголы. Все они использовались, как и прежде, кроме форм нему, ней, изъятых за ненадобностью, подобным же образом формы мог бы и следует уступили место формам может и сделает. Также некоторые вольности допускались при словообразовании, вследствие необходимости быстрой и удобной речи. Слово труднопроизносимое или допускавшее возможность неправильного понимания, считалось ipso facto[6] плохим словом; поэтому в некоторых случаях, во имя благозвучия, в слово вставлялись дополнительные буквы или сохранялись устаревшие формы. Но это требовалось главным образом в отношении слов Лексикона B. Почему такая огромная важность уделялась легкости произношения, будет разъяснено далее.

Лексикон B. Лексикон B состоял из слов, специально сконструированных для нужд политики, то есть из слов, не только имевших безусловное политическое значение, но и вызывавших в тех, кто их использовал, определенную ментальную установку. Правильное использование этих слов требовало полного понимания принципов Ангсоца. В некоторых случаях их можно было перевести на старояз или даже на слова из Лексикона A, но это обычно требовало длинного парафраза и всегда сопрягалось с потерей смысловых оттенков. Слова B представляли собой что-то вроде вербальной стенограммы, часто вмещавшей целый круг идей в несколько слогов и при этом имевшей более точное и выразительное значение, чем обычный язык.

Все слова B были составными. Они состояли из двух и более слов или частей слов[7], составленных в удобопроизносимой форме. Итоговый сплав всегда представлял собой сущеглаг, склонявшийся и спрягавшийся по обычным правилам. Рассмотрим один пример: слово хоромысль, означающее в самом общем смысле «правоверность», или, при использовании в качестве глагола, «правоверно мыслить». Это слово склогается следующим образом: сущеглаг — хоромысль; прошедшее время — хоромыслил; причастие прошедшего времени — хоромысливший; причастие настоящего времени — хоромыслящий; прилагательное — хоромысленный; наречие — хоромысленно; отглагольное существительное — хоромысл.

Слова B конструировались без какого-либо этимологического плана. Исходные слова могли относиться к любой части речи, составляться в любом порядке и препарироваться любым образом для достижения благозвучия при сохранении узнаваемости. Например, в слове феломыслие (мыслефелония) мысль стоит на втором месте, тогда как в слове мыслепол (Мыслеполиция) оно на первом, а слово полиция сокращено до одного слога. Учитывая большую сложность сохранения благозвучия, отклонения от общих правил встречались в Лексиконе B чаще, чем в Лексиконе A. Например, прилагательными от слов Миниправ, Минимир и Минилюб были, соответственно, Миниправный, Минимирный и Минилюбный, просто потому, что — правый, — мирный и — любый имели несколько нелепое звучание. Впрочем, все слова B принципиально могли склогаться — и склогались в обычной манере.

Некоторые слова B несли такие оттенки смысла, которые едва ли можно было уловить, не освоив в полной мере новояз. Взять, к примеру, такое типичное предложение из передовицы «Таймс», как: «Старомыслы не нутрят Ангсоц». Наиболее емкий вариант, в который это можно развернуть на староязе, будет таким: «Те, чье мышление сформировалось до Революции, не могут в полной мере прочувствовать принципы английского социализма». Но этот перевод неадекватен. Прежде всего, чтобы постичь все значение приведенного здесь предложения на новоязе, требуется иметь ясное представление, что же такое Ангсоц. К тому же только человек, по-настоящему укорененный в Ангсоце, мог бы оценить всю мощь слова нутрить, означавшего слепое восторженное приятие, с трудом вообразимое сегодня; как и смысл слова старомысл, неотделимого от таких понятий, как порок и декаданс. Но особая роль отдельных слов новояза, таких как старомысл, состояла не столько в выражении значений, сколько в их уничтожении. Значения этих немногочисленных слов расширялись настолько, что включали в себя целые наборы понятий — это позволяло охватить должным образом все смыслы одним всеобъемлющим термином, а затем отбросить их и забыть. Величайшей трудностью, с которой сталкивались составители Словаря новояза, было не изобретение новых слов, а определение их значения с целью решить, отмену каких групп слов оправдывает их существование.

Как мы уже видели на примере слова свободный, слова, имевшие когда-то еретическое значение, иногда сохранялись из соображений удобства, но прежде очищались от нежелательных значений. Множество слов — в их числе честь, справедливость, мораль, интернационализм, демократия, наука и религия — просто перестали существовать. Их покрывали несколько обобщающих слов, тем самым оправдывая их отмену. Например, все слова, группировавшиеся вокруг понятий свободы и равенства, выражались одним словом мыслефелония, а слова, группировавшиеся вокруг понятий объективности и рационализма, содержались в одном слове старомысл. Более высокая точность была нежелательна. Член Партии по своим воззрениям напоминал древнего еврея, знавшего, не вдаваясь в детали, что все нации, кроме его собственной, превозносили «ложных богов». Ему не нужно было знать, что эти боги назывались Ваал, Осирис, Молох, Астарта и т. п.; чем меньше он знал о них, тем крепче, по всей вероятности, была его правоверность. Он знал Иегову и заветы Иеговы, из которых следовало, что все другие боги, с другими именами и атрибутами, являлись ложными. Примерно так же член Партии знал, в чем состояло примерное поведение, но крайне смутно, лишь в общих чертах представлял, какие отклонения от него возможны. Например, его сексуальная жизнь всецело регулировалась двумя словами новояза: сексфелония (сексуальная безнравственность) и хоросекс (целомудрие). Сексфелония охватывала все возможные нарушения в сексуальной сфере, как то: распущенность, неверность, гомосексуальность и прочие извращения, а также обычное совокупление, но практикуемое как самоцель. Незачем было перечислять их по отдельности, поскольку все они были равно преступны и все принципиально карались смертью. В лексиконе C, состоявшем из научных и технических слов, могла возникать необходимость давать специальные названия некоторым сексуальным отклонениям, но рядовому гражданину они были ни к чему. Он знал, что значит хоросекс, то есть обычное совокупление между мужем и женой с единственной целью зачатия детей и без физического удовольствия со стороны женщины; все прочее причислялось к сексфелонии. В новоязе редко удавалось проследить еретическую мысль дальше самой идеи, что она еретична; за этой чертой отсутствовали нужные слова.

Ни одно слово в Лексиконе B не было идеологически нейтральным. Огромное множество составляли эвфемизмы. Например, такие слова, как лаград (лагерь радости, он же каторжный лагерь) или Минимир (Министерство мира, оно же Министерство войны), означали свою почти полную противоположность. С другой стороны, некоторые слова отражали откровенное и презрительное понимание подлинной природы общества Океании. Возьмем для примера слово пролпит, обозначавшее грубые развлечения и псевдоновости, которыми Партия питала массы. Другие слова опять-таки были двусмысленны: с «хорошим» оттенком применительно к Партии и с «плохим» применительно к ее врагам. Кроме того, существовало множество слов, которые на первый взгляд казались простыми сокращениями. Они получили идеологическую окраску не по смыслу, а по своей структуре.

Насколько это было достижимо, все, что имело или могло иметь хоть сколь-нибудь политическое значение, входило в Лексикон B. Названия всех организаций, сообществ, доктрин, стран, институтов и общественных зданий неукоснительно составлялись по знакомой схеме, бравшей за основу одно легко произносимое и как можно более короткое слово, сохраняя связь с исходным словосочетанием. Например, Отдел документации Министерства правды, в котором работал Уинстон Смит, назывался докот; Художественный отдел — худот; Отдел телепрограмм — телот и т. д. Это делалось не только из соображений краткости. Даже в первые десятилетия двадцатого века политическую речь отличали, в числе прочего, спрессованные слова и выражения. Следует также отметить, что наиболее отчетливо тенденция к использованию подобных сокращений проявилась в тоталитарных странах и организациях. Возьмем для примера такие слова, как наци, гестапо, коминтерн, инпрекорр, агитпроп. Первое время практика носила инстинктивный характер, но в новоязе она применялась целенаправленно. Было установлено, что такое сокращение названия сужает и неуловимо меняет его значение, заодно обрезая большую часть ассоциативных связей, неизбежных в ином случае. Например, слова коммунистический интернационал вызывают в сознании мозаику из образов всеобщего человеческого братства, красных флагов, баррикад, Карла Маркса и Парижской коммуны. Тогда как слово коминтерн отсылает лишь к крепко спаянной организации с четко обозначенной доктриной. Образ этого слова почти столь же однозначен и ограничен в использовании, как в случае слов стул или стол. Слово коминтерн почти не требует работы мысли, тогда как словосочетание коммунистический интернационал заставляет хотя бы на миг задуматься. Подобным же образом, ассоциации от слова Миниправ малочисленней и легче контролируются, чем те, что вызывает Министерство правды. В этом проявляется не только склонность сокращать все, что только можно, но и почти чрезмерная забота о легкости произношения.

В новоязе соображение благозвучия уступает лишь смысловой точности. Грамматическое единообразие приносилось в жертву при всякой необходимости. И не без основания, ведь политические цели требуют в первую очередь краткости и ясности, чтобы слова произносились быстро и не смущали говорящих оттенками смысла. Поэтому единообразие большей части слов Лексикона B только прибавляло им значимости. Почти неизбежно эти слова — хоромысл, Минимир, пролпит, сексфелония, лаград, Ангсоц, нутрить, мыслепол и бессчетное множество других — отличались краткостью, а ударение почти всегда падало на первый и последний слог. Все это побуждало говорить скороговоркой, отрывисто и монотонно. Как раз это и требовалось. Задача новояза заключалась в том, чтобы речь по возможности не зависела от сознания, а в особенности речь на любую тему с идеологическим подтекстом. В повседневной жизни само собой хотя бы иногда требуется думать, прежде чем что-то сказать, но если к члену Партии обращались с вопросом политического или этического свойства, он должен был выдавать правильные суждения автоматически, как пулемет — пули. Партийцев этому обучали, а новояз предоставлял почти безотказный инструментарий. Словесная текстура, грубая на слух и нарочито корявая в согласии с духом Ангсоца, еще более тому способствовала.

Как и то обстоятельство, что выбор слов был крайне невелик. Скудный по сравнению с нашим словарный запас новояза постоянно сокращался. В самом деле, новояз отличался от большинства других языков уменьшением, а не увеличением словарного запаса с каждым годом. Каждое сокращение становилось достижением, поскольку чем меньше выбор слов, тем меньше искушение задумываться. Конечная цель состояла в том, чтобы членораздельная речь возникала в гортани, минуя высшие нервные центры. Эта цель откровенно признавалась в новоязовском слове гусояз, означающем «гогочущий, как гусь». Как и многие слова Лексикона B, гусояз имел двусмысленное значение. Если гусоязили в правоверном смысле, это было не чем иным, как похвалой, и когда «Таймс» называла партийного оратора дубльплюсхор гусоязом, она тем самым делала ему лестный комплимент.

Лексикон C. Лексикон C был вспомогательным и целиком состоял из научных и технических терминов. Они напоминали сегодняшние научные термины и образовывались от тех же корней, но на них налагались обычные смысловые ограничения, отсекавшие нежелательные значения. Грамматически они подчинялись тем же правилам, что и слова двух других лексиконов. Очень немногие слова C имели хождение в повседневной или политической речи. Любой научный работник или технолог мог найти все нужные ему слова в особом перечне, посвященном его специальности, но ему редко удавалось обнаружить обрывки слов из других списков. Лишь очень немногие слова встречались во всех перечнях, и не было лексикона, определявшего функцию науки в качестве мировоззрения или метода мышления безотносительно отдельных отраслей. Более того, в новоязе не было самого слова «наука», а все его возможные значения должным образом выражались словом Ангсоц.

Из вышесказанного следует, что выражение на новоязе неправоверных мнений за исключением самого примитивного уровня, было практически невозможно. Конечно, можно было ляпнуть какую-нибудь низкопробную ересь, нечто вроде богохульства. Можно было, например, сказать: «Большой Брат нехор». Но для правоверного уха подобное заявление показалось бы не более чем самоочевидным абсурдом, который нельзя подкрепить разумными доводами из-за отсутствия нужных слов. Враждебные Ангсоцу идеи могли всплывать в сознании лишь в смутной бессловесной форме, и обозначить их можно было лишь в самых общих понятиях, клеймивших все ереси разом, не давая им определений. Теоретически использовать новояз для неправоверных целей можно было только путем незаконного перевода отдельных слов обратно на старояз. К примеру, новояз позволял сказать: «Все люди равны», но только подобно тому, как старояз говорил: «Все люди рыжие». Грамматически все верно, но это очевидная неправда, а именно, что все люди равны по росту, весу и силе. Такого понятия, как политическое равенство, больше не существовало, а значит, это вторичное значение слова «равенство» было вычищено. В 1984 году, когда старояз еще оставался нормативным средством общения, существовала теоретическая опасность, что кто-то мог вспомнить исходные значения слов, пользуясь новоязом. Но на практике любому человеку, укорененному в двоемыслии, несложно было этого избежать, а через пару поколений предполагалось, что сама возможность такой опасности исчезнет. Человек, не знавший с рождения другого языка кроме новояза, не мог подумать, что «равенство» когда-то имело вторичное значение политического равенства или что свобода могла быть интеллектуальной, так же как человек, никогда не слышавший о шахматах, не мог знать о вторичных значениях слов «королева» и «ладья». Он был застрахован от многих преступлений и ошибок просто потому, что у них не было названий, а значит, они были за гранью воображения. Ожидалось также, что со временем отличительные особенности новояза станут проявляться все отчетливей: словарный запас будет неуклонно сокращаться, значения слов будут упрощаться, а возможность их ненадлежащего использования устремится к нулю.

После окончательного упразднения старояза должна была порваться последняя связь с прошлым. Историю уже давно переписали, но кое-где еще сохранялись фрагменты литературы прошлого, упущенные цензурой, а пока хоть кто-то сохранял знание старояза, сохранялась и возможность их прочесть. В будущем подобные фрагменты, даже если бы они и сохранились, стали бы непонятными и не поддающимися переводу. Перевести что-либо со старояза на новояз было невозможно, если только это не касалось какого-то технического процесса, простейшего бытового действия или чего-то, так или иначе тяготевшего к правоверности (хоромысленного, как сказали бы на новоязе). На деле это означало, что никакую книгу, написанную приблизительно до 1960 года, невозможно было перевести полностью. Дореволюционная литература могла быть предметом только идеологического перевода, когда с заменой языка заменялся и сам смысл. Возьмем для примера известный фрагмент Декларации независимости:

«Мы исходим из самоочевидных истин, что все люди сотворены равными и наделены своим творцом определенными неотъемлемыми правами, к которым принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью. Для защиты этих прав люди учреждают правительства, черпающие свои полномочия в согласии управляемых. Всякий раз, когда та или иная форма правительства становится губительной для этих целей, народ вправе изменить или свергнуть его и учредить новое правительство…»

Передать это на новоязе с сохранением исходного смысла не представлялось возможным. Наиболее осуществимым вариантом стало бы втиснуть весь абзац в одно слово — феломыслие. Полный перевод мог быть только идеологическим, при котором слова Джефферсона превратились бы в панегирик абсолютной власти.

Заметим, к слову, что значительную часть литературы прошлого уже переработали подобным образом. Из соображений престижа желательно было сохранить память о некоторых исторических фигурах, при этом приведя их сочинения в согласие с философией Ангсоца. Поэтому предпринимались переводы таких писателей, как Шекспир, Мильтон, Свифт, Байрон, Диккенс и некоторых других; по завершении этих трудов исходные сочинения, как и все, что сохранилось от литературы прошлого, подлежали уничтожению. Это была трудная и кропотливая работа, и ожидалось, что она завершится не ранее чем в первых десятилетиях двадцать первого века. Кроме того, имелись значительные объемы чисто прикладной литературы — обязательных технических руководств и т. п., которые требовали аналогичного подхода. Собственно, трудоемкость предварительных работ по переводу и стала главным фактором, потребовавшим отложить окончательный переход на новояз до 2050 года.

1949

Конец

Скотный двор

Глава 1

Мистер Джонс, хозяин Барского двора, запер на ночь курятники, но забыл спьяну про лазы для молодняка. Пройдя нетвердыми шагами к черному ходу, так что свет от его фонаря танцевал по сторонам, он скинул сапоги, нацедил из бочонка в буфетной последнюю кружку пива и поднялся в спальню, где уже храпела миссис Джонс.

Как только свет в спальне погас, во всех надворных постройках началось копошение и шуршание. Днем прошел слух, что старый Мажор, призовой хряк породы мидлуайт, увидел ночью странный сон и захотел поведать о нем другим животным. Было решено, что едва мистер Джонс уйдет к себе, они все соберутся в большом амбаре. Старый Мажор (так его всегда называли, хотя на выставках он был известен под кличкой Краса Уиллингдона) имел на ферме такой авторитет, что все согласились недоспать час, лишь бы послушать его.

В глубине большого амбара на чем-то вроде помоста с охапкой соломы уже разлегся Мажор — под фонарем, свисавшим с балки. Хряку шел тринадцатый год, и с некоторых пор он погрузнел, но все еще сохранял величавый вид, исполненный мудрости и великодушия, хотя клыки ему никогда не подпиливали. Вскоре начали подтягиваться и другие животные, устраиваясь поудобнее, каждое на свой лад. Первыми явились три собаки, Ромашка, Джесси и Ухват, а за ними свиньи, которые тут же расселись рядком у самого помоста. Куры вскочили на подоконники, голуби вспорхнули на стропила, овцы и коровы разлеглись позади свиней и принялись жевать жвачку. Степенно переставляя косматые копыта, пришли двое ломовых лошадей — Боец и Кашка. Они начали топтаться на месте, стараясь не раздавить какую-нибудь мелюзгу в соломе. Кашка была грузной кобылой не первой молодости, раздобревшей после четвертого жеребенка. Боец же — громадная коняга едва ли не в два метра ростом — силой равнялся двум обычным лошадям. Белая отметина на храпу придавала ему глуповатый вид, да он и вправду не блистал умом, но все уважали его за выдержку и поразительное трудолюбие. За лошадьми явились белая коза Мюриел и осел Бенджамин. Бенджамин был самым старым и самым вредным из всех животных на ферме. Он почти всегда молчал, только изредка отпускал циничные замечания — к примеру, он мог заявить, что Бог дал ему хвост, чтобы отгонять мух, но он бы предпочел, чтобы не было ни хвоста, ни мух. Из всех животных он один никогда не смеялся. Если кто-нибудь спрашивал его об этом, Бенджамин отвечал, что не видит ничего смешного. Тем не менее он привязался к Бойцу, хотя никак этого не показывал; по воскресеньям они обычно паслись вместе в загончике за садом, поглядывая по сторонам и не говоря ни слова.

Как только лошади улеглись, в амбар вереницей вбежали утята, отбившиеся от утки. Они покрякивали и шныряли туда-сюда, пытаясь найти место, где их не раздавят. Кашка вытянула могучую переднюю ногу, огородив их, точно стеной, и утята удобно устроились и сразу задремали. В последнюю минуту зашла, жеманясь и хрупая куском сахара, белая кобылка Молли — хорошенькая дурочка, которая возила дрожки мистера Джонсона. Она заняла место вблизи помоста и начала потряхивать гривой в надежде похвастаться вплетенными в нее красными лентами. Наконец, явилась кошка и, по обыкновению приглядев себе самое теплое местечко, втиснулась между Бойцом и Кашкой; там она блаженно промурлыкала всю речь Мажора, не слушая ни единого слова.

Теперь все животные были в сборе, не считая ручного ворона Моисея, спавшего на жерди у черного хода. Когда Мажор убедился, что все удобно устроились и готовы ему внимать, он откашлялся и произнес:

— Товарищи, вы уже слышали, что мне приснился странный сон минувшей ночью. Но об этом я еще поговорю. А сперва скажу кое-что другое. Я думаю, товарищи, что через несколько месяцев меня с вами уже не будет, и прежде, чем я умру, долг велит мне передать вам накопленную мудрость. Я прожил долгую жизнь, многое успел обдумать, лежа в своем закуте, и могу утверждать, что понял, как устроена жизнь на Земле и каковы из себя все живущие ныне животные. Вот об этом я и хочу говорить с вами.

— Так вот, товарищи, как же устроена эта наша жизнь? Давайте признаем, что жизнь наша убога, трудна и коротка. Мы рождаемся, нам дают ровно столько еды, чтобы мы не протянули ноги, а тех из нас, кто пригоден к работе, принуждают трудиться, пока не выжмут все соки; а как только мы перестаем приносить пользу, нас забивают самым чудовищным образом. Ни одно животное в Англии, едва ему стукнет год, не знает ни счастья, ни отдыха. Ни одно животное в Англии не свободно. Жизнь животного — это убожество и рабство; это чистая правда.

— Но заведен ли такой порядок самой природой? В том ли дело, что наша земля так бедна, что не может обеспечить достойную жизнь своим обитателям? Нет, товарищи, тысячу раз нет! Земля Англии плодородна, климат страны благодатен, и она может давать обильную пищу гораздо большему числу животных, чем сейчас ее населяют. Одна наша ферма могла бы обеспечить еще дюжину лошадей, двадцать коров, сотни овец — и все они жили бы в таком раздолье и достатке, какие нам трудно и вообразить. Почему же мы тогда влачим это убогое существование? Потому что почти все плоды нашего труда присваивают люди. Вот, товарищи, и ответ на все наши беды. Он выражается в одном слове: человек. Человек — наш единственный подлинный враг. Стоит убрать человека, и навсегда будут вырваны с корнем голод и непосильный труд.

— Один лишь человек потребляет, но ничего не производит. Он не дает молока, не несет яиц, он слишком слабый, чтобы пахать, слишком медленный, чтобы ловить кроликов. Однако же он властвует над всеми животными. Он заставляет их работать, дает лишь самый минимум, чтобы не подохли с голоду, а остальное берет себе. Наш труд возделывает землю, наш навоз удобряет ее, однако никто из нас не владеет ничем, кроме своей шкуры. Вот вы, коровы, лежащие предо мной, сколько тысяч галлонов[8] молока дали вы за прошлый год? И что сталось с этим молоком, которым вы могли бы вспоить крепких телят? Все оно до последней капли пошло в глотки нашим врагам. А вы, куры, сколько яиц вы отложили за прошлый год, и из скольких вылупились цыплята? Все остальные пошли на рынок, чтобы Джонс и его люди выручили деньги. А ты, Кашка, где твои четверо жеребят, которые были бы тебе опорой и радостью в старости? Каждого из них продали, едва им стукнул год, — и больше ты их не увидишь. Четыре раза ты вынашивала и рожала, а сколько работала в поле — и что ты получила взамен, кроме скудного пайка и стойла?

— Но и такие убогие жизни у нас обрывают раньше срока. Сам я не жалуюсь, я один из счастливчиков. Мне двенадцать лет, и я породил четыре с лишним сотни поросят. Такова естественная жизнь свиньи. Но ни одно животное не спасется в конце от страшного ножа. Вот вы, подсвинки, сидящие предо мной, каждый из вас завизжит смертным визгом на бойне — не пройдет и года. Всех нас ждет этот ужас: коров, свиней, кур, овец — всех. Даже у лошадей и собак судьба не лучше. Вот ты, Боец: в тот же день, как ослабеют твои могутные мышцы, Джонс продаст тебя живодеру, который перережет тебе глотку и сварит твое мясо на корм гончим. Что до собак, как только они постареют и лишатся зубов, Джонс привяжет им кирпич на шею и утопит в ближайшем пруду.

— Так разве не яснее ясного, товарищи, что все зло нашей с вами жизни происходит от людской тирании? Только избавьтесь от человека, и плоды нашего труда станут нашей собственностью. Назавтра же мы станем богаты и свободны. Так что же нам делать? Да работать денно и нощно, душой и телом, чтобы свергнуть человечий род! Вот к чему я призываю вас, товарищи: к восстанию! Не знаю, когда это восстание случится — может, через неделю, а может, через сотню лет, — но я осознаю так же ясно, как вижу эту соломинку под ногами, что рано или поздно восстановится справедливость. Вперите взор в нее, товарищи, сквозь краткий остаток ваших жизней! И самое главное: передайте этот мой призыв тем, кто придет после вас, чтобы будущие поколения продолжили борьбу до победного конца.

— И помните, товарищи, никогда не должна дрогнуть ваша решимость. Ни единый довод не должен вас поколебать. Никогда не слушайте, если скажут вам, что человек и животные имеют общие интересы, что процветание одного есть процветание других. Это все ложь. Человек не служит ничьим интересам, кроме своих собственных. А между нами, животными, да будет безупречное согласие, безупречное боевое товарищество. Все люди — враги. Все животные — товарищи.

После этих слов поднялся шум и гам. Речь Мажора привлекла внимание четырех здоровенных крыс, которые выползли из своих нор и уселись, подняв морды. Их заметили собаки, и только близость нор и крысиная прыть спасла им жизни. Мажор воздел копытце, требуя тишины.

— Товарищи, — сказал он, — вот какой вопрос надо решить. Дикие создания, такие как крысы и кролики, — друзья они нам или враги? Давайте проголосуем. Я выношу этот вопрос на обсуждение: товарищи ли нам крысы?

Тут же провели голосование и с подавляющим перевесом постановили, что крысы — товарищи. Только четверо внесли смуту: три собаки и кошка, которая, как потом оказалось, голосовала за обе стороны. Мажор продолжил:

— Я уже почти все сказал. Только повторю: всегда помните, что ваш долг — бороться против человека и всех его дел. Всякое двуногое — враг. А четвероногое или крылатое — друг. И помните еще, что в борьбе с человеком мы не должны уподобляться ему. Даже после победы не перенимайте его пороков. Никакое животное не должно ни жить в доме, ни спать на кровати, ни носить одежду, ни пить спиртного, ни курить, ни трогать денег, ни заниматься торговлей. Все человечьи обычаи пагубны. И самое главное, никакое животное никогда не должно угнетать себе подобных. Слабые и сильные, умные и кто попроще — все мы братья. Никакое животное никогда не должно убивать другое животное. Все животные равны.

— А теперь, товарищи, я расскажу вам свой сон. Не берусь описать его вам. Мне снилось, какой будет Земля, когда исчезнет человек. И я вспомнил кое-что давно забытое. Много лет назад, когда я был поросенком, мать моя с другими свиноматками, бывало, пела одну старую песню, из которой они помнили лишь мотив да три первых слова. В детстве я знал этот мотив, а потом как-то позабыл. Однако прошлой ночью он вернулся ко мне во сне. Более того, вернулись и слова песни — слова эти, ручаюсь, пели животные далекого прошлого, но последние поколения уже не помнят их. Сейчас я вам спою, товарищи. Я стар, и голос мой осип, но я только обучу вас песне, а дальше вы будете петь как следует. Она называется «Звери Англии».

Старый Мажор прокашлялся и запел. Несмотря на сиплый голос, пел он довольно прилично, и мотив — что-то среднее между «Клементиной» и «Кукарачей» — брал за душу. Слова были такими:

В землях Англии и Эйре,

И во всех мирских углах,

Песнь мою услышьте, звери,

О грядущих светлых днях.

День придет, и мы воспрянем,

И людская минет власть,

Мы в краю английском станем

На полях резвиться всласть.

Упряжь и седло истлеют,

Сгинет тяжесть хомута,

Кольца, шпоры заржавеют,

Стихнет злобный свист кнута.

Всю пшеницу яровую,

Весь ячмень, овес, фураж,

Клевер, свеклу кормовую,

Человек, ты нам отдашь.

Край английский воссияет

Чистотой ручьев и рек,

Сладкий ветер возглашает:

«Здесь не властен Человек!»

Станем все трудиться вместе —

Конь, индюшка, бык и гусь,

Нам неволя хуже смерти,

Хоть к свободе тяжек путь!

В землях Англии и Эйре,

И во всех мирских углах,

Песнь мою услышьте, звери,

О грядущих светлых днях[9].

Пение привело животных в дикое неистовство. Не успел Мажор закончить, как ему стали подпевать. Даже самые тупые уже усвоили мотив и отдельные слова, а что до умных, то есть свиней и собак, так они выучили песню наизусть за несколько минут. И вот после недолгой репетиции вся ферма дружно грянула «Зверей Англии». Каждый пел, как мог: коровы мычали, собаки скулили, овцы блеяли, лошади ржали, утки крякали. Песня так всех восхитила, что они исполнили ее пять раз подряд и могли бы распевать ночь напролет, если бы им не помешали.

К сожалению, этот гвалт разбудил мистера Джонса, и тот вскочил с постели, решив, что во двор забралась лиса. Он схватил ружье, стоявшее в углу спальни, и пальнул в темноту дробью. Дробь врезалась в стену амбара, и собрание спешно завершилось. Все разлетелись по своим местам. Птицы вспорхнули на насесты, животные улеглись на солому, и вся ферма тут же погрузилась в сон.

Глава 2

Через три дня старый Мажор мирно околел во сне. Его закопали в дальнем конце сада.

Настала весна, и до самого лета полным ходом шла тайная работа. Речь Мажора открыла фермерским животным поумнее совершенно новый взгляд на жизнь. Они не знали, когда случится предсказанное Мажором Восстание, и не чаяли дожить до него, но считали своим долгом его подготовить. Работа по обучению и организации легла естественным образом на свиней, признанных с всеобщего одобрения умнейшими животными. Среди них выделялись два молодых хряка, Снежок и Наполеон, которых мистер Джонс откармливал на продажу. Наполеон был крупным, весьма свирепого вида беркширцем — единственным на ферме. Молчаливый, но известный своим упрямством боров. Снежок был энергичней, голосистей и находчивей Наполеона, но ему недоставало выдержки. Кроме них на ферме не держали хряков, только подсвинков. Самого заметного из них — проворного, упитанного малого с круглой ряшкой, лукавыми глазками и пронзительным голоском — звали Визгун. Ораторствовал он хоть куда, и стоило ему ввязаться в трудный спор, как свин принимался так рьяно метаться из стороны в сторону, крутя хвостиком, что правота его казалась очевидной. Поговаривали, что Визгун может выдать черное за белое.

Эти трое развили учение старого Мажора до стройной философской системы и дали ей название: анимализм. Два-три вечера в неделю, когда мистер Джонс ложился спать, они устраивали тайные собрания в амбаре и излагали остальным положения анимализма. Поначалу они столкнулись с косностью и равнодушием. Кое-кто из животных твердил о долге верности мистеру Джонсу, называя его хозяином, или высказывал банальности такого рода: «Мистер Джонс нас кормит. Без него мы с голоду подохнем». Кто-то не мог взять в толк: «Какое нам дело, что станется после нашей смерти?» Или: «Если это восстание в любом случае произойдет, зачем нам стараться?» И свиньям приходилось всеми силами разъяснять, что это противоречит духу анимализма. Самый идиотский вопрос задала Молли, белая кобылка. Первое, о чем она поинтересовалась у Снежка, это:

— Сахар останется после восстания?

— Нет, — твердо ответил Снежок. — У нас на ферме нет средств для производства сахара. Да и не нужен он тебе. У тебя будет вдоволь овса и сена.

— А ленты в гриве можно будет носить? — спросила Молли.

— Товарищ, — сказал Снежок, — эти ленты, которые так милы тебе, — символ рабства. Разве ты не понимаешь, что свобода дороже, чем ленточки?

Молли согласилась, но без особой убежденности.

Куда сильнее свиньям пришлось напрячься, чтобы опровергнуть ложь, которую разносил ручной ворон Моисей. Он был любимцем мистера Джонса, и все его знали как доносчика, но при этом отменного говоруна. Он заявлял, будто существует таинственная страна с названием Карамельная гора, куда попадают после смерти все животные. Располагалась она, по словам Моисея, где-то в поднебесье, сразу за облаками. На Карамельной горе семь дней в неделю царило воскресенье, круглый год цвел клевер, а на изгородях росли рафинад и льняной жмых. Животные терпеть не могли Моисея, потому что он только рассказывал басни и не работал, но некоторые верили в Карамельную гору, так что свиньям пришлось приложить немало усилий, чтобы разубедить их в ее существовании.

Самыми верными их последователями стали двое ломовых лошадей, Боец и Кашка. Думать своим умом для них было тяжеловато, но, признав свиней за своих учителей, они начали впитывать все услышанное и передавать остальным простыми словами. Они посещали все тайные собрания в амбаре и каждый раз под конец первыми заводили «Зверей Англии».

Вышло так, что Восстание случилось раньше и прошло легче, чем кто-либо ожидал. Мистер Джонс за прошедшие годы показал себя не только суровым хозяином, но и умелым фермером, однако с некоторых пор удача отвернулась от него. Он потерял деньги в судебной тяжбе и сокрушался об этом, отчего пристрастился к выпивке в чрезмерном объеме. Он мог дни напролет проводить в своем виндзорском кресле на кухне, читая газеты, выпивая и время от времени подкармливая Моисея размоченными в пиве корками. Батраки его оказались плутоватыми лодырями, так что поля заросли сорняками, крыши нуждались в починке, изгороди покривились, а животных недокармливали.

Настал июнь, приближалась пора сенокоса. В день летнего солнцестояния, которое пришлось на субботу, мистер Джонс отправился в Уиллингдон и заглянул в таверну «Красный лев», да так напился, что вернулся только в воскресенье, за полдень. Батраки подоили коров рано утром и отправились охотиться на кроликов, не потрудившись задать корму животным. Мистер Джонс по возвращении завалился спать на диване в гостиной, накрыв лицо газетой, а животные оставались некормлеными до самого вечера. В конце концов, голод сделал свое дело. Одна корова сорвала рогом замок с двери в житницу, и все животные накинулись на корзины с запасами. Тут-то и проснулся мистер Джонс. Почуяв неладное, он и четверо его батраков влетели в житницу, орудуя кнутами направо и налево. Голодные животные такого не стерпели. В едином порыве, причем без всякого сговора, они бросились на своих мучителей. Джонс со товарищи получили по первое число. Ситуация вышла из-под контроля. Никогда еще они не видели, чтобы скотина так себя вела, и этот внезапный отпор от тварей, к которым они всегда относились с полнейшим пренебрежением, перепугал их не на шутку. Очень скоро они оставили попытки обороняться и дали деру. Через минуту животные, окрыленные таким успехом, гнали всех пятерых по проселочному тракту в сторону большой дороги.

Из окна спальни выглянула миссис Джонс, увидела происходящее, поспешно запихала кое-какие вещички в холщовую сумку и выскользнула с фермы через черный ход. Моисей слетел с жерди и последовал за ней, оглашая местность громким граем. А животные тем временем выгнали компанию Джонса на дорогу и шумно захлопнули за ними бревенчатые ворота. Вот так, не успели наши герои ничего осознать, как Восстание уже завершилось успехом: они изгнали Джонса, и Барский двор перешел к ним.

Животным с трудом верилось в такое везение. Первым делом они обскакали по периметру всю ферму, чтобы удостовериться, что нигде не прячется человек, а затем бросились обратно, на подворье, желая уничтожить последние следы ненавистного владычества Джонса. Они ворвались в сбруйницу с краю конюшни; мундштуки, трензели, собачьи цепи, страшные ножи, которыми мистер Джонс кастрировал свиней и ягнят, — все полетело в колодец. Вожжи, уздечки, шоры, позорные торбы бросили в костер с мусором, который пылал во дворе. И кнуты — туда же. Как только они занялись огнем, все животные запрыгали от радости. Снежок также бросил в огонь ленты, которыми обычно украшали лошадям гривы и хвосты в рыночные дни.

— Ленты, — сказал он, — надо приравнивать к одежде, то есть к человечьим приметам. Все животные должны быть нагими.

Услышав это, Боец принес соломенную шляпу, которую носил летом, чтобы мухи не лезли в уши, и тоже бросил ее в костер.

Животные в два счета уничтожили все, что напоминало им о мистере Джонсе. Затем Наполеон снова повел их в житницу и выдал всем двойную порцию корма, а собакам — по две галеты. После этого все запели «Зверей Англии», исполнили ее семь раз от первого до последнего слова и только потом пошли устраиваться на ночь — и спали так сладко, как никогда прежде.

Проснулись они, как всегда, на рассвете и, вспомнив вдруг случившееся чудо, все вместе высыпали на пастбище. Довольно скоро они вышли к пригорку, с которого виднелась почти вся территория фермы. Животные взбежали на него и стали оглядываться в ясном утреннем свете. Да, все принадлежало им — все, куда хватало глаз, принадлежало им! В упоении от этой мысли они принялись скакать кругами, взмывая в воздух от восторга. Они катались по росе, набирали полные рты сладкой летней травы, выворачивали куски чернозема и вдыхали его богатый аромат. Затем они отправились осматривать всю ферму и обошли в немом восхищении пашни, луга, сад, пруд и рощу. Словно впервые они увидели ферму и до сих пор с трудом верили, что все это принадлежало им.

Затем животные устремились обратно на подворье и остановились в молчании у дверей хозяйского дома. Он теперь тоже принадлежал им, но входить туда было боязно. Однако Снежок с Наполеоном побороли страх, налегли на дверь, и животные гуськом вошли внутрь, двигаясь с величайшей осторожностью, чтобы не задеть чего-нибудь. Они переходили на цыпочках из комнаты в комнату, переговаривались шепотом и глазели в невольном благоговении на немыслимую роскошь: кровати с периной, зеркала, диван с конским волосом, плюшевый ковер, литографию королевы Виктории над камином в гостиной. Они уже повернули назад к лестнице, когда обнаружили, что Молли пропала. Стали искать ее и нашли в парадной спальне. Молли взяла голубую ленту с туалетного столика миссис Джонс, перекинула ее через плечо и любовалась на себя в зеркало, дура дурой. Остальные решительно приблизились к ней и увели из дома. По пути они взяли с кухни окорока, чтобы предать их земле, а Боец пробил копытом бочонок с пивом в буфетной; в остальном же дом не пострадал. Тут же было принято единогласное решение, что хозяйский дом станет музеем. Все согласились, что никакое животное никогда не должно там жить.

После завтрака Снежок с Наполеоном снова всех созвали.

— Товарищи, — сказал Снежок, — сейчас полседьмого, и впереди у нас долгий день. Сегодня мы начнем жатву. Но есть еще одно дело, которое надо решить в первую очередь.

И свиньи признались, что за последние три месяца они научились читать и писать по старому букварю детей мистера Джонса, который нашли в мусорной куче. Наполеон велел принести банки с черной и белой краской и повел всех к бревенчатым воротам, выходившим на большую дорогу. Тогда Снежок (письмо давалось лучше именно ему) зажал в копытце кисть, закрасил слова «БАРСКИЙ ДВОР» на верхней перекладине и вместо них написал: «СКОТНЫЙ ДВОР». Отныне так стала называться ферма. После этого все вернулись на подворье, и Снежок с Наполеоном послали за стремянкой, чтобы приставить ее к торцевой стене большого амбара. Свиньи объяснили, что, благодаря своей учебе, они сумели выразить положения анимализма в Семи Заповедях. Сейчас они напишут на стене эти Семь Заповедей, являющие собой неизменный свод законов, по которому должны жить во веки веков все обитатели Скотного двора. Не без трудностей (не так-то легко свинье лезть на стремянку) Снежок вскарабкался наверх и принялся за работу, а чуть пониже стоял Визгун, держа банку с краской. Заповеди вывели на просмоленной стене большими белыми буквами, так что они читались ярдов[10] с тридцати. Вот они:

СЕМЬ ЗАПОВЕДЕЙ

1. Всякое двуногое — враг.

2. Всякое четвероногое или крылатое — друг.

3. Животное да не носит одежды.

4. Животное да не спит на кровати.

5. Животное да не пьет спиртного.

6. Животное да не убьет другое животное.

7. Все животные равны.

Слова вышли на редкость аккуратно и, не считая ошибки в слове «друг» («дург») и одной «с», повернутой не в ту сторону, грамматика была в полном порядке. Снежок прочитал все вслух для общего ознакомления. Все животные кивнули в полном согласии, а те, кто поумнее, принялись заучивать заповеди.

— А теперь, товарищи, — прокричал Снежок, отбрасывая кисть, — на нивы! Пусть для нас станет делом чести убрать урожай быстрее, чем это делал Джонс со своими батраками.

Но тут громко замычали три коровы, с некоторых пор подававшие признаки беспокойства. Их уже сутки не доили, и вымя у них едва не лопалось. Свиньи, немного подумав, велели принести ведра и довольно сносно подоили коров — раздвоенные копытца неплохо для этого подходили. Вскоре перед ними стояло пять ведер жирного пенистого молока, на которое многие животные уставились с явным интересом.

— Что будет со всем этим молоком? — спросил кто-то.

— Джонс иногда подмешивал его нам в корм, — сказала одна курица.

— О молоке не волнуйтесь, товарищи! — выкрикнул Наполеон, вставая перед ведрами. — О нем позаботятся. Урожай важнее. Нас поведет товарищ Снежок. Я вас догоню через пару минут. Вперед, товарищи! Сено ждет.

И животные двинулись на нивы за сеном, а когда вернулись вечером, молока уже и след простыл.

Глава 3

Сенокос заставил их трудиться до седьмого пота! Но усилия их были вознаграждены, ибо собранный урожай превзошел все ожидания.

Работа порой продвигалась с трудом; инвентарь был рассчитан на людей, а не на животных, которые, к сожалению, не могли пользоваться инструментами, требовавшими стоять на задних ногах. Но свиньи были до того умны, что находили способ обойти любые сложности. А лошади знали каждый дюйм на поле и разбирались в косьбе и жатве куда лучше, чем Джонс со своими батраками. Свиньи не работали, как другие, но занимались руководством и надзором. Ученость естественным образом возвышала их над остальными. Боец и Кашка впрягались в косилку и конные грабли (ни удил, ни вожжей им, конечно, не требовалось) и упорно бороздили поле круг за кругом, а за ними шла свинья, покрикивая: «Наддай, товарищ!» или «Осади назад, товарищ!», смотря по ситуации. И все животные от мала до велика ворошили и копнили сено. Даже утки и куры весь день носились под солнцем, собирая колоски. В итоге поле обработали на два дня раньше, чем обычно удавалось Джонсу с батраками. И никогда еще ферма не видела столь обильного урожая. Ни соломинки не пропало; зоркие куры с утками не пропустили ни единой былинки. И никто не украл больше нескольких зернышек.

Все лето работа на ферме шла, как часы. Животные были так счастливы, как и помыслить не могли. Каждый кусок корма теперь казался им лакомством, ведь это была подлинно их пища: они вырастили ее сами для себя, а не получили из рук скупердяя хозяина. Избавившись от людей, этих никчемных паразитов, они могли есть вдоволь. И свободы у них прибавилось, хотя животные не очень понимали, что с ней делать. Трудностей им тоже хватало, особенно ближе к осени, когда поспел урожай: им пришлось лущить зерна на старый лад, выдувая мякину собственным дыханием, так как на ферме не было механической молотилки, но их, как всегда, выручала сообразительность свиней и огромные мускулы Бойца. Все восхищались Бойцом. Он и при Джонсе был трудягой, теперь же, казалось, и вовсе рвал жилы за троих; случались дни, когда он один вытягивал всю работу на ферме. С утра до ночи он толкал и тащил, всегда оказываясь там, где сложнее всего. Он попросил одного петуха будить его поутру на полчаса раньше всех и трудился сверхурочно на самых важных местах до начала рабочего дня. На всякую проблему и осечку он знал один ответ: «Буду больше работать» — это стало его личным девизом.

И каждый трудился по мере своих сил. Куры с утками, к примеру, собрали оставшиеся в поле зерна на пять бушелей[11]. Никто не крал, никто не жаловался на порции; склоки, грызня и зависть, бывшие в порядке вещей в прежние дни, почти прекратились. Никто не отлынивал от работы, точнее, почти никто. Молли — что правда, то правда — с трудом вставала по утрам и норовила уйти с работы пораньше, оправдываясь тем, что в копыте застрял камешек. Да и кошка вела себя весьма своеобразно. Было замечено, что всякий раз, как намечалась работа, кошка исчезала. Она пропадала часами, а потом возникала, как ни в чем не бывало, к обеду или к вечеру, когда работа подходила к концу. Но она всегда давала такие красноречивые объяснения и так нежно мурлыкала, что нельзя было не поверить в ее добропорядочность. Только старого осла Бенджамина Восстание, похоже, совсем не изменило. Он выполнял свою работу в той же медлительной, своенравной манере, как и при Джонсе, никогда не уклоняясь, но и не делая больше, чем надо. О самом Восстании и его итогах он не высказывал мнений. Когда же его спрашивали, разве не стал он счастливей без Джонса, он только говорил: «Ослиный век долог. Дохлого осла никто из вас не видел» — и понимай, как знаешь.

По воскресеньям не работали. Завтракали на час позже обычного, а после завтрака устраивали церемонию, проходившую каждую неделю без заминки. Первым делом поднимали флаг. Снежок отыскал в сбруйнице старую зеленую скатерть миссис Джонс и нарисовал на ней белой краской копыто и рог. Каждое воскресное утро скатерть взлетала по флагштоку в саду у фермы. Снежок объяснил, что зелень флага означает зеленые поля Англии, а копыто и рог знаменуют грядущую Скотную Республику, которая возникнет, когда человечий род окончательно свергнут. После поднятия флага все животные дружно шли в большой амбар на общее собрание под названием Сходка. Там планировалась работа на следующую неделю, выдвигались и обсуждались разные резолюции. Резолюции всегда выдвигали свиньи. Другие животные могли голосовать, но на собственные резолюции смекалки у них не хватало. И в обсуждениях активней всех проявляли себя Снежок и Наполеон. Но было замечено, что эти двое никогда не могут прийти к соглашению: что бы ни предложил один, другой непременно ему возражал. Даже когда решили — уж здесь, казалось, и возразить было нечего — отвести загончик за садом под дом отдыха для пожилых животных, разгорелся ожесточенный спор о том, каких животных в каком возрасте можно считать пожилыми. Сходка всегда заканчивалась пением «Зверей Англии», а после полудня каждый делал что хотел.

Свиньи устроили в сбруйнице свою штаб-квартиру. Там вечерами они изучали по взятым из хозяйского дома книгам кузнечное дело, плотничество и другие необходимые ремесла. А Снежок к тому же занимался организацией так называемых Скотных комитетов. В этом он был неутомим. Для кур он учредил Комитет яйцекладки, для коров — Лигу чистых хвостов, для крыс и кроликов (которых удавалось приручить) — Комитет перевоспитания диких товарищей, для овец — Движение за белую шерсть и немало прочих в том же духе, не говоря о кружках ликбеза. В целом ничего хорошего из этого не вышло. К примеру, попытка приручить диких тварей провалилась почти сразу. В их повадках мало что менялось, но они не упускали случая воспользоваться чужой щедростью. Кошка вступила в Комитет перевоспитания и несколько дней проявляла активное участие. Один раз ее видели на крыше за разговором с воробьями, сидевшими поодаль. Кошка говорила им, что все животные теперь товарищи, и любой воробей может запросто присесть ей на лапу; но птицы держались настороженно.

А вот кружки ликбеза дали результат. К осени едва ли не все животные на ферме худо-бедно обучились грамоте.

Сами же свиньи в совершенстве овладели чтением и письмом. Собаки тоже неплохо знали грамоту, но не испытывали интереса читать что-либо, кроме Семи Заповедей. Коза Мюриел выучилась чтению даже получше собак и иногда по вечерам зачитывала другим обрывки газет, найденных в мусорной куче. Бенджамин умел читать не хуже свиней, но ему это было без надобности. Он утверждал, что ничего путного, насколько ему известно, не написано. Кашка выучила весь алфавит, но складывать слова не научилась. Боец не продвинулся дальше буквы Г. Он мог вывести мощным копытом в пыли А, Б, В, Г, после чего стоял и таращился на буквы, прижав уши и иногда встряхивая челкой. Как он ни старался, он не был в силах вспомнить, что идет дальше. Впрочем, несколько раз ему удавалось выучить Д, Е, Ж и З, но тогда оказывалось, что он забыл А, Б, В и Г. Наконец, он решил, что с него хватит и первых четырех, и стал каждый день выписывать их раз-другой, освежая память. Молли отказалась учить что-либо, кроме шести букв своего имени. Она аккуратно выкладывала его из прутиков, украшала цветочками и ходила кругами, любуясь результатом.

Остальная скотина на ферме не продвинулась дальше A. Также выяснилось, что животные поглупее — овцы, куры и утки — не в состоянии выучить Семь Заповедей. После долгих размышлений Снежок объявил, что Семь Заповедей можно, по сути, свести к единственной максиме, а именно: «Четыре ноги — хорошо, две ноги — плохо». Он сказал, что в этом изречении заключается базовый принцип анимализма. Всякий, кто всецело его постигнет, будет защищен от человечьего влияния. Поначалу птицы воспротивились, так как им казалось, что у них тоже по две ноги, но Снежок доказал им, что это не так.

— Птичье крыло, товарищи, — объяснил он, — есть орган движения, а не манипуляции. Поэтому оно должно быть приравнено к ноге. Тогда как отличительным признаком человека является РУКА — инструмент, посредством которого он и творит все свои злодеяния.

Птицы не поняли длинных слов Снежка, но приняли его объяснение, и все животные поглупее принялись заучивать новую максиму. Над Семью Заповедями на стене амбара вывели большущими буквами: «ЧЕТЫРЕ НОГИ ХОРОШО, ДВЕ НОГИ ПЛОХО». Когда же овцы затвердили эту максиму, она пришлась им весьма по душе. Очень часто, лежа на лугу, они принимались блеять: «Четыре ноги — хорошо, две — плохо! Четыре ноги — хорошо, две — плохо!» — и повторяли так часами, ничуть не уставая.

Наполеон не проявлял интереса к комитетам Снежка. Он считал, что важнее дать образование молодежи, чем возиться с теми, кто постарше. Случилось так, что вскоре после сбора урожая Джесси и Ромашка ощенились девятью крепкими щенятами. Как только их отлучили от груди, Наполеон забрал щенков у матерей со словами, что он берет их воспитание на себя. И унес на сеновал, куда можно было забраться только по стремянке, стоявшей в сбруйнице, так что их никто не видел. Вскоре все о них забыли.

Неожиданно прояснилась таинственная история с пропажей молока. Свиньи каждый день подмешивали его себе в корм. Тогда же поспели ранние яблоки, и траву в саду усеяла падалица. Животные полагали само собой разумеющимся, что яблоки поделят поровну; однако вышел приказ собрать всю падалицу и отнести в сбруйницу для одних только свиней. Кое-кто начал роптать, но без толку. Все свиньи были единогласны, даже Снежок с Наполеоном. Визгуна послали провести с остальными разъяснительную работу.

— Товарищи! — воскликнул он. — Надеюсь, вы не думаете, что мы, свиньи, делаем это из жадности, как самые главные? На самом деле, многие из нас не любят молоко и яблоки. Я сам их терпеть не могу. Мы принимаем их с единственной целью — сохранить наше здоровье. Молоко и яблоки (это, товарищи, доказано Наукой) содержат элементы, абсолютно необходимые для жизнедеятельности свиней. Мы, свиньи, — работники умственного труда. На нас лежит все руководство и управление этой фермой. Днем и ночью мы заботимся о вашем благе. Это ради ВАШЕГО блага мы пьем молоко и едим яблоки. Вы знаете, что случится, если мы, свиньи, не справимся? Вернется Джонс! Да, вернется Джонс! Уж не хотите ли, товарищи, — воскликнул Визгун почти жалостно, мечась из стороны в сторону и крутя хвостиком, — не хотите ли вы, чтобы Джонс вернулся?

А животные если и были в чем вполне уверены, так это в том, что они не хотят возвращения Джонса. Когда всё представили им в таком свете, возражений не осталось. Ни у кого не было сомнений, насколько важно здоровье свиней. Так что без лишних разговоров решили, что молоко и падалица (равно как и большая часть урожая яблок) должны предназначаться исключительно свиньям.

Глава 4

К концу лета новость о событиях на Скотном дворе облетела половину графства. Каждый день Снежок с Наполеоном рассылали голубей с указанием входить в контакт с животными соседних ферм, рассказывать им о Восстании и учить мотиву «Зверей Англии».

Почти все это время мистер Джонс провел в баре «Красный лев» в Уиллингдоне, плачась всем желающим послушать на ужасную несправедливость, постигшую его, когда шайка никчемных животных выгнала его из дома. Другие фермеры на словах ему сочувствовали, но не спешили оказывать помощь. В глубине души каждый был бы рад как-то воспользоваться неудачей Джонса в своих интересах. К счастью для него, владельцы двух ферм, граничивших со Скотным двором, постоянно враждовали. Одна из них под названием Фоксвуд была обширной, запущенной и старомодной фермой, по большей части поросшей мелколесьем, с вытоптанными пастбищами и растрепанными изгородями. Владелец ее, мистер Пилкингтон, являлся благодушным джентльменом и почти все время пропадал на рыбалке или охоте, смотря по сезону. Другая ферма под названием Пинчфилд была меньше и управлялась лучше. Ее владелец мистер Фредерик оказался грубым, ушлым малым, который постоянно затевал судебные тяжбы и любого мог обвести вокруг пальца. Эти двое до того не выносили друг друга, что им было трудно договориться о чем-либо даже в общих интересах.

Так или иначе, Восстание на Скотном дворе их порядком напугало, и оба всячески старались не дать своим животным прознать об этом. Поначалу они делали вид, что их смешит сама идея, чтобы животные могли управлять фермой. Это не продлится дольше пары недель, утверждали они. По их словам, животные на Барском дворе (они настойчиво называли ферму Барским двором — так резал им слух «Скотный двор») постоянно грызлись и вскоре должны были передохнуть с голоду. Когда же прошло время, а животные, очевидно, не передохли, Фредерик и Пилкингтон сменили тактику и стали поговаривать об ужасном падении нравов на Скотном дворе. Они рассказывали о каннибализме между животными, о пытках раскаленными подковами и общем использовании самок. Вот что бывает, когда восстают против законов природы, говорили Фредерик и Пилкингтон.

Однако им мало кто верил. Слухи о чудесной ферме, откуда выгнали людей, и животные сами вели хозяйство, продолжали расходиться пусть и в неточном и искаженном виде, и весь год в округе попахивало бунтом. Быки, которые всегда были покладистыми, вдруг делались буйными, овцы валили изгороди и поглощали клевер, коровы опрокидывали подойники, скакуны отказывались брать барьеры и перебрасывали через них наездников. И главное, повсюду напевали (даже со словами) «Зверей Англии». Песня распространялась с поразительной скоростью. Услышав ее, люди закипали от ярости, хотя делали вид, что она их просто забавляет. Они говорили, что не могут понять, как такую несусветную чушь могут петь даже животные. Всякое животное, застигнутое с поличным, секли на месте. Но песня была неистребима. Ее насвистывали дрозды на изгородях, ворковали голуби на вязах, выстукивали кузнечные молоты и вызванивали церковные колокола. И всякий человек, заслышав ее, содрогался, ощущая предвестие злого рока.

В начале октября, когда зерно уже убрали, заскирдовали и начали молотить, на Скотный двор опустилась, взбивая воздух крыльями, стая голубей вне себя от возбуждения. Джонс со своими людьми и еще полдюжины человек из Фоксвуда и Пинчфилда вошли в бревенчатые ворота и приближались к ферме по проселочной дороге. У всех кроме Джонса, шагавшего впереди с ружьем, были палки. Они явно собирались отбить ферму.

Этого давно ждали, и все было готово к их встрече. Оборонительные операции возглавил Снежок, изучивший старую книгу Юлия Цезаря о военных походах, найденную в хозяйском доме. Он так и сыпал приказами, и через пару минут все животные стояли по местам.

Когда люди подошли к фермерским постройкам, Снежок начал первую атаку. Все голуби, числом тридцать пять, замельтешили над головами людей и принялись на них гадить; а пока люди приводили себя в порядок, из-за изгороди высыпали гуси и стали пребольно щипать их за икры. Однако это был лишь легкий отвлекающий маневр, имевший целью сбить с толку противника, и люди запросто разогнали гусей палками. Тогда Снежок повел новую атаку. Мюриел, Бенджамин и все овцы со Снежком во главе бросились на людей и стали со всех сторон бодать и пихать их, а Бенджамин повернулся задом и брыкался. Но и на этот раз люди с палками и подкованными сапогами отбились; и вдруг Снежок завизжал, дав сигнал отступления, все животные развернулись и ринулись через ворота во двор.

Люди издали возглас восторга. Они-то решили, что враг бежит, и нестройно кинулись вдогонку. На это Снежок и рассчитывал. Едва люди вбежали во двор, как из засады в коровнике позади них выскочили три лошади, три коровы и все свиньи, отрезав путь к отступлению. И тогда Снежок дал сигнал к бою. Сам он ринулся на Джонса. Джонс, увидев хряка, вскинул ружье и выстрелил. Дробь до крови ободрала спину Снежку и уложила замертво одну овцу. Снежок, не сбавляя хода, сбил Джонса с ног своей шестипудовой[12] тушей. Джонс отлетел в кучу навоза и выронил ружье. Но больше всего страху нагнал Боец, который встал на дыбы и замолотил гигантскими подкованными копытами, — жеребец жеребцом. Первым же ударом он угодил по голове молодому конюху из Фоксвуда, отбросив его, бездыханного, в грязь. Увидев такое, несколько человек побросали палки и обратились в бегство. Их охватила паника, и в следующий миг все животные скопом бросились за ними и стали гонять по двору кругами. Их бодали, лягали, кусали, топтали. Не было животного на ферме, которое не постаралось как-то отомстить им. Даже кошка внезапно соскочила с крыши на плечи скотнику и впилась когтями ему в шею, исторгнув из него ужасный вопль. Едва завидев просвет в толпе животных, люди ошалело ринулись со двора в направлении большой дороги. Вот так, не прошло и пяти минут с начала их вторжения, как они позорно отступили тем же путем, каким пришли, а за ними бежала стая гусей, которые шипели и щипали людей за икры.

Все люди ушли, кроме одного человека. Боец во дворе пытался перевернуть копытом конюха, лежавшего ничком в грязи. Тот не шевелился.

— Умер, — сказал Боец скорбно. — А я ведь не хотел. Забыл я про железные подковы. Кто теперь поверит, что я не нарочно?

— Без сантиментов, товарищ! — выкрикнул Снежок с окровавленной спиной. — Война есть война. Единственный хороший человек — мертвый человек.

— Я не желаю отнимать ничью жизнь, даже человечью, — повторил Боец с глазами, полными слез.

— Где Молли? — воскликнул кто-то.

Молли в самом деле пропала. Все сразу всполошились; боялись, что люди могли как-то обидеть ее или даже увести. Но в итоге ее нашли в своем стойле — она пряталась, зарывшись головой в ясли с сеном. Едва раздался выстрел, она бросилась наутек. А когда все вернулись во двор, выяснилось, что конюх, которого они считали мертвым, успел оклематься и смыться.

Животные снова собрались и в диком восторге стали рассказывать о своих подвигах в битве, перекрикивая друг друга. Тут же было решено без затей отпраздновать победу. Подняли флаг и пропели несколько раз «Зверей Англии», а затем торжественно похоронили убитую овцу, посадив на ее могиле куст боярышника. Снежок произнес у могилы речь, подчеркнув, что все животные, как одно, должны быть готовы в случае нужды отдать жизнь за Скотный двор.

Животные единогласно решили учредить военную награду «Скот-Герой I степени» и не сходя с места присвоили ее Снежку и Бойцу. Это были медные медали (в действительности старые бляхи с лошадиных шлей, найденные в сбруйнице), которые надлежало носить по воскресеньям и праздникам. Также учредили «Скота-Героя II степени», наградив посмертно убитую овцу.

Бурно спорили, какое название дать сражению. В итоге назвали Битвой при коровнике, ведь именно оттуда ударила засада. Нашли в грязи ружье мистера Джонса, патроны к которому имелись в хозяйском доме. Было решено установить ружье у флагштока наподобие пушки и дважды в год палить из него: двенадцатого октября, в дату Битвы при коровнике, и в день летнего солнцестояния, в годовщину Восстания.

Глава 5

По мере приближения зимы Молли все больше чудила. Каждое утро она опаздывала на работу, оправдываясь тем, что проспала, и жаловалась на загадочные недомогания, хотя аппетит у нее был отменный. Под любым предлогом она бросала работу и бежала к пруду, где глупо глазела на свое отражение. Но если верить слухам, за ней водились проступки и посерьезнее. Как-то раз Молли беззаботно вошла во двор, помахивая длинным хвостом и пожевывая соломинку, и Кашка отвела ее в сторону.

— Молли, — сказала она, — у меня к тебе серьезный разговор. Сегодня утром я видела, как ты смотрела через изгородь между Скотным двором и Фоксвудом. А по другую сторону стоял человек мистера Пилкингтона. Я видела вас издалека, но почти уверена, что он говорил с тобой, а ты позволяла ему гладить тебя по храпу. Что это значит, Молли?

— Он не гладил! Я не позволяла! Это неправда! — выкрикнула Молли и принялась выделывать курбеты[13] и рыть копытами землю.

— Молли! Смотри мне в глаза. Ты даешь честное слово, что тот человек не гладил тебя?

— Это неправда! — повторила Молли, не глядя на Кашку, а в следующий миг взвилась на дыбы и ускакала в поле.

Кашку осенила догадка. Никому ничего не сказав, она направилась в стойло Молли и поворошила солому. Под соломой открылась горка колотого сахара и несколько пучков разноцветных лент.

Три дня спустя Молли исчезла. Несколько недель никто не знал, что с ней случилось, а потом голуби донесли, что заметили ее на другой стороне Уиллингдона. Она стояла перед трактиром, запряженная в изящную красно-черную двуколку. Какой-то толстяк с красной мордой, в клетчатых бриджах и гамашах — вероятно, трактирщик — гладил ее по храпу и кормил сахаром. Гриву ее недавно постригли, а челку украсили алой лентой. По словам голубей, Молли, похоже, была довольна собой. Больше никто из животных о Молли не заговаривал.

В январе ударили лютые морозы. Земля стала как камень, и работу в поле пришлось прекратить. В большом амбаре проводилось много Сходок, и свиньи составляли планы работ на будущий сезон. Пришлось признать, что все вопросы управления фермой будут решать свиньи — вне всякого сомнения, умнейшие из всех животных — хотя их решения должны утверждаться путем общего голосования. Такая схема могла бы неплохо работать, если бы не споры между Снежком и Наполеоном. Эти двое возражали друг другу по любому возможному поводу. Если один предлагал сеять больше ячменя, другой непременно требовал сеять больше овса, а если один говорил, что такое-то поле в самый раз для капусты, другой заявлял, что оно не годится ни для чего, кроме свеклы. У каждого появились свои последователи, и между ними возникали ожесточенные дебаты. На сходках Снежок, как блестящий оратор, часто получал поддержку большинства, но в остальное время животные больше слушали Наполеона. Охотней всех шли за ним овцы. С некоторых пор они повадились блеять: «Четыре ноги — хорошо, две — плохо» по любому поводу и часто мешали проводить Сходки. Было замечено, что «четыре ноги — хорошо, две — плохо» обычно раздавалось, когда Снежок высказывал что-то особенно важное. Он внимательно изучил старые номера «Фермера и скотовода», найденные в хозяйском доме, и его переполняли планы новшеств и усовершенствований. Он говорил ученым языком о полевом дренаже, силосе и фосфатшлаке и разработал хитроумный проект, чтобы все животные испражнялись непосредственно на полях каждый день в новом месте для экономии труда по перевозке удобрений. Наполеон не предлагал никаких проектов, только тихо говорил, что у Снежка ничего не выйдет, и, кажется, выжидал время. Но самое непримиримое разногласие возникло у них из-за мельницы.

На выгоне, неподалеку от надворных построек, был небольшой пригорок — самая высокая точка на ферме. Обозрев окрестности, Снежок объявил, что это место просто создано для ветряной мельницы, которая позволит им поставить генератор и провести на ферму электричество. Тогда у них будет освещение в стойлах и обогрев зимой, а также они заведут циркулярную пилу, соломорезку, свеклорезку и электродоилку. Животные ни о чем подобном слыхом не слыхивали (ферма была из самых отсталых, с допотопной техникой), и на их мордах читалось изумление, пока Снежок рисовал им фантастические картины машин, которые станут работать за них, в то время как они будут пастись в свое удовольствие или развивать ум чтением и беседами.

Через несколько недель Снежок детально проработал проект ветряной мельницы. Сведения по механике он почерпнул в основном из трех книг мистера Джонса: «Тысяча полезных советов по дому», «Каждый — сам себе каменщик» и «Электричество для новичков». Под свой кабинет Снежок приспособил сарай, который раньше был инкубатором, — гладкий деревянный пол отлично подходил для чертежей. Снежок пропадал там часами. Придавив раскрытые страницы камнями и зажав копытцем мел, он сновал по сараю и проводил линию за линией, повизгивая от восторга. Постепенно чертеж разросся в запутанную мешанину коленчатых валов и зубчатых колес, покрывшую больше половины сарая. Другие животные каждый день заглядывали в сарай и смотрели на чертеж Снежка в полном непонимании, но под большим впечатлением. Заходили даже куры и утки, старательно избегая наступать на меловые линии. Только Наполеон обходил сарай стороной. Он с самого начала заявил себя противником мельницы. Но как-то раз он неожиданно явился и осмотрел схему. Пройдясь по сараю тяжелой поступью, он внимательно оглядел все детали, понюхал раз-другой, затем постоял немного, прищурившись и поглядывая на чертеж; и вдруг задрал ногу, помочился на него и вышел, не сказав ни слова.

Мельница вызвала раскол на ферме. Снежок не отрицал, что строительство мельницы — дело нелегкое. Придется добывать камень и возводить стены, а затем сооружать крылья, после чего понадобятся генераторы и кабели. (Откуда их взять, Снежок уточнять не стал.) Но все это, заверял он животных, можно успеть за год. Зато потом, заявлял он, у них начнется такая экономия труда, что животным можно будет работать всего три дня в неделю. Наполеон же возражал, что первоочередной задачей является повышение производства корма, и пока они тратят время на мельницу, все подохнут с голоду. Животные разделились на два лагеря под лозунгами «Голосуйте за Снежка и трехдневную неделю» и «Голосуйте за Наполеона и полную кормушку». Один только Бенджамин держался в стороне от всех. Он не верил ни в то, что станет больше пищи, ни в то, что мельница облегчит жизнь. С мельницей или без мельницы, говорил он, какой жизнь была, такой и останется (иначе говоря, скверной).

Помимо споров из-за мельницы остро стоял вопрос обороны фермы. Все прекрасно понимали, что, несмотря на поражение людей в Битве при коровнике, они могут предпринять новую и более слаженную попытку отбить ферму и вернуть ее мистеру Джонсу. Тем более что новости о поражении разошлись по округе, и животные на соседних фермах стали как никогда прежде показывать норов. Но и в этом вопросе Снежок с Наполеоном, как обычно, разошлись. Наполеон считал, что животным следовало раздобыть огнестрельное оружие и научиться пользоваться им. Снежок считал, что им следовало рассылать все больше голубей, подбивая животных других ферм на восстание. Один утверждал, что если они не смогут защитить себя, то их непременно поработят, другой же утверждал, что если где-нибудь еще случится восстание, то им не придется заботиться о защите. Сперва животные прислушивались к Наполеону, затем — к Снежку и не могли решить, кто был прав; на самом деле, они всегда соглашались с тем, кто говорил в данный момент.

Наконец, Снежок окончательно доработал свой проект. Вопрос о том, приниматься или нет за строительство мельницы, предстояло решить голосованием на Сходке в ближайшее воскресенье. Когда все собрались в большом амбаре, Снежок поднялся и, несмотря на периодическое блеянье овец, изложил свои доводы в пользу строительства мельницы. Затем взял слово Наполеон. Он привстал и преспокойно сказал, что мельница — чушь и он никому не советует голосовать за нее; говорил он от силы полминуты, и было похоже, что реакция животных нисколько его не волнует. Тогда встал Снежок и, утихомирив овец, которые снова начали блеять, разразился пламенной речью в пользу мельницы. До этих пор симпатии животных разделялись примерно поровну, но красноречие Снежка захватило их. Он расписал в самых радужных красках картину Скотного двора, каким он станет, когда животные будут избавлены от непосильного труда. Воображение его разыгралось намного дальше соломо- и репорезок. Электричество, сказал он, приведет в действие молотилки, плуги, бороны, косилки и жатку-сноповязалку, а кроме того, обеспечит каждое стойло светом, обогревом, горячей и холодной водой. Когда он кончил говорить, ни у кого не осталось сомнений, за что голосовать. Но тут встал Наполеон и, покосившись со значением на Снежка, испустил такой пронзительный тонкий визг, какого от него никто еще не слышал.

Вслед за этим раздался страшный лай, и в амбар ворвались девять огромных собак в ошейниках с медными бляхами. Они сразу кинулись на Снежка, едва успевшего увернуться от их зубов. В следующий миг он выскочил из амбара, а псы бросились за ним. Все животные, ошеломленные и перепуганные, молча столпились в дверях, наблюдая за погоней. Снежок припустил через выгон к дороге. Он несся так стремительно, как умеют только свиньи, но собаки его нагоняли. Вдруг он поскользнулся, и все решили, что ему конец. Но он снова вскочил, припустив пуще прежнего, а псы почти не отставали. Один из них готов был тяпнуть его за хвост, но Снежок увернулся в последний момент. Затем поднажал, чуть оторвался, юркнул в дыру в изгороди — и был таков.

Притихшие и запуганные животные попятились в амбар. За ними вбежали собаки. Поначалу никто не мог понять, откуда они взялись, но вскоре стало ясно, что это те самые щенки, которых Наполеон забрал у Джесси и Ромашки и держал на сеновале. Они были совсем молодыми, но уже огромными и свирепыми, как волки. Псы держались вблизи Наполеона. Животные заметили, что собаки машут ему хвостами точно так же, как раньше махали мистеру Джонсу.

Наполеон в сопровождении собак взобрался на помост, с которого когда-то произнес речь Мажор. Он объявил, что воскресных собраний больше не будет. Они нам ни к чему, сказал он, только время отнимают. В будущем все вопросы, связанные с работой фермы, станет решать особый комитет, состоящий из свиней во главе с Наполеоном. Комитет будет заседать частным образом и доводить свои решения до общего сведения. Животные все так же будут собираться по утрам в воскресенье, чтобы поднять флаг, спеть «Зверей Англии» и получить приказы на неделю; но дебаты прекратятся.

Как бы ни были животные потрясены изгнанием Снежка, но отмена дебатов их крайне огорчила. Некоторые хотели было выразить протест, но не нашли аргументов. Даже Бойцу стало не по себе. Он прижал уши и встряхивал челкой, пытаясь обуздать свои мысли, но так и не придумал, что сказать. Зато среди свиней нашлись более активные. Четверо подсвинков в первом ряду разразились визгами недовольства, вскочили на ноги и заговорили наперебой. Но тут собаки, окружавшие Наполеона, грозно зарычали, и свиньи притихли и сели на место. А затем овцы громко заблеяли: «Четыре ноги — хорошо, две — плохо!» — и не смолкали минут пятнадцать, так что никто больше не возникал.

После этого Визгуну было велено обойти ферму и объяснить животным новые порядки.

— Товарищи, — сказал он, — я полагаю, каждое животное здесь признательно товарищу Наполеону за ту жертву, которую он принес, когда взвалил на себя дополнительный труд. Не воображайте, товарищи, что руководство — это удовольствие! Напротив, это большая и тяжелая ответственность. Никто не верит тверже товарища Наполеона, что все животные равны. Он был бы просто счастлив позволить вам самим принимать решения. Но вы, товарищи, могли бы иногда делать неверный выбор — и где мы тогда окажемся? Допустим, вы предпочли бы последовать за Снежком с его миражами и мельницами — за Снежком, который, как теперь мы знаем, не лучше любого вредителя.

— Он храбро дрался в Битве при коровнике, — сказал кто-то.

— Одной храбрости мало, — возразил Визгун. — Важнее верность и повиновение. Что до Битвы при коровнике, я полагаю, со временем мы поймем, не было ли участие Снежка в ней сильно преувеличено. Дисциплина, товарищи, железная дисциплина! Вот наш девиз на сегодня. Один неверный шаг — и враги накинутся на нас. Не хотите ли вы, товарищи, чтобы Джонс вернулся?

И снова никто не смог возразить. Животные, разумеется, не хотели возвращения Джонса; если воскресные дебаты могли этому способствовать, тогда их надо было прекратить. Боец, успевший все обдумать, выразил общее мнение:

— Раз так сказал товарищ Наполеон, значит, так оно и есть.

С этих пор к его личному девизу «Буду больше работать» добавилась максима: «Наполеон всегда прав».

К этой поре погода разгулялась, и началась весенняя пахота. Сарай, в котором Снежок чертил свою ветряную мельницу, заперли, а чертежи, как считалось, стерли. Каждое воскресенье в десять утра животные собирались в большом амбаре и получали приказы на неделю. Кроме того, выкопали череп Мажора, с которого уже слезла вся плоть, и водрузили его на пеньке в саду — у подножия флагштока, рядом с ружьем. После поднятия флага животным полагалось пройти церемониальным маршем мимо черепа, прежде чем входить в амбар. Теперь они уже не сидели все вместе, как раньше. Наполеон, а также Визгун и еще один подсвинок по кличке Мизинец, наделенный редким даром слагать песни и стихи, усаживались на краю помоста, перед ними полукругом располагались девять собак, а за ними — другие свиньи. Остальные животные сидели перед помостом и слушали. Наполеон зачитывал в грубой солдатской манере приказы на неделю, и животные, пропев один раз «Зверей Англии», расходились.

На третье воскресенье после изгнания Снежка, к немалому удивлению животных, Наполеон объявил, что ветряная мельница все же будет построена. Никаких объяснений такого решения он не дал, но предупредил всех, что эта сверхурочная работа потребует от них самых серьезных усилий; возможно, придется даже урезать порции. Так или иначе, все чертежи были подготовлены до мельчайших деталей. Над ними трудились последние три недели свиньи из особого комитета. Предполагалось, что строительство мельницы с различными доработками займет два года.

Тем вечером Визгун объяснил на ушко другим животным, что Наполеон в действительности никогда не был противником мельницы. Напротив, он первым выступал за ее строительство, а чертеж, который Снежок сделал на полу инкубатора, тот выкрал из бумаг Наполеона. На самом деле это было творение Наполеона. Зачем же тогда, раздался чей-то вопрос, он так резко возражал против нее? Тут Визгун лукаво ухмыльнулся. Это, сказал он, тонкость товарища Наполеона. Он возражал против мельницы для виду, в качестве маневра, чтобы избавиться от Снежка — опасной личности, растлевавшей массы. Теперь, когда Снежок им больше не мешает, они могут приступить к строительству без его участия. Это, сказал Визгун, и есть тактика. Он повторил с усмешкой несколько раз: «Тактика, товарищи, тактика!», снуя вокруг них и крутя хвостиком. Животные не очень понимали значение этого слова, но Визгун говорил так убедительно, а три собаки, оказавшиеся рядом, рычали так грозно, что они приняли его объяснение без дальнейших вопросов.

Глава 6

Весь тот год животные трудились, как рабы. Но они были счастливы; никакие усилия, никакая жертва не казались чрезмерными, ведь они понимали, что работают ради собственного блага и грядущих поколений, а не ради кучки людей, этих бездельников и жуликов.

Всю весну и лето они работали по шестьдесят часов в неделю, а в августе Наполеон объявил, что они будут работать и по воскресеньям после полудня. Воскресная смена была строго добровольной, но всякому животному, не пожелавшему явиться, рацион урезали вдвое. И все равно часть намеченной работы осталась несделанной. Урожая собрали чуть меньше, чем в прошлом году, и два поля, которые в начале лета планировали засадить свеклой и брюквой, остались незасеянными, поскольку их вовремя не распахали. Можно было предвидеть, что зима выйдет трудной.

Ветряная мельница вызвала неожиданные сложности. На ферме имелся хороший известняковый карьер, а в одном из сараев нашлось предостаточно песка и цемента, так что у животных были все строительные материалы. Но они не учли одного: как дробить известняк на куски нужного размера. Казалось, тут не обойтись без лома и кирки, бесполезных для животных, которые не умели твердо стоять на задних ногах. Только через несколько недель тщетных усилий кого-то осенила верная идея, а именно: использовать силу тяжести. По всему карьеру лежали громадные, непригодные в строительстве валуны. Животные обвязывали их веревками, а затем все вместе — коровы, лошади, овцы и остальные, кто мог держать веревку (даже свиньи иногда впрягались в случае крайней нужды), — медленно волокли их, отчаянно пыхтя, вверх по склону, а затем сбрасывали с обрыва, и валуны разбивались на куски. После этого перемещать битые камни становилось не так сложно. Лошади увозили их телегами, овцы тащили по одному, даже Мюриел и Бенджамин вдвоем тянули старую двуколку, внося свою лепту. К концу лета набралось достаточно камней, и началось строительство под руководством свиней.

Но это было медленное, трудоемкое дело. Нередко животные целый день выбивались из сил, только чтобы втащить по склону карьера один валун, и не каждая громадина при падении разбивалась. Ничего бы не вышло, если бы не Боец, который, казалось, равнялся по силе всем остальным животным, вместе взятым. Когда валун начинал соскальзывать, утягивая за собой кричавших в отчаянии животных, Боец всегда налегал на веревку и удерживал его. Все в восхищении смотрели, как он дюйм за дюймом одолевал склон, натужно дыша и упираясь в землю копытами, а его мощные бока блестели от пота. Кашка порой просила его поберечь себя, чтобы не надорваться, но Боец никогда ее не слушал. Два его девиза — «Буду больше работать» и «Наполеон всегда прав» — казались ему безотказным способом решить все проблемы. Он попросил петуха будить его раньше всех не на полчаса, а на три четверти часа. И в свободные минуты, которых теперь оставалось совсем немного, шел один с телегой в карьер, набирал обломков и тянул на стройплощадку.

Животные прожили неплохое лето, несмотря на тяжкий труд. Пусть они ели не сытнее, чем при Джонсе, но и не голодали. Одна мысль о том, что теперь они работали только на себя, а не на пятерых двуногих сумасбродов, приносила им такое облегчение, что никакие трудности не могли его перевесить. А во многих отношениях животные справлялись с хозяйством лучше и экономней, чем люди. Никакой человек, к примеру, не мог прополоть поле так тщательно, как скотина. К тому же животные ничего не крали, а значит, отпала нужда огораживать пашни, что избавляло от необходимости чинить изгороди и ворота. Тем не менее, пока лето шло к осени, все чаще что-нибудь кончалось: то керосин, то гвозди, то веревки, то собачьи галеты, то железо для подков — ничего из этого нельзя было произвести на ферме. А ведь в будущем понадобились бы и семена, и удобрения, не говоря уже о разных инструментах, и, наконец, оборудование для мельницы. Как все это раздобыть, никто не представлял.

Одним воскресным утром, когда животные собрались выслушать приказы, Наполеон объявил о новом курсе. Отныне Скотный двор будет вести торговлю с соседними фермами — разумеется, не ради коммерческой прибыли, а просто чтобы получить определенные материалы, без которых им никак не обойтись. Нужды мельницы, сказал он, должны ставиться превыше всего. Исходя из этого, он распорядился продать стог сена и часть текущего урожая пшеницы, а далее, если понадобится больше денег, придется сбыть яйца, на которые всегда был спрос на рынке в Уиллингдоне. Куры, как сказал Наполеон, должны радоваться такой жертве, как личному вкладу в строительство мельницы.

Снова животным стало как-то не по себе. Вести дела с людьми, заниматься торговлей, пользоваться деньгами — разве не порицалось все это резолюциями, принятыми на первой торжественной сходке после изгнания Джонса? Все животные помнили, как принимались эти резолюции; или, точнее сказать, думали, что помнили. Четверо подсвинков, которые выразили недовольство, когда Наполеон отменил сходки, несмело подали голос, но быстро притихли, услышав грозный рык собак. А затем, как обычно, овцы заблеяли: «Четыре ноги — хорошо, две — плохо!» — и минутная натянутость разгладилась. Наконец, Наполеон воздел копыто, требуя тишины, и объявил, что он уже отдал все распоряжения. Никому из животных не придется контактировать с людьми, что было бы крайне нежелательно. Он принял решение взвалить это бремя исключительно на собственные плечи. Некий мистер Клянчер, стряпчий из Уиллингдона, согласился служить посредником между Скотным двором и внешним миром. Он будет приезжать к ним по понедельникам утром за распоряжениями. Наполеон закончил речь обычным возгласом: «Да здравствует Скотный двор!», и после пения «Зверей Англии» животные разошлись.

После этого Визгун обошел ферму и навел порядок в умах животных. Он заверил их, что резолюций против торговли и денег никогда не принимали и даже не выдвигали. Все это был чистый вымысел, вероятно, восходящий к сплетням, которые распространял Снежок. Кое-кто из животных продолжал сомневаться, но Визгун хитро спросил их: «Вы уверены, что вам это не приснилось, товарищи? У вас что, есть такие документы? Это записано где-то?» И поскольку ничего такого действительно не было записано, животные признали, что заблуждаются.

Каждый понедельник мистер Клянчер, как было условлено, приходил на ферму. Это был вороватого вида человечек с бачками, стряпчий скромного пошиба, но достаточно пронырливый, чтобы понять раньше прочих: Скотному двору понадобится ходатай, и комиссионные будут недурственными. Животные провожали его взглядом с затаенным страхом и старались не попадаться ему на глаза. Тем не менее вид Наполеона, который стоял на четырех ногах и отдавал приказы двуногому Клянчеру, пробуждал в них гордость и отчасти примирял с новым положением. В их отношениях с человеческим родом наметились кое-какие изменения. Теперь, когда Скотный двор процветал, люди ненавидели его не меньше, а даже больше. Для всякого человека стало догматом веры полагать, что ферма рано или поздно разорится, а главное, что затея с мельницей провалится. Сидя в трактирах, они доказывали друг другу с помощью графиков, что мельница неизбежно рухнет, а если не рухнет, то все равно не заработает. И все же люди нехотя проникались уважением к животным за их умение вести хозяйство. На это в числе прочего указывал тот факт, что люди признали название «Скотный двор» и перестали делать вид, что это все тот же Барский двор. А кроме того, они перестали поддерживать Джонса, который оставил надежду вернуть себе ферму и уехал жить в другую часть страны. Скотный двор контактировал с внешним миром единственно через Клянчера, но ходили устойчивые слухи, что Наполеон вот-вот заключит деловое соглашение с мистером Пилкингтоном из Фоксвуда или с мистером Фредериком из Пинчфилда, но только — это понимали все — не с обоими сразу.

Примерно тогда же свиньи неожиданно перебрались в хозяйский дом и обустроили там свою резиденцию. Снова животные как будто припомнили, что в самом начале против этого была принята резолюция, и вновь Визгун сумел убедить их, что это не так. Совершенно необходимо, сказал он, чтобы свиньям, которые думают за всю ферму, предоставили тихое место для работы. Это более приличествует достоинству Вождя (с некоторых пор он стал звать Наполеона «Вождем») — жить в доме, а не в хлеву. И все же некоторые животные встревожились, когда прослышали, что свиньи не только едят на кухне и отдыхают в гостиной, но и спят на кроватях. Боец, как обычно, отмахнулся от этого и сказал: «Наполеон всегда прав!», но Кашка, вроде бы помнившая отдельное правило против кроватей, подошла к торцу амбара и попыталась разобраться в написанных на стене Семи Заповедях. У нее не получалось сложить буквы в слова, и тогда она позвала Мюриел.

— Мюриел, — сказала она, — прочти мне Четвертую Заповедь. Там разве не сказано против того, чтобы спать на кроватях?

Мюриел старательно вчиталась и, наконец, сообщила:

— Тут сказано: «Животное да не спит на кровати с простынями».

Как ни странно, Кашка не помнила, чтобы в Четвертой Заповеди говорилось о простынях; но раз так написано на стене, значит, все верно. Мимо как раз проходил Визгун с парой-тройкой собак, и он не поленился внести ясность в этот вопрос.

— Значит, вы слышали, товарищи, — сказал он, — что мы, свиньи, спим теперь на кроватях в хозяйском доме? А почему нет? Вы же не думали, что есть правило против кроватей? Кровать — это просто место для сна. Охапка соломы в стойле, строго говоря, — тоже кровать. Было правило против простыней, которые есть человечье изобретение. Мы сняли простыни с кроватей и спим под одними одеялами. И это очень даже удобно! Но не удобней, скажу я вам, товарищи, чем нам требуется при всей нашей умственной работе. Не хотите же вы лишить нас отдыха, а, товарищи? Не желаете же вы, чтобы мы чересчур уставали от наших забот? Неужели кто-то хочет, чтобы Джонс вернулся?

Животные тут же разуверили его на этот счет, и разговоры о свиньях, которые спят на кроватях в хозяйском доме, прекратились. А когда через несколько дней объявили, что отныне свиньи будут вставать по утрам на час позже остальных животных, никто не высказал неудовольствия.

Осень животные встретили усталыми, но счастливыми. Год выдался трудный, и после продажи части сена и зерна запасы кормов на зиму остались скромные, но все неурядицы перевешивала мельница. Почти половина постройки была готова. После сбора урожая настала ясная, сухая погода, и животные трудились с небывалым усердием, самоотверженно таская камни с утра до вечера ради того, чтобы стены поднялись еще на фут[14]. Боец даже ночью вставал на час-другой и в одиночку возил камни при свете полной луны. В свободные минуты животные прохаживались вокруг недостроенной мельницы, восхищались мощью и прямотой ее стен и поражались, как это они смогли воздвигнуть что-то столь величественное. Только старый Бенджамин не проявлял энтузиазма по поводу мельницы, хотя он, как обычно, ничего не высказывал прямо, только загадочно бормотал, что ослиный век долог.

Пришел ноябрь, налетели буйные юго-западные ветры. Строительство пришлось остановить, поскольку из-за сырости цемент не застывал. Наконец, однажды ночью разразилась такая буря, что постройки на ферме ходили ходуном, и с крыши амбара сорвало несколько черепиц. Куры проснулись с отчаянным кудахтаньем — все они услышали во сне отдаленный выстрел из ружья. Когда животные поутру вышли наружу, они увидели, что флагшток валяется на земле, а вяз в конце сада вывернут с корнем, точно редиска. А затем они разом исторгли горестный возглас. Их глазам предстало ужасное зрелище. Мельница лежала в руинах.

Все, как один, бросились к пригорку. Наполеон, который почти никогда не спешил, несся впереди остальных. Да, от мельницы, которая стоила им стольких усилий, ничего не осталось; кругом валялись камни, добытые и привезенные с таким трудом. Не в силах вымолвить ни слова, животные скорбно смотрели на груды камней. Наполеон молча прошелся туда-сюда, изредка нюхая землю. Хвост его напрягся и резко подергивался, говоря о напряженной работе мысли. Вдруг он застыл, словно утвердившись в чем-то.

— Товарищи, — тихо сказал он, — вы знаете, кто в этом повинен? Знаете врага, который ночью пришел и разрушил нашу мельницу? Это СНЕЖОК! — рявкнул он во всю глотку. — Снежок это устроил! Из чистой злобы, думая отбросить наш прогресс и отомстить за свое позорное изгнание, этот предатель пробрался сюда под покровом ночи и уничтожил плоды наших почти годичных трудов. Товарищи, я не сходя с места, объявляю смертный приговор Снежку. Любому, кто расправится с ним по заслугам, — «Скота-Героя II степени» и полбушеля яблок. Целый бушель любому, кто приведет его живым!

Услышав, что за этим злодеянием стоит Снежок, животные оторопели. Раздался возглас возмущения, и все принялись выдумывать способы изловить Снежка, если только он еще объявится. Почти сразу обнаружились следы свиных копыт в траве вблизи пригорка. Они тянулись всего несколько ярдов и, похоже, вели к дыре в заборе. Наполеон хорошенько обнюхал их и объявил, что это Снежок. Он высказал догадку, что злодей, вероятно, пришел со стороны фермы Фоксвуд.

— Больше никаких проволочек! — выкрикнул Наполеон, изучив следы. — Надо приниматься за работу. С этого утра мы начнем отстраивать мельницу и закончим ее за зиму, невзирая на погоду. Мы покажем этому жалкому предателю, что он так легко не уничтожит нашу работу. Запомните, товарищи: мы не должны менять планы — мы выполним их день в день. Вперед, товарищи! Да здравствует ветряная мельница! Да здравствует Скотный двор!

Глава 7

Зима выдалась суровой. Бури сменились слякотью и снегом, а затем ударили морозы, не отступавшие до февраля. Животные трудились на пределе сил, прекрасно понимая, что все взгляды направлены на них, и если мельница не будет построена вовремя, люди-завистники начнут злорадствовать.

Люди из вредности отказывались верить, что мельницу уничтожил Снежок, и говорили, что она рухнула потому, что стены сложили слишком тонкими. Животные знали, что дело не в этом. Но все же было решено возводить стены шириной в три фута, а не в полтора, как прежде, что потребовало собрать вдвое больше камней. Карьер долгое время стоял, занесенный влажным снегом, и пришлось ждать. Затем настала сухая, морозная погода, и работа стала продвигаться, но так тяжело, что животные трудились без прежнего воодушевления. Они все время мерзли и почти всегда недоедали. Только Боец с Кашкой никогда не унывали. Визгун красноречиво расписывал животным радости и достоинство труда, но их куда больше вдохновлял могучий Боец и его неизменный клич: «Буду больше работать».

В январе стало не хватать кормов. Порции зерна резко сократили, но было объявлено, что начнут давать больше картошки. Однако выяснилось, что урожай картошки по большей части промерз в буртах, так как его вовремя не прикрыли. Картошка размякла и потемнела, приходилось выискивать съедобные клубни. Случалось, что животные весь день не ели ничего, кроме мякины и кормовой свеклы. Казалось, им грозит голодная смерть.

Было жизненно важно скрыть это от внешнего мира. Люди, раззадоренные неудачей с мельницей, сочиняли новые небылицы о Скотном дворе. Опять пошел слух, что все животные дохнут от голода и болезней, постоянно грызутся, пожирают друг друга и своих детенышей. Наполеон прекрасно понимал, чем они рискуют, если выйдет наружу реальное положение дел с провизией, и решил задействовать мистера Клянчера, чтобы создать другое впечатление. Прежде животные избегали попадаться на глаза Клянчеру во время его визитов; теперь же отдельных особей, в основном овец, обучили невзначай замечать в его присутствии, что им увеличили порции. Кроме того, Наполеон велел заполнить почти пустые сусеки в житнице песком, а сверху присыпать остатками зерна и прочей провизии. Клянчера провели под благовидным предлогом по житнице и дали взглянуть на сусеки. Он купился и продолжил убеждать людей, что с провизией на Скотном дворе полный порядок.

Тем не менее к концу января стало очевидно, что необходимо где-то раздобыть еще зерна. Наполеон теперь редко показывался из хозяйского дома, а возле каждой двери посадил свирепых собак. Если же он выходил, то с большой помпой и в сопровождении шести псов, не отходивших от него ни на шаг и рычавших на всякого, кто к нему приближался. Он и на воскресных Сходках стал появляться все реже, а приказы передавал через кого-нибудь из подсвинков, обычно через Визгуна.

На очередной Сходке Визгун объявил курам, как раз собравшимся нестись, что они должны сдать яйца. Наполеон через Клянчера договорился о продаже четырехсот яиц в неделю. На вырученные деньги они купят достаточно зерна и провизии, чтобы ферма продержалась до лета, а там всем станет легче.

Услышав такое, куры подняли галдеж. Пусть их уже предупреждали, что от них может потребоваться подобная жертва, но они до конца не верили, что до этого действительно дойдет. Они как раз готовились высиживать цыплят в преддверии весны и стали возражать, что забирать у них яйца именно сейчас — это убийство. Впервые после изгнания Джонса возникла опасность нового восстания. Куры во главе с тремя молодками, черными минорками, оказали решительный отпор Наполеону. Они придумали взлетать на балки и нестись прямо оттуда, чтобы яйца разбивались об пол. Ответ Наполеона был скор и беспощаден. Он приказал не кормить кур, а любое животное, которое даст им хоть одно зерно, карать смертью. За выполнением приказа следили собаки. Пять дней куры держались, затем сдались и начали нестись где положено. Девять кур между тем сдохли. Их закопали в саду, а причиной смерти назвали кокцидиоз. Клянчер ничего об этом не узнал, и яйца исправно продавались бакалейщику, приезжавшему на ферму раз в неделю.

За все это время никто не видел Снежка. Ходили слухи, что он скрывается на одной из соседних ферм — в Фоксвуде или Пинчфилде. Наполеон успел несколько наладить отношения с фермерами. Оказалось, что на Скотном дворе лежит штабель леса, сложенный десять лет назад, когда расчищали буковую рощу. Бревна хорошенько вылежались, и Клянчер посоветовал Наполеону продать их; и мистер Пилкингтон, и мистер Фредерик готовы были с радостью их приобрести. Наполеон колебался, не зная, кого из них предпочесть. Животные заметили, что как только он был готов заключить договор с Фредериком, объявлялось, что Снежок скрывается в Фоксвуде, а когда он склонялся в пользу Пилкингтона, утверждалось, что Снежок замечен в Пинчфилде.

Внезапно в начале весны открылось тревожное обстоятельство. Снежок тайно проникал на ферму по ночам! Животные так разволновались, что с трудом засыпали у себя в стойлах. Говорили, что каждую ночь он приползает под покровом темноты и учиняет всевозможное вредительство. Он крал зерно, опрокидывал подойники, разбивал яйца, топтал посевы, объедал кору с фруктовых деревьев. Как только что-то шло не так, виноватым оказывался Снежок. Разбивалось ли окно, засорялась ли канава — кто-нибудь непременно говорил, что это Снежок поработал ночью, а когда потерялся ключ от житницы, вся ферма уверилась, что Снежок бросил его в колодец. Как ни странно, все продолжали верить в это, даже когда несчастный ключ нашелся под мешком муки. Коровы заявляли в один голос, что к ним в стойло заползал Снежок и выдаивал их во сне. Про крыс, от которых не стало житья той зимой, также говорили, что они действуют по указке Снежка.

Наполеон объявил, что нужно досконально расследовать деятельность Снежка. Он внимательно обошел со своими верными псами все постройки на ферме, а за ними следовали на почтительном расстоянии остальные животные. Через каждые несколько шагов Наполеон останавливался и приникал к земле, выискивая следы злодея, которые, по его словам, он нюхом чуял. Он обнюхал все углы в амбаре, коровнике, курятниках, в огороде — и почти везде нашел следы Снежка. Он прикладывал рыло к земле, два-три раза глубоко втягивал воздух и восклицал страшным голосом: «Снежок! Он здесь был! Я ясно его чую!» И при слове «Снежок» все собаки заходились кровожадным лаем, скаля зубы.

Животные порядком перепугались. Снежок начал представляться им каким-то незримым лиходеем, летающим по воздуху и грозящим всяческими бедами. Вечером Визгун созвал животных и сказал с озабоченным видом, что у него для них важные новости.

— Товарищи! — выкрикнул Визгун, нервозно приплясывая. — Обнаружилось самое ужасное злодейство. Снежок продался Фредерику с фермы Пинчфилд, который вовсю готовится напасть на нас, чтобы отобрать хозяйство! Снежок будет при нем проводником, когда начнется нападение. Но это не самое страшное. Мы-то думали, что мятеж Снежка был вызван лишь его нездоровыми амбициями. Но мы ошибались, товарищи. Знаете, в чем подлинная причина? Он изначально был в сговоре с Джонсом! Он все время был его тайным агентом. Все это следует из оставшихся после него документов, которые мы только обнаружили. Я считаю, это многое объясняет, товарищи. Разве мы сами не видели, как он пытался — к счастью, безуспешно — привести нас к поражению и разгрому в Битве при коровнике?

Животные остолбенели. Перед таким коварством померкло даже разрушение мельницы. Но осмыслить это удалось им не сразу. Все они помнили, или так им казалось, как Снежок храбро сражался в Битве при коровнике, как он сплачивал и подбадривал их на каждом шагу, как не дрогнул, когда дробь ободрала ему спину, и бросился на Джонса. На первый взгляд это слабо вязалось с его преданностью Джонсу. Даже Боец, который редко в чем-то сомневался, был озадачен. Он лег, подоткнул под себя копыта, закрыл глаза, поднатужился и собрался с мыслями.

— Не верю я в это, — сказал он. — Снежок храбро дрался в Битве при коровнике. Я сам видел. Разве мы не дали ему сразу «Скота-Героя I степени»?

— Это была наша ошибка, товарищи. Зато теперь мы знаем — это все записано в найденных секретных документах — на самом деле он пытался привести нас к гибели.

— Но он был ранен, — возразил Боец. — Мы все видели, что он весь в крови.

— Это было прописано в договоре! — выкрикнул Визгун. — Дробь Джонса только оцарапала его. Я мог бы показать вам, умей вы читать, — он сам об этом пишет. Уговор был такой, что в критический момент Снежок даст сигнал к отступлению и оставит поле врагу. И у него почти получилось — скажу даже, товарищи, получилось бы, если бы не наш доблестный Вождь, товарищ Наполеон. Разве вы не помните: едва Джонс со своими людьми вошли во двор, Снежок тут же обратился в бегство и увлек за собой многих из вас? А помните ли вы, что в тот же миг, когда всех охватила паника и поражение казалось неминуемым, товарищ Наполеон выскочил с криком: «Смерть человечеству!» — и впился зубами Джонсу в ногу? Уж ЭТО вы, товарищи, помните? — воскликнул Визгун, пританцовывая.

Теперь, когда Визгун все так наглядно описал, животные как будто это вспомнили. Во всяком случае, они припоминали, как в критический момент битвы Снежок бросился бежать. Но Бойцу все еще было не по себе.

— Не верю, что Снежок с самого начала был предателем, — сказал он, наконец. — Что было потом — это другое. Но я верю, что в Битве при коровнике он был добрым товарищем.

— Наш Вождь, товарищ Наполеон, — заявил Визгун, тщательно выговаривая каждое слово, — установил категорически — категорически, товарищи! — что Снежок изначально работал агентом Джонса. Да, еще задолго до Восстания.

— Ну, тогда другое дело! — сказал Боец. — Раз так сказал товарищ Наполеон, значит, так оно и есть.

— Вот так-то лучше, товарищ! — воскликнул Визгун, но животные заметили, как злобно его глазки сверкнули в сторону Бойца; затем он собрался уходить, но остановился и добавил со значением: — Предупреждаю каждое животное на этой ферме — смотреть в оба. Ибо у нас есть причина считать, что в эти самые минуты среди нас рыщут агенты Снежка!

Через четыре дня после полудня Наполеон приказал всем животным собраться во дворе. Когда все появились, из дома показался Наполеон с обеими медалями (ибо недавно он присвоил себе «Скота-Героя I степени» и «Скота-Героя II степени»), в компании девяти здоровых собачищ, которые вились вокруг него и так рычали, что у всех животных пробегал холодок по спине. Каждый съежился, кто где стоял, словно предчувствуя нечто ужасное.

Наполеон сурово обвел взглядом собравшихся и вдруг пронзительно взвизгнул. Тут же собаки метнулись, схватили четырех подсвинков за уши и подтащили их, скуливших от боли и страха, к ногам Наполеона. Рваные уши кровоточили, и псы, почуяв кровь, словно бы взбесились. Ко всеобщему удивлению, трое собак набросились на Бойца. Тот не мешкая поднял мощное копыто и припечатал одного прыгнувшего пса к земле. Собака взмолилась о пощаде, а две другие отбежали, поджав хвосты. Боец взглянул на Наполеона, спрашивая, раздавить ему пса или отпустить. Наполеон, похоже, поборол минутное замешательство и строго приказал отпустить собаку. Получив свободу, она заковыляла прочь, поскуливая.

Суматоха ненадолго улеглась. Четверо подсвинков дрожали с самым виноватым видом, ожидая своей участи. Наполеон велел им признаться в своих преступлениях. Это были те самые подсвинки, которые возражали против отмены воскресных Сходок. Они как по писаному признались, что тайно поддерживали связь со Снежком с тех самых пор, как его изгнали, что они вместе разрушили мельницу и заключили с ним соглашение о передаче Скотного двора мистеру Фредерику. И добавили: Снежок лично рассказывал им, что был тайным агентом Джонса многие годы. Едва они закончили признания, собаки разорвали им глотки, и Наполеон страшным голосом спросил животных, есть ли кому еще в чем признаться?

Три курицы, зачинщицы яичного бунта, вышли и доложили, что Снежок приходил к ним во сне и внушал противиться приказам Наполеона. Куриц тоже растерзали. Затем вышел гусь и признался, что в прошлом году на сборе урожая припрятал шесть кукурузных початков и съел ночью. Затем одна овца покаялась, что помочилась на водопое — это Снежок подстрекал ее, — и еще две овцы рассказали, что извели старого барана, преданного поборника Наполеона, загоняв его вокруг костра, когда того мучил кашель. Всех их тоже прикончили на месте. Признания чередовались с казнями, и вскоре у ног Наполеона набралась гора трупов, а в воздухе сгустился запах крови — впервые после изгнания Джонса.

Когда все кончилось, уцелевшие животные кроме свиней и собак побрели все вместе со двора. Они дрожали от страха и отчаяния. Они не знали, что потрясло их больше: предательство животных, которые вступили в сговор со Снежком, или жестокая расплата, которая их настигла. В прежние дни нередко случались кровопролития не лучше этого, но учинять такое между собой казалось животным несравненно ужасней. С тех пор, как Джонс покинул ферму, никакое животное не убивало себе подобных до этого самого дня. Даже крыс не трогали. Животные поднялись на пригорок к недостроенной мельнице и сбились в кучу, словно пытаясь согреться, — Кашка, Мюриел, Бенджамин, коровы, овцы и все гуси с курами — все были здесь, не считая кошки, которая куда-то делась ровно перед тем, как Наполеон приказал всем собраться. Животные лежали молча. Один Боец стоял. Он переминался с ноги на ногу, взмахивал длинным черным хвостом и коротко ржал в недоумении. Наконец, он сказал:

— Не понимаю. Никогда бы не поверил, что на нашей ферме может случиться такое. Должно быть, в нас какой-то изъян. Я вижу только одно решение: больше работать. Отныне я буду вставать по утрам на час раньше.

И он удалился своей грузной поступью в сторону карьера. Там он наполнил две телеги камнями и привез их одну за другой к ветряной мельнице, прежде чем наступила ночь.

Животные жались к Кашке и молчали. С пригорка, на котором они лежали, открывался широкий вид. Они видели почти весь Скотный двор: длинный выгон, тянущийся до большой дороги, луг, рощу, пруд, вспаханные поля, где зеленели густые всходы пшеницы, и красные крыши фермерских строений с дымом, курившимся над трубами. Стоял погожий весенний вечер. Лучи заходящего солнца золотили траву и живые изгороди с надувшимися почками. Никогда еще ферма — и ведь это была их ферма, вся до последнего дюйма — не казалась животным такой желанной. Кашка глянула на склон холма, и глаза ее заволокло слезами. Она думала и не знала, как выразить словами, что они совсем не к этому стремились годы назад, когда отважились бросить вызов человеческому роду. В ту первую ночь, когда старый Мажор призвал их к Восстанию, они и помыслить не могли о подобной кровавой расправе. Если ей и рисовались картины будущего, то это было общество, в котором животные равны, не испытывают голода и принуждения, работают по своим способностям, а сильные защищают слабых, как сама она защищала отбившихся утят в амбаре, когда Мажор произносил свою речь. А вместо этого — она не понимала почему — они пришли к тому, что все боятся раскрыть рот, повсюду рыщут свирепые собаки, твои товарищи признаются в ужасных преступлениях, и их рвут на куски у тебя на глазах. Она не помышляла о восстании или неповиновении. Она понимала, что даже сейчас им живется лучше, чем при Джонсе, и что самое важное — не дать вернуться людям. Что бы ни случилось, она останется верна общему делу, будет упорно трудиться, выполнять приказы и идти за Наполеоном. И все же не к этому животные стремились, не ради этого рвали жилы. Не ради этого строили мельницу и шли под пули Джонса. Такие мысли одолевали Кашку, хоть она и не могла выразить их в словах.

Наконец, отчаявшись найти нужные выражения, она решила излить душу в песне и затянула «Зверей Англии». Другие животные подхватили песню и пропели ее три раза — очень слаженно, но так протяжно и печально, как никогда еще не пели.

Едва они завершили песню в третий раз, как к ним приблизился Визгун с двумя собаками, и вид его намекал, что у него серьезный разговор. Он объявил, что особым указом товарища Наполеона «Звери Англии» упраздняются. Отныне петь это запрещено.

Животные оторопели.

— Почему? — воскликнула Мюриел.

— В ней больше нет нужды, — сказал Визгун строго. — «Звери Англии» были песней Восстания. Но Восстание уже свершилось. Последним его актом стала сегодняшняя казнь предателей. Враг, как внешний, так и внутренний, побежден. В «Зверях Англии» мы выражали нашу мечту о лучшем грядущем обществе. Но теперь такое общество построено. Очевидно, эта песня устарела.

Как бы ни были животные напуганы, наверняка кто-то из них выразил бы недовольство, но тут овцы заблеяли свое «четыре ноги — хорошо, две — плохо» и не смолкали несколько минут, тем самым решив исход разговора.

Вот так «Звери Англии» канули в Лету. Вместо нее поэт Мизинец сочинил другую песню, которая начиналась словами:

Мой Скотный двор, мой Скотный двор,

Тот, кто вредит тебе, снищет позор!

И ее пели каждое воскресенье по утрам после поднятия флага. Но почему-то ни слова, ни мотив этой песни не вызывали у животных такого подъема чувств, как «Звери Англии».

Глава 8

Через несколько дней, когда животные отошли от ужаса, вызванного казнями, кто-то вспомнил — или вроде как вспомнил, — что Шестая Заповедь гласит: «Животное да не убьет другое животное». И пусть никто не говорил об этом при свиньях и собаках, все чувствовали, что недавние убийства никак с заповедью не вяжутся. Кашка попросила Бенджамина прочитать ей Шестую Заповедь, но Бенджамин, как обычно, сказал, что не хочет ввязываться в такие дела, и тогда она обратилась к Мюриел. Вот что гласила Заповедь, прочитанная Мюриел: «Животное да не убьет другое животное без причины». Каким-то образом последние два слова выветрились из памяти животных. Но они убедились, что Заповедь не нарушали; в самом деле, для убийства изменников, вступивших в сговор со Снежком, причина была еще какая.

Весь год животные трудились даже больше, чем в предыдущий. Стоило огромных усилий заново отстроить ветряную мельницу со стенами вдвое толще прежних и закончить все к намеченному сроку, не считая обычной работы по хозяйству. Животным временами казалось, что они работают больше часов в день, чем при Джонсе, и питаются не лучше. По воскресеньям утром Визгун зачитывал им длинный свиток, прижав его копытом, где в цифрах доказывалось, что производство всех видов кормов возросло на двести, триста, пятьсот процентов. Животные не видели причин не верить ему, особенно учитывая, что они уже не очень ясно помнили, какой была жизнь до Восстания. Но бывали дни, когда им хотелось, чтобы их кормили чем-то посущественнее цифр.

Все приказы теперь объявлял Визгун или еще кто-нибудь из подсвинков. Наполеон появлялся на публике не чаще пары раз в месяц. При этом его сопровождала не только собачья свита, но и черный петух, который шагал перед ним на манер глашатая и предварял его речь зычным «кукареку». Поговаривали, что даже в хозяйском доме Наполеон живет отдельно от остальных. Питался он тоже отдельно — ему прислуживали две собаки — и ел с фарфорового сервиза, который при Джонсе стоял в серванте в гостиной. Также объявили, что день рождения Наполеона причислен к памятным датам наравне с годовщинами Восстания и Битвы при коровнике, и его также полагается отмечать ружейным залпом.

Наполеона теперь называли не просто по имени, а только официально: «наш Вождь, товарищ Наполеон», и свиньям нравилось одаривать его такими титулами, как Отец животных всего мира, Гроза рода человеческого, Мудрый пастырь, Лучший друг утят и т. п. Визгун не мог сдержать слез, превознося в своих речах мудрость Наполеона, его добросердечие и глубокую любовь ко всем животным, даже — и в особенности — к животным угнетенным, продолжавшим жить в невежестве и рабстве на других фермах. Стало обычным делом приписывать Наполеону любое достижение и удачу. Часто можно было слышать, как курица говорит товарке: «Под руководством нашего Вождя, товарища Наполеона, я сумела снести пять яиц за шесть дней»; или как пара коров на водопое хвалят вкусную воду, приговаривая: «До чего же превосходная вода, спасибо руководству товарища Наполеона!» Чувства жителей Скотного двора к своему Вождю были выражены в стихотворении Мизинца, озаглавленном «Товарищ Наполеон»:

Ты, друг безотчих!

Ты, источник отрады!

Владыка ведра помоев!

Как душа моя рада

И горит огнем, когда твои очи,

Властны, покоя полны,

Мне светят солнцем средь тьмы,

Товарищ Наполеон!

Ты, дарователь блага,

Что милей всего твоим чадам —

Дважды в день их брюхо набито,

Есть солома, чтоб спать на ней сыто,

Каждой твари, мелкой, большой ли,

Мирный сон в своем стойле,

Пока бдит над ними он,

Товарищ Наполеон!

Вот мой первенец, что мне дорог,

Хоть он еще мал, и не боров,

Лишь со скалку или бутыль,

Но его идеал — это ты,

Его жизнь и судьба — твои,

И звучит его первый визг:

«Товарищ Наполеон».

Наполеон стихотворение одобрил и повелел записать его на другом торце амбара подобно Семи Заповедям. Над стихотворением Визгун изобразил белой краской портрет Наполеона в профиль.

Тем временем при посредстве мистера Клянчера Наполеон вступил в запутанные переговоры с Фредериком и Пилкингтоном. Бревна все еще ждали покупателя. Из них двоих Фредерик проявлял больше нетерпения, но не давал подобающей стоимости. В то же время опять пошли слухи, что Фредерик со своими людьми думает напасть на Скотный двор и разрушить мельницу, вызывавшую в нем дикую зависть. Про Снежка поговаривали, что он все так же скрывается в Пинчфилде. В разгар лета животных взбудоражило известие, что три курицы добровольно признались в заговоре под влиянием Снежка с целью убить Наполеона. Их тут же казнили и предприняли новые меры для охраны Вождя. Отрядили четырех собак сторожить по ночам его кровать — по одной на каждом углу — и назначили подсвинка по имени Синяк пробовать всю еду Наполеона, чтобы убедиться, что она не отравлена.

Примерно в то же время объявили, что Наполеон распорядился продать бревна мистеру Пилкингтону; кроме того, он собирался заключить договор на обмен некоторыми товарами между Скотным двором и Фоксвудом. Отношения между Наполеоном и Пилкингтоном, хотя осуществлялись они только через Клянчера, стали почти дружескими. Животные не доверяли Пилкингтону, как и всякому человеку, но он не вызывал у них такой неприязни, как Фредерик, которого они боялись и ненавидели. Чем ближе дело шло к осени и завершению строительства мельницы, тем упорней делались слухи о грозящем Скотному двору вероломном нападении. Говорили, что Фредерик вознамерился пойти на них с двадцатью людьми, и у каждого — ружье в руках. Якобы он уже подкупил магистрат и полицию, так что завладей он купчей на Скотный двор, никто не сказал бы ему и слова поперек. Кроме того, из Пинчфилда долетали ужасные истории, как Фредерик измывается над своей скотиной. Он забил до смерти старую клячу, морил голодом коров, заживо сжег собаку в печи, а по вечерам забавы ради стравливал петухов, привязав им к шпорам обломки лезвий. Кровь животных вскипала от ярости, когда они слышали, что творилось с их товарищами, и иногда они рвались всем скопом напасть на Пинчфилд, чтобы прогнать людей и освободить животных. Но Визгун советовал набраться терпения и довериться чутью товарища Наполеона.

Так или иначе, все гневались на Фредерика. Однажды воскресным утром в амбар вошел Наполеон и объяснил, что он никогда и думать не думал продавать бревна Фредерику; он сказал, что считает ниже своего достоинства вести дела с подобными мерзавцами. Голубям, которых все еще посылали возвещать Восстание, запретили приземляться в Фоксвуде, а лозунг «Смерть человечеству» сменили на «Смерть Фредерику». На исходе лета вскрылось очередное злодеяние Снежка. В пшенице выросло полно сорняков, и выяснилось, что это Снежок наведывался на ферму по ночам и подмешивал к хорошим зернам сорные семена. Молодой гусак, вовлеченный в этот заговор, признал вину перед Визгуном и тут же покончил с собой, проглотив ядовитые ягоды паслена. Также животным сообщили, что Снежок никогда — хотя многие так считали — не награждался медалью «Скот-Герой I степени». Это был не более чем слух, который распустил сам Снежок вскоре после Битвы при коровнике. Его не только не наградили, но и отчитали за проявленную в бою трусость. И снова некоторые животные пришли в замешательство, но Визгун поспешил заверить их, что память — штука ненадежная.

Осенью ценой грандиозных, изнурительных трудов — ведь уборку урожая никто не отменял — мельница была построена. Оставалось еще установить оборудование, и Клянчер вел переговоры о его покупке, но само здание было готово. Вопреки всем трудностям, несмотря на отсутствие опыта, примитивные инструменты, суровую зиму и коварство Снежка, работа завершилась в срок — день в день! Измотанные, но гордые животные водили хороводы вокруг чудесного плода своих трудов, казавшегося им даже прекрасней первой мельницы. Тем более что и стены теперь были в два раза толще. Ничто кроме взрывчатки не сможет их обрушить! Когда же они думали, каких трудов им это стоило, какие сложности они преодолели и какие колоссальные перемены наступят в их жизни, как только замашут крылья мельницы и заработают генераторы — когда они представляли все это, усталость отступала, и они пускались в пляс вокруг мельницы с криками ликования. Сам Наполеон в сопровождении собак и петуха осмотрел готовое здание; он лично поздравил животных с их достижением и объявил, что присваивает мельнице свое имя.

Через два дня животных созвали на внеочередную Сходку в амбар. Повергнув всех в шок, Наполеон объявил, что продал бревна Фредерику. Завтра приедут его фургоны и начнут перевозку. Все это время, пока Наполеон для отвода глаз дружил с Пилкингтоном, он вел тайные переговоры с Фредериком.

Все отношения с Фоксвудом прекратились; Пилкингтону послали оскорбительную ноту. Голубям велели избегать ферму Пинчфилд и поменять лозунг «Смерть Фредерику» на «Смерть Пилкингтону». Кроме того, Наполеон заверил животных, что слухи о скором нападении на Скотный двор совершенно ложны, а россказни о жестокости Фредерика к своим животным сильно раздуты. Все эти сплетни, по всей вероятности, распространял Снежок со своими агентами. Теперь выходило, что Снежок скрывается вовсе не в Пинчфилде, даже никогда там не бывал; он жил — и притом, как поговаривали, припеваючи — в Фоксвуде, поскольку давно уже продался Пилкингтону.

Свиньи визжали от восторга, превознося чутье Наполеона. Задружившись для вида с Пилкингтоном, он вынудил Фредерика дать за бревна на двенадцать фунтов больше. Но непревзойденная прозорливость Наполеона, по словам Визгуна, заключалась в том, что он не доверял никому, даже Фредерику. Фредерик хотел расплатиться за бревна чеком, который представлял собой обычную бумажку с обещанием выплатить указанную сумму. Но Наполеон был не промах. Он потребовал оплату настоящими пятифунтовыми банкнотами, причем не после доставки бревен, а до нее. И Фредерик уже заплатил, так что на эти деньги они смогут купить оборудование для мельницы.

Между тем бревна спешно увозили. Когда исчезло последнее, животных снова созвали в амбар на внеочередное собрание, дабы полюбоваться на банкноты Фредерика. Нацепив две медали и блаженно улыбаясь, Наполеон возлежал на застеленном соломой помосте, а рядом на фарфоровом блюде из хозяйского дома высилась аккуратная пачка денег. Животные медленно тянулись гуськом мимо помоста и смотрели во все глаза. А Боец опустил морду и понюхал банкноты, зашуршавшие от его дыхания.

Три дня спустя случился жуткий переполох. Бледный как смерть Клянчер примчался на велосипеде, бросил его во дворе и побежал в хозяйский дом. Через минуту из комнаты Наполеона раздался сдавленный рев ярости. Новость разлетелась по ферме точно лесной пожар. Банкноты оказались фальшивкой! Фредерик получил бревна задаром!

Наполеон тут же созвал животных и страшным голосом вынес Фредерику смертный приговор. Когда его поймают, сказал он, его сварят заживо. И сразу предупредил животных, что после такого вероломства надо готовиться к худшему. В любой миг Фредерик со своими людьми может устроить давно задуманное нападение. На всех подходах к ферме расставили часовых. Кроме того, отправили четырех голубей с миролюбивым посланием в Фоксвуд, надеясь тем самым восстановить добрые отношения с Пилкингтоном.

Следующим утром на Скотный двор напали. Животные завтракали, когда примчались дозорные и доложили, что Фредерик с соратниками уже вошел в бревенчатые ворота. Животные храбро бросились навстречу врагу, но на этот раз победа досталась им не так легко, как в Битве при коровнике. На них шли пятнадцать человек, почти каждый второй с ружьем. Приблизившись ярдов на пятьдесят, они открыли огонь. Животные не выдержали ужасного грохота и жгучего града дроби и быстро отступили, как ни подбадривали их Наполеон и Боец. Некоторые были ранены. Попрятавшись по надворным постройкам, они осторожно выглядывали сквозь щели и дыры в досках. Все пастбище, а с ним и мельница, оказалось в руках врага. Даже Наполеон, похоже, растерялся. Он молча ходил взад-вперед, подергивая напряженным хвостом и тоскливо посматривая в сторону Фоксвуда. Если бы Пилкингтон со своими людьми пришли им на помощь, они могли бы отбиться. Но тут прилетели четыре голубя с ответной запиской от Пилкингтона. В ней карандашом было накорябано: «Так вам и надо».

Тем временем Фредерик со своими людьми подошли к мельнице. Животные, наблюдавшие за ними, возмущенно заголосили. Два человека достали лом и кувалду. Они собирались снести мельницу.

— Невозможно! — выкрикнул Наполеон. — Мы построили стены слишком толстые, чтобы их сломать. Им не снести ее и за неделю. Мужайтесь, товарищи!

Но Бенджамин не сводил глаз с людей. Двое с кувалдой и ломом пробивали дыру у основания мельницы. Бенджамин медленно и с легкой усмешкой покачивал своей длинной мордой.

— Так я и думал, — сказал он. — Не видите, что они делают? Сейчас насыпят туда пороху.

Животные ждали, охваченные ужасом. Теперь они тем более не смели высунуть носа из укрытий. Через несколько минут люди бросились врассыпную от мельницы. Затем раздался оглушительный грохот. Голуби вспорхнули в воздух, и все животные кроме Наполеона распластались на брюхе, укрыв морды. Когда они встали на ноги, на месте мельницы висело большущее облако черного дыма. Ветер медленно унес его. Мельницы больше не было!

При виде этого мужество вернулось к животным. Гнев на такое гнусное злодеяние пересилил страх и отчаяние, которые владели ими минуту назад. Они издали яростный клич и, не дожидаясь приказа, бросились все, как один, на врага. На этот раз они не чувствовали жгучей дроби, градом осыпавшей их. Это был бой не на жизнь, а на смерть. Люди без конца палили из ружей, а когда животные приблизились, начали лупить их палками и подкованными сапогами. Почти все животные получили ранения, а корова, три овцы и два гуся были убиты наповал. Даже Наполеону, который отдавал команды с тыла, срезало дробью кончик хвоста. Но и людям досталось. Троим Боец проломил череп копытами, четвертому корова вспорола рогом живот, а еще с одного Джесси с Ромашкой едва не стащили штаны, порванные на лоскуты. Когда же девять собак из личной охраны Наполеона, которым он приказал обойти людей с фланга за изгородью, бросились на них со свирепым лаем, людей охватила паника. Они поняли, что рискуют попасть в окружение. Фредерик прокричал им уносить ноги, пока не поздно, и в следующий миг трусливый враг обратился в бегство. Животные гнали людей до края поля и успели раз-другой наподдать им, пока те продирались через терновую изгородь.

Животные победили, но истекали кровью и еле держались на ногах. Они медленно побрели назад на ферму. При виде разбросанных по полю мертвых товарищей у них ручьем лились слезы. Ненадолго они задержались в скорбном молчании рядом с тем местом, где стояла мельница. Да, ее больше не было — от их трудов почти ничего не осталось! Даже фундамент разворотило. В прошлый раз, когда они отстраивали мельницу, животные могли использовать те же камни, но теперь и они исчезли. Их разбросало взрывом на сотни ярдов. Словно бы мельницы никогда не существовало.

На подходе к ферме к ним подскочил Визгун, который почему-то не участвовал в бою; он весь сиял и вертел хвостиком. И животные услышали со стороны подворья размеренную пальбу из ружья.

— В честь чего палят? — спросил Боец.

— В честь нашей победы! — воскликнул Визгун.

— Какой победы? — удивился Боец.

Колени у него были содраны до крови, он лишился подковы и расколол копыто, а в задней ноге засел заряд дроби.

— Какой победы, товарищ? Разве мы не прогнали врага с нашей земли — священной земли Скотного двора?

— Но они уничтожили мельницу. А мы два года над ней трудились!

— Ну и что? Построим еще. Захотим, так возведем хоть шесть мельниц. Ты не ценишь, товарищ, какое большое дело мы сделали. Враг оккупировал эту самую землю, на которой мы стоим. Но мы, спасибо руководству товарища Наполеона, отвоевали каждый ее дюйм!

— Значит, мы отвоевали то, что и так было нашим, — сказал Боец.

— Это наша победа, — подытожил Визгун.

Они доковыляли до двора. Дробины, засевшие в ноге Бойца, причиняли жгучую боль. Он подумал, какой тяжкий труд ему предстоит на строительстве новой мельницы, мысленно примеряясь к нему. И впервые осознал, что ему уже одиннадцать лет, и его могучие мускулы, возможно, не те, что прежде.

Но при виде реющего зеленого флага под грохот новых выстрелов — всего дали семь залпов — и с Наполеоном, который произнес речь со словами благодарности за проявленную храбрость, животные почувствовали, что они и вправду одержали великую победу. Павших в бою погребли с почестями. Боец и Кашка везли телегу, переделанную в дроги, а во главе процессии шел лично Наполеон. Целых два дня животные праздновали. Песни чередовались с речами и залпами, каждому животному даровали по яблоку, каждой птице — по две унции[15] зерна, а собакам — по три галеты. Было объявлено, что битва получит название Битвы при мельнице, и Наполеон учредил новый знак отличия, «Орден зеленого знамени», которым наградил себя. Во всеобщем ликовании никто уже не вспоминал про неудачу с банкнотами.

Несколько дней спустя свиньи наткнулись на ящик с виски в подвале хозяйского дома. При заселении они не обратили на него внимания. Тем вечером из дома слышалось громкое пение, в котором, ко всеобщему удивлению, различались обрывки «Зверей Англии». Около половины десятого Наполеон вышел с черного хода в шляпе-котелке мистера Джонса, обежал кругом двор и снова скрылся за дверью. Поутру дом был тих, как никогда. Свиньи не показывались. Только ближе к девяти из дома вышел Визгун, с трудом переставляя ноги, — вид у него был понурый, глаза мутные, хвост обвис — очевидно, он серьезно занемог. Он созвал животных и сказал, что должен сообщить им ужасное известие. Товарищ Наполеон был при смерти!

Животные горестно заголосили. У дверей хозяйского дома постелили солому, все ходили на цыпочках. Со слезами на глазах животные спрашивали друг друга, что же делать, если не станет Вождя. Пошел слух, что Снежок ухитрился-таки отравить Наполеона. В одиннадцать часов Визгун сделал новое заявление. Товарищ Наполеон издал торжественный указ — свое завещание животным: распитие спиртного должно караться смертью.

К вечеру, однако, Наполеону, по всей видимости, полегчало, а следующим утром Визгун смог сообщить, что тот идет на поправку. Вечером того дня Наполеон вернулся к работе, а еще через сутки стало известно, что он поручил Клянчеру купить в Уиллингдоне пособия по пивоваренному и винокуренному делу. Неделю спустя Наполеон приказал распахать загончик за садом, который ранее намеревался отвести под пастбище для ушедших на покой животных. Им объяснили, что пастбище вытоптано и нужен пересев; но вскоре выяснилось, что Наполеон решил засеять его ячменем.

Примерно в то же время произошел странный случай, озадачивший животных. Около полуночи во дворе раздался грохот, и все выскочили из хлева. В свете полной луны они увидели под торцевой стеной амбара, где были написаны Семь Заповедей, разломившуюся надвое стремянку. Рядом без сознания растянулся Визгун, там же валялись фонарь, кисть и разлитая банка белой краски. Визгуна поспешно окружили собаки и, едва он очухался, проводили в хозяйский дом. Всем животным было невдомек, что это значит, только старый Бенджамин покачал головой с понимающим видом, но ничего не сказал.

А через несколько дней, когда Мюриел перечитывала Семь Заповедей, она заметила новую деталь, выветрившуюся из памяти животных. Они-то думали, что Пятая Заповедь гласит: «Животное да не пьет спиртного», но там были еще два слова, которых они не помнили. Заповедь гласила: «Животное да не пьет спиртного сверх меры».

Глава 9

Расколотое копыто Бойца долго не заживало. Но когда начали строить мельницу, едва отпраздновав победу, Боец отказывался взять выходной хотя бы на день, считая делом чести скрывать боль. По вечерам он признавался одной Кашке, как сильно беспокоит его копыто. Кашка лечила его травяными компрессами, которые сама разжевывала, и вместе с Бенджамином уговаривала Бойца поберечь себя.

— Лошадиные легкие не вечны, — говорила она ему.

Но Боец ее не слушал. Он говорил, что главная его забота — убедиться в постройке ветряной мельницы, прежде чем уйти на покой.

В самом начале, когда на Скотном дворе принимали законы, пенсионный возраст распределили так: лошадям и свиньям — двенадцать лет, коровам — четырнадцать, собакам — девять, овцам — семь, а курам и гусям — пять. Пенсионное содержание обещали назначить щедрое, но определить его размер позже. До пенсии пока еще никто не дожил, но с некоторых пор этот вопрос обсуждался все чаще. Теперь, когда загончик за садом отвели под ячмень, пошли слухи, что престарелым животным отгородят под выгон угол большого пастбища. Говорили, что ежедневный паек лошадям составит пять фунтов зерна летом и пятнадцать фунтов[16] сена зимой, а по праздникам будут подкидывать морковку или яблоко. Бойцу должно было исполниться двенадцать в конце следующего лета.

Жизнь между тем была сурова. Зима выдалась такой же холодной, как и прошлая, а кормов оставалось меньше, чем прежде. Снова всем кроме свиней и собак урезали порции. Визгун объяснил, что чрезмерная уравниловка противоречила бы принципам анимализма. Так или иначе, ему ничего не стоило доказать другим животным, что в действительности они не испытывают недостатка в пище, даже если кому-то так кажется. На данное время, безусловно, необходимость требует пересмотра порций (Визгун всегда говорил «пересмотра» вместо «урезания»), но по сравнению с положением дел при Джонсе прогресс налицо. Зачитывая скороговоркой цифры, Визгун наглядно доказывал, что животные получают больше овса, больше сена, больше репы, чем получали при Джонсе, что работа у них легче, питьевая вода лучше, живут они дольше, молодняк мрет реже, солома в стойлах мягче, а блохи их кусают меньше. Животные верили каждому слову. Сказать по правде, они уже почти не помнили Джонса и его порядки. Они только знали, что жизнь у них трудная и нищая, они часто голодают и мерзнут, и если не спят, то обычно работают. Но в прежние дни, вне всяких сомнений, было еще хуже. Они охотно верили этому. К тому же тогда они были рабами, а теперь свободны — это самое главное, что не уставал подчеркивать Визгун.

На ферме прибавилось едоков. Осенью опоросились одна за другой четыре свиноматки, принеся тридцать одного поросенка. Поросята были пестрые, а поскольку других хряков, кроме Наполеона, на ферме не водилось, вопрос об отцовстве не возникал. Было объявлено, что в будущем в саду построят школу, когда удастся раздобыть кирпич и древесину. А пока Наполеон сам обучал поросят на кухне хозяйского дома. Когда же поросят выпускали играть в сад, им не разрешали якшаться с прочей мелюзгой. Примерно тогда же приняли новое правило: всякое животное, встретив на тропе свинью, должно посторониться; кроме того, любой свинье независимо от звания разрешили повязывать по воскресеньям на хвост зеленые ленты.

Год оказался довольно удачным, но денег по-прежнему не хватало. Нужно было покупать кирпичи, песок и известку для школы, не говоря уже о том, что требовалось откладывать деньги на оборудование для мельницы. Затем средства уходили на керосин и свечи для дома, на сахар для Наполеона (другим свиньям он запретил есть сахар, чтобы не толстели) и все обычные расходные материалы: инструменты, гвозди, веревки, уголь, проволоку, кровельное железо и собачьи галеты. Продали стог сена и часть урожая картошки, а договор на поставку яиц увеличился до шестисот в неделю, поэтому в тот год поголовье кур едва не уменьшилось. Порции корма, урезанные в декабре, еще больше сократили в феврале и вдобавок запретили фонари в стойлах для экономии керосина. Но свиньям, похоже, жилось неплохо, во всяком случае они грузнели. Как-то раз на исходе февраля от пивоварни за кухней, которая при Джонсе стояла без дела, повеяло по двору теплым, густым, аппетитным запахом, какого животные отродясь не нюхивали. Кто-то сказал, что это варят ячмень. Животные жадно втягивали воздух и гадали, не готовят ли им на ужин теплую бражку. Но бражки они не увидели, а в воскресенье объявили, что с этих пор весь ячмень пойдет одним свиньям. Поле за садом уже засеяли ячменем. Вскоре просочились сведения, что каждая свинья получает пинту пива в день, а Наполеон — полгаллона, которые подают в супнице из парадного сервиза.

Конечно, трудностей было немало, но они отчасти сглаживались тем, что жизнь животных обрела неведомую ранее возвышенность. Стало больше песен, больше речей, больше шествий. Наполеон распорядился, чтобы каждую неделю проводилось нечто под названием «стихийная демонстрация», дабы восславить борьбу и триумфы Скотного двора. В назначенное время животные оставляли работу и принимались маршировать походным строем вдоль границ фермы: впереди шли свиньи, за ними — лошади, затем коровы, овцы и птицы. По флангам двигались собаки, а впереди всех вышагивал Наполеонов черный петух. Боец с Кашкой всегда несли зеленое знамя с рисунком копыта и рога и надписью: «Да здравствует товарищ Наполеон!» Завершалась демонстрация чтением стихов, посвященных Наполеону, и речью Визгуна, который давал подробный отчет, насколько увеличилось производство кормов, а если имелся особый повод, то давали залп из ружья. Больше всех стихийные демонстрации полюбились овцам, и если кто-нибудь жаловался (а такое иногда случалось, когда поблизости не было ни свиней, ни собак), что они даром теряют время, стоя без дела на холоде, овцы всякий раз принимались блеять во всю глотку: «Четыре ноги — хорошо, две — плохо!» Но в целом животным демонстрации нравились. Им было приятно слышать, что они как-никак сами себе хозяева и работают исключительно ради собственного блага. Другими словами, все эти песни, шествия, речи Визгуна, ружейная пальба, кукареканье петуха и флаг, реющий на ветру, помогали забывать животным хотя бы на время, что в животе у них пусто.

В апреле Скотный двор провозгласили республикой, и понадобилось выбрать президента. Кандидат был один — Наполеон, избранный единогласно. В тот же день объявили, что обнаружены новые документы, раскрывающие дальнейшие подробности сотрудничества Снежка с Джонсом. Выяснилось, что Снежок не просто пытался обречь их на поражение в Битве при коровнике, как думали до этого животные, а открыто сражался на стороне Джонса. Более того, людей возглавлял не кто иной, как Снежок, который бросился в бой со словами: «Да здравствует человечество!» А раны на спине Снежка, которые припомнил кое-кто из животных, были оставлены зубами Наполеона.

В разгар лета неожиданно вернулся ворон Моисей, который отсутствовал несколько лет. Он ничуть не изменился, по-прежнему не работал и все так же рассказывал о Карамельной горе. Он вспархивал на пенек, хлопал черными крыльями и говорил часами, были бы слушатели.

— Вон там, товарищи, — вещал он, воздев в небо огромный клюв, — вон там, прямо за той темной тучей — там она, Карамельная гора, счастливый край, где нас, несчастных, ждет вечный отдых от трудов!

Он даже заявлял, что как-то раз взлетел повыше и увидел бескрайние поля клевера и изгороди, на которых растут льняной жмых и рафинад. Многие животные верили ему. Раз их текущая жизнь, рассуждали они, сплошь голод и труд, разве не должен где-то существовать лучший мир? А вот отношение свиней к Моисею понять было трудновато. Все они презрительно отмахивались от его рассказов о Карамельной горе, однако с фермы не гнали, не заставляли работать, да еще каждый день наливали по стаканчику пива.

Копыто у Бойца зажило, и он стал трудиться, как никогда. Правда, в тот год все животные вкалывали, как каторжные. Помимо основной работы по хозяйству и постройки мельницы, в марте начали возводить школу для поросят. Иногда работать на пустой желудок было невмоготу, но Боец никогда не давал себе поблажек. Глядя на него и слыша его твердый голос, никто бы не подумал, что силы у него уже не те. Только с виду он немного изменился; шкура у него уже не так лоснилась, а мощный круп как будто чуть усох. Другие говорили, что Бойцу станет лучше, когда весной вырастет молодая трава, но пришла весна, а Боец не поправлялся. Бывало, он втаскивал огромный валун по склону карьера с таким напряжением, что казалось, только сила воли держит его на ногах. Он проговаривал одними губами: «Буду больше работать»; на голос сил уже не было. Кашка и Бенджамин снова просили его поберечь здоровье, но он не обращал на них внимания. Близился его двенадцатый день рождения. Его волновало только одно — запасти побольше камней перед тем, как он выйдет на пенсию.

Однажды поздним летним вечером по ферме пронесся слух, что с Бойцом случилась беда. Он пошел в одиночку таскать камни к мельнице и не вернулся. Вскоре прилетели два голубя, и слух подтвердился:

— Боец упал! Он лежит на боку и не может встать!

Половина животных ринулась к пригорку, где строилась мельница. Там лежал Боец, зажатый оглоблями телеги. Он вытянул шею, не в силах даже поднять голову. Глаза его остекленели, бока были взмылены. Изо рта текла струйка крови. Кашка опустилась рядом на колени.

— Боец! — воскликнула она. — Ты как?

— Легкие сдали, — сказал Боец слабым голосом. — Неважно. Думаю, вы справитесь с мельницей без меня. Камней уже набралось порядочно. Все равно мне месяц до пенсии. Сказать по правде, я ее ждал. Может, заодно бы отпустили и Бенджамина, он же тоже состарился — мы бы вдвоем не скучали.

— Нам скорей нужна помощь, — сказала Кашка. — Бегите, кто-нибудь, скажите Визгуну.

Все животные бросились к хозяйскому дому и стали звать Визгуна. С Бойцом остались только Кашка и Бенджамин, который лег рядом и молча отгонял мух длинным хвостом. Примерно через четверть часа пришел Визгун, само сочувствие и участие. Он сказал, что товарищ Наполеон глубочайше опечален таким несчастьем, которое постигло одного из самых верных тружеников фермы, и взялся устроить перевозку Бойца в уиллингдонскую больницу. Животным стало как-то не по себе. Никто из них ни разу не покидал пределов фермы кроме Молли и Снежка, и им не нравилась мысль, что их больной товарищ попадет в руки людей. Однако Визгун легко убедил их, что лечение у ветеринара в Уиллингдоне лучше поможет Бойцу, чем домашние средства на ферме. Где-то через полчаса Бойцу немного полегчало, он с трудом встал на ноги и доковылял до своего стойла, куда Кашка с Бенджамином натащили побольше мягкой соломы.

Следующие два дня Боец не выходил из стойла. Свиньи выдали ему бутыль розового снадобья, найденную в аптечке в ванной комнате, и Кашка поила им Бойца дважды в день после еды. Вечерами она лежала у себя в стойле и разговаривала с ним, а Бенджамин отгонял мух. Боец говорил, что не жалеет о случившемся. Если его хорошенько подлечат, он протянет еще года три, а ему очень бы хотелось пожить спокойно на краю пастбища. У него впервые появилось бы время для учебы и развития ума. Он сказал, что намерен посвятить остаток жизни тому, чтобы выучить весь алфавит целиком.

Однако Бенджамин и Кашка могли находиться с Бойцом только после работы, а фургон приехал за ним среди дня. Все животные пропалывали в поле репу под надзором свиньи, когда вдруг заметили, что к ним от фермы несется, истошно крича, Бенджамин. Никогда еще они не видели его в таком возбуждении — да что там, никто еще не видел, чтобы он так бегал.

— Быстро, быстро! — завопил он. — Сейчас же! Бойца увозят!

Не отпросившись у свиньи, животные оставили работу и бросились на ферму. И точно — во дворе стоял большой закрытый фургон с надписью на боку, запряженный парой лошадей; на козлах сидел ушлый малый в котелке, надвинутом на глаза. А в стойле Бойца было пусто.

Животные обступили фургон.

— Пока, Боец! — кричали они хором. — Пока!

— Дурачье! Дурачье! — орал Бенджамин, мечась вокруг них и топоча копытцами. — Не видите, что написано сбоку фургона?

Животные смутились, и повисла тишина. Мюриел принялась вчитываться в надпись. Но Бенджамин оттолкнул ее и прочел при гробовом молчании:

— «Альфред Симмондс, забойщик и клеевар, Уиллингдон. Торгуем шкурами и костной мукой. Снабжаем псарни». Не понимаете, что это значит? Бойца увозят на живодерню!

Животные в ужасе заголосили. Тут же человек на козлах хлестнул лошадей, и фургон стремительно выехал со двора. За ним последовали все животные, крича что было силы. Первой бежала Кашка. Фургон стал набирать скорость. Кашка поднажала, но не смогла догнать фургон.

— Боец! — кричала она. — Боец! Боец! Боец!

И в этот миг в заднем окошке фургона показалась его морда с белой отметиной, словно он только всех услышал.

— Боец! — заходилась Кашка ужасным голосом. — Боец! Беги! Сейчас же! Тебя везут на смерть!

Все животные подхватили ее слова:

— Беги, Боец, беги!

Но фургон уже набирал скорость, удаляясь от них. Возможно, Боец не расслышал, что ему кричали. Но окошко почти сразу опустело, и загрохотали удары копыт. Боец пытался выбить дверь. Когда-то он мог бы разнести фургон в щепки несколькими мощными движениями. Но увы! Сила оставила его; вскоре удары копыт стали тише и прекратились. Животные начали в отчаянии просить об остановке двух лошадей, запряженных в фургон.

— Товарищи, товарищи! — кричали они. — Не увозите вашего брата на смерть!

Но тупая скотина по невежеству своему не поняла, в чем дело, и только припустила быстрее, прижав уши. Боец больше не показывался в окошке. Кто-то предложил — слишком поздно — обогнать фургон и запереть бревенчатые ворота; в следующий миг фургон миновал их и умчался по большой дороге. Больше Бойца никто не видел.

Три дня спустя Визгун сделал объявление, что Боец умер в уиллингдонской больнице, несмотря на всю мыслимую помощь, доступную лошадям. Также Визгун сказал, что был рядом с ним в последние часы.

— Никогда еще не видел столь трогательной сцены! — сказал Визгун, смахивая копытцем слезу. — Я был у его ложа до самого конца. Перед смертью он едва мог говорить и прошептал мне на ухо, что жалеет лишь об одном — что не увидит, как будет достроена мельница. «Вперед, товарищи! — прошептал он. — Вперед, во имя Восстания. Да здравствует Скотный двор! Да здравствует товарищ Наполеон! Наполеон всегда прав». Такими были его последние слова, товарищи.

Тут манера Визгуна внезапно изменилась. Он умолк на мгновение, и его глазки стрельнули туда-сюда с подозрением.

— Мне стало известно, — сказал он, — что при вывозе Бойца появился глупый и порочный слух. Кое-кто из животных заметил, что на фургоне, который за ним приехал, было написано «забойщик», и сделал поспешный вывод, что Бойца отдали живодерам. Просто не верится, до какой глупости можно дойти. Уж наверное, — выкрикнул он с возмущением, крутя хвостиком и мечась из стороны в сторону, — уж наверное вам известно, что возлюбленный наш Вождь, товарищ Наполеон, достоин лучшего мнения? А объяснение тут самое простое. Раньше фургон принадлежал живодеру, а когда его купил ветеринар, он не успел закрасить старое название. Вот откуда возникла эта ошибка.

Животные услышали Визгуна и испытали несказанное облегчение. А когда он вернулся к описанию Бойца на смертном ложе, не скупясь на красочные детали (как о нем заботились и какими дорогими лекарствами лечили — все это не колеблясь оплатил Наполеон), их последние сомнения рассеялись, и скорбь о смерти товарища смягчилась мыслью, что он умер счастливым.

На следующей воскресной Сходке появился сам Наполеон и произнес короткое надгробное слово Бойцу. Он сказал, что им не удалось получить останки их дорогого товарища, чтобы предать их земле на ферме, но он велел сплести большой венок из лавра, растущего в хозяйском саду, и отослать его на могилу Бойца. А через несколько дней свиньи намерены устроить поминки по Бойцу. В заключение своей речи Наполеон напомнил животным две любимые фразы Бойца: «Буду больше работать» и «Товарищ Наполеон всегда прав» — такие максимы, сказал он, следует взять за правило каждому животному.

В день поминок к хозяйскому дому подъехал бакалейный фургон из Уиллингдона и привез свиньям большой деревянный ящик. Тем вечером из дома слышалось разудалое пение, за которым, похоже, последовала жестокая перебранка и под конец около одиннадцати — грохот бьющегося стекла. На следующий день дом хранил тишину до полудня. Прошел слух, что свиньи откуда-то достали денег и купили еще ящик виски.

Глава 10

Прошли годы. Сезоны сменяли друг друга, обрывая недолгие жизни животных. Наступило время, когда не осталось уже никого, кто помнил бы прежние дни до Восстания, кроме Кашки, Бенджамина, ворона Моисея и еще нескольких свиней.

Мюриел умерла. Ромашка, Джесси и Ухват тоже скончались. Джонс, и тот дал дуба — в приюте для алкоголиков, вдали от здешних мест. Снежка никто больше не помнил. Бойца тоже забыли, кроме тех немногих, кто знал его лично. Престарелая Кашка располнела, суставы у нее не гнулись, а глаза то и дело слезились. Она уже два года как должна была выйти на пенсию, но продолжала работать, как и все. Разговоры о том, чтобы отгородить угол пастбища для пожилых животных, давно прекратились. Наполеон заматерел и весил десять с лишним пудов. Визгун до того разжирел, что с трудом открывал глаза. Только старый Бенджамин почти не изменился, разве что морда чуть поседела, а после смерти Бойца он стал еще более замкнутым и молчаливым.

Население фермы выросло, хотя и не так сильно, как животные некогда ожидали. Для многих родившихся после Восстания само это событие было не более чем туманным преданием, передаваемым изустно, а другие животные, которых купили и доставили издалека, и вовсе никогда не слышали о нем. На ферме теперь работало, не считая Кашки, три лошади — здоровые, крепкие кобылы, работящие товарки, но очень уж глупые. Ни одна из них не смогла осилить грамоту дальше буквы Б. Они верили всему, что слышали о Восстании, и всем положениям анимализма, особенно со слов Кашки, к которой относились почти как к матери; но едва ли они много осознавали.

Ферма теперь, можно сказать, процветала, хозяйство наладилось; животные даже прикупили два поля у мистера Пилкингтона. Ветряную мельницу, наконец, достроили, обзавелись молотилкой и стогометателем, и надворных построек добавилось. Клянчер купил себе дрожки. Однако электрический генератор на мельнице так и не поставили — на ней мололи зерно, что приносило немалые деньги. Животные теперь трудились на строительстве новой мельницы; говорили, что вот уж на ней непременно установят генератор. Но о тех роскошествах, которые когда-то им сулил Снежок — трехдневная рабочая неделя и стойла с электрическим освещением, горячей и холодной водой, — разговоров больше не велось. Наполеон заклеймил подобные идеи как противные духу анимализма. Истинное счастье, говорил он, состоит в упорном труде и скромной жизни.

Ферма каким-то образом богатела, чего нельзя было сказать о самих животных, кроме, разумеется, свиней и собак. Возможно, это отчасти объяснялось тем, что последних развелось слишком много. Не то чтобы они не трудились, однако работа их была весьма специфической. Они — Визгун не уставал это объяснять — занимались бесконечным надзором и организацией. Большая часть этой работы не была доступна пониманию других животных в их невежестве. Визгун, например, говорил им, что свиньи каждый день тратят уйму сил на таинственные занятия под названием «подшивки», «отчеты», «протоколы» и «докладные». Это были большие листы бумаги, которые требовалось плотно исписать, а как только они заканчивались, их сразу жгли в печке. Визгун объяснял, что это заключает в себе высочайшую важность для благополучия фермы. Однако ни свиньи, ни собаки накормить себя своим трудом не могли; а развелось их препорядочно, и аппетит у всех был отменный.

Что же касалось остальных, их жизнь, насколько они видели, была такой же, как и всегда. Они почти все время голодали, спали на соломе, пили из пруда, работали в поле; зимой они мерзли, летом страдали от мух. Иногда животные постарше ворошили смутные воспоминания, пытаясь понять, была ли жизнь в первые дни после Восстания, когда только прогнали Джонса, лучше или хуже, чем сейчас. Но тщетно. Им не с чем было сравнивать текущую жизнь, не на что опереться, кроме Визгуновых списков цифр, неизменно подтверждавших, что жизнь становится все лучше и лучше. Животным этот вопрос представлялся неразрешимым; так или иначе, у них и времени-то почти не было на подобные рассуждения. Только старый Бенджамин утверждал, что помнит каждый день своей долгой жизни и знает, что им никогда не жилось — и не могло житься — намного лучше или хуже: голод, труд и обманутые надежды были, по его словам, неизменным законом существования.

И все же животные не теряли надежды. Более того, они никогда ни на миг не забывали, какая честь и удача им выпала — быть членами Скотного двора. Они ведь все еще были единственной фермой в стране, — во всей Англии! — которой владели и управляли животные. Все они без исключения, даже самые юные, даже новоприбывшие с других ферм за десять, а то и двадцать миль, не могли этому надивиться. А когда они слышали ружейные залпы и видели, как зеленый флаг реет на ветру, сердца их переполняла непреходящая гордость, и разговор всегда сворачивал на прежние, героические времена, когда был изгнан Джонс, записаны Семь Заповедей и одержаны победы в великих битвах над агрессорами-людьми. Старые мечты не утратили своего очарования. Животные все так же верили в грядущую Скотную Республику, предсказанную Мажором, когда зеленые просторы Англии не будет топтать нога человека. Когда-нибудь это свершится: возможно, что не скоро, возможно, никто из них до этого не доживет, но это произойдет. Даже мотив «Зверей Англии» все еще иногда напевали тайком; во всяком случае, не приходилось сомневаться, что все животные на ферме знают эту песню, пусть никто не осмеливался петь ее вслух. Возможно, жизнь их сурова и не все надежды исполняются, но они не забывали свое отличие от других животных. Если они и голодают, то не оттого, что кормят тиранов-людей; если они и трудятся, то только ради себя. Никто из них не ходит на двух ногах. Никто из них не называет никого «хозяином». Все животные равны.

Как-то раз в начале лета Визгун велел овцам идти за ним и увел их на пустырь на дальнем краю фермы, поросший молодыми березками. Овцы паслись там весь день, ощипывая листья под надзором Визгуна. Вечером он вернулся один, оставив овец на пастбище без присмотра, благо погода была теплой. В итоге овцы паслись там неделю, так что другие животные их не видели. Каждый день к ним ходил Визгун и возвращался ближе к вечеру. Он говорил, что разучивает с ними в спокойной обстановке новую песню.

Погожим вечером вскоре после возвращения овец, когда животные, закончив работу, шли с поля домой, до них донеслось со двора перепуганное ржание. Животные застыли от неожиданности. Они узнали голос Кашки. Она заржала снова, и животные галопом бросились во двор. Там они увидели, в чем было дело.

Свинья шла на задних ногах.

Да, это был Визгун. Чуть неуклюже, видимо, не вполне привыкнув удерживать свою тушу в таком положении, но, сохраняя равновесие, он прогуливался по двору. Немного погодя из дверей дома вереницей вышли другие свиньи — все на задних копытах. Кто-то лучше, кто-то хуже, одна-две свиньи шагали с таким неустойчивым видом, словно были не прочь опереться на палку, но все они успешно обогнули двор. Тогда яростно залаяли собаки, черный петух пронзительно закукарекал, и из дома выплыл сам Наполеон с величавой осанкой, надменно посматривая по сторонам, а вокруг него резвились псы.

В копытце он сжимал кнут.

Повисла мертвая тишина. Животные жались друг к дружке, глядя в ужасе и изумлении, как свиньи вереницей расхаживают по двору. Мир словно перевернулся. Когда первый шок прошел, животные в какой-то момент могли бы вопреки всему — вопреки боязни собак и многолетней привычке принимать безропотно и бездумно любое свинство — выразить протест. Но тут, как по сигналу, все овцы разом заблеяли во всю глотку:

— Четыре ноги — хорошо, две — лучше! Четыре ноги — хорошо, две — лучше! Четыре ноги — хорошо, две — лучше!

И блеяли безостановочно пять минут. А когда умолкли, выражать протест было уже не перед кем — свиньи успели вернуться в дом.

Бенджамин почувствовал, как кто-то тычется ему в плечо. Обернувшись, он увидел Кашку. Ее старые глаза казались мутнее обычного. Ничего не говоря, она легонько потянула Бенджамина за гриву и привела к торцу большого амбара, где были записаны Семь Заповедей. Минуту-другую они стояли, уставившись на белые буквы на просмоленной стене.

— Зрение мое ослабло, — наконец сказала Кашка. — Я и в молодости не могла разобрать, что здесь написано. Но сдается мне, что-то здесь не так. Разве Семь Заповедей всегда так выглядели, Бенджамин?

В кои-то веки Бенджамин нарушил свой обычай и прочел Кашке написанное на стене. Там теперь оставалась единственная заповедь:

ВСЕ ЖИВОТНЫЕ РАВНЫ,

НО НЕКОТОРЫЕ РАВНЕЕ ДРУГИХ

После этого животные уже не удивились, когда на следующий день свиньи, которые надзирали за работами, вышли с кнутами, зажатыми в копытцах. Не удивились, когда узнали, что свиньи купили себе радио, проводят телефонную линию и оформили подписку на «Джона Булла»[17], «Клубничку» и «Дейли Миррор»[18]. Не удивились, когда увидели, как Наполеон прогуливается по саду, попыхивая трубкой. Не удивились и тому, что свиньи оделись в одежду мистера Джонса; Наполеон показался в черном пальто, галифе и кожаных гетрах, а его любимая свиноматка — в муаровом платье, которое миссис Джонс надевала по воскресеньям.

Через неделю ранним вечером на ферму прикатили несколько дрожек. Это были соседние фермеры, прибывшие по приглашению, чтобы осмотреть Скотный двор. Им показали всю ферму, и все увиденное вызвало у них огромное восхищение, в особенности мельница. Животные тем временем пропалывали репу. Они прилежно трудились, уткнув носы в землю, и не знали, кого больше бояться — свиней или людей.

Вечером из дома разносился громкий смех и раскатистое пение. И вдруг животные, заслышав общий гомон хозяев и гостей, прониклись любопытством. Что же там такое происходит, когда впервые животные и люди встречаются на равных? И животные все разом тихо поползли в хозяйский сад.

У ворот они остановились в нерешительности, но Кашка повела их за собой. Они подкрались на цыпочках к дому, и все, кто был достаточно высок, приникли к окну столовой. Там за длинным столом сидели полдюжины фермеров и столько же наиболее знатных свиней, а сам Наполеон занимал почетное место во главе стола. Свиньи, судя по всему, полностью освоились со стульями. Вся компания дружно резалась в карты, но прервала игру, по-видимому, ради тоста. Передавая друг другу большой кувшин, они наполнили бокалы пивом. Никто не замечал любопытных животных за окном.

Встал мистер Пилкингтон из Фоксвуда с бокалом в руке. Он заявил, что собирается предложить присутствующим поднять тост, но для начала считает своим долгом сказать несколько слов.

Он сказал, что испытал огромное удовлетворение, как — он ничуть в этом не сомневался — и все присутствующие, когда почувствовал, что долгий период взаимного недоверия и непонимания подошел к концу. Было время — не то чтобы он или кто-нибудь из присутствующих разделял такие настроения — однако было время, когда соседние фермеры воспринимали уважаемых владельцев Скотного двора не то чтобы враждебно, но, пожалуй, с некоторым опасением. Имели место досадные происшествия, бытовали ошибочные представления. Считалось, что ферма, которой владеют и управляют свиньи, представляет собой нечто ненормальное и оказывает разлагающее влияние на округу. Огромное множество фермеров полагали, не наведя должных справок, что на такой ферме царят распущенность и беспорядок. Они переживали, как это скажется на их собственных животных и даже на батраках. Но теперь все подобные сомнения были развеяны. Сегодня он с друзьями посетил Скотный двор и своими глазами осмотрел каждый его дюйм — и что же они увидели? Не только самые передовые методы ведения хозяйства, но дисциплину и порядок, которые должны служить примером любому фермеру. Он полагал, что не ошибется, если скажет, что низшие животные Скотного двора выполняют больше работы и получают меньше корма, чем любые животные в стране. Честное слово, он и его друзья увидели в этот день много такого, что они намерены немедля перенять для своих ферм.

В заключение, сказал мистер Пилкингтон, он еще раз подчеркнет дружеские чувства, которые сохранялись — и да будет так и впредь — между Скотным двором и его соседями. Между свиньями и людьми нет и не может быть никакого столкновения интересов. У них общие стремления и общие трудности. Разве проблема рабочей силы не везде одинакова? С этими словами мистер Пилкингтон так оглядел собравшихся, что стало ясно: он собрался блеснуть перед ними тщательно отточенным остроумием, но заранее начал давиться от смеха и не сразу совладал с собой, так что его трехэтажный подбородок побагровел. Наконец, он сумел выговорить:

— Если вам нужно держать в узде низших животных, то нам — низшие классы!

Такое bon mot[19] вызвало взрыв хохота за столом, и мистер Пилкингтон еще раз поздравил свиней с порядками, которые он увидел на Скотном дворе: скудные порции, долгий рабочий день и общее отсутствие послаблений.

А теперь, сказал мистер Пилкингтон, он попросит компанию встать и не забыть наполнить бокалы.

— Джентльмены, — обратился он ко всем, — джентльмены, хочу предложить тост: за процветание Скотного двора!

Все стали дружно аплодировать и топать. Наполеон был так польщен, что встал из-за стола и подошел чокнуться с мистером Пилкингтоном. Когда аплодисменты стихли, Наполеон остался стоять и сказал, что хочет кое-что добавить.

Как и все речи Наполеона, эта тирада была краткой и по существу. Он сказал, что тоже счастлив завершению периода непонимания. Долгое время ходили слухи — их распространял, как он имел основание думать, некий недоброжелатель, — что он со своими коллегами исповедует какие-то подрывные, чуть ли не революционные взгляды. Им приписывали стремление поднять восстание среди животных соседних ферм. Так вот, это злостная клевета! Единственное их желание — как сейчас, так и в прошлом — это жить в мире и вести нормальные деловые отношения с соседями.

Ферма, которую он имеет честь возглавлять, добавил Наполеон, это предприятие кооперативное. Купчие, которые хранятся у него, находятся в коллективной собственности свиней. И хотя он не верит, чтобы у кого-нибудь еще остались прежние подозрения, недавно на ферме предприняли новые шаги, призванные еще сильнее укрепить возникшее доверие. До сих пор местные животные по какой-то нелепой привычке называли друг друга «товарищ». Это следовало искоренить. Также они практиковали очень странный обычай, истоки которого неясны: маршировать каждое воскресное утро по саду мимо прибитого к столбу черепа хряка. Этот обычай тоже собирались упразднить, а череп уже предали земле. Также гости могли заметить зеленый флаг, реющий на флагштоке. Возможно, они обратили внимание, что на нем больше нет нарисованных белой краской копыта и рога. Отныне и впредь это будет просто зеленый флаг.

Наполеон похвалил превосходную добрососедскую речь мистера Пилкингтона и добавил, что у него есть только одна поправка. Мистер Пилкингтон называл его ферму Скотным двором. Ему, конечно, не могло быть известно — ибо он, Наполеон, только впервые объявляет об этом, — что название «Скотный двор» устарело. Впредь ферма будет называться «Барский двор», как, по его мнению, она именовалась изначально.

— Джентльмены, — заключил свою речь Наполеон, — я предлагаю тот же тост, но с одним новшеством. Наполните бокалы до краев. Джентльмены, я поднимаю тост за процветание Барского двора!

Все снова сердечно зааплодировали и осушили бокалы до дна. Только животным, во все глаза смотревшим в окно, стало казаться, что происходит нечто странное. Отчего свиные морды неуловимо изменились? Кашка переводила мутный взгляд с одной морды на другую: у кого было пять подбородков, у кого — четыре, у кого — три. Но отчего же морды стали такими расплывчатыми? Потом аплодисменты стихли, и все снова взялись за карты — продолжать прерванную игру, а животные тихонько поплелись восвояси.

Но сделав шагов двадцать, они остановились как вкопанные — из дома раздался шум голосов. Животные бросились назад и снова приникли к окну. Да, там вовсю ругались: кричали, стучали по столу, испепеляли взглядами, яростно оправдывались. Ссора возникла из-за того, что Наполеон и мистер Пилкингтон оба пошли с тузов пик.

Ругались на двенадцать голосов, неразличимых между собой. И тут до животных дошло, что не так со свиными мордами. Стоя за окном, они переводили взгляды со свиней на людей, с людей на свиней и опять со свиней на людей, но уже не могли понять, кто есть кто.

Ноябрь 1943 — февраль 1944

Дни в Бирме

В глубине лесов,

Под сению дерев меланхоличных[20].

Уильям Шекспир.

Как вам это понравится

1

Ю По Кьин, окружной судья Чаутады, в Верхней Бирме[21], сидел у себя на веранде. Было только полдевятого, но воздух, по-апрельски душный, уже грозил долгим дневным зноем. Редкие вздохи ветерка, относительно прохладного, покачивали недавно политые орхидеи, свисавшие с карниза. Сквозь орхидеи виднелся пыльный изогнутый ствол пальмы, а за ним — сияющее ультрамариновое небо. В самом зените, так высоко, что больно было смотреть, кружили, раскинув крылья, стервятники.

Ю По Кьин не мигая, точно керамический истукан, янтарно-карими глазами смотрел на палящее солнце. Непокрытая голова его была бритой, крупное лицо — желтым и почти гладким. Он разменял шестой десяток и до того растолстел, что уже несколько лет не вставал с кресла без посторонней помощи, однако был статен и даже красив в своей тучности; бирманцы не оплывают с годами, как белые, но равномерно наливаются, словно спелые фрукты. Одежда Ю По Кьина представляла собой типичную у бирманцев араканскую лонджи[22] в зелено-фиолетовую клетку, из-под которой выглядывали его босые пухлые ступни с высоким подъемом и одинаковыми пальцами. Он жевал бетель из лакированной шкатулки на столе и думал о прожитой жизни.

Жизнь его сложилась блестяще. В самом раннем своем воспоминании, из восьмидесятых годов, Ю По Кьин, тогда еще голый карапуз, стоял и смотрел, как победным маршем входят в Мандалай британские солдаты. Он помнил, какой ужас испытывал, глядя на эти колонны здоровенных красномундирных и красномордых пожирателей коров с длинными винтовками за плечами, утрамбовывавших землю сапогами. Недолго поглазев на них, он дал стрекача. Своим детским умом он понял, что его соплеменники не чета этому племени великанов. И тогда же зародилось в нем честолюбивое стремление примкнуть к британцам, присосаться к ним пиявкой и сражаться на их стороне.

В семнадцать лет он попытался устроиться на госслужбу, но потерпел неудачу, поскольку был беден и не имел друзей, и следующие три года проработал в вонючих закоулках мандалайских базаров, ведя счета торговцев рисом и подворовывая. Но в двадцать лет ему улыбнулась удача — он шантажом добыл четыреста рупий, смог переехать в Рангун и купить себе место клерка на госслужбе. Должность была перспективная, хотя платили мало. В то время чиновничьи круги получали надежный доход, расхищая правительственные склады, и По Кьин (тогда он был просто По Кьином — почтительное Ю добавится к его имени позже) естественным путем примкнул к ним. Впрочем, он был слишком честолюбив, чтобы всю жизнь провести в клерках, промышляя такой мелочовкой. Однажды ему стало известно, что правительство, испытывая нехватку в рядовых чиновниках, намеревается набрать их из клерков. Об этом должны были объявить только через неделю, но По Кьин умел выведать нужные сведения загодя. Он не упустил свой шанс и сдал всех подельников, пока они не подняли тревогу. Большинство из них попали в тюрьму, а По Кьина, в награду за честность, назначили помощником квартального инспектора. С тех пор карьера его неуклонно шла в гору. Теперь, в свои пятьдесят шесть, он был судьей округа и рассчитывал на дальнейшее повышение, пожалуй, вплоть до заместителя комиссара, что сделает его равным с англичанами и даже повыше некоторых.

Его судейский метод был прост. Ни за какие коврижки не соглашался он вынести незаконное решение, понимая, что продажный судья рано или поздно попадется. Он предпочитал брать взятки с обеих сторон, что было гораздо надежней, и решать дело исключительно на законных основаниях. Этим он заслужил репутацию беспристрастного судьи. Помимо взяток с клиентов, Ю По Кьин собирал регулярную дань, своего рода частный налог, со всех подведомственных деревень. Если та или иная деревня артачилась, Ю По Кьин прибегал к карательным мерам — то к ним вторгалась шайка бандитов, то старейшины оказывались не в ладах с законом, то еще что-нибудь, — и вскоре недостача возмещалась. Кроме того, он имел долю со всех крупных грабежей в его районе. Все это по большей части было, разумеется, известно едва ли не каждому, кроме официального начальства Ю По Кьина (британское начальство никогда бы не поверило, что его подчиненный нечист на руку), но попытки разоблачить его неизменно проваливались — его подкупленных сторонников было не счесть. Всякий раз, как его обвиняли, Ю По Кьин просто-напросто дискредитировал обвинителей через подставных свидетелей, после чего выдвигал встречные обвинения, тем самым укрепляя свое положение. Он был практически неуязвим, не только благодаря тонкому чутью в судебных делах, оберегавшему его от ошибок, но и в силу особой склонности к интригам, не дававшей ему пасть жертвой небрежности или невежества. Можно было сказать с полной определенностью, что его никогда не выведут на чистую воду, и успех будет сопутствовать ему до самой смерти, с пышными похоронами и наследством в сотни тысяч рупий.

И даже на том свете его ждало процветание. Согласно буддийской вере, творившие при жизни зло после смерти перевоплощаются в крысу, жабу или еще какое пресмыкающееся. Ю По Кьин, как добропорядочный буддист, намеревался избежать этой напасти. Преклонные годы он посвятит делам праведным, которые в итоге перевесят все прочее. Вероятнее всего, его праведность проявится в строительстве пагод. Четыре, пять, шесть, семь пагод — сколько скажут ламы — с каменной резьбой, золочеными куполами и колокольчиками, звенящими на ветру, воздавая хвалу небесам. И он вернется на землю в человечьем обличье — причем мужчиной, ибо женщина недалеко ушла от крыс и жаб — или, еще лучше, величественным зверем вроде слона.

Все эти мысли пронеслись в уме Ю По Кьина чередой картинок. При всей его хитрости, мозг у него был варварским и работал только в практическом направлении; чистое созерцание было ему недоступно. Вот и теперь его мыслительная деятельность достигла своего предела. Положив упитанные культяпки на подлокотники, он чуть повернулся и позвал визгливым голосом:

— Ба Тайк! Эй, Ба Тайк!

Из-за бисерной шторы, отделявшей веранду, показался слуга Ю По Кьина, Ба Тайк, рябой человечек весьма жалкого вида. Он был осужден за воровство, и Ю По Кьин ничего ему не платил, поскольку одним своим словом мог упечь бедолагу в тюрьму. Ба Тайк, несмело приближаясь, так низко кланялся, что казалось, он пятится.

— Наисвятейший? — сказал он.

— Есть кто-нибудь ко мне, Ба Тайк?

Ба Тайк стал называть посетителей, разгибая пальцы:

— Там, ваша честь, староста Титпингьи принес подарки и двое деревенских с побоями, которых ваша честь будет судить, тоже принесли подарки. Ко[23] Ба Сейн, старший клерк из комиссариата, желает вас видеть, потом констебль Али Шах и бандит один, не знаю, как звать. Наверно, не поделили золотые браслеты, те, что украли. А еще деревенская девчонка с младенцем.

— А ей чего? — сказал Ю По Кьин.

— Говорит, младенец ваш, наисвятейший.

— А-а. Сколько староста принес?

Насколько был в курсе Ба Тайк, всего десять рупий и корзину манго.

— Скажи старосте, — велел Ю По Кьин, — чтобы завтра же принес двадцать рупий, а не то ему и всей его деревне несдобровать. Других сейчас приму. Проси Ко Ба Сейна.

Ба Сейн не заставил себя ждать. Стройный и узкоплечий, он был на редкость высоким для бирманца, а необычайно гладкое лицо его отличалось цветом кофе бланманже. Ю По Кьин считал его полезным винтиком. Приземленный и исполнительный, он был превосходным клерком, и мистер Макгрегор, заместитель комиссара, почти ничего не скрывал от него. Ю По Кьин, пребывая в добром расположении духа после ревизии своих успехов, приветствовал Ба Сейна смешком и взмахом руки в сторону ларчика с бетелем.

— Ну, Ко Ба Сейн, как продвигается наше дело? Надеюсь, как сказал бы уважаемый мистер Макгрегор, — тут Ю По Кьин перешел на английский, — опуэделенный пвогуэсс налицо?

Ба Сейн не улыбнулся этой остроте. Присев в кресло, прямой, как жердь, он ответил:

— Отлично, сэр. Наш экземпляр прибыл этим утром. Извольте взглянуть.

Он вынул двуязычную газету под названием «Бирманский патриот». Это было восьмиполосное издание, отпечатанное на скверной бумаге и сляпанное из новостей, надерганных в основном из столичной «Рангунской газеты» и сдобренных пафосной националистской риторикой. На последней полосе печать смазалась, так что разобрать ничего было нельзя, словно газета отмечала траур по самой себе. Статья, интересовавшая Ю По Кьина, отличалась особым шрифтом. Она гласила:

В эти счастливые времена, когда нас, бедную черноту, ведет за собой могучая западная цивилизация с ее многообразными благами, такими как синематограф, пулеметы, сифилис и т. д., какой предмет может внушать большее воодушевление, нежели частная жизнь наших европейских благодетелей? Посему мы считаем, что нашим читателям будет интересно услышать кое-что о событиях в захолустной Чаутаде. А именно о мистере Макгрегоре, досточтимом заместителе комиссара названной области.

Мистер Макгрегор являет собой типичный пример Истинно Ингалейкского Джентльмена, коих в эти счастливые дни мы можем наблюдать во множестве. Он «человек семейный», как говорят дорогие наши собратья-англичане. Очень даже человек семейный мистер Макгрегор. До того семейный, что за год жизни в Чаутаде нажил троих детей, а на прошлом месте службы, в Шуэмьо, произвел шестерых отпрысков. Надо думать, лишь по недосмотру мистера Макгрегора они остались без средств к существованию, а их матерям грозит голодная смерть и т. д. и т. п.

Подобный материал занимал целый столбец и при всей своей гнусности был самым приличным в газете. Ю По Кьин внимательно прочитал статью, держа газету на вытянутой руке — он страдал дальнозоркостью — и щерясь от усердия, обнажая ровные мелкие зубы, кроваво-красные от бетеля.

— Издатель сядет за это в тюрьму на полгода, — сказал он наконец.

— Он не против. Говорит, только в тюрьме и можно спастись от кредиторов.

— Стало быть, ваш юный стажер, клерк Хла Пе, сам написал эту статью? Очень умный мальчик — весьма многообещающий! Никогда больше не говорите, что от правительственных школ нет толка. Хла Пе определенно сделает карьеру.

— Так вы считаете, сэр, этой статьи будет достаточно?

Ю По Кьин ответил не сразу. Для начала он натужно запыхтел, пытаясь встать с кресла. Ба Тайк был тут как тут. Он возник из-за бисерной шторы, и вдвоем с Ба Сейном они подхватили Ю По Кьина под мышки и подняли на ноги. Ю По Кьин постоял, распределяя вес пуза, словно грузчик, который приноравливается к корзине рыбы. И отослал Ба Тайка взмахом руки.

— Недостаточно, — сказал он, отвечая на вопрос Ба Сейна, — никак недостаточно. Предстоит еще потрудиться. Но начало хорошее. Слушайте.

Он подошел к перилам и выплюнул алый комок бетеля, а затем стал мерить веранду шажками, заложив руки за спину. Двигался он чуть вразвалку, переваливая необъятные бедра, и говорил на жаргоне госслужащих — причудливой смеси бирманских глаголов и английских оборотов:

— Давайте заново пройдемся по нашему делу. Мы намерены нанести совместный удар по доктору Верасвами, уполномоченному хирургу и тюремному суперинтенданту. Намерены очернить его, уничтожить его репутацию и в итоге разделаться с ним раз и навсегда. Это будет весьма тонкая операция.

— Да, сэр.

— Риска не будет, но действовать надо медленно. Мы замахнулись не на жалкого клерка или констебля. Мы замахнулись на высокого чиновника, а высокий чиновник, пусть даже он индиец, это вам не клерк. С клерком как? Легко: обвинение, пара дюжин свидетелей, увольнение и тюрьма. Но здесь так не годится. Тихо-тихо, тихой сапой. Без скандала и главное без официального вмешательства. Не должно быть никаких обвинений, на которые можно ответить, однако в течение трех месяцев я должен устроить так, чтобы каждый европеец в Чаутаде считал доктора негодяем. Что же ему вменить? Взятка не годится, доктор взяток не берет. Что еще?

— Мы, пожалуй, могли бы устроить бунт в тюрьме, — сказал Ба Сейн. — Отвечать будет доктор, он же суперинтендант.

— Нет, слишком опасно. Надзиратели станут палить из ружей без разбору — не хочу. Опять же, лишние расходы. Что ж, стало быть, остается его обесчестить — национализм, пропаганда мятежа. Мы должны убедить европейцев, что доктор придерживается мятежных, антибританских взглядов. Это будет пострашнее взятки; туземный взяточник для них — дело обычное. Но заставь их усомниться хоть на миг в его верности — и с ним покончено.

— Доказать такое будет трудно, — возразил Ба Сейн. — Доктор очень лоялен к европейцам. Он сердится, если кто скажет против них. Они должны это знать, не думаете?

— Чушь, чушь, — спокойно сказал Ю По Кьин. — Европейцам не нужны доказательства. Если у кого черное лицо, подозрение и есть доказательство. Несколько подложных писем — и порядок. Это лишь вопрос упорства: обвинять, обвинять и обвинять — вот как надо с европейцами. Одна анонимка за другой, каждому европейцу. А потом, когда хорошенько подогреем их подозрительность, — Ю По Кьин вытащил короткую руку из-за спины и, щелкнув пальцами, добавил: — Начнем с этой статьи в «Бирманском патриоте». Европейцы будут в бешенстве, когда прочтут это. Ну, а вслед за тем нужно будет убедить их, что статью написал доктор.

— Это будет трудно, он ведь дружит с европейцами. Все они ходят к нему, когда заболеют. Он вылечил мистера Макгрегора от флатуленции в эту холодную пору. Кажется, они его считают очень хорошим доктором.

— Как мало вы знаете европейский разум, Ко Ба Сейн! Если европейцы ходят к Верасвами, то лишь потому, что он единственный доктор в Чаутаде. Никакой европеец не доверяет черномазым. Нет, с подложными письмами нужно лишь набраться терпения. Скоро я устрою так, что у него не останется друзей.

— Есть такой мистер Порли, лесоторговец, — сказал Ба Сейн, имея в виду мистера Флори. — Он близкий друг доктора. Всякий раз, как бывает в Чаутаде, каждое утро заходит к нему домой. Два раза даже приглашал его на ужин.

— Что ж, на этот раз вы правы. Если Флори дружит с доктором, нам это может помешать. Индийцу не навредишь, когда у него друг-европеец. Это дает ему — они обожают это слово — престиж. Но Флори довольно быстро охладеет к другу, как начнутся неприятности. Эти люди не питают лояльности к туземцу. К тому же мне известно, что Флори — трус. Я с ним разберусь. А за вами, Ко Ба Сейн, остается слежка за Макгрегором. Не писал ли он недавно комиссару — в смысле, по личному делу?

— Писал два дня назад, но, когда мы вскрыли письмо, не нашли там ничего важного.

— Ну что ж, мы дадим ему тему для писем. А едва он начнет подозревать доктора, придет время для другого дела, о котором мы говорили. И тогда мы — как там говорит Макгрегор? Ах да: убьем двух зайцев одним выстрелом. Целую стаю зайцев — ха-ха!

Смех Ю По Кьина представлял собой мерзкое бульканье, поднимавшееся из самого брюха, наподобие кашля; и все же смеялся он заразительно, как ребенок. Больше он ни слова не сказал о «другом деле», слишком секретном, чтобы обсуждать его на веранде. Ба Сейн, видя, что беседа подошла к концу, встал и отвесил поклон, точно складной метр.

— Не желает ваша честь еще чего-нибудь? — сказал он.

— Убедитесь, чтобы Макгрегор получил экземпляр «Бирманского патриота». А Хла Пе лучше скажите, чтобы он побыл дома с приступом дизентерии. Мне он понадобится для написания анонимок. Пока все.

— Я могу идти, сэр?

— Идите с богом, — несколько отвлеченно сказал Ю По Кьин и тут же громко позвал Ба Тайка.

Он ни минуты не тратил попусту. С другими посетителями он разделался довольно быстро, а деревенскую девчонку отослал несолоно хлебавши — посмотрел ей в лицо и сказал, что знать не знает. Пора было завтракать. В животе проснулся жестокий голод, нападавший на него каждое утро ровно в это время. Он нетерпеливо крикнул:

— Ба Тайк! Эй, Ба Тайк! Кин Кин! Мой завтрак! Поскорей, умираю с голода.

На столе в гостиной, за шторой, уже стояло большое блюдо с рисом и дюжина тарелок с карри, сушеными креветками и ломтями зеленого манго. Ю По Кьин проковылял к столу, уселся со стоном и набросился на еду. Позади стояла, прислуживая, его жена, Ма Кин. Это была худощавая смуглая женщина сорока лет и пяти футов роста, с лицом доброй обезьянки. Ю По Кьин сосредоточенно жевал, не замечая ее. Придвинув миску к самому носу, он проворно закидывал в рот еду жирными пальцами, часто дыша. Он всегда ел быстро, страстно и обильно; это была не столько еда, как оргия чрева, приправленная карри. Наевшись, он откинулся на спинку, рыгнул раз-другой и велел Ма Кин подать ему зеленую бирманскую сигару. Английский табак Ю По Кьин никогда не курил, заявляя, что он безвкусен.

Затем Ба Тайк помог ему облачиться в официальный наряд, и Ю По Кьин постоял в гостиной перед длинным зеркалом, любуясь собой. Гостиная с деревянными стенами и двумя колоннами из тиковых стволов, подпиравшими стропила, была темной и неряшливой, как и все бирманские комнаты, хотя Ю По Кьин украсил ее «на ингалейкский манер» лакированным сервантом и стульями, литографиями королевской семьи и огнетушителем. На полу лежали бамбуковые циновки, заляпанные соком лайма и бетеля.

В углу, на коврике, сидела Ма Кин и штопала инджи[24]. Ю По Кьин медленно повернулся перед зеркалом, пытаясь разглядеть спину. На нем были инджи из крахмального муслина и парчовая пасо[25] из мандалайского шелка, с шикарным оранжево-розовым переливом, а на голове гаун-баун[26] из бледно-розового шелка. Изловчившись, он глянул за спину и увидел, как переливчатая пасо плотно обтягивает его необъятный зад. Он гордился своей тучностью, видя в массе плоти символ величия. Он, когда-то бывший безродным голодранцем, теперь был жирен, богат и внушал страх. Он наливался телами поверженных врагов; эта мысль показалась ему весьма поэтичной.

— Новую пасо достал по дешевке за двадцать две рупии, — сказал он. — Слышь, Кин Кин?

Ма Кин склонила голову над штопкой. Она была женщиной простой, старомодной, и европейские обычаи — в их числе сидение на стуле — были ей чужды еще больше, чем Ю По Кьину. Каждое утро она шла на базар, держа корзину на голове, как деревенская, а по вечерам молилась в саду на белый шпиль пагоды, возносившийся над городом. Уже двадцать с лишним лет ей были известны козни Ю По Кьина.

— Ко По Кьин, — сказала она, — ты много зла наделал в жизни.

Ю По Кьин отмахнулся от нее.

— Подумаешь, важность. Откуплюсь за все пагодами. Времени еще навалом.

Ма Кин снова склонилась над штопкой, выражая в привычной манере неодобрение.

— Но, Ко По Кьин, к чему все эти мухлежи и козни? Я слышала ваш с Ко Ба Сейном разговор на веранде. Вы замышляете что-то против доктора Верасвами. Зачем вы хотите зла индийскому доктору? Он добрый человек.

— Что ты в этом смыслишь, женщина? Этот доктор мне поперек дороги. Во-первых, взяток не берет, что никому не нравится. А кроме того… ну, кое-что понять у тебя просто мозгов не хватит.

— Ко По Кьин, ты стал богатым и властным, а что хорошего? Бедными мы были счастливей. Как сейчас помню, когда ты был простой надзиратель и мы купили свой первый дом. Как мы гордились плетеной мебелью и твоей авторучкой с золотым пером! А когда к нам зашел молодой английский полисмен, уселся в лучшее кресло и выпил бутылку пива, за какую честь мы это считали! Счастье не в деньгах. Зачем тебе больше денег?

— Не мели ерунды, женщина! Занимайся штопкой и готовкой, а серьезные дела оставь тем, кто в них смыслит.

— Ну, не знаю. Я твоя жена и всегда тебе повиновалась. А все же о карме всегда надо помнить. Береги свою карму, Ко По Кьин! Купил бы, что ли, живой рыбы и выпустил в реку? Это карму очень чистит. А еще утром ламы приходили за рисом и сказали, что у них двое новых в монастыре голодают. Дал бы им чего-нибудь, Ко По Кьин? Я сама ничего не дала, о твоей карме пеклась.

Ю По Кьин оторвался от зеркала. Слова жены не оставили его равнодушным. Он никогда не упускал возможности почистить карму, если это ничего ему не стоило. Добрые дела в его понимании были вроде денежного вклада, неуклонно возраставшего. Каждая рыба, выпущенная в реку, каждое подаяние ламе приближали его к нирване. Эта мысль внушила в него уверенность. Он велел, чтобы корзину манго, которую принес деревенский староста, отнесли в монастырь.

Затем он вышел из дома, раскрыл желтый зонтик над головой и пошел по дороге, а за ним Ба Тайк с папкой бумаг. Ю По Кьин шел вразвалку, держа спину ровно, выпятив пузо. Розовая пасо сияла на солнце сахарной глазурью. Он направлялся в суд разбирать текущие дела.

2

Примерно в то же время, когда Ю По Кьин занялся утренними делами, «мистер Порли», лесоторговец и друг доктора Верасвами, направился из дома в клуб.

Флори был жгучим брюнетом с черными усиками, среднего роста и довольно крепкого сложения. Густая шевелюра спадала ему на лоб, а кожа его, от природы землистая, задубела на солнце. Он не растолстел и не облысел, и выглядел не старше своих тридцати пяти лет, однако лицо его, со впалыми щеками и припухшими глазами, имело, несмотря на загар, изможденный вид. Он, очевидно, не брился с утра. Одет он был по-обычному, в белую рубашку, саржевые шорты цвета хаки и чулки, на запястье висел бамбуковый стек, только вместо топи[27] он носил потертую широкополую шляпу-терай, заломленную набок. За ним семенил черный кокер-спаниель по кличке Фло.

Впрочем, все это не особо отличало его от остальных. Первым, что всем бросалось в глаза, было страшное родимое пятно, протянувшееся кривым серпом по левой щеке, от края глаза до рта. Сизое пятно походило на кровоподтек, отчего возникало впечатление, что Флори как следует отделали. Он прекрасно сознавал это и, едва кого-нибудь завидев, начинал маневрировать, стараясь скрыть левую половину лица.

Дом Флори стоял на краю поля, вблизи джунглей. Сразу за воротами выгоревший, буро-зеленый майдан резко шел под уклон, и по нему были разбросаны полдюжины ослепительно-белых бунгало. Все зыбилось, дрожало в жарком воздухе. На середине склона, рядом с церквушкой, крытой жестью, располагалось английское кладбище, обнесенное белой стеной. А чуть дальше стоял Европейский клуб, и именно он — одноэтажный деревянный барак — являл собой центр города. В любом индийском городе Европейский клуб служил духовной цитаделью, подлинным средоточием британской власти, той нирваной, по которой тщетно томились туземные служащие и толстосумы. В случае Чаутады это было тем более верно, ибо здешний клуб гордился тем, что едва ли не один во всей Бирме не допускал в свои члены ни единого азиата. Позади клуба катила бурные охряные воды Иравади, алмазно сверкая на солнце; а за рекой простирались необъятные рисовые поля, ограниченные темной грядой холмов на горизонте.

Туземный город, вместе с судебно-карательной системой, лежал по правую руку, по большей части скрытый рощами фиговых деревьев. Из-за деревьев вздымался золотым копьем шпиль пагоды. Это был вполне типичный город для Верхней Бирмы, почти не претерпевший изменений со времен Марко Поло до 1910 года, и он мог продремать в Средневековье еще век, если бы сюда не дотянулась железная дорога. В 1910 году британское правительство удостоило Чаутаду статуса окружного центра и очага Прогресса, что следовало понимать как совокупность судебного комплекса с целой армией пузатых, однако же вечно голодных служащих больницы, школы и одной из тех вместительных тюрем, которые англичане понастроили повсюду от Гибралтара до Гонконга. Население Чаутады составляло порядка четырех тысяч, среди которых были пара сотен индийцев, несколько десятков китайцев и семеро европейцев. Кроме того, имелись два метиса, мистер Фрэнсис и мистер Сэмюэл, отпрыски двух миссионеров — американского баптиста и римского католика соответственно. Что касается достопримечательностей, их в городе не было, не считая одного индийского факира, который вот уже двадцать лет жил на дереве вблизи базара и каждое утро поднимал на веревке корзину с едой.

Флори зевнул, выходя из ворот. Его мучило похмелье, и на ярком свете у него заныла печень.

«Вот же чертова дыра!» — подумал он, щурясь и смотря вниз с холма.

Он зашагал по раскаленной дороге, хлеща стеком пожухлую траву, и, поскольку никто, кроме собаки, не мог его услышать, запел на мотив псалма «Свят, свят, свят Ты, Единый, святостью великой»:

— Черт, черт, черт, чертовщиной до краев набитый.

Время близилось к девяти, и солнце с каждой минутой пекло все сильней. Казалось, жара ритмично лупила по голове огромной подушкой. Флори подошел к воротам клуба, думая, зайти или проследовать дальше и заглянуть к доктору Верасвами. Затем он вспомнил, что сегодня «почтовый день», когда доставляют английские газеты, и пошел в клуб мимо высокой ограды теннисного корта, заросшей вьюнком в розовато-лиловых звездах.

Дорожку окаймляли английские цветы — флоксы и шпорники, штокрозы и петунии — еще не спаленные солнцем, разросшиеся до немыслимых размеров. Петунии вымахали почти с дерево. От лужайки ничего не осталось — всю ее поглотила могучая местная флора: огненные деревья с раскидистыми кронами кроваво-красных соцветий, плюмерии, облепленные кремовыми цветами, лиловые бугенвиллеи, алые гибискусы и коралловые китайские розы, изжелта-зеленые кротоны и тамаринд с перистой листвой. Такое буйство красок под ярким солнцем резало глаза. В этих цветочных джунглях копошился полуголый малиец с лейкой, напоминая большую птицу, пьющую нектар.

На ступенях клуба стоял, засунув руки в карманы шортов и покачиваясь взад-вперед, русый англичанин с колючими усами, широко расставленными светло-серыми глазами и донельзя тощими икрами. Это был мистер Вестфилд, суперинтендант окружной полиции. Он маялся от скуки и топорщил верхнюю губу, щекоча себе усами нос. При виде Флори он чуть склонил голову набок. Выражался он по-армейски кратко, обрубая все лишнее. То и дело острил, хотя тон его был меланхоличным.

— Здоров, дружище Флори. Чертовски поганое утречко, а?

— Полагаю, другого ждать в эту пору не стоит, — сказал Флори, повернувшись чуть в профиль, чтобы скрыть свое пятно.

— Да уж, епта. Еще пара таких месяцев. Прошлый год до самого июня без дождя. Только глянь на это чертово небо — ни облачка. Это же, епта, синий таз эмалированный. Господи! Вот бы сейчас по Пикадилли, ага?

— Пришли английские газеты?

— Да. Старый добрый «Панч», «Мир спорта» и Vie Parisienne[28]. Почитаешь, так и рвет на родину, а? Идем, выпьем, пока весь лед не растаял. Старина Лэкерстин, знай себе, заливает за воротник. Уже под мухой.

Они вошли, и Вестфилд мрачно произнес:

— Веди, Макдуф[29].

В клубе, обшитом тиковыми досками, пахнувшими битумной пропиткой, было всего четыре комнаты, а именно: сиротливая «читальня» с пятью сотнями заплесневших романов; бильярдная, со старым, замызганным бильярдом, стоявшим большую часть года без дела из-за полчищ летучих жуков, круживших под лампами и сыпавшихся на сукно; карточная комната и, наконец, салон с широкой верандой, смотревшей на реку, но сейчас занавешенной зелеными бамбуковыми циновками. Салон с кокосовыми половиками, плетеными стульями и столами, усыпанными глянцевыми журналами, имел безотрадный вид. Из декора на стенах висели несколько «восточных» картинок и пыльных оленьих рогов. Свисавшее с потолка опахало еле колыхалось над столом, гоняя пыль в душном воздухе.

В комнате были трое мужчин. Один, с багровым лицом, сидел, навалившись на стол, и стонал, обхватив голову руками. Это был мистер Лэкерстин, одутловатый здоровяк лет сорока, представитель лесоторговой фирмы. Он крепко выпил прошлым вечером и жестоко за это расплачивался. У доски для объявлений стоял Эллис, представитель еще одной компании, и напряженно вчитывался во что-то. Это был маленький вертлявый человечек с бледным, угловатым лицом и жестким ежиком. В одном из шезлонгов растянулся Максвелл, военный инспектор лесных угодий; он читал газету «Просторы», из-под которой торчали его мосластые ноги и плотные волосатые предплечья.

— Глянь на шального старпера, — сказал Вестфилд и потрепал за плечи мистера Лэкерстина. — В назидание молодежи, а? Боже упаси от этакой напасти и всякое такое. Мотайте на ус, какими вы будете в сорок.

Мистер Лэкерстин издал стон, в котором можно было разобрать слово «бренди».

— Бедняга, — сказал Вестфилд, — заядлый мученик бухла ради, ага? Глянь, сочится из всех пор. Напоминает старого полковника, который спал без сетки от москитов. Его слугу спросили, как так, а он им: «Ночью хозяин так пьян, что не чует москитов, а утром москиты так пьяны, что не чуют хозяина». Глянь на него — бухал полночи, и еще подавай. А к нему племянница, на выданье, в гости едет, так-то. Нынче вечером будет, верно, Лэкерстин?

— Да оставь ты эту пьянь, — раздраженно бросил Эллис говорком кокни, не оборачиваясь.

— Нах-х-х племянницу! — простонал мистер Лэкерстин. — Подайте бренди, бога ради.

— Вот повезло девице, а? Что ни день, видеть дядю под столом. Эй, буфетчик! Неси-ка бренди для мистера Лэкерстина!

Буфетчик, крепкий смуглый дравид с прозрачно-желтыми, как у собаки, глазами принес бренди на медном подносе. Флори и Вестфилд заказали джину. Мистер Лэкерстин приложился несколько раз к бренди и откинулся на спинку, застонав уже не так отчаянно. У него было мясистое, открытое лицо, с усами щеточкой. И сам он был человек открытый и простой, не имевший никаких других стремлений, кроме как «гульнуть». Жена держала его в узде единственным возможным способом — не выпускала из виду больше, чем на час-другой. Через год после женитьбы она первый и последний раз оставила его на две недели, а вернувшись на день раньше срока, застала в обнимку с двумя голыми туземками и с третьей, выливавшей ему в рот остатки виски из бутылки. С тех пор она его караулила, по словам мистера Лэкерстина, «как кошка у мышиной, млять, норки». И все же он нет-нет да умудрялся «гульнуть», хотя, как правило, наспех.

— Иисусе Христе, что с моей головой с утра, — сказал он. — Позови еще буфетчика, Вестфилд. Нужно догнаться бренди, пока супруга не нагрянула. Говорит, урежет мне бухло до четырех стопок в день, как племянница приедет, — и добавил мрачно: — Изведи их бог обеих!

— Харе вам всем дурака валять, — сказал Эллис злобно, — слушайте сюда.

Он выражался в чудаковатой насмешливой манере, почти всякий раз задевая кого-то, и намеренно нажимал на свое просторечие, для пущей язвительности.

— Видали, чо нам предписал старый Макгрегор? Всех решил осчастливить. Максвелл, очнись и слушай!

Максвелл выглянул из-за «Просторов». Это был цветущий молодой блондин лет двадцати пяти (очень молодой для занимаемой им должности), походивший своими тяжелыми членами и густыми белесыми ресницами на ломового жеребца. Эллис со злобным проворством сорвал с доски листок и стал читать вслух. Автором листка был Макгрегор, совмещавший должность представителя комиссара и председателя клуба.

— Только послушайте: «Ввиду того, что в этом клубе не состоит ни один азиат, как и того, что сейчас стало нормой давать официальным светским лицам, будь то туземцы или европейцы, членство в большинстве Европейских клубов, поступило предложение рассмотреть вопрос принятия этой практики в Чаутаде. Данное предложение будет открыто для обсуждения на следующем общем собрании. С одной стороны можно указать…» Ну, в общем, дальше можно не читать. Он даже записки не напишет без приступа словесного поноса. Короче, суть в чем: он просит нас поступиться всеми нашими принципами и принять в этот клуб какого-нибудь уважаемого негритосика. Хотя бы уважаемого доктора Верасвами. Я его зову доктор Веник-сраный. Вот уж уважил бы, как по-вашему? Будут за картами пузатые ниггеры вам в лицо чесноком дышать. Боже, подумать только! Нам нужно сплотиться и задавить это в зародыше. Что скажешь, Вестфилд? Флори?

Вестфилд философски пожал щуплыми плечами, уселся за стол и закурил черную вонючую бирманскую чируту[30].

— Полагаю, придется с этим смириться, — сказал он. — Туземные ублюдки проникают теперь во все клубы. Даже в Пегу[31], мне сказали. Эта страна не стоит на месте, сам знаешь. Мы, наверно, последний в Бирме клуб, какой еще держится.

— Так и есть, — сказал Эллис. — И, что главное, мы, черт возьми, не собираемся сдаваться. Сдохнуть мне в канаве, если сюда ступит ниггер.

Эллис достал огрызок карандаша и со свирепым выражением лица, каким иные сопровождают свои самые пустячные действия, снова пришпилил листок к доске и аккуратно вывел рядом с подписью мистера Макгрегора: «Т. Ж.».

— Вот что я думаю об этом. Так ему и скажу, как придет. А что ты скажешь, Флори?

Флори все это время хранил молчание. От природы он отнюдь не был молчуном, но в беседах клуба участвовал редко. Он сидел за столом, читая статью Г. К. Честертона в «Лондонских новостях», и чесал за ухом Фло. Эллис же был из тех, кто вечно норовит убедить других в собственной правоте. Он повторил свой вопрос, Флори поднял взгляд от газеты, и глаза их встретились. Тут же кожа на переносице Эллиса побледнела, предвещая приступ гнева. Без всякой преамбулы он разразился шквалом ругани, что могло бы ошеломить остальных, если бы они не слышали подобного каждое утро.

— Бог мой, я-то думал, в ситуации, когда стоит вопрос, чтобы не пустить этих вонючих черных свиней в единственное место, где можно со своими отдохнуть, у тебя хватит духу меня поддержать. Пусть даже этот грязный пузатый докторишко, педик черномазый — твой дружок. Мне плевать, если тебе охота якшаться с распоследней мразью. Если нравится ходить в гости к Верасвами и пить виски со всеми его негритосами, валяй. За пределами клуба твори что хочешь. Но, бога ради, совсем другое дело, когда речь идет о том, чтобы пустить ниггеров сюда. Надо думать, ты был бы не прочь принять в клуб этого Верасвами, а? Чтобы он встревал в наш разговор и лапал всех своими потными ручонками, и дышал нам в лицо чесноком. Боже правый, да я его пинком под зад вышибу, пусть только сунет на порог свою черную морду. Пузатый, грязный… и т. д. и т. п.

Так продолжалось несколько минут. Полнейшая искренность говорившего вызывала до странности сильное впечатление. Эллис действительно ненавидел азиатов — ненавидел отчаянно, гадливо и неуемно, как само зло, саму грязь. Живя и работая, как положено представителю лесоторговой фирмы, в постоянном контакте с бирманцами, он так и не привык спокойно смотреть на темнокожих. Любой намек на дружелюбие в отношении туземца казался ему ужасным извращением. Он был образованным человеком и ценным сотрудником своей фирмы, однако из числа тех англичан — числа немалого, к сожалению, — которых никогда не следовало пускать на Восток.

Флори сидел, не смея поднять взгляд на Эллиса, и гладил Фло, положившую голову ему на колени. Он и так-то с трудом смотрел людям в лицо из-за своего родимого пятна. Когда же он заговорил, то заметил, что голос его, как нарочно, дрожит; хорошо еще, лицо не дергалось, что иногда случалось.

— Остынь, — сказал он наконец хмуро и довольно вяло. — Остынь. Зря разоряешься. Я никогда не предлагал принять в клуб туземца.

— Правда, что ли? Но мы прекрасно, млять, знаем, что ты был бы рад. Чего ж тогда ты ходишь каждое утро к этому задрипанному индюку, а? Сидишь с ним за столом, как с белым, и пьешь из стаканов, которых касались его слюнявые губы — тьфу, мерзость.

— Присядь, старик, присядь, — сказал Вестфилд. — Забудь. Лучше выпей. Не стоит ссориться из-за этого. И так жара.

— Ей-богу, ребята, — сказал Эллис уже чуть спокойнее, прохаживаясь по комнате, — ей-богу, я вас не понимаю. Просто не понимаю. Этому старому дурню Макгрегору втемяшилось принять к нам в клуб ниггера, а вы все сидите и ни гу-гу. Боже правый, что мы вообще тогда делаем в этой стране? Если мы не собираемся здесь править, какого черта не уберемся отсюда? Мы же вроде как должны управлять этими свиньями погаными, испокон веку рабами, а вместо того, чтобы править ими единственным понятным для них способом, мы стараемся относиться к ним, как к равным. А вам, ублюдкам тупым, как будто того и надо. Вот Флори, завел дружбу, неразлейвода, с черным индюком, который себя доктором считает только потому, что отучился пару лет в индийском, скажите пожалуйста, университете. И ты, Вестфилд, от гордости лопаешься за своих продажных полицейских шавок. И Максвелл бегает за туземными шлюшками. Да, Максвелл, бегаешь; я слыхал о твоих похождениях в Мандалае с одной вонючей сучкой по имени Молли Перейра. Небось женился бы на ней, если бы сюда не перевели? Вам всем, похоже, нравятся эти грязные зверьки. Господи, я не знаю, что с нами такое. Право слово, не знаю.

— Давай, выпей еще, — сказал Вестфилд. — Эй, буфетчик! Пивка нам, пока лед есть, а? Пива, буфетчик!

Буфетчик принес несколько бутылок «Мюнхенского». Эллис сел за стол с остальными и стал перекатывать в ладошках прохладную бутылку. Лоб у него покрылся испариной. Он все еще дулся, хотя гнев улегся. Он вечно был чем-нибудь или кем-нибудь недоволен, но вспышки гнева быстро проходили, и он никогда не извинялся. Перебранки были неотъемлемой частью жизни клуба. Мистеру Лэкерстину полегчало, и он рассматривал иллюстрации в La Vie Parisienne. Шел уже десятый час, и в комнате, пропитанной едким дымом чируты Вестфилда, была парилка. Рубашки у всех взмокли первым потом нового дня и прилипли к спине. Невидимого чокру[32], который должен был раскачивать опахало, похоже, сморил сон.

— Буфетчик! — злобно выкрикнул Эллис и велел ему, когда тот появился: — Пойди, разбуди драного чокру!

— Да, хозяин.

— Постой!

— Да, хозяин.

— Сколько у нас еще льда?

— Фунтов двадцать, хозяин. Думаю, хватит только на сегодня. Теперь, сдается мне, будет трудно держать лед холодным.

— Не разговаривай так, черт тебя дери: «Теперь, сдается мне, будет трудно»! Ты словарь, что ли, съел? «Прощения, хозяин, лед теперь держать не можно», — вот как ты должен говорить. Нам придется вышвырнуть этого малого, если он шибко выучится по-английски. Не терплю слуг-грамотеев. Слышишь, буфетчик?

— Да, хозяин, — сказал буфетчик и удалился.

— Боже! До понедельника безо льда, — сказал Вестфилд. — Собираешься назад в джунгли, Флори?

— Да. Мне уже пора. Я зашел только за английской почтой.

— Думаю, тоже отчалю. Выбью себе командировку. Мочи нет торчать в чертовой конторе в это время года. Сиди там под проклятым опахалом, строчи хреновину всякую. Бумажная волокита. Боже, хоть бы снова война!

— Я уеду послезавтра, — сказал Эллис. — В воскресенье, кажись, чертов падре будет служить службу? Я по-любому участвовать в этом не собираюсь. Колени, млять, отбивать.

— В следующее воскресенье, — сказал Вестфилд. — Я обещал быть. Как и Макгрегор. Не позавидуешь падре, бедному черту, должен сказать. Добирается к нам только раз в полтора месяца. По такому случаю прихожане могли бы уважить.

— Ексель-моксель! Я бы проблеял псалмы из уважения к падре, но не выношу, как эти туземные христиане паршивые лезут в нашу церковь. Шайка мадрасских слуг и каренских учителей. А еще двое этих желтопузых, Фрэнсис и Сэмюэл — тоже себя христианами считают. Прошлый раз, как падре приезжал, набрались наглости пролезть в передние ряды, возле белых. Кто-то должен обратиться с этим к падре. Вот же мы дурачье — дали волю всяким там миссионерам! Могли бы с таким же успехом учить их мести базар. «Прощения, сэр, моя тоже христианин, как хозяин». Обнаглели, черти.

— А что вы скажете об этих ножках? — обратился ко всем Лэкерстин, протягивая La Vie Parisienne. — Ты французский знаешь, Флори, — что там снизу написано? Господи, вспоминаю, как я был в Париже, в первый отпуск, еще до женитьбы. Господи, вот бы снова туда!

— А слыхали «Девицу из города Уокинг»? — сказал Максвелл.

Он был довольно тихим юнцом, но, как и все юнцы, обожал пошлые стишки. Он поведал биографию юной девицы из Уокинга, и все засмеялись. Вестфилд в ответ рассказал о юной девице из Лидса, которой случилось влюбиться, а Флори выдал стишок о юном викарии из Суиндона, имевшем смекалку завидную. Снова все засмеялись. Даже Эллис оттаял и рассказал несколько стишков; его юмор отличался остроумием и редкой скабрезностью. Несмотря на жару, всем полегчало, обстановка разрядилась. Допив пиво, они собрались заказать что-нибудь еще, но тут на крыльце послышались шаги. И раскатистый голос, от которого завибрировал дощатый пол, весело произнес:

— Да, совершенно презабавный. Я включил его в одну из этих моих статеек для «Блэквуда»[33], ну, знаете. Помню, когда квартировался в Проме, был еще такой весьма… э-э… занимательный случай, который…

Наконец в клуб пожаловал мистер Макгрегор. Мистер Лэкерстин воскликнул:

— Черт! Жена пришла.

С этими словами он отодвинул от себя пустой бокал как можно дальше. В салон вошли мистер Макгрегор и миссис Лэкерстин.

Мистер Макгрегор был крупным, дородным мужчиной, хорошо за сорок, с физиономией доброго мопса в золотых очках и в чистом шелковом костюме, отмеченном полукружьями пота под мышками. У него была забавная привычка выставлять голову из массивных плеч, точно черепаха — бирманцы его так и прозвали, «наш черепах». Приветствовав остальных шутливым взмахом руки, он приблизился, сияя улыбкой, к доске объявлений, поигрывая за спиной тростью, точно школьный учитель. Его добродушие было вполне искренним, и все же он так нарочито его демонстрировал, стараясь быть своим в доску, без всяких там регалий, что никто не мог расслабиться в его присутствии. Свою манеру общения он, очевидно, перенял у некоего острослова учителя или священника, оказавшего на него впечатление в юности. Всякое необычное слово, любую цитату или поговорку он произносил как шутку, предваряя ее характерным мычанием («э-э» или «хм-м»), чтобы все знали, когда смеяться.

Миссис Лэкерстин, женщина лет тридцати пяти, отличалась обтекаемо-удлиненной миловидностью журнального фасона. В ее томном голосе слышалась досада. Все встали при ее появлении, и миссис Лэкерстин с изможденным видом опустилась в лучшее кресло, под самым опахалом, обмахиваясь своей тонкой ручкой, похожей на лапку тритона.

— Божечки, какая же жара! Мистер Макгрегор заехал за мной и подвез на своем авто. Так любезно с его стороны. Том, этот паршивый рикша снова притворяется больным. Серьезно, я думаю, тебе надо задать ему хорошую взбучку и преподать урок. Это просто кошмар — каждый день ходить по такой жаре.

Миссис Лэкерстин, которой было невмоготу пройти четверть мили от дома до клуба, выписала рикшу из Рангуна. Кроме воловьих упряжек и машины мистера Макгрегора, это было единственное транспортное средство в Чаутаде, едва ли насчитывавшей десять миль по окружности. Будучи с мужем в джунглях, миссис Лэкерстин ни на шаг не отходила от него и стойко переносила такие напасти, как протекающая палатка, москиты и консервы; однако в штаб-квартире капризам ее не было предела.

— Серьезно, я думаю, слуги обленились дальше некуда, — сказала она и вздохнула. — Вы согласны, мистер Макгрегор? У нас теперь как будто не осталось никакого влияния на туземцев, со всеми этими кошмарными реформами и газетами, из которых они набираются хамства. В каком-то смысле они становятся почти ничем не лучше наших низших классов.

— Ну, не думаю, что все настолько плохо. И все же, боюсь, не остается сомнений, что дух демократии дополз даже сюда.

— А еще совсем недавно, перед самой войной, они были такими милыми и почтительными! Как они кланялись по-восточному, когда встречались на дороге — просто прелесть. Я помню, мы платили нашему буфетчику всего двенадцать рупий в месяц, и ведь он любил нас, как верный пес. А теперь подавай им сорок рупий, пятьдесят, и я для себя сделала вывод, что единственный способ урезонить слуг — это платить им как можно позже.

— Слуга старого типа исчезает, — согласился мистер Макгрегор. — В мою молодость, когда буфетчик дерзил, его посылали в участок с запиской: «Подателю сего всыпьте пятнадцать плетей». Что ж, eheu fugaces![34] Те дни, боюсь, ушли безвозвратно.

— Эх, вот здесь вы правы, — сказал Вестфилд в своей мрачной манере. — Эта страна перестала быть пригодной для жизни. Если хотите мое мнение, Британской Индии настал конец. Утраченный доминион и все такое. Пора выметаться отсюда.

На это все дружно вздохнули — даже Флори, печально известный своими большевистскими взглядами, даже молодой Максвелл, не проживший здесь и трех лет. Любому англоиндийцу было ясно, что Индия катится к черту, и отрицать это было бессмысленно, поскольку Индия, как и Панч, никогда не была тем, чем была.

Между тем Эллис снял с доски несносный листок и протянул Макгрегору, высказавшись в своей откровенной манере:

— Вот, Макгрегор, прочитали мы твою записку и думаем, что идея избрать в клуб туземца — это полная… — он хотел было сказать «полная херня», но вовремя вспомнил о миссис Лэкерстин, — полный вздор. Этот клуб, как-никак, такое место, куда мы приходим отдохнуть, и мы не хотим, чтобы сюда совались туземцы. Нам хотелось бы думать, что есть еще такое место, где мы от них свободны. Остальные абсолютно со мной согласны.

Он оглядел остальных.

— Верно, верно! — решительно сказал мистер Лэкерстин.

Он понял, что от жены не скроешь похмелье, и надеялся хоть как-то заслужить ее расположение. Мистер Макгрегор улыбнулся и взял записку. Увидев «Т.Ж.» перед своим именем, он подумал, что Эллис совсем распоясался, но решил перевести все в шутку. Быть славным малым в клубе стоило ему не меньших усилий, чем держаться с достоинством на службе.

— Я полагаю, — сказал он, — что наш друг Эллис не одобряет общества… э-э… своего арийского собрата?

— Не одобряю, — сказал Эллис ехидно. — Как и монгольского собрата. Если коротко, не люблю я ниггеров.

Мистер Макгрегор напрягся при слове «ниггер», порицавшемся в Индии. Сам он не испытывал неприязни к азиатам; более того, он им всячески симпатизировал. Ему претила мысль дать им свободу, однако он считал их совершенно очаровательными. Его всегда задевало, когда другие походя их оскорбляли.

— Справедливо ли, — сказал он строго, — называть этих людей ниггерами — что вызывает их естественное возмущение, — когда они очевидно принадлежат к иным группам? Бирманцы — монголоиды, индийцы — арийцы или дравиды, и все они вполне отчетливо…

— Ой, харе! — сказал Эллис, не испытывавший ни малейшего почтения к рангу мистера Макгрегора. — Ниггеры, арийцы — назовите, как хотите. Что я говорю, это что мы не хотим видеть в этом клубе черномазых. Если вынесете это на голосование, то увидите, что мы единогласно против. Разве только Флори, — добавил он, — предложит своего дражайшего Верасвами.

— Верно, верно! — повторил мистер Лэкерстин. — От меня черный шар[35] засчитайте, против всех этих.

Мистер Макгрегор недовольно поджал губы. Он оказался в неловком положении, поскольку идея принять в клуб туземца принадлежала не ему, а комиссару. Однако оправдываться он не любил, поэтому произнес миролюбиво:

— Не отложить ли нам это обсуждение до следующего общего собрания? Чтобы тем временем хорошенько все взвесить, как взрослые люди. А сейчас, — добавил он, подходя к столу, — кто разделит со мной… э-э… освежающее возлияние?

Позвали буфетчика, заказали «освежающих напитков». Жара усилилась, и все изнывали от жажды. Мистер Лэкерстин готов был заказать выпивку, но передумал, поймав взгляд жены, и сказал понуро:

— Я пас.

Он сидел, сложив руки на коленях и скорбно смотрел, как миссис Лэкерстин жадно глотает лимонад с джином. Мистер Макгрегор, хотя и подписал счет за выпивку, пил простой лимонад. Он единственный из всех европейцев в Чаутаде придерживался правила не пить до захода солнца.

— Это все, конечно, хорошо, — проворчал Эллис, поставив локти на стол и крутя в руках стакан; перебранка с Макгрегором снова раззадорила его. — Это все, конечно, хорошо, но я при своем мнении. Никаких туземцев в этом клубе! Вот так, уступая пядь за пядью, мы и погубили империю. Эту страну разъедает малодушие, потому что мы с ними слишком цацкаемся. Единственно возможная политика с ними — это относиться к ним, как к грязи, они другого не заслуживают. Сейчас критический момент, и нам нужно всеми средствами поддерживать престиж. Встать плечом к плечу и сказать: «Мы — хозяева, а вы — шваль, — Эллис вжал в стол худосочный палец, словно давя козявку, — вы — шваль, и знайте свое место»!

— Безнадежно, старина, — сказал Вестфилд. — Совершенно безнадежно. Что ты им сделаешь, когда крючкотворы руки вяжут? Туземная шваль лучше нас знает законы. В лицо тебе нахамят, а попробуй ударь — накатают заявление. Ничего не сделаешь, когда нет уверенности в своих силах. А какая тут уверенность, когда у них кишка тонка для открытой схватки?

— Наш бурра-сахиб[36] в Мандалае всегда говорил, — вставила миссис Лэкерстин, — что мы в конце концов просто уйдем из Индии. Молодежь больше не поедет сюда, чтобы работать всю жизнь, снося оскорбления и неблагодарность. Мы просто уйдем. Когда туземцы придут к нам и будут умолять остаться, мы им скажем: «Нет, у вас был шанс, вы его упустили. Раз так, мы от вас уйдем, управляйте собой сами». Вот тогда мы их действительно проучим!

— Это все закон и порядок привел нас к такому, — сказал Вестфилд мрачно.

Ему не давала покоя тема крушения Британской Индии из-за чрезмерной законности. Он считал, что ничто уже, кроме полномасштабного мятежа с последующим военным положением, не могло спасти империю от распада.

— Все это бумагомарание и крючкотворство. Конторские индюки — вот кто теперь действительно управляет этой страной. Наша песня спета. Лучшее, что нам остается, это прикрыть лавочку, и пускай варятся в собственном соку.

— Не соглашусь, никак не соглашусь, — сказал Эллис. — Мы бы за месяц навели порядок, стоит только захотеть. Лишь бы храбрости набраться. Вон, в Амритсаре[37], ишь, как сразу присмирели. Дайер знал, как с ними надо. Бедняга Дайер! Грязная была работа. Этим трусам в Англии придется ответить.

Остальные издали вздох сожаления, подобный тому, что издают католики при упоминании Марии Кровавой[38]. Даже мистер Макгрегор, которому претило кровопролитие и военное положение, покачал головой.

— Эх, бедняга! Пал жертвой политической игры. Что ж, возможно, когда-нибудь столичные политики поймут, как были неправы.

— Мой старый начальник на этот счет байку рассказывал, — сказал Вестфилд. — Служил в туземном полку один старый хавилдар[39], и его спросили, что будет, если британцы уйдут из Индии. Старикан и говорит…

Флори отодвинул стул и встал. Он больше был не в состоянии, не мог — нет, не желал выносить этого! Он должен немедля уйти отсюда, пока не тронулся умом и не начал крушить мебель и бросаться бутылками в картинки на стенах. Тупая, безмозглая алкашня! Как такое может быть, что они неделю за неделей, год за годом мусолят одно и то же, повторяют слово в слово те же злобные бредни, словно пародируя третьесортный рассказик из «Блэквуда»? Неужели никто из них никогда не скажет ничего нового? Что ж за место такое, что за люди! Что за цивилизацию мы породили — эту безбожную цивилизацию, замешанную на виски, «Блэквуде» и «восточных» картинках! Господи помилуй, ибо все мы к этому причастны.

Флори ничего такого не сказал и мучительно старался сохранять нейтральное выражение лица. Он стоял возле стула, чуть в стороне от остальных, с неловкой улыбкой человека, привыкшего чувствовать себя белой вороной.

— Боюсь, мне нужно отчаливать, — сказал он. — Нужно, к сожалению, кое-что успеть до завтрака.

— Останься, пропусти еще стаканчик, — сказал Вестфилд. — Утро только распустилось. Выпей джину. Для аппетиту.

— Нет, спасибо, мне пора. Идем, Фло. До свидания, миссис Лэкерстин. Всем до свидания.

— Тоже мне, Букер Вашингтон[40], дружок ниггеров, — сказал Эллис, едва удалился Флори; и каждый подумал, что точно так же он чихвостит их за глаза. — Наверно, пошел к Венику-сраному. Или свалил поскорей, чтобы за выпивку не платить.

— Ну, он парень неплохой, — сказал Вестфилд. — Так только, большевизмом увлекается. Не думаю, что он это всерьез.

— Да, парень он славный, ничего не скажу, — сказал мистер Макгрегор.

Надо заметить, что каждый европеец в Индии в силу своей национальности, а точнее цвета кожи, считался славным парнем, пока не натворит чего-нибудь совсем уж несусветного. Быть славным парнем — почетное звание.

— Как по мне, так слишком уж большевиком несет, — не унимался Эллис. — Не выношу таких, кто корешится с туземцами. Не удивлюсь, если он сам дегтем смазан. Вон какая метка на лице. Пегая морда. И вообще похож на желтопузого — чернявый, и кожа как лимон.

Возникла бессвязная перепалка насчет Флори, но вскоре утихла, поскольку мистер Макгрегор этого не одобрял. Европейцы посидели в клубе еще какое-то время и снова освежились. Мистер Макгрегор рассказал свою байку о Проме, которая почти всегда была к месту. А затем разговор сам собой свернул на старую, животрепещущую тему — наглость туземцев, малодушие правительства и канувшие в Лету времена, когда Британская Индия действительно была британской, и подателю сего «всыпьте пятнадцать плетей». Редкий день обходился без этого, учитывая одержимость Эллиса. Впрочем, неудовольствие европейцев было вполне объяснимо. Когда живешь и работаешь среди азиатов, нужно быть святым, чтобы не озлобиться. Все присутствовавшие, особенно официальные лица, знали, что значит сносить насмешки и оскорбления. Чуть ли не каждый день, когда Вестфилд, мистер Макгрегор или даже Максвелл шли по улице, школьники, с их юными, желтыми лицами — гладкими, точно золотые монетки, источавшими сводящее с ума презрение, столь присущее монголоидам, — глумились им вслед, а бывало, и преследовали, гнусно хихикая. Англичанину в Индии жилось несладко. Убожество солдатских лагерей, душные конторы, затхлые, пропахшие битумом станционные гостиницы — все это, пожалуй, давало им право на некоторое недовольство.

Время близилось к десяти, и жара была удушающая. У всех на лицах (а у мужчин и на предплечьях) блестел пот. На спине шелкового пиджака мистера Макгрегора ширилась влажная прогалина. Слепящий свет просачивался сквозь зеленые циновки и бил по глазам, дурманя разум. Все думали с тоской о предстоящем плотном завтраке и убийственно долгих дневных часах. Мистер Макгрегор встал со вздохом и поправил очки, сползавшие по скользкому носу.

— Увы, пора заканчивать столь приятное собрание, — сказал он. — Мне надо домой к завтраку. Заботы империи. Подвезти кого-нибудь? У крыльца моя машина с шофером.

— О, спасибо вам, — сказала миссис Лэкерстин. — Возьмете нас с Томом? Какое облегчение не ходить пешком в такую жару!

Все встали. Вестфилд потянулся и подавил зевок, втянув носом воздух.

— Лучше, пожалуй, двигаться. Засну, если дальше буду тут сидеть. Весь день еще в конторе париться! Горы бумаг изводить. О боже!

— Не забудьте, вечером теннис, всех касается, — сказал Эллис. — Максвелл, черт ленивый, больше не увиливай. Чтоб был тут с ракеткой ровно в четыре тридцать.

— Apres vous, madame[41], — сказал галантно мистер Макгрегор в дверях.

— Веди, Макдуф, — сказал Вестфилд.

Они вышли на слепяще-белый свет. От земли шибало жаром, точно от духовки. Цветы угнетали буйством красок, не колышась ни единым лепестком под неистовым солнцем. Безжалостный свет пронизывал до костей. Мысль об этом синем, слепящем небе, раскинувшемся над всей Бирмой и Индией, над Сиамом, Камбоджей, Китаем, совершенно безоблачном небе, — эта мысль наводила ужас. Корпус машины Макгрегора раскалился как утюг. Начиналось самое жуткое время дня, время, когда, по словам бирманцев, «ноги молчат». Все живое оцепенело, не считая людей, колоний черных муравьев, любителей жары, маршировавших через тропинку, и бесхвостых стервятников, бездвижно паривших в воздушных потоках.

3

За воротами клуба Флори повернул налево и пошел по базарной дороге в тени фиговых деревьев. Через сотню ярдов зазвучала бравурная музыка — это взвод военной полиции, долговязых индийцев в хаки, маршировал в казармы, ведомый юным гуркхом[42], игравшим на волынке. Флори направлялся к доктору Верасвами. Доктор жил в длинном бунгало из просмоленных досок, стоявшем на сваях в обширном запущенном саду, граничившем с садом Европейского клуба. Дорога подходила к дому сзади, а фасад его был обращен к больнице, располагавшейся на берегу реки.

Едва зайдя в калитку, Флори услышал испуганные женские возгласы из дома и беготню. Очевидно, он слегка разминулся с женой доктора. Обойдя дом, он позвал у веранды:

— Доктор! Вы заняты? Можно зайти?

Из дома выскочила, точно чертик из шкатулки, черно-белая фигурка доктора. Подбежав к перилам, он затараторил:

— Можно ли сайти! Конечно, конечно, саходите скорее! Ах, мистер Флори, как расчудесно вас видеть! Саходите, саходите. Что будете пить? Есть виски, пиво, вермут и прочий европейский алкоголь. Ах, дражайший друг, как я саскучал по культурной беседе!

Доктор, темнокожий курчавый толстячок с доверчивыми круглыми глазами за очками в стальной оправе, был одет в мешковатый белый саржевый костюм с брюками, собранными гармошкой, и грубые черные башмаки. Говорил он с горячностью, тараторя и шепелявя. Пока Флори поднимался по ступенькам, доктор метнулся в дальний конец веранды и, открыв большой жестяной ледник, стал быстро вынимать всевозможные бутылки. Широкая веранда напоминала сумрачный грот за стеной солнечного водопада благодаря свисавшим с низкого навеса корзинам с папоротником. На веранде стояли шезлонги с плетеными сиденьями тюремного производства, а с краю — книжный шкаф, вмещавший не слишком увлекательную библиотечку, в основном из эссеистики в духе Эмерсона — Карлейля — Стивенсона. Доктор, страстный читатель, любил, чтобы в книгах имелся, как он говорил, «моральный посыл».

— Ну, доктор, — сказал Флори, усаживаясь в шезлонг (доктор выдвинул подставки для ног, чтобы он мог вытянуться, и подал ему сигареты и пиво). — Ну, доктор, как у нас дела? Как там Империя Британника? Разбита параличом, как обычно?

— Аха, мистер Флори, она очень слаба, очень слаба! Восникли серьесные осложнения. Септицемия, перитонит и паралич центральной нервной системы. Боюсь, придется посфать специалистов. Аха!

Друзья шутили между собой, будто Империя Британника была пожилой пациенткой доктора. Доктор был в восторге от этой шутки — она не приедалась ему уже два года.

— Эх, доктор, — сказал Флори, вытягиваясь на шезлонге, — как же у вас хорошо после чертова клуба. Когда иду к вам, чувствую себя, как протестантский пастор, улизнувший в город к девкам. Такой восхитительный отдых от них, — он шевельнул одной ногой в сторону клуба, — от моих дражайших соратников, строителей Империи. Британский престиж, бремя белого человека, пакка-сахиб[43] sans peur et sans reproche[44] — ну, знаете. Такое облегчение, глотнуть свежего воздуха после этого смрада.

— Друг мой, друг мой, не надо, не надо, прошу! Это восмутительно. Вы не должны так говорить о достойных английских джентльменах!

— Вам, доктор, не приходится выслушивать этих достойных джентльменов. Я с утра терпел их, сколько мог. Эллиса, с его «грязными ниггерами», Вестфилда, с его шуточками, Макгрегора, с его латинскими фразочками и «подателю сего всыпьте пятнадцать плетей». Но, когда они принялись за эту историю о старом хавилдаре — ну, знаете, о старом сержанте, который сказал, что, если британцы уйдут из Индии, здесь не останется ни денег, ни девственниц — знаете; вот тогда я понял, больше не могу. Пора бы уже старому хавилдару на покой. Он мелет одно и то же с юбилея восемьдесят седьмого[45].

Доктор стал с горячностью возражать ему, как бывало всякий раз, когда Флори критиковал членов клуба. Он стоял в своем белом костюме, облокотившись о перила, и то и дело жестикулировал. Подыскивая какое-нибудь слово, он смыкал в кольцо указательный палец с большим, словно пытаясь уловить что-то в воздухе.

— Ну, правда, правда, мистер Флори, не надо так говорить! Сачем вы всегда ругаете пакка-сахибов, как вы их насыфаете? Они соль семли. Восьмите то великое, что они сделали — восьмите великих руководителей, которые сделали Британскую Индию тем, что она есть. Восьмите Клайва, Уоррена Хастингса, Далхауси, Керсона. Это были такие мужи — перефрасирую вашего бессмертного Шекспира: то были люди в полном смысле слова, таких нам больше не видать!

— Что ж, вам хотелось бы видать таких? Мне — нет.

— И восьмите самый тип английского джентльмена! Их восхитительную верность друг другу! Дух частной школы! Даже те, цьи манеры высыфают сожаление — есть англичане спесивые, приснаю, — обладают великими, блестясими качествами, каких недостает нам, асиатам. Под внешней грубостью сердца их солотые.

— Или лучше сказать позолоченные? Есть такое мнимое английское братство в этой стране. Традиция вместе жрать и бухать, притворяясь друзьями, хотя мы все друг друга ненавидим, как отраву. Держаться вместе, так мы это называем. Это политический расчет. Естественно, машину смазывает выпивка. А иначе мы бы озверели и поубивали друг друга за неделю. Вот тема для ваших эссеистов-моралистов, доктор. Бухло как цемент империи.

Доктор покачал головой.

— Право, мистер Флори, я не снаю, что сделало вас таким циником. Это совершенно не к месту! Вы — английский джентльмен таких дарований, таких достоинств — рассуждаете, как какой-нибудь мятежник из «Бирманского патриота»!

— Мятежник? — сказал Флори. — Я не мятежник. Я не хочу, чтобы бирманцы вытурили нас из страны. Боже упаси! Я здесь деньги делаю, как и все. Я только против одного — словоблудия о бремени белого человека. Этой позы пакка-сахиба. Осточертело. Даже это паршивое дурачье в клубе могло бы быть сносной компанией, если бы вся наша жизнь не была пропитана ложью.

— Но, дорогой мой друг, какой же ложью пропитана ваша жизнь?

— А как же? Той ложью, что мы пришли окультуривать наших бедных черных собратьев, а не просто грабить их. Ложь, можно сказать, вполне естественная. Но она нас разлагает, так разлагает, что вы и представить не можете. Все время преследует чувство, что ты плут и лжец, и это изводит нас и заставляет оправдываться дни и ночи напролет. В этом корень половины нашего скотства с туземцами. Мы, англоиндийцы, были бы даже почти ничего, если бы только признали, что мы воры и намерены воровать без всякого лицемерия.

Доктор, довольный собой, ухватил щепотку воздуха.

— Слабость вашего аргумента, дорогой мой друг, — сказал он, радуясь собственной иронии, — слабость, по всей видимости, в том, что вы не воры.

— Ну, дорогой мой доктор…

Флори сел ровно в шезлонге, отчасти из-за красной потницы, вонзившейся ему в спину тысячей игл, отчасти потому, что начался его любимый спор с доктором. Этот спор, имевший, по сути, смутное отношение к политике, возникал всякий раз, как встречались эти двое. И происходил он шиворот-навыворот, поскольку англичанин костерил англичан, а индиец фанатично их защищал. Доктор Верасвами страстно восхищался всем английским, и никакие уколы со стороны англичан не могли поколебать в нем это. Он сам с готовностью признавал, что индийцы являются низшей, деградировавшей расой. Его вера в британское правосудие была так велика, что не слабела даже тогда, когда он наблюдал в тюрьме телесные наказания или повешения, после которых приходил домой с посеревшим лицом и накачивался виски. Его шокировали мятежные взгляды Флори, но и доставляли порочное удовольствие, какое испытывает истовый верующий, слыша, как молитву «Отче наш» читают задом наперед.

— Дорогой мой доктор, — сказал Флори, — как вы можете утверждать, что мы в этой стране с какой-то иной целью, кроме воровства? Это так просто. Чиновник держит бирманца за горло, пока бизнесмен обшаривает его карманы. Вы считаете, могла бы моя фирма, к примеру, получить контракт на вывоз леса, если бы страна не была в руках британцев? Или другие лесоторговые фирмы, или нефтяные компании, или горнодобытчики, плантаторы и коммерсанты? Как бы Рисовый синдикат обдирал несчастных крестьян, если бы за ним не стояло правительство? Британская империя — это просто машина, которая обеспечивает торговые монополии английским, точнее сказать, еврейским и шотландским бандам.

— Друг мой, мне печально слышать, что вы так говорите. Поистине, печально. Вы говорите, вы стесь санимаетесь коммерцией? Конечно, так и есть. Могли бы бирманцы саниматься коммерцией? Могут они делать машины, корабли, рельсы и дороги? Они без вас беспомосьны. Что бы стало с бирманским лесом, если бы не англичане? Его бы тут же продали японцам, которые бы вырубили все под корень. А вместо этого вашими руками лес фактически культивируется. И пока ваши бизнесмены расрабатывают ресурсы нашей страны, ваши чиновники нас окультуривают, поднимая до своего уровня, из чистого духа солидарности. Потрясаюсий пример самоотречения.

— Чушь, дорогой мой доктор. Признаю, мы учим молодежь пить виски и играть в футбол, но мало чему сверх того. Посмотреть на наши школы — это же фабрики для дешевых клерков. Мы никогда не учили индийцев никакому полезному ремеслу. Духу не хватает; боимся промышленной конкуренции. Больше того, мы погубили немало отраслей. Где теперь индийский муслин? Лет восемьдесят назад в Индии строили морские суда и снаряжали их. А теперь не построят и хорошей рыбацкой лодки. В восемнадцатом веке индийцы отливали пушки, не уступавшие европейским образцам. Теперь же, после того как мы пробыли в Индии полторы сотни лет, у вас на всем континенте не сделают и медной гильзы. Единственные азиатские народы, кто развивался быстро, это народы независимые. Не будем трогать Японию, но возьмите Сиам…

Доктор возбужденно замахал рукой. Он всегда прерывал оппонента, когда тот упоминал Сиам (как правило, спор повторялся по одной и той же схеме, почти слово в слово), не желая признавать поражения.

— Друг мой, друг мой, вы сабываете асиатский характер. Как иначе обрасовывать нас, при нашей бесфольности и суеверности? Вы, по крайней мере, дали нам сакон и порядок. Неколебимое британское правосудие и мир народов.

— Мор народов, доктор, мор народов — так будет правильно. И в любом случае, для кого этот мир? Для ростовщика и законника. Конечно, мы поддерживаем в Индии мир, в наших же интересах, но к чему сводится весь этот закон и порядок? Больше банков и больше тюрем — вот и все.

— Какие чудовисьные искажения! — воскликнул доктор. — Расфе тюрьмы совсем не нужны? И расфе вы не принесли нам ничего другого, кроме тюрем? Восьмите Бирму времен Тибо[46] — грязь и пытки, и невежество — и посмотрите, что сейчас. Просто выгляньте с этой веранды — фскляните на эту больницу и чуть правее, на школу и полицейский участок. Фскляните на весь этот мосьный рывок прогресса!

— Конечно, я не отрицаю, — сказал Флори, — что мы определенным образом модернизируем эту страну. Это неизбежно. Правда в том, что мы не уберемся отсюда, пока не изничтожим всю бирманскую национальную культуру. Но мы их не цивилизуем, мы только мажем их нашей грязью. Что это принесет, этот рывок прогресса, как вы его называете? Только наши свинские побрякушки — граммофоны и шляпы-котелки. Иногда я думаю, что через двести лет ничего этого, — он махнул ногой в сторону горизонта, — ничего этого не останется — ни лесов, ни деревень, ни монастырей, ни пагод — все пропадет. Вместо этого будут розовые виллы на участках в полсотни ярдов; по всем холмам, насколько хватит глаз, вилла за виллой, и в каждой будет граммофон играть одно и то же. А все леса спилят под корень — перемелют на пульпу для «Мировых новостей» или понаделают граммофонов. Но деревья способны мстить, как говорит старик в «Дикой утке». Вы ведь читали Ибсена?

— Ах, нет, мистер Флори, увы! Это могучий, выдаюсийся расум, как говорит о нем вдохновенный Бернард Шоу. Мне еще предстоит это удовольствие. Но, друг мой, чего вы не видите, так это того, что ваша цивилисация даже в худших своих проявлениях несет нам польсу. Граммофоны, котелки, «Мировые новости» — все это лучше, чем ужасная асиатская леность. Я вижу британцев, даже наименее примерных, некими… некими, — доктор искал подходящее выражение и нашел его, вероятно, где-нибудь у Стивенсона, — факельсиками на пути прогресса.

— А я — нет. Я в них вижу этаких современных, гигиеничных, самодовольных вшей. Которые скачут по миру, застраивая его тюрьмами. Построят тюрьму и назовут это прогрессом, — добавил он не без горечи, сомневаясь, что доктор уловит аллюзию.

— Друг мой, вы положительно зациклились на тюрьмах! Восьмите другие достижения ваших собратьев. Они строят дороги, орошают пустыни, побеждают голод, строят школы, открывают больницы, борются с чумой, холерой, прокасой, оспой, венерическими болеснями…

— Которые сами же и завезли, — вставил Флори.

— Нет, сэр! — возразил доктор, стремясь приписать эту заслугу своим соотечественникам. — Нет, сэр, это индийцы савесли венерические болесни в эту страну. Индийцы савосят болесни, а англичане лечат. Вот и ответ на весь ваш пессимизм и бунтарство.

— Ну, доктор, мы никогда не придем к согласию. Факт в том, что вам нравится весь этот современный прогресс, а мне он слегка претит. Думаю, Бирма времен Тибо пришлась бы мне больше по вкусу. И, как я уже говорил, если мы кого и цивилизуем, то только ради большего барыша. Мы быстро дадим задний ход, если не получим выгоды.

— Друг мой, вы ведь так не думаете. Будь вы на самом деле противник Британской империи, вы бы не говорили об этом с гласу на глас. Вы бы саявляли это во всеуслышание. Я снаю ваш характер, мистер Флори, лучше, чем вы сами снаете себя.

— Простите, доктор; я не стану заявлять об этом во всеуслышание. Кишка тонка. Я «исповедую постыдное бездействие»[47], как старый Велиал в «Потерянном рае». Так надежней. В этой стране выбор простой: будь пакка-сахибом или умри. Я за пятнадцать лет ни с кем не говорил по душам, кроме вас. Мои беседы с вами — это предохранительный клапан; маленькая черная месса под шумок, если понимаете.

В этот момент кто-то отчаянно заскулил. На солнцепеке, у самой веранды, стоял старый индус Матту, дурван, то есть привратник европейской церкви. Он едва прикрывал наготу грязными лохмотьями и дрожал, словно в лихорадке, всем своим видом напоминая большого старого кузнечика. Жил он при церкви, в лачуге из расплющенных жестянок от керосина, откуда иногда суетливо вылезал, завидев европейца, чтобы отвесить земной поклон и пожаловаться на свой талаб[48], составлявший восемнадцать рупий в месяц. Сейчас он жалобно глядел на веранду, елозя одной рукой по грязному животу, а другой как бы кладя что-то в рот. Доктор засунул руку в карман и бросил через перила мелочь. Все попрошайки Чаутады знали о его мягкосердечии и регулярно к нему наведывались.

— Вот, уфрите вырождение востока, — сказал доктор, указывая на Матту, сгибавшегося пополам, точно гусеница, бормоча благодарности. — Посмотрите на его болесненные члены. У него икры тоньше, чем запястья европейцев. Посмотрите, как он жалок и угодлив. Посмотрите на его невежество — такое невежество неведомо в Европе са пределами психиатрических клиник. Как-то раз я спросил Матту, сколько ему лет. Он сказал, сахиб, мне вроде десять лет. И вы делаете вид, мистер Флори, что не превосходите естественным обрасом таких состаний?

— Бедный старый Матту; мощный рывок прогресса, похоже, обошел его стороной, — сказал Флори и тоже бросил мелочь через перила. — Давай, Матту, иди, напейся. Деградируй по полной. Утопия нас подождет.

— Аха, мистер Флори, иногда я думаю, все, что вы говорите, это сплошь — как это сказать — шутовство. Английское чувство юмора. У нас, асиатов, как всем исфестно, нет юмора.

— Счастливые вы, черти. Погибель наша, этот проклятый юмор, — он зевнул, закинув руки за голову, а Мату промямлил что-то благодарственное и зашаркал восвояси. — Пожалуй, мне надо идти, пока проклятое солнце не слишком высоко. Этот год будет адски жарким, костями чую. Ну, доктор, мы так увлеклись спорами, что я не спросил, что у вас нового. Я только вчера из джунглей. И послезавтра должен возвращаться — не знаю пока, поеду ли. Ничего такого не случилось в Чаутаде? Никаких скандалов?

Доктор неожиданно посерьезнел. Он снял очки и стал похож благодаря своим темным прозрачным глазам на черного ретривера. Отведя взгляд, он заговорил уже не так оживленно:

— Дело в том, друг мой, что насревает пренеприятное дело. Вы, наверно, будете смеяться — как будто ерунда, — однако я в серьесной беде. Или, точнее, мне гросит беда. Это подковерные дела. Вы, европейцы, никогда о них не уснаете напрямую. В этих местах, — он махнул рукой в сторону базара, — постоянные интриги и саговоры, о которых вы не снаете. Но для нас они много сначат.

— Так что тут происходит?

— А вот что. Против меня плетут саговор. Самый серьесный саговор, имеющий целью очернить меня и погубить мою официальную карьеру. Как англичанин, вы не поймете этих вещей. Я навлек на себя неприязнь одного человека, вы его вряд ли снаете — это Ю По Кьин, окружной судья. Он опаснейший человек. Неприятности, что он может доставить мне, неисчислимы.

— Ю По Кьин? Это какой такой?

— Сторовый субастый толстяк. Его дом там, дальше по дороге, через сотню ярдов.

— А, тот толстый прохвост? Хорошо его знаю.

— Нет-нет, друг мой, нет-нет! — воскликнул доктор с горячностью. — Вы его снать не можете. Только асиат может его снать. Вам, английскому джентльмену, не постичь такой натуры, как Ю По Кьин. Он больше, чем прохвост, он… как же это скасать? Слов не хватает. Он словно крокодил в человечьем обличье. У него коварство крокодила, его жестокость, его свирепость. Снали бы вы, на что он способен! Какие гадости творил! Вымогательства, фсятки! Сколько девушек испортил — насиловал их на гласах матерей! Эх, английский джентльмен не может помыслить такого человека. И такой человек поклялся меня погубить.

— Я наслышан о Ю По Кьине из разных источников, — сказал Флори. — Он, похоже, превосходный образчик бирманского законника. Один бирманец говорил мне, что во время войны Ю По Кьин набирал рекрутов и собрал целый батальон из своих внебрачных сыновей. Это правда?

— Едва ли так, — сказал доктор, — ведь он не настолько стар. Но в его подлости сомнений быть не может. А теперь он воснамерился погубить меня. Во-первых, он ненавидит меня потому, что я слишком много снаю о нем; а кроме того, он враг всякого расумно честного человека. Он пустит в ход — так действуют подобные ему — клевету. Будет распространять доносы на меня — доносы самые восмутительные и лживые. Он уже начал.

— Но кто же поверит такому малому против вас? Он всего лишь местный судья. А вы официальное лицо.

— А, мистер Флори, вам не понять асиатского коварства. Ю По Кьин погубил таких официальных лиц — повыше меня. Он найдет, как сделать, чтобы ему поверили. И потому… эх, трудное это дело!

Доктор коротко прошелся туда-сюда по веранде, протирая очки платком. Очевидно, у него было что-то еще на уме, но деликатность не позволяла ему высказать это. На миг Флори стало настолько не по себе при виде доктора, что он готов был спросить, не может ли чем-то помочь, но сдержался, поскольку знал, что вмешиваться в склоки азиатов бессмысленно. Никакой европеец никогда не поймет до конца, в чем там дело; это что-то непостижимое для европейского разума, интрига на интриге и заговор на заговоре. К тому же один из Десяти заветов пакка-сахиба гласил не вмешиваться в склоки «туземцев».

— Так в чем, собственно, трудность? — спросил он неуверенно.

— Да вот, если бы только… ах, друг мой, боюсь, вы будете смеяться надо мной. Но дело вот в чем: если бы только я состоял в вашем Европейском клубе! Если бы только! Как по-другому все было бы для меня!

— В клубе? Зачем? Как бы это помогло вам?

— Друг мой, в таких делах престиж — это все. Ведь Ю По Кьин не станет нападать на меня открыто; он никогда не посмеет; он будет клеветать и слословить. А поверят ему или нет, всецело сависит от моего статуса у европейцев. В Индии так саведено. Если наш престиж хорош, мы восвышаемся; если плох, падаем. Кивнуть, подмигнуть может сначить больше, чем тысяча официальных бумаг. И вы не снаете, какой престиж дает индийцу состоять в Европейском клубе. В клубе он практически европеец. Никакой навет не коснется его. Член клуба вне подосрений.

Флори смотрел в сторону, за край веранды. Он встал, словно собираясь уходить. Ему всегда становилось стыдно и неудобно, когда им приходилось признавать, что доктор из-за своей темной кожи не может стать членом клуба. Неприятно, когда твой близкий друг не равен тебе в классовом отношении; но в Индии от этого никуда не деться.

— Вас могут избрать на следующем общем собрании, — сказал он. — Не говорю, что так будет, но такое возможно.

— Полагаю, мистер Флори, вы не думаете, что я прошу вас предложить меня в члены клуба? Упаси бог! Я снаю, вам это невосможно. Я только саметил, что будь я членом клуба, я бы тотчас стал неуясфим…

Флори нахлобучил шляпу и тронул стеком Фло, заснувшую под стулом. Ему было очень не по себе. Он понимал, что, по всей вероятности, если бы он осмелился схлестнуться раз-другой с Эллисом, он бы добился принятия в клуб доктора Верасвами. Ведь доктор, как-никак, ему друг, да что там, едва ли не единственный друг в Бирме. Они вели сотни разговоров и споров, доктор ужинал у него дома и даже хотел представить Флори своей жене, но та, благочестивая индуска, в ужасе отказалась. Флори не раз брал его на охоту, и доктор, обвешанный патронташами и охотничьими ножами, карабкался, тяжело дыша, по склонам холма, скользким от бамбуковой листвы, и палил из ружья куда попало. Элементарная порядочность требовала поддержать доктора. Но Флори понимал, что сам доктор никогда не попросит о помощи, как и то, что принять в клуб азиата не получится без отчаянной схватки. Нет, ему такое не по зубам! Оно того не стоит.

— По правде говоря, — сказал он, — об этом уже был разговор. Они сегодня утром обсуждали, а паршивец Эллис гнул свою обычную линию про «грязных ниггеров». Макгрегор предложил избрать кого-нибудь из туземцев. Полагаю, пришло такое распоряжение.

— Да, я слышал. Мы тут все в курсе. Поэтому мне на ум и пришла такая идея.

— Это должно решиться на общем собрании в июне. Не знаю, что получится, — думаю, решающее слово будет за Макгрегором. Я за вас проголосую, но это все, что я могу. Простите, но это так. Вы не знаете, какая поднимется свара. Вполне возможно, вас изберут, но они сделают это против воли, из-под палки. У них бзик насчет того, чтобы сохранить клуб «белым», как они говорят.

— Конечно, конечно, мой друг! Я прекрасно понимаю. Упаси бог, чтобы вы ис-са меня портили отношения со своими европейскими друсьями. Я прошу вас, не надо рисковать ис-са меня! Самый факт того, что вы мой друг, приносит мне больше польсы, чем вы можете подумать. Престиж, мистер Флори, это как барометр. Каждый раз, как вас видят входящим в мой дом, ртуть поднимается на полградуса.

— Что ж, надо постараться обеспечить вам «ясную погоду». Боюсь, это едва ли не все, что я могу для вас сделать.

— Одно это много значит, друг мой. И в этой свяси есть еще кое-что, о чем я должен вас предупредить, хотя вы, боюсь, будете смеяться. Дело в том, что вам тоже надо беречься Ю По Кьина. Берегитесь крокодила! Он несомненно нападет на вас, когда поймет, что я с вами накоротке.

— Ну, лады, доктор, буду беречься крокодила. Только я не думаю, что он способен сильно навредить мне.

— По крайней мере, попытается. Я его снаю. Такова его тактика — лишить меня друсей. Восможно, он даже осмелится клеветать и на вас.

— На меня? Боже правый, никто не поверит ему против меня. Civis Romanus sum[49]. Я же англичанин, а значит, вне подозрений.

— Все равно, опасайтесь его наветов, друг мой. Нелься недооценивать его. Он придумает, как вас садеть. Он же крокодил. И, как всякий крокодил, — доктор выразительно потер пальцами, ища нужные слова, — как всякий крокодил, он всегда бьет в слабое место!

— А крокодилы всегда бьют в слабое место, доктор?

Оба друга рассмеялись. Они были достаточно близки, чтобы периодически смеяться над английскими оборотами доктора. Вероятно, в глубине души доктор был слегка разочарован, что Флори не пообещал ввести его в клуб, но он бы этого ни за что не признал. А Флори был рад сменить тему, столь неприятную, что лучше бы он вообще ее не касался.

— Что ж, мне правда пора, доктор. Всего доброго, если больше не свидимся. Надеюсь, все будет в порядке на общем собрании. Макгрегор ведь не узколобый ретроград. Смею сказать, он будет настаивать на вашем принятии.

— Будем надеяться, друг мой. Так я смогу одолеть сотню Ю По Кьинов. Тысячу! Всего доброго, друг мой, всего доброго.

Флори поправил шляпу и пошел домой по залитому солнцем майдану, собираясь позавтракать, хотя долгие утренние возлияния, вместе с курением и разговорами, не способствовали аппетиту.

4

Флори спал в одних черных шароварах на влажной от пота постели. Весь день он бездельничал. Примерно три недели каждого месяца он проводил в лагере, а в Чаутаду наезжал на несколько дней, в основном чтобы бездельничать, поскольку конторских дел у него почти не было.

Спальня представляла собой просторную квадратную комнату с белыми оштукатуренными стенами, открытыми дверными проемами и стропилами без потолка — на них гнездились воробьи. Из мебели была большая кровать с откидным балдахином из москитной сетки, плетеный стол, стул и зеркальце, а также грубые книжные полки, на которых стояли несколько сотен книг, заплесневших и загаженных мокрицами за долгие годы. На стене распластался геккон, напоминая геральдического дракона. За навесом веранды свет струился сияющей маслянистой стеной. Монотонное голубиное воркование, доносившееся из зарослей бамбука, причудливо вплеталось в знойный день, навевая дрему наподобие не колыбельной, но паров хлороформа.

В двух сотнях ярдов ниже, возле бунгало Макгрегора, дурван, служивший живыми часами, четырежды ударил по висячей рельсе. Этот звук разбудил слугу Флори, Ко Слу, и он вошел в кухню, раздул угли в очаге и вскипятил воду для чая. Затем накинул розовый гаун-баун и муслиновую инджи и принес к кровати хозяина чайный поднос.

Ко Сла (полным его именем было Маун Сен Хла), типичный бирманский мужик, низкорослый и коренастый, отличался очень темной кожей и затравленным выражением лица. И хотя, как у большинства бирманцев, борода у него не росла, он отпустил черные усы, свисавшие по краям рта. Флори он служил с тех пор, как тот приехал в Бирму. Эти двое были почти ровесниками. Они росли вместе, выслеживали куликов и уток, устраивали бок о бок засады на деревьях, тщетно ожидая тигров, делили невзгоды тысяч походов и марш-бросков; также Ко Сла подыскивал Флори подружек, занимал для него деньги у китайских ростовщиков, укладывал его после пьянок в постель и выхаживал во время приступов лихорадки. В глазах Ко Слы холостяк Флори так и остался мальчишкой, тогда как сам он женился, породил пятерых детей, а затем удвоил тяготы супружества, взяв вторую жену. Как всякий слуга холостяка, Ко Сла был ленив и неряшлив, зато предан Флори. Он не позволял никому другому прислуживать ему за столом, носить его ружье или придерживать пони, пока тот садился в седло. Если же во время марш-броска путь им преграждал ручей, Ко Сла переносил Флори на закорках. Он жалел Флори, отчасти потому, что считал его большим доверчивым ребенком, отчасти из-за родимого пятна, внушавшего ему ужас.

Ко Сла беззвучно поставил чайный поднос на стол, а затем подошел к изножью кровати и пощекотал Флори пальцы. Он знал, что это единственный способ разбудить его, не вызвав раздражения. Флори перекатился, выругался и вжался лбом в подушку.

— Пробило четыре часа, наисвятейший, — сказал Ко Сла на бирманском. — Я принес две чашки — женщина сказала, что придет.

Женщиной была Ма Хла Мэй, любовница Флори. Ко Сла всегда называл ее просто женщиной, показывая свою неприязнь — не потому, что не одобрял такой связи, а просто из ревности к влиянию Ма Хла Мэй на хозяина.

— Святейший будет играть в теннис вечером? — спросил Ко Сла.

— Нет, слишком жарко, — сказал Флори по-английски. — Есть ничего не хочу. Унеси эту гадость и дай виски.

Ко Сла отлично понимал английский, хотя не говорил на нем. Он принес бутылку виски, а также теннисную ракетку Флори и тактично приложил ее к стене напротив кровати. В его понимании теннис был таинственным ритуалом, обязательным для всех англичан, и ему не нравилось, что хозяин валяется вечерами без дела.

Флори с отвращением отодвинул бутерброд, который принес Ко Сла, но налил в чай виски, выпил и почувствовал себя лучше. Он спал с полудня, и у него болела голова и ныли кости, а во рту был вкус горелой бумаги. Еда уже много лет не приносила ему удовольствия. Вся еда европейцев в Бирме хуже некуда: хлеб рыхлый, заквашенный на пальмовом соке, на вкус как паршивая грошовая булочка, масло консервированное, как и молоко, если не хочешь пить водянистую бурду дад-валлы, местного молочника.

Когда Ко Сла вышел из комнаты, Флори услышал скрип сандалий и гортанный голос бирманки:

— Мой хозяин проснулся?

— Входи, — сказал Флори нерадиво.

Вошла Ма Хла Мэй, скинув красные блестящие сандалии на пороге, как того требовал хозяин. Ей разрешалось, в виде особой привилегии, приходить к нему на чай, но прочих трапез Флори с ней не разделял.

Ма Хла Мэй было слегка за двадцать. Она носила инджи из белого крахмального муслина, с золотыми кулонами, и вышитую голубую лонджи из китайского сатина. Ее миниатюрная фигурка, пяти футов ростом, стройная и гладкая, была словно вырезана из дерева, а лицом с раскосыми глазами (округлым и спокойным, цвета чистой меди) она напоминала куклу, причудливо-прекрасную. Волосы, уложенные тугим черным валиком, украшали цветы жасмина. Ма Хла Мэй присела на край кровати, благоухая сандалом и кокосовым маслом, весьма смело обняла Флори и понюхала его щеку, как принято у бирманцев.

— Почему мой хозяин не послал за мной сегодня? — сказала она.

— Я спал. Слишком жарко для этих дел.

— Значит, вам лучше спать одному, чем с Ма Хла Мэй? Наверно, вы считаете меня уродкой! Я уродка, хозяин?

— Уходи, — сказал он, отстраняя ее. — Я сейчас не хочу тебя.

— Хотя бы коснитесь губами, — у бирманцев не было такого слова, как поцелуй. — Все белые мужчины делают так своим женщинам.

— Ну, хорошо. А теперь оставь меня. Возьми сигареты и дай мне одну.

— Почему вы больше не хотите любить меня? Ах, два года назад было совсем иначе! В те дни вы любили меня. Дарили золотые браслеты и шелковые лонджи из Мандалая. А теперь взгляните, — Ма Хла Мэй вытянула тонкую руку в муслиновом рукаве, — ни одного браслета. В прошлом месяце у меня было тридцать, а теперь все заложены. Как мне ходить на базар без браслетов и в одной и той же лонджи? Стыдно перед женщинами.

— Я, что ли, виноват, что ты заложила браслеты?

— Два года назад вы бы мне их выкупили. Ах, вы больше не любите Ма Хла Мэй!

Она снова обняла его и поцеловала; когда-то он сам обучил ее этому европейскому обычаю. От нее исходил смешанный запах сандала, чеснока, кокосового масла и жасмина. От этого запаха у него всегда сводило зубы. Он довольно отвлеченно уложил ее головой на подушку и взглянул на ее молодое экзотичное лицо: высокие скулы, раскосые глаза и губки бантиком. Зубки тоже хоть куда, словно у котенка. Он купил ее два года назад у родителей за триста рупий. Он стал поглаживать ее смуглую шею, поднимавшуюся из инджи без ворота, словно гладкий, стройный стебель.

— Я тебе нравлюсь только потому, что белый и с деньгами, — сказал он.

— Хозяин, я люблю вас, больше всего на свете люблю. Зачем вы так говорите? Разве я не всегда была вам верна?

— У тебя любовник бирманец.

— Фу! — Ма Хла Мэй вся передернулась. — Подумать только, чтобы меня трогали их ужасные бурые руки! Да я умру, если бирманец меня тронет!

— Врушка.

Он положил руку ей на грудь. Ма Хла Мэй никогда это не нравилось, как и всякий намек, что у нее есть грудь — в представлении бирманок идеальная женщина должна быть безгрудой. Она покорно отдалась ему, безвольно лежа со слабой улыбкой, словно кошка, позволяющая себя гладить. Объятия Флори ничего для нее не значили (ее тайным любовником был Ба Пе, младший брат Ко Слы), однако она очень обижалась, когда он отвергал ее. Иногда она даже добавляла любовное зелье ему в еду. Она очень дорожила беззаботной жизнью наложницы, позволявшей ей щеголять в родной деревне красивыми нарядами, изображая из себя «бо-кадо» — жену белого человека; она всех убедила, включая и себя, что была законной женой Флори.

После соития Флори отвернулся от нее, изнуренный и сам себе противный, молча улегся и накрыл рукой родимое пятно. Он всегда вспоминал о пятне, сделав что-то постыдное. Презирая себя за слабость, он зарылся лицом во влажную подушку, пахнувшую кокосовым маслом. Жара была ужасная, а голуби все так же ворковали. Голая Ма Хла Мэй склонилась над Флори и стала плавно обмахивать его плетеным веером, который взяла со стола.

Затем она встала, оделась и закурила сигарету, после чего вернулась в постель и стала поглаживать голое плечо Флори. Белизна его кожи очаровывала ее своей непривычностью и ощущением власти. Но Флори дернул плечом, сбросив ее руку. Как обычно после близости, она внушала ему дурноту и ужас. Все, чего он хотел, это чтобы она убралась с глаз долой.

— Уходи, — сказал он.

Ма Хла Мэй вынула изо рта сигарету и попробовала предложить Флори.

— Почему хозяин всегда такой злой на меня после любви? — сказала она.

— Уходи, — повторил он.

Ма Хла Мэй продолжала гладить плечо Флори. Она никак не могла усвоить, когда лучше оставить его одного. Для нее сладострастие было своего рода ведьмовством, наделявшим женщину магической властью над мужчиной, обещая под конец превратить его в безмозглого раба. Она верила, что с каждым объятием воля Флори слабела, а ее власть над ним крепла. Она стала донимать его ласками, надеясь соблазнить на второй раз. Отложив сигарету, она обвила его руками и попыталась повернуть к себе и поцеловать, браня за холодность.

— Уходи, уходи! — сказал он сердито. — Посмотри в кармане шортов. Там деньги. Возьми пять рупий и иди.

Ма Хла Мэй нашла бумажку в пять рупий и засунула себе за пазуху, но уходить не спешила. Она склонилась над кроватью и продолжила изводить Флори, пока он не вскочил со злости на ноги.

— Пошла вон отсюда! Я же сказал. Не хочу тебя видеть, когда дело сделано.

— Хорошо же вы обращаетесь со мной! Как с какой-то проституткой.

— А кто же ты? — сказал он. — Пошла вон.

Он вытолкал ее из комнаты и вышвырнул ногой ее сандалии. Их встречи часто заканчивались подобным образом.

Флори стоял посреди комнаты, зевая. Может, все-таки пойти в клуб, сыграть в теннис? Нет, тогда пришлось бы бриться, а он не мог решиться на это, пока не зальет в себя немного спиртного. Пощупав щетинистый подбородок, он поплелся к зеркалу, но затем передумал. Ему не хотелось видеть свое желтушное, осунувшееся лицо. Несколько минут он расслабленно стоял, глядя, как геккон над книжными полками крадется за мотыльком. Сигарета, которую выронила Ма Хла Мэй, едко чадила. Флори взял книгу с полки, открыл и отшвырнул подальше. Даже читать не было сил. О боже, боже, куда девать этот паршивый вечер?

В комнату вбежала Фло, виляя хвостом, и стала проситься на прогулку. Флори хмуро перешел в смежную маленькую ванную с каменным полом, поплескал на себя тепловатую воду и надел рубашку и шорты. Он должен был как-то размяться, пока солнце еще не зашло. Провести день в Индии, хорошенько не вспотев, страшное дело. Никакое сладострастие не сравнится с этим грехом. Когда праздный день переходит в сумерки, подступает такая хандра, что хоть в петлю лезь. Ни дела, ни молитвы, ни книги, ни выпивка, ни болтовня — ничто не избавит от этой заразы; она выходит только с потом.

Флори вышел из дома и пошел вверх по склону, к джунглям. Он миновал заросли кустарника, с толстыми, корявыми ветвями, и полудикие манговые деревья, со смолистыми плодами не крупнее слив, и пошел по дороге, которую обступали деревья повыше, с пыльной тускло-оливковой листвой. В джунглях в это время года было сухо и спокойно. Даже птиц почти не встречалось, только под кустами неуклюже скакали какие-то бурые растрепанные особи, напоминавшие заморенных дроздов; где-то вдалеке другая птица рассмеялась гулким, как эхо, безрадостным смехом: «Ах-ха-ха! Ах-ха-ха!» В жарком воздухе одуряюще пахло палой листвой, хотя солнце уже не так припекало, и косые лучи пожелтели.

Мили через две дорога заканчивалась мелким ручьем. Джунгли у воды были зеленее, деревья — выше. На берегу лежал мощный ствол пинкадо, облепленный гирляндой орхидей, а рядом кустились заросли дикого лайма с белыми восковыми цветами и резким бергамотным запахом. От быстрой ходьбы у Флори выступил пот под рубашкой и на лице, защипало глаза. Он уже достаточно вспотел, и на душе стало легче. Да и ручей внушал отраду — вода была необычно прозрачной для такой илистой местности. Перейдя ручей по камням (Фло шлепала следом), Флори повернул на узкую, шедшую меж кустов тропу, протоптанную скотом к водопою. Через полсотни ярдов тропа выводила к заводи. Здесь рос гигантский тутовый баньян, чей ребристый ствол шести футов шириной обвивали бессчетные побеги, напоминая древесный канат, скрученный великаном. В корнях образовалась естественная заводь с зеленоватой водой, в которой бурлил чистый родник. Пышная раскидистая крона превращала это место в тенистый грот, выложенный листвой.

Флори сбросил одежду и вошел в воду. Она была чуть прохладней воздуха и, когда Флори садился, доходила ему до шеи. В тело ему щекотно тыкались стайки серебристых барбусов, не крупнее сардин. Фло тоже плюхнулась в воду и стала молча плавать кругами, не хуже выдры с перепончатыми лапами. Эта заводь была хорошо ей знакома, поскольку Флори приходил сюда почти всякий раз, как бывал в Чаутаде.

Высоко в ветвях баньяна возникло шевеление и что-то зашебуршало, словно чайник закипал. Это стайка зеленых голубей клевала ягоды. Флори всмотрелся в огромный зеленый купол, пытаясь разглядеть птиц, но тщетно — они настолько идеально сливались с листвой, что были невидимы, однако все дерево казалось живым и мерцающим, словно бы его покачивали призраки птиц. Фло прислонилась к корням и зарычала на невидимые создания. Вскоре один голубь слетел на ветку пониже, не зная, что за ним наблюдают. Размером он уступал домашним голубям и отличался изяществом: спинка сине-зеленая, гладкая, как бархат, шейка и грудка переливались радугой, а лапки были точно розовый воск для зубных протезов.

Голубь покачивался взад-вперед на ветке, распушая грудные перышки и приглаживая коралловым клювом. У Флори сжалось сердце. Одиночество, горькое одиночество! Как часто в такие моменты, в уединенных лесных уголках, ему встречалось что-нибудь — птица, цветок, дерево — невыразимо прекрасное, и ни души не было рядом, чтобы поделиться этим. Прекрасное бессмысленно, если не с кем его разделить. Будь у него хоть один человек, всего один, чтобы разделить его одиночество! Голубь вдруг заметил человека и собаку, вспорхнул и унесся прочь, хлопая крыльями. Зеленого голубя редко когда увидишь живьем так близко. Летают они высоко, живут на верхушках деревьев и почти не садятся на землю, если только попить. Когда их ранишь выстрелом, они держатся за ветку до последнего, так что стрелявший уже забудет о них и уйдет, и тогда они умирают и падают.

Флори вышел из воды, оделся и вернулся на дорогу. Но пошел не домой, а повернул по тропинке на юг, в чащу, намереваясь сделать крюк и пройти через деревню, на опушке джунглей, а там и до дома рукой подать. Фло шныряла через кусты, повизгивая, когда колючки царапали длинные уши. Как-то раз ей здесь попался кролик. Флори шел медленно и курил трубку, дым от которой поднимался недвижным плюмажем. Он был счастлив и спокоен после прогулки и чистой воды. Стало прохладней, только под деревьями с кроной погуще сохранялась жара, и свет смягчился. Вдалеке поскрипывали колеса воловьей упряжки.

Какое-то время Флори бродил в хитросплетении мертвых деревьев и разросшихся кустарников, не желая признавать, что заблудился. Когда же тропинку преградило огромное безобразное растение наподобие герани-переростка, чьи листья оканчивались заостренными усиками, он понял, что дела его плохи. В глубине зарослей загорелся зеленым светлячок, предвещая сумерки. И тут послышался скрип колес упряжки, ближе, чем до того.

— Эй, сайя гьи, сайя гьи![50] — прокричал Флори, придерживая Фло за ошейник.

— Ба ле-де?[51] — ответил бирманец.

Затем он прикрикнул на волов, и стук копыт замер.

— Будь добр, подойди, о, почтенный и ученый муж! Мы сбились с пути. Остановись ненадолго, о, великий строитель пагод!

Бирманец оставил упряжку и стал продираться сквозь заросли, рубя дахом[52] ползучие растения. Спасителем Флори оказался коренастый одноглазый мужик средних лет. Он вывел незадачливых путников на дорогу, и Флори забрался на его плоскую, неудобную телегу. Бирманец взялся за вожжи, прикрикнул на волов, ткнул их короткой палкой под хвосты, и скрипучая упряжка тронулась с места. Бирманцы редко смазывают колеса телег, ссылаясь на бедность, но на самом деле они верят, что скрип колес отгоняет злых духов.

Миновав беленую деревянную пагоду не выше человеческого роста, заросшую ползучими растениями, упряжка въехала в деревню из двадцати ветхих хижин, крытых соломой, и одного колодца под бесплодными финиковыми пальмами. Цапли, гнездившиеся на пальмах, летели одна за другой домой, проносясь над деревьями, точно белые стрелы. Желтокожая толстуха в лонджи, затянутой под мышками, носилась вокруг хижины за собакой, размахивая бамбуковой палкой и смеясь, и собака тоже смеялась на свой лад. Деревня называлась Няунлебин, что означало «Четыре баньяна», хотя последние баньяны были вырублены здесь лет сто назад. Жители деревни возделывали узкое поле, протянувшееся между городом и джунглями, а кроме того изготовляли повозки, которые продавали в Чаутаде. Под всеми хижинами валялись тележные колеса, здоровые, пяти футов в поперечнике, с грубо вытесанными, но крепкими спицами.

Флори слез с телеги, наградив возницу горстью мелочи. Из-под домов выскочили пестрые дворняжки и стали обнюхивать Фло, а за ними подтянулась пузатая, голая детвора, с волосами, завязанными узлом на макушке, и стала с расстояния глазеть на белого человека. Из хижины вышел и раскланялся сухощавый, бурый, как осенний лист, старик, деревенский староста. Флори присел на ступеньки его дома и раскурил трубку. Его мучила жажда.

— А вода у вас в колодце годится для питья, тагьи-мьин?[53]

Староста задумался, почесав лодыжку левой ноги длинным ногтем правой.

— Кто пьет, тому годится, такин[54]. А кто не пьет — не годится.

— А-а. Это мудро.

Толстуха, гонявшаяся за дворнягой, принесла закопченный глиняный чайник и чашку без ручки и налила Флори бледного зеленого чаю с дымным вкусом.

— Мне надо идти, тагьи-мьин. Спасибо за чай.

— Иди с богом, такин.

Флори пошел по дороге, выходившей на майдан, и пришел домой в ранних сумерках. Ко Сла, одевшись в чистую инджи, ждал в спальне. Он нагрел в двух канистрах воду для ванной, зажег керосинки и расстелил для Флори чистый костюм и рубашку. Чистая одежда служила намеком, чтобы Флори побрился, переоделся и пошел после ужина в клуб. Бывало, что он проводил вечера развалившись в кресле с книгой, в шароварах, и Ко Сла это не нравилось. Ему невмоготу было видеть, что хозяин ведет себя не так, как другие белые. А то, что Флори часто приходил из клуба пьяным, тогда как дома оставался трезвым, Ко Слу не смущало, ведь для белых быть пьяными в порядке вещей.

— Женщина ушла на базар, — объявил он, довольный, что Ма Хла Мэй не командует в доме. — Ба Пе пошел за ней с фонарем, проводить домой.

— Хорошо, — сказал Флори.

Ушла тратить свои пять рупий — ясное дело, на игру просадит.

— Вода для ванной готова, святейший.

— Погоди, сперва собаку приведем в порядок, — сказал Флори. — Неси гребень.

Англичанин с бирманцем уселись на пол и принялись расчесывать шелковую шкуру Фло и ощупывать ее пальцы, вынимая клещей. Этим они занимались каждый вечер. За день Фло успевала нахватать уйму клещей — жуткие серые твари, сперва не крупней булавочной головки, раздувались от крови до размера гороха. Каждого снятого клеща Ко Сла клал на пол и усердно давил большим пальцем ноги.

Затем Флори побрился, искупался, оделся и сел ужинать. Ко Сла стоял у него за спиной, подавая блюда и обмахивая плетеным веером. В центре столика он поставил букет алых гибискусов. Блюда были затейливыми и никудышными. Начитавшись поваренных книг, преемники индийских поваров, обученных французами столетия назад, могли сотворить любое блюдо, кроме съедобного. Поужинав, Флори направился в клуб, сыграть в бридж и накидаться в хлам, как делал почти всякий вечер в Чаутаде.

5

Несмотря на выпитое в клубе виски, Флори не заснул той ночью. Ущербная луна закатилась уже к полуночи, но бродячие собаки, проспавшие весь день из-за жары, исступленно выли на нее. Одна псина давно невзлюбила дом Флори и взяла себе за правило облаивать его. Она садилась в полусотне ярдов от ворот и каждые полминуты, как по часам, брехала отрывисто и злобно. Так продолжалось два-три часа, до первых петухов.

Флори ворочался с боку на бок, у него болела голова. Какой-то дурак сказал, что нельзя ненавидеть животное — ему бы не мешало провести ночь-другую в Индии, когда собаки воют на луну. В конце концов терпение Флори лопнуло. Он встал, вытащил из-под кровати жестяной армейский сундук, достал оттуда винтовку и пару патронов и вышел на веранду.

Даже при ущербной луне было довольно светло. Он видел собаку, как и мушку винтовки. Прислонившись к деревянному столбу веранды, он тщательно прицелился; когда твердый эбонитовый приклад коснулся его голого плеча, он поморщился. У винтовки была сильная отдача, оставлявшая синяк. Нежная плоть сжалась. Он опустил винтовку. Хладнокровный стрелок — это не про него.

Теперь он точно не заснет. Прихватив куртку и сигареты, Флори стал слоняться по саду, меж призрачных цветов. Было жарко, и за ним неотступно вились москиты. По майдану гонялись друг за дружкой собачьи тени. Слева зловеще белели могилы английского кладбища, а чуть поодаль бугрились остатки китайских гробниц. Здесь, по слухам, водилась нечистая сила, и чокры из клуба плакали, когда их посылали через майдан в темное время.

«Шавка, бесхребетная шавка, — ругал себя Флори, впрочем, довольно вяло, как ругал уже не раз. — Трусливая, ленивая, не просыхающая, блудливая, самосозерцательная, вечно скулящая шавка. Все эти остолопы в клубе, эти тупые пентюхи, над которыми тебе так нравится превозноситься, они-то получше тебя, кого ни возьми. Они хотя бы мужчины, пусть и мужланы. Не трусы, не лжецы. Не падаль полудохлая. А ты…»

У него была причина к самобичеванию. В клубе в тот вечер произошло нечто скверное, грязное. Нечто вполне заурядное, вполне обыденное; но все равно паршивое, трусливое, бесчестное.

Когда Флори пришел в клуб, там были только Эллис и Максвелл. Лэкерстины отбыли на станцию, позаимствовав машину у Макгрегора, встречать племянницу, которая прибывала ночным поездом. Трое мужчин сели играть в бридж, и все шло вполне мирно, но затем появился Вестфилд с местной газетой «Бирманский патриот», пылая румянцем гнева на бледных щеках. В газете была клеветническая статья, порочившая мистера Макгрегора. Эллис и Вестфилд рассвирепели, как черти. Гнев их был столь велик, что Флори пришлось как следует постараться, чтобы выдавить из себя приличествующие эмоции. Эллис матерился пять минут, после чего сверхъестественная прозорливость подсказала ему, что за статьей стоит доктор Верасвами. И тут же у него в уме созрел контрудар. Они напишут и повесят на доску записку, дающую от ворот поворот недавнему предложению мистера Макгрегора. Не теряя время, Эллис написал своим четким, убористым почерком:

«Ввиду подлого оскорбления, нанесенного намедни нашему представителю комиссара, мы, нижеподписавшиеся, желаем выразить свое мнение относительно того, что сейчас самое неподходящее время, чтобы рассматривать принятие ниггеров в клуб» и т. д. и т. п.

Вестфилд зачеркнул «ниггеров» тонкой продольной линией и написал сверху «туземцев». Внизу были поставлены подписи: «Р. Вестфилд, П. В. Эллис, С. В. Максвелл, Дж. Флори».

Эллис так обрадовался своей находке, что гнев его умерился вдвое. Сама по себе записка мало что значила, но о ней быстро станет известно в городе, и уже завтра доктор Верасвами будет в курсе. Фактически европейское сообщество открыто называло доктора «ниггером». Эллис был в восторге. Весь остаток вечера он то и дело взглядывал на доску и радостно восклицал:

— Теперь этот толстопузик призадумается, а? Покажем этому педику, что мы о нем думаем. Вот как с ними надо, а? И т. д. и т. п.

А Флори, стало быть, подписал публичное оскорбление своему другу. Он сделал это по той же причине, по какой уже тысячи раз делал что-то подобное; потому, что ему недоставало толики мужества, чтобы отказаться. Ведь он, конечно, мог отказаться, если бы решился; и тогда бы, конечно, Эллис с Вестфилдом ополчились против него. А Флори этого страсть как боялся! Насмешек, издевок! От одной мысли об этом он трепетал; он тут же вспоминал о родимом пятне, и горло у него сжималось, делая голос невнятным и виноватым. Только не это! Уж лучше нанести оскорбление другу — нечего и думать, что доктор не узнает об этом.

За пятнадцать лет, прожитых в Бирме, Флори успел усвоить, что нельзя перечить общественному мнению. Тем более что он и так всегда был изгоем. Он стал им еще в материнской утробе, где волей случая получил родимое пятно. Он помнил, как пятно заявляло о себе в его жизни с раннего возраста: когда он пошел в школу, в девять лет, все на него глазели, а через несколько дней другие мальчики стали дразнить его Синяком, и это продолжалось до тех пор, пока один школьный поэт (теперь — Флори это знал — ставший критиком, автором вполне приличных статей для «Нации») не сочинил куплет:

Флори в джунгли ускакал,

Морду взял у индюка.

С тех пор к нему пристало прозвище Индюк. И было кое-что еще. Субботними вечерами старшеклассники устраивали «испанскую инквизицию». Излюбленной пыткой было схватить кого-нибудь жутко болезненным захватом (Особым тоголезским), известным лишь избранным иллюминатам, чтобы другой тем временем лупил несчастного каштаном на леске. Но Флори со временем вырос из «Индюка», поскольку был лжецом и хорошо играл в футбол — эти качества гарантировали успех в школе. В свой последний семестр он с приятелем напал на школьного поэта в отместку за его вирши и схватил Особым тоголезским, а капитан крикетной команды отделал его шиповкой. Это был период становления.

Из той школы Флори перешел в дешевую, третьеразрядную частную школу. Заведение было бедным, сомнительным, но подражало великим частным школам с их традициями Высокого англиканства, крикета и латыни; имелся даже школьный гимн под названием «Жизнь — это борьба», в котором Бог фигурировал в виде Великого Рефери. Недоставало только главного достоинства великих частных школ — их атмосферы подлинной культуры. Мальчики росли вопиющими невеждами. Одних розог было мало, чтобы заставить их глотать пресную кашу учебной программы, а учителя, обиженные на жизнь и свою зарплату, никак не годились в мудрых наставников. Из школы Флори вышел юным неотесанным оболтусом. Но даже тогда у него были, и он это знал, определенные наклонности; наклонности, которые, весьма вероятно, сулили ему неприятности. Конечно, он их скрывал. Мальчик, прозванный когда-то Индюком, хорошо усвоил жизненный урок, прежде чем начать карьеру.

Ему не исполнилось и двадцати, когда он прибыл в Бирму. Его родители, добрые люди, беззаветно любившие сына, нашли ему место в лесоторговой фирме. Это далось им нелегко, оплата его страховки съела все их сбережения; они писали ему письма, однако сыновняя благодарность ограничивалась беглыми отписками с интервалами в несколько месяцев. Первые полгода его бирманской жизни прошли в Рангуне, где он, как считалось, осваивал кабинетную сторону дела. Жил он в одной «норе» с четырьмя другими молодчиками, отдававшими все свои силы разврату. Да какому! Они хлестали виски, которое втайне терпеть не могли, горланили, навалясь на пианино, глупейшие, похабнейшие песенки и спускали сотни рупий на старых еврейских шлюх, страшных, как смертный грех. И это тоже был период становления.

Из Рангуна он перебрался в лагерь в джунглях, к северу от Мандалая, где добывали тиковое дерево. Жизнь в джунглях вполне его устраивала, несмотря на неудобства, одиночество и — едва ли не главное зло Бирмы — никудышную, однообразную еду. Флори тогда был еще очень молод, достаточно молод, чтобы геройская романтика кружила ему голову, и заводил друзей среди коллег. Кроме того, он охотился, рыбачил и примерно раз в год выбирался в Рангун, «к дантисту». Эх, хороши же были те рангунские вылазки! Набеги в знаменитый книжный «Смарт и Мукердам» за новыми романами из Англии, ужины в «Андерсоне», с бифштексами и маслом, проделавшими восемь тысяч миль в ящиках со льдом, грандиозные попойки! Он был слишком молод, чтобы понимать, что ждет его впереди. Не думал о веренице долгих лет одиночества, однообразия и морального разложения.

Он акклиматизировался в Бирме. Организм его привык к перепадам тропического климата. Каждый год с февраля по май солнце палило с небосвода, словно злой бог, затем налетал западный муссон, и вскоре хлесткий шквалистый ветер сменялся дождем, точнее ливнем, вымачивавшим все, что только можно: одежду, постель и даже еду. Жара не спадала, только добавлялось влажной духоты. Низины в джунглях превращались в топи, а рисовые поля — в трясину, источавшую затхлый запах. Обувь плесневела, как и книги. Полуголые бирманцы в широченных шляпах из пальмовых листьев вспахивали рисовые поля, погоняя волов по колено в воде. Затем женщины и дети высаживали зеленую рисовую рассаду, вминая каждый росток в грязь маленькими трехзубыми вилками. В июле и августе дождь лил почти беспрерывно. Затем в какую-то ночь с высоты доносился птичий клич — это невидимые бекасы летели на юг из Центральной Азии. Дождь начинал стихать и прекращался в октябре. Поля высыхали, всходил рис, бирманские ребятишки играли в классики, гоняя по земле семена бамбука, и запускали воздушных змеев на прохладном ветру. В начале короткой зимы возникало впечатление, что Верхнюю Бирму навещает призрак Англии. Повсюду расцветали полевые цветы, не сказать чтобы английские, но очень похожие: пышная жимолость, шиповник с ароматом грушевых леденцов, даже фиалки в темных лесных уголках. Солнце держалось низко, с ночи до рассвета резко холодало, по долинам стелился белый туман, словно пар от гигантских чайников. Наступала пора стрелять уток и бекасов — их была тьма. С болот поднимались стаи диких гусей со звуком товарняка, несущегося по железному мосту. Рис колосился по грудь, желтый, словно рожь. Бирманцы выползали из домов, закутав головы, пряча руки под мышки и насупив от холода свои желтые лица. По утрам Флори шагал через хмурую туманную чащу с прогалинами росистой, почти английской травы между голыми деревьями, на верхушках которых кучковались обезьяны в ожидании солнца. По вечерам, на обратном пути в лагерь, ему встречались буйволы, погоняемые мальчишками, и широкие рога плыли в промозглом тумане, точно полумесяцы. Все укутывались тремя одеялами, а неизменная цыплятина сменялась пирогами с дичью. Поужинав, англичане усаживались на бревна у большого костра, пили пиво и болтали об охоте. Красное пламя плясало, словно живое, отбрасывая круг света, по краю которого ютились слуги и кули[55], робевшие приближаться к белым, но тянувшиеся к огню, подобно собакам. Лежа в кровати, было слышно, как с ветвей шелестит роса, словно крупный, тихий дождь. Хорошая жизнь, пока ты молод и тебя не тревожат мысли ни о будущем, ни о прошлом.

Флори было двадцать четыре, и он собирался в отпуск на родину, когда разразилась война. Он сумел уклониться от воинской службы, что было несложно и казалось в то время естественным. Штатские в Бирме убеждали себя для собственного спокойствия, что подлинный патриотизм состоял в том, чтобы «служить делу» (главное, делать акцент на слове «служить»); более того, те, кто оставил работу и ушел на фронт, вызывали негласную неприязнь. Но правда была в том, что Флори не пошел на войну потому, что Восток уже развратил его, и ему не хотелось менять виски, слуг и бирманских девок на скучные строевые учения и тяготы солдатской жизни. Война рокотала где-то за горизонтом, словно далекая буря. Но безопасность в этой жаркой, неряшливой стране обернулась чувством одиночества, заброшенности. Флори пристрастился к чтению и стал жить в книгах, когда жизнь утомляла его. Забавы юности приедались, он взрослел и как бы поневоле учился думать своим умом.

Двадцать седьмой день рождения он отметил в больнице, с ног до головы покрытый жуткими язвами — врачи называли их грязевыми язвами, но, скорее всего, в них были повинны виски и плохое питание. После этого кожа Флори еще два года оставалась рябой. Как-то незаметно он стал выглядеть и чувствовать себя гораздо старше. Юность осталась позади. Восемь лет в Азии, лихорадка, одиночество и периодические запои не прошли бесследно.

С тех пор его год от года все больше разъедало одиночество и горечь. А горше и неотступней всего сделалась его ненависть к атмосфере империализма, в которой он жил. По мере того как мозг его развивался — мозг развивается непроизвольно, и одна из трагедий недоучек в том, что это развитие наступает у них довольно поздно, когда они уже вовсю увязли в какой-нибудь гадости, — ему открывалась истина об английском империализме. Индийская империя — это деспотия (великодушная, вне всякого сомнения, но все же деспотия), в основе которой лежит воровство. А что касалось колониальных англичан, всего этого сахибства, Флори проникся к ним, как к ближайшим соседям, такой неприязнью, что уже не мог смотреть на них непредвзято. Ведь в конечном счете эти несчастные черти были не хуже других. Жизнь у них незавидная: невелик барыш за тридцать лет скудно оплачиваемой работы в чужой стране, после которых возвращаешься на родину с убитой печенью и скрюченной в плетеных креслах спиной, чтобы прослыть на склоне лет занудой в каком-нибудь второсортном клубе. При всем при том «институт сахибства» безобразно идеализируется. Согласно общепринятому мнению, англичане, занятые на «аванпостах Империи», во всяком случае, способны и трудолюбивы. Это заблуждение. За исключением научно-технических областей — Лесного департамента, Департамента общественных работ и т. п. — нет никакой необходимости в британских представителях в Индии. Мало кто из них вкладывает в свою работу больше сил и ума, чем почтмейстер провинциального английского городка. Основную административную работу выполняют по большей части туземные служащие; что же касается основной опоры деспотии, то это не чиновники, а армия. Благодаря армии чиновники и бизнесмены, даже тупые, как пробка (и большинство из них действительно тупые), могут вполне надежно устраивать свои дела. Добропорядочные тупицы, лелеющие и пестующие свою тупость под защитой четверти миллиона штыков.

Жизнь в таком мире удушает, опустошает. Всякое слово и всякая мысль в таком мире подлежат цензуре. В Англии трудно даже вообразить подобную атмосферу. На родине англичане свободны: они продают свои души в общественной жизни и выкупают в жизни частной, среди друзей. Но дружба едва ли возможна, когда человек все время является винтиком в машине деспотии. Свобода слова немыслима. Все прочие виды свободы доступны. Ты свободен быть пьяницей, лодырем, трусом, сплетником, развратником; не свободен только думать своей головой. Твое мнение по любому более-менее существенному вопросу диктует тебе кодекс пакка-сахиба.

В итоге твое тайное бунтарство точит тебя, словно скрытая болезнь. Вся твоя жизнь становится пропитана ложью. Год за годом ты сидишь в зачуханных клубах, словно сошедших со страниц Киплинга, справа от тебя виски, слева журнал «Мир спорта», а полковник Дуболом разглагольствует с твоего одобрения о том, что этих паршивых националистов надо варить в масле. Ты слышишь, как твоих туземных друзей называют «грязными индюками», и покорно признаешь, что они и есть грязные индюки. Ты видишь, как оболтусы, только вчера ходившие в школу, раздают пинки престарелым слугам. И в какой-то момент в тебе вскипает ненависть к соотечественникам, и ты жаждешь, чтобы туземцы подняли бунт и утопили в крови эту Империю. И дело тут вовсе не в героизме или хотя бы сострадании. Ибо, au fond[56], какое тебе дело, если Индийская империя — деспотия, если индийцев притесняют и эксплуатируют? Все, что тебя волнует, это что тебе отказано в свободе слова. Ты — порождение деспотии, пакка-сахиб, связанный по рукам и ногам, словно монах или дикарь, нерушимой системой табу.

Время шло, и год за годом Флори все меньше чувствовал себя своим в кругу сахибов, все больше рисковал нажить себе врагов, когда говорил всерьез о чем бы то ни было. Поэтому он приспособился жить внутренней жизнью, скрытно, в книгах и тайных мыслях, которых нельзя было высказать. Даже в разговорах с доктором Верасвами он в некотором смысле говорил с собой; ведь доктор, добрый человек, мало что понимал из слов Флори. Когда твоя подлинная жизнь скрыта от окружающих, это разъедает душу. Жить надо по течению жизни, не против. Уж лучше быть твердолобым пакка-сахибом, из которого ничто не выжмет слезу, кроме школьного гимна «Через сорок лет», чем жить в молчании, в одиночестве, находя отдушину в тайных, стерильных мирах.

Флори никогда не ездил домой, в Англию. Почему, он затруднялся сказать, хотя вполне понимал, в чем было дело. Поначалу ему мешали непредвиденные обстоятельства. Сперва была война, а после войны его фирма испытывала такой недостаток квалифицированных специалистов, что ему не давали отпуска еще два года. Затем он наконец двинулся в путь. Ему не терпелось увидеть Англию, хотя он и боялся встречи с ней, как боишься встречи с красивой девушкой, когда растрепан и небрит. Из дома он уехал мальчишкой, подающим надежды и привлекательным, несмотря на родимое пятно; теперь же, всего десять лет спустя, он пожелтел, осунулся, пристрастился к выпивке и в целом производил впечатление человека в годах — как внешне, так и по привычкам. И все же ему не терпелось увидеть Англию. Корабль скользил по морю на запад, словно потертая серебряная посудина, оставляя за кормой зимний пассат. Хорошая еда и морской воздух разгоняли жидкую кровь Флори. И ему подумалось — он совершенно забыл об этом в застойном бирманском воздухе, — что он еще достаточно молод, чтобы начать все сначала. Он поживет год в цивилизованном обществе, найдет какую-нибудь девушку, которая не испугается его пятна, — культурную девушку, не пакка-мемсахибу[57], — и женится на ней, после чего проживет с ней в Бирме еще лет пятнадцать. Затем они выйдут на пенсию — он к тому времени скопит, пожалуй, тысяч двенадцать-пятнадцать. Они купят сельский домик, окружат себя друзьями, книгами, детьми, животными. И никогда уже не потревожит их дух сахибства. Бирма, эта ужасная страна, едва не погубившая его, будет предана забвению.

В порту Коломбо Флори ждала телеграмма. Трое его коллег внезапно скончались от черноводной лихорадки. Фирма выражала сожаление, но просила его немедленно вернуться в Рангун. Ему предоставят отпуск при первой возможности.

Флори пересел на первое судно до Рангуна, проклиная свою невезучесть, и приехал поездом в штаб-квартиру. Он тогда жил не в Чаутаде, а в другом городе Верхней Бирмы. На платформе его ожидали все слуги. Совсем недавно он препоручил их en bloc[58] своему преемнику, а тот возьми да умри. Так чудно было снова видеть их знакомые лица! Каких-то десять дней назад он устремлялся в Англию и мысленно уже был там; теперь же он вернулся в опостылевшие ему места, с голыми черными кули, таскавшими багаж, и каким-то бирманцем, бранившим своих волов чуть дальше по дороге.

Слуги окружили его кольцом добрых смуглых лиц, протягивая подарки. Ко Сла — выделанную кожу, индийцы — всякие лакомства и цветочную гирлянду, Ба Пе, тогда еще мальчишка, протягивал ему белку в плетеной клетке. Воловьи упряжки стояли наготове, ожидая багажа. Когда Флори подошел к своему дому, с нелепой цветочной гирляндой на шее, окна его светились в холодных сумерках желтым теплым светом. У ворот старый индиец, похожий на чернослив, косил траву крошечным серпом. Жены повара и мали[59] сидели на пороге людской и растирали карри на каменной плите.

Что-то перевернулось в сердце Флори. Он пережил один из тех моментов, когда человеку открывается огромность и необратимость перемен, случившихся в его жизни. Он вдруг осознал, что в глубине души был рад, что вернулся. Эта страна, которую он ненавидел, стала ему родной, его домом. Он прожил здесь десять лет, и каждая частица его тела впитала бирманскую почву. Такие сцены, как эта — желтоватый вечерний свет, старый индиец, косящий траву, скрип деревянных колес, проносящиеся в небе цапли, — были ему привычней, чем Англия. Он пустил глубокие корни, возможно глубже, чем где бы то ни было в чужой земле.

С тех пор он больше не заикался про отпуск. Отец его умер, затем и мать, а сестры, сварливые женщины с лошадиными лицами, которые ему никогда не нравились, вышли замуж и почти перестали писать ему. Его уже ничто не связывало с Европой, не считая книг, которые он читал. И он осознал, что само по себе возвращение в Англию не излечит его от одиночества; он постиг особую природу того ада, который уготован англоиндийцам. Ох уж эти горемычные старые зануды в Бате и Челтнеме! Эти похожие на склепы пансионы с англоиндийцами на всех стадиях деградации, без конца толкующими о мятеже бирманцев в Боггливале сорокалетней давности! Бедные черти, они знают, что значит оставить свое сердце в чужой стране, которую ненавидишь. У него был — он видел это ясно — только один выход. Найти кого-то, кто разделит с ним жизнь в Бирме — по-настоящему разделит, включая его внутреннюю, тайную жизнь, и вынесет из Бирмы те же воспоминания, что и он. Кого-то, кто будет любить и ненавидеть Бирму так же, как и он. Кто позволит ему жить, ничего не скрывая, ничего не оставляя под спудом. Кто поймет его: друг, вот в ком он нуждался.

Друг. Или жена? Эта совершенно невозможная вторая половина. Кто-нибудь, к примеру, вроде миссис Лэкерстин? Какая-нибудь чертова мемсахиба, тощая и желтушная, которая капризничает из-за коктейлей, сводит счеты со слугами и за двадцать лет жизни в этой стране не выучила на туземном языке ни слова? Боже упаси, только не одна из этих.

Флори перегнулся через ворота. Луна почти скрылась за темной стеной джунглей, но собаки все еще выли. Ему на ум пришли строчки откуда-то из Гилберта[60], глупая вульгарная припевка, но к месту — что-то насчет «излияний о вашем сложном душевном состоянье». Гилберту, сукину сыну, таланта было не занимать. Так, что же, все его проблемы сводились к этому? К обычному позорному нытью, мелодраме бедной-несчастной-богатой девочки? Неужели он просто-напросто лодырь, придумывающий от безделья несуществующие беды? Призрачная миссис Уититтерли?[61] Гамлет без поэзии? Пожалуй. А если и так, облегчало ли это его положение? Нет, горечь не убывала при мысли, что ему некого винить, кроме себя, видеть, как он мечется, разлагается, мирится с бесчестьем, признавая свое бессилие, и знать при этом, что где-то в глубине его заложена возможность стать порядочным человеком.

Что ж, избавь нас бог от жалости к себе! Флори вернулся к веранде, взял винтовку, направил на бродячую собаку и, чуть морщась, спустил курок. Грохот раскатился эхом, и пуля зарылась в майдан, мимо цели. По плечу Флори стал расползаться бордовый синяк. Собака в страхе взвизгнула и бросилась наутек, но, отбежав на полсотни ярдов, продолжила брехать в прежнем ритме.

6

Утренний свет разлился по майдану и ударил, желтый, как сусальное золото, по белому фасаду бунгало. На перила веранды уселись четыре черно-лиловых вороны, рассчитывая улучить момент и стянуть бутерброд, который Ко Сла положил у кровати Флори. Флори высунулся из-за москитной сетки, прокричал, чтобы Ко Сла принес ему джину, а затем пошел в ванную и какое-то время сидел в цинковой бадье, наполненной как бы холодной водой. После джина ему стало лучше, и он побрился. Как правило, он не брился до вечера, поскольку щетина его была черной и росла быстро.

В то время, как Флори угрюмо отмокал в бадье, мистер Макгрегор, в шортах и майке, расстелил у себя в спальне бамбуковую циновку и выполнял, не жалея сил, упражнения 5, 6, 7, 8 и 9 «Гимнастики для малоподвижных» Норденфлихта. Мистер Макгрегор никогда — или почти никогда — не пропускал утренней гимнастики. Упражнение 8 (лечь на спину и поднимать ноги перпендикулярно полу, не сгибая коленей) было исключительно болезненным для человека сорока трех лет; упражнение 9 (лечь на спину, подняться в сидячее положение и коснуться пальцами рук пальцев ног) было еще хуже. Неважно, нужно поддерживать себя в форме! Когда мистер Макгрегор вытянулся, превозмогая боль, к ногам, шея его и лицо побагровели, грозя апоплексическим ударом. Его большая жирная грудь лоснилась от пота. Ну же, ну же! Любой ценой нужно поддерживать форму. Через приоткрытую дверь за ним наблюдал слуга, Мохаммед Али, держа наготове чистую одежду для хозяина. Его арабское лицо, узкое и желтое, не выражало ни сочувствия, ни любопытства. Он наблюдал эти конвульсии — самоистязание, как он смутно догадывался, во имя неведомого сурового бога — каждое утро в течение последних пяти лет.

В то же самое время Вестфилд, вышедший на службу пораньше, опирался о потертый, забрызганный чернилами стол в полицейском участке, глядя, как толстый младший инспектор допрашивает подозреваемого, которого стерегли два констебля. Подозреваемый, лет сорока, с серым, боязливым лицом, был одет в одну замызганную лонджи, подпоясанную у колен, из-под которой торчали его кривые голени, искусанные клопами.

— Кто этот малый? — сказал Вестфилд.

— Вор, сэр. Мы ловить его при себе это кольцо с двумя изумруды, очень дорогой. Без объяснений. Откуда он — бедный кули — владеть изумрудный кольцо? Он это украл.

Страж порядка со свирепым видом навис над подозреваемым, приблизил к нему лицо почти вплотную, хищно ухмыляясь, и проорал страшным голосом:

— Ты украл кольцо!

— Нет.

— Ты старый преступник!

— Нет.

— Ты был в тюрьме!

— Нет.

— Обернись! — рявкнул младший инспектор в порыве озарения. — Нагнись!

Подозреваемый повернул искаженное мукой лицо на Вестфилда, но тот отвел взгляд. Двое констеблей схватили его, развернули и нагнули; младший инспектор сорвал с него лонджи и указал на ягодицы.

— Смотрите сюда, сэр! — на ягодицах виднелись шрамы. — Его секли бамбуком. Он старый преступник. Стало быть, он украл кольцо!

— Ну, ладно, посадите его в клетку, — сказал Вестфилд хмуро.

Он отошел от стола, засунув руки в карманы. Его с души воротило возиться с этими бедолагами, рядовыми воришками. Бандиты, мятежники — другое дело, но не эти жалкие помойные крысы!

— Сколько у тебя сейчас в клетке, Маунг Ба? — сказал он.

— Три, сэр.

Камера располагалась наверху, обнесенная шестидюймовыми деревянными брусками, под охраной констебля с карабином. Внутри было очень темно, удушающе жарко, всю обстановку составляла параша — от вони дохли мухи. У брусков сидели на корточках двое заключенных, поодаль от третьего, кули-индийца, покрытого с ног до головы стригущим лишаем, точно панцирем. Перед клеткой стояла на коленях коренастая бирманка, жена констебля, протягивая жестяные миски с рисом и водянистым дхалом[62].

— Едой довольны? — сказал Вестфилд.

— Довольны, наисвятейший, — ответили заключенные хором.

Правительство оплачивало питание заключенных из расчета две с половиной анны[63] на один прием пищи, из которых жена констебля присваивала по одной.

Флори вышел из дома и побрел к воротам, тыча стеком сорняки. В такой час, куда ни глянь, глаз радовали мягкие тона — нежно-зеленая листва, розовато-бежевая земля и стволы деревьев, — словно акварельные наброски, которые растворятся в ярком свете дня. По майдану носились одна за другой стайки маленьких, коричневых голубей, и резвились изумрудно-зеленые пчелоеды, напоминая ласточек. Группа мусорщиков — каждый старался прикрыть свою ношу одеждой — направлялась к какой-нибудь кошмарной помойной яме на краю джунглей. Они походили на процессию живых мертвецов: изможденные фигурки в бурых лохмотьях, с узловатыми суставами, на полусогнутых ногах.

У ворот, рядом с голубятней, мали рыхлил землю для новой клумбы. Это был худосочный придурковатый индус, совсем еще молодой, почти всегда молчавший, поскольку никто не мог разобрать его манипурского диалекта, даже его жена, зербадийка. Кроме того, у мали был такой большущий язык, что едва умещался во рту. Увидев Флори, он поклонился ему, прикрыв лицо рукой, затем снова взялся за мамути[64] и стал рыхлить сухую землю размашистыми, неуклюжими движениями, так что мышцы содрогались на его узкой спине.

Из людской донесся резкий вопль вроде «куааа»! Это жены Ко Слы завели утреннюю перебранку. Показался Ба Пе с миской риса, и они с Флори стали бросать рис голубям, а заодно и ручному бойцовому петуху, Нерону, который при виде Фло от волнения забегал зигзагами по дорожке. Последовали новые вопли из людской и грубые мужские голоса, усмирявшие женщин. Ко Сла жестоко страдал от двоеженства. Ма Пу, первая жена, была сухопарой мегерой, исхудавшей после нескольких родов, а Ма Йи, «меньшая жена» — толстой ленивой кошкой, моложе на несколько лет. Стоило Флори уйти в штаб-квартиру, как эти двое непрестанно ссорились. Как-то раз, когда Ма Пу носилась за Ко Слой с бамбуковой палкой, он забежал за спину Флори, ища защиты, и тому досталось палкой по ноге.

По дороге шел бодрым шагом Макгрегор, помахивая толстой тростью. Одет он был в легкую рубашку цвета хаки, саржевые шорты и охотничий топи. Помимо гимнастики он каждое утро (если позволяло время) проходил спортивной походкой две мили.

— Наидобрейшего утречка! — крикнул он Флори зычным голосом, подбавив ирландского акцента.

В этот ранний час он культивировал в себе бодрящий, бравурный энтузиазм. Тем более что клеветническая статейка в «Бирманском патриоте», которую он успел прочитать, задела его, и он пытался скрыть это, повышая градус жизнелюбия.

— Добрейшего! — отозвался Флори так душевно, как смог.

«Грязный старый мудозвон! — подумал он, провожая взглядом Макгрегора. — Ишь, как зад отклячил в этих своих шортах в обтяжку. Точь-в-точь один из этих паскудных пожилых вожатых (сплошь почти гомосеки), которых видишь на журнальных фотографиях. Напялит на себя эту шутовскую одежку и сверкает пухлыми коленками с ямочками, поскольку кодекс пакка-сахиба велит ему делать гимнастику перед завтраком — мерзопакость!»

По склону поднимался бело-пурпурный бирманец. Это был клерк Флори, шедший из крохотной конторы, неподалеку от церкви. Подойдя к воротам, он торжественно поклонился и протянул замызганный конверт, запечатанный на бирманский манер, по границе клапана.

— Доброе утро, сэр.

— Доброе утро. Что это такое?

— Местное письмо, ваша честь. Пришло с утренней почтой. Думаю, анонимное письмо, сэр.

— Не было печали. Ну, ладно, я буду в конторе ближе к одиннадцати.

Флори вскрыл конверт. Письмо на стандартной писчей бумаге гласило:

МИСТЕР ДЖОН ФЛОРИ,

Сэр, — я, нижеподписавшийся, молю изложить и ПРЕДОСТЕРЕЧЬ вашу честь некоторыми полезными сведениями, от каковых ваша честь понесет большую выгоду, сэр. Сэр, в Чаутаде была отмечена великая дружба и близость вашей чести с доктором Верасвами, гражданским хирургом, частое посещение его, приглашение его в ваш дом, etc. Сэр, мы молим известить вас, что упомянутый доктор Верасвами НЕ ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК и ни в коем случае не достоин дружбы европейских джентльменов. Доктор в высшей степени бесчестный, неблагонадежный и коррумпированный служащий. Подкрашенную воду подает он пациентам в больнице и продает вещества ради личной выгоды, помимо многих взяток, вымогательств, etc. Двух заключенных высек он бамбуком, после чего втирал перцы в это место, если родные не шлют деньги. Помимо этого он причастен к Националистской партии и намедни предоставил материал для очень злой статьи, которая появилась в «Бирманском патриоте», нападая на мистера Макгрегора, почетного заместителя комиссара.

Он также спит насильно с больничными пациентками.

Посему мы весьма надеемся, что ваша честь ОСТЕРЕЖЕТСЯ названного доктора Верасвами и не будет водиться с лицами, которые не могут принести ничего, окромя зла, вашей чести.

И буду впредь неустанно молиться о долгом здравии и процветании вашей чести.

(Подпись) ДРУГ.

Округлый почерк, выведенный дрожащей рукой базарного писаря, вызывал впечатление школьного сочинения, написанного пьяницей. Однако базарный писарь никогда бы не употребил такое слово, как «остережется». Письмо, должно быть, писалось клерком под диктовку, и можно было не сомневаться, что заказчиком был Ю По Кьин. Тот самый «крокодил», подумал Флори.

Ему не понравился тон письма. Под внешней услужливостью угадывалась явная угроза. «Бросьте доктора или вам не поздоровится», — вот к чему оно сводилось. Хотя бояться особо не стоило; никакой англичанин никогда не станет всерьез опасаться азиата.

Флори замешкался, держа письмо в руках. С анонимным письмом можно поступить двумя способами. Можно оставить его без внимания или показать тому, кого оно касается. Элементарная порядочность требовала отдать письмо доктору Верасвами и предоставить ему самому решать, что делать.

И все же… надежней будет вообще не вмешиваться в это дело. Очень важно (пожалуй, это важнейший из всех Десяти заветов пакка-сахиба) не ввязываться в «туземные» склоки. С индийцами не должно быть ни лояльности, ни подлинной дружбы. Привязанность, даже любовь — пожалуйста. Многие англичане любят индийцев — туземных служащих, лесничих, охотников, клерков, слуг. Сипаи плачут, как дети, когда их полковник выходит в отставку. Допустима даже доверительность в определенные моменты. Но альянс, союз — никогда! Даже знать, кто прав, кто виноват в «туземной» склоке, уже предосудительно.

Если он сделает письмо достоянием гласности, это вызовет раздор и официальное разбирательство, а в результате он окажется на одной стороне с доктором против Ю По Кьина. Ю По Кьин значения не имел, но вот европейцы; если он, Флори, станет слишком очевидным союзником доктора, он может чертовски поплатиться за это. Куда лучше сделать вид, что он не получал письма. Доктор — добрый малый, но защищать его ценой изгойства в глазах пакка-сахибов — только не это! Какой прок человеку, если он спасет душу и лишится целого мира? Флори начал рвать письмо поперек. Опасность его огласки была очень малой, очень туманной. Но в Индии нельзя недооценивать туманные опасности. Престиж, это дыхание жизни, сам по себе туманность. Он тщательно разорвал письмо на мелкие кусочки и бросил их через ворота.

В этот миг раздался крик ужаса, весьма отличный от голосов жен Ко Слы. Мали опустил мамути и уставился в направлении крика, Ко Сла выбежал из людской с непокрытой головой, и Фло вскочила и залаяла. Крик повторился. Он доносился из джунглей за домом, и это был голос женщины, англичанки, перепуганной чем-то.

За домом выхода с участка не было. Флори перелез через ворота, ободрав до крови колено. Он оббежал участок вдоль забора — Фло за ним — и углубился в джунгли. На опушке, сразу за кустами, была лощина с прудом, к которому наведывались волы из Няунлебина. Флори продрался через кусты. В лощине съежилась под кустом юная англичанка, бледная, как мел, а над ней навис здоровый рогатый вол. Рядом стоял лохматый теленок, явный виновник агрессии. Другой вол, перемазанный по шею тиной из пруда, обратил к ним в недоумении свою покатую доисторическую морду.

Девушка, заметив Флори, повернула к нему искаженное ужасом лицо.

— О, скорее же! — крикнула она сердито и нетерпеливо, как кричат перепуганные люди. — Прошу вас! Помогите! Помогите!

Флори был так поражен, что не сказал ни слова. Он поспешил к девушке и, ввиду отсутствия стека, треснул вола рукой по носу. Здоровый зверь, оробев, неуклюже отвернулся и поплелся прочь, а за ним — теленок. Другой вол выбрался из тины и направился следом. Девушка бросилась к Флори и прильнула к нему, сама не своя от страха.

— Ох, спасибо, спасибо! Ох, эти кошмарные создания! Кто это? Я думала, они меня убьют. Какие ужасные твари! Кто это?

— Это просто индийские буйволы. Они приходят из ближайшей деревни.

— Буйволы?

— Не дикие буйволы — тех мы зовем бизонами. Просто домашний скот у бирманцев. Однако они вас хорошенько напугали. Сожалею.

Она все так же льнула к его руке, и он чувствовал, как она дрожит. Он опустил взгляд, но лица ее не увидел, только светлую головку, непокрытую, стриженную по-мальчишески коротко. И еще он видел ее кисть на своей руке. Кисть была длинная, тонкая, как у школьницы, а запястье в крапинках. Флори уже несколько лет не видел ничего подобного. Теперь же к нему прижималось это юное податливое тело в сиреневом хлопковом платье, и он чувствовал исходившее от него тепло; неожиданно что-то словно оттаяло в нем и согрелось.

— Все в порядке, они ушли, — сказал он. — Бояться больше нечего.

Девушка немного пришла в себя и чуть отстранилась от него, но руку не отняла.

— Я в порядке, — сказала она. — Это ничего. Я не пострадала. Они меня не тронули. Просто у них такой ужасный вид.

— Они на самом деле вполне безобидны. Рога у них так отставлены назад, что ими не заколешь. Очень тупая скотина. Только делают вид, что сейчас забодают, когда с ними телята.

Теперь девушка отошла на пару шагов, и тут же их обоих охватило легкое смущение. Флори сразу повернулся боком, чтобы скрыть пятно на левой щеке.

— Однако, — сказал он, — престранное знакомство получилось! Я даже не спросил, как вы здесь оказались. Откуда бы вы ни пришли… Если такой вопрос не слишком бестактен?

— Да я только вышла из дядиного сада. Утро казалось таким славным, я подумала прогуляться. И вдруг возникли эти ужасные создания. Как видите, я совсем не была готова.

— А дядя ваш… Ну, конечно! Вы племянница мистера Лэкерстина. Мы слышали, что вы будете. Однако идемте, выйдем на майдан. Здесь где-то тропинка. Ну и начало вашего первого утра в Чаутаде! У вас, боюсь, сложилось не лучшее впечатление о Бирме.

— Ой, ну что вы; просто это так странно. До чего плотные кусты! Такие перекрученные и необычные с виду. В них вмиг заблудишься. Это и есть джунгли?

— Кустовые джунгли. Бирма почти вся такая — суровый зеленый край, как я ее называю. Я бы на вашем месте не пошел через эту траву. Семечки набьются в чулки и исцарапают кожу.

Он дал девушке обойти себя, поскольку ему было легче, когда она не видела его лица. Она была довольно высокой и стройной, а судя по тому, как легко она двигалась, ей вряд ли было больше двадцати. Лица ее Флори пока не видел, заметил только круглые очки в черепаховой оправе, и что стрижена она совсем коротко, как и он. Никогда еще он не видел женщину с такой короткой стрижкой, разве только в журналах.

Когда они вышли на майдан, он пошел рядом с ней, и она повернулась к нему. У нее было овальное лицо, с тонкими, правильными чертами; не сказать, чтобы красавица, но здесь, в Бирме, где все англичанки тощие и желтушные, она казалась хорошенькой. Он резко отвернул от нее лицо, хотя родимое пятно и так было с другой стороны. Ему ужасно не хотелось, чтобы она увидела вблизи его потрепанное лицо. Он словно бы ощутил мешки у себя под глазами, как некое уродство. Но затем вспомнил, что побрился с утра, и ему полегчало.

— Однако, — сказал он, — вы, должно быть, слегка не в себе после такого дела. Не желаете зайти ко мне и отдохнуть пару минут перед тем, как идти домой? Да и гулять без шляпы уже не стоит в такое время.

— О, благодарю, — сказала девушка, — я бы с радостью.

Он подумал, что ей вряд ли известно об индийских правилах приличия.

— Это ваш дом?

— Да. Нужно обойти его. Я скажу слугам, чтобы принесли вам зонтик. Такое солнце опасно для вас, с вашей стрижкой.

Они пошли по тропинке через сад. Между ними сновала Фло, пытаясь привлечь к себе внимание. Она всегда облаивала незнакомых азиатов, но ей нравилось, как пахнут европейцы. Солнце палило все сильнее, от петуний вдоль тропинки веяло запахом черной смородины. На землю сел голубь и тут же вспорхнул, едва Фло метнулась к нему. Флори с девушкой, не сказав ни слова, остановились у куста и стали смотреть на цветы. Их обоих охватило беспричинное счастье.

— Вам, в самом деле, не стоит гулять на солнце без шляпы, — повторил он.

В этих словах почему-то прозвучала особенная близость. Он почему-то не мог не обращать внимания на ее короткие волосы — такими прекрасными они казались ему. Говорить о них было все равно что касаться.

— Гляньте, у вас кровь на колене, — сказала девушка. — Вы поранились, когда спешили мне на помощь?

На чулке цвета хаки была подсохшая, лиловая струйка крови.

— Да ерунда, — сказал он.

Хотя ни он, ни она не думали так в тот момент. Они принялись наперебой тараторить о цветах. Девушка сказала, что обожает цветы. И Флори повел ее по тропинке, болтая без умолку обо всех растениях подряд.

— Смотрите, как выросли эти флоксы. Они цветут полгода в этой стране. Для них много солнца не бывает. Думаю, те, желтые, должны быть цветом почти как примулы. Я уже пятнадцать лет не видел примулы. И желтофиоли[65] тоже. Те циннии хороши, не правда ли? Словно… нарисованные, с таким чудесным сумрачным окрасом. А это африканские ноготки. Они такие простые, почти сорняки, но поневоле залюбуешься, такие они яркие и сильные. Индийцы их чрезвычайно любят; везде, где побывали индийцы, вы найдете ноготки, даже годы спустя, когда джунгли скроют любые следы человеческого пребывания. Но я бы советовал вам зайти на веранду и посмотреть орхидеи. У меня есть такие, должен показать, совсем как золотые шары — ну просто вылитое золото. И пахнут медом, почти нестерпимо. Едва ли не единственное достоинство этой нечестивой страны — цветам здесь хорошо. Надеюсь, вам нравится садоводство? Это наше величайшее утешение в этой стране.

— О, я просто обожаю садоводство, — сказала девушка.

Они прошли на веранду. Ко Сла спешно надел инджи и лучший гаун-баун из розового шелка и вынес на подносе графин с джином, стаканы и портсигар. Поставив поднос на столик, он с легкой опаской взглянул на девушку, сложил ладони и торжественно поклонился.

— Полагаю, не стоит предлагать вам выпить в такой ранний час? — сказал Флори. — Никак не втолкую слуге, что есть на свете люди, которые могут дожить до завтрака без джина.

Себя он тоже к ним причислил, велев слуге взмахом руки унести поднос. Девушка присела в плетеное кресло, которое Ко Сла принес из дома и поставил в конце веранды. Над самым креслом висели темнолиственные орхидеи, с пышными золотыми цветами, источая теплый медвяный аромат. Флори стоял у перил, глядя на девушку вполоборота, но не забывая о родимом пятне.

— Какой идеально божественный вид у вас отсюда, — сказала она, глядя на склон холма.

— Да, не правда ли? Великолепный, в этом желтом свете, пока солнце набирает высоту. Я люблю, когда майдан такого густо-желтого цвета, и те огненные деревья, как малиновые клубки пряжи. И те холмы на горизонте, почти черные. Мой лагерь, — добавил он, — на другой стороне тех холмов.

Девушка, страдавшая дальнозоркостью, сняла очки и всмотрелась вдаль. Флори заметил, какие у нее ясные светло-голубые глаза, светлее колокольчиков. И еще он отметил гладкость кожи вокруг глаз, словно лепестки. Тут же он вспомнил собственный возраст и свое испитое лицо и чуть больше отвернулся от нее. Но сказал, поддавшись порыву:

— Однако большая удача, что вы приехали в Чаутаду! Вы представить не можете, как нам небезразлично видеть новое лицо в таких краях. После стольких-то месяцев нашего жалкого общества, не считая разовых наездов чиновников и американских путешественников, которые идут вверх по Иравади с камерами. Полагаю, вы прямиком из Англии?

— Ну, не совсем из Англии. Я жила в Париже до того, как приехать сюда. Моя мама, знаете ли, была художницей.

— Париж! Вы действительно жили в Париже? Пресвятые угодники, подумать только, из Парижа — в Чаутаду! Вы знаете, в такой дыре положительно трудно поверить, что есть такие места, как Париж.

— Вам нравится Париж? — сказала она.

— Я его даже ни разу не видел. Но, боже правый, я столько раз представлял его! Париж… это же такая мешанина всяких образов: кафе и бульвары, и студии художников, и Вийон, и Бодлер, и Мопассан — столько всего намешано. Вы не представляете, как названия этих европейских городков звучат для нас в этих краях. А вы действительно жили в Париже? Сидели в кафе с иностранными студентами-художниками, пили белое вино и говорили о Марселе Прусте?

— О, вы об этом, — сказала девушка, смеясь. — Надо думать.

— Какую разницу вы здесь почувствуете! Здесь вам ни белого вина, ни Марселя Пруста. Скорее, виски и Эдгар Уоллес[66]. Но если вам захочется книг, вы можете найти что-нибудь у меня. В клубной библиотеке сплошной хлам. Но я с моими книгами, конечно, безнадежно отстал от времени. Полагаю, вы уже прочитали все, что только есть под солнцем.

— Ну нет. Но я, конечно, просто обожаю читать, — сказала девушка. — Так здорово встретить кого-то, кому нравятся книги! То есть хорошие книги, не всякий мусор в клубных библиотеках. Надеюсь, вы меня простите, если я совсем вас заболтала. Когда я встречаю кого-то, кто слышал о такой штуке, как книги, то, боюсь, начинаю изливаться, как нагревшееся пиво из бутылки. Но вы должны простить мне этот изъян в таких краях.

— О, да я сам люблю поговорить о книгах. По-моему, читать — это так чудесно. То есть, чем была бы жизнь без чтения? Это такой… такой…

— Такой частный курорт. Да…

Они предались общению, безудержному и ненасытному: сперва о книгах, потом об охоте, к которой девушка, похоже, испытывала интерес и побуждала Флори рассказывать все дальше. Она разволновалась, когда он рассказывал, как ему пришлось застрелить слона несколько лет назад. Флори почти не замечал, а девушка и подавно, что говорил все время он один. Он не мог остановиться — так приятно было болтать обо всем подряд. А девушке нравилось слушать. Как-никак, он спас ее от буйвола, и ей не верилось, что эти чудовища могли быть безобидными; ненадолго он стал почти героем в ее глазах. Людям нередко приписывают заслуги за что-то, чего они не совершали. Флори испытывал редкую радость, когда разговор течет так легко, так естественно, что можно говорить и говорить, и все будет мало. Неожиданно легкость исчезла, они встрепенулись и притихли. Они заметили, что уже не одни.

С другого конца веранды, из-за перил, на них пялилась угольно-черная усатая физиономия. Это был старый Сэмми, «книжный» повар. Позади него стояли Ма Пу, Ма Йи, четверо старших детей Ко Слы, неизвестно чей голый ребенок и две старухи, пришедшие из деревни поглазеть на «ингалейкму». Эти старые кошелки с огромными сигарами во рту напоминали вырезанных из дерева идолов и глазели на «ингалейкму», как английские простолюдины могли бы глазеть на зулусского воина в полном облачении.

— Эти люди… — сказала девушка тревожно, глядя на них.

Сэмми, поняв, что его заметили, напустил на себя виноватый вид и стал поправлять тюрбан. Остальная публика слегка растерялась, кроме двух старых идолов.

— Вот же нахалки! — сказал Флори.

Он ощутил холодный укол разочарования. Все же не стоит этой девушке задерживаться у него на веранде. Оба вдруг вспомнили, что они совершенно не знакомы. Девушка чуть покраснела и стала надевать очки.

— Боюсь, английская девушка в диковинку этим людям, — сказал он. — Они не хотят ничего плохого. Уходите! — сказал он им сердито, махнув рукой.

И они ушли.

— Вы знаете, с вашего позволения, я думаю, мне пора идти, — сказала девушка и встала. — Меня довольно долго не было дома. Они могут подумать, куда это я ушла.

— Вам правда пора? Еще довольно рано. Я позабочусь, чтобы вам не пришлось идти домой с непокрытой головой.

— Мне правда пора, — начала снова девушка.

И осеклась, глядя на дверь. На веранду вышла Ма Хла Мэй, держа руку на бедре. Она вышла из дома и всем своим видом показывала, кто здесь хозяйка. Две девушки стояли лицом к лицу совсем рядом.

Трудно было представить больший контраст: одна бледная, как яблоневый цвет, другая темная и вульгарная, с валиком черных отливавших металлом волос, в лососево-розовой шелковой лонджи. Флори подумал, что только сейчас заметил, какое темное у Ма Хла Мэй лицо и как непривычно смотрится ее маленькое, крепкое тело, по-солдатски стройное, без единой округлости, кроме крутого изгиба бедер. Он стоял у перил и смотрел на двух девушек в нерешительности. Они тоже не сводили друг с друга глаз не меньше минуты; и трудно было сказать, кто из них был больше поражен или изумлен увиденным.

Ма Хла Мэй повернула лицо к Флори, нахмурив ниточки черных бровей.

— Кто эта женщина? — спросила она угрюмо, по-бирмански.

Он ответил ей также по-бирмански, ровным голосом, словно отдавал распоряжение служанке:

— Уходи сейчас же. Если попробуешь что-нибудь выкинуть, я потом возьму бамбук и так тебя отделаю, что костей не соберешь.

Ма Хла Мэй замялась, пожала узкими плечами и ушла. Другая же девушка, глядя ей вслед с любопытством, сказала:

— Это мужчина или женщина?

— Это женщина, — сказал он. — Жена одного из слуг, полагаю. Приходила спросить про стирку, вот и все.

— О, так вот какие из себя бирманки? Это такие странные создания! Я много их видела, пока ехала сюда на поезде, но, знаете, я думала, это мальчики. Они так похожи на деревянных кукол, правда?

Она направилась к ступенькам, очевидно, потеряв интерес к Ма Хла Мэй. Флори не стал ее задерживать, опасаясь, что Ма Хла Мэй может вернуться и устроить сцену. Хотя это было не страшно, ведь ни одна из девушек не знала ни слова на языке другой. Он позвал Ко Слу, и тот прибежал с большим зонтом из промасленного шелка на бамбуковом каркасе. Он почтительно открыл его внизу лестницы и стал держать над головой девушки. Флори проводил их до ворот. Они остановились и пожали руки, и он опять чуть отвернулся, как бы от яркого солнца, пряча родимое пятно.

— Мой приятель проводит вас домой. Вы были так добры, что зашли ко мне. Не могу вам выразить, как я рад, что познакомился с вами. С вами у нас в Чаутаде все будет совсем по-другому.

— Всего доброго, мистер… ой, как смешно! Я даже не знаю, как вас зовут.

— Флори, Джон Флори. А вас… мисс Лэкерстин, да?

— Да. Элизабет. Всего доброго, мистер Флори. И большое вам спасибо. Этот ужасный вол. Вы просто спасли мне жизнь.

— Да ну, ерунда. Надеюсь, я увижу вас в клубе вечером? Полагаю, ваши дядя с тетей придут. Значит, до вечера.

Он стоял у ворот и смотрел им вслед. Элизабет — чудесное имя, такое редкое теперь. Это только прибавляло ей привлекательности в его глазах. Ко Сла семенил за девушкой причудливой неуклюжей походкой, поднимая зонт над ее головой и стараясь держаться от нее как можно дальше. Прохладный ветерок прошелся по холму. В холодную погоду такой нет-нет да и подует в Бирме, словно из ниоткуда, наполняя европейца жгучей ностальгией по холодным морям, объятиям русалок, водопадам, ледяным пещерам. Он прошелестел в раскидистых кронах огненных деревьев и подхватил обрывки анонимного письма, которые Флори недавно выбросил за ворота.

7

Элизабет лежала на диване в гостиной Лэкерстинов, задрав ноги и положив под голову подушку, и читала «Очаровательных людей» Майкла Арлена[67]. В целом Майкл Арлен был ее любимым автором, но когда ей хотелось чего-то серьезного, она склонялась к произведениям Уильяма Дж. Локка[68].

Гостиная была прохладной, светлой комнатой с побеленными, невозможно толстыми стенами; немалое пространство скрадывали журнальные столики и медные варанасские статуэтки. Пахло ситцем и засыхающими цветами. Миссис Лэкерстин спала наверху. Слуги в людской тоже спали, положив головы на деревянные подушки, — всех сморил смертный полуденный сон. Вероятно, и мистер Лэкерстин спал у себя в маленькой деревянной конторе, дальше по дороге. Никто не шевелился, кроме Элизабет и чокры, который лежал на спине в комнате, смежной с хозяйской спальней, и покачивал ногой веревку опахала.

Элизабет только исполнилось двадцать два, и она была сиротой. Ее отец, хоть и не такой выпивоха, как его брат, Том, не отличался бережливостью. Он был торговцем чаем, и доход его сильно колебался, но врожденный оптимизм не позволял ему откладывать на черный день. Мать Элизабет была бесталанной, поверхностной, высокопарной женщиной, преисполненной жалости к себе, и избегала всех обычных жизненных обязанностей по причине своей излишней чувствительности. Немало лет она отдала таким движениям, как Суфражизм[69] и Высшая мысль[70], не раз пыталась утвердиться на литературном поприще и наконец удовлетворилась живописью. Живопись — единственное искусство, которым можно заниматься, не имея ни таланта, ни прилежания. Миссис Лэкерстин приняла позу одинокого художника среди «филистеров» — в число которых записала, разумеется, и мужа — эта поза давала ей почти безграничные возможности досаждать окружающим.

На исходе войны мистер Лэкерстин, сумевший избежать военной службы, сильно разбогател, и сразу после прекращения военных действий семья переехала в новый, большой, довольно холодный дом в Хайгейте, с массой теплиц, кустарников, конюшен и теннисных кортов. Мистер Лэкерстин нанял уйму прислуги, включая (так велик был его оптимизм) дворецкого. Элизабет отправили на два семестра в очень дорогую школу-пансион. О, радость-радость, незабвенная радость тех двух семестров! Четверо девочек в школе были из «Благородных» семейств, и почти у каждой имелся собственный пони, на которых им разрешалось кататься субботними вечерами. В жизни каждого есть такой период, когда его характер получает окончательную формовку; для Элизабет это произошло в те два семестра, что она провела бок о бок с дочерьми сильных мира сего. С тех пор весь ее жизненный кодекс сводился к одному убеждению, и весьма простому. Оно состояло в том, что Добро (она обозначала его словом «прелесть») — это синоним всего дорогого, элегантного, аристократичного; а Зло («пакость») — это все дешевое, убогое, потертое, трудовое. Возможно, для этой цели — усвоить подобный кодекс — и существуют элитные женские школы. Это убеждение усиливалось в Элизабет по мере взросления, находя отклик во всех ее мыслях. Все — от чулок до души человеческой — она классифицировала как «прелесть» или «пакость». И, к сожалению, в ее жизни (процветание мистера Лэкерстина не продлилось долго) доминировала «пакость».

Неизбежная катастрофа разразилась в конце 1919 года. Элизабет забрали из школы, и ей пришлось сменить ряд дешевых, пакостных школ, прерывая обучение на семестр-другой, когда у отца совсем не было денег. Когда ей было двадцать, отец умер от гриппа. Миссис Лэкерстин осталась с доходом в 150 фунтов стерлингов в год, и это был ее пожизненный рубеж. Две женщины, по разумению миссис Лэкерстин, никак не могли прожить в Англии на три фунта в неделю. И они переехали в Париж, где жизнь была дешевле и где миссис Лэкерстин намеревалась всецело посвятить себя Искусству.

Париж! Парижская жизнь! Флори промахнулся, воображая нескончаемые беседы с бородатыми художниками под зелеными платанами. Жизнь Элизабет в Париже была совсем другой.

Ее мама сняла студию в квартале Монпарнас и тут же впала в состояние беззаботной безалаберности. С деньгами она обращалась до того бестолково, что доход не покрывал расходов, и несколько месяцев Элизабет голодала. Затем она стала преподавать английский на дому в семье одного француза, управляющего банком. Эти люди называли ее notre mees Anglaise[71]. Банкир жил в двенадцатом округе — не ближний свет от Монпарнаса — и Элизабет сняла комнату в пансионе по соседству. Это был узкий, желтушный дом в переулке, напротив мясной лавки, обычно украшенной смрадными кабаньими тушами, которые каждое утро любовно обнюхивали престарелые парижане, похожие на дряхлых сатиров. Рядом располагалось загаженное кафе с вывеской Cafe de l’Amitie. Bock Formidable[72]. Как же Элизабет презирала этот пансион! Патронша была старой пронырой в вечном трауре, дни напролет шуршавшей по лестницам, выслеживая жилиц, стиравших чулки в раковине. Жилицы, острые на язык желчные вдовушки, увивались за единственным жильцом-мужчиной (робким, лысым созданием, работавшим в универмаге La Samaritaine[73]), словно воробьи, подбиравшие крошки. За едой все они косились в тарелки друг другу, прикидывая, кому досталось больше всех. Ванная комната представляла собой темную конуру с облезлыми стенами и шатким ржавым краником, который выплевывал в ванну тепловатой воды на два дюйма и неизменно пересыхал. Управляющий банка, чьих детей учила Элизабет, был толстяком пятидесяти лет, с потрепанным лицом и лысиной, выступавшей из венчика русых волос, точно страусиное яйцо. На второй день ее работы он зашел в комнату, где она давала детям уроки, подсел к Элизабет и, не тратя время, ущипнул ее за локоть. На третий день он ущипнул ее за голень, на четвертый — под коленкой, на пятый — над коленкой. Так и повелось, что каждый вечер между ними разыгрывалось молчаливое противостояние: поминутно она отпихивала под столом его настырную руку, словно отгоняла вредного хорька.

Это было низменное, пакостное существование. Откровенно говоря, оно достигало таких степеней «пакости», о существовании которых Элизабет даже не помышляла. Но ничто не ввергало ее в такое уныние, вызывая ощущение падения на самое дно, как мамина студия. Миссис Лэкерстин относилась к тем людям, кто, едва лишившись прислуги, тут же опускается. Жизнь ее превратилась в сплошной кошмар между живописью и домашними делами, и ни там, ни там она не достигала успеха. Периодически она посещала «школу», где создавала унылые натюрморты под руководством мастера, учившего, что настоящая живопись начинается с грязных кистей; в остальное время она слонялась с неприкаянным видом по своей студии с заварными чайниками и сковородками. Окружающая обстановка не просто удручала Элизабет — ей виделся в этом оскал Сатаны. Мама жила в холодном, грязном хлеву, где по всему полу валялись книги и газеты, на ржавой газовой плите громоздились горы заросших жиром кастрюль, постель оставалась незастланной до вечера, и на каждом шагу можно было споткнуться об измазанную краской жестянку скипидара или заварной чайник с остывшим черным чаем. Стоило взять подушку со стула, и под ней могла оказаться тарелка с недоеденной яичницей. Всякий раз, переступая порог маминой студии, Элизабет восклицала:

— Ох, мама-мамочка, как так можно? Посмотри, во что превратилась комната! Это же просто кошмар!

— Комната, душечка? А что с ней? Не прибрана?

— Не прибрана! Мама, разве обязательно оставлять тарелку с овсянкой посреди постели? А эти кастрюли! Меня от них в дрожь бросает. Представь, если кто войдет!

Стоило миссис Лэкерстин услышать любой намек на то, чтобы засучить рукава, лицо ее вспыхивало нездешним светом.

— Милая, никто из моих подруг мне слова не скажет. Мы же богема, мы художницы. Ты не понимаешь, как мы без остатка поглощены нашей живописью. У тебя, видишь ли, нет художественной жилки, милая.

— Мне надо взять и вымыть эти кастрюли. Просто сил нет думать, что ты вот так живешь. Куда ты девала жестяную щетку?

— Щетку? Дай-ка подумать, я точно где-то видела ее. Ах да! Вчера чистила ей палитру. Но это ничего, надо только хорошенько отмыть ее скипидаром.

Миссис Лэкерстин присела и продолжила мазать лист чертежной бумаги пастельным мелком, пока Элизабет трудилась.

— Какая ты молодец, милая. Такая практичная! Не представляю, от кого ты это унаследовала. Для меня искусство — это просто всё. Я чувствую, словно во мне волнуется огромное море и смывает все низменное и мелочное. Вчера в обед я ела с журнала, чтобы не тратить время на мытье посуды. Отличная идея! Нужна чистая тарелка — просто вырви страницу. И т. д. и т. п.

Элизабет ни с кем не дружила в Париже. Мамины подруги были такими же сумасбродками, а друзья — пожилыми неустроенными холостяками, едва сводившими концы с концами, занимаясь каким-нибудь жалким ремеслом вроде резьбы по дереву или раскраски фарфора. Вся прочая публика, с которой сталкивалась Элизабет, состояла из иностранцев, и никто из них не вызывал у нее симпатии; по крайней мере, никто из мужчин, с их очевидно дешевой одеждой и возмутительной фамильярностью. В то время она знала лишь один способ отвести душу: пойти в Американскую библиотеку в Елисейском дворце и разглядывать иллюстрированную периодику. Иногда по воскресеньям или свободными вечерами она просиживала там часами за большим полированным столом, предаваясь мечтам над страницами таких журналов, как «Скетч», «Старьевщик», «Графика», «Спорт и драма».

Что за красоты можно было там увидеть! «Гончие собираются на газоне Чарлтон-холла, прелестной уорикширской резиденции лорда Берроудина». «Дост. миссис Тайк-Баулби в парке со своим великолепным псом породы овчарка, Кублай-ханом, получившим этим летом второй приз на конкурсе Крафтса». «Солнечные ванны в Каннах. Слева направо: мисс Барбара Пилбрик, сэр Эдвард Тюк, леди Памела Вестроуп, капитан «Коняга» Бенакр».

Прелесть, прелесть, просто золото! Дважды Элизабет случалось узнать на страницах журналов старых школьных подруг. Какая жгучая зависть охватывала ее. Вот они, ее одноклассницы, со своими лошадьми и машинами, и мужьями-кавалеристами; а вот она, со своей ужасной работой, ужасным пансионом и ужасной матерью! Неужели у нее нет выхода? Неужели она навечно обречена влачить столь жалкое существование, без надежды снова вернуться в приличный мир?

Не стоит удивляться, что Элизабет, имея такой пример в лице матери, прониклась к искусству здоровым презрением. Более того, всякий избыток интеллекта — всякая «заумь», как она это называла, — приравнивался в ее глазах к «пакости». Настоящие люди, в ее понимании, приличные люди — люди, стрелявшие куропаток, отдыхавшие в Аскоте, ходившие под парусом в Каусе, — не были умниками. Они не забивали себе голову всякой галиматьей вроде написания романов и малевания картин; равно как и всякими высоколобыми идеями вроде социализма. «Высоколобость» была бранным словом в словаре Элизабет. Когда же ей случалось раз-другой познакомиться с настоящими художниками, готовыми всю жизнь перебиваться с хлеба на воду, только бы не продаться какому-нибудь банку или страховой компании, она проникалась к ним еще большим презрением, чем к дилетантам из круга маминых знакомых. Чтобы мужчина сознательно отказывался от всего хорошего и приличного, принося себя в жертву какой-то бессмыслице, без всяких перспектив, это был стыд и срам, и деградация. Элизабет ужасно боялась остаться старой девой, но она бы скорее прожила тысячу жизней в одиночестве, чем связала себя узами брака с таким человеком.

Прожив в Париже почти два года, мама Элизабет внезапно скончалась от отравления трупным ядом. Можно было только удивляться, что этого не случилось с ней раньше. Элизабет осталась менее чем с сотней фунтов годового дохода. Ее дядя с тетей, не мешкая, послали ей телеграмму из Бирмы, прося ее приехать жить к ним, и сказали ждать письма.

Письмо далось миссис Лэкерстин нелегко; довольно долго она просидела, склонив над страницей свое треугольное лицо и покусывая перо, неуловимо напоминая змею перед броском.

— Полагаю, мы должны приютить ее, во всяком случае, на год. Какая тоска! Так или иначе, если девушка не страхолюдина, она обычно находит мужа в течение года. Что мне сказать ей, Том?

— Сказать? Ну, просто скажи, что здесь она подцепит мужа, как нечего делать, не то что дома. Ну, знаешь, что-нибудь такое.

— Дорогой мой Том! Какие невозможные вещи ты говоришь!

Миссис Лэкерстин написала:

Конечно, это очень маленькая станция, и значительную часть времени мы проводим в джунглях. Боюсь, вы будете ужасно скучать после сокровищ Парижа. Но на самом деле эти маленькие станции имеют в некоторых отношениях свои преимущества для молодой девушки. Она чувствует себя прямо-таки королевой в местном обществе. Неженатые мужчины так одиноки, что ценят общество девушки и готовы на многое. И т. д. и т. п.

Элизабет накупила летних платьев на тридцать фунтов и отправилась в плавание. Корабль пересек Средиземное море, сопровождаемый резвящимися дельфинами, и, пройдя по Суэцкому каналу, вышел в Красное море, поражавшее своей эмалевой синевой, а дальше — на зеленый простор Индийского океана, где стаи летучих рыб бросались врассыпную из-под киля корабля. По ночам вода фосфоресцировала, и казалось, что корабль — это гигантская стрела, летящая сквозь зеленый огонь. Жизнь на корабле Элизабет находила «прелестной». Прелестны были танцы по вечерам на палубе и коктейли, которыми ее наперебой угощали мужчины, прелестны были и палубные игры, хотя они довольно быстро утомляли ее, как и остальную молодежь. Ее не смущало, что со времени смерти матери прошло всего два месяца. Она никогда не питала к ней глубоких чувств, к тому же на корабле никто не знал о ее прошлом. Так прелестно было после двух бесславных лет снова дышать воздухом достатка. Большинство пассажиров не выделялись богатством, но каждый на борту вел себя как богач. Элизабет знала, что Индия — прелестная страна. У нее вполне сформировалась картина Индии из разговоров других пассажиров; она даже выучила самые нужные фразы на хинди, такие как «идар ао», «жялди», «сахиблог»[74] и др. Элизабет предвкушала располагающую атмосферу клубов, где над головой покачиваются опахала, а босоногие мальчики в белых тюрбанах чинно раскланиваются; а также майданы, по которым галопируют загорелые англичане с подрезанными усиками, играя в поло. Жить в Индии в ее представлении было почти так же хорошо, как быть богатым.

Корабль вошел по гладким зеленым водам в порт Коломбо, где бултыхались черепахи и черные змеи. Навстречу кораблю потянулись сампаны, управляемые чернокожими мужчинами с кроваво-красными губами от сока бетеля. Пока пассажиры спускались по трапу, чернокожие в сампанах тараторили и ругались между собой. Когда подошла очередь Элизабет с друзьями, к трапу пристали два сампана, и их «капитаны» принялись кричать наперебой.

— Не садись к нему, мисси! Не к нему! Плохой дурной он человек, негожий брать мисси!

— Не слушай его враки, мисси! Грязный жалкий плут! Грязный плутни он делай. Грязный туземный плутни!

— Ха-ха! Он сам не туземный! О нет! Он сам европейца, белокожий, как есть, мисси! Ха-ха!

— А ну хватит, обоим говорю, или сейчас кто-нибудь получит, — сказал муж одной из подруг Элизабет, плантатор.

Они уселись в один из сампанов и поплыли к залитой солнцем пристани. Их капитан, радуясь своей удаче, повернулся в сторону соперника и исторг струю слюны, которую, должно быть, копил все это время.

Это был Восток. По воде тянулись в жарком воздухе запахи кокосового масла и сандала, корицы и куркумы. Элизабет с друзьями отправилась в Маунт-Лавинию, где все искупались в теплом море, которое пенилось, как кока-кола. Вечером Элизабет вернулась на корабль и через неделю сошла в Рангуне.

Поезд на древесном угле тащился на север от Мандалая со скоростью двенадцать миль в час по обширной, засушливой равнине, ограниченной на горизонте синими округлыми холмами. Белые цапли, так похожие на английских журавлей, неподвижно стояли, и блестели багряные горы чили, выложенного на просушку. Иногда над равниной поднималась белая пагода, точно грудь лежащей великанши. Опустились ранние тропические сумерки, а поезд продолжал ползти, то и дело останавливаясь на полустанках, где из темноты доносились варварские голоса. В свете фонарей по платформе бродили — сущие демоны в глазах Элизабет — полуголые мужчины с длинными волосами, собранными на затылке. Поезд въехал в лес, и невидимые ветви стали скрестись в окна.

Около девяти вечера поезд остановился в Чаутаде, где Элизабет встречала чета Лэкерстинов, приехавшая в машине мистера Макгрегора, и их слуги, державшие фонари. Тетя приблизилась к Элизабет и несмело обняла ее за плечи своими тонкими, как лапки ящерицы, руками.

— Полагаю, ты наша племянница, Элизабет? Мы так рады тебя видеть, — сказала она и поцеловала ее.

Из-за плеча супруги показался в свете фонаря мистер Лэкерстин, который присвистнул и воскликнул:

— Ну, черт меня дери!

После чего заключил племянницу в объятия и поцеловал неожиданно сердечно для человека, который видел ее впервые в жизни. Элизабет была несколько озадачена. После ужина в гостиной, под опахалом, миссис Лэкерстин завела разговор с Элизабет. Мистер Лэкерстин тем временем прохаживался по саду, якобы наслаждаясь ароматом плюмерии, а на деле прикладываясь к бутылке, которую вынес ему один из слуг с заднего хода.

— Милая моя, до чего же ты прелестна! Не могу на тебя наглядеться, — она взяла ее за плечи. — Я правда думаю, что тебе идет стрижка под мальчика. Ты подстриглась в Париже?

— Да. Все стриглись под мальчиков. У кого голова небольшая, тем идет.

— Прелестно! А эти черепаховые очки просто писк моды! Мне говорили, что все… э-э… demi-mondaines[75] в Южной Африке пристрастились к ним. Я и думать не думала, что моя племянница окажется такой сокрушительной красавицей. Сколько тебе лет, ты сказала?

— Двадцать два.

— Двадцать два! В каком восторге будут все мужчины, когда мы с тобой покажемся завтра в клубе! Им так одиноко, бедняжкам, без новых лиц. И ты прожила в Париже целых два года? Представить не могу, что там за мужчины, если отпустили такую невесту.

— Боюсь, я мало общалась с мужчинами, тетя. Только с иностранцами. Нам приходилось жить скромно. И я работала, — добавила она, тут же устыдившись такого признания.

— Конечно, конечно, — вздохнула миссис Лэкерстин. — Кругом одно и то же. Такие прелестные девушки должны трудом зарабатывать себе на хлеб. Такая досада! Я думаю, это ужасно эгоистично, не так ли, что эти мужчины не хотят жениться, когда рядом столько бедных девушек. — Элизабет ничего не сказала на это, и миссис Лэкерстин добавила со вздохом: — Уверена, будь я молодой девушкой, я бы за любого вышла замуж, буквально за любого!

Глаза двух женщин встретились. Миссис Лэкерстин хотела сказать так много, но она намеревалась ограничиться не более чем деликатными намеками. Львиная доля их разговора состояла из намеков; тем не менее она сумела вполне ясно донести свое мнение. Она заговорила в душевной, безличной манере, словно обсуждая некую общую тему:

— Конечно, должна сказать. Бывают случаи, что, если девушка не может выйти замуж, она сама виновата. Даже здесь такое иногда бывает. Совсем недавно был такой случай: приехала девушка к брату и целый год прожила у него, и ей делали предложение самые разные люди — полицейские, лесничие, сотрудники лесоторговых фирм с весьма хорошими перспективами. И она им всем отказывала; я слышала, она хотела выйти замуж в МПС[76]. Ну, что тут скажешь? Естественно, брат не мог бесконечно ее содержать. И теперь, как я слышала, она в Англии, бедняжка, работает кем-то вроде компаньонки, фактически служанкой. И получает всего пятнадцать шиллингов в неделю! Разве не ужасно?

— Ужасно! — отозвалась Элизабет.

Больше они не касались этой темы. А следующим утром, когда Элизабет вернулась после происшествия с волами, побывав в гостях у Флори, она рассказала о своем приключении дяде с тетей. Они завтракали за столом, украшенном вазой с цветами, над головой покачивалось опахало, а за стулом миссис Лэкерстин стоял навытяжку буфетчик-мусульманин в белом костюме и тюрбане, с подносом в руке.

— И вот что интересно, тетя! На веранду вышла бирманская девушка. Я никогда их раньше не видела, во всяком случае не думала, что это девушки. Презабавное создание — она была почти как кукла с этим круглым желтым личиком и черными волосами, собранными на макушке. Ей на вид было лет семнадцать. Мистер Флори сказал, она его прачка.

Буфетчик окостенел всем своим длинным телом (он хорошо знал английский) и скосил на девушку круглые глаза, особенно выделявшиеся на его темном лице. Мистер Лэкерстин застыл, не донеся вилку с рыбой до рта.

— Прачка? — сказал он недоуменно. — Прачка! Однако здесь какая-то ошибка, черт возьми! В этой стране, знаешь ли, нет такой штуки, как прачка. Всей стиркой занимаются мужчины. Если хочешь мое мнение…

Но тут он смолк на полуслове, как если бы кто-то наступил ему на ногу под столом.

8

Тем вечером Флори послал Ко Слу за цирюльником. В Чаутаде был единственный цирюльник, индиец, который брил через день по-сухому индийских кули, получая за это восемь анна в месяц. Европейцы обращались к нему за неимением лучшего. Когда Флори вернулся после тенниса, цирюльник ждал его на веранде, и перед тем, как довериться ему, он прокипятил ножницы и обтер их дезинфицирующей жидкостью.

После этого он велел Ко Сле достать его лучший выходной костюм, шелковую рубашку и туфли из оленьей кожи, а также новый галстук, доставленный из Рангуна на прошлой неделе.

— Я все сделал, такин, — сказал Ко Сла, имея в виду, что он все сделает.

Войдя в спальню, Флори увидел, что Ко Сла ожидает его с хмурым видом рядом с разложенной одеждой. Не вызывало сомнений, что Ко Сла понял, зачем Флори прихорашивался (чтобы произвести впечатление на Элизабет), и он этого не одобрял.

— Чего ты ждешь? — сказал Флори.

— Помочь вам одеться, такин.

— На этот раз я оденусь сам. Можешь идти.

Он собирался побриться — второй раз за день — и не хотел, чтобы Ко Сла видел, как он возьмет в ванную бритвенные принадлежности. Последний раз он брился дважды в день несколько лет назад. Он подумал, что не иначе провидение надоумило его заказать новый галстук на прошлой неделе. Тщательно одевшись, Флори почти четверть часа причесывался, ведь волосы у него были жесткими и не желали укладываться после стрижки.

И вот не прошло и пары минут, как он уже шел с Элизабет по базарной дороге. Он встретил ее одну в клубной «библиотеке» и в порыве мужества пригласил ее прогуляться с ним; она согласилась с готовностью, удивившей его; даже не зашла ничего сказать дяде с тетей. Он так давно жил в Бирме, что забыл английские нравы. Под фиговыми деревьями на базарной дороге было совсем темно, листва скрывала ущербную луну, но в просветах то и дело сверкали звезды, яркие, словно фонари на невидимых веревках. Периодически накатывал приторный запах плюмерии, перемежаемый холодным едким смрадом навоза или духом разложения из хижин напротив бунгало доктора Верасвами. В некотором отдалении звучали барабаны.

Услышав барабаны, Флори вспомнил, что чуть дальше, напротив дома Ю По Кьина, намечалось пуэ; сам Ю По Кьин и был устроителем, пусть и за чужой счет. Дерзкая мысль посетила Флори. Он покажет Элизабет пуэ! Ей, несомненно, понравится; никто, имеющий глаза, не сможет устоять против танца пуэ. Возможно, их ожидает скандал, когда они вернутся в клуб вдвоем после столь долгого отсутствия; ну и черт с ними! Велика важность. Элизабет не такая, как это клубное стадо. И до чего же весело будет посмотреть с ней пуэ! В этот момент оркестр исторг нечто адское: пронзительный визг труб, треск кастаньет и грозный грохот барабанов, а над всем этим вознесся яростный мужской вопль.

— Что это за какофония? — сказала Элизабет и остановилась. — Напоминает джаз-бэнд!

— Туземная музыка. У них там пуэ — это вроде бирманского театра; нечто среднее между исторической драмой и эстрадой, попробуйте вообразить такое. Думаю, вам будет интересно. Прямо за поворотом дороги.

— О, — сказала она с сомнением в голосе.

Они вышли из-за поворота на яркий свет. Вся дорога на тридцать ярдов вперед была запружена народом, пришедшим смотреть пуэ. В глубине стоял помост, над которым шипели керосинки, а прямо перед ним визжал и гремел оркестр; на сцене двое мужчин, облаченные в наряды, напомнившие Элизабет китайские пагоды, принимали грозные позы с кривыми мечами в руках. А по всей дороге простирались белые муслиновые спины женщин, розовые платки, накинутые на плечи, и черные валики волос. Кто-то спал, раскинувшись на циновках. Через толпу протискивался старый китаец с подносом арахиса, уныло повторяя нараспев:

— Мьяйпе! Мьяйпе![77]

— Остановимся, посмотрим несколько минут, — сказал Флори, — если желаете.

От резкого света и пронзительной музыки Элизабет оторопела, но больше всего ее поразило, что все эти люди сидели посреди дороги, как в партере.

— А они всегда устраивают свои представления посреди дороги? — сказала она.

— Как правило. Сколачивают грубую сцену, а утром разбирают. Они играют всю ночь.

— Но разве им позволено… перегораживать дорогу?

— Ну да. Здесь нет правил дорожного движения. Никакого движения, видите? Вот и правил нету.

Это с трудом укладывалось у нее в уме. А вся публика тем временем развернулась на своих циновках спиной к сцене и уставилась на «ингалейкму». В центре толпы возвышались полдюжины стульев, на которых сидели клерки и официальные лица. Среди них был Ю По Кьин, силившийся развернуть свою тушу и поприветствовать европейцев. Музыка стихла, и рябой Ба Тайк поспешил сквозь толпу к Флори, раскланиваясь с робким видом.

— Наисвятейший, мой хозяин, Ю По Кьин, спрашивает, не изволите ли вы с юной леди посмотреть наше пуэ несколько минут. У него для вас есть стулья.

— Они просят нас присесть на стулья, — сказал Флори Элизабет. — Не желаете? Это довольно занятное зрелище. Те двое малых скоро уберутся, и будут танцы. Вам ведь не наскучит посмотреть несколько минут?

Элизабет не знала, что сказать. Ей почему-то казалось неправильным и даже небезопасным углубляться в эту толпу туземцев, пахнувших не лучшим образом. Тем не менее она решила довериться Флори, который, вероятно, знал, что делал, и позволила ему отвести себя к стульям. Бирманцы на циновках уступали им дорогу, глазея ей вслед и тараторя; ее голени касались теплых, обернутых муслином тел, и едкий запах пота щекотал ей ноздри. К ней подался Ю По Кьин, поклонившись, насколько ему позволяла комплекция, и сказал, гнусавя:

— Будьте добры приседать, мадам! Для меня высокая честь ознакомиться с вами. Добрый вечер. Доброе утро, мистер Флори, сэр! Совершенно нежданная радость. Знай мы, что вы собирайся почтить нас своей компанией, мы бы обеспечили виски и другие европейские освежения. Ха-ха!

Он рассмеялся, и его зубы, красные от бетеля, сверкнули, словно фольга, в свете ламп. Весь его внушительный вид подействовал на Элизабет устрашающе, и она невольно отстранилась от него. Между тем ей кивал стройный юноша в лиловой лонджи, протягивая поднос с двумя бокалами желтого щербета со льдом. Ю По Кьин резко хлопнул в ладоши.

— Эй, хаун галай! — обратился он к мальчику рядом с собой.

Он сказал ему что-то по-бирмански, и мальчик протиснулся к сцене.

— Он говорит им, — сказал Флори, — выводить их лучшую танцовщицу в нашу честь. Смотрите, вон она.

В свете ламп показалась девушка, которая до этого сидела за сценой и курила сигару. Она была совсем юной, узкоплечей и безгрудой, в голубой сатиновой лонджи до самых пят. Полы ее инджи поднимались на поясе маленькими фижмами, по старинной бирманской моде, напоминая лепестки перевернутого цветка. Девушка вальяжно метнула сигару одному из музыкантов в оркестре, а затем вытянула стройную руку и покрутила ей, как бы разминая мышцы.

Оркестр вдруг пронзительно взвыл. Элизабет заметила духовые наподобие волынок и странный инструмент из бамбуковых дощечек, по которым стучали молоточком, а в самом центре был барабанщик в окружении двенадцати высоких барабанов всевозможных размеров. Он стремительно шлепал по ним основаниями ладоней. Девушка тем временем начала свой танец, а точнее, стала ритмично кивать, застывая в разных позах и выворачивая локти, словно деревянная кукла на шарнирах. При виде того, как она вращает шеей и локтями, возникало ощущение, что смотришь на балаганную марионетку, однако ее движения поражали изяществом. Руки танцовщицы с сомкнутыми пальцами извивались, словно змеи, а пальцы она отгибала настолько, что они едва не касались предплечий. Постепенно движения ее ускорялись. Она принялась скакать из стороны в сторону, приседая в причудливых реверансах и взлетая с удивительной легкостью, несмотря на длинную лонджи, сковывавшую движения. Затем она полуприсела, подавшись вперед, и стала танцевать в такой гротескной позе, вытягивая извивающиеся руки и кивая головой в такт барабанам. Музыкальный ритм нарастал с пугающей скоростью. Девушка распрямилась и закружилась, как юла, а фижмы ее инджи разлетались, точно лепестки снежинки. И тут музыка смолкла так же резко, как началась, и девушка снова согнулась в реверансе под пронзительные овации.

Элизабет смотрела на танец со смесью изумления, оцепенения и смутного ужаса. Отпив щербет, она подумала, что он похож на масло для волос. На циновках у нее в ногах спали три бирманские девочки, положив головы на одну подушку, и их овальные личики напоминали кошачьи мордочки. А Флори говорил под музыку полушепотом на ухо Элизабет, комментируя танец:

— Я знал, вам будет интересно, поэтому я и привел вас сюда. Вы читали книги, вращались в культурных кругах, вы не такая, как все мы здесь, несчастные дикари. Это достойно внимания, несмотря на всю вычурность, не правда ли? Только взгляните, как двигается эта девушка, взгляните, как она странно выгнулась вперед, словно марионетка, и как ее руки от локтей крутятся, словно кобры, готовые нанести удар. Это гротескно, даже уродливо, где-то намеренно уродливо. И в этом есть что-то зловещее. Во всех монголоидах есть нечто дьявольское. И все же стоит хорошенько присмотреться, и увидишь, сколько в этом искусства, сколько веков культуры! Каждое движение, что совершает эта девушка, было отточено и передано через бесчисленные поколения. Стоит только хорошенько присмотреться к искусству этих восточных народов, и увидишь это — культуру, простирающуюся в глубь веков, практически в неизменном виде, до начала времен, когда мы еще ходили в шкурах. Каким-то образом, неподдающимся определению, вся жизнь и дух Бирмы выражается в том, как эта девушка выкручивает руки. Смотришь на нее и видишь рисовые поля, деревни с тиковыми рощами, пагоды, лам в желтых робах, волов, плывущих по реке ранним утром, дворец Тибо…

Музыка смолкла, и он резко замолчал. Были такие предметы (к ним относился и танец пуэ), которые побуждали его выражаться вычурно и сбивчиво; но теперь он осознал, что говорил, как герой романа, причем не самого хорошего. Он отвел взгляд. Элизабет слушала его в напряженном недоумении.

«О чем вообще говорит этот человек?» — была ее первая мысль.

Более того, она не раз уловила ненавистное слово «искусство». Ей вдруг подумалось, что она совершенно не знает Флори и что поступила неразумно, пойдя с ним одна. Она огляделась — кругом было море темных лиц и ярко горевшие лампы в сумерках, эта странная картина ввергла ее в смятение. Что она вообще здесь делает? Разве подобает ей сидеть вот так среди черных, почти касаясь их, дыша чесноком и их потом? Почему она не в клубе, с другими белыми? Зачем этот Флори привел ее сюда, в эту толпу туземцев, смотреть это гнусное дикарское зрелище?

Музыка снова ударила, и девушка продолжила танец. Ее лицо было так густо напудрено, что блестело в свете ламп меловой маской с живыми глазами. Это мертвенно-белое овальное лицо и марионеточные движения сообщали ей нечто чудовищное, демоническое. Музыка сменила темп, и девушка запела хриплым голосом. Пение было стремительным, хореическим, и задорным, и неистовым. Толпа подхватила его, и сотня голосов принялась скандировать простой мотив. А девушка, оставаясь в странной согнутой позе, развернулась и стала танцевать, выставив ягодицы на всеобщее обозрение. Шелковая лонджи блестела, как металл. Продолжая вращать руками и локтями, девушка покачивала туда-сюда пятой точкой. Затем — поразительное мастерство, которому и лонджи не помеха, — она стала крутить ягодицами по отдельности, в ритме музыки.

Публика разразилась аплодисментами. Три девочки, спавшие на циновке, проснулись и стали неистово хлопать в ладоши.

Один из клерков гнусаво прокричал по-английски:

— Браво! Браво!

Несомненно, чтобы порадовать европейцев.

Но Ю По Кьин нахмурился и презрительно махнул рукой. Он прекрасно знал вкусы европейских женщин. Впрочем, Элизабет уже встала.

— Я ухожу, — сказала она резко. — Нам уже пора вернуться.

Она отвернула лицо, но Флори заметил, что она покраснела. Он тоже встал, в растерянности.

— Однако же! Не могли бы вы остаться еще на несколько минут? Я знаю, время позднее, но… они вывели эту девушку на два часа раньше, чем собирались, в нашу честь. Всего на несколько минут?

— Я не могу, я должна была вернуться уже давным-давно. Не знаю, что мои дядя с тетей подумают.

И она немедля стала прокладывать путь сквозь толпу, а Флори последовал за ней, не успев даже поблагодарить участников пуэ за хлопоты. Бирманцы расступались перед ними с недовольным видом. Вот уж эти англичане, сперва все перемутят, вызвав лучшую танцовщицу, а потом уйдут, как только она начнет разогреваться! Едва Флори с Элизабет скрылись из виду, поднялся страшный гвалт — танцовщица отказывалась продолжать танец, а публика требовала продолжения. Однако мир был восстановлен, когда на сцену выскочили два клоуна и стали взрывать хлопушки и отпускать непристойные шуточки.

Флори униженно плелся за девушкой. Она шла быстро, не глядя на него, и какое-то время ничего не отвечала на его слова. Что за нелепость, ведь поначалу им было так хорошо вместе! Он не знал, как загладить вину.

— Я сожалею! Я не представлял, что вы будете против…

— Да ерунда. О чем тут сожалеть? Я только сказала, что пора возвращаться, вот и все.

— Мне следовало подумать. В этой стране перестаешь замечать подобные вещи. Чувство приличия у этих людей не такое, как у нас, — в чем-то оно строже… но…

— Дело не в этом! — воскликнула она, сердясь. — Не в этом!

Он понял, что только усугубляет ситуацию, и пошел за ней молча. Он был жалок. Каким набитым дураком он оказался! И при всем при том он даже смутно не догадывался, за что она сердилась на него. Ее возмутило не поведение танцовщицы как таковое; это лишь стало последней каплей. Вся эта вылазка — сама мысль о том, чтобы добровольно тереться бок о бок с этими вонючими туземцами, — возмущала ее. Она была совершенно уверена, что белым людям не пристало так себя вести. И эта несусветная сбивчивая речь, что он обрушил на нее, с этими длинными словами — он словно бы (ей больно было думать об этом) цитировал поэзию! Вот так же говорили пакостные художники, периодически встречавшиеся ей в Париже. А ведь совсем недавно она считала его настоящим мужчиной. Затем мысли ее вернулись к утреннему происшествию, когда он голыми руками прогнал буйвола, и злость ее чуть улеглась. К тому времени, как они дошли до ворот клуба, она подумала, что, пожалуй, простит его. Флори же собрался с духом и снова заговорил с ней. Они остановились на прогалине, где сквозь крону деревьев светили звезды, и он смутно различал лицо девушки.

— Однако, — сказал Флори. — Однако я очень надеюсь, вы не слишком сердитесь на это?

— Нет, конечно, что вы. Я же вам сказала.

— Мне не следовало брать вас туда. Пожалуйста, простите. Знаете что: я, наверно, не стану говорить другим, где вы побывали. Пожалуй, будет лучше сказать, что вы просто вышли прогуляться, скажем, по саду — что-нибудь такое. Они могут посчитать это странным, чтобы белая девушка пошла смотреть пуэ. Наверно, я не стану говорить им.

— О, я, конечно, тоже! — согласилась она с теплотой в голосе, удивившей его.

Он понял, что прощен. Но за что именно, этого он еще не знал.

В клуб они вернулись по отдельности, с молчаливого согласия. Следовало признать, что экспедиция к туземцам провалилась. Зато в клубе атмосфера была праздничная. Все европейское сообщество готовилось приветствовать Элизабет, и по обе стороны двери стояли, улыбаясь и раскланиваясь, буфетчик и шестеро чокров в накрахмаленных белых костюмах. Когда европейцы закончили петь дифирамбы девушке, буфетчик преподнес ей большущую цветочную гирлянду, сплетенную слугами для «миссисахиб». Мистер Макгрегор произнес презабавную приветственную речь и представил каждого Элизабет. Максвелл, по его словам, был «наш местный древесный специалист», Вестфилд — «страж закона и порядка и… э-э… гроза местных бандитов» и т. д. и т. п. Все очень смеялись. Один вид хорошенького девичьего личика так всех обрадовал, что этой радости хватило и на речь Макгрегора, которую, сказать по правде, он готовил большую часть вечера.

Улучив подходящий момент, Эллис взял Флори и Вестфилда под руки и, плутовато улыбаясь, увлек за собой в карточную комнату. Настроение у него, против обыкновения, было приподнятым. В знак особого расположения он неслабо ущипнул Флори за руку своими тонкими жесткими пальцами.

— Ну, хлопец, все тебя обыскались. Где ты пропадал столько времени?

— Да так, просто гулял.

— Просто гулял! И с кем же?

— С мисс Лэкерстин.

— Я так и знал! Стало быть, ты и есть тот набитый дурак, который попался в ловушку, ага? Заглотил-таки наживку, не дав даже другим полюбоваться. Я-то думал (бог свидетель), ты воробей уже стреляный!

— О чем это ты?

— О чем! Гляньте-ка, делает вид, что не знает, о чем это я! Да о том, что мамаша Лэкерстин наметила тебя в любимые мужья своей племянницы, ясное дело. Смотри в оба, не то глазом моргнуть не успеешь. А, Вестфилд?

— Совершенно верно, старина. Завидный молодой холостяк. Семейный аркан и все такое. Они на него глаз положили.

— Не знаю, с чего вы это взяли. Эта девушка не пробыла здесь и дня.

— Однако ж ты успел прогуляться с ней по саду. Имей в виду, Том Лэкерстин, может, и алкаш, каких мало, но не такой уж набитый дурак, чтобы тащить на шее обузу до конца своих дней. И девица, надо думать, понимает, что к чему. Так что смотри в оба и не суй голову в петлю.

— Черт возьми, у тебя нет права говорить так о людях. Ведь эта девушка совсем еще ребенок…

— Ослик мой родной, — сказал Эллис почти с нежностью, предвкушая новую тему для сплетен, и взял Флори за лацкан пиджака, — родненький мой ослик, не смей и думать прогуливаться под луной. Думаешь, эта девица — легкая добыча? Как бы не так. Все эти англичаночки одним миром мазаны. «Возьму хоть чучело в штанах, но ничего не дам до алтаря» — такой у них девиз, у каждой до последней. Зачем, по-твоему, она сюда приехала?

— Зачем? Я не знаю. Захотелось, наверно, вот и приехала.

— Дурачина ты, простофиля! Она приехала отхватить себе мужа, ясное дело. Как будто это секрет! Если девушке уже нигде не светит, она едет в Индию, где все мужчины спят и видят белую женщину. Индийский брачный рынок, так они говорят. Мясной рынок — вот что это. Каждый год свозят их сюда кораблями, словно замороженных телочек, чтобы их залапали грязные старые холостяки вроде тебя. Холодное хранение. Сочное мясцо прямо со льда.

— Умеешь ты нести похабень.

— На убой откормленное английское мясо, — сказал Эллис с довольным видом. — Свежая партия. Отборная кондиция гарантируется.

Он принялся наглядно изображать, как ощупывает мясную тушу, потягивая носом воздух. Эллис так вошел во вкус, что оставалось только усесться поудобнее и смотреть; ничто не доставляло ему такого острого наслаждения, как образно извалять в грязи какую-нибудь женщину.

Больше в тот вечер Флори почти не видел Элизабет. Все собрались в салоне и принялись чирикать ни о чем, как бывает в таких случаях. Флори никогда не умел долго поддерживать такое общение. Что же касалось Элизабет, цивилизованная атмосфера клуба, общество белых людей и душевность иллюстрированных журналов вкупе с «восточными» картинками развеяли неприятные впечатления после знакомства с пуэ.

Когда Лэкерстины в девять вечера ушли из клуба, их провожал до дома не Флори, а мистер Макгрегор, семенивший за Элизабет с видом дружелюбного динозавра под бледными спутанными тенями огненных деревьев. Байка о старом хавилдаре, как и многие другие, нашла нового слушателя. Каждый новоприбывший в Чаутаду принимал на себя удар велеречивости мистера Макгрегора, ведь всех других он давно замучил своим занудством, и в клубе вошло в обычай перебивать его на полуслове. Но Элизабет от природы была хорошей слушательницей, и мистер Макгрегор решил, что давно не встречал такой умной девушки.

Флори слегка задержался в клубе за выпивкой с остальными. Главным предметом пошлых разговорчиков стала Элизабет, а свара из-за доктора Верасвами была задвинута в долгий ящик. И записка, которую накануне приколол к доске Эллис, больше не мозолила глаза. Мистер Макгрегор успел увидеть ее утром и изъявил настойчивое желание, чтобы ее убрали. Так что ее убрали; впрочем, не раньше, чем она достигла своей цели.

9

За следующие две недели произошло немало событий.

Противостояние между Ю По Кьином и доктором Верасвами было в полном разгаре. Весь город разделился на два лагеря, и все туземцы — от судебных служащих до базарных метельщиков — заняли одну из двух сторон, отчаянно клевеща на врага. Но у доктора сторонников оказалось намного меньше, и клеветали они не столь эффективно. Издателя «Бирманского патриота» осудили за подрывную деятельность и клевету, отказав в освобождении под залог. Его арест спровоцировал небольшой мятеж в Рангуне, который полиция подавила, убив всего двух мятежников. В тюрьме издатель объявил голодовку, но сдался через шесть часов.

В Чаутаде жизнь тоже не стояла на месте. Из тюрьмы сбежал при таинственных обстоятельствах бандит по имени Нга Шуэ О. И стали расползаться слухи о скором восстании местных туземцев. Слухи — довольно беспорядочные — указывали центром мятежа деревню Тонгуа, неподалеку от лагеря, где Максвелл кольцевал тик. Поговаривали, что возник из ниоткуда вейкса, то есть колдун, и предрекал свержение английской власти, раздавая колдовские бронежилеты. Мистер Макгрегор не слишком верил слухам, но запросил подкрепления у военной полиции. Ему обещали, что в скором времени в Чаутаду прибудет индийская пехота под командованием британского офицера. Вестфилд, разумеется, поспешил в Тонгуа, предвидя, а точнее, предвкушая неприятности.

— Боже, хоть бы раз они устроили настоящий мятеж! — сказал он Эллису перед отъездом. — Но будет обычная, млять, профанация. Всегда одно и то же с этими мятежниками — не успеют поднять бучу, как уже хвосты поджали. Веришь ли, я ни разу еще ни в кого не стрелял, даже в бандита. За одиннадцать лет, не считая войны, ни разу человека не убил. Тоска берет.

— Ну, что ж, — сказал Эллис, — даже если все будет мирно, ты всегда можешь взять зачинщиков и хорошенько всыпать им палками под шумок. Это получше, чем нянчиться с ними в тюрьме, как в паршивом доме отдыха.

— Х-м, пожалуй. Только теперь ведь не положено. Все эти гуманные законы — полагаю, надо их придерживаться, раз у нас хватило дури их принять.

— Да, к черту законы. Бирманец понимает только палку. Видел их, когда им всыпят? Я видел. Вывозят из тюрьмы на воловьей упряжке, визжат, а женщины мажут им жопы банановой мазью. Вот это они понимают. Была бы моя воля, я б им по пяткам лупил, как турки.

— Что ж поделать. Будем надеяться, у них хватит духу хоть раз дать бой. Тогда вызовем военную полицию, винтовки, все дела. Засадить им свинца дюжину-другую — воздух-то почище станет.

Однако предвкушаемая возможность не оправдалась. Вестфилд с дюжиной констеблей — развеселых круглолицых горцев, которым не терпелось пустить кому-нибудь кровь, — направились в Тонгву и застали там гнетущее спокойствие. Мятежом и не пахло; не считая ежегодной — регулярной, как муссоны, — попытки деревенских уклониться от уплаты подушного налога.

Жара все усиливалась. Элизабет пережила первый приступ красной потницы. Европейцы почти совсем забросили теннис; вяло сыграв один раунд, они падали в кресла и глотали пинтами тепловатый лаймовый сок — тепловатый потому, что лед доставлялся из Мандалая лишь дважды в неделю и таял в течение суток. Огненные деревья цвели пышным цветом. Бирманки, чтобы защитить детей от солнца, мазали им лица желтой мазью, отчего они становились похожи на маленьких африканских шаманов. Стаи зеленых и плодоядных голубей, жирных, как утки, объедали ягоды с больших фиговых деревьев вдоль базарной дороги.

А Флори между тем выгнал из дома Ма Хла Мэй.

Паскудное вышло дело! Имелся значимый предлог — она украла его золотой портсигар и заложила на базаре Ли Йейку, китайскому бакалейщику и тайному ростовщику, — и все же это был только предлог. Флори отлично понимал, как понимала и Ма Хла Мэй, и все слуги, что он решил избавиться от нее из-за Элизабет. Из-за этой «ингалейкмы крашеной», как ее называла Ма Хла Мэй.

Поначалу Ма Хла Мэй не стала устраивать сцену. Она стояла и слушала с хмурым видом, пока он выписывал ей чек на сотню рупий — Ли Йейк или индийский четти обналичивали чеки на базаре — и говорил, что дает ей расчет. Он стыдился больше, чем она, не мог смотреть ей в лицо, и голос его сделался невнятным и виноватым. Когда приехала воловья упряжка за ее вещами, он закрылся в спальне, чтобы трусливо переждать, пока все кончится.

Он услышал, как к дому подъехала упряжка, громкие мужские голоса, а затем последовали страшные крики. Флори вышел из дома. У ворот на самом виду творилась потасовка. Ма Хла Мэй цеплялась за столб ворот, а Ко Сла пытался отцепить ее. Увидев Флори, она повернула к нему лицо, перекошенное яростью и отчаянием, и стала кричать:

— Такин! Такин! Такин! Такин! Такин!

Его укололо в самое сердце, что она продолжала называть его такином после того, как он ее выгнал.

— Что такое? — сказал он.

Оказалось, что Ма Хла Мэй не поделила с Ма Йи накладные волосы. Флори отдал их Ма Йи, а Ма Хла Мэй дала две рупии в виде компенсации. И телега с Ма Хла Мэй, хмуро сидевшей с прямой спиной рядом с двумя плетеными корзинами, покатила по дороге. На коленях у нее лежал котенок, которого Флори подарил ей всего два месяца назад.

Ко Сла, давно хотевший, чтобы Ма Хла Мэй выставили из дома, не вполне обрадовался, когда это наконец случилось. Еще меньше он обрадовался, увидев, как хозяин идет вместе с остальными в церковь — в «английскую пагоду», как он ее называл, — поскольку успел застать падре, приехавшего в Чаутаду в воскресенье. Прихожан набралось двенадцать человек, включая мистера Фрэнсиса, мистера Сэмюэла и шестерых туземных христиан, а также миссис Лэкерстин, игравшую на фисгармонии с одной педалью «Побудь со мной». Флори вот уже десять лет не заглядывал в церковь, не считая похорон. Ко Сла терялся в догадках о причине такого почтения к «английской пагоде», но он знал, что оно подразумевает респектабельность, а это качество он, как и всякий слуга холостяка, не переваривал.

— Надвигается беда, — сказал он мрачно другим слугам. — Я слежу за ним последние десять дней. Курево урезал до пятнадцати сигарет в день, перестал пить джин до завтрака, бреется сам каждый вечер — думает, я не знаю, дурак. И заказал полдюжины шелковых рубашек! Мне пришлось подгонять портного (обозвал его бахиншутом[78]), чтобы уложился в срок. Дурные знамения! Три месяца, от силы, у нас еще есть, а потом придет конец мирной жизни в этом доме!

— Он что, жениться надумал? — сказал Ба Пе.

— У меня ни малейших сомнений. Когда белый человек начинает ходить в английскую пагоду, это, считай, начало конца.

— У меня в жизни много хозяев перебывало, — сказал старый Сэмми. — Хуже всех был сахиб полковник Уимпол — он велел своим дневальным нагибать меня над столом, а сам с разбегу бил меня под зад толстенным башмаком, потому как я слишком часто подавал ему банановые оладьи. А то, бывало, как напьется, стрелял из револьвера по крыше людской, прямо над нашими головами. Но я бы лучше прослужил десять лет у сахиба полковника Уимпола, чем неделю у мемсахибы с ее придирками. Если наш хозяин женится, в тот же день уйду.

— Я не уйду, я с ним уже пятнадцать лет. Но я знаю, каково нам будет, когда придет эта женщина. Станет кричать на нас из-за пылинок на мебели и будить после полудня, чтобы чай ей подавали, и в кухню нос совать, когда ни попадя, распекать за грязные кастрюли и тараканов в мучном закроме. Я так думаю, эти женщины ночами не спят, только и выдумывают, чем извести слуг.

— Они ведут красную книжечку, — сказал Сэмми, — куда заносят базарные расходы: две анны на это, четыре — на то, чтобы ты и пайсы[79] не сберег. Они за цену луковицы больше будут придираться, чем сахиб за пять рупий.

— А то я не знаю! Она будет похуже Ма Хла Мэй. Женщины! — добавил он с тяжким вздохом.

Остальные тоже принялись вздыхать, даже Ма Пу с Ма Йи. Они не принимали слов Ко Слы на свой счет — англичанки были существами особого рода (едва ли даже людьми) и внушали такой ужас, что стоило англичанину жениться, как все слуги, невзирая на выслугу лет, обычно разбегались из дома.

10

Впрочем, оказалось, что Ко Сла поднял тревогу преждевременно. На десятый день знакомства с Элизабет Флори сблизился с ней ненамного больше, чем в первый день.

Так вышло, что эти десять дней он оставался почти единственным ее собеседником, поскольку большинство европейцев отбыли в джунгли. Флори тоже, по-хорошему, не должен был прохлаждаться в штаб-квартире, поскольку в это время года работа по вывозке леса шла полным ходом, и малограмотный дежурный евразиец справлялся из рук вон плохо. Но Флори остался — под предлогом лихорадки — и что ни день получал отчаянные письма от дежурного, сообщавшего о новых бедствиях. То заболел один из слонов, то сломался двигатель узкоколейки, по которой вывозили к реке тиковые бревна, а то пятнадцать кули бросили работу. Но Флори все медлил, не смея оставить Чаутаду, а точнее, Элизабет, и неустанно пытался вернуть — без особого успеха — то легкое дружеское расположение, что установилось между ними в первый день знакомства.

Что правда, то правда: они виделись каждый день, утром и вечером. Каждый вечер они вдвоем играли в теннис — миссис Лэкерстин была слишком вялой, а мистер Лэкерстин страдал избытком желчи в это время года, — после чего все вчетвером рассаживались в салоне, играли в бридж и разговаривали. Но, хотя Флори проводил часы в компании Элизабет, и часто они оставались вдвоем, ему никак не удавалось расслабиться в ее присутствии. Общались они — при условии, что общение ограничивалось банальностями, — совершенно свободно, однако были далеки друг от друга, как незнакомцы. Он держался с ней скованно, все время помня о своем пятне; дважды выбритый подбородок зудел, и все тело ныло, требуя виски и табака, ведь он теперь старался пить и курить меньше. Но за десять дней отношения их ничуть не продвинулись.

Дело в том, что у Флори никак не получалось говорить с ней так, как ему того хотелось. Говорить, просто говорить! Кажется, такой пустяк, но как же это важно! Когда ты достиг порога среднего возраста в горьком одиночестве, находясь среди людей, для которых твое искреннее мнение о чем бы то ни было — это святотатство, потребность в общении становится огромной. Но с Элизабет серьезный разговор казался невозможным. Словно бы на них было наложено заклятие, превращавшее все их общение в разговор о мелочах: граммофонные пластинки, собаки, теннисные ракетки — весь этот пустопорожний клубный вздор. Ей словно бы не хотелось говорить о чем-то другом. Стоило ему затронуть мало-мальски значимую тему, как ее интонация менялась, как бы говоря: «давайте не будем». Когда же он узнал ее книжные вкусы, то ужаснулся. Однако он напоминал себе, что она еще молода, к тому же разве не жила она в Париже, не пила белого вина и не говорила о Марселе Прусте под платанами? Пройдет время, и она, несомненно, поймет его и станет ему той спутницей, в которой он нуждался. Возможно, он просто еще не заслужил ее доверия.

Ему определенно недоставало тактичности. Как всякий человек, живущий в основном в одиночестве, он больше привык иметь дело с идеями, чем с людьми. Поэтому при всей тривиальности их разговоров он стал иногда раздражать ее — не тем, что говорил, а тем, что подразумевал. Между ними возникала натянутость, неопределенная, но грозившая перерасти в ссору. Когда вдвоем оказываются два человека, один из которых давно живет в стране, а другой только недавно приехал, первый неизбежно ведет себя как чичероне в отношении второго. Элизабет в те дни только начинала свое знакомство с Бирмой, а Флори, понятное дело, выступал ее проводником, переводчиком, комментатором. И то, что он говорил, или то, как он это говорил, вызывало в ней смутное, но глубокое неприятие. Она обратила внимание, что Флори, говоря о «туземцах», почти всегда был за них. Он вечно восхвалял бирманские обычаи и характер бирманцев; доходило до того, что он сравнивал их с англичанами не в пользу последних. Это настораживало ее. Ведь туземцы есть туземцы — интересные, вне всякого сомнения, но в конечном счете «второсортные» люди, черномазые. Флори относился к ним чересчур терпимо. И даже не понимал, чем именно настраивал ее против себя. Ему так хотелось, чтобы она полюбила Бирму, как он любил ее, чтобы она не смотрела на эту страну холодным, безразличным взглядом мемсахибы! Он совсем забыл, что большинство людей не могут чувствовать себя легко в другой стране без того, чтобы принижать коренное население.

Он слишком настойчиво старался увлечь ее Востоком. Например, пытался склонить к изучению бирманского языка, но лишь зря потратил время. (Тетя объяснила ей, что по-бирмански говорят только миссионерки, а порядочные женщины вполне обходятся кухонным урду.) Подобных мелких разногласий было не счесть. Элизабет смутно догадывалась, что взгляды Флори не соответствовали взглядам нормального англичанина. Она не могла не понять, что он просил ее полюбить бирманцев, даже восхищаться ими — восхищаться этими черномазыми, почти дикарями, один вид которых все еще вызывал у нее оторопь!

Эта тема то и дело всплывала между ними. Как-то на дороге их обошла группа бирманцев. Элизабет, не скрывая своих чувств, смотрела им вслед со смесью любопытства и неприязни и сказала Флори, как сказала бы любому:

— До чего же они страшные, разве нет?

— Страшные? А по-моему, они довольно симпатичные, эти бирманцы. У них просто великолепные тела! Взгляните на плечи того малого — словно бронзовая статуя. Только представьте, что бы вы увидели в Англии, если бы люди стали ходить полуголыми, как здесь!

— Но у них такие кошмарные головы! Их черепа как бы срезаны сзади, как у кошек. И оттого, что лбы у них так скошены назад, они выглядят такими злобными. Помню, я читала в каком-то журнале о формах человеческих голов — там сказано, что люди со скошенным лбом относятся к преступному типу.

— Да ладно вам, как-то натянуто! Примерно половина людей на планете с такими лбами.

— О, ну если считать цветных людей, то конечно!..

Или в другой раз им встретились несколько бирманок, шедших к колодцу с кувшинами на головах: стройных, коренастых молодых крестьянок, с медно-коричневой кожей и мощными кобыльими ляжками. Туземные женщины вызывали у Элизабет даже большую неприязнь, чем мужчины; ее угнетало ощущение родства с ними, с этими чернавками.

— Разве они не кошмарны? До того грубые; прямо животные какие-то. Думаете, может хоть кто-то считать их привлекательными?

— Полагаю, их мужья так считают.

— Похоже, что так. Но эта черная кожа… Не знаю, как хоть кто-то может выносить ее!

— Но, знаете, к коричневой коже привыкаешь со временем. Вообще, говорят — и я склонен согласиться, — что за несколько лет в этих краях коричневая кожа начинает казаться естественней, чем белая. Да она и вправду естественней. Возьмите мир в целом: быть белым — это экзотика.

— А вы умеете быть забавным!

Она никак не могла отделаться от ощущения, что в его словах есть нечто неподобающее, нездоровое. Особенно она это почувствовала в тот вечер, когда Флори позволил мистеру Фрэнсису и мистеру Сэмюэлу, двум жалким полукровкам, втянуть себя в разговор у ворот клуба.

Случилось так, что Элизабет пришла в клуб чуть раньше Флори и, услышав его голос у ворот, подошла к теннисной сетке встретить его. Флори стоял с двумя метисами, обступившими его, словно пара собак, просящих поиграть с ними. Говорил в основном Фрэнсис, щуплый, вертлявый человечек, смуглый, как сигарный лист, сын южноиндианки. Другой, Сэмюэл, чья мать была каренкой, отличался бледно-желтой кожей с тускло-рыжими волосами и такой же худобой. На обоих были мешковатые саржевые костюмы и широкие топи, придававшие им сходство с ядовитыми грибами.

Элизабет вышла на дорожку вовремя, чтобы уловить обрывки нескончаемой и запутанной автобиографии. Поговорить с белым человеком — по своему почину, о самом себе — было большой отрадой в жизни Фрэнсиса. Когда ему удавалось, раз в несколько месяцев, найти европейца, согласного его выслушать, из него, точно гейзер, изливалась история его жизни. Говорил он в нос, нараспев и скороговоркой:

— Об отце моем, сэр, я мало помню, но он был очень вспыльчив и много лупил большой бамбуковый палкой, сплошные шишки на обеих, по мне, полубратику и две мамы. А то еще, как придет епископ, полубратику и мне наденут лонджи и отвели к бирманским детям, блюсти инкогнито. Отец мой так и не поднялся до епископа, сэр. Четыре только обращенных за двадцать восемь лет, а к тому же без меры любил китайский рисовый спирт, очень ядреный, растрезвонили везде и не стали покупать отцову брошюру под названием «Бич алкоголя», изданную Баптистской печатней Рангуна, одна рупия, восемь аннов. Мой полубратик умри как-то жаркой погодой, всегда перхает, перхает… И т. д. и т. п.

Метисы заметили присутствие Элизабет. Оба сняли топи и раскланялись, сверкая зубами. Ни одному, ни другому, вероятно, не случалось пообщаться с англичанкой уже несколько лет. Фрэнсис превзошел себя в красноречии. Он тараторил, очевидно боясь, что его перебьют, и разговору придет конец.

— Добрый вечер вам, мадам, добрый, добрый вечер! Большая честь познакомиться с вами, мадам! Очень знойная погода в эти дни, не так? Но для апреля закономерно. Не слишком, полагаю, страдаете от красной потницы? Толченый финик, приложенный к пораженному месту, безотказен. Сам я страдаю мучительно каждую ночь. Очень общепринятая болезнь среди нас, европейцев.

Он произнес «европэйцев», как мистер Чоллоп[80] в «Мартине Чезлвите». Элизабет не удостоила его ответом. Она смотрела на метисов довольно холодно. У нее было весьма смутное представление о том, кем или чем они являлись, но такое вольное обращение к ней поразило ее бесцеремонностью.

— Спасибо, я запомню насчет финика, — сказал Флори.

— Особо от признанного китайского доктора, сэр. Также, сэр-мадам, могу я советовать вас, носить только фетровую шляпу не есть рассудительно в апреле, сэр. Туземцам все хорошо, их черепа адаманты. Но для нас солнечный удар вечно грозит. Очень смертельно солнце на европейский череп. Но так ли, что я вас удерживаю, мадам?

Это было сказано с сожалением. Элизабет хотелось как-то осадить метисов. Она не понимала, почему Флори стоял и слушал эту околесицу. Она развернулась и направилась к теннисным кортам, выразительно махнув в воздухе ракеткой, чтобы напомнить Флори о времени. Увидев это, он последовал за ней, довольно неохотно, не желая обижать несчастного Фрэнсиса, каким бы занудой тот ни был.

— Я должен идти, — сказал он. — Доброго вечера, Фрэнсис. Доброго вечера, Сэмюэл.

— Доброго вечера, сэр! Доброго вечера, мадам! Доброго, доброго, доброго вечера!

Они удалились, размахивая шляпами.

— Кто это такие? — сказала Элизабет, когда Флори нагнал ее. — До чего несуразные создания! Они были в церкви в воскресенье. Один из них выглядит почти белым. Он ведь явно не англичанин?

— Нет, они метисы — сыновья белых отцов и туземных матерей. Мы их называем по-доброму желтопузиками.

— Но что они здесь делают? Где они живут? Они где-нибудь работают?

— Пробавляются чем-нибудь на базаре. Полагаю, Фрэнсис работает клерком у индийского ростовщика, а Сэмюэл — у каких-нибудь стряпчих. Но им бы, наверно, пришлось голодать, если бы не доброта туземцев.

— Туземцев! Вы хотите сказать, они берут подачки от туземцев?

— Похоже, что так. Это очень просто, стоит только попросить. Бирманцы никому не дадут голодать.

Элизабет сроду не слышала ни о чем подобном. Мысль о том, чтобы люди, хотя бы частично белые, жили в нищете среди «туземцев», так ее шокировала, что она застыла посреди дорожки, забыв про теннис на несколько минут.

— Но ведь это ужасно! То есть это так скверно! Это почти так же скверно, как если бы кто-то из нас был на их месте. Неужели ничего нельзя сделать для этих двоих? Собрать сумму по подписке и отправить их куда-нибудь отсюда или что-нибудь еще?

— Боюсь, пользы будет немного. Куда бы они ни подались, их везде ждет то же самое.

— Но разве они не могут получить приличную работу?

— Сомневаюсь. Видите ли, метисы вроде них — кто вырос на базаре и не имеет образования — изначально в безвыходном положении. Европейцы их и на порог не пустят, они даже не могут занимать низовые чиновничьи должности. Им ничего не остается, кроме как принимать подачки, если только они не бросят притворяться европейцами. А такого, согласитесь, ожидать от этих бедолаг не приходится. Капля белой крови — это их единственное достояние. Бедняга Фрэнсис всякий раз, как встретится мне, начинает рассказывать о своей красной потнице. Считается, что туземцы, видите ли, не страдают красной потницей — чушь, конечно, но люди верят. И также с солнечным ударом. Они носят эти большущие топи, чтобы напомнить вам, что у них европейские черепа. Что-то вроде геральдической символики. Левая перевязь[81], можно сказать.

Это не удовлетворило Элизабет. Она чувствовала, что Флори, как обычно, питает смутную симпатию к полукровкам. Тогда как в ней они всем своим видом вызывали редкую неприязнь. Она поняла, кого они ей напоминают. Они выглядели, как даги[82]. Как все эти мексикашки с итальяшками и прочими дагами, игравшими роли mauvais[83] во стольких фильмах.

— Они выглядят ужасными вырожденцами, правда? Такие тощие, нескладные и заискивающие; и у них совсем не честные лица. Полагаю, эти метисы серьезные вырожденцы? Я слышала, что полукровки всегда наследуют худшие свойства обеих рас. Это правда?

— Я про это не знаю. Большинство метисов не очень хорошие люди, и сложно их винить за это, при таком положении вещей. Ведь у нас к ним самое пакостное отношение. Мы всегда говорим о них так, словно они вылезли из-под земли, как грибы, в готовом виде, со всеми своими пороками. Но, как ни крути, мы несем ответственность за их существование.

— Ответственность за их существование?

— Ну, у них ведь у всех есть отцы, понимаете?

— Ну… Так-то оно так… Но ведь вы не несете за это ответственность. То есть только самый низкий человек мог бы… э-э… иметь какую-то связь с туземными женщинами, разве нет?

— Ну, вполне. Но отцы этих двоих были, как я полагаю, духовными лицами.

Он подумал о Розе Макфи, юной метиске, которую он соблазнил в Мандалае в 1913 году. Вспомнил, как он украдкой ездил к ней в закрытой повозке; ее тугие кудряшки; ее старую высохшую мать, бирманку, подававшую ему чай в темной гостиной с папоротниками в горшках и плетеным диваном. А потом, когда он бросил Розу, те ужасные письма с мольбами, на ароматной почтовой бумаге, которые в конце концов он перестал открывать.

После тенниса Элизабет вернулась к теме Сэмюэла и Фрэнсиса.

— Эти два метиса — кто-нибудь здесь как-то с ними связан? Приглашает их к себе домой или что-нибудь еще?

— Боже правый, нет. Они полные изгои. Вообще-то, даже заговаривать с ними не одобряется. Большинство из нас просто здоровается с ними, а Эллис и того не делает.

— Но вы говорили с ними.

— Ну что ж, я иногда нарушаю правила. То есть пакка-сахиб, вероятно, никогда не стал бы с ними разговаривать. Но, видите ли, я пытаюсь — только иногда, когда хватает смелости, — не быть пакка-сахибом.

Он зря это сказал. Элизабет к тому времени уже твердо усвоила значение словосочетания «пакка-сахиб» и всего, олицетворяемого им. Это замечание Флори несколько прояснило расхождение в их мировоззрениях. Она окинула его едва ли не враждебным и на редкость жестким взглядом; иногда ее лицо, при всей его цветущей свежести, могло выглядеть жестким. А ее модные очки в черепаховой оправе придавали ей весьма хладнокровный вид. Очки — на удивление выразительный предмет, подчас даже более выразительный, чем глаза.

Флори до сих пор не научился понимать ее и не заслужил настоящего доверия. Но внешне, во всяком случае, между ними все было не так уж плохо. Иногда он раздражал ее, но то хорошее впечатление, что он произвел на нее в первое утро, еще не стерлось. Странное дело, но она почти не замечала его родимого пятна. И была рада послушать его рассуждения на определенные темы. К примеру, об охоте — она, похоже, испытывала к ней интерес, что нечасто бывает у девушек. Также ей нравилось слушать о лошадях, но Флори знал о них не очень много. Он пообещал как-нибудь взять ее с собой пострелять дичь, когда будет время хорошенько подготовиться. Им обоим не терпелось выбраться вдвоем в джунгли, хотя их ожидания на этот счет не вполне совпадали.

11

Флори с Элизабет шли по базарной дороге. Было утро, но воздух до того раскалился, что казалось, тебя омывает горячее море. Навстречу им тянулись с базара бирманцы, шаркая сандалиями, и семенили, тараторя, девочки, по четыре-пять в ряд, с лоснящимися воронено-черными волосами. С краю дороги, на подходе к тюрьме, валялись обломки каменной пагоды, разрушенной мощными корнями фигового дерева. Из травы смотрели сердитые физиономии демонов, вырезанных в камне. Неподалеку другое фиговое дерево обвилось вокруг пальмы, вырывая ее из земли и клоня назад, словно в схватке, длившейся не одно десятилетие.

Вскоре Флори с Элизабет подошли к тюрьме, массивному квадратному строению с блестящими бетонными стенами, двадцать футов в высоту и двести ярдов в длину по каждой стороне. Вдоль парапета важно прохаживался павлин, живший при тюрьме. Показались шестеро заключенных, понуро кативших тяжелые тачки с землей, под охраной индийских тюремщиков. Это были матерые, крепкие зэки, одетые в грубую белую форму и конусные шапочки на бритых головах. Лица у них были серые, необычайно плоские и зашуганные. При каждом шаге позвякивали колодки на ногах. Мимо прошла женщина, держа на голове корзину с рыбой. Над корзиной кружили две вороны, норовя что-нибудь стащить, и женщина вяло помахивала одной рукой, отгоняя их.

Впереди слышался многоголосый гомон.

— Базар прямо за углом, — сказал Флори. — Думаю, это базарное утро. Забавное зрелище.

Он попросил Элизабет составить ему компанию, заверив ее, что ей будет интересно. Они обогнули угол. Базар, обнесенный забором, напоминал большой загон для скота, с низкими стойлами по периметру, крытыми почти сплошь пальмовыми ветвями. Загон был полон людей, шумевших и толкавшихся; в глазах рябило от их разноцветной одежды, напоминавшей огромный живой ковер. За базаром несла воды бурная грязная река. По течению с приличной скоростью проносились коряги и прочий мусор, сбивавшийся в кучи. Вдоль берега покачивались на волнах пришвартованные сампаны с острыми носами, на которых были нарисованы глаза.

Флори с Элизабет остановились, глядя на все это. Мимо проходили женщины, удерживая на головах корзины с овощами, и детвора, глазевшая на европейцев. Старый китаец в джинсовом комбинезоне, вылинявшем до небесно-голубого, бережно нес кровавый шмат свиных потрохов.

— Давайте пройдемся по рядам, хорошо? — сказал Флори.

— Это нормально — ходить в толпе? Все такое ужасно грязное.

— О, все нормально, нам дадут пройти. Вам будет интересно.

Элизабет неохотно пошла за ним. Ну, почему он все время водил ее по таким местам? Почему он вечно таскался с ней к «туземцам», пытаясь пробудить в ней интерес к ним, к их грязным, мерзким обычаям? Во всем этом было что-то предосудительное. Тем не менее она пошла за ним, не в силах внятно выразить свое недовольство. На них накатила волна душного воздуха, пропитанного чесноком, вяленой рыбой, потом, пылью, анисом, гвоздикой и куркумой. Толпа обтекала их, кишмя кишели коренастые крестьяне с бурыми лицами, сухощавые старики с седыми узлами волос на затылке, молодые матери с голыми малышами на бедре. Фло путалась под ногами, вызывая недовольные возгласы. Низкорослые крестьяне, увлеченно торговавшиеся с продавцами, не замечали Элизабет и задевали ее крепкими плечами.

— Смотрите! — сказал Флори.

Он указывал куда-то стеком и что-то объяснял, но его заглушала перебранка двух женщин, махавших друг на дружку кулаками над корзиной с ананасами. Элизабет мутило от вони и шума, но Флори этого не замечал и все дальше углублялся с ней в толпу, указывая то туда, то сюда. Все товары имели непривычный вид, сомнительный и дешевый. Там висели на лесках большие помело, словно зеленые луны, красные бананы, корзины с лиловыми креветками размером с раков, гроздья вяленой рыбы, багряные чили, копченая утятина, похожая на окорок, зеленые кокосы, личинки жуков-носорогов, куски сахарного тростника, ножи, лакированные сандалии, шелковые лонджи в ромбик, афродизиаки в виде больших гранул, похожих на мыло, глазурованные глиняные кувшины четырех футов высотой, китайские лакомства из засахаренного чеснока, зеленые и белые сигары, лиловые баклажаны, ожерелья из косточек хурмы, пищащие в плетеных клетках цыплята, медные будды, листья бетеля в форме сердца, бутылки с лечебной солью, накладные волосы, котелки из красной глины, стальные воловьи подковы, марионетки из папье-маше, полоски кожи аллигатора с магическими свойствами. У Элизабет все плыло перед глазами. В дальнем конце базара солнце сверкало на кроваво-красном зонте ламы, похожем на ухо великана. За прилавком четверо дравидских женщин толкли куркуму тяжелыми головешками в большой деревянной ступке, над которой клубилось пахучее желтое облако, щекоча Элизабет ноздри. Она чихнула, почувствовала, что больше этого не выдержит, и тронула Флори за руку:

— Эта толпа… эта жара просто ужасна. Как думаете, мы могли бы найти укрытие в тени?

Он обернулся. Откровенно говоря, он был так занят разглагольствованиями — напрасными по большей части, учитывая гомон, — что не замечал, как она переносит жару и вонь.

— О, сожалею, однако. Давайте уйдем отсюда. Я вот что предлагаю: мы заглянем по пути в лавку старика Ли Йейка — это китайский бакалейщик — и он даст нам чего-нибудь выпить. Здесь довольно душно.

— Все эти специи — они как бы дыхание перехватывают. И что это за ужасный запах, как от рыбы?

— О, это просто соус, который делают из креветок. Они закапывают их на несколько недель, а потом выкапывают.

— Это же совершенно чудовищно!

— Довольно питательно, полагаю. Ну-ка, фу!

Последнее было сказано Фло, которая лезла носом в корзину с мелкой колючей рыбешкой, похожей на пескаря.

Лавка Ли Йейка стояла в дальнем конце базара. Чего Элизабет действительно хотелось, так это направиться прямиком в клуб, но витрина лавки Ли Йейка — стопки рубашек из ланкаширского шелка и неправдоподобно дешевые немецкие часы — произвела на нее положительное впечатление после дикарских картин базара. Они уже собирались подняться по ступенькам, как из толпы возник и приблизился к ним щуплый юнец лет двадцати с набриолиненными волосами, разделенными на пробор «по-ингалезски», вульгарно выряженный в лонджи, голубой крикетный блейзер и ярко-желтые туфли. Он приветствовал Флори неловким кивком, как бы сдерживаясь, чтобы не раскланяться по-восточному.

— Что такое? — сказал Флори.

— Письмо, сэр, — сказал юнец и протянул замызганный конверт.

— Вы меня извините? — сказал Флори Элизабет, открывая конверт.

Письмо было от Ма Хла Мэй — точнее, написал его кто-то другой, а она поставила крестик внизу — с требованием пятидесяти рупий, в выражениях, предполагавших угрозу. Флори отвел юнца в сторону.

— По-английски понимаешь? Передай Ма Хла Мэй, я пойду ей навстречу. И скажи, если вздумает шантажировать меня, не получит ни пайсы. Все понял?

— Да, сэр.

— А теперь ступай. Не следи за мной, не то будет худо.

— Да, сэр.

— Клерк хочет работу, — объяснил Флори Элизабет, поднимаясь по ступенькам. — Донимают в любое время.

Он подумал, что письмо довольно странное — он не ожидал, что Ма Хла Мэй так скоро станет шантажировать его, однако ему сейчас было не до того.

Они вошли в лавку, казавшуюся темной после открытого пространства. Ли Йейк, сидевший и куривший среди своих корзин с товарами — конторки не было, — увидел, кто пришел, и поспешно заковылял к ним. Он дружил с Флори. Это был колченогий старик в синей одежде, и его желтое скуластое лицо без подбородка походило на добрый череп с косичкой. Он приветствовал Флори, прогнусавил что-то бирманцам и тут же заковылял в глубь лавки, сказать, чтобы подали чай. Чувствовался сладковатый запах опиума. На стенах висели длинные полоски красной бумаги с иероглифами, у стены стоял алтарчик с портретом двух дородных китайцев безмятежного вида в расшитых одеяниях, и перед ним курились благовония. На циновке сидели две китаянки — старуха и девушка — и скручивали сигары из кукурузной соломы и табака, похожего на измельченный конский волос. Китаянки были в черных шелковых брюках, из-под которых выглядывали деревянные туфли кукольного вида, с красными каблуками, натянутые на ступни с выпуклым, опухшим подъемом. По полу медленно ползал голый карапуз, напоминая большую желтую жабу.

— Только посмотри на ступни тех женщин! — прошептала Элизабет, едва Ли Йейк повернулся к ним спиной. — Это же просто кошмар! Как их такими делают? Это ведь точно не от природы?

— Нет, их специально так деформируют. В Китае, полагаю, это уходит в прошлое, но здесь народ отсталый. Другой анахронизм — косичка старика Ли Йейка. По китайским понятиям такие крохотные ступни прекрасны.

— Прекрасны! Они так ужасны, что я с трудом могу смотреть на них. Эти люди должны быть абсолютными дикарями!

— О нет! Они очень цивилизованны; больше, чем мы, на мой взгляд. Прекрасное у каждого свое. В этой стране есть народ, плауны, который восхищается длинными шеями у женщин. Девушки носят широкие медные кольца на шее и добавляют по одному, пока шеи не вытянутся, как у жирафов. Это не чудней, чем турнюры и кринолины.

Тут вернулся Ли Йейк с двумя толстыми круглолицыми девушками-бирманками, очевидно сестрами, которые несли, хихикая, два стула и синий китайский чайник, вмещавший полгаллона[84]. Девушки были наложницами Ли Йейка. Старик достал жестянку с конфетами и открыл крышку, улыбаясь по-отцовски тремя длинными зубами, потемневшими от табака. Элизабет присела с чувством крайней неловкости. Она была совершенно уверена, что ходить в гости к таким людям предосудительно. Одна из бирманок сразу встала за стульями и принялась обмахивать Флори и Элизабет, а другая присела перед ними на колени и разлила по чашкам чай. Элизабет чувствовала себя донельзя глупо, ощущая, как девушка обмахивает ей шею, и глядя на улыбавшегося китайца. Флори, похоже, так и норовил поставить ее в неловкое положение. Она взяла конфету из жестянки, которую ей протянул Ли Йейк, но не смогла выдавить из себя «спасибо».

— Это нормально? — шепнула она Флори.

— Нормально?

— Я в смысле, можно ли нам садиться в доме у этих людей? Это, случаем, не… ну, не уронит нашего достоинства?

— С китайцами это нормально. Их уважают в этой стране. И у них очень демократичные взгляды. Самое лучшее стараться относиться к ним, как к равным.

— Этот чай на вид редкостная пакость. Он же зеленый. Можно было ожидать, что у них хватит ума добавить молока, или как по-вашему?

— Он вовсе не плох. Это такой особый чай — старина Ли Йейк привозит его из Китая. Он, надо полагать, с апельсиновыми цветами.

— Уф! На вкус ну просто земля, — сказала Элизабет, пригубив из чашки.

Ли Йейк стоял, держа двухфутовую курительную трубку с металлической чашей, размером с желудь, и смотрел на европейцев, пытаясь понять, понравился ли им чай. Девушка у них за спиной что-то сказала по-бирмански и захихикала вместе со второй. Та, что сидела на полу, подняла глаза и с простодушным восхищением взглянула на Элизабет. Затем повернулась к Флори и спросила его, носит ли английская леди «коросет», имея в виду корсет.

— Ч-ч! — сказал Ли Йейк в возмущении и ткнул девушку ногой, призывая к молчанию.

— Мне едва ли стоит спрашивать ее, — сказал Флори.

— О, такин, пожалуйста, спросите ее! Нам так хочется знать!

Они с Ли Йейком стали спорить, и девушка за стульями перестала обмахивать европейцев и тоже ввязалась в спор. Обе девушки, похоже, всю жизнь мечтали увидеть настоящий коросет. Они слышали столько историй о них: их делают из стали, чтобы талия была совершенно прямой, и они так туго сжимают тело, что у женщины напрочь исчезает грудь, ни следа не остается! Девушки для наглядности прижимали руки к своим пышным телесам. Не будет ли Флори так любезен, чтобы спросить английскую леди? Позади лавки есть комната, где она могла бы раздеться перед ними. Они так надеются увидеть коросет.

Разговор неожиданно оборвался. Элизабет сидела, как на гвоздях, держа крошечную чашку чая, не в силах заставить себя сделать второй глоток, и натянуто улыбалась. Азиаты смутились; они поняли, что англичанка, которая не могла участвовать в разговоре, испытывала неловкость. Ее элегантность и иноземная красота, которые совсем недавно казались им чарующими, стали наводить на них оторопь. Даже Флори почувствовал это. Настал один из тех жутких моментов, что случаются в общении с азиатами, когда все избегают смотреть в глаза друг другу, тщетно пытаясь придумать, что бы такое сказать. Но тут голый карапуз, занятый до этого корзинами в глубине лавки, подполз к тому месту, где сидели европейцы. Внимательно изучив их туфли и чулки, он поднял взгляд и, увидев их белые лица, пришел в ужас. Он отчаянно взвыл и стал поливать пол.

Старая китаянка взглянула на него, цокнула языком и продолжила скручивать сигареты. Больше никто не проявил ни малейшего участия. По полу разливалась лужа. Элизабет, сама не своя, поспешно поставила чашку, пролив чай, и схватила Флори за руку.

— Этот ребенок! Посмотрите, что он делает! В самом деле, неужели никто… это просто кошмар!

Сперва все ошарашенно застыли, а затем догадались, в чем дело. Началась возня и выражение недовольства. Поведение ребенка, до тех пор нимало их не смущавшее — настолько это было в порядке вещей, — вдруг вызвало бурю негодования. Все принялись ругать его.

Последовали восклицания:

— Что за негодный ребенок! Что за гадкий ребенок!

Старая китаянка взяла ребенка, продолжавшего голосить, вынесла к двери и подняла над порогом, словно выжимая губку. В тот же миг Флори с Элизабет выскочили из лавки, и он последовал за ней к дороге, под смятенными взглядами Ли Йейка и остальных.

— Если это, по-вашему, цивилизованные люди!.. — воскликнула она.

— Я сожалею, — сказал он робко. — Я совсем не ожидал…

— Это совершенно гадкие люди!

Она ужасно рассердилась. По лицу у нее разлился легчайший оттенок алого, словно маковый бутон, раскрывшийся на день раньше срока. Это был предел яркости для ее кожи. Флори прошел за ней вдоль базара по главной дороге и только через полсотни ярдов осмелился заговорить.

— Я так сожалею, что это случилось! Ли Йейк такой порядочный старикан. Ему будет ужасно неловко при мысли, что он вас обидел. В самом деле, лучше было бы задержаться на пару минут. Просто поблагодарить его за чай.

— Поблагодарить! После такого!

— Но честно, на это не стоило обращать внимания. Не в этой стране. Все мировосприятие этих людей так отлично от нашего. К этому нужно привыкнуть. Представьте, к примеру, что вы вернулись в Средневековье…

— Думаю, я бы предпочла не обсуждать это больше.

Это был первый раз, когда они по-настоящему поссорились. Он был так подавлен, что даже не мог спросить себя, как так вышло, что он обидел ее. Он не сознавал, что это его постоянное стремление увлечь ее Востоком она воспринимала как нечто извращенное, недостойное джентльмена, как намеренное погружение во всякое убожество и «пакость». Ему и сейчас было невдомек, какими глазами она видела «туземцев». Он только знал, что при каждой попытке поделиться с ней своими чувствами и мыслями о чем-то прекрасном она шарахалась от него, точно испуганная лошадь.

Обратно они шли той же дорогой. Флори держался чуть позади и слева от Элизабет. Он смотрел на край ее щеки и золотистые волоски на шее, под фетровой шляпой. Как же он любил ее, как любил! Словно бы только сейчас, когда он плелся за ней с презренным видом, пряча свое безобразное лицо, ему впервые открылась глубина его чувства к ней. Несколько раз он порывался заговорить и обрывал себя. Голос подводил его, и он не знал, что сказать, чтобы как-то не обидеть ее. Наконец он промямлил, попытавшись сделать вид, что ничего такого не случилось:

— Правда, жара просто пакостная?

При температуре в 90 градусов[85] это замечание не поражало оригинальностью. Но, к его удивлению, Элизабет с готовностью откликнулась. Она повернулась к нему, сияя улыбкой:

— Да просто пекло!

Так они и помирились. Это пустое, банальное замечание, принесшее с собой привычную атмосферу клубного досуга, словно по волшебству вернуло ей хорошее настроение. Их нагнала отставшая было Фло, шумно дыша и роняя слюну с языка; и тут же они, как обычно, заговорили о собаках. Они проговорили о собаках, почти не смолкая, всю дорогу. Собаки были нескончаемой темой.

«Собаки, собаки! — думал Флори, пока они поднимались по горячему склону, а восходящее солнце жгло им плечи огнем сквозь тонкую ткань. — Неужели мы не будем говорить ни о чем другом? Не считая, конечно, граммофонных пластинок и теннисных ракеток. Однако же, придерживаясь этих пустых тем, как хорошо мы ладим!»

Они прошли мимо сверкавшей на солнце белой стены кладбища и остановились у ворот Лэкерстинов. По краям росли старые огненные деревья и кусты шток-роз выше человеческого роста, с круглыми красными цветами, точно краснощекие девицы. В тени Флори снял шляпу и стал обмахиваться.

— Что ж, мы вернулись раньше, чем настанет самая жара. Боюсь, наш поход на базар оказался не вполне удачным.

— О, вовсе нет! Мне понравилось, правда.

— Нет… Я не знаю; всегда как будто что-то идет не так… О, кстати! Вы не забыли, что послезавтра мы собираемся пострелять? Надеюсь, вам будет удобно?

— Да, и дядя хочет одолжить мне ружье. Вот будет здорово! Вам придется всему меня учить. Мне так не терпится начать.

— Как и мне. Для охоты сейчас паршивый сезон, но мы сделаем все, что в наших силах. Значит, до свидания.

— До свидания, мистер Флори.

Она по-прежнему звала его мистер Флори, тогда как он ее звал Элизабет. Они пошли каждый в свою сторону, и каждый думал об охоте, чувствуя, что она должна каким-то образом наладить их отношения.

12

Ю По Кьин медленно мерил шагами гостиную в душном, дремотном полумраке, создаваемом бисерной шторой, и бахвалился. Периодически он запускал руку под майку и чесал потную жирную грудь, не меньше женской. На циновке сидела Ма Кин и курила тонкие белые сигары. Через открытую дверь спальни виднелся угол огромной квадратной кровати Ю По Кьина, напоминавшей катафалк, с резными тиковыми столбиками; не счесть, скольких он изнасиловал на этой кровати.

Ма Кин теперь впервые слушала о «другом деле», связанном с атакой Ю По Кьина на доктора Верасвами. Как бы Ю По Кьин ни насмехался над умом жены, он обычно рано или поздно доверял ей свои секреты. Она одна из его ближайшего окружения не боялась его, и потому он испытывал удовольствие, хвалясь перед ней своей изобретательностью.

— Ну, Кин Кин, — сказал он, — видишь, как все пошло по плану! Уже восемнадцать анонимок, одна другой лучше. Я бы прочитал кое-что тебе, если бы думал, что ты в состоянии их оценить.

— А если европейцы не поведутся на твои анонимки? Что тогда?

— Не поведутся? Аха, как же! Думаю, я знаю кое-что о европейском складе ума. Позволь сказать тебе, Кин Кин, если я в чем и знаю толк, так это в анонимках.

Это была правда. Письма Ю По Кьина уже возымели эффект и главным образом повлияли на свою главную цель, мистера Макгрегора.

Всего двумя днями ранее мистер Макгрегор весь вечер ломал голову над тем, повинен или не повинен доктор Верасвами в антиправительственных замыслах. Речь, конечно, не шла о каком-либо противоправном действии — дело было в другом. Требовалось решить, может ли доктор в принципе придерживаться подстрекательских взглядов? В Индии человека судят не по поступкам, а по положению. Малейшее подозрение благонадежности могло погубить чиновника-азиата. Но мистер Макгрегор был на редкость справедливым человеком, чтобы осудить, походя, даже азиата. Он до полуночи просидел над ворохом конфиденциальных бумаг, включавшим и пять недавно полученных анонимных писем, помимо двух других, которые передал ему Вестфилд, сколотых вместе колючкой кактуса.

И письмами дело не ограничивалось. На доктора клеветали со всех сторон. Ю По Кьин прекрасно понимал, что просто назвать доктора мятежником мало — требовалось всячески подорвать его репутацию. Доктору вменялось не только подстрекательство, но и вымогательства, изнасилования, пытки, проведение незаконных операций, операций в совершенно пьяном виде, убийства посредством ядов и колдовства, а кроме того, поедание говядины, продажа убийцам свидетельств о смерти, ношение обуви в пределах пагоды и сексуальные домогательства юного барабанщика из военной полиции. Любому человеку, прочитавшему подобное, рисовался этакий гибрид Макиавелли, Суини Тодда и маркиза Де Сада. Поначалу мистер Макгрегор старался не обращать на это внимания. Он достаточно повидал подобных махинаций. Но в последней анонимке Ю По Кьин придумал нечто такое, что превзошел сам себя.

Это касалось побега из тюрьмы Нга Шуэ О, бандита. Нга Шуэ О, отбывший половину семилетнего срока, уже не первый месяц готовил побег, и для начала его друзья на воле подкупили одного из индийских тюремщиков. Тюремщик, получив авансом сотню рупий, написал заявление на отпуск с целью навестить умирающего родственника, и несколько дней надрывался в борделях Мандалая. Время шло, а день побега все откладывался; тюремщик тем временем до того прикипел к борделям, что решил подзаработать еще немного, раскрыв заговор Ю По Кьину. А Ю По Кьин, разумеется, решил повернуть это в свою пользу. Он сказал тюремщику держать язык за зубами, пригрозив разоблачением, а затем, в самую ночь побега, когда уже было поздно принимать какие-то меры, послал очередную анонимку мистеру Макгрегору, предупреждая его о попытке побега. Излишне говорить, что в анонимке указывалось, что побег готовится с попущения управляющего тюрьмой, доктора Верасвами, получившего взятку.

Утром, когда сбежал Нга Шуэ О (к тому времени он был уже далеко, плыл по реке в сампане, который подогнал ему Ю По Кьин), в тюрьме поднялся переполох, тюремщики и полицейские сбились с ног. На этот раз мистера Макгрегора проняло. Кто бы ни написал письмо, он должен был иметь отношение к побегу, и, вероятно, говорил правду о причастности доктора. Это было очень серьезное обвинение. Тюремный суперинтендант, дающий за взятку сбежать преступнику, способен на все. И потому (пожалуй, логическая связь тут хромала, но Макгрегор не заострял на этом внимания) обвинение в подстрекательстве, что в первую очередь и вменялось доктору, показалось ему гораздо более убедительным.

В то же время Ю По Кьин вел атаку и на других европейцев. Флори, который дружил с доктором и был главным гарантом его престижа, удалось отпугнуть довольно легко. С Вестфилдом пришлось повозиться. Вестфилд, как полицейский, немало знал о Ю По Кьине и вполне мог расстроить его планы. Полицейские и судебные — это естественные враги. Но Ю По Кьин знал, как даже это обстоятельство повернуть в свою пользу. Он обвинил доктора (разумеется, анонимно) в сговоре с печально известным негодяем и взяточником, Ю По Кьином. Этого Вестфилду хватило. Что же касалось Эллиса, ему не требовалось никаких анонимок — едва ли кто мог относиться к доктору хуже, чем он.

Одну из своих анонимок Ю По Кьин послал даже миссис Лэкерстин, поскольку знал силу влияния европейских женщин. В письме говорилось, что доктор Верасвами побуждал туземцев похищать и насиловать европейских женщин — подробностей не сообщалось, да их и не требовалось. Ю По Кьин нашел больную мозоль миссис Лэкерстин. Для нее такие слова, как «подстрекательство», «национализм», «мятеж» и «Гомруль»[86] рисовали в уме только одно, а именно как ее насилуют нескончаемые ряды черных, как сажа, кули с вращающимися белыми глазами. Эта мысль порой не давала заснуть ей ночь напролет. Так что, если кто из европейцев и питал добрые чувства к доктору, они стремительно таяли.

— Так что, видишь, — сказал Ю По Кьин с довольным видом, — видишь, как я его подловил. Он словно подпиленное дерево. Только тронь — и упадет. Пройдет недели три, и я это сделаю.

— Как?

— К этому я и веду. Думаю, пора тебе узнать. Ты в таких делах ни бельмеса не смыслишь, но язык за зубами держать умеешь. Слыхала, под Тонгуа мятеж зреет?

— Слыхала. Дурачье они, деревенские. Что они смогут с дахами да кольями против индийских солдат? Их как зверей перестреляют.

— Само собой. Если поднимут бучу, им пустят кровь. Но это лишь горстка суеверных крестьян. Они верят в эти чертовы бронежилеты, которые им раздают. Презираю такое невежество.

— Бедняги! Почему ты их не остановишь, Ко По Кьин? Нет нужды никого арестовывать. Тебе стоит только показаться там и сказать, что ты знаешь их планы, и они ничего не посмеют.

— Ну, что ж, я мог бы их остановить, конечно, если б захотел. Но не хочу. У меня свои резоны. Видишь ли, Кин Кин, — только, пожалуйста, помалкивай об этом, — это, как бы сказать, мой личный мятеж. Моих рук дело.

— Как?!

Ма Кин уронила сигару. Ее глаза едва не вылезли из орбит. Она была в ужасе.

— Ко По Кьин, — воскликнула она, — что ты такое говоришь? Шутишь, наверно! Ты поднимаешь мятеж — не может такого быть!

— Еще как может. И все пройдет, как по маслу. Этот колдун, которого я привез из Рангуна, башковитый малый. Он по всей Индии выступал фокусником в цирках. Бронежилеты закуплены в магазинах «Уайтэвэй и Лэйдлоу»[87], по рупии и восемь аннов. Прилично потратился, чтоб ты знала.

— Но, Ко По Кьин! Мятеж! Это же будут бить и стрелять, поубивают всех бедняг! Да в своем ли ты уме? Сам-то не боишься, что застрелят?

Ю По Кьин застыл на месте в изумлении.

— Боже правый, женщина, что ты вбила себе в голову? Ты ведь не думаешь, что я поднимаю мятеж против правительства? Я — государственный чиновник с тридцатилетним стажем! Упаси господи, нет! Я сказал, что устрою мятеж, а не что буду участвовать в нем. Это деревенские дурачки будут своей шкурой рисковать, не я. Никому и мысли не придет, что я в этом как-то замешан, не считая Ба Сейна и еще одного-другого.

— Но ты сказал, что подстрекаешь их к мятежу?

— Конечно. Я обвинил Верасвами в подготовке мятежа против правительства. Что ж, я должен предъявить им мятеж, как иначе?

— Ах, вон оно что. А когда разразится мятеж, ты скажешь, что зачинщик доктор Верасвами. Так, значит?

— Дошло, наконец-то! Я-то думал, последнему дураку будет понятно, что я поднимаю мятеж только затем, чтобы его подавить. Я — как там мистер Макгрегор выражается? — агент провокатёр. Латынь, не по твоим мозгам. Я — агент провокатёр. Сперва я убежу этих дураков в Тонгве поднять мятеж, а затем арестую. Как только они изготовятся к мятежу, я схвачу главарей и всех побросаю в тюрьму. Вот тогда, смею сказать, могут возникнуть беспорядки. Кого-нибудь наверняка убьют, а еще нескольких отправят на Андаманские острова. А я между тем стану главным героем. Не кто иной, как Ю По Кьин, подавит опаснейший мятеж в мгновение ока! Я стану местной знаменитостью.

Ю По Кьин, по праву гордый собой, продолжил мерить шагами комнату, держа руки за спиной и улыбаясь. Ма Кин какое-то время обдумывала услышанное. Наконец она сказала:

— Все равно в толк не возьму, зачем тебе это, Ко По Кьин. К чему все это? И при чем тут доктор Верасвами?

— Ты никогда не поумнеешь, Кин Кин! Разве я сразу тебе не сказал, что Верасвами мне поперек дороги? Этот мятеж — самое то, чтобы избавиться от него. Конечно, мы никогда не докажем, что это он зачинщик, ну и подумаешь? Все европейцы примут как должное, что он как-то в этом замешан. Так они привыкли. С ним будет покончено. А его падение — это мое возвышение. Чем больше я его очерню, тем краше сам предстану. Теперь поняла?

— Поняла-то поняла. Только думаю, низко это, гадко. Удивляюсь, как тебе не стыдно мне рассказывать?

— Вот что, Кин Кин! Давай ты не будешь нести эту чушь?

— Ко По Кьин, почему одни злодейства тешат тебе душу? Почему все, что ты ни сделаешь, должно быть кому-то во вред? Подумай о бедном докторе, которого лишат должности, и о деревенских, которых застрелят или будут бить бамбуком, а то и посадят на всю жизнь. Разве без этого нельзя? Зачем тебе еще деньги, когда ты и так богач?

— Деньги! Кто говорит о деньгах? Когда-нибудь, женщина, ты поймешь, что есть в мире кое-что, кроме денег. Слава, к примеру. Величие. Ты сознаешь, что губернатор Бирмы весьма вероятно приколет мне орден на грудь за мое служение отечеству? Разве такая честь не внушит тебе гордости?

Ма Кин сокрушенно покачала головой:

— Когда ты поймешь, Ко По Кьин, что не вечен? Подумай, что станет с теми, кто жил во зле. Можно ведь, к примеру, и крысой стать, и жабой. А еще есть ад. Помню, лама мне как-то про ад говорил, сам перевел из Палийского канона[88], сущий кошмар. Он говорил: «Раз в тысячу веков два раскаленных копья сойдутся в сердце твоем, и скажешь ты себе: «Еще тысяча веков мучений моих миновала, а впереди не меньше, чем позади». Не бросает в страх, как подумаешь о таком, Ко По Кьин?

Ю По Кьин рассмеялся и беспечно махнул рукой, подразумевая, что откупится пагодами.

— Ох, смотри, как бы смех твой слезами не обернулся. А сама бы я такой жизни не пожелала.

Она снова раскурила сигару, повернувшись боком к Ю По Кьину в знак неодобрения, пока он продолжал расхаживать туда-сюда по комнате. Когда же он заговорил, тон его стал серьезней, чем прежде, и даже как-то сдержанней.

— Знаешь, Кин Кин, есть еще кое-что за всем этим. Кое-что, чего я никому еще не говорил. Даже Ба Сейн не знает. Но, думаю, тебе я скажу.

— Не хочу больше слушать о твоих злодействах.

— Нет-нет. Ты сейчас спрашивала, зачем я затеял все это. Ты, наверно, думаешь, я решил сжить со света Верасвами просто из неприязни и еще потому, что его отношение к взяткам всем мешает. Дело не только в этом. Есть еще кое-что, куда как важнее, и это касается не только меня, но и тебя.

— Что же это?

— У тебя никогда не возникало желания чего-то высшего, Кин Кин? Никогда досада не брала, что, несмотря на все наши успехи — точнее сказать, мои успехи, — мы почти в том же положении, как и в самом начале? Сейчас я сто́ю, смею сказать, два лакха[89] рупий, однако взгляни, на что похоже наше жилье! Взгляни на эту комнату! Она же ничем не лучше крестьянской. Я устал есть пальцами, вращаться среди бирманцев — бедного, второсортного народа — и жить, скажем прямо, как жалкий муниципальный служащий. Одних денег мало; мне бы еще хотелось чувствовать, что я достиг какого-то положения. Разве тебе иной раз не хочется жить жизнью чуть более — как это сказать — возвышенной?

— Не знаю, куда нам хотеть больше, чем у нас уже есть. Когда я девочкой была в деревне, я и думать не думала, что буду жить в этаком домище. Глянь на эти английские стулья — я в жизни ни на один не присела, но гляжу на них и уже горжусь, что они мои.

— Тьфу! Зачем ты вообще из своей деревни вылезла, Кин Кин? Тебе бы только языком чесать у колодца, с каменным кувшином на башке. Но у меня честолюбия, слава богу, побольше. И сейчас я тебе открою настоящую причину, зачем я плету козни против Верасвами. Я задумал нечто поистине величавое. Нечто благородное, блистательное! Нечто такое, что есть высочайшая честь для азиата. Теперь понимаешь, о чем я?

— Нет. О чем?

— Ну же! Величайшее достижение моей жизни! Неужели не догадываешься?

— А, поняла! Ты решил купить автомобиль. Только, Ко По Кьин, не рассчитывай, пожалуйста, что я на нем поеду!

Ю По Кьин взметнул руками в возмущении:

— Автомобиль! Базарный твой умишко! Да я бы, коли захотел, мог купить двадцать автомобилей. Только какой от него прок в этаком месте? Нет, это нечто намного грандиознее.

— Что же тогда?

— А вот что. Мне стало известно, что через месяц европейцы собираются принять в свой клуб одного туземца. Они этого не хотят, но подчинятся, когда получат приказ от комиссара. Так-то они бы приняли Верасвами, он же первое официальное лицо среди туземцев. Но теперь я Верасвами очернил. Так что…

— Что?

Ю По Кьин ответил не сразу. Он посмотрел на Ма Кин, и его широкое желтое лицо с широкой челюстью и бессчетными зубами так смягчилось, что обрело почти детские черты. Даже рыжевато-карие глаза чуть увлажнились. И он сказал тихим, почти благоговейным голосом, как бы поражаясь грандиозности этих слов:

— Разве не видишь, женщина? Не видишь, что если Верасвами лишится уважения, в клуб примут не кого иного, как меня?

Эффект был поистине колоссален. Больше у Ма Кин аргументов не осталось. Величие замысла Ю По Кьина лишило ее дара речи.

И немудрено, ведь достижения всей жизни Ю По Кьина были ничто по сравнению с этим. Это подлинный триумф (а в Чаутаде и подавно), чтобы служащий низшего ранга пробился в европейский клуб. Европейский клуб, этот далекий, таинственный храм, святая святых, попасть куда труднее, чем достичь нирваны! По Кьин, голодранец из мандалайских трущоб, вороватый клерк и мелкий чиновник, войдет в это святилище, станет звать европейцев «старина», пить виски с содовой и гонять белые шары по зеленому столу! Ма Кин, деревенская баба, увидевшая свет в щелястой бамбуковой хижине, крытой пальмовыми ветвями, будет восседать на высоком стуле, затянув ноги в шелковые чулки и туфли на высоком каблуке (да, она ведь будет ходить в туфлях по клубу!) и разговаривать с английскими леди на индийском языке о пеленках-распашонках! От таких перспектив кто угодно потерял бы голову.

Ма Кин долго сидела молча, приоткрыв рот, и думала о европейском клубе и обо всем его великолепии. Впервые за всю свою жизнь она погрузилась в интриги мужа без осуждения. Пожалуй, Ю По Кьин мог гордиться свершением посерьезней, чем штурм клуба, — он сумел заронить зерно честолюбия в мягкое сердце Ма Кин.

13

Когда Флори вошел в ворота больницы, четверо оборванных метельщиков выносили труп какого-то кули, завернутый в дерюгу, чтобы закопать в джунглях на глубине фута. Флори прошел по твердой, как камень, земле между больничными корпусами. На широких верандах, заставленных рядами коек без простыней, молча и неподвижно лежали люди с серыми лицами. Там и сям дремали или грызли блох лохматые дворняги, про которых говорили, что им скармливают ампутированные конечности. Над больницей витал дух небрежения и разложения. Доктор Верасвами всеми силами старался поддерживать чистоту, но против него была пыль, перебои в водоснабжении и халатность метельщиков и полуграмотных младших хирургов.

Флори сказали, что доктор в амбулаторном отделении. Это была комната с оштукатуренными стенами, в которой имелись только стол, два стула и пыльный портрет королевы Виктории, довольно скверный. От стола тянулась очередь бирманских крестьян с узловатыми мышцами под грубой одеждой. Доктор сидел без пиджака и очень потел.

При виде Флори он вскочил на ноги с радостным возгласом и, поспешив к нему в своей обычной суетливой манере, усадил на свободный стул и достал из ящика стола жестянку с сигаретами.

— Какой чудесный висит, мистер Флори! Пожалуйста, чувствуйте себя с комфортом… конечно, если в таком месте можно быть комфорту, ха-ха! После, у меня дома, мы будем говорить с пивом и прочими благами цивилисации. Будьте добры исфинить меня, пока я обслуживаю простолюдинов.

Флори присел и немедленно взмок горячим потом, пропитавшим рубашку. В комнате было удушающе жарко. Крестьяне из всех пор потели чесноком. Они подходили по очереди к столу, и доктор поднимался со стула, тыкал пациента в спину, прикладывал к груди свое черное ухо, бегло спрашивал что-то на грубом бирманском, затем садился за стол и царапал рецепт. Пациенты с рецептами шли через двор к аптекарю, а тот давал им пузырьки с подкрашенной водой. Основной доход аптекарь получал, приторговывая лекарственными препаратами, поскольку зарплата его составляла всего двадцать пять рупий в месяц. Впрочем, доктор этого не знал.

Редко в какое утро у доктора находилось время лично осмотреть больных, поэтому он, как правило, препоручал их одному из младших хирургов, чьи методы диагностики были просты. Они спрашивали у пациентов: «Где болит? Голова, спина, живот»? И, услышав ответ, давали им один из трех рецептов, заранее разложенных по стопкам. Пациентам такой метод нравился несравненно больше докторского. Доктор желал знать, страдал ли кто венерическими болезнями (беспардонный и бессмысленный вопрос), а то и наводил страху, предлагая операцию. «Пузорезку», как говорили крестьяне. Большинство из них предпочли бы десять раз умереть, нежели чем согласиться на «пузорезку».

Отпустив последнего пациента, доктор опустился на стул, обмахивая лицо бланками рецептов.

— Ах, эта жара! Бывают утра, когда я думаю, что никогда не выведу из носа сапах чеснока! Поражаюсь, как он пропитывает всю их кровь. Вы не садыхаетесь, мистер Флори? У вас, англичан, чувство обоняния едва ли не слишком расфито. Каким мучениям все вы должны подвергаться на нашем грясном востоке!

— Оставь свой нос всяк, сюда входящий, а? Могли бы написать это над Суэцким каналом. У вас, похоже, занятое утро?

— Как обычно. Ох же, друг мой, как бесотрадна работа врача в этой стране! Эти крестьяне — грясные, невежественные дикари! Даже убедить их прийти в больницу — все, что мы можем, а они лучше умрут от гангрены или будут десять лет таскать опухоль расмером с дыню, чем лягут под нож. А что са лечение дают им их, с посфоления скасать, снахари! Травы, собранные в новолуние, усы тигра, рог носорога, моча, менструальная кровь! Как могут люди пить такое? Отфратительно.

— Зато весьма живописно. Вам следует составить бирманскую фармакопею, доктор. Получится не хуже травника Калпепера[90].

— Сущие варвары, сущие варвары, — сказал доктор, облачаясь в белый халат. — Вернемся ко мне домой? Там есть пиво и, полагаю, остался кусочек-другой льда. У меня операция в десять — ущемленная грыжа — очень срочная. До тех пор я свободен.

— Да. Между прочим, я хотел с вами кое о чем поговорить.

Они прошли через двор к дому доктора и поднялись к нему на веранду. Доктор проверил ледник и, увидев вместо льда тепловатую водицу, открыл бутылку пива и раздраженно велел слугам поставить еще несколько бутылок в подвесную люльку из мокрой соломы. Флори стоял, глядя через перила веранды, не снимая шляпы. Дело в том, что он пришел извиниться. Он избегал доктора почти две недели — с того самого дня, когда подписал в клубе оскорбительную записку. И потому чувствовал себя обязанным извиниться. Ю По Кьин отлично разбирался в людях, однако допустил промашку, решив, что двух анонимных писем будет достаточно, чтобы всерьез отвадить Флори от его друга.

— Слушайте, доктор, вы знаете, что я хотел вам сказать?

— Я? Нет.

— Да, знаете. Насчет пакостного выпада против вас, что я позволил себе на той неделе. Когда Эллис повесил записку на доску в клубе и я подписал ее. Вы, должно быть, слышали об этом. Я хочу попытаться объяснить…

— Нет-нет, друг мой, нет-нет! — доктор впал в такое смятение, что подбежал через веранду к Флори и схватил за руку. — Вам не надо объяснять! Пожалуйста, не вспоминайте! Я прекрасно понимаю… ну, совершенно прекрасно.

— Нет, не понимаете. Не можете понять. Вы просто не сознаете, что за давление испытывает человек, идущий на такое. Ничто не вынуждало меня подписать это. Ничего бы не случилось, откажись я. Нет закона, требующего от нас пакостить азиатам — совсем наоборот. Но… никто просто не смеет проявить к азиату лояльность, если она означает разлад с остальными. Так не делают. Если бы я уперся и не подписал записку, я бы впал в немилость в клубе на неделю-другую. Так что я поддался, как обычно.

— Пожалуйста, мистер Флори, пожалуйста! В самом деле, вы доставите мне неудобство, если вы не прекратите. Как будто я не в силах всячески войти в ваше положение!

— Наш девиз, как знаете: «В Индии поступай, как англичане».

— Конечно, конечно. И дефис благороднейший. «Держаться вместе», как вы говорите. Это секрет вашего превосходства над нас, асиатами.

— Что ж, пользы немного, если я скажу, что сожалею. Но для чего я пришел к вам, это чтобы сказать, что такого не повторится. Вообще-то…

— Ну, ну, мистер Флори, я буду вам приснателен, если вы оставите этот предмет. Что было, то было, забудем. Пожалуйста, сапивайте пиво, пока не погрелось, как чай. К тому же я хочу вам кое-что сказать. Вы еще не спросили, что у меня нового.

— Ах, да, что нового. Так что же у вас нового? Как идут дела последнее время? Как там мамаша Британника? По-прежнему в упадке?

— Аха, очень слаба, очень слаба! Но не так слаба, как я. Я, друг мой, в патовом положении.

— Как? Снова Ю По Кьин? Все еще клевещет на вас?

— Если бы клевещет! На этот раз он… ну, прямо скасать, осатанел. Друг мой, вы слышали об этом мятеже, который, вроде как, вот-вот расрасится в наших краях?

— Слышал много разговоров. Вестфилд ожидает бойни, но, насколько я в курсе, он не нашел никаких мятежников. Только обычных деревенских уклонистов, не желающих платить налоги.

— Ах, да. Дурачье несчастное! Вы снаете расмер налога, который почти никто не хочет платить? Пять рупий! Они устанут и саплатят не сегодня-сафтра. Эта беда у нас каждый год. Что же до мятежа — так насыфаемого мятежа, мистер Флори, — хочу, чтобы вы снали, что там есть нечто большее, чем кажется на первый фскляд.

— Да? И что же?

К удивлению Флори, доктор так отчаянно всплеснул руками, что выплеснул большую часть пива. Поставив бокал на перила веранды, он выпалил:

— Это снова Ю По Кьин! Этот невырасимый мерсавец! Этот крокодил, лишенный природного чувства! Этот… этот…

— Продолжайте. «Этот мерзкий желоб нечистот, этот распухший мешок водянок, этот кованый сундук пакостей…» Продолжайте. Что он задумал на этот раз?

— Слодейство беспримерное…

И доктор обрисовал ему план раздувания мятежа, почти как Ю По Кьин обрисовал его Ма Кин. Единственное, чего он не знал, это намерения Ю По Кьина самому добиться принятия в европейский клуб. Неверно было бы сказать, что доктор покраснел, но лицо его заметно потемнело от злобы. Флори стоял, как громом пораженный.

— Хитрющий старый черт! Кто бы мог подумать про него такое? Но как вы умудрились разузнать все это?

— А, у меня еще осталось несколько друсей. Но теперь, видите ли, друг мой, какую пагубу он мне готовит? Он уже опорочил меня слева направо. Когда этот абсурдный мятеж расрасится, он сделает все, что в его силах, чтобы свясать с ним мое имя. А я вам говорю, что малейшее подосрение моей лояльности может погубить меня, погубить! Если только слух пройдет, что я хотя бы симпатисировал этому мятежу, я конченый человек.

— Но, черт возьми, это же смешно! Ведь можете же вы как-то защитить себя?

— Как я могу защитить себя, когда я ничего не могу доказать? Я снаю, что все это неправда, но какая в том польса? Если я потребую публичное расследование, на каждого моего свидетеля Ю По Кьин найдет пятьдесят. Вы не соснаете влияния этого человека на местных. Никто не смеет говорить против него.

— Но зачем вам что-то доказывать? Почему не пойти к старику Макгрегору и не рассказать ему об этом? Он, по-своему, очень объективный малый. Он бы вас выслушал.

— Тщетно, тщетно. У вас не расум интригана, мистер Флори. Qui s’excuse s’accuse[91], не так ли? Мало проку кричать про саговор против одного.

— Так что же вы собираетесь делать?

— Я ничего не могу делать. Я просто должен ждать и надеяться, что мой престиж сохранит меня. В таких делах, где на кону репутация тусемного служащего, ни к чему докасательства, свидетельства. Все сависит от того, каков твой статус у европейцев. Если мой статус хорош, против меня не поверят; если плох, поверят. Престиж — это все.

Ненадолго между ними повисла тишина. Флори достаточно хорошо понимал, что «престиж — это все». Он не раз наблюдал такие туманные конфликты, в которых подозрение важнее доказательства, а репутация важнее тысячи свидетелей. На ум ему пришла мысль, неудобная, неуютная мысль, которая не могла прийти три недели назад. Это был один из тех моментов, когда человек ясно видит, в чем его долг, и, пусть бы даже весь мир пытался отвратить его от этого, чувствует уверенность, что исполнит его.

— Предположим, к примеру, — сказал он, — вас бы приняли в клуб. Помогло бы это вашему престижу?

— Если бы меня приняли в клуб! О, воистину, да! Клуб! Это крепость неприступная. Окажись там, и никто не станет слушать эти басни обо мне, как не станет слушать о вас или мистере Макгрегоре или любом другом европейском джентльмене. Но какая у меня надежда, что они меня примут после того, как их умы были отравлены против меня?

— Что ж, смотрите, доктор, что я вам скажу. Я выдвину вашу кандидатуру на следующем общем собрании. Я знаю, этот вопрос будет подниматься, и если кто-нибудь предложит кандидата, смею сказать, никто, кроме Эллиса, возражать не станет. А тем временем…

— Ах, друг мой, дорогой мой друг! — доктор чуть не задохнулся от избытка чувств и схватил Флори за руку. — Ах, друг мой, это так благородно! Поистине благородно! Но это слишком. Я боюсь, вы снова получите неприятности с вашими европейскими друсьями. Мистер Эллис, к примеру… вытерпит ли он, если вы предложите меня?

— Ой, ну его. Но вы должны понимать, что я не могу обещать, что вас примут. Это зависит от того, что скажет Макгрегор и в каком настроении будут остальные. Может, ничего и не получится.

Доктор все еще держал обеими руками, пухлыми и влажными, руку Флори. Глаза его увлажнились и сверкнули из-под очков на Флори, точно прозрачные глаза собаки.

— Ах, друг мой! Если бы только меня приняли! Какой конец всем моим бедам! Но, друг мой, как я уже скасал, не будьте слишком рьяны в этом деле. Берегитесь Ю По Кьина! Он теперь сачислил вас в свои враги. И даже для вас его вражда может быть опасна.

— О господи, меня он не тронет. Он пока ничего такого не сделал — лишь несколько глупых анонимок.

— Я бы не был так уверен. Он снает тонкие способы ударить. И он несомненно перевернет небо и семлю, лишь бы меня не приняли в клуб. Если у вас есть слабое место, берегите его, друг мой. Он его выяснит. Он всегда бьет в самое слабое место.

— Как крокодил, — подсказал Флори.

— Как крокодил, — согласился доктор мрачно. — Ах, но, друг мой, как мне отрадно, если я стану членом вашего европейского клуба! Какая честь быть рядом с европейскими джентльменами! Но есть еще одно дело, мистер Флори, которого я пока не касался. Просто — я надеюсь, это совершенно ясно — я не намерен никак испольсофать клуб. Членство — это все, чего я жажду. Даже если бы меня приняли, я, конечно, никогда бы не подумал приходить в клуб.

— Не приходить в клуб?

— Нет-нет! Боже упаси, чтобы я навясывал свое общество европейским джентльменам! Я только буду платить фсносы. Это для меня достаточно высокая привилегия. Я верю, вы это понимаете?

— Прекрасно, доктор, прекрасно.

Флори не мог сдержать смех, поднимаясь на холм. Теперь уж он точно предложит кандидатуру доктора. И какая буча поднимется, когда другие это услышат — ох, черт возьми, какая буча! Но, как ни поразительно, при мысли об этом он только смеялся. То, что месяц назад приводило его в смятение, теперь вызывало почти восторг.

Почему? И почему вообще он дал такое обещание? Это была мелочь, никакого серьезного риска — ничего героического, — и все же это было непохоже на него. Почему после стольких лет — осмотрительных, пакка-сахибских лет — он так внезапно нарушал все правила?

Он знал почему. Потому что Элизабет вошла в его жизнь — она так изменила ее и обновила, словно бы и не было всех этих лет, полных грязи и убожества. Ее присутствие изменило весь строй его мыслей. С ней он снова стал дышать воздухом Англии — родной Англии, где мысль свободна, и человек не обречен навечно танцевать под дудку пакка-сахибства в назидание низшим расам.

«Где жизнь, что прежде я живал?»[92] — подумал он.

Само существование Элизабет делало возможным для него, даже естественным поступать порядочно.

«Где жизнь, что прежде я живал?» — снова подумал он, входя в свои ворота.

Он был счастлив, счастлив. Ибо постиг, что правы верующие, говоря, что есть спасение и жизнь может начаться заново. Он шел по дорожке, и ему казалось, что его дом, цветы и слуги, и вся его жизнь, так недавно погруженная в уныние и тоску по родине, каким-то образом обновилась, наполнилась смыслом и красотой неиссякаемой. Какой замечательной может быть жизнь, если только тебе есть с кем разделить ее! Как, оказывается, можно любить эту страну, если ты не один! На дорожке показался Нерон, не побоявшийся выйти на солнце ради рисовых зерен, просыпанных мали, который задавал корм козам. К нему метнулась Фло, шумно дыша, и Нерон взмыл в воздух и уселся Флори на плечо. Флори вошел в дом, держа в руках красного петушка и поглаживая его шелковистую шею и спину с гладкими ромбовидными перьями.

Не успел он шагнуть на веранду, как понял, что в доме Ма Хла Мэй. Ни к чему было Ко Сле спешно возникать на пороге с кислой физиономией. Флори уже уловил ее смесь запахов сандала, чеснока, кокосового масла и жасмина в волосах. Он бросил Нерона через перила веранды.

— Эта женщина снова здесь, — сказал Ко Сла.

Флори очень побледнел. Когда он бледнел, родимое пятно смотрелось особенно безобразно. Ему словно вонзили в живот ледяное лезвие. В дверях спальни появилась Ма Хла Мэй. Она стояла, потупив лицо и глядя на него из-под насупленных бровей.

— Такин, — сказала она тихо, но требовательно.

— Уйди! — сказал Флори сердито Ко Сле, срывая на нем злобу и страх.

— Такин, — повторила она, — иди сюда, в спальню. Я должна тебе что-то сказать.

Он вошел за ней в спальню. За неделю — прошла ведь всего неделя — она невероятно подурнела. Волосы лоснились. Все кулоны пропали, а вместо дорогой одежды она носила манчестерскую лонджи из цветного хлопка за две рупии восемь аннов. Лицо она напудрила так густо, что оно походило на маску клоуна, а у корней волос, где пудра кончалась, проглядывала полоска смуглой кожи. Ма Хла Мэй имела жалкий вид. Флори не смел взглянуть ей в лицо и хмуро смотрел через открытую дверь на веранду.

— К чему ты так заявляешься? Чего ты не уйдешь домой, в свою деревню?

— Я осталась в Чаутаде, у родственницы. Как я могу вернуться в деревню после того, что случилось?

— И к чему ты подсылаешь мне людей, требуя денег? На что тебе столько, когда я дал сто рупий всего неделю назад?

— Как я могу вернуться? — повторила она, игнорируя его вопрос.

Она так возвысила голос, что он повернулся к ней. Плечи ее были расправлены, брови нахмурены, губы надуты.

— Почему ты не можешь вернуться?

— После такого! После того, что вы со мной сделали?!

Внезапно она разразилась гневной тирадой. Голос ее перешел в истерический грай базарной бабы, рубящей правду-матку.

— Как я могу вернуться, чтобы вся эта жалкая деревенщина, какую я презираю, надо мной глумилась и пальцем тыкала? Мне, когда я была бо-кадо, женой белого человека, вернуться в отцовский дом, чтобы рис перебирать со старыми каргами и уродками, каких замуж никто не возьмет! Ох, стыд-позор, стыд-позор! Два года я была вам женой, вы меня любили и берегли, а потом вдруг на тебе, без причины, выгнали за дверь как собаку. И я должна вернуться в свою деревню, без денег, без всех моих драгоценностей и шелковых лонджи, чтобы люди тыкали в меня пальцем и говорили: «Вон Ма Хла Мэй, считавшая себя умней всех нас. Взгляните-ка! Белый хахаль обошелся с ней, как и со всеми». Конец мне, конец! Кто возьмет меня замуж, когда я два года прожила в вашем доме? Вы отняли юность у меня. Ох, стыд-позор, стыд-позор!

Он стоял беспомощный, бледный, пристыженный и не мог на нее смотреть. В каждом ее слове была правда — как же ему сказать ей, что он не мог поступить с ней иначе? Как сказать, что продолжать их связь для него означало бы бесчестье, грех? Он не знал, куда деваться, и родимое пятно разлилось, точно чернила, по его желтушному лицу. Он сказал сухо, инстинктивно переводя все на деньги — проверенный способ поладить с Ма Хла Мэй:

— Я дам тебе денег. Ты получишь пятьдесят рупий, как просила, только позже. У меня больше нет до следующего месяца.

Это было правдой. Сотня рупий, что он отдал ей, и расходы на одежду съели большую часть его наличных денег. К его смятению, Ма Хла Мэй отчаянно взвыла. Ее белая маска собралась складками, слезы брызнули из глаз и побежали по щекам. Не успел он опомниться, как она бросилась перед ним на колени и стала кланяться, касаясь пола лбом, простираясь ниц, заламывая руки.

— Встань, встань! — воскликнул он. — Я этого не выношу. Встань немедленно.

Его всегда ужасало это позорное, презренное раболепство, со склоненной головой, согбенным телом, словно просящим пинка.

Ма Хла Мэй снова взвыла и попыталась обхватить его голени, но он успел отскочить.

— Встань сейчас же и прекрати этот жуткий вой. Не понимаю, о чем тебе плакать.

Она не встала, а только приподнялась, стоя на коленях, и снова завыла, глядя на него.

— Зачем вы мне о деньгах? Думаете, я из-за денег одних вернулась? Думаете, когда вы меня как собаку за дверь выгнали, у меня одни деньги на уме?

— Встань, — повторил он, отойдя на несколько шагов, чтобы она не дотянулась до него. — Чего тебе надо, если не денег?

— За что вы меня ненавидите? — взвыла она. — Что я вам плохого сделала? Украла портсигар, но вы за это не серчали. Вы женитесь на этой белой, я знаю, все знают. Ну и что такого, зачем меня-то прогонять? За что вы меня ненавидите?

— Я тебя не ненавижу. Я не могу объяснить. Встань же, встань, пожалуйста.

Она зарыдала без малейшего стеснения. В конце концов, она ведь была почти ребенком. Она взглянула на него с тревогой сквозь слезы, пытаясь уловить проблеск жалости. А затем — о, ужас, — растянулась во весь рост, лицом в пол.

Не в силах это выносить, Флори закричал ей по-английски:

— Вставай, вставай! Не выношу такого — это же отвратительно!

Она не встала, а поползла, точно ящерица, к его ногам. На пыльном полу за ней оставался неровный след. Она простерлась перед ним, пряча лицо, протягивая руки, словно перед божеством.

— Хозяин, хозяин, — заскулила она, — неужели не простите? Единственный раз, только раз! Возьмите назад Ма Хла Мэй. Буду вам рабыней, ниже, чем рабыней. Что угодно, только не гоните.

Она обвила руками его голени и целовала пальцы ног. Он стоял и смотрел на нее, убрав руки в карманы, и не знал, что делать. В комнату вошла довольная Фло, приблизилась к Ма Хла Мэй и обнюхала ее лонджи. Узнав знакомый запах, она помахала хвостом. Для Флори это было слишком. Он нагнулся, взял Ма Хла Мэй за плечи и поднял ее на колени.

— Поднимайся, ну же, — сказал он. — Больно видеть тебя такой. Я сделаю для тебя, что смогу. К чему плакать?

Тут же она воскликнула с надеждой в голосе:

— Значит, вы меня возьмете назад? О хозяин, возьмите назад Ма Хла Мэй! Другим не нужно знать об этом. Я останусь здесь, когда придет эта белая, она подумает, я жена одного из слуг. Неужели не возьмете?

— Я не могу. Это невозможно, — сказал он, снова отвернувшись.

Услышав непреклонность в его голосе, она издала резкий, жуткий крик. Она снова согнулась, воздев сложенные ладони, и стала биться головой об пол. Это было ужасно. Но, что было еще ужаснее, что давило ему сердце, это полнейшее бесчестье, низость чувств, прикрываемая этими мольбами. Ведь во всем этом не было ни искры любви к нему. Все эти рыдания и пресмыкания относились лишь к тому положению, что она раньше занимала в его доме, к беспечной жизни, к богатым одеждам и власти над слугами. В этом было нечто столь жалкое, что и словами не выразить. Если бы она его любила, он мог бы прогнать ее с меньшими угрызениями. Нет ничего горше, чем смотреть на унижения того, кто потерял всякое достоинство. Флори нагнулся и обнял Ма Хла Мэй.

— Послушай, Ма Хла Мэй, — сказал он, — я тебя не ненавижу, ты не сделала мне никакого зла. Это я плохо с тобой поступил. Но теперь уже этого не исправишь. Ты должна вернуться домой, а я потом пришлю тебе денег. Если захочешь, сможешь открыть лавку на базаре. Ты молода. Это все не важно, если ты будешь при деньгах и сможешь найти себе мужа.

— Конец мне! — завыла она снова. — Я себя порешу. Брошусь с причала в реку. Как жить после такого бесчестья?

Он держал ее в объятиях, почти ласково. Она прильнула к нему всем телом, пряча лицо у него в рубашке и содрогаясь от рыданий. Он почувствовал запах сандала. Наверно, даже сейчас она думала, что, обвив его руками и прижавшись поплотнее, она могла вернуть свою власть над ним. Он мягко высвободился и, убедившись, что она не собирается опять падать на колени, отошел в сторону.

— Ну, хватит. Тебе пора уходить. И слушай, я дам тебе пятьдесят рупий, как обещал.

Он вытащил из-под кровати жестяной армейский сундук и достал пять бумажек по десять рупий. Она молча убрала их за пазуху. Слезы внезапно прекратились. Ничего не сказав, она зашла в ванную и вскоре вышла, смыв пудру с темного лица и поправив волосы и платье. Вид у нее был хмурый, но не истеричный.

— Последний раз, такин: ты не возьмешь меня назад? Это твое последнее слово?

— Да. Я не могу.

— Тогда я уйду, такин.

— Очень хорошо. Иди с богом.

Он стоял, прислонясь к столбу веранды и смотрел, как она идет по дорожке под ярким солнцем. Она шла, расправив плечи, всем своим видом выражая горькую обиду. Она сказала правду, он отнял ее юность. У него задрожали колени. Сзади неслышно подошел Ко Сла. Он тактично кашлянул, привлекая внимание Флори.

— Что еще?

— Завтрак наисвятейшего стынет.

— Не хочу никакой завтрак. Принеси мне что-нибудь выпить — джину.

Где жизнь, что прежде я живал?

14

Словно длинные изогнутые иглы, прошивавшие узорчатый покров, два каноэ, с Флори и Элизабет, продвигались вверх по речке, удаляясь от восточного берега Иравади. Они плыли стрелять дичь, намереваясь управиться за пару часов и вернуться в Чаутаду к ужину, поскольку не могли остаться на ночь в джунглях. Время было за полдень, когда жара начинает спадать.

Каноэ, выдолбленные из цельных стволов деревьев, стремительно скользили по бурой водной глади. Речка заросла по берегам губчатыми лиловыми гиацинтами и синими цветами, так что для продвижения оставалась извилистая лента шириной четыре фута. Густые кроны просеивали зеленоватый свет. Иногда высоко в ветвях голосили попугаи, но живности не было видно, только раз водяная змея юркнула в водоросли.

— Далеко нам еще до деревни? — спросила Элизабет, обернувшись к Флори.

Он был в заднем каноэ, побольше, вместе с Фло, Ко Слой и старухой в лохмотьях за веслами.

— Далеко еще, бабушка? — спросил Флори старуху.

Та вынула изо рта сигару, положила весло на колени и задумалась.

— Докрикнуть уж можно, — сказала она наконец.

— Примерно полмили, — перевел Флори.

Они проделали уже две мили. У Элизабет ныла спина. Чтобы каноэ не опрокинулись, приходилось сидеть совершенно ровно, на узкой банке без спинки, стараясь по возможности не касаться ногами днища, по которому перекатывались дохлые креветки. Гребец Элизабет, бирманец шестидесяти лет, голый выше пояса, отличался молодецким телосложением. На его смуглом помятом лице играла мягкая улыбка. Копна черных волос, тоньше, чем обычно у бирманцев, была свободно закинута за ухо, и пара спутанных прядей спадала на щеку. Элизабет держала на коленях дядино ружье. Флори предлагал взять его, но она отказалась; ощущение ружья в руках до того ей нравилось, что она не могла с ним расстаться. В тот день она впервые в жизни взяла в руки оружие. Одета она была в шелковую рубашку мужского фасона, грубую юбку, башмаки и широкополую шляпу, придававшую ей — она это знала — щеголеватый вид. Несмотря на ноющую спину и горячий пот, щекотавший лицо, Элизабет была очень счастлива, и даже здоровые крапчатые москиты, покушавшиеся на ее лодыжки, не портили ей настроения.

Речка сузилась, и россыпи гиацинтов сменились крутыми слякотными берегами цвета шоколада. Показались хлипкие соломенные хижины на сваях, нависавшие над водой. Между двумя хижинами стоял голый мальчик и запускал на нитке зеленого жука, словно воздушного змея. При виде европейцев мальчик заголосил, и тут же, откуда ни возьмись, возникли еще дети. Старый бирманец подвел каноэ к причалу в виде лежавшего в иле ствола пальмы — облепленный ракушками, он давал упор ногам — и проворно помог Элизабет сойти на берег. За ней последовали остальные, с сумками и амуницией, а Фло, по своему обыкновению, плюхнулась в грязь и погрузилась по самую холку. Показался худощавый старик в пурпурной пасо, с бородавкой на щеке, из которой тянулись четыре длиннющих седых волоса, и, поклонившись по-восточному, приобнял за головы детвору, собравшуюся на берегу.

— Деревенский староста, — сказал Флори.

Староста повел их к себе в дом, ужасно сутулясь, точно ходячая виселица, виной чему был ревматизм и вечные поясные поклоны, неизбежные для мелкого чиновника. За европейцами увлеченно семенила детвора и стая брехавших собак, отчего Фло жалась к ногам хозяина. Из всех хижин, затененных широкой листвой, луноликие бирманцы таращились на «ингалейкму».

Хижина старосты отличалась чуть большим размером и крышей из рифленого железа, составлявшей предмет его гордости, несмотря на барабанную дробь под дождем. Крыша съела сбережения, отложенные на возведение пагоды, но староста не искал легкого пути к нирване. Когда речка из-за дождя разливалась, прибрежная часть деревни превращалась в подобие Венеции, так что местные выходили из хижин прямо в каноэ.

Поспешно поднявшись на крыльцо, староста мягко ткнул в ребра юнца, спавшего на веранде. Затем повернулся к европейцам и, снова отвесив поклон, пригласил в дом.

— Зайдем? — сказал Флори. — Полагаю, нам придется ждать полчаса.

— А вы не могли бы сказать ему вынести стулья на веранду? — спросила Элизабет.

После того, что ей довелось пережить в доме Ли Йейка, она для себя решила, что больше никогда не зайдет в жилище туземца без крайней необходимости.

В хижине засуетились, и староста с юнцом и женщинами вытащили два стула, затейливо украшенных красными гибискусами, а также бегонии в жестянках от керосина. Очевидно, для европейцев соорудили своего рода двойной трон. Когда Элизабет присела, снова появился староста — с чайником, связкой очень длинных ярко-зеленых бананов и шестью угольно-черными чирутами. Но, когда он налил Элизабет чашку чая, она покачала головой, поскольку это пойло выглядело (если такое было возможно) даже хуже, чем у Ли Йейка.

Староста, похоже, смутился и потер нос. Повернувшись к Флори, он спросил, не желает ли молодая такин-ма добавить в чай молока. Он слышал, что европейцы пьют чай с молоком. Если нужно, деревенские найдут корову и подоят. Однако Элизабет была непреклонна, несмотря на жажду; она попросила Флори послать кого-нибудь за бутылкой содовой, которые лежали в сумке Ко Слы. После этого староста удалился с веранды, чувствуя вину за то, что не сумел достойно принять дорогих гостей.

Элизабет все не выпускала из рук ружье, а Флори облокотился о перила веранды и для вида закурил хозяйскую чируту. Элизабет не терпелось начать охоту, и она засыпала Флори вопросами:

— Скоро мы выйдем? Думаете, достаточно у нас патронов? А скольких загонщиков возьмем? О, как я надеюсь, что нам повезет! Вы ведь рассчитываете, что нам кто-нибудь попадется, правда?

— Вряд ли что-то существенное. Определенно настреляем голубей и, может, диких кур. Для них сейчас не сезон, но петухов стрелять можно. Поговаривают, где-то здесь бродит леопард, задравший вола рядом с деревней на прошлой неделе.

— О, леопард! Будет просто прелесть, если мы его подстрелим!

— Боюсь, вероятность очень мала. Когда охотишься в Бирме, главное правило: ни на что не надеяться. Сплошное разочарование. Джунгли кишат дичью, но даже разрядить ружье удается нечасто.

— Почему это?

— Джунгли очень плотные. Животное может быть в пяти ярдах, а ты его не видишь, и в половине случаев они проскользнут мимо загонщиков. А если кого и заметишь, то лишь на долю секунды. Опять же, кругом вода, так что никакое животное не привязано к конкретному месту. Тигр, к примеру, может при желании пройти сотни миль. И со всей этой дичью им нет нужды возвращаться на прежнее место, если они почуют что-то неладное. В юные годы я ночь за ночью сидел в засаде рядом с жуткими вонючими тушами коров, но тигры так и не пришли.

Элизабет потерлась лопатками о спинку стула. Она иногда так делала, выражая особенное удовольствие. Когда Флори рассказывал что-нибудь такое, она его любила, действительно любила. Самые тривиальные сведения об охоте заводили ее. Хоть бы он все время говорил об охоте, а не о книжках, и искусстве, и паршивой поэзии! Она вдруг прониклась восхищением к Флори и решила, что он по-своему очень даже привлекательный мужчина. Как он мужественно выглядит в грубой рубашке с расстегнутым воротом, в шортах и крагах, и охотничьих сапогах! А его лицо — резко очерченное, загорелое — это ведь лицо солдата. Он стоял к ней правым боком, пряча родимое пятно. Ей хотелось слушать его дальше.

— Ну, расскажите же еще об охоте на тигра. Это ужас как интересно!

Он рассказал, как несколько лет назад ему пришлось застрелить тигра, старого шелудивого людоеда, убившего одного из его кули. Как он сидел в засаде на дереве, облепленный москитами; как увидел глаза тигра, словно большие зеленые фонари, приближавшиеся из темных джунглей; как услышал его дыхание и чавканье, когда он принялся за труп кули, привязанный к колу под деревом. Флори описал все это довольно бегло (ему не хотелось походить на типичного англоиндийца из анекдотов, трындящего об охоте на тигров), но Элизабет снова восторженно повела лопатками. Он не сознавал, насколько подобные рассказы поднимали его в ее глазах, как бы реабилитируя за все те случаи, когда он утомлял ее и раздражал. К дому старосты подошли шестеро вихрастых юнцов, с дахами на плечах, под предводительством сухопарого седого старика. Один из юнцов что-то резко выкрикнул. Показался староста и сказал Флори, что пришли загонщики и можно трогаться, разве только молодой такин-ма будет жарко.

Они вышли на охоту. Со стороны джунглей деревню огораживала стена толстенных кактусов высотой шесть футов. Пройдя по узкой дорожке вдоль кактусов, охотники вышли на пыльную ухабистую дорогу, по обеим сторонам которой высились бамбуковые заросли. Молодые загонщики устремились вперед, держа наготове широкие дахи. Старый охотник шагал прямо впереди Элизабет. Лонджи он подвязал, точно набедренную повязку, и на его поджарых ляжках красовалась затейливая татуировка, точно темно-синее кружево. Поперек дороги накренился один бамбук, толщиной с запястье. Первый загонщик перерубил его снизу дахом; из бамбука выплеснулась вода, сверкнув на солнце. Пройдя полмили, они вышли в открытое поле и остановились; все вспотели после быстрой ходьбы на лютом солнцепеке.

— Вот где мы будем стрелять, — сказал Флори, — вон там.

Он указал через стерню, широкую пыльную равнину, поделенную полосками грязи на массивы порядка акра или двух. Равнина была плоской и безжизненной, не считая белоснежных цапель. Сразу за полем вздымались могучей темно-зеленой скалой джунгли. А неподалеку, ярдах в двадцати, росло деревце наподобие боярышника. Загонщики приблизились к нему, и один из них опустился на колени и стал отвешивать поклоны, что-то бормоча, а старый охотник тем временем вылил на землю бутылку какой-то мутной жидкости. Остальные стояли с отрешенным, хмурым видом, словно в церкви.

— Что это они там делают? — сказала Элизабет.

— Так, приносят жертву местным богам, натам — это кто-то вроде дриад. Молятся ему, чтобы послал нам удачу.

Охотник вернулся и объяснил хриплым голосом, что они сперва проверят небольшой кустарник справа, прежде чем идти в самые джунгли. Очевидно, так велел им нат. Охотник указал своим дахом, где встать Флори и Элизабет. Шестеро загонщиков скрылись в кустарнике; они намеревались сделать крюк и выйти обратно к рисовым полям. В тридцати ярдах от джунглей росли кусты шиповника, и Флори с Элизабет спрятались за одним из них, а Ко Сла присел чуть поодаль за другим, держа Фло за ошейник и поглаживая, чтобы ей не вздумалось залаять. На охоте Флори всегда отсылал Ко Слу подальше, поскольку у того была неприятная привычка цокать языком в случае промаха. Вскоре послышалось отдаленное эхо — звук постукивания и странных глухих криков; гон начался. На Элизабет тут же напала неудержимая дрожь, так что она не могла держать ружье ровно. Из-за деревьев выпорхнула чудесная птица, чуть крупнее дрозда, с серыми крыльями и ярко-алым телом, и полетела в их сторону. Стуки и крики приближались. Один из кустов у края джунглей сильно зашевелился — Элизабет почуяла крупную добычу и подняла ружье, стараясь ухватить его покрепче. Но это оказался всего лишь нагой загонщик с дахом в руке; он огляделся и позвал остальных. Элизабет опустила ружье.

— Что случилось?

— Ничего. Гон прошел.

— Но там же ничего не было! — воскликнула она с досадой.

— Не расстраивайтесь, первый гон всегда такой. В следующий раз нам повезет больше.

Они пересекли неровную стерню, перелезли через грязевую полосу, разделявшую поля, и заняли позицию напротив высокой зеленой стены джунглей. Элизабет уже научилась заряжать ружье. На этот раз, едва начался гон, когда Ко Сла пронзительно засвистел.

— Смотрите! — воскликнул Флори. — Быстро, вон они!

К ним на огромной скорости неслась стая зеленых голубей на высоте сорока ярдов. Они напоминали горсть камней, выброшенных катапультой в небо. Элизабет застыла в возбуждении. Затем вскинула ружье в небо, в направлении птиц, и отчаянно нажала на курок. И ничего — она нажала на спусковую скобу. Только когда птицы пролетели у нее над головой, она нашла курки и нажала на оба сразу. Оглушительно бабахнуло, и она отлетела на шаг, опасаясь, что приклад сломал ей ключицу. Она выстрелила вслед птицам с тридцати ярдов. В тот же момент она увидела, как Флори повернулся и прицелился. Внезапно два голубя сбились с курса, кувырнулись в воздухе и упали на землю, словно стрелы. Ко Сла заголосил и бросился с Фло к месту падения.

— Смотрите! — сказал Флори. — Это плодоядный голубь. Возьмем его!

Над головой парила крупная тяжелая птица, значительно медленней остальных. Элизабет не хотелось стрелять после предыдущей неудачи. Она смотрела, как Флори засунул патрон в казенник, поднял ружье, и из дула взметнулось белое облако дыма. Птица тяжело спланировала вниз с подбитым крылом. Фло и Ко Сла метнулись к добыче и вернулись, горя возбуждением: Фло держала в зубах крупного плодоядного голубя, а Ко Сла с ухмылкой достал из наплечной сумки двух зеленых голубей. Флори взял один зеленый трупик и протянул Элизабет:

— Гляньте. Правда, прелесть? Самая прекрасная птица Азии.

Элизабет тронула гладкое оперение кончиком пальца. Ее охватила жгучая зависть, что это не она уложила ее. Однако к Флори она прониклась едва ли не обожанием, увидев, какой он умелый стрелок.

— Только посмотрите на ее грудку — словно изумруд. Жестоко убивать их. Бирманцы говорят, когда убиваешь такую птицу, она рыгает, как бы желая сказать: «Смотри, это все, что у меня есть, и я не взяла ничего твоего. За что ты меня убиваешь?» Но сам я, признаюсь, ни разу такого не видел.

— Они вкусные?

— Очень. Но все равно я считаю, негодное дело их убивать.

— Хотела бы я стрелять, как вы! — сказала она с завистью.

— Просто нужна сноровка, скоро наловчитесь. Вы знаете, как держать ружье, а большинство, кто берет впервые оружие, не умеют даже этого.

Тем не менее за два следующих гона Элизабет ни в кого не попала. Она уже научилась не стрелять сразу из двух стволов, но ее охватывало такое возбуждение, что она никак не могла прицелиться. Флори подстрелил еще нескольких голубей и маленькую голубку с бронзовыми крыльями и медно-зеленой спинкой. В джунглях птицы были гораздо хитрее и не показывались, хотя отовсюду слышалось квохтанье, и раз-другой резко прокукарекал петух. Охотники углублялись в джунгли. Тусклый свет прорезали ослепительные солнечные всполохи. Куда ни глянь, взгляд упирался в мешанину деревьев, кустарников и лиан, оплетавших стволы у самого основания, словно морские водоросли опоры моста. Вся эта растительность была такой плотной, что походила на куст ежевики, растянувшийся на много миль, и это угнетало. Отдельные лианы были толстыми, как удавы. Флори с Элизабет продирались по узким звериным тропкам и карабкались по скользким откосам, а колючки рвали им одежду. Рубашки на них насквозь пропотели. Жара была удушающая, и пахло раздавленной листвой. Иногда по несколько минут кряду стрекотали невидимые цикады, словно дребезжали металлические струны, и вдруг резко смолкали, так что звенело в ушах.

По пути к пятому гону они увидели огромное фиговое дерево, с высоты которого раздавалось воркование плодоядных голубей. Звук напоминал далекое мычание коров. Один голубь вылетел из кроны и присел на высокую ветку, одиноким серым пятнышком.

— Попробуйте выстрелить сидя, — сказал Флори Элизабет. — Прицельтесь и сразу стреляйте. Не закрывайте левый глаз.

Элизабет подняла ружье, и оно снова задрожало. Все загонщики стояли и смотрели на нее, и некоторые зацокали языками; в их понимании женщине не пристало обращаться с оружием. Отчаянным усилием воли Элизабет удержала на секунду ружье и нажала курок. Она не услышала выстрела; никто не слышит выстрела, когда попадает в цель. Птица словно подскочила на ветке и закувыркалась вниз, а потом застряла в развилке, в десяти ярдах над землей. Один из загонщиков положил свой дах и вдумчиво окинул взглядом дерево; затем подошел к мощной лиане, свисавшей поодаль от ветви, толщиной с ногу и перекрученную, точно канат. Туземец взобрался по лиане, как по стремянке, подошел по широкой ветви к птице и спустился с ней на землю. Подойдя к Элизабет, он вложил ей в руку теплое безжизненное тельце.

Она была в таком восторге, что никак не решалась расстаться с добычей. Ей хотелось целовать ее, прижимать к груди. Все мужчины — Флори, Ко Сла и загонщики — улыбались друг другу украдкой, глядя, как она ласкает мертвую птицу. Элизабет с неохотой отдала ее Ко Сле, и тот убрал птицу в сумку. Элизабет овладело небывалое желание броситься Флори на шею и поцеловать; такое странное последствие возымело убийство голубя.

После пятого гона охотник объяснил Флори, что они должны перейти поле, на котором выращивают ананасы, и продолжить охоту в джунглях на той стороне. Выйдя на солнце, они зажмурились после полумрака джунглей. Продолговатое поле раскинулось среди джунглей на акр-другой, напоминая грядку, выкошенную в высокой траве, на которой рядами росли в окружении сорняков остролистые ананасы, похожие на кактусы. Через середину поля тянулась невысокая колючая изгородь. Они уже подходили к джунглям, когда из-за изгороди раздался петушиный крик.

— О, слушайте! — сказала Элизабет, остановившись. — Это дикий петух?

— Да. Они выходят кормиться в это время.

— А мы можем подстрелить его?

— Попробуем, если хотите. Они те еще пройдохи. Смотрите, мы прокрадемся вдоль изгороди и выйдем на той стороне. Только нужно не шуметь.

Он послал Ко Слу и загонщиков вперед, а они с Элизабет обогнули поле и стали красться вдоль изгороди. Им приходилось двигаться, согнувшись вдвое, чтобы не спугнуть петуха. Элизабет шла первой. По лицу у нее струился горячий пот, щекоча верхнюю губу, а сердце сильно колотилось. Она почувствовала, как Флори тронул ее за пятку. Они оба распрямились и перегнулись через изгородь.

В десяти ярдах от них петушок, размером не больше вороны, энергично клевал землю. Он был прекрасен, с длинным шелковистым оперением на шее, зубчатым гребешком и изогнутым лаврово-зеленым хвостом. Рядом были шесть бурых курочек поменьше, с ромбовидными перьями на спинках, похожими на змеиную чешую. Все это Элизабет с Флори увидели в течение секунды, а затем птицы с пронзительными криками взмыли в воздух и пулями понеслись в сторону джунглей. Тут же, словно на автомате, Элизабет вскинула ружье и выстрелила. Это был такой выстрел, когда ты не целишься, не сознаешь оружие в своей руке, словно твой разум сливается с пулей и посылает ее в цель. Еще не нажав курок, Элизабет знала, что петушок не жилец. Он упал, рассыпав перья, в тридцати ярдах от изгороди.

— Хороший выстрел, — воскликнул Флори, — хороший выстрел!

Их охватило такое возбуждение, что они бросили свои ружья и, продравшись через колючую изгородь, бросились бок о бок к добыче.

— Хороший выстрел! — повторил Флори, не в силах сдержать волнения. — Ну и ну, я никогда не видел, чтобы кто-то уложил летящую птицу в первый день — никогда! Вы были точно молния. Великолепно!

Они присели на колени, лицом друг к другу, с мертвой птицей между ними. И внезапно осознали, что их руки — его правая и ее левая — крепко сомкнуты. Они бежали, держась за руки, сами того не заметив.

Их охватило смущение, предчувствие чего-то судьбоносного. Флори потянулся к Элизабет и взял ее за другую руку. Она и не думала сопротивляться. На миг они застыли на коленях, держась за руки. Под ярким солнцем их тела дышали теплом; они словно парили над облаками радостного возбуждения. Он взял ее за предплечья и собрался притянуть к себе.

Но тут же отвернул лицо и встал на ноги вместе с Элизабет. Он отпустил ее. В мысли его вторглось пятно. Он не смел поцеловать ее. Не здесь, не при свете дня! Он слишком боялся вызвать в ней отвращение. Желая скрыть неловкость, он нагнулся и поднял петушка.

— Это было изумительно, — сказал он. — Вам не нужно никакой учебы. Вы уже умеете стрелять. Идемте, продолжим охоту.

Едва они вернулись к изгороди и подняли свои ружья, с края джунглей раздались возгласы. К ним неслись со всех ног двое загонщиков, широко маша руками.

— Что такое? — сказала Элизабет.

— Не знаю. Увидели какую-нибудь живность. Судя по всему, что-то хорошее.

— О, ура! Здорово!

Они побежали через поле, продираясь через ананасы и колючие сорняки. Ко Сла и пятеро загонщиков сгрудились, что-то обсуждая, а двое других увлеченно подзывали Флори с Элизабет. Приблизившись, они увидели среди загонщиков старушку — она говорила, размахивая большой сигарой, а другой рукой придерживала обтерханную лонджи. Элизабет разобрала одно слово, то и дело повторявшееся: «чар».

— О чем они говорят? — спросила она.

Загонщики обступили Флори и затараторили, указывая в джунгли. Задав им несколько вопросов, он дал им знак молчать и повернулся к Элизабет:

— Однако нам, похоже, везет! Эта бабуля говорит, что шла через джунгли и увидела, при звуке вашего выстрела, как леопард перебежал дорожку. Эти ребята знают, где он может прятаться. Если поспешим, они могут успеть окружить его, пока он не улизнул, и выгнать. Попробуем?

— О, еще бы! О, до чего же здорово! Просто прелесть, просто прелесть, если нам достанется этот леопард!

— Вы понимаете, что это опасно? Мы будем держаться рядом, и вряд ли что-то случится, но охотиться с земли всегда небезопасно. Вы к этому готовы?

— О, конечно, конечно! Я не боюсь. О, давайте же скорей начнем!

— Один из вас пойдет с нами и покажет путь, — сказал он загонщикам. — Ко Сла, возьми Фло за поводок и иди с остальными. С нами она всегда лает. Нам нужно спешить, — добавил он Элизабет.

Ко Сла с загонщиками устремились по краю джунглей. Они намеревались обойти леопарда и погнать его в нужную сторону. Другой загонщик — тот юнец, что снял с дерева голубя, — юркнул в джунгли, и Флори с Элизабет последовали за ним. Он повел их короткими перебежками по лабиринту звериных тропок. Кусты нависали так низко, что иногда приходилось почти ползти, и лианы свисали поперек дорожки точно минные растяжки. Пыльная земля заглушала звук шагов. Увидев какой-то ориентир, загонщик остановился и указал на землю, давая понять, что здесь будет засада, и приложил палец к губам. Флори достал из карманов четыре дробовых патрона и принялся бесшумно заряжать ружье Элизабет.

Сзади послышался слабый шорох, и все вздрогнули. Из-за кустов возник невесть откуда взявшийся полуголый юнец с луком. Он взглянул на загонщика, покачал головой и указал вдоль дорожки. Последовал обмен знаками между туземцами, и загонщик, похоже, признал правоту лучника. Ничего не говоря, все четверо проделали сорок ярдов по дорожке и, обогнув поворот, снова присели. В тот же миг с расстояния в пару сотен ярдов раздались душераздирающие вопли, перемежаемые лаем Фло.

Элизабет почувствовала на плече руку загонщика и пригнулась. Все четверо притаились за колючим кустом — европейцы спереди, а бирманцы сзади. Издалека доносился такой жуткий гвалт и треск дахов по деревьям, что казалось, там намного больше шести человек. Загонщики вовсю старались лишить леопарда желания броситься на них. Элизабет заметила больших, бледно-желтых муравьев, слаженно, как солдаты, ползавших по шипам куста. Один муравей упал ей на руку и пополз по предплечью. Она не смела шевельнуться, чтобы смахнуть его, и молча молилась: «Боже, пожалуйста, пусть придет леопард! О боже, пожалуйста, пусть придет леопард!»

Вдруг раздался шумный шорох. Элизабет вскинула ружье, но Флори резко покачал головой и опустил ствол. Через дорожку перебежала, взмахивая крыльями, дикая курица.

Вопли загонщиков как будто не приближались, и окружающая тишина действовала на нервы. Муравей больно укусил Элизабет за руку и упал на землю. Ее стало одолевать ужасное отчаяние: леопард не придет, он куда-то ускользнул, они его упустили. Она уже почти жалела, что они вообще услышали о леопарде — так жгла ее досада. Затем загонщик ущипнул ее за локоть. Он подался вперед, так что его гладкая, тускло-желтая щека оказалась в нескольких дюймах от лица Элизабет; она почувствовала запах кокосового масла от его волос. Его обветренные губы сложились словно для свиста — он услышал чье-то приближение. Вскоре и Флори с Элизабет услышали легчайший шорох, словно некое воздушное создание скользило по джунглям, едва касаясь земли. В следующий миг из-за кустов, ярдах в пятнадцати впереди, показался леопард.

Встав на дорожку передними лапами, он застыл. Все увидели его низко свешенную голову с пригнутыми ушами, пару клыков и мощную холку. В тени он казался не желтым, а серым. Он внимательно вслушивался. Элизабет увидела, как Флори вскочил на ноги, вскинул ружье и выстрелил. Зверя отбросило в кусты.

— Смотрите! — воскликнул Флори. — Он еще живой!

Он выстрелил снова, и пуля чавкнула, войдя в плоть. Леопард шумно втянул воздух. Флори открыл ружье и стал искать в кармане патрон, затем высыпал все патроны на землю и опустился на колени, шурудя их.

— Разрази меня гром! — воскликнул он. — Ни одной дроби. Куда, к чертям, я их девал?

Леопард между тем не лежал на месте. Он метался в кустах, как большой раненый ящер, издавая хриплые, влажные стоны, внушавшие жалость. Было похоже, что он приближается. Все патроны, что нашел Флори, имели маркировку 6 или 8. Крупнокалиберные остались в сумке Ко Слы. Хруст веток и хрипы раздавались уже в пяти ярдах, но непроглядные джунгли скрывали леопарда. Оба бирманца закричали:

— Стреляй! Стреляй! Стреляй!

Их крики стремительно удалялись — они припустили к ближайшим деревьям. Снова захрустели ветки, и задрожал куст перед Элизабет.

— Боже правый, он совсем рядом! — сказал Флори. — Мы должны отпугнуть его. Давайте стрелять по звуку.

Элизабет подняла ружье. Колени у нее тряслись как кастаньеты, но рука была тверда, как камень. Она быстро выстрелила раз, другой. Хруст веток стих. Леопард стал уползать, раненый, но все еще проворный и по-прежнему невидимый.

— Отлично! — сказал Флори. — Вы его напугали.

— Но он уходит! Уходит! — воскликнула Элизабет, приплясывая в нетерпении.

Она потянулась за ним, но Флори вскочил на ноги и остановил ее.

— Не бойтесь! Оставайтесь здесь. Ждите!

Он засунул в ружье два мелкокалиберных патрона и побежал на звук уползавшего леопарда. Какое-то время Элизабет не видела ни леопарда, ни Флори, затем они оба возникли на прогалине в тридцати ярдах. Леопард извивался на брюхе, хрипло дыша. Флори навел ружье с четырех ярдов и выстрелил. Леопард подскочил, как диванная подушка, перекатился, подтянул лапы и замер. Флори тронул его стволом. Зверь не шевелился.

— Порядок, ему конец, — сказал он. — Идите, посмотрите.

Два бирманца спрыгнули с дерева и пошли с Элизабет туда, где стоял Флори. Леопард — это был самец — лежал, свернувшись в комок, закрывая голову лапами. Он выглядел гораздо меньше, чем живьем; вид у него был довольно жалкий, как у дохлого котенка. У Элизабет все еще дрожали колени. Они с Флори смотрели на леопарда, стоя бок о бок, но на этот раз не взялись за руки.

Почти сразу показались Ко Сла с остальными, радостно гомоня. Фло бегло обнюхала леопарда, затем поджала хвост и отбежала, завывая, на полсотни ярдов. Больше она к нему не приближалась. Все стали глазеть на леопарда, усевшись на корточки. Они поглаживали его прекрасный белый живот, мягкий, как у кролика, и сжимали широкие лапы, выдвигая когти, и оттягивали черные губы, чтобы изучить клыки. Вскоре двое загонщиков срезали высокий бамбук и подвесили леопарда за лапы, так что длинный хвост свободно болтался, и направились гордым шагом назад в деревню. О продолжении охоты никто и думать не хотел, хотя было еще светло. Все они, включая европейцев, были слишком взбудоражены и хотели поскорей вернуться домой и начать хвалиться.

Флори с Элизабет шли через жнивье рука об руку. Остальные шли в тридцати ярдах впереди, с ружьями и леопардом, а Фло плелась за ними на значительном расстоянии. Солнце садилось за Иравади. Свет ровно ложился на поле, золотя колоски и гладя лица мягкими желтыми лучами. Элизабет почти касалась Флори плечом. Пот, пропитавший их рубашки, успел высохнуть. Лишь изредка они перекидывались словом-другим. Они были счастливы тем безудержным счастьем, что наступает после изнурительного и успешного дела, и ничто в жизни — никакая отрада тела или разума — не может с этим сравниться.

— Шкура леопарда ваша, — сказал Флори на подходе к деревне.

— О, но ведь это вы его застрелили!

— Не важно, вы ее больше заслуживаете. Ну и ну, хотел бы я знать, сколько женщин в этой стране смогли бы держаться, как вы! Я так и вижу, как они визжат и падают в обморок. Шкуру я отнесу на выделку в тюрьму в Чаутаде. Там один заключенный умеет делать шкуры мягкими, как бархат. Он отбывает семилетний срок, так что успел поднатореть.

— Что ж, буду ужасно признательна.

Больше они ни о чем не говорили. Позже, когда они смоют пот и грязь, поедят и отдохнут, они снова встретятся в клубе. Они не договаривались об этом, но оба понимали, что они там увидятся. И так же они понимали, что Флори сделает Элизабет предложение, хотя и об этом не было сказано ни слова.

В деревне Флори заплатил каждому загонщику по восемь аннов, проследил за свежеванием леопарда и дал старосте бутылку пива и двух плодоядных голубей. Шкуру и череп упаковали и убрали в одно из двух каноэ. Все усы украли местные, как бы Ко Сла ни следил за ними. А тушу взяла молодежь, намереваясь съесть сердце и прочие органы, чтобы стать сильными и быстрыми, как леопард.

15

Придя в клуб, Флори нашел Лэкерстинов в необычайно мрачном настроении. Миссис Лэкерстин сидела, как обычно, на самом почетном месте, под опахалом, и читала «Цивильный лист»[93], этакий бирманский «Дебретт»[94]. Она дулась на мужа, который испытывал ее терпение, заказав с порога «большой тычок» и усевшись читать «Мир спорта». Элизабет сидела одна в душной библиотеке, листая старый номер «Блэквуда».

Расставшись с Флори, она пережила пренеприятное приключение. Она едва вышла из ванной и не успела толком одеться к ужину, как к ней в комнату нагрянул дядя — ему якобы не терпелось послушать об охоте — и принялся пощипывать ей ногу в самой недвусмысленной манере. Элизабет была в ужасе. Впервые в жизни ей пришлось признать, что есть мужчины, вожделеющие своих племянниц. Век живи, век учись. Мистер Лэкерстин попытался перевести все в шутку, но он был слишком пьян и слишком неуклюж, чтобы преуспеть в своем начинании. К счастью, его супруга не могла их слышать, иначе было бы не избежать первостатейного скандала.

После этого ужин не доставил Элизабет удовольствия. Мистер Лэкерстин был не в духе. Что за женские штучки — напускать на себя такой вид и портить другим настроение! Элизабет была достаточно хорошенькой, чтобы напомнить дяде иллюстрации из La Vie Parisienne, и — черт возьми! — разве она не находилась на его содержании? Ужасная досада. Но Элизабет оказалась в непростой ситуации. У нее не было ни гроша за душой, и дом дяди стал ее единственным домом. Она проделала восемь тысяч миль, чтобы осесть здесь. Ужасно подумать, что всего по прошествии двух недель этот дом перестал быть ей домом.

Это помогло ей определиться с одним вопросом: если Флори попросит ее руки (а он попросит, в этом она почти не сомневалась), она скажет «да». В другое время она могла бы решить иначе. Но в тот день, под воздействием чудесного, волнительного, так или иначе, «прелестного» приключения, она почти полюбила Флори; настолько, насколько вообще была в состоянии испытывать к нему такое чувство. Но даже после этого ее сомнения на его счет могли бы вернуться. Ведь Флори имел немало недостатков: его возраст, его пятно, его вычурная, сумбурная манера изъясняться — ох уж эти «высоколобые» разговоры, заумные и в то же время муторные. Бывали дни, когда он откровенно ей не нравился. Но теперь поведение дяди заставило ее взглянуть на Флори новыми глазами. Ей во что бы то ни стало нужно было выбраться из дядиного дома, и как можно скорее. Да, она, вне всякого сомнения, выйдет за Флори, если он попросит ее руки!

Как только он вошел в библиотеку, он прочитал ответ на лице Элизабет. Она держалась мягче, душевней, чем обычно. На ней было то самое сиреневое платье, что и в первый день их знакомства, и это вселило в него мужество. Знакомое платье словно наделило ее особенной близостью, лишив той отстраненной элегантности, что иногда его смущала.

Он взял журнал, который она перед этим читала, и сделал какое-то замечание; они заговорили обо всякой ерунде, невольно следуя сложившемуся обычаю. Странное дело, но дурацкие привычки остаются с человеком даже в самые неподходящие моменты. Однако не прекращая болтовню, они незаметно для себя оказались у двери и, выйдя из клуба, направились к большой плюмерии у теннисного корта. Было полнолуние. Луна, сиявшая, точно раскаленная монета, так что больно было смотреть, стремительно восходила в дымчато-синем небе, перемежаемая редкими кремовыми облачками. Звезды попрятались. Кусты кротона, днем походившие на желтушную гардению, в лунном свете превратились в фантастические черно-белые украшения, словно вырезанные из дерева. Вдоль забора по дороге шли двое дравидских кули в белых робах, таинственно поблескивавших. Аромат плюмерии реял в теплом воздухе, напоминая приторные духи из торгового автомата.

— Взгляните на луну, только взгляните! — сказал Флори. — Она же как белое солнце. Ярче английского зимнего дня.

Элизабет подняла взгляд на ветви плюмерии, обращенные луной в серебряные стрелы. Все вокруг было покрыто плотным слоем света — казалось, его можно почувствовать на ощупь, — и земля, и грубая кора деревьев поблескивали, словно посыпанные сахаром, и каждый лист был припорошен светом, точно снегом. Даже Элизабет, равнодушная к таким вещам, была поражена.

— Какое чудо! Дома такой луны никогда не увидишь. Она такая… такая…

Не в силах подобрать никакого эпитета, кроме как «яркая», Элизабет смолкла. Она нередко оставляла предложения недосказанными, словно Роза Дартл[95], хотя и по иной причине.

— Да, старая луна в этой стране лучше всего. Но как воняет это дерево, не правда ли? Экая пакость тропическая! Ненавижу, когда дерево цветет круглый год, а вы?

Он говорил довольно отвлеченно, выжидая, пока кули скроются из виду. После этого он обхватил Элизабет одной рукой за плечи и, убедившись, что она не возражает, повернул и привлек к себе. Ее голова легла ему на грудь, и он почувствовал губами ее короткие волосы. Взяв ее за подбородок, он поднял ее лицо к себе. Она была без очков.

— Не против?

— Нет.

— В смысле, вы не против моего… этой моей штуки? — он чуть повел головой для ясности.

Он не мог поцеловать ее, не спросив сперва об этом.

— Нет-нет. Конечно, нет.

Как только губы их слились, он почувствовал, как ее голые руки легко обвили его шею. Они простояли, прижавшись друг к другу, под гладким стволом плюмерии — тело к телу, губы к губам — не меньше минуты. Дурманящий запах дерева смешивался с запахом волос Элизабет. И этот запах вызывал у Флори ощущение подвоха, оторванности от Элизабет, хотя она была в его объятиях. Все, что это чужеродное дерево символизировало для него — его изгнанничество, все эти скрытные, попусту растраченные годы, — разделяло их непреодолимой пропастью. Как он мог надеяться ей объяснить, чего он от нее хотел? Отстранившись от нее, он взял ее за плечи и мягко прижал к дереву, глядя на ее лицо, он видел его предельно ясно, хотя луна была у нее за спиной.

— Нет смысла пытаться сказать, что вы значите для меня, — сказал он. — «Что вы значите для меня!» Какая затертая фраза! Вы не знаете, не можете знать, как сильно я люблю вас. Но я должен попытаться вам сказать. Я столько всего должен вам сказать. Не лучше нам вернуться в клуб? Они могут выйти нас искать. Мы можем поговорить на веранде.

— У меня волосы очень растрепались? — сказала она.

— Они прекрасны.

— Но они растрепались? Пригладь их мне, пожалуйста, ладно?

Она склонила к нему голову, и он пригладил ее короткие, прохладные пряди. Сам этот наклон вызвал в нем чувство такой интимности, гораздо большей, чем поцелуй, словно бы он уже стал ее мужем. Он должен жениться на ней, это решено! Только женитьба могла спасти его. Сейчас он попросит ее руки. Они медленно прошли через хлопковые кусты — его рука у нее на плечах — и вернулись к клубу.

— Мы можем поговорить на веранде, — повторил он. — Почему-то мы никогда по-настоящему не разговариваем, мы с тобой. Боже мой, как же мне хотелось все эти годы найти кого-то, с кем можно разговаривать! Как бы я мог разговаривать с тобой — нескончаемо, нескончаемо! Занудство какое-то. Боюсь, тебе это кажется занудством. Я должен попросить тебя потерпеть еще немного.

При слове «занудство» она издала возглас возражения.

— Нет, я знаю, занудство. Нас, англоиндийцев, все считают занудами. И это правда. Никуда от этого не деться. Понимаешь, в нас сидит — как это сказать? — такой демон, побуждающий все время говорить. Мы живем под вечным гнетом воспоминаний, и нам очень хочется разделить его с кем-то, но почему-то не получается. Такую цену мы платим за жизнь в этой стране.

Они могли не опасаться, что им кто-нибудь помешает на боковой веранде, поскольку ни одна дверь туда не выходила. Элизабет уселась на плетеный столик, но Флори ходил туда-сюда, убрав руки в карманы куртки, то выходя на лунный свет, проникавший под восточный карниз веранды, то уходя в тень.

— Я сейчас сказал, что люблю тебя. Люблю! Это слово потеряло всякое значение. Но дай мне объяснить. Сегодня, когда ты была на охоте со мной, я подумал, боже мой! Наконец-то кто-то может разделить со мной жизнь, но именно что разделить, именно что прожить ее со мной… Понимаешь?

Он собирался попросить ее руки — в самом деле, он намеревался сделать это, не откладывая. Но он еще не высказал все, что хотел, и вот, поддавшись этому эгоистичному порыву, он говорил и говорил. И ничего не мог с собой поделать. Было так важно, чтобы она поняла кое-что о том, что представляла собой его жизнь в этой стране; чтобы она постигла природу одиночества, от которого он хотел избавиться с ее помощью. И объяснить это было чертовски трудно. Что за чертовщина — мучиться от боли, которой нет названия. Блаженны те, кто поражен известными недугами! Блаженны бедные, больные, несчастные в любви, ибо с ними хотя бы все ясно, и люди будут выслушивать их жалобы с сочувствием. Но кто поймет боль изгнанника, не испытав ее сам? Элизабет смотрела, как Флори ходил туда-сюда, то выходя на лунный свет, окрашивавший его шелковую куртку серебром, то уходя в тень. У нее все еще колотилось сердце после поцелуя, однако она никак не могла взять в толк, о чем он говорил. Он собирался попросить ее руки? Чего же он так тянет! Смутная догадка подсказала ей, что он говорил что-то об одиночестве. Ну, разумеется! Он говорил об одиночестве, с которым ей придется мириться в джунглях, когда они поженятся. Ему не стоило переживать об этом. Пожалуй, в джунглях иной раз не избежать чувства одиночества? За многие мили от всякого общества, ни кино тебе, ни танцев, и не с кем поговорить, кроме друг друга, и по вечерам нечем заняться, кроме как читать — тоже приличная скука. Но можно ведь достать граммофон. А уж если эти новые радиоприемники поступят в Бирму, будет совсем другое дело! Она собиралась сказать об этом, когда он добавил:

— Я совершенно ясно выражаюсь? У тебя сложилась картина жизни, какой мы живем здесь? Вся эта чуждость, уединенность, меланхоличность! Чужие деревья, чужие цветы, чужие пейзажи, чужие лица. Здесь словно другая планета. Но, видишь ли — и я хочу, чтобы ты как раз это поняла, — видишь ли, жить на другой планете может быть не так уж плохо, это даже может стать интереснейшим делом, если рядом есть хоть один человек, с кем можно разделить все это. Такой человек, который сможет увидеть это глазами, чем-то похожими на твои собственные. Эта страна была для меня таким уединенным адом — как и для большинства из нас, — и все же, говорю тебе, она может быть раем, если ты не один. Это все похоже на полную бессмыслицу?

Остановившись перед столиком, на котором сидела Элизабет, он взял ее за руку. В полутьме ее лицо виделось ему бледным овалом, вроде цветка, но по руке ее он понял, что она не поняла ни слова из всего, что он сказал. Да и как он мог рассчитывать на это? Его речь была такой сумбурной и бессвязной! Сейчас он прямо скажет: «Ты выйдешь за меня?» Разве им не хватит жизни наговориться? Он взял ее за вторую руку и бережно поставил на ноги.

— Прости, что я наговорил всю эту ахинею.

— Все в порядке, — пробормотала она, ожидая, что он сейчас поцелует ее.

— Нет, это же ахинея. Что-то можно выразить в словах, а что-то — нет. К тому же это свинство — то и дело жаловаться на жизнь. Но я пытался подготовить тебя кое к чему. Слушай, я вот что хотел сказать. Ты…

— Эли-за-бет! — прокричала из клуба миссис Лэкерстин своим высоким, жалобным голосом. — Элизабет? Где ты, Элизабет?

Миссис Лэкерстин уже была у двери и должна была вот-вот выйти на веранду. Флори привлек к себе Элизабет. Они поспешно поцеловались. Отстранившись от нее, он продолжал держать ее за руки.

— Скорей, — сказал он, — есть еще время. Ответь мне. Ты согласна…

Но ему не суждено было закончить предложение. Какая-то немыслимая сила лишила его устойчивости — пол под ним заходил ходуном, словно палуба корабля, — Флори зашатался, потерял равновесие и упал, ударившись рукой. Затем его стало подбрасывать с боку на бок, словно дом с верандой оказался на спине огромного буйного зверя. Внезапно пол прекратил свою пляску, и Флори сел, отделавшись легким испугом. Он заметил, что Элизабет растянулась рядом с ним, а из клуба раздаются крики. За воротами, в свете луны, неслись двое бирманцев с растрепанными волосами и кричали, что было мочи:

— Нга Йин буянит! Нга Йин буянит!

Флори смотрел на них в недоумении. Какой еще Нга Йин? Нга — это префикс, обозначающий преступников. Должно быть, Нга Йин — это какой-то бандит. Но почему он буянит? И тут до него дошло. Нга Йин — это великан в бирманских поверьях, сидящий под землей, вроде Тифона. Ну, конечно! Это же землетрясение.

— Землетрясение! — воскликнул он и потянулся к Элизабет, чтобы помочь ей встать.

Она уже сидела, потирая затылок.

— Это что, землетрясение? — сказала она оторопело.

Из-за угла веранды выползла долговязая миссис Лэкерстин, держась за стену, точно огромная ящерица. Она истерически вскрикивала:

— Господи, землетрясение! Ох, нелегкая! Я этого не вынесу — сердце разорвется! Ох, господи-боже! Землетрясение!

Следом за ней показался мистер Лэкерстин, двигаясь странной, неровной походкой, виной чему было не только землетрясение, но и джин.

— Вот же черт, — сказал он, — землетрясение!

Флори и Элизабет медленно встали на ноги. Все вошли в дом с тем особым чувством в ногах, какое бывает, когда сойдешь с шаткой лодки на берег. Из людской спешил старый буфетчик, на ходу повязывая тюрбан, а за ним стайка верещавших чокр.

— Землетрясение, сэр, землетрясение, — забубнил он возбужденно.

— Уж надо думать, черт возьми, это землетрясение, — сказал мистер Лэкерстин, осторожно опускаясь в кресло. — Ну-ка, буфетчик, неси выпить. Боже правый, мне не помешает малость приложиться после такого.

Все они малость приложились. Буфетчик, преодолевая робость, элегантно склонился к столу, держа поднос.

— Землетрясение, сэр, большое землетрясение! — повторял он с чувством.

Его разбирала общительность, впрочем, как и остальных. Всеми овладела небывалая joie de vivre[96], едва их ноги обрели устойчивость. Землетрясение — занятная штука задним числом. Так сильно желание рассуждать о том, что ты жив, а не валяешься мертвым, как мог бы, под грудой руин. Все тараторили наперебой:

— Господи-боже, мне никогда не было так страшно…

— Я прямо растянулся на спине…

— Я думал, это чертова бродячая собака чешется в подполе…

— Я думал, что-то взорвалось…

И т. д. и т. п. Обычная болтовня отделавшихся легким испугом. Даже буфетчика включили в разговор.

— Полагаю, вы можете вспомнить множество землетрясений, не так ли, буфетчик? — сказала миссис Лэкерстин довольно любезным тоном.

— О да, мадам, много землетрясений! 1887-го, 1899-го, 1906-го, 1912-го — много, много могу вспомнить, мадам!

— В 1912-м было неслабое, — сказал Флори.

— О сэр, но в 1906-м было сильнее! Очень плохой удар, сэр! И большой язычный идол в храме упал на поверх татханабэна, это буддистский епископ, мадам, о чем бирманцы говорят, значит, плохой знак для порчи урожая риса и болезни ящура. Также в 1887-м мое первое землетрясение я помню, когда я был маленький чокра, а сахиб майор Маклаган лежал под столом и обещал, он подписал завтра утром зарок трезвости. Он не знал, что было землетрясение. Также две коровы были убили падшей крышей… И т. д. и т. п.

Европейцы оставались в клубе до полуночи, и буфетчик успел заглянуть к ним раз пять, вспоминая курьезные случаи. Однако они и не думали обрывать его — напротив, были ему рады. Ничто так не сближает людей, как землетрясение. Еще бы один-два подземных толчка, и европейцы пригласили бы буфетчика к столу.

Между тем предложение Флори осталось невысказанным. Нельзя же делать предложение сразу после землетрясения. В любом случае, ему не удалось остаться с Элизабет наедине до конца вечера. Но это было не важно, ведь он уже знал, что она — его. Утром у них будет предостаточно времени. С этой мыслью и с миром в душе он лег спать, уставший как собака.

16

Стервятники, сидевшие на раскидистых пинкадо возле кладбища, взлетели с загаженных ветвей, расправили крылья и стали подниматься широкими кругами в небо. Было еще рано, но Флори уже вышел из дома. Он направлялся в клуб, собираясь дождаться Элизабет и сделать ей формальное предложение. Какой-то смутный инстинкт побуждал его решить этот вопрос до того, как остальные европейцы вернутся из джунглей.

Выйдя за ворота, он увидел, что в Чаутаду прибыл новый человек. Юнец на белом пони, с длинным копьем, похожим на шило, пересекал галопом майдан. За ним бежали какие-то сикхи, похожие на сипаев, ведя в поводу еще двух пони, гнедого и каштанового. Когда всадник с ним поравнялся, Флори остановился и прокричал ему доброе утро. Они не были знакомы, но на маленьких станциях принято приветствовать незнакомцев. Услышав его, юнец развернул пони и отвел на обочину. Это очевидно был кавалерист, лет двадцати пяти, худощавый, но с отличной выправкой. Лицо его, вполне типичное для английских солдат, с бледно-голубыми глазами и выдававшимися верхними зубами, напоминало кроличью мордочку; однако это было суровое лицо, бесстрашное и даже жестокое в своем удальстве — если это и был кролик, то весьма молодцеватый. В седле он держался как влитой и вид имел подтянутый и задиристый. Свежевыбритое лицо загорело как раз до того оттенка, что отлично сочетался с его светлыми глазами, и весь он выглядел, словно журнальная картинка, в своем белом топи из оленьей кожи и сапогах-поло, блестевших, как старая трубка из пенки. Флори рядом с ним сразу почувствовал себя неуютно.

— Как поживаете? — сказал Флори. — Только прибыли?

— Прошлым вечером, поздним поездом, — голос у него был по-мальчишески хамоватый. — Меня сюда прислали с компанией людей, быть в боеготовности на случай, если ваши местные плохиши устроят заварушку. Меня зовут Верралл — военная полиция, — добавил он, не спросив, в свою очередь, имени Флори.

— А, да. Мы слышали, кого-то хотели прислать. Где квартируетесь?

— Дак-бунгало[97], на текущее время. Там был какой-то паршивый черномазый, когда я вселился вечером, — акцизный чиновник или вроде того. Я его вышвырнул. Это же грязная дыра, нет? — сказал он, поведя головой назад, подразумевая всю Чаутаду.

— Полагаю, не хуже прочих уездных станций. Вы сюда надолго?

— Только на месяц-другой, слава богу. Пока не начнутся дожди. Что за паршивый у вас здесь майдан, а? Хоть бы скосили эту гадость, — добавил он, махнув по сухой траве шпорой. — Никакой надежды на поло или вроде того.

— Боюсь, поло вам здесь не видать, — сказал Флори. — Теннис — это лучшее, что мы можем предложить. Здесь нас всего восемь в общей сложности, и большинство проводит три четверти времени в джунглях.

— Господи! Ну и дыра!

После этого повисло молчание. Высокие бородатые сикхи стояли группой возле лошадей и недружелюбно поглядывали на Флори. Не вызывало сомнений, что Верраллу надоел разговор и он хотел ехать. Никогда еще Флори не чувствовал себя настолько de trop[98], а точнее, настолько старым и неуклюжим. Он заметил, что пони Верралла — прекрасная арабка, с гордой шеей и изогнутым, точно птичий хохолок, хвостом; изящная молочно-белая штучка, стоимостью несколько тысяч рупий. Верралл уже натянул поводья, очевидно решив, что уже достаточно наговорился для одного утра.

— Прекрасный у вас пони, — сказал Флори.

— Ничего кобылка, получше этих бирманских кляч. Я тут собрался сыграть кон-другой в тент-пеггинг[99]. Гонять мячик поло по такой грязи и пытаться не стоит. Эй, Хира Сингх! — позвал он и поскакал прочь.

Сипай, державший гнедого пони, отдал поводья товарищу, отбежал ярдов на сорок и всадил в землю самшитовый колышек. Больше Верралл не удостаивал Флори вниманием. Подняв копье, он изготовился, как бы взяв на мушку колышек, а индийцы отвели лошадей подальше от дороги и стали внимательно смотреть. Едва заметным движением Верралл всадил колени в бока пони. Та припустила, точно пуля из ружья. Стройный, поджарый юнец с легкостью кентавра наклонился в седле, опустил копье и всадил его точно в колышек. Один из индийцев хрипло пробормотал: «Шабаш!» Верралл воздел копье в классической манере, а затем, пустив пони в галоп, развернулся и протянул пронзенный колышек сипаю.

Верралл сделал еще два захода и оба раза попал в цель. Он проделывал это с неподражаемым изяществом и чрезвычайной торжественностью. Все остальные — и англичанин, и индийцы — смотрели на него, не отрываясь, словно наблюдая религиозное действо. Флори не мог не замечать пренебрежения к себе — лицо Верралла словно специально было создано, чтобы смотреть свысока на непрошеных незнакомцев, и тем не менее это ощущение своей униженности не давало ему уйти. Верралл каким-то образом пробудил в нем ужасное чувство неполноценности. Флори искал повода возобновить с ним беседу, когда вдруг заметил, что из ворот Лэкерстинов показалась Элизабет в голубом платье. Должно быть, она видела, как этот малый только что пронзил колышек. Сердце у Флори болезненно сжалось. Он поддался внезапному порыву — одному из тех порывов, которые обычно плохо заканчиваются, — и окликнул Верралла, проезжавшего рядом.

— А те две этому обучены? — спросил он, указывая стеком на других пони.

Верралл угрюмо оглянулся на него через плечо. Он рассчитывал, что Флори хватит ума понять, что он тут лишний.

— Чего?

— Обучены этому те две? — повторил Флори.

— Каштановый ничего так. Но может понести, если волю дать.

— Дайте-ка я тоже попробую кон, позволите?

— Ну, хорошо, — сказал Верралл хмуро. — Только рот ему удилами не порвите.

Сипай подвел к нему пони, и Флори стал делать вид, что рассматривает уздечку. На деле же он выгадывал время, пока Элизабет не приблизится до тридцати-сорока ярдов. Он решил, что пронзит колышек в точности, когда она окажется рядом с ним (это совсем не трудно на маленьких бирманских пони, при условии, что они скачут прямо), после чего вручит ей трофей на кончике копья. Вот как надо действовать. Ему не хотелось, чтобы у нее сложилось впечатление, что этот розовощекий молокосос единственный, кто может держаться в седле. Флори был в шортах, что не облегчало верховую езду, но он знал, что — как почти всякий — отлично смотрится верхом.

Элизабет приближалась. Флори оседлал пони, взял поданное индийцем копье и приветственно взмахнул им Элизабет. Однако она не удостоила его вниманием. Вероятно, скромничала в присутствии Верралла. Она отводила взгляд, глядя в сторону кладбища, и щеки у нее порозовели.

— Чало[100], — сказал Флори индийцу и сжал коленями бока пони.

В следующий миг, не успев набрать скорость, Флори вылетел из седла и, треснувшись оземь, так что плечо едва не вышло из сустава, покатился кубарем. К счастью, копье отлетело в сторону. Он лежал на спине, глядя мутным взглядом на синее небо с парящими стервятниками. Затем его зрение сфокусировалось на склонившемся над ним тюрбане цвета хаки и темном лице сикха, заросшем бородой до самых глаз.

— Что случилось? — сказал он по-английски и, превозмогая боль, приподнялся на локте.

Сикх что-то грубо ответил и указал на пони. Флори увидел, что каштановый пони скачет по майдану с седлом под брюхом. Подпруга не была как следует затянута, и седло соскользнуло — вот и результат.

Флори сел, и плечо пронзила боль. Правый рукав рубашки был разорван на плече и покраснел от крови, и щека тоже сочилась кровью. Он ободрался о твердую землю. И шляпа потерялась. Тут же он с ужасом вспомнил об Элизабет и увидел, что она приближается к нему — их разделяло всего несколько шагов — и смотрит с презрением прямо на него.

«Боже мой, боже мой! — подумал он. — О боже ж мой, каким дураком я, наверно, выгляжу!»

Мысль об этом даже заглушила боль в плече. Флори прикрыл ладонью родимое пятно, хотя пострадала другая щека.

— Элизабет! Эгей, Элизабет! Доброе утро!

Он звал ее настойчиво и жалобно, показывая, что прекрасно сознает свое бедственное положение. Она не отвечала, но что было совсем невероятно, она прошла мимо, даже не замедлив шага, словно и не видела его.

— Элизабет! — позвал он снова, обескураженный. — Видели, как я упал? Седло соскользнуло. Этот дурак сипай не смог…

Теперь не могло быть сомнений, что она его слышала. На секунду она повернулась в его сторону и взглянула ему в лицо и сквозь него, словно его и не было вовсе. Ее взгляд устремился вдаль, за кладбище. Это был кошмар. Флори позвал ее с тревогой:

— Элизабет! Позвольте, Элизабет!

Она прошла, не сказав ни слова, не удостоив вниманием, не взглянув на него. Она шла прямо по дороге, цокая каблучками, удаляясь от него.

Наконец Флори окружили сипаи, и Верралл подскакал к нему. Кое-кто из сипаев салютовал Элизабет; но Верралл не взглянул в ее сторону, вероятно, не заметив. Флори с трудом встал на ноги. Он сильно ушибся, но ничего не сломал. Индийцы принесли ему шляпу и стек, но не извинились за свое разгильдяйство. Они смотрели на него с легким пренебрежением, как бы давая понять, что он получил по заслугам. Можно было предположить, что они специально ослабили подпругу.

— Седло соскользнуло, — сказал Флори слабым голосом, сознавая, каким дураком он выглядит.

— А какого черта вы не проверили прежде, чем садиться? — сказал Верралл отрывисто. — Вы должны бы знать, нельзя доверять этим паршивцам.

С этими словами он натянул поводья и ускакал, дав понять, что вопрос исчерпан. Сипаи последовали за ним, не попрощавшись с Флори. Дойдя до своих ворот, Флори оглянулся и увидел, что каштанового пони успели поймать и оседлать заново и Верралл скакал на нем, собираясь сразить очередной колышек.

Это падение до того потрясло его, что он все никак не мог собраться с мыслями. Что могло стать причиной такого ее поведения? Она видела, как он лежит в крови, и прошла мимо, словно он был дохлой псиной. Как такое могло быть? Да было ли это? В голове не укладывалось. Может, она сердилась на него? Не мог ли он как-то обидеть ее? Все слуги выстроились вдоль забора. Они вышли посмотреть тент-пеггинг и все видели его позор. Ко Сла выбежал ему навстречу, с озабоченным видом.

— Бог поранился? Отнести мне бога в дом?

— Нет, — сказал бог. — Иди, принеси виски и чистую рубашку.

Когда они вошли в дом, Ко Сла усадил Флори на кровать и осторожно стащил с него разорванную рубашку, прилипшую от крови к телу. Ко Сла зацокал языком.

— Ах ма лэй?[101] Ссадины полны грязи. Не стоило вам играть в эти детские игры на чужих пони, такин. Не в вашем возрасте. Слишком опасно.

— Седло соскользнуло, — сказал Флори.

— Такие игры, — гнул свое Ко Сла, — хороши для молодого полисмена. Но вы уже не молоды, такин. В вашем возрасте падать больно. Вам нужно лучше беречь себя.

— Ты меня стариком считаешь? — сказал Флори сердито.

Плечо ужасно болело.

— Вам тридцать пять, такин, — сказал Ко Сла вежливо, но твердо.

Все это было так унизительно. Даже Ма Пу с Ма Йи, заключив перемирие, принесли чайник с каким-то жутким отваром, заверив, что он отлично лечит от ран. Когда они ушли, Флори сказал Ко Сле вылить это в окно и налить в чайник борную мазь. Позже, когда он отмокал в теплой ванне, а Ко Сла вымывал губкой грязь у него из ссадин, он беспомощно гадал — и по мере того, как мысли его прояснялись, им овладевало все большее отчаяние, — что же все-таки случилось между ним и Элизабет. Не подлежало сомнению, что он жестоко обидел ее. Но чем он мог ее обидеть, если они не виделись с прошлого вечера? Он совершенно не представлял, в чем дело.

Он несколько раз объяснил Ко Сле, что упал оттого, что соскользнуло седло. Но Ко Сла при всем своем сочувствии очевидно не верил ему. Флори решил, что теперь до конца его дней все будут считать его никудышным наездником. С другой стороны, две недели назад он стал героем в глазах Элизабет, обратив в бегство безобидного буйвола. Судьба по-своему беспристрастна.

17

Флори не видел Элизабет до вечера, когда пошел в клуб после ужина. Он не стал искать ее и требовать объяснения, что было бы вполне естественно. Он не мог видеть в зеркале своего лица без содрогания. С родимым пятном на одной щеке и ссадиной на другой он имел столь безобразный, отталкивающий вид, что не решался показаться на людях при свете дня. Входя в салон клуба, Флори прикрывал пятно ладонью под предлогом того, что его укусил москит. Расстроенные нервы требовали как-то сгладить этот момент. Однако Элизабет там не было.

Сам того не ожидая, он оказался втянут в чужую ссору. Эллис и Вестфилд только вернулись из джунглей и накачивались спиртным в скверном настроении. Из Рангуна пришла весть, что издателю «Бирманского патриота» дали всего четыре месяца за клевету на мистера Макгрегора, и Эллис вовсю распалялся по этому поводу. Едва вошел Флори, Эллис принялся донимать его замечаниями «об этом негритосике, Венике-сраном». В такой ситуации возможность перебранки меньше всего прельщала Флори, но он ответил неосторожно, и завязался спор. Страсти накалялись, и, когда Эллис назвал Флори негритосным лизоблюдом, а тот ответил ему в схожей манере, Вестфилд тоже вышел из себя. Характер у него был добрый, но большевистские идеи Флори иногда его раздражали. Он никак не мог понять, зачем Флори, когда обо всем на свете существовало очевидно верное и неверное мнение, всегда с готовностью выбирал неверное. Он сказал Флори «не заводить свою пролетарскую шарманку» и прочитал ему ершистую проповедь, взяв за основу пять главных добродетелей пакка-сахиба, а именно:

Поддерживать престиж,

Твердая рука (без бархатной перчатки),

Нам, белым, надо держаться вместе,

Дай им палец, руку отхватят, и

Esprit de Corps[102].

Между тем тревога Флори оттого, что он никак не мог увидеться с Элизабет, так его измучила, что он почти не слышал, что ему говорили. К тому же он слышал это так часто, слишком часто — сотни раз, возможно, тысячу, с тех пор, как попал в Рангун, когда его бурра-сахиб (старый шотландец, пропитавшийся джином, выдающийся заводчик скаковых пони, впоследствии отстраненный от участия в скачках за то, что выставлял одну лошадь под разными именами) увидел, как он снимает топи, проходя мимо траурной процессии туземцев, и сказал с упреком: «Запомни, салага, и не забывай, мы — сахибы, а они — грязь!» Услышав теперь от Вестфилда нечто подобное, Флори не выдержал и грубо оборвал его:

— Ой, да заткнись! Тошнит уже от этого. Верасвами — чертовски хороший малый; получше, черт возьми, чем кое-кто из белых. В любом случае, я собираюсь предложить его кандидатуру в клуб на общем собрании. Возможно, он слегка расшевелит этот гадюшник.

Не миновать бы серьезной свары, если бы собравшихся не выручило — как выручало не раз — появление буфетчика, услышавшего громкие голоса:

— Хозяин звал, сэр?

— Нет. Пошел к черту, — сказал Эллис угрюмо.

Буфетчик удалился, но прения на этом стихли. Тут же послышались шаги и голоса на веранде — в клуб пожаловали Лэкерстины.

Когда они вошли в салон, Флори не смог заставить себя взглянуть на Элизабет, но заметил, что все трое одеты значительно нарядней, чем обычно. Мистер Лэкерстин даже был в смокинге — белом, по сезону — и совершенно трезвый. Крахмальная рубашка и пикейный жилет, казалось, держали его в узде, укрепляя моральные принципы, словно доспехи. Миссис Лэкерстин в красном платье выглядела обворожительно, как змея. В целом при взгляде на них возникало впечатление, что они ожидают какого-то важного гостя.

Когда подали напитки и миссис Лэкерстин узурпировала место под опахалом, Флори присел по другую сторону стола. Но обратиться к Элизабет пока не смел. Миссис Лэкерстин заговорила в совершенно вздорной манере о дорогом Принце Уэльском, имитируя акцент хористки, репетирующей роль герцогини в музыкальной комедии. Остальные терялись в догадках, какая муха ее укусила. Флори расположился почти позади Элизабет. Она была в желтом платье, весьма коротком, по тогдашней моде, с чулками цвета шампанского и туфлями в тон, и держала большой веер из страусовых перьев. Она казалась такой изысканной, такой взрослой, что он робел, как никогда. Не верилось, что он мог целовать ее. Она легко щебетала со всеми разом, и Флори то и дело отваживался вставить слово в общий разговор; но она ни разу не обратилась к нему лично, и он не мог сказать с уверенностью, игнорирует она его или нет.

— Что ж, — сказала миссис Лэкерстин, — кто будет в бридж?

Она отчетливо произнесла «бритш». С каждым словом ее акцент делался все более аристократическим. Уму непостижимо. В «бритш» вызвались играть Эллис, Вестфилд и мистер Лэкерстин. Услышав, что Элизабет играть не будет, Флори тоже отказался. Он останется с ней наедине — сейчас или никогда. Когда все перешли в карточную комнату, он увидел со смесью страха и облегчения, что Элизабет задержалась. Он встал в дверях, преградив ей путь, и смертельно побледнел. Она чуть отшатнулась от него.

— Извините, — сказали они одновременно.

— Минутку, — сказал он, и голос его постыдно задрожал. — Можно пару слов? Не против… я должен что-то сказать.

— Будьте любезны дать мне пройти, мистер Флори.

— Прошу! Прошу! Мы ведь одни. Вы не откажетесь просто выслушать меня?

— Ну, в чем дело?

— Да вот, собственно. Чем бы я вас ни обидел, прошу, скажите чем. Скажите, и я это исправлю. Я бы скорей отрубил себе руку, чем обидел вас. Просто скажите, не оставляйте меня вот так, в неведении.

— Я, право же, не понимаю, о чем вы. «Сказать вам, чем вы меня обидели?» С чего вы взяли, что обидели меня?

— Но это несомненно! После того, как вы себя повели!

— «После того как я себя повела?» Не понимаю, о чем вы. Я совершенно не понимаю, с чего вы несете такую околесицу.

— Но вы со мной даже не разговариваете! Сегодня утром вы меня просто в грязь втоптали.

— Несомненно, я вправе поступать, как захочу, и не отчитываться?

— Но прошу, прошу! Разве вы не видите, вы должны видеть, каково мне испытывать такое презрение. Ведь не ранее как вчера вечером…

Она залилась краской.

— Я думаю, это совершенно… совершенно по-хамски, упоминать такие вещи!

— Я знаю, знаю. Я все понимаю. Но что еще мне остается? Вы прошли утром мимо меня, словно мимо камня. Я знаю, что чем-то обидел вас. Можно ли винить меня в том, что я хочу знать, что я такого наделал?

Каждым своим словом он, как обычно, только усугублял ситуацию. Он почувствовал, что чем бы ни вызвал такое отношение к себе, сама обида была не так сильна, как нежелание Элизабет говорить о ней. Она не собиралась ничего ему объяснять. Она собиралась оставить его в неведении — окатить презрением и делать вид, что ничего не случилось; типично женская тактика. Однако он продолжал настаивать:

— Прошу, скажите. Не могу допустить, чтобы все вот так закончилось между нами.

— «Закончилось между нами?» Нечему заканчиваться, — сказала она холодно.

Такая вульгарность больно ударила его, и он затараторил:

— Это так не похоже на вас, Элизабет! Нехорошо так втаптывать в грязь человека после того, как вы проявили к нему доброту, и даже не говорить ему причину. Со мной вы можете быть откровенной. Прошу, скажите, что я такого наделал.

Она взглянула на него с горьким презрением — горьким не оттого, что он сделал, а оттого, что заставлял ее говорить об этом. Но ей, похоже, не терпелось закончить эту сцену, и она сказала:

— Ну, что ж, если вы непременно вынуждаете меня сказать об этом…

— Да.

— Мне сказали, что в то же самое время, когда вы притворялись, что… ну, когда вы были… со мной… фу, какая пакость! Не могу выговорить.

— Ну же.

— Мне сказали, что вы держите бирманку. А теперь будьте любезны дать мне пройти.

И с этим она отчалила — по-другому не скажешь, — отчалила, проплыв мимо него, шелестя короткими юбками, и исчезла в карточной. А он стоял и смотрел ей вслед с самым дурацким видом, потеряв дар речи.

Какой кошмар. После такого он не мог смотреть ей в глаза. Ему захотелось немедленно покинуть клуб, но он не смел пройти мимо двери в карточную, боясь, что она увидит его. Он зашел в салон, думая, как ему незаметно выбраться, и в итоге вылез в окно, перелез через перила веранды и спрыгнул на лужайку, сбегавшую к Иравади. По лбу у него струился пот. Ему хотелось кричать от злости и негодования. Что за коварная судьба! Попасться на таком. «Держит бирманку…» Да ведь это к тому же неправда! Но какой смысл теперь отрицать это? Хотел бы он знать, по какой ужасной, гнусной случайности Элизабет стало известно об этом?

Однако никакой случайности тут не было. На то имелась веская причина, и она же объясняла странное поведение миссис Лэкерстин в клубе. Прошлым вечером, перед самым землетрясением, миссис Лэкерстин читала «Цивильный лист» (тот, что сообщал точный доход каждого чиновника в Бирме), вызывавший у нее неистощимый интерес. Она пыталась сложить зарплату с премиями главного лесничего, виденного ей однажды в Мандалае, когда ее посетила мысль проверить лейтенанта Верралла, который, как ей сообщил мистер Макгрегор, прибывал в Чаутаду назавтра, с ротой военной полиции. Найдя его фамилию, она увидела перед ней слово, приведшее ее в неописуемый восторг.

Словом этим было «Достопочтенный»!

Достопочтенный! Достопочтенный лейтенант по любым меркам редкость, в Индийской же армии они редки, как алмазы, а в Бирме — как птица додо[103]. А когда у тебя единственная племянница на выданье (она же единственная незамужняя девушка на пятьдесят миль вокруг) и ты узнаешь, что завтра утром прибывает Достопочтенный лейтенант, о чем тут еще говорить! С негодованием миссис Лэкерстин вспомнила, что Элизабет находится в саду с Флори, этим жалким пьяницей, чей доход едва ли составлял семьсот рупий в месяц, который, по всей вероятности, был готов сделать ей предложение! Тут же она принялась звать Элизабет, но ей помешало землетрясение. Тем не менее ей представилась возможность перекинуться словом с племянницей по дороге домой. Миссис Лэкерстин ласково приобняла Элизабет за плечи и сказала нежнейшим голосом, на какой была способна:

— Тебе ведь, конечно, известно, Элизабет, душечка, что Флори держит бирманку?

Впрочем, бомба взорвалась не сразу. Элизабет так плохо разбиралась в здешних обычаях, что это замечание не возымело эффекта. Она придала ему не больше значения, чем если бы тетя сказала, что Флори держит попугая.

— Держит бирманку? Для чего?

— Для чего? Душечка моя! Для чего мужчина содержит женщину?

И это, разумеется, решило дело.

Флори долго стоял на берегу реки. Высокая луна отражалась в воде, точно медный щит. Вечерняя прохлада остудила мысли Флори. У него просто не хватало духу продолжать сердиться на судьбу. Ибо он осознал, проникшись убийственным самоуничижением, настигающим человека в такой ситуации, что вполне заслуживал случившееся. На миг ему показалось, что в лунном свете мимо него марширует бесконечная процессия бирманок, этакий призрачный полк. Господи, сколько же их?! Тысяча? Нет, но не меньше сотни.

«Направо равняйсь!» — подумал он мрачно.

Они повернули к нему головы, но лиц у них не было, лишь гладкие овалы. Он вспоминал чью-то синюю лонджи, чьи-то рубиновые серьги, но ни лиц, ни имен вспомнить не мог. Боги справедливы: они из грешных радостей порока (да уж, радостей) для нас орудья пытки создают[104]. Он замарал себя неискупимо и понес справедливое наказание.

Он медленно пробирался через кусты кротона, обходя здание клуба. Подавленность не давала ему ощутить боль катастрофы в полной мере. Настоящая боль начнется, как от всякой глубокой раны, значительно позже. Выходя из ворот, он услышал шелест листвы за спиной и вздрогнул. Кто-то резко прошептал:

— Пайк-сан пэй-лайк![105] Пайк-сан пэй-лайк!

Флори тут же обернулся.

— Пайк-сан пэй-лайк!

В тени огненного дерева стояла женщина. Это была Ма Хла Мэй. Она опасливо вышла на свет, всем своим видом внушая враждебность и сохраняя дистанцию, словно боялась, что он ударит ее. Лицо, сильно набеленное, в лунном свете казалось страшным и злым, точно череп.

При взгляде на нее Флори оторопел.

— Какого черта ты здесь делаешь? — сказал он злобно по-английски.

— Пайк-сан пэй-лайк!

— Какие еще деньги? О чем ты? Чего ты так ходишь за мной?

— Пайк-сан пэй-лайк! — повторила она громко. — Деньги, что ты обещал мне, такин. Ты сказал, что дашь мне больше денег. Я хочу сейчас, немедля!

— Откуда я их дам тебе? Получишь в следующем месяце. Я уже дал тебе сто пятьдесят рупий.

Увидев его тревогу, она снова заголосила:

— Пайк-сан пэй-лайк!

И еще несколько подобных фраз, срываясь на крик. Казалось, она была на грани истерики. Она ужасно расшумелась.

— Тише ты! Услышат в клубе! — воскликнул он и тут же пожалел об этом.

— Ага! Теперь я знаю, чего ты боишься! Давай деньги немедля, или закричу на помощь, и все сбегутся. Быстро, сейчас же, или кричу!

— Сука ты! — сказал он и шагнул к ней.

Она проворно отскочила в сторону, сдернула туфлю и замахнулась на него.

— Быстрей! Пятьдесят рупий сейчас, остальное завтра. Выкладывай! Или так закричу, что на базаре услышат!

Флори грязно выругался. Не время было для подобной сцены. Наконец он достал бумажник, в котором оказалось двадцать пять рупий, и швырнул их на землю. Ма Хла Мэй набросилась на деньги и пересчитала.

— Я сказала, пятьдесят рупий, такин!

— Откуда я их тебе дам, если у меня их нет? Думаешь, я с собой ношу сотни рупий?

— Я сказала, пятьдесят рупий!

— Ой, да пошла ты! — сказал он по-английски и оттолкнул ее.

Но злодейка не отставала. Она шла за ним по дороге, точно бродячая собака, и кричала:

— Пайк-сан пэй-лайк! Пайк-сан пэй-лайк!

Она не унималась, видимо думая, что от ее криков деньги возникнут из воздуха. Флори шел быстрым шагом, отчасти чтобы увести ее подальше от клуба, отчасти надеясь отвязаться от нее, но было похоже, что она намеревалась идти за ним до самого дома. Довольно скоро у него лопнуло терпение, и он обернулся.

— Пошла вон сейчас же! Если не отвяжешься, в жизни не получишь ни единой анны.

— Пайк-сан пэй-лайк!

— Дура ты, — сказал он, — чего ты этим добьешься? Откуда я тебе дам денег, если у меня нет ни пайсы?

— Еще кому скажи!

С отчаянным видом он стал рыться в карманах. Он был до того измотан, что отдал бы ей что угодно, лишь бы она отвязалась. Нащупав портсигар, золотой портсигар, он вынул его.

— Вот, если дам тебе это, уйдешь? Сможешь заложить его за тридцать рупий.

Ма Хла Мэй как будто задумалась и сказала хмуро:

— Давай.

Он бросил портсигар на траву у дороги. Ма Хла Мэй подобрала его и отскочила подальше, засовывая за пазуху, словно боялась, что Флори отнимет его. Он направился к дому, благодаря бога, что больше не слышит ее голоса. Этот же самый портсигар она украла у него десять дней назад.

У ворот он оглянулся. Ма Хла Мэй все еще стояла у подножия холма, серая фигурка в лунном свете. Она смотрела на него, как собака смотрит издали на подозрительного незнакомца. В этом было что-то жуткое. Флори снова подумал, как и несколько дней назад, когда получил от нее письмо с угрозой, что такое поведение совсем не похоже на Ма Хла Мэй. Он никогда не считал ее способной на такое коварство, словно бы кто-то ее подстрекал.

18

На следующий день после ссоры Эллис вознамерился посвятить неделю травле Флори. Он стал называть его лизуном — уменьшительное от негритосного лизоблюда, о чем не знали женщины, — и распускать о нем дикие сплетни. Эллис вечно распускал сплетни о каждом, с кем бывал в ссоре, и сплетни эти множились и обрастали подробностями, переходя в народные предания. Опрометчивые слова Флори о том, что доктор Верасвами «чертовски хороший малый», довольно скоро превратилось в целый бунтарский, еретический памфлет, достойный «Дэйли-уоркера»[106].

— Сказать по чести, миссис Лэкерстин, — сказал Эллис (миссис Лэкерстин прониклась внезапной антипатией к Флори после того, как узнала великую тайну лейтенанта Верралла, а потому россказни Эллиса упали на благодатную почву). — Сказать по чести, если бы вы были здесь вчера вечером и слышали, что только говорил этот Флори… ну, у вас бы затряслись поджилки!

— Правда? Знаете, я всегда считала, у него такие любопытные идеи. О чем он говорил на этот раз? Надеюсь, не о социализме?

— Хуже.

И миссис Лэкерстин услышала немало интересного о Флори. Тем не менее, к разочарованию Эллиса, сам Флори избежал травли, отбыв из Чаутады. Он уехал в лагерь на следующий день после разрыва с Элизабет. Зато Элизабет наслушалась о нем скандальных историй и составила предельно ясное мнение. Она наконец поняла, почему так часто он вызывал у нее скуку и раздражение. Он был высоколобым умником (как же она их ненавидела), из той же шайки, что и Ленин, А. Дж. Кук[107] и грязные рифмоплеты из монпарнасских кафе. В крайнем случае она могла бы простить ему связь с бирманкой, но только не это. На третий день она получила от Флори письмо с нарочным, жалобное и высокопарное; его лагерь располагался неподалеку от Чаутады. Ответом она его не удостоила.

Флори повезло, что он был слишком занят для посторонних мыслей. За время его долгого отсутствия лагерь превратился черт знает во что. Пропали почти тридцать кули, больной слон еле ползал, а груда тиковых бревен, запланированных к отгрузке десятью днями ранее, лежала нетронутой, поскольку мотор вышел из строя. Флори, ничего не понимавший в технике, стал ковыряться в моторе и весь перемазался, так что Ко Сла заметил ему, что белому человеку не пристало «работать за кули». Мотор, однако, завелся, во всяком случае затарахтел. Больной слон, как выяснилось, страдал от ленточных червей. Что же до кули, они разбежались, поскольку их лишили опиума, без которого они не могли находиться в джунглях — они принимали его для профилактики от лихорадки. Это Ю По Кьин, желая усложнить жизнь Флори, подговорил акцизных чиновников нагрянуть с проверкой и изъять опиум. Флори написал доктору Верасвами, прося помощи. Доктор выслал ему партию опиума, добытого нелегальным путем, лекарство для слона и подробные инструкции. Слон был избавлен от ленточного червя длиной двадцать один фут. Флори был завален работой по двенадцать часов в день. По вечерам, если оставалось время, он бродил по джунглям, пока пот не начинал щипать глаза, а колени — кровоточить от колючих кустов. Ночи не приносили ему облегчения. Горечь произошедшего разъедала ему душу, медленно и неотвратимо.

Тем временем прошло несколько дней, а Элизабет так и не удалось увидеть Верралла ближе чем за сотню ярдов. Как же она жалела, что он не появился в клубе в первый день своего прибытия. Мистер Лэкерстин не на шутку рассердился, когда понял, что его зря заставили облачиться в смокинг. Следующим утром миссис Лэкерстин убедила мужа направить неофициальное письмо в дак-бунгало с приглашением Верралла в клуб; ответа, однако, не последовало. Дни проходили за днями, а Верралл не спешил вливаться в местное общество. Он оставлял без внимания и официальные обращения, не утруждая себя даже показаться в конторе Макгрегора. Дак-бунгало располагалось на другом конце городка, у самой станции, и Верралл устроился там со всеми удобствами. Известным правилом не занимать дак-бунгало дольше нескольких дней Верралл также пренебрегал. Европейцы видели его только по утрам и вечерам, когда он появлялся на майдане. На второй день после его прибытия на майдан явились пятьдесят солдат с косами и расчистили значительную область, после чего Верралл стал скакать взад-вперед с клюшкой для поло, отрабатывая удары. Он в упор не замечал никого из европейцев, встречавшихся ему на дороге. Вестфилд и Эллис были вне себя, и даже Макгрегор сказал, что поведение Верралла «нелюбезно». Они все были готовы припасть к ногам Достопочтенного лейтенанта, прояви он хоть малейшую учтивость; в данных же обстоятельствах всех, кроме двух женщин, он сразу настроил против себя. Так всегда бывает с титулованными особами: их либо обожают, либо ненавидят. Если они великодушны, это «очаровательная простота», если же надменны, это «отвратительный снобизм»; полутонов здесь быть не может.

Верралл был младшим сыном пэра и вовсе не богат, но умудрялся платить по счетам лишь в тех случаях, когда ему угрожали судом, тем самым экономя средства на два предмета, всерьез его занимавшие: одежду и лошадей. Он прибыл в Индию в составе кавалерийского полка Британии и перешел в армию Индии, поскольку это стоило меньших расходов и давало ему большую свободу для игры в поло. После двух лет он набрал столько долгов, что поступил в военную полицию Бирмы, где можно было неплохо нагреть руки, однако Бирму он невзлюбил — негодная страна для всадника — и уже подал прошение на возвращение в свой полк. Он относился к тому типу солдат, которые могут получить перевод, когда захотят. А пока он коротал месяц в Чаутаде и не собирался опускаться до сахибов местного разлива. Он имел представление о европейцах на таких маленьких бирманских станциях — сплошь непромытая, подхалимская, безлошадная шушера. Он таких презирал.

Впрочем, они были далеко не единственными, кого он презирал. Чтобы дать подробный перечень всех объектов презрения Верралла, потребовалось бы немало времени. Он презирал все гражданское население Индии, исключая нескольких знаменитых игроков поло. Презирал также армию в полном составе, исключая кавалерию. Презирал все индийские полки, как пехотные, так и кавалерийские. Правда, он сам в настоящее время был приписан к такому полку, но только из соображений личной выгоды. Индийцы не вызывали у него ни малейшего интереса, и урду он почти не знал, не считая ругательств, а все глаголы употреблял в третьем лице единственного числа. Свою военную полицию он жаловал не больше кули. «Господи, что за богомерзкая скотина!» — частенько бормотал он, проходя вдоль строя с инспекцией в сопровождении старого субадара[108], несшего чуть позади его палаш. Один раз Верралл даже попал в переплет за свое откровенное мнение о туземных солдатах. Это случилось во время смотра, когда Верралл вместе с другими офицерами стоял позади генерала. Мимо проходил церемониальным маршем индийский пехотный полк.

— Стрелки е-е, — сказал кто-то.

— Ты только погляди, — сказал Верралл своим хамоватым мальчишеским голосом.

Седовласый полковник е-х стрелков оказался рядом. Он покраснел до корней волос и доложил о поведении Верралла генералу. Верраллу был объявлен выговор, но генерал, сам офицер британской армии, этим и ограничился. Каким-то образом Верраллу всегда удавалось выходить сухим из воды, как бы он ни нарывался на неприятности. По всей Индии, где бы он ни служил, за ним тянулась вереница оскорбленных людей, невыполненных обязанностей и неоплаченных счетов. Однако же его никогда не настигала заслуженная кара. Он словно был неуязвим, и объяснялось это не только его фамилией. В глазах у него было нечто такое, перед чем пасовали кредиторы, бурра-мемсахибы[109] и даже полковники.

Взгляд его глаз — бледно-голубых и чуть навыкате, но пронзительно-ясных — обескураживал. Ему хватало пяти секунд, чтобы холодно вас оглядеть, взвесить и найти легким. Если же вы оказывались стоящим человеком (то есть офицером кавалерии и игроком в поло), Верралл воспринимал вас в порядке вещей и даже относился с грубоватым уважением; ко всем остальным типам людей его презрение было столь безмерным, что он не мог бы его скрыть даже при желании. Не имело значения, насколько вы богаты, ведь в социальном отношении сам он был не более чем снобом. Разумеется, как и всем отпрыскам знатных фамилий, бедность внушала ему отвращение, и он считал, что бедные бедны потому, что следуют отвратительным привычкам. Но и праздную жизнь он презирал. Тратя огромные суммы, а точнее, беря огромные кредиты на одежду, он вел почти монашескую жизнь. Неуклонно и самоотверженно тренировался, ограничивал себя в выпивке и табаке, спал на раскладушке (в шелковой пижаме) и обливался холодной водой даже в суровые зимы. Единственными богами, которых он признавал, были верховая езда и физкультура. Топот копыт по майдану, уверенное владение своим крепким телом, слитым с седлом, точно кентавр, податливая клюшка поло в руке — это была его религия, дыхание его жизни. Одна мысль о привычках бирманских европейцев — этих желтушных лодырей, жадных до выпивки и женщин, — вызывала у него рвотный рефлекс. Что же касалось всевозможных общественных работ, он пренебрегал ими, считая подхалимажем. Женщин он ни во что не ставил. В его представлении они были кем-то вроде сирен, существовавших с единственной целью — отвлекать мужчин от поло и заманивать на званые вечера и любительский теннис. Впрочем, Верралл не был неуязвим для женских чар. Молодость есть молодость, и женщины нередко кружили ему голову; не раз он поддавался зову плоти. Но довольно скоро преисполнился презрением к подобным слабостям и достаточно пресытился, чтобы проявлять к женщине интерес, если это подразумевало хоть малейшие трудности. За два года, проведенных в Индии, он позволил себе эту слабость не больше десятка раз.

Прошла целая неделя, а Элизабет никак не удавалось познакомиться с Верраллом. Это так изматывало! День за днем, по утрам и вечерам, они с миссис Лэкерстин выходили из дома и проделывали путь до клуба и обратно, всякий раз лицезрея Верралла, гонявшего по майдану мячики, подаваемые сипаями, напрочь игнорируя двух женщин. Так близко и так далеко! А хуже всего было то, что ни тетка, ни племянница не осмеливались прямо высказать свои чаяния. Однажды вечером через траву просвистел мячик поло и покатился через дорогу перед женщинами. Обе они непроизвольно остановились. Но за мячиком прибежал сипай. Верралл видел женщин и не думал к ним приближаться.

Следующим утром миссис Лэкерстин задержалась, выходя из ворот. С некоторых пор она перестала ездить на рикше. У подножия майдана выстроилась военная полиция — пропыленная шеренга солдат со сверкающими штыками. Перед ними стоял Верралл, в гражданской одежде — он редко надевал форму на утренний смотр, не утруждая себя ради какой-то военной полиции. Обе женщины смотрели на что угодно, только не на Верралла, и в то же время старались невзначай скользнуть по нему взглядом.

— В чем грусть-тоска, — сказала миссис Лэкерстин à propos de bottes[110] (впрочем, эта тема всегда была к месту), — в чем грусть-тоска, так это в том, что твой дядя, боюсь, будет просто обязан вскоре вернуться в лагерь.

— В самом деле?

— Боюсь, что так. До чего мне ненавистен лагерь в это время года! Ох уж эти москиты!

— А не мог бы он еще немного задержаться? Может, на неделю?

— Не вижу такой возможности. Он уже почти месяц в штаб-квартире. Если фирма об этом прознает, будет кошмар. И, конечно, нам с тобой придется поехать с ним. Такая досада! Москиты — это ужас!

Поистине, ужас! Уехать прежде, чем Элизабет скажет Верраллу заветные слова: «Добрый день!» Но им определенно придется уехать, если уедет мистер Лэкерстин. Оставлять его одного не годится. Сатана найдет к нему лазейки даже в джунглях. По шеренге сипаев словно пробежала молния — они снимали штыки перед маршем. Пропыленная шеренга отсалютовала и принялась маршировать колонной по четыре. Из рядов полиции вышли ординарцы с пони и клюшками для поло. Миссис Лэкерстин приняла героическое решение.

— Думаю, — сказала она, — мы срежем путь через майдан. Так гораздо короче, чем в обход по дороге.

Так и вправду было короче, ярдов на пятьдесят, но никто не ходил пешком через майдан из-за семян трав, набивавшихся в чулки. Миссис Лэкерстин храбро нырнула в траву и тут же, не пытаясь даже притворяться, что идет в клуб, почесала прямиком к Верраллу, а за ней — Элизабет. Хотя что одна, что другая предпочла бы умереть в мучениях, нежели признать, что на уме у нее было что-то помимо клуба. Верралл увидел их приближение, выругался и повернул к ним пони. Теперь, когда они открыто домогались его, он не мог сделать вид, что не заметил их. Вот же нахальные бабы! Он медленно направился к ним, подгоняя мячик поло легкими ударами, с хмурой миной на лице.

— Доброе утро, мистер Верралл! — воскликнула миссис Лэкерстин сахарным голосом с двадцати ярдов.

— Доброе! — ответил он угрюмо, окинув ее взглядом и записав в типичные для мемсахибов высохшие старые кошелки.

И тут рядом с ней возникла Элизабет. Она позаботилась снять очки и шляпу, которую покачивала на руке. Что ей солнечный удар? Она прекрасно сознавала, как ей была к лицу короткая стрижка. Порыв ветра — о, эти благословенные порывы, налетающие невесть откуда в душные летние дни! — подхватил ее легкое платье и прижал к телу, обрисовав фигуру, стройную и крепкую, как деревце. Ее внезапное появление рядом с пожилой, продубленной южным солнцем женщиной стало для Верралла откровением. Он так взрогнул, что арабка под ним встала на дыбы, но Верралл вовремя натянул поводья. До этого момента он не знал, просто не задумывался, что в Чаутаде есть молодые женщины.

— Моя племянница, — сказала миссис Лэкерстин.

Верралл ничего не сказал, но отбросил клюшку и снял топи. Они с Элизабет не отводили взгляда друг от друга. Яркое солнце не выявляло ни единого изъяна на их пышущих здоровьем лицах. В чулки Элизабет набились семена, коловшие ей голени, но она терпела, и это притом, что без очков Верралл верхом на лошади виделся ей размытым пятном. Но она была счастлива, счастлива! Сердце ее заколотилось, и кровь прилила к щекам, окрасив их розовой акварелью. В уме Верралла вспыхнула мысль: «Персик, боже правый!» Даже угрюмые индийцы, державшие под уздцы пони, во все глаза смотрели на эту пару, не в силах оставаться равнодушными к подобной красоте.

Миссис Лэкерстин нарушила молчание, длившееся с полминуты.

— А знаете, мистер Верралл, — сказала она не без лукавства, — мы считаем, с вашей стороны весьма нехорошо так долго гнушаться нашим скромным обществом. Тогда как мы просто жаждем увидеть в клубе новое лицо.

Он ответил, не сводя взгляда с Элизабет, но перемена в его голосе была разительна.

— Я собирался выбраться на несколько дней. Был так ужасно занят — расквартировывал подчиненных и всякое такое. Прошу прощения, — добавил он (не в его правилах было извиняться, но он решил, что эта девочка — исключительная штучка). — Прошу прощения, что не ответил на ваше письмо.

— О, ну что вы! Мы вполне понимаем. Но мы все же надеемся увидеть вас в клубе сегодня вечером! Потому что, знаете, — заключила она еще более лукаво, — если вы продолжите нас разочаровывать, мы станем думать, что вы весьма невежливый молодой человек!

— Прошу прощения, — повторил он. — Я буду сегодня вечером.

На этом разговор был исчерпан, и обе женщины направились в клуб. Но пробыли там не более пяти минут. Семена, набившиеся в чулки, причиняли им такие мучения, что им пришлось ретироваться домой и переодеться.

Верралл сдержал слово и явился тем вечером в клуб. Он прибыл чуть раньше остальных, и не прошло пяти минут, как он показал, чего стоит. Когда пришел Эллис, из карточной выскользнул старый буфетчик и подступил к нему. Он был сам не свой, по лицу катились слезы.

— Сэр! Сэр!

— Какого еще черта тебе нужно?! — сказал Эллис.

— Сэр! Сэр! Новый хозяин бить меня, сэр!

— Чего?

— Бить меня, сэр! — На слове «бить» он взвыл: — Би-и-ть!

— Бить тебя? Тебе на пользу. Кто тебя побил?

— Новый хозяин, сэр. Сахиб из военной полиции. Бить меня ногой, сэр — сюда!

Он потер себя пониже поясницы.

— Черт! — сказал Эллис.

Он вошел в салон. Верралл сидел, раскрыв «Просторы», из-за которых выглядывали только его ноги в вечерних брюках и пара лакированных темно-коричневых туфель. Он не шевельнулся, услышав, как кто-то вошел в комнату. Эллис замешкался.

— Это… Вы… как вас там… Верралл!

— Чего?

— Вы пнули нашего буфетчика?

Из-за края «Просторов» показался хмурый голубой глаз Верралла, точно глазок краба из-за камня.

— Чего? — повторил он грубо.

— Я сказал, вы пнули нашего, млять, буфетчика?

— Да.

— И какого черта вы это сделали?

— Паршивец вздумал мне дерзить. Я велел ему принести виски с содовой, а он принес теплое. Я ему сказал добавить льда, а он отказался — стал нести какую-то ахинею о том, что бережет последние кусочки. Тогда я дал ему под зад. Будет знать.

Эллис побагровел. Он был в бешенстве. Буфетчик являлся собственностью клуба, которую не годилось пинать посторонним. Но что особенно взбесило Эллиса, так это мысль о том, что Верралл мог заподозрить его в сочувствии к буфетчику — по существу, в неодобрении пинков как таковых.

— Будет знать? Смею сказать, еще как, млять. Но при чем здесь это, черт возьми? Кто вы такой, чтобы пинать наших слуг?

— Божечки, дружище. Он напрашивался на пинок. У вас здесь слуги совсем распустились.

— Вы чертов умник, нахал зеленый, какое ваше дело, если он напрашивался? Вы даже не член этого клуба. Это наша забота — пинать слуг, а не ваша.

Верралл опустил «Просторы» и взглянул на Эллиса обоими глазами. Он никогда не терял самообладания перед европейцем; у него на это не было причин. И его голос остался таким же хамоватым.

— Дружище, всякому, кто мне дерзит, я даю под зад. Хотите, могу дать и вам?

Весь запал Эллиса испарился. Он не испугался, он не боялся никого и ничего, но взгляда Верралла вынести не смог. Этот взгляд вызывал чувство, словно на вас низвергается Ниагара! На губах у Эллиса застыли проклятия. Сдерживая дрожь в голосе, он произнес ворчливо, едва ли не жалобно:

— Но, черт возьми, он был совершенно прав, что не дал вам последний кусочек льда. Думаете, мы для вас одного лед покупаем? В этой глуши мы получаем его только дважды в неделю.

— Тогда у вас чертовски паршивое довольство, — сказал Верралл и снова закрылся «Просторами», очевидно довольный собой.

Эллис не знал, что делать. Спокойствие, с каким Верралл вернулся к газете, совершенно неподдельно забыв о его присутствии, бесило Эллиса. Разве не должен он дать хорошего пинка этому молодому грубияну, чтобы знал на будущее?

Тем не менее он этого так и не сделал. Верралл заслужил немало пинков в своей жизни, но ни одного не получил и, надо думать, не получит до самой смерти. Эллис беспомощно ретировался в карточную, чтобы сорвать злобу на буфетчике, оставив салон в распоряжении Верралла.

Когда Макгрегор вошел в ворота клуба, до него донеслись звуки музыки. Сквозь вьюнок, покрывавший теннисную сетку, просвечивали желтые всполохи фонарей. Тем вечером мистер Макгрегор пребывал в приподнятом настроении. Он предвкушал хороший, долгий разговор с мисс Лэкерстин — такой исключительно умной девушкой! — и заготовил интереснейшую байку для нее (между прочим, уже включенную в одну его статейку для «Блэквуда») о вспышке бандитизма, случившейся в Сикайне в 1913 году. Он знал, что ей это доставит удовольствие. Обойдя теннисную сетку, он увидел, как во дворе, в свете ущербной луны и фонарей, развешанных среди деревьев, танцевали Верралл и Элизабет. Чокры вынесли стулья и столик для граммофона, и все европейцы были здесь. Мистер Макгрегор задержался в углу двора, и Верралл с Элизабет проскользили по окружности мимо него, на расстоянии не более ярда. Они танцевали почти вплотную друг к другу, покачиваясь в унисон. Никто из них не обратил внимания на Макгрегора.

Мистер Макгрегор обошел двор. Безотрадное чувство овладело им. Плакала его беседа с мисс Лэкерстин! Ему стоило труда изображать привычное добродушие, приближаясь к остальным.

— Вечер Терпсихоры![111] — заметил он с невольной печалью в голосе.

Никто не поддержал его остроты. Все смотрели на танцоров, кружившихся по теннисному корту. Элизабет с Верраллом, никого не замечая, скользили круг за кругом, круг за кругом по гладким бетонным плитам. Верралл танцевал не хуже, чем держался в седле, то есть превосходно. Граммофон играл песенку «Покажи мне дорогу до дому», которая в те дни захватывала мир, словно эпидемия, и добралась даже до Бирмы:

Покажи мне дорогу до дому,

На ногах я держусь едва;

Приложилась к бокалу-другому,

И кружится моя голова!

Эта пошлейшая, тупейшая галиматья разносилась под темными кронами и смешивалась с ароматами цветов, повторяясь снова и снова, благодаря тому, что миссис Лэкерстин раз за разом возвращала иглу граммофона на исходную позицию. Ярко-желтая луна, поднявшись высоко в небо, показалась из-за темных облаков на горизонте, словно желтушная женщина, приподнявшаяся на постели. Верралл и Элизабет все танцевали и танцевали, неутомимые, кружась в сумерках бледным сладострастным силуэтом. Слаженность их движений была до того безупречна, что они напоминали грациозное животное. Мистер Макгрегор, Эллис, Вестфилд и мистер Лэкерстин стояли и смотрели на них, убрав руки в карманы, не находя слов. Москиты кусали их лодыжки. Кто-то велел подать выпивку, но виски показалось им помоями. Внутренности четверых пожилых мужчин скрутила жгучая зависть.

Верралл не пригласил на танец миссис Лэкерстин, а когда они с Элизабет наконец присели, он не обратил ни малейшего внимания на европейцев. Он просто-напросто продолжал пользоваться вниманием девушки еще полчаса, а затем, коротко пожелав Лэкерстинам доброй ночи и не сказав ни слова остальным, покинул клуб. После долгого танца с Верраллом Элизабет чувствовала себя как во сне. Верралл пригласил ее покататься с ним верхом! Он собирался дать ей одного из своих пони! Эллис, возмущенный ее поведением, чуть не плевался от злости, но она совершенно этого не замечала. Лэкерстины вернулись домой поздно, однако Элизабет с теткой было не до сна. Они лихорадочно трудились до полуночи, укорачивая пару джодпуров[112] миссис Лэкерстин и расставляя икры под ноги Элизабет.

— Надеюсь, дорогая, ты умеешь ездить верхом? — сказала миссис Лэкерстин.

— О, конечно! Я столько раз это делала дома.

Она каталась верхом не больше десятка раз, в шестнадцать лет. Но это не имело значения, она как-нибудь справится! Она бы и тигра оседлала, только бы Верралл был рядом.

Когда джодпуры были наконец перешиты и Элизабет примерила их, миссис Лэкерстин издала вздох восхищения. Элизабет в джодпурах смотрелась шикарно, просто шикарно! Подумать только, что всего через день-другой им придется отбыть в лагерь на несколько недель, а то и месяцев, оставив Чаутаду и этого ЗАВИДНЕЙШЕГО молодого человека! Какая досада! Когда они собрались идти наверх, миссис Лэкерстин остановилась перед дверью. Она решилась на великую и ужасную жертву. Взяв Элизабет за плечи, она поцеловала ее с таким жаром, какого та совсем не ожидала от нее.

— Дорогая моя, будет так некстати, если ты сейчас уедешь из Чаутады!

— Согласна с вами.

— Тогда вот что, дорогая. Мы не поедем в эти поганые джунгли! Твой дядя поедет один. А мы с тобой останемся в Чаутаде.

19

Жара становилась все нестерпимей. Апрель почти миновал, но на дождь не стоило рассчитывать еще недели три, а то и пять. Даже прекрасные скоротечные рассветы портило предчувствие долгих, слепящих часов, когда разболится голова, а лучи будут бить по глазам из каждой щели, склеивая веки и клоня в беспокойный сон. Всем без исключения — и азиатам, и европейцам — приходилось бороться со сном в течение дня; тогда как по ночам, лежа в мокрой от пота постели и слыша собачий вой, никто не мог спать. Москиты в клубе до того всех заели, что европейцы жгли несметное количество ароматических палочек, а женщины сидели, обернув ноги наволочками. Впрочем, Верраллу с Элизабет жара была нипочем. Их выручала не только молодость и отменное здоровье; Верралл был убежденным стоиком, а Элизабет — счастлива, как никогда.

Клуб в те дни гудел от перебранок и потасовок. Верралл всех выводил из себя. Он завел обычай приходить по вечерам на час-другой, в упор не замечая остальных и отказываясь от спиртного, а на любые попытки втянуть его в разговор отвечал хмуро и односложно. Он садился в кресло под опахалом, куда раньше не смел сесть никто, кроме миссис Лэкерстин, и читал газеты по своему вкусу, пока не появлялась Элизабет, после чего он танцевал с ней и разговаривал еще пару часов, а затем отчаливал, не сказав ни слова остальным. Мистер Лэкерстин тем временем был предоставлен в лагере сам себе и, по слухам, дошедшим до Чаутады, скрашивал одиночество в компании бирманок.

Почти каждый вечер Элизабет с Верраллом катались верхом. По утрам Верралл, проведя смотр, практиковался в поло, но вечера он решил, так уж и быть, посвятить Элизабет. В седле она держалась так же непринужденно, как и стреляла; у нее даже хватило духу сказать Верраллу, что дома она «охотилась весьма часто». Он сразу понял, что она лжет, но решил, что наездница она и вправду неплохая.

Обычно они выбирались по красной дороге в джунгли, переходили вброд ручей у большого пинкадо, покрытого орхидеями, и пускали пони в галоп по узкой и пыльной проселочной дороге. В джунглях было ужасно душно, а где-то вдалеке слышались раскаты грома, не сулившие дождя. Вокруг пони сновали маленькие ласточки, ловя мух, поднимавшихся из-под копыт. Элизабет была на гнедом пони, Верралл — на белом. На обратном пути они вели вспотевших пони в поводу, так близко друг к другу, что их колени порой соприкасались, и говорили. Верралл, когда хотел (а с Элизабет он хотел), умел оставить свою заносчивость и говорить вполне любезно.

До чего же приятно было скакать бок о бок верхом! Скакать верхом и говорить о лошадях: о конной полиции и скачках, о поло и охоте на кабана с копьем! Даже если бы у Элизабет не было других поводов любить Верралла, она бы полюбила его уже за то, что он приобщил ее к миру лошадей. При каждой встрече она вынуждала его говорить о лошадях, как вынуждала Флори говорить об охоте. Однако Верралл был не мастер вести разговоры. Максимум, на что он был способен, это выдать несколько отрывистых, грубоватых предложений о поло и охоте на кабана и перечислить индийские станции и названия полков. Тем не менее то немногое, что он говорил, вызывало у Элизабет такой душевный подъем, какого никогда не вызывали разговоры с Флори. Один вид Верралла в седле был красноречивей любых слов. Он воплощал в себе всадника и солдата. В его загорелом лице и крепкой, стройной фигуре Элизабет виделась вся романтика, все блестящее щегольство кавалериста. Ей виделся северо-западный фронтир и кавалерийский клуб, виделись площадки поло и выметенные дворы казарм, и эскадроны смуглых всадников, скачущих галопом, с длинными копьями наготове и полощущимися концами тюрбанов; ей слышались горны и стрекот шпор, и полковые оркестры, играющие перед столовой, пока офицеры сидят за ужином в своей строгой, величественной форме. Какое великолепие внушал ей этот мир кавалерии, какое великолепие! И это был ее мир, она сама была частью его, плоть от плоти этого мира. Все те дни она жила лошадьми — они занимали все ее мысли и мечты, почти наравне с Верраллом. Пришло время, когда она не только стала рассказывать небылицы о том, как «охотилась весьма часто», но и сама была готова в них поверить.

Во всех отношениях Элизабет прекрасно ладила с Верраллом. Он никогда не утомлял ее и не раздражал, в отличие от Флори. (Надо заметить, что она успела почти забыть Флори, а когда вспоминала о нем, первое, что приходило ей на ум, было его родимое пятно.) Их с Верраллом сплачивало и то, что он даже больше, чем она, презирал всякую «высоколобость». Как-то раз он ей сказал, что не читал ни единой книги с восемнадцати лет, он просто-напросто «терпеть не мог» книг; «не считая, конечно, спортивных фельетонов и всякого такого». Вечером после третьей или четвертой совместной прогулки верхом они стояли, прощаясь, у ворот Лэкерстинов. Верралл успешно отклонял все приглашения миссис Лэкерстин на совместные трапезы; его нога еще не ступала в дом Лэкерстинов, и он не имел такого намерения. Когда конюх взял у Элизабет пони, Верралл сказал:

— Вот что я скажу. Когда поедем в другой раз, вы сядете на Белинду. А я — на каштанового. Думаю, вы достаточно хорошая всадница, чтобы справиться с Белиндой и не порвать ей удилами рот.

Белинда была арабкой. Верралл владел ей два года и за все это время никому еще не давал оседлать ее, даже конюху. Позволить такое кому-либо было в его представлении величайшей милостью. Элизабет хватило чуткости оценить великодушие Верралла, и она прониклась к нему благодарностью.

На следующий вечер, когда они верхом возвращались с прогулки бок о бок, Верралл обхватил одной рукой Элизабет за плечи, оторвал ее от седла — сил ему было не занимать — и прижал к себе. Выпустив уздечку, он приподнял свободной рукой лицо Элизабет; их губы встретились. После поцелуя он спустил ее на землю и сам соскользнул рядом. Они стояли, обнявшись, прижавшись друг к другу в пропотевших рубашках, и Верралл знал, что Элизабет вся в его власти.

Примерно в это же время Флори, находившийся в лагере, в двадцати милях от Чаутады, решил вернуться. Он стоял у края джунглей, на берегу пересохшего ручья, где бродил, чтобы вымотать себя, и смотрел на каких-то мелких, неведомых вьюрков, выклевывавших семена из высоких колосьев. Петушки были хромово-желтыми, а курочки походили на воробок. Не имея сил нагнуть колосья, они подлетали к ним, садились на них и склоняли к земле своим весом. Флори смотрел на птиц безразлично и почти ненавидел их за свое безразличие. С досады он распугал их, метнув в них свой дах. Если бы только Элизабет была здесь, если бы только! Все кругом — птицы, деревья, цветы, решительно все — было мертво и бессмысленно без нее. С каждым днем в нем все крепло чувство, что он потерял ее, пока оно не стало отравлять все его существование.

Он слегка углубился в джунгли, хлеща вьюнки дахом. Руки и ноги у него налились тяжестью. Он заметил дикую ваниль, стелившуюся по кусту, и склонился понюхать ее изящные, ароматные стручки. Этот аромат вселил в него чувство оцепенения и смертельной апатии. Один, один, словно остров в море жизни! Его захлестнула такая боль, что он со всей силы ударил кулаком по дереву, разбив две костяшки. Он понял, что должен вернуться в Чаутаду. Это была блажь, ведь не прошло и двух недель после их с Элизабет размолвки, а единственное, на что он мог надеяться, это что со временем она сменит гнев на милость. И все же он решил вернуться. Он не мог больше оставаться в этом глухом месте, один на один со своими мыслями среди бесконечной, бездушной растительности.

Его посетила счастливая мысль. Он ведь может отнести Элизабет шкуру леопарда, которую выделали для нее в тюрьме. Это станет предлогом для встречи, а когда человек приходит с подарком, его обычно выслушивают. На этот раз он не позволит ей осадить себя, ничего не сказав. Он объяснится, оправдается, докажет ей, что она была к нему несправедлива. Нехорошо, чтобы она его корила из-за Ма Хла Мэй, которую он выставил за дверь ради Элизабет. Неужели она его не простит, когда узнает всю эту историю? И на этот раз ей придется выслушать его; он об этом позаботится, пусть даже ему придется держать ее за руки.

Он вышел в путь тем же вечером. До Чаутады было двадцать миль по ухабистым проселочным дорогам, но Флори решил быть на месте к утру, мотивировав это тем, что ночью передвигаться прохладней. Слуги едва не взбунтовались, услышав, что им предстоит ночной марш-бросок, а в последний момент у старого Сэмми случился почти неподдельный припадок, и его пришлось привести в чувство глотком джина. Ночь была безлунной. Отряд шел с фонарями, в свете которых глаза Фло сверкали изумрудами, а глаза волов — словно лунные камни. Когда поднялось солнце, слуги захотели сделать привал, чтобы разжечь костер и приготовить завтрак, но Флори об этом и думать не хотел — ему не терпелось попасть в Чаутаду. Усталости он не чувствовал. Мысль о шкуре леопарда внушала ему сумасбродные надежды. Преодолев мерцавшую реку в сампане, он направился прямиком домой к доктору Верасвами и был у него к десяти часам.

Доктор пригласил его позавтракать и, спровадив куда-то домашних женщин, отвел в свою ванную сполоснуться и побриться. За завтраком доктор был очень оживлен и вовсю клеймил «крокодила»; судя по всему, мнимый мятеж мог разразиться со дня на день. Только после завтрака Флори удалось спросить про шкуру леопарда.

— Да, кстати, доктор. Что там с той шкурой, что я принес в тюрьму на выделку? Уже готова?

— Э-э, — сказал доктор в легком замешательстве и почесал нос.

Он вошел в дом — завтракали они на веранде, поскольку жена доктора резко возражала против того, чтобы пускать Флори за порог, — и вскоре вернулся со свернутой шкурой.

— Тут такое дело, — начал он, разворачивая шкуру.

— О доктор!

Шкура была совершенно испорчена. Она стала жесткой, как картон, кожа потрескалась, а мех выцвел и местами даже облез. Кроме того, она жутко воняла. Вместо того чтобы стать предметом интерьера, шкура превратилась в барахло.

— О доктор! Как же ее угробили! Что за чертовщина приключилась?

— Мне так жаль, друг мой! Я собирался исфиниться. Ничего лучше сделать было нелься. В тюрьме никого не осталось, кто бы умел выделывать шкуры.

— Но, черт возьми, тот заключенный выделывал их просто прекрасно!

— Ах, да. Но он не с нами вот уже три недели, увы.

— Не с вами? Я думал, он отбывает семь лет.

— Что? Вы расфе не слышали, друг мой? Я думал, вы снали, кто у нас выделывал шкуры. Это был Нга Шуэ О.

— Нга Шуэ О?

— Тот бандит, что сбежал при содействии Ю По Кьина.

— О черт!

Эта неудача ужасно расстроила Флори. Тем не менее после полудня он принял ванну и часам к четырем направился в чистой рубашке к Лэкерстинам. Время для визита было очень раннее, но он хотел наверняка застать Элизабет до того, как она уйдет в клуб. Миссис Лэкерстин, которая спала и никого не ожидала, встретила Флори нерадиво и даже не предложила присесть.

— Боюсь, Элизабет еще не спускалась. Она одевается на верховую прогулку. Не лучше ли вам будет оставить записку?

— Я бы хотел увидеть ее, если не возражаете. Я принес ей шкуру того леопарда, что мы застрелили вдвоем.

Миссис Лэкерстин оставила его стоять в гостиной, чувствуя себя, как бывает в таких ситуациях, неуклюжим и неуместно долговязым. Но она привела Элизабет, успев прошептать ей на ухо:

— Избавься от этого жуткого типа как можно скорей, дорогая. Не выношу, чтобы он торчал в доме в такое время дня.

Когда Элизабет вошла в комнату, сердце у Флори так заколотилось, что перед глазами поплыло красноватое марево. Элизабет была в шелковой рубашке и джодпурах, кожа ее была тронута загаром. Она была даже прекрасней, чем Флори помнил. Он оробел и понял, что пропал; вмиг с него слетела вся напускная бравада. Вместо того чтобы приблизиться к Элизабет, он попятился. И задел журнальный столик, повалив вазу с циниями, которая шумно покатилась по полу.

— Простите ради бога! — воскликнул он в ужасе.

— Ой, ну что вы! Пожалуйста, не переживайте!

Она помогла ему поставить столик на место, щебеча при этом так заливисто, словно ничего не случилось:

— Вас так ДОЛГО не было, мистер Флори! Вы прямо чужестранец! Нам вас так не хватало в клубе. И т. д. и т. п.

Она интонировала каждое второе слово, придавая речи мертвящую, глянцевую любезность, к какой женщина прибегает, когда вымучивает из себя нравственный долг. Флори был в ужасе. Он даже не смел взглянуть ей в лицо. Она взяла портсигар и предложила ему сигарету, но он не взял. У него слишком дрожали руки.

— Я принес вам ту шкуру, — сказал он вяло.

Он развернул ее на столике, который они только что поставили. Шкура выглядела такой убогой, такой никчемной, что Флори пожалел, что принес ее. Элизабет приблизилась к нему, чтобы рассмотреть шкуру, так что ее персиковая щека оказалась на расстоянии фута от него, и он ощутил тепло ее тела. Но его одолел такой страх перед ней, что он поспешно отступил. В ту же секунду отступила и Элизабет, почуяв дурной запах шкуры и скривившись от отвращения. Флори был готов провалиться со стыда. Словно бы это воняла не шкура, а он сам.

— Спасибо вам огромное, мистер Флори! — она отдалилась еще на шаг от шкуры. — Такая прелестная большая шкура, не так ли?

— Была прелестной, но, боюсь, ее испортили.

— Ну, что вы! Я рада такому трофею! Вы долго пробудете в Чаутаде? Должно быть, в лагере сейчас ужасно жарко?

— Да, очень жарко.

Три минуты они проговорили о погоде. Флори был беспомощен. Все, что он пообещал себе сказать, все его доводы и возражения застряли у него в горле.

«Дурак, дурак, — думал он, — что ты несешь? Ты ради этого проделал двадцать миль? Ну же, скажи то, зачем пришел! Заключи ее в объятия; заставь ее выслушать себя, дай ей пинка, залепи пощечину — что угодно, только бы она перестала душить тебя этой чушью!»

Но это было безнадежно, безнадежно. Он не мог заставить себя сказать ни единого слова, кроме пустых банальностей. Как мог он высказывать какие-то возражения или доводы, когда Элизабет в зародыше душила их своим беззаботным щебетом, низводившим любое слово до клубной болтовни? Где она этому научилась, этой кошмарной светской любезности? Несомненно, в какой-нибудь новомодной женской школе. Лохматая падаль на столике с каждой секундой казалась ему все отвратительней. Он стоял, почти потеряв голос, чурбан чурбаном с желтушным и осунувшимся после бессонной ночи лицом, а его пятно было точно след от грязи.

Довольно скоро Элизабет его выпроводила:

— А теперь, мистер Флори, если не возражаете, мне в самом деле пора…

Он не столько сказал, как промямлил:

— Вы как-нибудь еще пойдете со мной? Прогуляться, пострелять… что-нибудь?

— У меня теперь так мало времени! Все мои вечера, похоже, заняты. Этим вечером я собираюсь кататься верхом. С мистером Верраллом, — добавила она.

Вероятно, ей захотелось ранить его. Ведь он ничего не знал о них с Верраллом. Он не сумел скрыть страха и ревности, когда спросил безжизненным голосом:

— Вы много катаетесь с Верраллом?

— Чуть не каждый вечер. Он такой прекрасный всадник! И у него такие чудесные поло-пони!

— Эх. У меня-то, конечно, нет пони.

Это были первые его слова, в которых имелась хотя бы тень смысла, и они задели Элизабет. Однако она ответила ему с той же веселой легкостью, как и раньше, а затем проводила его до двери. В гостиную вернулась миссис Лэкерстин, втянула носом воздух и тут же велела слугам вынести вонючую шкуру из дома и сжечь.

Флори топтался у своих ворот, делая вид, что кормит голубей. Он не мог отказать себе в пытке смотреть, как Элизабет поедет кататься с Верраллом. Как вульгарно, как жестоко она обошлась с ним! Ужасно, когда у людей не хватает порядочности даже выяснить отношения. Вскоре к дому Лэкерстинов подъехал на белом пони Верралл, а за ним — конюх на каштановом, и через некоторое время Верралл показался с Элизабет — он на каштановом пони, она на белом, — и они вдвоем поскакали вверх по склону. Они болтали и смеялись, ее плечо в шелковой рубашке почти касалось его. Ни он, ни она не взглянули в сторону Флори.

Когда они исчезли в джунглях, Флори стал слоняться по саду. Жара начинала спадать. Мали сидел на корточках, выкапывая английские цветы, засохшие от солнца, и высаживая бальзам, петушьи гребешки и новые цинии. Час спустя в ворота Флори вошел невеселый темнокожий индиец в набедренной повязке и лососево-розовом тюрбане, с корзиной на голове. Поставив корзину на землю, он поклонился Флори.

— Ты кто?

— Книг-валла[113], сахиб.

Книг-валлы были бродячими книжными менялами, которые ходили от станции к станции по всей Верхней Бирме. У них можно было выменять любую книгу, доплатив за каждую четыре анны. Однако брали они не всякую книгу. Книг-валла, пожаловавший к Флори, хоть и не умел читать, был научен печальным опытом не брать Библию.

— Нет, сахиб, — сказал он жалобно, покрутив с сомнением «книгу книг» в темных тощих руках, — нет. Эта книга… эту книгу с черной обложкой и золотыми буквами, я ее не возьму. Не знаю, в чем дело, но ее мне дают все сахибы, а сами не берут. Что может быть такого в этой черной книге? Что-то дурное, это точно.

— Показывай свою макулатуру, — сказал Флори.

Он стал рыться в книгах в поисках хорошего триллера — Эдгара Уоллеса, Агаты Кристи или чего-то подобного; чего угодно, лишь бы отвлечься и усмирить свое беспокойное сердце. Пока он был занят этим, мали с книг-валлой стали голосить о чем-то, показывая в сторону джунглей.

— Декко![114] — сказал мали своим заплетавшимся языком.

Из джунглей вышли два пони. Без седоков. Они затрусили вниз по склону с потешно-виноватым видом домашней скотины, убежавшей от хозяина; под брюхом у них болтались стремена.

Флори застыл, бессознательно прижав к груди книжку. Верралл и Элизабет спешились. И это не было случайностью — даже самое смелое вображение не допускало мысли, что Верралл свалился с пони.

Они спешились, а пони убежали. Спешились зачем? Ох, что за глупый вопрос! Двух мнений здесь быть не могло; он все понял. Он так и видел все это, во всех нестерпимо непотребных подробностях, словно его посетила галлюцинация. Бросив книжку оземь, он направился в дом, огорчив книг-валлу. Слуги слышали, как он мерит шагами комнату, а вскоре он велел принести бутылку виски. Он глотнул из горлышка, но ему не полегчало. Тогда он наполнил высокий бокал на две трети, добавил немного воды и выпил в один присест. Не успело тошнотворное пойло дойти до желудка, как он налил и выпил второй бокал. Как-то раз, несколько лет назад, он делал так в лагере, мучаясь зубной болью, когда ближайший зубной находился за три сотни миль. В семь часов, как обычно, заглянул Ко Сла, сказать, что ванна готова. Флори растянулся в шезлонге, сняв куртку и расстегнув воротник рубашки.

— Ваша ванна, такин, — сказал Ко Сла.

Флори не ответил, и Ко Сла тронул его за руку, думая, что тот спит. Но Флори был мертвецки пьян. По полу покатилась пустая бутылка, оставляя за собой капли виски. Ко Сла позвал Ба Пе и взял с пола бутылку, цокая языком.

— Только глянь на это! Выпил почти полную!

— Как, опять? Я думал, он завязал.

— Наверно, дело в той проклятой бабе. Теперь нам надо аккуратно отнести его. Ты бери за ноги, а я — за голову. Вот так. Поднимай!

Они перенесли Флори в другую комнату и осторожно положили на кровать.

— Он действительно женится на этой ингалейкме? — сказал Ба Пе.

— Кто его знает. Сейчас она гуляет с молодым офицером полиции, так мне сказали. Нам их нравов не понять. Но кажется, я знаю, чего ему захочется ночью, — добавил он, снимая с Флори подтяжки.

Ко Сла владел искусством, необходимым для слуги холостяка, раздеть хозяина, не разбудив. Остальные слуги скорее обрадовались, чем огорчились, увидев, что хозяин вернулся к холостяцким привычкам.

Флори проснулся около полуночи, голый и весь в поту. В голове у него словно пульсировал металлический многогранник с острыми углами. Сквозь москитную сетку Флори увидел, что у кровати сидит молодая негритянка и обмахивает его плетеным веером. У нее было приятное лицо, золотисто-бронзовое в свете свечей. Она объяснила, что работает проституткой, и Ко Сла привел ее под свою ответственность, дав десять рупий. Голова у Флори раскалывалась.

— Бога ради, принеси что-нибудь выпить, — промямлил он.

Она принесла ему содовую, которую Ко Сла заранее охладил, смочила полотенце и обернула ему голову. Негритянка была толстой и доброй. Звали ее Ма Сейн Галэй, и помимо проституции она зарабатывала продажей корзин на базаре, рядом с лавкой Ли Йейка. Головная боль чуть утихла, и Флори попросил сигарету. Подав ему сигарету, Ма Сейн Галэй простодушно сказала:

— Мне раздеться, такин?

«Почему бы нет?» — подумал Флори вяло и подвинулся на кровати.

Но знакомый запах чеснока и кокосового масла отозвался в нем такой болью, что он заплакал, уткнувшись головой в толстое плечо Ма Сейн Галэй. Он не плакал с пятнадцати лет.

20

Следующим утром в Чаутаде поднялся переполох, так как давно ожидаемый мятеж наконец разразился. Флори услышал об этом лишь общие сведения. Едва встав на ноги после похмелья, он вернулся в лагерь, и только по прошествии нескольких дней, когда он прочитал длинное негодующее письмо от доктора Верасвами, ему стала известна подлинная история мятежа.

Эпистолярная манера доктора отличалась своеобразием. Синтаксис его был прихотлив, к заглавным буквам он прибегал не реже богослова семнадцатого века, а в использовании курсива мог соперничать с королевой Викторией. Он исписал восемь страниц своим убористым, но размашистым почерком.

ДОРОГОЙ МОЙ ДРУГ, — С великим сожалением вы услышите, что уловки крокодила дозрели. Мятеж — так называемый мятеж — весь вышел и кончен. И это было, увы! более Кровавое дело, чем я надеялся в отношении данного случая.

Все вышло, как я вам и предсказывал. В день, когда вы вернулись в Чаутаду, шпионы Ю По Кьина известили его, что бедные несчастные люди, которых он Обольстил, собираются в джунглях под Тонгуа. Той же ночью он тайно выехал с У Лугале, Инспектором Полиции, таким же большим Жуликом, как и он, если такое возможно, и двенадцатью констеблями. Они делают стремительный налет на Тонгуа и удивляют мятежников, которых всего Семеро!! в жалкой хижине в джунглях. Также мистер Максвелл, услышав слухи о мятеже, подтянулся из своего лагеря, взяв с собой Винтовку, и успел присоединиться к Ю По Кьину и полиции в их нападении на хижину. Следующим утром клерк Ба Сейн, шестерка и грязный наемник Ю По Кьина, получил приказы раздуть шум о мятеже до полной Сенсации, что было сделано, и мистер Макгрегор, мистер Вестфилд и лейтенант Верралл все бросились в Тонгву с полусотней сипаев, вооруженных винтовками, не считая Гражданской Полиции. Но они прибывают и видят, что все кончено, а Ю По Кьин сидел под большим тиковым деревом посреди деревни и держал нос кверху и поучал деревенских, тогда как они все кланялись очень напуганные и касались земли лбами и клялись в вечной верности Правительству, и мятеж уже на исходе. Так называемый вейкса, который всего лишь цирковой фокусник и холоп Ю По Кьина, исчез в неизвестном направлении, но шестерых мятежников Поймали. Вот такой исход.

Также я должен вам сообщить, что была одна весьма прискорбная Смерть. Мистер Максвелл был, я думаю, слишком встревожен, чтобы применить свою Винтовку, и когда один из мятежников хочет убежать, он выстрелил и застрелил его в брюшную полость, отчего тот умер. Думаю, деревенские питают несколько плохое отношение к мистеру Максвеллу из-за этого. Но с точки зрения правовой все в порядке для мистера Максвелла, потому что эти люди несомненно плели заговор против Правительства.

Ах, но, Друг мой, я полагаю, вы понимаете, как катастрофично все это может быть для меня! Вы, я думаю, осознаете, каково воздействие этого на Соперничество между Ю По Кьином и мной, и какую огромную фору это должно дать ему. Это триумф крокодила. Ю По Кьин теперь Герой округа. Он ЛЮБИМЕЦ европейцев. Мне сказали, что даже мистер Эллис похвалил его поведение. Если бы вы могли видеть гнусное Самодовольство и ложь, какую он рассказывает о том, что мятежников было не семеро, а Две Сотни!! и как он сокрушил их с револьвером в руке — он, направлявший операции с безопасного расстояния, пока полиция и мистер Максвелл ползали к хижине — вы бы нашли это подлинно Тошнотворным, я вас уверяю. У него хватило наглости направить официальный отчет об этом деле, который начинался, «Своей благонамеренной стремительностью и отчаянной отвагой», и я слышал, что он положительно написал все это Нагромождение лжи заранее, за несколько дней до самого события. Это Отвратительно. И подумать только, что теперь, когда он на Вершине своего триумфа, он снова начнет клеветать на меня со всем ядом в его распоряжении. И т. д. и т. п.

Был захвачен целый склад оружия мятежников. Вооружение, с которым они намеревались пойти маршем на Чаутаду, когда наберут достаточно сторонников, было следующим.

• Предмет описи: один дробовик с поврежденным левым стволом, украденный у лесника тремя годами ранее.

• Предмет описи: шесть самодельных ружей со стволами из цинковых трубок, украденных с железной дороги. Чтобы стрелять из них, при должной сноровке, нужно засунуть гвоздь через запальное отверстие и ударить камнем.

• Предмет описи: тридцать девять патронов двенадцатого калибра.

• Предмет описи: одиннадцать макетов ружей, выпиленных из тикового дерева.

• Предмет описи: несколько больших китайских хлопушек, которые предполагалось взорвать для устрашения.

В итоге двоих мятежников приговорили к высылке из страны на пятнадцать лет, троих — к трехлетнему заключению и двадцати пяти ударам плетью, и еще одного — к двухлетнему заключению.

Весь этот жалкий мятеж был так однозначно подавлен, что европейцы чувствовали себя в полной безопасности, и Максвелл вернулся к себе в лагерь без охраны. Флори намеревался оставаться в лагере, пока не начнутся дожди, или по крайней мере до общего собрания в клубе. Он пообещал присутствовать, чтобы предложить кандидатуру доктора; хотя теперь, когда он терзался от безответной любви, вся эта интрига между Ю По Кьином и доктором казалась ему полной чушью.

Дни тянулись за днями, складываясь в недели. Жара была чудовищной. Никак не выпадавший дождь порождал дурное напряжение в воздухе. Флори нездоровилось, но он работал на износ и придирался к любым мелочам, словно надсмотрщик, вызывая ненависть у кули и даже слуг. Он все время пил джин, но и это не помогало ему. Образ Элизабет в объятиях Верралла преследовал его, словно невралгия или ушная боль. В любой момент его могло настигнуть это видение, с отвратительными подробностями, и нарушить течение мысли, прогнать сон, превратить еду в помои у него во рту. Бывало, он буйствовал и один раз даже ударил Ко Слу. А хуже всего были подробности, неизбежно грязные подробности, сопровождавшие воображаемую сцену. И эти самые подробности как будто подтверждали его подозрение.

Есть ли на свете что-то более гнусное, более постыдное, чем вожделеть женщину, которой у тебя никогда не будет? На протяжении всех этих недель едва ли не каждая мысль Флори была пропитана гневом или вожделением. Обычное следствие ревности. Раньше его любовь к Элизабет была возвышенной, донельзя сентиментальной, и он жаждал ее одобрения больше, чем близости; теперь же, когда он ее потерял, его изводила самая грубая похоть. Он уже не идеализировал Элизабет. Он теперь видел почти все ее недостатки — глупость, заносчивость, бессердечие — и точно так же вожделел. Да и чему тут удивляться? По ночам, лежа на раскладушке без сна, под открытым небом, и глядя в бархатистую темноту, откуда иногда доносились звериные крики, он ненавидел себя за видения, которые не мог прогнать. Как это гадко — завидовать мужчине, который оставил тебя в дураках. Ведь это не что иное, как зависть — даже ревность была бы не так страшна. Но какое право он имел на ревность? Он предложил себя девушке, слишком хорошенькой и молодой для него, и она отказала ему — и поделом. Он получил то, чего заслуживал. Эта мысль вызывала у него чувство безысходности: ничто уже не вернет ему молодость, ничто не уберет десятилетия одиночества и распутства и не избавит его от родимого пятна. Ему оставалось только стоять в стороне и смотреть, как Элизабет отдавалась другому, получше его, и завидовать ему, словно… Как же это унизительно. Зависть — ужасное чувство. Она не похожа ни на какое мучение, поскольку ее невозможно ни скрыть, ни возвысить до трагедии. Зависть не просто мучительна, она отвратительна.

Но все же, был ли он прав в своем подозрении? Элизабет действительно стала любовницей Верралла? Наверняка сказать было нельзя, но в целом это казалось маловероятным, ведь в ином случае этого было бы не скрыть в таком месте, как Чаутада. Даже если бы остальные могли оставаться в неведении, миссис Лэкерстин должна была бы догадаться. Так или иначе, одно было несомненно, а именно что Верралл еще не сделал предложения руки и сердца. Прошла неделя, другая, третья; три недели — очень долгий срок на маленькой индийской станции. Каждый день Верралл ездил кататься с Элизабет и каждый вечер танцевал с ней; и тем не менее он до сих пор не зашел в дом Лэкерстинов. Про Элизабет, конечно же, судачили все кому не лень. Все азиаты считали само собой разумеющимся, что она спит с Верраллом. А Ю По Кьин считал (он часто бывал прав по существу, даже если ошибался в деталях), что Элизабет была сперва наложницей Флори, но потом ушла к Верраллу, поскольку тот заплатил ей больше. Эллис и тот сочинял об Элизабет россказни, от которых кривился мистер Макгрегор. Миссис Лэкерстин этих россказней, разумеется, не слышала, но она все больше теряла терпение. Каждый раз, как Элизабет возвращалась под вечер после прогулки с Верраллом, миссис Лэкерстин надеялась услышать от нее заветную новость, предваряемую словами наподобие: «О, тетя! Как ты думаешь, что случилось!» Но новость все задерживалась, и как бы миссис Лэкерстин не вглядывалась в лицо племянницы, она ничего не могла понять.

По прошествии трех недель миссис Лэкерстин стала раздражительной и порой несдержанной. Ее подтачивала мысль о том, что ее муж сейчас один (точнее, не один) в своем лагере. Как-никак она его отослала в лагерь, чтобы Элизабет не упустила Верралла (разумеется, миссис Лэкерстин никогда не думала об этом в столь вульгарной форме). Однажды вечером она принялась наставлять племянницу, исподволь нагоняя страху на нее. Это был монолог со вздохами и долгими паузами — Элизабет слушала тетю молча.

Миссис Лэкерстин начала с общих замечаний, навеянных одной журнальной фотографией, с этими скороспелыми современными девушками, которые везде разгуливают в купальных костюмах и позволяют себе всякое такое, тем самым становясь слишком доступными для мужчин. А девушка, сказала миссис Лэкерстин, никогда не должна быть слишком доступной; она должна быть… Но противоположностью «доступной» была «недоступная», что казалось миссис Лэкерстин неправильным, так что она сменила тактику. Она стала рассказывать Элизабет о письме, которое получила из Англии, сообщавшем о дальнейшей судьбе той бедной несчастной девушки, которая одно время жила в Бирме и так глупо упустила случай выйти замуж. Бедствия ее были поистине чудовищны и лишний раз подтверждали, как должна быть рада девушка выйти замуж за любого, буквально за любого. Оказалось, что та бедная, несчастная девушка потеряла работу и долгое время фактически голодала, а теперь ей пришлось пойти работать обычной кухаркой, в подчинение к ужасной, вульгарной поварихе, измывавшейся над ней самым жутким образом. А кроме того, та кухня просто кишмя кишела черными тараканами! Ну разве это не чудовищно, Элизабет? Черные тараканы!

Миссис Лэкерстин выдержала паузу, дав Элизабет возможность как следует представить черных тараканов, и добавила:

— Такая жалость, что мистер Верралл оставит нас, когда начнутся дожди. Чаутада без него просто опустеет!

— А когда обычно начинаются дожди? — сказала Элизабет так равнодушно, как только могла.

— Около середины июня, в этих краях. Теперь уже неделя-две… Дорогая моя, наверно, нелепо вспоминать об этом, но у меня из головы не идет эта бедная, несчастная девушка на кухне среди полчищ черных тараканов!

Миссис Лэкерстин еще не раз упомянула черных тараканов за тот вечер. А на следующий день заметила в такой манере, словно вспомнила некий пустяк:

— Кстати, полагаю, Флори возвращается в Чаутаду в начале июня. Он говорил, что собирается быть на общем собрании клуба. Возможно, мы могли бы как-нибудь пригласить его на ужин.

Это был первый случай, когда кто-то из них заговорил о Флори после того дня, как он принес Элизабет шкуру леопарда. Преданный забвению на несколько недель, он вдруг всплыл в уме обеих женщин гнетущим pis aller[115].

Три дня спустя миссис Лэкерстин отправила мужу записку, прося вернуться в Чаутаду. Он пробыл в лагере достаточно долго, чтобы стать притчей во языцех в штаб-квартире. Мистер Лэкерстин вернулся с таким багровым лицом, какого женщины еще не видели (это загар, объяснил он), и до того дрожащими руками, что не мог зажечь сигарету. Тем не менее свое возвращение он отметил тем, что спровадил миссис Лэкерстин из дома и, заявившись в спальню к Элизабет, предпринял энергичную попытку изнасиловать ее.

Все это время, неведомо для официальных лиц, продолжались дальнейшие подстрекательства к мятежу. «Вейкса» (он успел перебраться в залив Моутама, где сбывал по дешевке наивным жителям деревни философский камень), пожалуй, справился со своей задачей лучше, чем рассчитывал. Так или иначе, в воздухе витала новая беда — готовилось очередное местечковое и, надо полагать, бесплодное бесчинство. И даже Ю По Кьин еще ничего об этом не знал. Но боги, как обычно, были на его стороне, ведь любое последующее восстание могло только придать вес первому, а стало быть, упрочить славу Ю По Кьина.

21

О, ветер западный, когда подуешь ты, чтоб легкий дождик мог пролиться?[116] Настало первое июня, день общего собрания, а дождем и не пахло. Когда Флори направился к клубу, послеполуденное солнце, косо падая за поля его шляпы, немилосердно жгло ему шею. По дорожке ковылял мали, неся коромысло с двумя ведрами воды; его грудные мышцы блестели от пота. Он поставил ведра на землю, пролив немного воды себе на тощие ноги, и поклонился Флори.

— Ну, мали, будет дождь?

Тот повел рукой в сторону запада:

— Холмы его поймали, сахиб.

Чаутада была почти сплошь окружена холмами, которые задерживали первые облака, так что, бывало, дождь не выпадал до конца июня. Земля на клумбах, вкривь и вкось взрыхленная, выглядела серой и твердой, как бетон. Флори вошел в салон и увидел Вестфилда, слонявшегося вдоль веранды, глядя на реку; шторы были подняты. С краю веранды лежал на спине чокра, заслоняя от солнца лицо большим банановым листом, и качал ногой веревку опахала.

— Здоров, Флори! Совсем ты отощал.

— Как и ты.

— Хм, да. Чертова погода. Еда не лезет, только бухло. Господи, возрадуюсь же я, когда услышу, как лягушки заквакают. Пропустим по одной, пока другие не пришли? Буфетчик!

— Ты в курсе, кто будет на собрании? — сказал Флори, когда буфетчик принес виски и теплую содовую.

— Вся толпа, полагаю. Лэкерстин три дня как вернулся из лагеря. Боже правый, человек пожил на полную подальше от супруги! Мой инспектор мне докладывал, что творилось в его лагере. Девок пруд пруди. Наверно, специально доставлял из Чаутады. Ох же влетит ему, когда его старушка увидит счет из клуба. Одиннадцать бутылок виски в лагерь ушло за пару недель.

— Молодой Верралл придет?

— Нет, он только временный член. Да он и так-то не рвался, пострел. И Максвелла не будет. Говорит, не может пока лагерь оставить. Прислал записку, чтобы Эллис говорил за него, если будет какое голосование. Только я не думаю, что будет о чем голосовать, — добавил он, покосившись на Флори.

Оба они вспомнили свою недавнюю ссору из-за этого.

— Полагаю, это решит Макгрегор.

— Я что хочу сказать: Макгрегор бросил же эту ахинею с принятием туземца, а? Не тот сейчас момент. После мятежа и всего такого.

— Кстати, что там с мятежом? — сказал Флори. — Есть какие новости? Предпримут они другую попытку, как думаешь?

Он предвидел неизбежные препирательства по поводу принятия в клуб доктора и хотел, по возможности, оттянуть их.

— Нет. Все кончено, боюсь. Сдулись — как есть, бздуны. Во всей округе тишь да гладь, как в женской, млять, гимназии. Вот невезуха.

У Флори екнуло сердце. Он услышал голос Элизабет за стеной. И тут же вошли мистер Макгрегор, Эллис и мистер Лэкерстин. Весь клуб был в сборе — женщины к голосованию не допускались. Мистер Макгрегор уже облачился в шелковый костюм и держал под мышкой приходно-расходные книги клуба. Он умудрялся придать официальный тон даже такому пустяковому событию, как собрание клуба.

— Раз мы все, похоже, уже собрались, — сказал он после обычных приветствий, — не перейдем ли мы… э… к нашим обязанностям?

— Веди, Макдуф, — сказал Вестфилд, садясь.

— Кто-нибудь, позовите буфетчика Христа ради, — сказал мистер Лэкерстин. — Не смею, чтобы супруга услышала, как я зову его.

— Перед тем как перейти к повестке дня, — сказал мистер Макгрегор, отказавшись от выпивки и подождав, пока выпьют остальные, — я полагаю, вы захотите, чтобы я прошелся по отчетам за истекшее полугодие?

Они не особенно этого хотели, но мистер Макгрегор, обожавший подобные процедуры, пробежался по отчетам с большой основательностью. Мысли Флори были далеко. Он понимал, что с минуты на минуту разразится скандал, просто дьявольский скандал! Они будут в бешенстве, когда услышат, что он, несмотря ни на что, предлагает доктора. А в соседней комнате была Элизабет. Только бы она не услышала шума, когда начнется свара. Иначе она станет еще больше презирать его, увидев, что он настроил всех против себя. Увидится ли он с ней вечером? Станет ли она говорить с ним? Он взглянул на реку, сверкавшую на солнце за четверть мили от клуба. На дальнем берегу несколько человек — на одном из них был зеленый гаун-баун — ждали у сампана. В воде, у ближнего берега, громоздкая индийская баржа отчаянно боролась против встречного течения. Десять гребцов, изможденных дравидов, дружно налегали на длинные примитивные весла, с лопастями в форме сердца. Напрягая свои жилистые тела, похожие на черную резину, они мучительно выгибались назад, словно корчась в агонии, и тяжелая посудина продвигалась на ярд-другой. Затем гребцы, тяжело дыша, бросались вперед, снова погружая весла в воду, пока течение не отнесло баржу назад.

— А теперь, — сказал мистер Макгрегор торжественным тоном, — мы подходим к главному пункту нашей повестки. То есть, понятное дело, к этому… э… неприятному вопросу, который, боюсь, нам надо решить, принятия в этот клуб туземного члена. Когда мы обсуждали этот вопрос в прошлый раз…

— Какого черта! — воскликнул Эллис, вскочив на ноги. — Какого черта! Не станем же мы затевать это снова? Вести речи о принятии в этот клуб чертова ниггера после всего, что случилось! Боже правый, я думал, даже Флори уже бросил эту затею!

— Наш друг Эллис, похоже, удивлен. Этот вопрос, я полагаю, уже обсуждался ранее.

— Надо думать, еще как, черт возьми, обсуждался! И мы все сказали, что мы думаем об этом. Боже правый…

— Не мог бы наш друг Эллис присесть ненадолго, — сказал мистер Макгрегор терпеливо.

Эллис опустился на стул, воскликнув:

— Бред собачий!

Флори увидел, как на том берегу реки группа бирманцев столпилась у сампана. Они грузили в него длинный несуразный сверток. Мистер Макгрегор достал письмо из папки с бумагами.

— Пожалуй, я лучше объясню, как вообще возник этот вопрос. Комиссар говорит мне, что правительство разослало циркуляр, подразумевающий, что в тех клубах, где нет туземных членов, следует избрать, по крайней мере, одного; то есть принять автоматически. Циркуляр гласит… да, вот! Вот оно: «Это ошибочная политика, принижать в социальном отношении высокопоставленных туземных чиновников». Я могу сказать, что категорически не согласен с этим. Как и все мы, несомненно. Мы, кто действительно выполняет работу правительства, видим вещи совсем иначе, нежели все эти… э… благодушные члены парламента, встревающие в нашу работу. Комиссар вполне со мной согласен. Однако же…

— Но это все полная ахинея! — перебил его Эллис. — При чем здесь комиссар или кто бы то ни было? Уж конечно, мы можем поступать, как захотим, в нашем собственном чертовом клубе? Нам не имеют права указывать, когда мы не при исполнении.

— Согласен, — сказал Вестфилд.

— Вы меня опережаете, — сказал Макгрегор. — Я сказал комиссару, что мне придется вынести этот вопрос на обсуждение. И вот что он предлагает. Если эта идея найдет хоть какую-то поддержку в клубе, он считает, будет лучше, если мы изберем нашего туземного члена. С другой стороны, если весь клуб будет против, можно замять вопрос. То есть если это мнение будет единогласным.

— Что ж, оно, черт возьми, единогласно, — сказал Эллис.

— Хотите сказать, — сказал Вестфилд, — что это зависит от нас, пустить туземца или нет?

— Полагаю, можно сказать и так.

— Ну, тогда скажем, что мы против все до одного.

— И скажем это твердо, черт возьми. Ей-богу, мы хотим задавить эту идею раз и навсегда.

— Слушайте, слушайте! — сказал мистер Лэкерстин мрачно. — Не пускайте черных веников. Esprit de corps и все такое.

В подобных случаях можно было смело положиться на здравомыслие мистера Лэкерстина. В душе ему было глубоко начхать на Британскую империю, и он так же охотно выпивал с азиатами, как и с белыми; но всякий раз, как кто-нибудь распекал индюка за неуважение к белым или приверженность национализму, он восклицал: «Слушайте, слушайте!» Он гордился тем, что пусть иногда и мог гульнуть и всякое такое, он, черт возьми, был предан своим. Так он понимал добропорядочность. Макгрегор втайне испытал облегчение от общего единодушия. Если бы им пришлось избрать азиата, это был бы доктор Верасвами, но мистер Макгрегор проникся большим недоверием к доктору после подозрительного побега Нга Шуэ О.

— Значит, вы все, как я понимаю, единодушны? — сказал он. — Если так, я уведомлю комиссара. В противном случае мы должны начать обсуждение кандидата в члены клуба.

Флори встал. Он должен был сказать свое слово. Сердце у него словно застряло в горле, мешая дышать. Судя по тому, что сказал Макгрегор, Флори имел власть обеспечить членство доктора, просто предложив его кандидатуру. Но, боже мой, как же ему не хотелось! Какой адский гвалт поднимется! Как он жалел, что дал обещание доктору! Но обещание было дано, и он не мог его нарушить. Еще совсем недавно он бы запросто нарушил его, en bon[117] пакка-сахиб! Но не сейчас. Он должен был поступить по совести. Повернув голову, чтобы скрыть от остальных пятно, он почувствовал, как у него готов задрожать голос.

— Наш друг Флори хочет что-то высказать?

— Да. Я предлагаю доктора Верасвами в члены этого клуба.

Трое остальных подняли такой галдеж, что Макгрегору пришлось застучать по столу и напомнить им, что в соседней комнате дамы. Но Эллис оставил это без малейшего внимания. Он снова вскочил на ноги, и кожа вокруг его носа посерела. Они с Флори смотрели друг на друга, словно готовые подраться.

— Ты, мерзавец, заберешь свои слова?

— Нет, не заберу.

— Ты гад паршивый! Лизоблюд негритосный! Ты жалкий, ползучий, гребаный ублюдок!

— К порядку! — воскликнул мистер Макгрегор.

— Но посмотрите на него, посмотрите! — вскричал Эллис, чуть не плача. — Подводит нас всех ради пузатого ниггера! После всего, что мы говорили ему! Когда нам всего-то и надо, что держаться вместе, чтобы уберечь этот клуб от чесночной вони. Боже мой, как у вас кишки наружу не лезут, глядя на такое свинство?

— Бери назад, Флори, старина! — сказал Вестфилд. — Не будь набитым дураком!

— Махровый большевизм, черт возьми! — сказал мистер Лэкерстин.

— Думаете, мне есть дело, что вы говорите? Вам-то что до этого? Это решит Макгрегор.

— Так, значит, вы… э… остаетесь при своем решении? — сказал мистер Макгрегор мрачно.

— Да.

Мистер Макгрегор вздохнул:

— Жаль! Что ж, в таком случае, полагаю, у меня нет выбора…

— Нет, нет, нет! — закричал Эллис, приплясывая на месте. — Не поддавайтесь ему! Проведите голосование. И если этот сукин сын не положит черный шар, как и все, мы первым делом самого его вытурим из клуба, ну а дальше… Что ж! Буфетчик!

— Сахиб! — сказал возникший буфетчик.

— Неси урну для голосования и шары. И выметайся! — добавил он грубо, когда буфетчик удалился.

Воздух сделался очень душным; опахало почему-то перестало качаться. Мистер Макгрегор встал с недовольной, но официальной миной на лице и вынул два ящика — с черными и белыми шарами — из урны для голосований.

— Мы должны придерживаться порядка. Мистер Флори предлагает доктора Верасвами, гражданского хирурга, в члены этого клуба. По недомыслию, на мой взгляд, большому недомыслию; и тем не менее! Перед тем как провести голосование…

— Ох, к чему весь этот балаган? — сказал Эллис. — Вот мой вклад! И еще один, за Максвелла.

Он кинул в урну два черных шара. Тут же им овладел очередной приступ ярости, и он схватил ящик с белыми шарами и вытряхнул их на пол. Шары раскатились во все стороны.

— Вот! А теперь подбери один, если хочешь!

— Дурень чертов! Чего ты этим думаешь добиться?

— Сахиб!

Они все вздрогнули и обернулись. Из-за перил веранды на них вытаращился чокра, залазивший со двора. Одной костлявой рукой он держался за перила, а другой указывал на реку.

— Сахиб! Сахиб!

— Что такое? — сказал Вестфилд.

Все они подошли к окну. К берегу пристал тот самый сампан, который Флори видел у дальнего берега, и один из бирманцев хватался за куст для равновесия. Другой бирманец, в зеленом гаун-бауне, вылезал из сампана.

— Это один из лесничих Максвелла! — сказал Эллис изменившимся голосом. — Боже правый! Что-то случилось!

Лесничий увидел мистера Макгрегора, поспешно поклонился и повернулся к сампану. Четверо других людей, крестьян, вылезли на берег и с трудом вытащили странный сверток, который Флори видел перед этим. Сверток, шести футов длиной и обмотанный материей, походил на мумию. Что-то оборвалось внутри у каждого. Лесничий взглянул на веранду, увидел, что лестницы здесь нет, и повел крестьян вокруг здания, к фасаду клуба. Сверток они несли на плечах, точно гроб. Буфетчик снова влетел в салон, с побледневшим, точнее, посеревшим лицом.

— Буфетчик! — сказал мистер Макгрегор резко.

— Сэр!

— Иди, быстро закрой дверь карточной. И не открывай. Чтобы мемсахибы не увидели.

— Да, сэр!

Бирманцы со своей ношей тяжело прошли по коридору. Входя в салон, первый бирманец споткнулся и чуть не упал; ему под ногу попался один из белых шаров, раскатившихся по полу. Бирманцы опустили ношу на пол и встали рядом с почтением, чуть склонив головы и сложив ладони. Вестфилд опустился на колени и отвел в сторону край ткани.

— Господи! Только посмотрите на него! — сказал он без особого удивления. — Посмотрите только на несчастного ублюдка!

Мистер Лэкерстин отступил в другой конец комнаты, позорно заблеяв. С того самого момента, как сверток вынули из сампана, все они знали, что там. Там было тело Максвелла, изрезанное вдоль и поперек двумя родичами того бирманца, которого он застрелил.

22

Смерть Максвелла вызвала серьезное потрясение в Чаутаде. Да и вся Бирма была потрясена, так что этот случай — «Чаутадский случай, помните?» — остававался темой разговоров годы спустя после того, как имя злосчастного инспектора лесных угодий было забыто. Но в личном плане никто особо не скорбел. Максвелл был, можно сказать, пустым местом, просто «славным малым», как и любой другой из десятка тысяч ex colore[118] славных малых Бирмы, и не имел близких друзей. Ни для кого из европейцев его смерть не стала настоящим горем. Но это не значило, что европейцы не испытывали гнева. Напротив, поначалу они были просто вне себя от бешенства. Ибо случилось непростительное — убили белого. Когда случается такое, содрогаются все англичане Востока. Ежегодно в Бирме убивают порядка восьмисот человек; и никому до них нет дела; но убийство белого чудовищно, это святотатство. Бедняга Максвелл был бы отмщен, это точно. Но о нем всплакнули только пара слуг да лесничий, который принес его тело.

С другой стороны, никто особо не обрадовался его смерти, не считая Ю По Кьина.

— Это благой дар небес! — сказал он Ма Кин. — Я бы сам лучше не устроил. Единственное, что мне было нужно, чтобы они восприняли мой мятеж всерьез, это немного крови. И вот она! Говорю тебе, Ма Кин, с каждым днем я все больше убеждаюсь, что некая высшая сила на моей стороне.

— Ко По Кьин, у тебя, в самом деле, ни стыда, ни совести. Не понимаю, как ты смеешь говорить такое. Неужто не страшно убийство брать на душу?

— Что! Мне? Убийство на душу? О чем ты? Я за всю жизнь и курицы не убил.

— Но ты наживаешься на смерти этого несчастного.

— Наживаюсь! Конечно, наживаюсь! А почему бы нет? Я что, виноват, если кто-то решил совершить убийство? Рыбак ловит рыбу и тем отягощает душу. Но отягощаем ли душу мы, поедая рыбу? Конечно нет. Так почему бы не съесть рыбу, когда она мертва? Тебе бы надо лучше изучать писания, дорогая моя Кин Кин.

Похороны прошли следующим утром, перед завтраком. Присутствовали все европейцы, кроме Верралла, который, как обычно, скакал по майдану неподалеку от кладбища. Похоронную службу провел мистер Макгрегор. Горстка англичан стояла у могилы, держа в руках топи, потея в темных костюмах, которые они достали со дна своих сундуков. Резкий утренний свет безжалостно бил их по лицам, еще более желтушным, чем обычно, в этой несуразной, обшарпанной одежде. Лица у всех, кроме Элизабет, были морщинистыми и старыми. Присутствовали также доктор Верасвами и полдюжины других азиатов, на почтительном расстоянии. На маленьком кладбище было шестнадцать надгробий: представители лесоторговых фирм, чиновники, солдаты, убитые в забытых беспорядках.

«Священной памяти Джона Генри Спеналла, почившего служащего Имперской полиции Индии, которого сразила холера при неусыпном исполнении…» И т. д. и т. п.

Флори смутно помнил Спеналла. Он умер у себя в лагере совершенно внезапно, после второго приступа delirium tremens[119]. В углу кладбища было несколько могил метисов, с деревянными крестами. Все оплетал ползучий жасмин, с крохотными оранжевыми цветочками. В зарослях жасмина у самых могил виднелись большие крысиные норы.

Мистер Макгрегор завершил службу сочным, торжественным голосом и повел всех с кладбища, прижимая к животу свой серый топи — восточный эквивалент цилиндра. Флори задержался у ворот, надеясь, что с ним заговорит Элизабет, но она прошла мимо, не взглянув на него. В то утро все избегали его. Он попал в немилость; в свете убийства его вчерашний разлад с остальными членами клуба приобрел зловещий оттенок. Эллис схватил Вестфилда за руку, и они, оставшись у открытой могилы, вынули портсигары. До Флори доносились их грубые голоса.

— Боже мой, Вестфилд, боже мой, как подумаю, что этот несчастный ублюдок лежит там… О боже, прямо кровь закипает! Я всю ночь не спал — до того был зол.

— Признаю, паршивое дело. Ничего. Обещаю, что пару гавриков мы за это повесим. Два трупа против их одного — лучшее, что мы можем.

— Два! Надо бы полсотни! Мы должны землю и небо перевернуть, чтобы повесить этих типов. Не узнал еще имен?

— Как же! Все в этом треклятом округе знают, кто это сделал. В таких случаях мы всегда знаем, кто это сделал. Вся проблема в том, чтобы заставить деревенских говорить.

— Что ж, заставь их, бога ради, заговорить на этот раз. Не бойся силу применить. Выбей из них признание. Пытай, что угодно делай. Если захочешь подкупить свидетеля, я готов отстегнуть пару сотен.

Вестфилд вздохнул:

— Боюсь, на такое я не пойду. Хотел бы, да нельзя. Уж мои ребята знают, как вытянуть признание, если дашь им слово. Свяжут их на муравейнике. Красный перец. Но теперь такое не пройдет. Нужно придерживаться наших дебильных законов. Но ты не думай, мы этих типов повесим, как пить дать. У нас все улики, какие надо.

— Хорошо! А когда арестуешь их, если почуешь, что они не расколятся, пристрели, только так пристрели! Подделай побег или типа того. Что угодно, только не отпускай этих ублюдков.

— Не отпустим, не боись. Мы их достанем. Кого-нибудь уж точно. Лучше повесить не того, чем вообще никого, — добавил он, непроизвольно цитируя «Холодный дом» Диккенса.

— Вот это дело! Я больше никогда спокойно не засну, пока не увижу их в петле, — сказал Эллис, отходя с Вестфилдом от могилы.

— Господи! — сказал Вестфилд. — Давай уберемся с этого солнца! Я сейчас загнусь от жажды.

Все так или иначе были готовы загнуться, но идти в клуб прохлаждаться сразу после похорон казалось неприличным. Европейцы разбрелись по своим домам, а четверо метельщиков с совками принялись забрасывать могилу серой, как цемент, землей и утрамбовывать.

После завтрака Эллис взял трость и направился к себе в контору. Жара сводила с ума. Он успел принять ванну и снова надел рубашку и шорты, но плотный костюм, который он носил на похоронах, ужасно обострил его красную потницу. Вестфилд тем временем отбыл на моторном катере с инспектором и полудюжиной людей, чтобы арестовать убийц. Верралла он тоже обязал к участию — не потому, что от него могла быть какая-то польза, а лишь затем, как выразился Вестфилд, чтобы молодой повеса хоть немного поработал.

Эллис повел плечами — потница мучила его неимоверно. В нем вскипала ярость, точно горький сок. Произошедшее всю ночь не давало ему покоя. Они убили белого, убили белого, педики паршивые, жалкие, трусливые шавки! Ах, они свиньи, грязные свиньи, какой же кары они заслуживают! И зачем мы только приняли эти треклятые слюнтяйские законы? Зачем сами себе руки связали? Представить, что такое случилось в немецкой колонии, перед войной! Немцы им спуску не дали бы! Немцы знали, как обращаться с ниггерами. Карательные меры! Кнуты из носорожьей шкуры! Устроить рейды на деревни, перебить их скот, сжечь посевы, разгромить их, перестрелять.

Эллис пялился на слепящие всполохи света в кронах деревьев. В его расширенных зеленоватых глазах застыла тоска. Мимо прошел спокойный бирманец средних лет, с большой бамбуковой палкой на плече; при виде Эллиса он заворчал и переложил палку на другое плечо. Эллис крепче сжал трость. Если бы эта свинья только посмела напасть! Или хотя бы оскорбить — что угодно, был бы повод врезать! Если бы только эти бесхребетные шавки осмелились показать зубы! Вместо того чтобы обходить тебя стороной, придерживаясь закона, не давая тебе повода сцепиться с ними. Эх, вот бы настоящий мятеж. Тогда бы ввели военное положение, и никакой пощады! В уме Эллиса пронеслись отрадные, кровавые сцены. Вопящие толпы туземцев, линчующие их солдаты. Стреляй их, топчи копытами, чтобы кишки наружу, полосуй кнутами морды под британский флаг!

К Эллису приближались пятеро школьников, бок о бок. Он всмотрелся в этот ряд желтых, злобных лиц — бесполых, чудовищно гладких и юных, ухмылявшихся ему с нескрываемой дерзостью. Им хотелось позлить его, потому что он был белым. Вероятно, они слышали об убийстве и — ведь они, как все школьники, националисты, — считали это своей победой. Проходя мимо, они ухмылялись Эллису в лицо. Они открыто провоцировали его, зная, что закон на их стороне. Эллис почувствовал, как у него закипело в груди. Эти их ощеренные желтые мордочки доводили его до бешенства. Он остановился.

— Эй! Над чем смеетесь, шантрапа? — Мальчики обернулись. — Я сказал, над чем вы, черт возьми, смеетесь?

Один из них ему ответил, дерзко, а его плохой английский только усилил это впечатление:

— Не ваше дело.

В следующий миг Эллис, сам себя не помня, со всей силы врезал тростью мальчишке по глазам. Тот с воплем отскочил, и тут же на Эллиса бросились четверо других. Но он оказался для них слишком силен и, отпихнув их, отчаянно замахал тростью.

— Не подходите, ублюдки! Пошли вон, или, богом клянусь, я еще кого прибью!

Несмотря на численное превосходство, мальчишки бросились наутек — так страшен был Эллис. Побитый мальчишка сидел на коленях, обхватив лицо, и кричал: «Я ослеп! Я ослеп!» Неожиданно четверо его товарищей остановились и повернули к куче красной глины, наваленной неподалеку для ремонта дороги. В это же время на веранде конторы появился один из клерков Эллиса и растерянно забегал туда-сюда.

— Идите сюда, сэр, идите скорей. Они вас убьют!

Гордость мешала Эллису бежать, но он направился к веранде. Рядом с ним просвистел ком глины и разбился о колонну, заставив клерка юркнуть внутрь. Но Эллис, поднявшись на веранду, повернулся лицом к мальчишкам, которые держали полные горсти глины. Эллис радостно захихикал.

— Вы, грязные, жалкие ниггеры! — прокричал он им. — Не ожидали получить, а? Подходите на веранду и деритесь со мной, все вчетвером! Слабо? Четверо против одного — и у вас духу не хватает! И вы себя мужчинами считаете? Вы трусливые, шелудивые крысеныши!

Эллис перешел на бирманский и назвал мальчишек ублюдочным свиным отродьем. А те бросали в него глину, но руки у них были слабые, и снаряды не долетали до цели. Эллис ловко уворачивался, фыркая с довольным видом. Вскоре с дороги послышались крики — это показались констебли, привлеченные шумом из полицейского участка. Мальчишки испугались и дали деру, оставив победу за Эллисом.

Эллиса весьма порадовала эта стычка, но едва она закончилась, его обуяла дикая злоба. Он написал гневную записку мистеру Макгрегору, заявив, что его беспричинно оскорбили и он требует возмездия. Для подкрепления в контору к Макгрегору направили двух клерков, оказавшихся свидетелями сцены, и одного чапраси[120]. Они соврали, как по писаному: «Мальчишки напали на мистера Эллиса без всякого повода, он только защищался». И т. д. и т. п. Эллис, надо отдать ему должное, искренне считал, что так оно и было. Мистер Макгрегор возмутился и поручил полиции найти четверых школьников и допросить. Но школьники почуяли недоброе и затаились; полиция весь день безуспешно прочесывала базар. Вечером побитого мальчика отвели к местному врачу, который приложил к его левому глазу компресс из ядовитых листьев и окончательно ослепил его.

В тот вечер европейцы, как обычно, собрались в клубе, не считая Вестфилда и Верралла, которые еще не успели вернуться. У всех было плохое настроение. Одно убийство чего стоило, а теперь еще это беспричинное нападение на Эллиса (именно так все его воспринимали) — все были напуганы и злы. Миссис Лэкерстин напевала «Нас всех перебьют во сне». Мистер Макгрегор, решив приободрить ее, сказал, что в случае мятежа европейских леди всегда запирают в тюрьме, пока все не кончится; но миссис Лэкерстин это не особенно утешило. Эллис грубил Флори, а Элизабет отказывалась замечать его. Флори, пришедший в клуб в безумной надежде на примирение, был совершенно раздавлен и почти весь вечер просидел в библиотеке. Лишь после восьми, когда они изрядно выпили, атмосфера несколько смягчилась, и Эллис сказал:

— Как насчет послать пару чокров в наши дома, чтобы они принесли нам ужин сюда? А мы могли бы перекинуться в бридж. Лучше, чем дома куковать.

Миссис Лэкерстин, ужасно боявшаяся идти домой, встретила такое предложение с восторгом. Случалось, что европейцы и раньше ужинали в клубе, когда засиживались допоздна. Позвали двух чокров, но те, услышав, чего от них хотят, ударились в слезы. Они были уверены, что, если поднимутся на холм, их там ждет призрак Максвелла. Вместо них послали мали. Когда тот выходил, Флори заметил, что сегодня снова полнолуние — день в день четыре недели с того вечера, невыразимо далекого, когда он целовал Элизабет под плюмерией.

Только они уселись за карточный стол и миссис Лэкерстин немного успокоилась, как что-то тяжело ударилось о крышу. Все вздрогнули и переглянулись.

— Кокос упал! — сказал мистер Макгрегор.

— Здесь не растут никакие кокосы, — сказал Эллис.

В следующий миг случилось сразу несколько событий. Раздался новый, еще более громкий удар, одна из керосинок сорвалась с крюка и разбилась, чуть не задев мистера Лэкерстина, отскочившего с воплем, миссис Лэкерстин закричала, и в комнату ворвался буфетчик с непокрытой головой, сам не свой.

— Сэр, сэр! Плохие люди идут! Хотят убить нас всех, сэр!

— Что? Плохие люди? О чем ты?

— Сэр, там все деревенские! Большая палка и дах в их руках, и все скакают! Хотят перерезать горло хозяину, сэр!

Миссис Лэкерстин рухнула в кресло и так завопила, что буфетчика стало почти не слышно.

— Ой, тихо! — сказал Эллис резко, повернувшись к ней. — Слушайте, все вы! Слушайте!

За стенами клуба раздавался приглушенный, недовольный гомон, словно ворчал сердитый великан. Мистер Макгрегор, который уже стоял, словно окаменел и с воинственным видом поправил очки на носу.

— Это какой-то беспорядок! Буфетчик, поднимите лампу. Мисс Лэкерстин, присмотрите за тетей. Проверьте, не поранилась ли она. Остальные, идемте со мной!

Все направились к входной двери, закрытой кем-то — вероятно, буфетчиком. В дверь градом ударились камешки. Мистер Лэкерстин вздрогнул и спрятался за всех.

— Однако, черт возьми, — сказал он, — заприте дверь на засов, кто-нибудь!

— Нет-нет! — сказал мистер Макгрегор. — Мы должны выйти. Спасовать сейчас хуже всего!

Он открыл дверь и храбро вышел на крыльцо. На дорожке стояли около двадцати бирманцев, с дахами и палками в руках. За забором, растянувшись по дороге в обе стороны и по майдану, собралась огромная толпа. Это было человеческое море, не меньше пары тысяч человек, черно-белых в лунном свете, блестевшем там и сям на изогнутых дахах. Эллис невозмутимо встал рядом с Макгрегором, засунув руки в карманы. Мистер Лэкерстин исчез. Мистер Макгрегор поднял руку, требуя тишины.

— И как это понимать? — прокричал он грозно.

Раздались крики, и с дороги полетели куски красной глины размером с гранат, но, к счастью, никого не задели. Один из людей на дорожке развернулся и помахал руками остальным, прокричав, что бросаться еще рано. Затем он вышел вперед и обратился к европейцам. Это был здоровяк добродушного вида, лет тридцати, с длинными усами, в тельняшке и лонджи, подвязанной у колен.

— Как это понимать? — повторил Макгрегор.

Бирманец заговорил с усмешкой, но без грубостей.

— К вам, мин гьи[121], у нас вопросов нет. Нам нужен лесоторговец, Эллис, — он произнес «Эллит». — Мальчик, которого он ударил утром, ослеп. Вы должны выдать нам Эллита, чтобы мы его наказали. Остальных мы не тронем.

— Запомни лицо этого малого, — сказал Эллис Флори через плечо. — Потом впаяем ему за это семь лет.

Мистер Макгрегор побагровел. Он едва не задохнулся от гнева. Несколько секунд он не мог выдавить из себя ни слова, а затем выпалил по-английски:

— С кем вы, по-вашему, говорите? За двадцать лет я не слышал подобной наглости! Пошли вон немедленно, или я вызову военную полицию!

— Вы бы поспешили, мин гьи. Мы знаем, ваши суды в нашу пользу не судят, так что мы сами накажем Эллита. Отдавайте его нам. А не то всем будет худо.

Мистер Макгрегор очаянно махнул кулаком, словно кувалдой.

— Пшел вон, сын собачий! — выкрикнул он, выругавшись впервые за много лет.

С дороги раздался оглушительный рев, и полетел такой град камней, что всем досталось, включая и бирманцев перед клубом. Один камень угодил мистеру Макгрегору прямо в лицо, чуть не сбив его с ног. Европейцы тут же скрылись в клубе и заперли дверь. Очки мистера Макгрегора были разбиты, а из носа текла кровь. Войдя в салон, они увидели, что миссис Лэкерстин извивается в шезлонге, точно бешеная змея, мистер Лэкерстин растерянно стоит посреди комнаты, держа пустую бутылку, буфетчик в углу крестится на коленях (он был римо-католиком), чокры плачут, и только Элизабет сохраняет спокойствие, хотя и очень побледнела.

— Что случилось? — воскликнула она.

— Мы попали в переплет, вот что случилось! — сказал Эллис сердито, потерев шею сзади, куда попал камень. — Со всех сторон бирманцы, кидают камни. Но без паники! Выломать дверь у них кишка тонка.

— Немедленно зовите полицию! — прогундосил мистер Макгрегор, зажав кровоточащий нос платком.

— Нельзя! — сказал Эллис. — Я огляделся, пока вы с ними говорили. Они нас отрезали, гори они в аду! Никто не прорвется к полиции. В саду Верасвами тоже полно народу.

— Тогда нужно переждать. Можно не сомневаться, что они образумятся. Успокойтесь, дорогая моя миссис Лэкерстин, пожалуйста, успокойтесь! Опасность очень мала.

По звукам казалось иначе. Теперь шум не стихал, и было похоже, что бирманцы ворвались в ворота и ринулись к клубу. Внезапно толпа так взревела, что стало не слышно друг друга. Все окна в салоне были закрыты, и к ним прикрутили сетчатые цинковые ставни, которыми иногда защищались от насекомых. Зазвенело битое стекло, и по стенам со всех сторон забарабанили камни, так что казалось, дом вот-вот развалится. Эллис приоткрыл ставень и злобно метнул в толпу пустую бутылку, но в ответ полетел десяток камней. Очевидно, у бирманцев не было другого плана, кроме как кидать камни, орать и барабанить по стенам, но весь этот грохот действовал на нервы. Европейцы поначалу были в шоке. Но никто из них не думал винить Эллиса, единственного виновника всего этого, напротив, общая угроза, похоже, сблизила их. Мистер Макгрегор, ничего толком не видевший без очков, стоял в прострации посреди комнаты, протянув правую руку миссис Лэкерстин, которая гладила ее, а к его левой ноге прильнул плачущий чокра. Мистер Лэкерстин снова куда-то исчез. Эллис гневно расхаживал по комнате, потрясая кулаком в направлении полицейского участка.

— Где же полиция, педики гребаные? — прокричал он, не стесняясь женщин. — Чего тянут? Боже мой, у нас еще сто лет такого шанса не появится! Будь у нас хоть десять винтовок, мы бы изрешетили этих ублюдков!

— Скоро будут! — прокричал ему мистер Макгрегор. — Им понадобится несколько минут, чтобы прорваться сквозь толпу.

— Но почему они не стреляют, сучьи дети? Они могли бы их утопить в крови, если б захотели. О боже, такой шанс похерить!

Одну из цинковых сеток пробил булыжник. За ним влетел другой, врезался в «восточную» картину, отскочил, задев Элизабет по локтю, и упал на стол. Бирманцы радостно взревели, а затем крыша затряслась от ударов неведомой силы. Это дети забрались на деревья и веселились от души, прыгая на крышу. Миссис Лэкерстин превзошла сама себя, издав такой вопль, что стало не слышно бирманцев.

— Придушите эту курву, кто-нибудь! — прокричал Эллис. — Можно подумать, свинью режут. Нужно что-то сделать. Флори, Макгрегор, идите сюда! Придумайте, как выбраться из этой западни, ну же!

Неожиданно Элизабет заплакала. У нее болел локоть. К изумлению Флори, она схватила его за руку. Даже в такой миг у него внутри все перевернулось. Он смотрел на происходящее в оцепенении, ошеломленный, но не особенно напуганный. Ему всегда с трудом верилось, чтобы азиаты могли представлять опасность. Но теперь, почувствовав хватку Элизабет, он осознал серьезность ситуации.

— О мистер Флори, прошу вас, прошу, придумайте что-нибудь! Вы можете, можете! Что угодно, лишь бы эти ужасные люди не ворвались сюда!

— Если бы только кто-то из нас смог привести полицию! — простонал мистер Макгрегор. — Под командованием британского офицера! В худшем случае я сам попробую.

— Не будьте дураком! Вам сразу глотку перережут! — прокричал Эллис. — Если они в самом деле выломают дверь, я сдамся. Но, чтобы такая падаль меня линчевала! Я просто в бешенстве! И только подумать, мы могли бы перебить их всех, если бы полиция подоспела!

— А вдоль берега никак нельзя? — прокричал Флори в отчаянии.

— Никак! Там сотни их рыскают. Мы отрезаны — бирманцы с трех сторон, а с четвертой — река!

— Река! — Флори осенила гениальная идея, настолько очевидная, что никто о ней не подумал. — Река! Ну конечно! Мы можем запросто вызвать полицию. Разве не видите?

— Как?

— А что, по реке… по воде! Вплавь!

— О, молодчина! — воскликнул Эллис и хлопнул Флори по плечу.

Элизабет стиснула ему руку и восторженно запрыгала на месте.

— Я пойду, если хотите! — прокричал Эллис, но Флори покачал головой.

Он уже снимал туфли. Терять время было нельзя. До сих пор бирманцы вели себя как дураки, но нельзя было сказать, что случится, если они вломятся внутрь. Буфетчик, успевший прийти в себя, приоткрыл окно, выходившее на лужайку, и осторожно выглянул. Там было не больше десятка бирманцев. Задний двор они оставили без внимания, положившись на реку.

— Беги, что есть мочи! — прокричал Эллис в ухо Флори. — Они бросятся врассыпную при виде тебя.

— Прикажите полиции стрелять без промедления! — прокричал с другого конца комнаты мистер Макгрегор. — Сошлитесь на меня.

— И скажи целиться пониже! Не поверх голов. Стрелять на поражение. В живот лучше всего!

Флори спрыгнул с веранды, ушибив ступни о твердую землю, и в шесть скачков достиг реки. Как и сказал Эллис, бирманцы на миг отпрянули при виде его. Они бросили ему вслед несколько камней, но преследовать не стали — в свете луны было видно, что это не Эллис. Прорвавшись сквозь кусты, Флори прыгнул в реку.

Он ушел глубоко под воду, и жуткая речная трясина засосала его по колени, так что он не сразу высвободился. Когда он выплыл на поверхность, лицо ему облепила теплая пена, наподобие пивной, и какая-то губчатая масса — это был водяной гиацинт — попала в рот, так что он закашлялся. Выплюнув ее, он заметил, что течение отнесло его на двадцать ярдов. Бирманцы оголтело носились туда-сюда по берегу и голосили. Флори не видел из воды, как толпа осаждает клуб, но слышал глубокий, дьявольский рев, даже громче, чем на берегу. Доплыв до полицейского участка, он не заметил ничего необычного. Он сумел преодолеть течение и зашлепал по илу, стащившему с него левый носок. Чуть дальше по берегу у забора сидели двое стариков и обтесывали столбы, словно не слышали несмолкавшего гомона. Выбравшись на берег, Флори в мокрых брюках перелез через забор и неуклюже побежал по плацу в лунном свете. Судя по всему, полицейский участок был пуст. В нескольких стойлах справа лошади Верралла метались в панике. Флори выбежал на дорогу и увидел, в чем дело.

Вся полиция, и военная, и гражданская — в общей сложности порядка полутора сотен, — атаковала толпу с тыла, вооруженная лишь дубинками. Силы были очевидно неравны. Толпа ревела и бурлила, точно рой пчел. Там и сям полисменов зажимали народные массы, и они боролись отчаянно, но беспомощно, не в силах даже пустить в ход дубинки. Кучи людей путались в размотавшихся тюрбанах, напоминая Лаокоона с сыновьями в клубках змей. В клубах пыли и удушающего запаха пота и календулы раздавались чудовищные проклятия на нескольких языках, но никто как будто не был серьезно ранен. Похоже, бирманцы обходились без дахов, опасаясь спровоцировать ружейный огонь. Флори вклинился в толпу и тут же оказался захвачен ее движением. Море тел сомкнулось вокруг него и понесло из стороны в сторону, тычась ему в ребра и удушая зловонным жаром. Флори протискивался вперед, чувствуя себя словно во сне — таким нелепым и нереальным все это казалось. Весь этот мятеж с самого начала был сплошным абсурдом, и самым абсурдным было то, что бирманцы, которые еще недавно вполне могли убить Флори, теперь не знали, что с ним делать. Одни кричали оскорбления ему в лицо, другие пихали его и наступали на ноги, а кто-то по привычке уступал ему дорогу как белому человеку. Флори толком не понимал, сражается он за свою жизнь или просто проталкивается сквозь толпу. Довольно долго он был так крепко стиснут, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, затем с ним стал бороться коренастый бирманец, гораздо сильнее его, после чего на него нахлынул десяток человек и утянул в глубь толпы. Вдруг большой палец правой ноги пронзила боль — чей-то сапог отдавил ему ногу. Это оказался субадар из военной полиции, очень толстый и усатый раджпут[122], без тюрбана. Он схватил одного бирманца за горло и бил кулаком по лицу, а его лысина лоснилась от пота. Флори обхватил субадара за шею и, оторвав от бирманца, проблеял ему в ухо по-бирмански, поскольку напрочь позабыл урду:

— Почему не открываете огонь?

Он далеко не сразу разобрал ответ:

— Хук не айа![123]

— Идиот!

В этот момент на них нахлынула очередная волна людей, и минуту-другую они были зажаты в толпе, не в силах пошевелиться. Флори понял, что у субадара в кармане свисток, и попытался вынуть его. В какой-то момент у него это получилось, и он стал выдавать пронзительные трели, но невозможно было собрать людей, пока они не окажутся на открытом пространстве. Выбираться из толпы было страшно, все равно что брести по шею в бурном море. Периодически Флори охватывала такая усталость, что он стоял, как бревно, позволяя толпе держать его и даже относить назад. Наконец не столько своими усилиями, как движением толпы Флори оказался выдавлен наружу. Рядом возникли субадар, десять-пятнадцать сипаев и толстый инспектор полиции Бирмы. Большинство сипаев уселись на корточки, еле живые от усталости, к тому же им отдавили ноги.

— Ну же, вставайте! Бегите, как черти, в участок! Чтобы каждый взял винтовок и боеприпасов.

Он был в таком шоке, что забыл бирманский и говорил по-английски, но сипаи поняли его и заковыляли к полицейскому участку. Флори последовал за ними, намереваясь уйти от толпы, пока его опять не засосало. Когда он дошел до ворот, сипаи уже выходили с винтовками, готовые стрелять.

— Сахиб отдаст приказ! — проговорил субадар, переводя дыхание.

— Эй, вы! — крикнул Флори инспектору. — Вы говорите на хиндустани?

— Да, сэр.

— Тогда скажите им стрелять поверх людей, над головами. И самое главное, чтобы стреляли одновременно. Донесите до них это.

Инспектор, знавший хиндустани еще хуже Флори, объяснил сипаям, что от них требовалось, сопровождая речь прыжками и жестикуляцией. Сипаи вскинули винтовки, грянул залп, и эхо откатилось от холма. На миг Флори подумал, что его приказ был понят неправильно, поскольку вся передняя часть толпы повалилась, точно стога сена. Однако люди бросились на землю просто от страха. Сипаи дали второй залп, хотя в нем не было нужды. Толпа уже отхлынула от клуба, словно река, меняющая течение. Толпа потекла по дороге, но, увидев перед собой вооруженных людей, повернула назад, отчего началась давка между передними и задними рядами; постепенно толпа развернулась и стала медленно подниматься по майдану. Флори с сипаями медленно пошли за ними, приближаясь к клубу. Тем временем из хвоста толпы выныривали отдельные полисмены. Они были без тюрбанов, а их портянки размотались и тянулись за ними на несколько ярдов, но сами они, не считая синяков, были целы. Гражданская полиция тащила за собой нескольких преступников. Когда они достигли клуба, бирманцы все еще выбегали оттуда — нескончаемая вереница молодых людей грациозно перемахивала через живую изгородь, словно стадо газелей. Флори показалось, что стало очень темно. Затем от толпы отделилась невысокая фигура в белом и направилась к Флори. Это был доктор Верасвами. Они обнялись. Доктор лишился галстука, но очки чудесным образом остались целы.

— Доктор!

— Ах, друг мой! Ах, как я измотан.

— Что вы здесь делаете? Вы были в самой толпе?

— Я пытался обрасумить их, друг мой. Это было безнадежно, пока вы не пришли. Но думаю, есть по крайней мере один человек, на ком я оставил отметину!

Он показал Флори свой маленький кулак со сбитыми костяшками. Но темнота действительно сгустилась. И тут же Флори услышал чей-то гундосый голос.

— Что ж, мистер Флори, вот и все кончено! — сказал Ю По Кьин. — Не более чем искры на ветру, как обычно. Мы вместе с вами оказались для них слегка чересчур — ха-ха!

Он подошел к ним бодрым шагом, с большой палкой в руках и револьвером за поясом. Его домашняя одежда — тельняшка и шаровары — вызывала впечатление, будто он прибежал из дома в спешке. Он тихо сидел, пока не миновала опасность, а теперь спешил примазаться к чужой победе.

— Отличная работа, сэр! — сказал он с энтузиазмом. — Смотрите, как припустили на холм! Мы направили их самым удовлетворительным образом.

— Мы! — возмутился доктор, переводя дыхание.

— А, дорогой мой доктор! Я не заметил, что вы тоже тут. Возможно, вы участвовали в битве? Вы… рисковали вашей драгоценной жизнью! Кто бы поверил такому?

— Сами-то вы показались! — сказал Флори сердито.

— Ну, ну, сэр, достаточно того, что мы обратили их в бегство. Хотя, — добавил он с довольным видом, заметив настрой Флори, — они направляются в сторону домов европейцев, вы увидите. Воображаю, им еще придет на ум заняться мародерством по пути.

Нельзя было не поразиться наглости этого человека. Сунув свою большую палку под мышку, он засеменил рядом с Флори с видом старшего товарища, в то время как доктор, неожиданно растерявшись, отстал. У ворот клуба все трое остановились. Теперь было необычайно темно, и луна исчезла. Над самой головой неслись на восток едва различимые черные тучи, словно стая гончих. С холма подул почти холодный ветер, неся перед собой облако пыли и водяной взвеси. Внезапно возник насыщенный запах влаги. Ветер усилился, деревья зашелестели и неистово закачались, большая плюмерия у теннисного корта выбросила облачко лепестков. Трое мужчин развернулись и поспешили в укрытие: азиаты — по своим домам, а Флори — в клуб. Хлынул дождь.

23

На следующий день городок притих, точно христиане утром в понедельник. Так обычно и бывает после бунта. Не считая горстки заключенных, все, кто мог иметь отношение к нападению на клуб, запаслись водонепроницаемым алиби. Сад перед клубом выглядел так, словно по нему прошлось стадо бизонов, но дома европейцев остались нетронутыми, и никто больше не пострадал, не считая того, что мистер Лэкерстин обнаружился мертвецки пьяным под бильярдным столом, куда он ретировался с бутылкой виски. Вестфилд и Верралл вернулись рано утром, арестовав убийц Максвелла; во всяком случае, привели двоих бирманцев, чтобы повесить их за убийство Максвелла. Вестфилд, узнав о мятеже, помрачнел, но ничего не сказал. Снова, как нарочно, настоящий мятеж, а его не оказалось рядом, чтобы подавить его! Видно, не судьба ему убить человека. Тоска, тоска. Верралл, со своей стороны, заметил лишь, что Флори (гражданский) позволил себе «чертовскую дерзость», отдавая приказы военной полиции.

Тем временем дождь лил почти непрерывно. Едва Флори проснулся и услышал шум дождя, он накинул одежду и вышел из дома; Фло — за ним. Убедившись, что никто его не видит, он разделся догола, дав дождю омыть себя. К своему удивлению, он увидел синяки на теле после вчерашнего, зато дождь за три минуты смыл без следа его красную потницу. О, чудодейственная сила дождевой воды.

Флори направился к дому доктора Верасвами, хлюпая по лужам и чувствуя, как капли с полей шляпы стекают по шее. Небо было свинцовым, а по всему майдану гонялись друг за дружкой бесчисленные вихри, словно лихие всадники. Мимо шли бирманцы в широкополых плетеных шляпах, но все равно по их телам текла вода, точно по бронзовым божкам в фонтанах. Сеть ручейков омывала дорожные камни. Доктор только вернулся домой, когда пришел Флори, и отряхивал мокрый зонтик через перила веранды. При виде Флори он очень обрадовался.

— Саходите, мистер Флори, скорей саходите! Вы так кстати. Я только собирался открыть бутылку джина «Старый Томми». Саходите и дайте мне выпить са ваше сторовье. Вы — спаситель Чаутады!

Последовал долгий разговор. Доктор был в приподнятом настроении. Оказалось, что вчерашнее происшествие чудесным образом развеяло его невзгоды. План Ю По Кьина провалился. Доктор больше не был у него во власти — более того, они поменялись местами. Доктор объяснил Флори:

— Понимаете, друг мой, этот мятеж — или, точнее, ваше благороднейшее поведение — никак не входило в планы Ю По Кьина. Он развязал так насыфаемый мятеж и снискал славу победителя, и рассчитывал, что любые дальнейшие беспорядки только упрочат его славу. Мне сказали, что, когда он услышал о смерти мистера Максвелла, радость его была положительно, — доктор потер указательным и большим пальцами, — как же это сказать?

— Омерзительной?

— А, да. Омерсительной. Говорят, он даже попытался танцевать — можете представить столь гадкое срелище? — и воскликнул: «Теперь они хотя бы воспримут мой мятеж всерьез!» Вот что для него человеческая жизнь. Но теперь его триумф подошел к концу. Мятеж накрылся на полпути.

— Почему?

— Потому что — разве не видите? — мятеж принес славу не ему, а вам! А я, как исфестно, ваш друг. Я, так скасать, в лучах вашей славы. Расфе вы не герой дня? Ваши европейские друсья приняли вас с распростертыми объятиями, когда вы вернулись к ним в клуб?

— Так и было, должен признать. Довольно необычное для меня ощущение. Миссис Лэкерстин так и вилась вокруг. Теперь я у нее «дорогой мистер Флори». Зато Эллис попал к ней в немилость. Не забыла, что он назвал ее курвой и сказал, что она визжит как свинья.

— А, мистер Эллис иногда бывает несдержан в выражениях. Я это саметил.

— Единственная ложка дегтя в бочке меда — это что я сказал полиции стрелять поверх толпы, а не в людей. Похоже, это против политики правительства. Эллис так возмущался. «Почему вы не уложили этих ублюдков, раз была возможность?» — его слова. Я сказал, что тогда бы я подверг риску полисменов, которые были в толпе; но для него все они ниггеры. Так или иначе, мне простили все мои грехи. И Макгрегор процитировал что-то на латыни — из Горация, полагаю.

Примерно через полчаса Флори подошел к клубу. Он обещал увидеться с мистером Макгрегором и уладить вопрос с принятием доктора. Но теперь с этим не должно быть трудностей. Остальные будут есть у него с рук, пока нелепый мятеж не изгладится из памяти; он мог бы войти в клуб и произнести хвалебную речь о Ленине, и они бы проглотили это. Чудесный дождь все лил и лил, вымачивая его с головы до ног, наполняя ноздри запахом земли, позабытым за постылые месяцы засухи. Флори прошел по разгромленному саду, где мали сгорбился над грядками цинний, подставив дождю голую спину. Почти все цветы были вытоптаны. На боковой веранде стояла Элизабет, словно бы ожидая его. Он снял шляпу — с полей стекла вода — и подошел к Элизабет.

— Доброе утро! — сказал он громко, перекрикивая стук дождя по крыше.

— Доброе утро! Вот же зарядил. Просто ливень!

— О, это еще не дождь. Подождите до июля. Весь Бенгальский залив изольется на нас до конца сезона.

Казалось, ни одна их встреча не могла обойтись без разговора о погоде. Тем не менее лицо Элизабет говорило ему нечто весьма отличное от ее банальных слов. Ее отношение к нему совершенно изменилось со вчерашнего дня. Он набрался храбрости:

— Как ваш локоть, не очень болит?

Она протянула к нему руку, позволив прикоснуться к ней. Она была такой мягкой, даже податливой. Он осознал, что его поведение прошлым вечером сделало его едва ли не героем в ее глазах. Она не могла знать, как мала была реальная опасность, и простила ему все, даже Ма Хла Мэй, потому что он повел себя храбро в нужный момент. И буйвол с леопардом вновь сыграли свою роль. Сердце его заколотилось. Он погладил ей локоть и взял за руку.

— Элизабет…

— Нас могут увидеть! — сказала она и убрала руку, но по-доброму.

— Элизабет, я хочу кое-что вам сказать. Вы помните письмо, что я написал вам из джунглей, после нашей… несколько недель назад?

— Да.

— Вы помните, что я там говорил?

— Да. Простите, что не ответила. Только…

— Я и не ждал, что вы ответите, тогда. Но я просто хотел вам напомнить о том, что сказал.

В письме, разумеется, он говорил, причем весьма несмело, что любит ее и всегда будет любить, что бы ни случилось. Они стояли лицом к лицу, очень близко. Поддавшись порыву — такому внезапному, что ему потом с трудом верилось в это, — он обнял ее и привлек к себе. В первую секунду она подчинилась и позволила ему поднять ее лицо и поцеловать; затем вдруг отстранилась и покачала головой. Возможно, она боялась, что их кто-нибудь увидит, или ей были неприятны его мокрые усы. Не сказав больше ни слова, она поспешила вернуться в клуб. Флори заметил у нее в лице не то тревогу, не то сожаление, но она, похоже, не сердилась.

Он медленно проследовал за ней в клуб и наткнулся на Макгрегора, который был в отличном настроении. Едва увидев Флори, он радостно воскликнул:

— Ага! А вот и он, герой-победитель!

После чего, уже более серьезным тоном, снова поздравил его. Флори не упустил случая замолвить пару слов о докторе. Он весьма ярко обрисовал героизм доктора в борьбе с мятежниками. «Он был в самой гуще толпы и сражался как тигр». И т. д. и т. п. Он не сильно преувеличил, ведь доктор, несомненно, рисковал жизнью. Мистер Макгрегор был впечатлен, как и остальные. В Британской Индии слова европейца об азиате имели больший вес, чем слова тысячи других азиатов; и с мнением Флори теперь считались. Доброе имя доктора было практически восстановлено. Его принятие в клуб можно было считать делом решенным.

Однако процедуру пришлось отложить, поскольку Флори возвращался в лагерь. Он выехал в тот же вечер, собираясь быть на месте к утру, и не виделся с Элизабет до отбытия. Теперь путешествие через джунгли не представляло опасности, ведь бесплодный мятеж был очевидно подавлен. После начала сезона дождей бирманцам некогда думать о мятеже — они слишком заняты пахотой, и в любом случае затопленные луга непроходимы для большой группы людей. Флори намеревался вернуться в Чаутаду через десять дней, как раз к прибытию падре. Но в действительности ему не хотелось находиться в Чаутаде, пока там был Верралл. Хотя, как ни странно, вся горечь — и вместе с ней неотступная, омерзительная зависть, мучившая его прежде, — исчезла, когда он понял, что Элизабет его простила. Теперь между ними стоял только Верралл. Но даже мысль о том, как Верралл сжимает ее в объятиях, почти не тревожила Флори, потому что он знал, что даже в худшем случае эта интрижка не продлится долго. Верралл — в этом Флори не сомневался — никогда не женится на Элизабет; молодые люди его круга не женятся на нищих девушках, случайно встреченных на занюханных индийских станциях. Он просто забавлялся с ней. Вскоре он ее бросит, и тогда она вернется к Флори. Этого было достаточно — это было куда лучше, чем он мог надеяться. Подлинной любви свойственно смирение, в иных случаях внушающее ужас.

Ю По Кьин лопался от злости. Паршивый мятеж застал его врасплох, насколько это было вообще возможно, словно бы кто-то сыпанул горсть песка в шестеренки его плана. Операцию по очернению доктора приходилось начинать по новой. И она была начата с таким пылом, с таким шквалом подложных писем, что Хла Пе пришлось взять отгул — теперь его одолел бронхит — и не появляться в конторе два дня. Доктора обвиняли во всех мыслимых преступлениях — от педерастии до кражи почтовых марок. Тюремный надзиратель, позволивший сбежать Нга Шуэ О, теперь предстал перед судом. И был безоговорочно оправдан — Ю По Кьин не пожалел двух сотен рупий на подкуп свидетелей. Вслед за чем мистер Макгрегор получил еще несколько писем, подробно разъясняющих, что это доктор Верасвами, подлинный устроитель побега, пытался свалить вину на беззащитного подчиненного. Тем не менее результаты оставляли желать лучшего. Закрытое письмо, которое мистер Макгрегор написал комиссару, докладывая о мятеже, было аккуратно вскрыто, и тон его внушил такие опасения (мистер Макгрегор расценивал поведение доктора в ночь мятежа как «самое похвальное»), что Ю По Кьин созвал военный совет.

— Пришло время для решительного шага, — сказал он остальным.

Заговорщики — Ю По Кьин, Ма Кин, Ба Сейн и Хла Пе, смышленый восемнадцатилетний юнец, всем своим видом дававший понять, что намерен преуспеть в жизни, — собрались перед завтраком на веранде.

— Мы бьемся в кирпичную стену, — продолжал Ю По Кьин, — и эта стена — Флори. Кто бы подумал, что этот жалкий трус будет так стоять за друга? Мы его недооценивали. Покуда Верасвами имеет такого сторонника, мы бессильны.

— Я разговаривал с буфетчиком клуба, сэр, — сказал Ба Сейн. — Он говорит, что мистер Эллис и мистер Вестфилд все равно не хотят, чтобы доктора приняли в клуб. Не думаете, что они опять поссорятся с Флори, как только забудется этот мятеж?

— Конечно, поссорятся, они всегда ссорятся. Но пока они нам вредят. Подумать только, чтобы доктора избрали! Да я бы, наверно, от бешенства умер. Нет, остался только один шаг. Мы должны ударить самого Флори!

— Флори, сэр?! Но он же белый!

— Мне-то что? Я и раньше повергал белых в прах. Как только Флори будет опозорен, придет конец и доктору. А он будет опозорен! Я его так вымажу грязью, что он больше не посмеет показаться в этом клубе!

— Но, сэр! Белого-то! В чем мы его обвиним? Кто поверит хоть слову против белого человека?

— У вас нет стратегии, Ко Ба Сейн. Белого не нужно обвинять; его нужно поймать за руку. Публичное осуждение, in flagrante delicto[124]. Я придумаю, как это устроить. Помолчите, пока я поразмыслю.

Повисло молчание. Ю По Кьин стоял, вперившись в дождь, сцепив маленькие руки за спиной. Остальные трое смотрели на него с края веранды, оробев от дерзости его замысла, в ожидании неведомого козыря, который позволит одолеть белого человека. Это слегка напоминало знакомую картину (кисти Мейссонье?) Наполеона под Москвой, размышляющего над картами, пока его маршалы молча ждут, держа в руках свои треуголки. Но Ю По Кьин, в отличие от Наполеона, был, разумеется, в своей стихии. Его план созрел за пару минут. Когда он развернулся, его широкое лицо растягивалось в радостной гримасе. Доктор ошибся, сказав, что Ю По Кьин пытался танцевать — телосложение ему не позволяло, но, если бы он мог, он бы сейчас танцевал. Подозвав к себе Ба Сейна, он несколько секунд шептал ему что-то на ухо.

— Это, я думаю, верный шаг? — заключил он.

По лицу Ба Сейна медленно расползлась широкая, шальная ухмылка.

— Пятьдесят рупий должны покрыть все расходы, — добавил Ю По Кьин, сияя.

Последовала детальная проработка плана. И когда все его усвоили, заговорщики — даже Ба Сейн, почти никогда не смеявшийся, даже Ма Кин, в глубине души не одобрявшая этого, — разразились безудержным смехом. План в самом деле был слишком хорош. Он был гениален.

А дождь все лил и лил. На следующий день после того, как Флори отбыл в лагерь, дождь зарядил без перерыва на тридцать восемь часов, то замедляясь до уровня английского дождя, а то низвергаясь таким водопадом, что казалось, облака впитали целый океан. Несколько часов дробного стука по крыше могут свести с ума. Когда дождь прекращался, снова шпарило солнце — от потрескавшейся грязи поднимался пар, а по всему телу проступали очаги красной потницы. Вместе с дождем появились полчища летающих жуков; эти жуткие создания, известные в народе как вонючки, набивались в дома в огромных количествах и падали в тарелки с едой. В те вечера, когда дождь стихал, Верралл с Элизабет все так же катались верхом. Сам Верралл был безразличен к погоде, но ему не нравилось видеть своих пони заляпанными грязью. Прошла почти неделя, а между молодыми людьми все оставалось по-прежнему — в их привычной близости ничего не менялось. Элизабет ждала, что Верралл не сегодня-завтра попросит ее руки, но напрасно. А затем пришла тревожная новость. Мистер Макгрегор довел до всеобщего сведения, что Верралл вскоре покинет Чаутаду; военная полиция останется, но на место Верралла назначат другого офицера — когда, неизвестно. Элизабет совсем потеряла покой. Несомненно, если он собирался уехать, он должен будет сказать ей что-то определенное? Сама она не могла завести такой разговор, не смела даже спросить, правда ли он уезжает; она могла только ждать, пока он сам ей что-то скажет. Но он ничего не говорил. В один из этих вечеров Верралл не показался в клубе. И следующие два дня Элизабет совсем его не видела; на утренних смотрах он тоже не появлялся.

Ситуация складывалась ужасная, но Элизабет не чувствовала себя вправе предпринять что-либо. Несколько недель они с Верраллом были неразлучны, но при этом в каком-то смысле оставались чужими друг другу. Он держался со всеми так отстраненно — даже не удосужился зайти в дом Лэкерстинов. Они не настолько хорошо его знали, чтобы наводить о нем справки в дак-бунгало или писать ему. Не оставалось ничего, кроме как ждать, пока он соизволит показаться снова. И тогда он, ясное дело, попросит руки Элизабет. Конечно, конечно, попросит! И Элизабет, и миссис Лэкерстин (хотя ни та, ни другая не говорили об этом открыто) полагались на такой шаг с его стороны, как на догмат веры. Элизабет ждала их следующей встречи с мучительным нетерпением. Пожалуйста, боже, пусть он не уедет хотя бы еще неделю! Только бы они прогулялись вместе еще раза четыре или даже три, на худой конец и двух было бы достаточно. Пожалуйста, боже, пусть он вскоре к ней вернется! Немыслимо было, чтобы он показался только за тем, чтобы попрощаться с ней! Обе женщины приходили в клуб каждый вечер и засиживались допоздна, пытаясь различить за шумом дождя шаги Верралла и делая вид, что проводят время в свое удовольствие; но Верралл все не шел. Эллис, прекрасно понимавший ситуацию, следил за Элизабет со злорадным азартом. А хуже всего было то, что мистер Лэкерстин теперь домогался ее на каждом шагу. Дерзость его поражала. Он подлавливал племянницу почти на виду у слуг, хватал ее и принимался щипать и тискать самым бесстыжим образом. А вся ее защита сводилась к угрозе рассказать тете; к счастью, он был достаточно туп, чтобы не понять, что она бы ни за что на это не осмелилась.

На третье утро Элизабет с тетей успели в клуб как раз перед самым ливнем. Просидев в салоне несколько минут, они услышали, как в коридоре кто-то топает, стряхивая воду. Сердце у каждой женщины подпрыгнуло, ведь это мог быть Верралл. Но в салон вошел, расстегивая длинный плащ, незнакомый молодой человек. Это был простоватый увалень лет двадцати пяти, с пухлыми розовыми щеками, пшеничными волосами, закрывавшими лоб, и, как выяснилось позже, оглушительным смехом.

Миссис Лэкерстин издала неопределенное междометие, не сумев скрыть разочарования. Однако молодой человек заговорил с полнейшей фамильярностью, очевидно считая всех без разбору своими закадычными друзьями.

— Здрасьте, здрасьте! — сказал он. — Входит сказочный принц! Надеюсь, я не помешал, ничего такого? Не влез без спроса на семейное собрание или еще чего?

— Вовсе нет! — сказала миссис Лэкерстин озадаченно.

— Я что хотел сказать — решил, дай-ка наведаюсь в клуб, гляну, как тут чего, ясно, да? Чисто попривыкнуть к местной марке виски. Прибыл только прошлым вечером.

— Вы здесь квартируетесь? — сказала заинтригованная миссис Лэкерстин, поскольку они не ожидали новых гостей.

— Вроде того. Уж я как рад, не передать.

— Но мы не слышали… А, ну, конечно! Полагаю, вы из лесного департамента? На место бедного мистера Максвелла?

— Что? Лесного департамента? Ни в коем разе! Я новый молоток из военной полиции. Ну, знаете.

— Новый… что?

— Новый молоток из военной полиции. Принял эстафету от старины Верралла. Наш старичок получил приказ вернуться в свой полк. Уезжает в страшной спешке. И, скажу по чесноку, оставил за собой полный бардак.

Новый молоток хоть и был стоеросовой дубиной, все же заметил, что Элизабет спала с лица. Она лишилась дара речи. Да и миссис Лэкерстин смогла заговорить лишь через несколько секунд:

— Мистер Верралл… уезжает? То есть собирается уехать?

— Собирается? Считайте, уж уехал!

— Уехал?

— Ну, я в смысле, поезд отходит где-то через полчаса. Он теперь уже на станции будет. Я послал бригаду рабочих подсобить ему. Чтобы пони погрузить и все такое.

Вероятно, он и дальше что-то говорил, но ни Элизабет, ни тетя больше его не слушали. Не попрощавшись с офицером военной полиции, они выскочили на крыльцо. Миссис Лэкерстин резко позвала буфетчика:

— Буфетчик! Пришлите моего рикшу немедля ко входу!

Когда появился рикша, они с Элизабет сели в повозку, и миссис Лэкерстин скомандовала, ткнув беднягу в спину концом зонтика:

— На станцию, жялди!

Элизабет накинула плащ, а миссис Лэкерстин съежилась в углу, под зонтиком, но это не спасло их от дождя. Хлестало так, что Элизабет вымокла до нитки прежде, чем они выехали из ворот, а ветер едва норовил перевернуть повозку. Рикша-валла пригнул голову и стонал, одолевая стихии. Элизабет была в агонии. Случилось недоразумение, несомненно, просто недоразумение. Верралл ей написал, но письмо не дошло. Вот в чем дело, не иначе! Не может быть, чтобы он решил уехать, даже не попрощавшись с ней! А даже если так… нет, она бы и тогда не оставила надежду! Когда он увидит ее на платформе, в последний раз, он не сможет быть таким гадом, чтобы отвергнуть ее! На подходе к станции Элизабет украдкой щипала себе щеки, нагоняя румянец. Мимо поспешно прошаркала группа сипаев из военной полиции, толкая тележку с багажом; промокшая форма висела на них, как на пугалах. Наверняка носильщики Верралла. Слава богу, еще осталась четверть часа. Поезд не должен отъехать еще четверть часа. Слава богу хотя бы за этот последний шанс увидеть его!

Они успели на платформу как раз вовремя, чтобы увидеть, как поезд отъехал от станции, набирая скорость с оглушительным пыхтением. Станционный смотритель, невысокий чернокожий крепыш, стоял рядом с рельсами, скорбно глядя вслед поезду, придерживая одной рукой свой топи в брезентовой накидке, а другой отстраняя от себя двух индийцев, настойчиво требовавших к себе внимания. Миссис Лэкерстин выглянула из повозки и позвала, срываясь на крик:

— Станционный смотритель!

— Мадам!

— Что это за поезд?

— Это поезд на Мандалай, мадам.

— На Мандалай! Не может быть!

— Но я вас заверяю, мадам! Это именно поезд на Мандалай.

Смотритель подошел к ним, снимая топи.

— Но мистер Верралл… офицер военной полиции? Он ведь не на нем?

— Да, мадам, он отбыл.

Смотритель помахал рукой в направлении поезда, стремительно исчезавшем в облаке дождя и пара.

— Но поезд еще не должен был отойти!

— Нет, мадам. Не должен был еще десять минут.

— Тогда почему он ушел?

Смотритель поводил топи из стороны в сторону, как бы извиняясь. На его темном мясистом лице отразилось мучение.

— Я знаю, мадам, знаю! Совершенно неслыханно! Но молодой офицер военной полиции положительно приказал мне пустить поезд! Он заявлял, что все готово и он не желает сидеть и ждать. Я указываю на нарушение. Он в ответ, ему нет дела до нарушения. Я оспариваю. Он настаивает. И, короче…

Он снова всплеснул руками. Это следовало понимать в том смысле, что Верралл — не такой человек, который будет считаться с расписанием поезда. Повисло молчание. Двое индийцев, решив, что настал их черед, внезапно нахлынули на миссис Лэкерстин, голося и протягивая ей замызганные записные книжки.

— Чего хотят эти люди? — воскликнула миссис Лэкерстин в смятении.

— Это фураж-валлы, мадам. Они говорят, лейтенант Верралл отбыл, задолжав им большие суммы денег. Одному — за овес, другому — за зерно. Это дело не мое.

Далекий поезд издал гудок. Он повернул — словно черная гусеница оглянулась через плечо — и скрылся за поворотом. Мокрые белые брюки станционного смотрителя тоскливо полоскались на ветру. От кого так спешил скрыться Верралл — от Элизабет или от фураж-валлов, оставалось только гадать.

Рикша повез женщин назад, борясь с таким ветром, что при подъеме на холм их иногда сдувало на несколько шагов. До веранды они добрались еле живыми. Слуги приняли их вымокшую верхнюю одежду, и Элизабет стряхнула воду с волос. Миссис Лэкерстин нарушила молчание впервые за время обратной дороги:

— Что ж! Из всех невоспитанных… всех гнусных…

Элизабет имела бледный, нездоровый вид, несмотря на дождь и ветер, дувший ей в лицо. Но она держала свои чувства при себе.

— Думаю, он мог бы подождать, чтобы попрощаться с нами, — сказала она холодно.

— Поверь мне на слово, дорогая, тебе повезло, что ты от него отделалась!.. Как я сказала с самого начала, совершенно кошмарный молодой человек!

Некоторое время спустя, когда они приняли ванну, переоделись и сели завтракать, миссис Лэкерстин заметила:

— Скажи-ка, какой сегодня день?

— Суббота, тетя.

— А, суббота. Значит, сегодня вечером прибывает дорогой падре. Сколько нас наберется на службу завтра? А что, думаю, мы все придем! Как это славно! И мистер Флори тоже будет. Думаю, он сказал, что вернется из джунглей завтра, — сказала она и добавила почти с нежностью: — Дорогой мистер Флори!

24

Время близилось к шести вечера, и старик Матту звонил в колокол на нелепой шестифутовой жестяной звоннице: дин-дон, дин-дон! Лучи заходящего солнца, преломленные далекими ливнями, ложились на майдан прекрасным, переливчатым свечением. Дождь недавно перестал, но ненадолго. Христианская община Чаутады, числом пятнадцать человек, собиралась в дверях церкви на вечернюю службу.

Там были Флори, мистер Макгрегор при полном параде и мистер Фрэнсис с мистером Сэмюэлом, рисовавшиеся в отглаженных саржевых костюмах — церковная служба, проходившая раз в полтора месяца, была для них большим событием. На ступенях церкви стоял падре, высокий седой человек в сутане, стихаре и пенсне, с благородным постным лицом. Он улыбался с любезным, но довольно беспомощным видом четырем розовощеким каренским христианам, пришедшим выразить ему почтение; падре ни слова не понимал на их языке, а они — ни слова на его. Там же был еще один туземный христианин, хмурый темнокожий индиец смешанных кровей, скромно стоявший поодаль. Он всегда посещал церковные службы, но никто не знал, кто он и как стал христианином. По всей вероятности, его крестили в младенчестве миссионеры, поскольку индийцы, обращенные в сознательном возрасте, редко задерживаются в церкви.

Флори увидел, как с холма спускается Элизабет в сиреневом платье, с тетей и дядей. Тем утром они уже виделись в клубе — Флори с Элизабет улучили минуту наедине, пока не пришли остальные. Он задал ей лишь один вопрос:

— Верралл уехал… насовсем?

— Да.

Больше ничего говорить было не нужно. Он просто взял ее за руки и привлек к себе. Она поддалась с охотой, даже с радостью — в ясном свете дня, безжалостном к его внешности. На миг она прильнула к нему, как ребенок. Словно бы он спас ее, защитил от чего-то. Он поднял ее лицо для поцелуя и с удивлением увидел, что она плачет. На разговор времени не было, даже на слова: «Ты выйдешь за меня?» Ничего — после службы времени у них будет достаточно. Возможно, уже на следующей службе, через полтора месяца, падре их обвенчает.

Из клуба приближались Эллис, Вестфилд и новый представитель военной полиции, уже успевшие пропустить стаканчик-другой, чтобы высидеть службу. За ними шел лесничий, пришедший на смену Максвеллу, высокий, тщедушный человек, совершенно лысый, не считая жалких волосинок перед ушами. Флори успел пожелать Элизабет доброго вечера. Увидев, что все в сборе, Матту перестал звонить в колокол, и священник повел паству в церковь: первым за ним шел мистер Макгрегор, прижимая топи к животу, далее Лэкерстины и туземные христиане. Эллис ущипнул Флори за локоть и прошептал ему на ухо заплетавшимся языком:

— Ну-ка, в строй. Пора блеять псалмы. Шагом марш!

Последними вошли, пританцовывая под руку, Эллис и военный полисмен, помахивавший шляпой на манер танцора пуэ. Флори сел на одну скамью с ними, у прохода, напротив Элизабет. Это был первый раз, когда он осмелился сесть к ней родимым пятном.

— Закрой глаза и считай до двадцати пяти, — прошептал Эллис, когда они уселись, вызвав сдавленный смешок у полисмена.

Миссис Лэкерстин уже заняла место за фисгармонией размером не больше парты. Матту встал у двери и принялся покачивать за шнур опахало, подвешенное над передними рядами, где сидели европейцы. По проходу прошла Фло, потягивая носом воздух, нашла Флори и прилегла под скамьей. Служба началась.

Флори сознавал происходящее лишь урывками. Он как в полусне вставал, опускался на колени и бормотал «аминь» в нескончаемых молитвах, пока Эллис подзуживал его и шептал богохульства, уткнувшись в молитвенник. Но Флори был слишком счастлив. Ад отпускал Эвридику. Через открытую дверь падал желтый свет, ложась на широкую спину мистера Макгрегора в шелковом пиджаке, превращая ее в золотую парчу. Элизабет, по другую сторону узкого прохода, была так близко к Флори, что он слышал каждый шорох ее платья и чувствовал — так ему казалось — тепло ее тела, однако ни разу не взглянул на нее, чтобы никто ничего не заметил. Миссис Лэкерстин за фисгармонией силилась накачать воздух в меха единственной рабочей педалью, и инструмент звучал с натужным придыханием. Прихожане запели нестройным, причудливым хором: мистер Макгрегор гудел зычным басом, остальные европейцы несмело ему подпевали, а с задних рядов доносилось громкое, бессловесное мычание каренских христиан, знавших мелодии гимнов, но не слова.

Снова все опустились на колени.

— Снова, млять, колени отбивать, — прошептал Эллис.

Воздух потемнел, и послышался легкий перестук дождя по крыше; деревья зашуршали, и за окном пронеслось облачко желтых листьев. Флори увидел их сквозь пальцы. Двадцать лет назад, в Англии, сидя зимними воскресеньями на церковной скамье приходской церкви, он тоже смотрел на желтые листья, вот так же колыхавшиеся на фоне свинцового неба. Возможно ли ему начать теперь все заново, словно бы не было этих постылых лет? Он взглянул сквозь пальцы на Элизабет, стоявшую на коленях, склонив голову и спрятав лицо в ладонях, таких юных, с крапинками. Когда они поженятся (когда они поженятся!), как же здорово они заживут в этом чужом, но таком приветливом краю! Он представил Элизабет у себя в лагере, как она приветствует его, когда он возвращается усталый с работы, и Ко Сла спешит из палатки с бутылкой пива; представил, как он идет вдвоем с Элизабет по лесу, глядя на птиц-носорогов в ветвях фиговых деревьев и срывая неведомые цветы, и по топким выгонам, тяжело ступая в холодном тумане, выслеживая бекасов и диких уток. Он представил свой дом, преображенный ее руками. Представил свою неряшливую гостиную прибранной, нарядной, с новой мебелью из Рангуна, и вазой розовых бальзаминов, так похожих на розы, на столе, с книгами и акварелями, и черным пианино. Непременно с пианино! Флори ужасно захотелось пианино как символ — возможно, потому, что сам он не был музыкален, — культурной, упорядоченной жизни. Он будет навеки избавлен от низменной жизни десяти прошедших лет, полных распутства, лжи, разъедающего душу одиночества, связей со шлюхами и ростовщиками и пакка-сахибами.

Священник подошел к небольшому деревянному аналою, служившему также кафедрой, снял ленту с рулона с проповедью, прокашлялся и произнес название:

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.

— Бога ради, давай покороче, — пробормотал Эллис.

Флори не замечал времени. Слова проповеди мирно вливались ему в уши монотонным мотивом, едва различимым.

«Когда мы поженимся, — думал он, — когда мы поженимся…»

Эй! В чем дело?

Священник смолк на полуслове. Он снял пенсне и отчаянно замахал ими на кого-то в дверях. Раздался страшный, пронзительный крик.

— Пайк-сан пэй-лайк! Пайк-сан пэй-лайк!

Все подпрыгнули на месте и обернулись. Это была Ма Хла Мэй. Когда все увидели ее, она вошла в церковь, резко отпихнув Матту, и вскинула кулак в сторону Флори.

— Пайк-сан пэй-лайк! Пайк-сан пэй-лайк! Да, я ему говорю — Флори, Флори! — его фамилию она выговаривала как «Порли». — Тому чернявому, что сидит впереди! Повернись и взгляни мне в лицо, трус! Где деньги, что ты обещал мне?

Она кричала как помешанная. Люди глазели на нее, слишком потрясенные, чтобы сделать что-то или сказать. Ее лицо было серым от пудры, сальные волосы висели космами, лонджи истрепалась понизу. Ма Хла Мэй была похожа на базарную сумасшедшую. У Флори все оборвалось. О боже, боже! Неужели все они узнают — неужели узнает Элизабет, — что эта женщина была его любовницей? Но он не мог тешить себя надеждой на непонимание. Она выкрикивала его имя снова и снова. Фло, услышав знакомый голос, вылезла из-под скамьи, подошла к Ма Хла Мэй и завиляла хвостом. Злосчастная женщина стала кричать в подробностях о том, как Флори обошелся с ней.

— Смотрите на меня, вы, белые люди, мужчины и женщины, смотрите на меня! Смотрите, как он меня погубил! Смотрите на мои лохмотья! А он сидит здесь, лжец, трус, притворяясь, что не видит меня! Он меня как собаку выгнал, чтобы я с голоду подохла у его ворот. Но я осрамлю тебя! Повернись и посмотри на меня! Посмотри на это тело, которое ты тысячу раз целовал, — смотри, смотри…

Она стала рвать на себе одежду — предел оскорбления, какое способна нанести низкорожденная бирманка. Взвыла фисгармония — миссис Лэкерстин чуть не упала со стула. Люди наконец пришли в себя и зашевелились. Священник, блеявший что-то невразумительное, собрался с духом и отчетливо произнес:

— Выведите эту женщину!

На Флори было страшно смотреть. Едва увидев Ма Хла Мэй, он стиснул зубы и постарался сделать вид, что он тут ни при чем. Но это было бесполезно, совершенно бесполезно. Лицо его пожелтело, точно кость, лоб покрыла испарина. И тогда Фрэнсис и Сэмюэл сделали, наверно, первое полезное дело в своей жизни — они вскочили со скамьи, подхватили под руки Ма Хла Мэй и выволокли ее, продолжавшую кричать, из церкви.

После этого стало очень тихо. Все были поражены вопиющей гнусностью этой сцены. Даже Эллис скривился. Флори сидел ни жив ни мертв. Он уставился на алтарь, с застывшим обескровленным лицом, на котором родимое пятно проступило, словно мазок синей краски. Элизабет при взгляде на него затошнило. Пусть она не поняла ни слова из того, что говорила Ма Хла Мэй, смысл был ей предельно ясен. Мысль о том, что Флори находился в связи с этой безумной оборванкой, вызывала у нее дрожь отвращения. Но еще хуже — хуже всего остального — было его уродство. Его лицо ужаснуло ее — отталкивающе-грубое и такое старое. Точно череп. Только родимое пятно казалось живым. Это пятно внушило ей ненависть к Флори. До этого момента она не представляла, какая это отвратительная, непростительная отметина.

Ю По Кьин, словно крокодил, нанес удар в самое уязвимое место. Не приходилось сомневаться, что это его рук дело. Он, как обычно, увидел свою выгоду и научил Ма Хла Мэй, что делать. Священник поспешно закончил службу. Флори сразу встал и пошел к выходу, ни на кого не глядя. Слава богу, уже начинало темнеть. Отойдя от церкви на полсотни ярдов, он остановился и посмотрел, как остальные направляются парами в клуб. Ему показалось, что они спешат. Ну, еще бы! Им будет о чем там поговорить! Фло разлеглась у него в ногах пузом кверху, прося поиграть с ней.

— Пошла отсюда, скотина паршивая! — сказал он и пнул собаку.

Элизабет задержалась в дверях церкви. Мистер Макгрегор, улучив случай, решил познакомить ее со священником. Вскоре двое мужчин направились к дому мистера Макгрегора, у кого остановился на ночь священник, а Элизабет пошла к клубу, значительно отстав от остальных. Флори побежал за ней и нагнал почти у ворот.

— Элизабет!

Она оглянулась и, увидев его, побледнела и молча пошла дальше, прибавив шагу. Но Флори схватил ее за руку.

— Элизабет! Я должен… мне надо поговорить с вами!

— А ну, пустите!

Они стали бороться, но тут же прекратили. Двое каренцев, выйдя из церкви, остановились в тени деревьев и смотрели на них с большим интересом. Флори заговорил тихим голосом:

— Элизабет, я понимаю, у меня нет права задерживать вас вот так. Но я должен поговорить с вами, должен! Пожалуйста, выслушайте меня. Прошу, не убегайте!

— Что вы делаете? Почему вы держите меня за руку? Пустите сейчас же!

— Я отпущу… вот, смотрите! Но выслушайте же меня, прошу вас! Ответьте на один вопрос. После того, что случилось, вы сможете когда-нибудь простить меня?

— Простить вас? Что значит, простить вас?

— Я понимаю, что осрамлен. Вышла ужасная гнусность! Только я, можно сказать, не виноват. Вы поймете, когда успокоитесь. Как думаете… не сейчас, это был ужас, но потом… думаете, вы сможете это забыть?

— Я правда не понимаю, о чем вы. Смогу ли я забыть? При чем здесь я? Я считаю, это было просто отвратительно, но меня это не касается. Совершенно не понимаю, почему вы меня так допрашиваете.

Флори был близок к отчаянию. Ее тон и даже самые слова были точь-в-точь как во время их прошлой ссоры. Она опять прибегала к тому же приему. Вместо того чтобы выслушать, она сторонилась его и избегала — унижала, притворяясь, что они совершенно чужие люди.

— Элизабет! Пожалуйста, ответьте мне. Пожалуйста, будьте со мной честны! Это серьезно. Я не ожидаю, что вы сейчас же примете меня назад. Вы не можете, когда я так прилюдно осрамлен. Но ведь так или иначе вы фактически обещали выйти за меня…

— Что! Обещала выйти за вас? Когда это я обещала выйти за вас?

— Не на словах, я понимаю. Но это было между нами.

— Ничего подобного между нами не было! Я считаю, вы себя ведете самым ужасным образом. Я немедленно иду в клуб одна. Доброго вечера!

— Элизабет! Элизабет! Послушайте. Нехорошо отталкивать меня вот так. Вы и раньше знали об этом, и знали, что с тех пор, как я встретил вас, я стал жить по-другому. То, что случилось в церкви, было просто недоразумением. Эта жуткая женщина, бывшая когда-то — я это признаю — моей… ну…

— Я не стану это слушать, не стану слушать о таких вещах! Я ухожу!

Он снова схватил ее за руки и на этот раз не отпускал. Каренцы, к счастью, уже ушли.

— Нет-нет, вы меня выслушаете! Я скорее готов нанести вам обиду, чем оставить это непроясненным. Это тянется неделю за неделей, месяц за месяцем, а я ни разу не говорил с вами откровенно. Вы, кажется, не понимаете, или вам все равно, как вы меня мучаете. Но на этот раз вам придется мне ответить.

Она стала бороться, и он с трудом удерживал ее. Ее лицо перекосила такая злоба, что он поразился. Она так ненавидела его, что непременно бы ударила, если бы вырвалась.

— Пустите! Ах, вы гад, пустите!

— Господи, что же мы творим! Но что еще мне остается? Я не могу вас отпустить, пока вы меня не выслушаете. Элизабет, вы должны меня выслушать!

— Не собираюсь! Я не стану обсуждать это! По какому праву вы меня допрашиваете? Пустите!

— Простите, простите! Только один вопрос. Вы — не сейчас, но потом, когда эта гнусность забудется, — вы выйдете за меня?

— Нет, никогда, никогда!

— Не говорите так! Не надо такой категоричности. Скажите нет сейчас, если хотите… Но через месяц, год, пять лет…

— Я разве не сказала нет? Зачем вы все настаиваете?

— Элизабет, послушайте. Я снова и снова пытался сказать вам, что вы значите для меня… О, это безнадежно! Но попытайтесь же понять меня. Разве я не говорил вам о той жизни, какой мы живем здесь? Об этой ужасной смертной тоске! О деградации, одиночестве, жалости к себе? Попытайтесь осознать, что это значит и что вы единственный человек на земле, кто может спасти меня от этого.

— Вы меня пустите? Зачем вы устраиваете эту ужасную сцену?

— Для вас ничего не значит, когда я говорю, что люблю вас? Кажется, вы не сознаете, чего я хочу от вас. Если хотите, я женюсь на вас и дам слово никогда даже пальцем не трогать. Я согласен и на это, если только вы будете со мной. Но я не могу продолжать жить один, всегда один. Неужели вы никогда не сможете меня простить?

— Никогда, никогда! Я бы не вышла за вас, будь вы даже последним человеком на земле. Я бы скорее вышла за… метельщика!

Она стала плакать. Он понял, что она сказала ему правду. На глазах у него выступили слезы.

— Последний раз, — сказал он. — Учтите, это что-нибудь да значит, когда есть на свете человек, который любит вас. Учтите, что пусть вы найдете мужчин богаче, моложе и лучше меня во всех отношениях, вы никогда не найдете того, кому вы настолько важны. И пусть я не богат, я мог бы, по крайней мере, дать вам дом. Можно ведь жить… культурно, достойно…

— Может, уже достаточно слов? — сказала она более спокойно. — Вы позволите мне уйти, пока кто-нибудь не пришел?

Он ослабил хватку. Он потерял ее, в этом сомнений не было. И словно галлюцинация, до боли ясная, ему явился образ их общего дома; он увидел их сад, и как Элизабет кормит Нерона и голубей на дорожке, возле желто-зеленых флоксов, вытянувшихся ей по плечи; и гостиную, с акварелями на стенах и бальзаминами в фарфоровой вазе, отражающейся в столе, и книжные полки, и черное пианино. Это невозможное, мифическое пианино — символ всего, что он потерял в этой бесплодной попытке!

— Вам бы купить пианино, — сказал он с горечью.

— Я не играю на пианино.

Он отпустил ее. Продолжать не имело смысла. Едва почувствовав свободу, она побежала к клубу, пылая ненавистью к своему мучителю. Она остановилась под деревьями, сняла очки и вытерла слезы. Ах, он гад, какой же гад! До чего же болели запястья. Ах, какой немыслимый гад! Ей вспомнилось его лицо в церкви, пожелтевшее, с чудовищной синей отметиной, и она пожелала ему смерти. Ее ужасало не то, что он сделал. Он мог бы сделать тысячу гадостей, и она могла бы простить его. Но она никогда не простит ему этой позорной, пакостной сцены и богомерзкого уродства его лица в тот момент. В конечном счете именно родимое пятно погубило его в ее глазах.

Тетя будет в бешенстве, когда узнает, что она отказала Флори. И дядя будет опять домогаться ее — она больше не сможет жить в их доме. Возможно, ей придется вернуться в Англию незамужней. Черные тараканы! Ну и пусть. Что угодно — одинокая старость, непосильный труд, что угодно, — только не это. Никогда, никогда не отдастся она тому, кто так осрамился! Уж лучше смерть, куда как лучше. Если еще час назад у нее были корыстные мысли, она их забыла. Она даже не помнила, что Верралл посмеялся над ней, и она бы сохранила лицо, выйдя за Флори. Она знала только то, что он обесчещен, что он недочеловек и потому достоин отвращения, наравне с прокаженными и сумасшедшими. Этот инстинкт сидел в ней глубже здравого смысла и даже личной выгоды, и противостоять ему было все равно что не дышать.

Флори развернулся и пошел на холм так быстро, как мог. Он решил действовать без промедлений. Уже совсем стемнело. Злосчастная Фло, даже сейчас не понимавшая, что случилось, семенила рядом и поскуливала, упрекая хозяина за пинок. На подходе к дому ветер зашелестел листвой бананового дерева и принес запах влаги. Скоро снова пойдет дождь. Ко Сла накрывал на стол и убирал летучих жуков, убившихся о керосинку. Он, очевидно, не слышал о том, что случилось в церкви.

— Ужин святейшего готов. Святейший будет ужинать?

— Нет, потом. Дай мне эту лампу.

Он взял лампу, зашел в спальню и закрыл дверь. Воздух в комнате был затхлым и прокуренным, и он увидел в резком, колыхавшемся свете лампы заплесневшие книги и ящериц на стенах. Значит, он снова вернулся к этому — к своей прежней, замкнутой жизни — туда же, где был.

Неужели он не мог смириться с этим?! Ведь мирился раньше. Есть же болеутоляющие: книги, сад, выпивка, работа, шлюхи, охота, беседы с доктором.

Нет, больше он так не мог. Когда Элизабет вошла в его жизнь, она воскресила в нем такую надежду и причинила такую боль, о каких он и думать забыл. Летаргическое существование, которое он вел до сих пор, было разрушено. И если он страдал сейчас, то дальше будет только хуже. Довольно скоро кто-нибудь женится на ней. Он невольно представил момент, когда услышит об этом! «Слышали, девочка Лэкерстинов нашла наконец себе мужа? Бедный такой-то, такой-то — записался уже на венчание; помилуй, господи». И т. д. и т. п. И стандартный вопрос: «О, правда? И когда же?» — с окаменевшим лицом, с деланым равнодушием. А потом день свадьбы, ее брачная ночь — о, только не это! Мерзость, мерзость. Вот о чем надо думать. Мерзость. Он вытащил из-под кровати армейский сундук, достал пистолет, вставил магазин и передернул затвор.

Ко Слу он указал в завещании. Оставалась Фло. Он положил пистолет на стол и вышел из дома. Фло играла с Ба Шином, младшим сыном Ко Слы, рядом с кухней, где догорал костер. Собака кружилась вокруг мальчика, показывая мелкие зубы, словно норовя укусить его, а мальчик — его живот светился красным от костра — слабо шлепал ее, посмеиваясь и немного побаиваясь.

— Фло! Иди сюда, Фло!

Услышав его, она послушно подошла, но остановилась перед спальней. Словно почуяв что-то недоброе, Фло подалась назад, робко глядя на хозяина и не желая входить.

— Иди сюда!

Фло виляла хвостом, но не двигалась с места.

— Ну же, Фло! Старушка Фло! Ну же!

Она вдруг испуганно завыла, опустив хвост, и стала пятиться.

— Иди сюда, зараза! — крикнул Флори и, схватив за ошейник, втащил собаку в комнату и закрыл дверь.

Он подошел к столу и взял пистолет.

— Теперь иди ко мне! Делай, как сказал!

Фло присела и заскулила, словно прося прощения. Ему было больно слышать это.

— Ну же, девочка! Старушка Фло! Хозяин тебя не обидит. Иди сюда!

Она очень медленно поползла к нему на животе, скуля и не смея поднять глаз. Когда между ними оставался ярд, он выстрелил, раскрошив ей череп.

Собачий мозг был точно красный бархат. Значит, и он будет таким? Нет уж, тогда в сердце. Он услышал, как слуги выбегают с криками из людской — должно быть, услышали выстрел. Распахнув куртку, он приставил ствол к рубашке. По краю стола ползла ящерка, прозрачная, как желе, приближаясь к белой ночной бабочке. Флори нажал на курок большим пальцем.

Когда Ко Сла ворвался в комнату, в первый момент он увидел только дохлую собаку. Затем он заметил ступни хозяина, пятками вверх, выглядывавшие из-за кровати. Он закричал остальным не пускать в комнату детей, и все отпрянули от двери с криками. Ко Сла упал на колени рядом с телом Флори, и тут же с веранды вбежал Ба Пе.

— Он застрелился?

— Думаю, да. Переверни его на спину. Ага, смотри! Беги к индийскому доктору! Беги что есть мочи!

Рубашка с аккуратной дырочкой напоминала страницу, продырявленную карандашом. Вне всякого сомнения, он был мертв. Ко Сла с большим трудом затащил его на кровать — больше никто из слуг не захотел прикасаться к нему. Через двадцать минут пришел доктор. Ему лишь сказали, что Флори поранился, и он сел на велосипед и поехал в ливень вверх по холму. Бросив велосипед на клумбу, доктор взбежал на веранду. Он запыхался, и очки у него запотели. Он снял их и близоруко уставился на кровать.

— Что такое, мой друг? — спросил он тревожно. — Где болит?

Затем он приблизился, увидел бездыханное тело и резко вскрикнул:

— Ах, что это? Что с ним случилось?

Доктор упал на колени, распахнул рубашку Флори и приложил ухо к сердцу. На лице его отразилась агония, он схватил мертвеца за плечи и встряхнул, словно надеясь вернуть к жизни. Одна рука свесилась с кровати. Доктор поднял ее на место и, взяв ладонь Флори обеими руками, заплакал. Ко Сла стоял в ногах кровати, его смуглое лицо прорезали морщины. Доктор встал и, припав к столбику кровати, истошно зарыдал. Ко Сла смотрел, как содрогались его толстые плечи. Придя в себя, доктор повернулся и спросил:

— Как это случилось?

— Мы услышали два выстрела. Он это сам, дело ясное. Не знаю почему.

— Откуда вы снаете, что он намеренно? Может, это несчастный случай?

Вместо ответа Ко Сла указал на труп Фло. Доктор немного подумал, потом привычным жестом взялся за края простыни и завернул в нее тело, завязав с обоих концов. Смерть почти стерла родимое пятно — из ярко-синего оно сделалось тускло-серым.

— Скорей сакопайте собаку. Я скажу мистеру Макгрегору, что это был несчастный случай, при чистке револьвера. Обясательно сакопайте собаку. Ваш хосяин был мне другом. На его могиле не будет написано, что он самоубийца.

25

Падре очень кстати оказался в Чаутаде и успел до вечернего поезда провести достойную похоронную службу и даже кратко поведать пастве о добродетелях покойного. Все англичане добродетельны, когда мертвы. Официальной причиной смерти, выбитой на надгробии, был назван несчастный случай, что доказал доктор Верасвами, приложив все свои судебно-медицинские познания. Впрочем, далеко не все в это поверили. Реальной эпитафией Флори можно было считать изредка произносимые о нем слова (англичан, умерших в Бирме, быстро забывают): «Флори? А, да, был такой бедолага, с родимым пятном. Застрелился в Чаутаде в 1926-м. Говорят, из-за девчонки. Дурень чертов». Пожалуй, никто, кроме Элизабет, не удивился его смерти. В Бирме довольно много европейцев сводят счеты с жизнью, и никого это особо не удивляет.

Смерть Флори повлекла за собой несколько последствий. Первое и наиболее значительное состояло в том, что доктор Верасвами, как он и предвидел, лишился доброго имени. Его ведь больше не оберегала дружба белого человека. Пусть отношения Флори с остальными европейцами оставляли желать лучшего, но все равно он был белым, и его дружба сообщала доктору определенный престиж. С его смертью участь доктора была предрешена. Ю По Кьин выждал необходимое время, а затем нанес очередной, самый сокрушительный удар. Не прошло и трех месяцев, как он внушил каждому европейцу в Чаутаде, что доктор законченный мошенник. Он ни в чем не обвинял его открыто — с этим Ю По Кьин был осторожен. Даже Эллис затруднялся сказать, в чем именно заключалось мошенничество доктора; и тем не менее все сходились во мнении, что доктор мошенник. Постепенно смутное недоверие к нему оформилось в бирманском словосочетании «шок де», то есть ненадежный. Про Верасвами говорили, что он малый по-своему неплохой и неглупый — вполне приличный врач для туземца — и все же явный шок де. А когда туземный чиновник признается шок де, песенка его спета.

Где-то в высоких кругах кто-то кому-то кивнул, подмигнул, и доктора понизили до младшего хирурга и перевели в общую больницу в Мандалае. На лучшее ему рассчитывать не приходилось. Мандалай в те годы был довольно скверным местом — пыльным и невыносимо жарким, а еще говорили, что он известен своими пятью «П»: падоги, парии, поросята, паломники и проститутки. Доктор поселился рядом с больницей, в маленьком душном бунгало с крошечным двориком и забором из рифленого железа. После изматывающего дня в больнице доктор подрабатывал частной практикой. Он вступил во второсортный клуб, облюбованный индийскими стряпчими. Главной его достопримечательностью был единственный европеец — электрик из Глазго по фамилии Макдугал, уволенный из судовой компании Иравади за пьянство и теперь работавший в гараже. Макдугал был оболтусом и не имел других интересов, кроме виски и индукторов. Но доктор, отказывавшийся признать, что белый человек может быть дураком, почти каждый вечер пытался вовлечь его в то, что он называл «культурной беседой», без особого успеха.

Ко Сла получил в наследство по завещанию Флори четыреста рупий и открыл на базаре семейную чайную лавку. Но прогорел, поскольку две его жены постоянно ссорились, и ему с Ба Пе пришлось опять наниматься слугами. Ко Сла был квалифицированным слугой. Помимо таких полезных навыков, как сводничество, общение с ростовщиками, доставка пьяного хозяина до постели и готовка с утра опохмелки под названием «степные устрицы»[125], он умел шить, штопать, гладить костюм, заряжать ружье, ухаживать за лошадью и украшать обеденный стол невероятно сложными узорами из шинкованных листьев и сушеного риса. Он мог бы зарабатывать пятьдесят рупий в месяц. Но они с Ба Пе обленились у Флори, и новые хозяева то и дело их увольняли. Целый год они прожили в нищете, и маленький Ба Шин стал сильно кашлять, отчего и умер душной ночью. В итоге Ко Сла устроился младшим помощником к рангунскому перекупщику риса, с ужасной женой-невротичкой; Ба Пе устроился в том же доме вода-валлой, за шестнадцать рупий в месяц. Ма Хла Мэй подалась в мандалайский бордель. Красота ее поблекла, и клиенты платили ей по четыре анны и поколачивали. Вероятно, она горше остальных жалела о том времени, когда Флори был жив, а у нее не хватило ума отложить денег, которые она тянула из него.

Ю По Кьин исполнил все свои мечты, кроме одной. После того как он очернил доктора, он стал главным кандидатом в члены клуба и был-таки избран, несмотря на отчаянный протест Эллиса. Что до остальных европейцев, то они не разочаровались в своем выборе, сочтя Ю По Кьина вполне сносным дополнением к своему обществу. В клуб он приходил нечасто, умел снискать расположение, не отказывался от выпивки и очень скоро прекрасно научился играть в бридж. Через несколько месяцев его перевели из Чаутады и повысили. Целый год перед выходом в отставку он исполнял обязанности заместителя комиссара, успев скопить за это время двадцать тысяч рупий одними только взятками. Через месяц после выхода в отставку он был приглашен в Рангун, на дурбар[126], чтобы получить знак отличия, пожалованный ему правительством Индии.

Этот дурбар являл собой впечатляющее зрелище. На платформе, украшенной флагами и цветами, восседал на троне губернатор в двубортном костюме, в свите офицеров-ординарцев и секретарей. Вдоль стен зала стояли, словно блестящие восковые фигуры, высокие, бородатые совары[127] из охраны губернатора, держа копья с вымпелами. Снаружи периодически трубил оркестр. Галерея переливалась белыми инджи и розовыми шарфами благородных бирманок, а в самом зале больше сотни человек ожидали свои награды. Были там и бирманские чиновники в сияющих мандалайских пасо, и индийцы в тюрбанах из золотой парчи, и британские офицеры в полном обмундировании, бряцавшие мечами в ножнах, и пожилые старосты с завязанными в узел седыми волосами и дахами с серебряными рукоятками. Секретарь зачитывал высоким, звучным голосом список награждений, варьировавшихся от Кавалер-компаньонов[128] до почетных грамот в тисненых серебряных футлярах. Наконец настала очередь Ю По Кьина, и секретарь прочитал по свитку:

— Награда вручается Ю По Кьину, заместителю помощника комиссара в отставке, за долгую и верную службу, а кроме того, за его оперативное содействие в подавлении опаснейшего мятежа в окрестностях Чаутады. — И т. д. и т. п.

Затем два приказчика, стоявшие наготове, помогли Ю По Кьину встать, и он проковылял к платформе, поклонился так низко, как ему позволяло пузо, и принял причитавшиеся ему почести и поздравления, пока Ма Кин и прочие его сторонники неистово хлопали ему и махали шарфами с галереи.

Ю По Кьин достиг всего, чего только мог достичь смертный. Теперь ему оставалось только готовиться к жизни в мире ином, то есть начинать строить пагоды. Но, к сожалению, этим его планам не суждено было сбыться. Три дня спустя после дурбара, не успел Ю По Кьин заложить и первого камня первой пагоды, как его сразил апоплексический удар, и он умер, потеряв способность говорить. От судьбы не застрахуешься. Ма Кин была безутешна. Даже если бы она сама построила пагоды, это ничем не помогло бы Ю По Кьину; никакая добродетель не обретается иначе, кроме как личными усилиями. Ма Кин терзала мысль о том, что ожидало Ю По Кьина в ином мире: он должен был скитаться где-то под землей, в кошмарных адских безднах, наполненных огнем, тьмой, змеями и джиннами. Но даже если ему удалось избежать худшего, его настиг другой кошмар, и он перевоплотился в крысу или жабу. Возможно, прямо сейчас его пожирает змея.

Что же касается Элизабет, у нее все сложилось лучше, чем она ожидала. После смерти Флори миссис Лэкерстин, в кои-то веки, оставила всякое притворство и сказала Элизабет прямо, что в этой паршивой дыре больше нет мужчин и единственное, что ей остается, это перебраться на несколько месяцев в Рангун или Мемьо. Но она не могла отослать племянницу одну в такую даль, а поехать с ней означало бы фактически обречь мистера Лэкерстина на смерть от delirium tremens. Прошло несколько месяцев, сезон дождей достиг своего пика, и Элизабет решила, что ей придется вернуться в Англию, без гроша в кармане и без мужа, как вдруг… мистер Макгрегор сделал ей предложение. Он уже давно думал об этом, но ждал, пока пройдет приличествующее время после смерти Флори.

Элизабет с радостью приняла его. Он был, пожалуй, староват для нее, но она рассудила, что заместитель комиссара — это достойная партия; уж точно лучше, чем Флори. Они стали счастливыми супругами. Мистер Макгрегор, и прежде бывший добрым малым, после женитьбы стал еще добрее и радушнее. Голос его смягчился, и он забросил утреннюю гимнастику. Элизабет на удивление быстро заматерела, и определенная твердость характера, всегда отличавшая ее, проявилась в ней сполна. Прислуга трепетала перед ней, хотя она не говорила по-бирмански. Зато она назубок знала «Цивильный лист», устраивала очаровательные ужины и умела поставить на место жен младших чиновников; короче говоря, она достигла полного успеха в той ипостаси, какую ей изначально определила природа, а именно бурра-мемсахибы.

1934

Дочь священника

Часть первая

1

Будильник на комоде разорвал предрассветную тишину, выдернув Дороти из глубин путаного, тревожного сна, и она легла на спину, чувствуя себя совершенно разбитой, и вперилась в темноту.

Будильник упрямо надрывался, словно заходясь в истерике, и мог продолжать так минут пять, если его не выключить. Вместе с ломотой во всем теле на Дороти навалилась коварная, презренная жалость к себе, нередко одолевавшая ее по утрам, и она натянула на голову одеяло, укрываясь от ненавистного трезвона. Но вскоре преодолела слабость и, по привычке, сурово отчитала себя, во втором лице.

«Ну-ка, Дороти, подъем! Нечего разлеживаться! Притчи: vi, 9[129]».

Затем спохватилась, что трезвон разбудит отца, и, вскочив на ноги, схватила с комода будильник и выключила. Она намеренно ставила его на комод, тем самым вынуждая себя встать с кровати. Не зажигая огня, она опустилась на колени и прочла «Отче наш», но без должного чувства, не в силах отвлечься от мерзнувших ног.

Было всего полшестого, и для августа холодновато. Дороти (Дороти Хэйр, единственный отпрыск его преподобия Чарлза Хэйра, ректора[130] прихода Св. Этельстана, что в Найп-хилле, в Суффолке) надела видавший виды байковый халат и пошла ощупью на первый этаж. В зябком коридоре пахло пылью, влажной штукатуркой и жареными окунями со вчерашнего ужина, а из комнат по обе стороны доносился храп на два тона — ректора и Эллен, домработницы. Дороти прошла по стенке на кухню, помня о столе, который подлым образом растягивался в темноте и бил ее в бедро, зажгла свечку на каминной полке и, превозмогая ломоту, присела и выгребла золу из очага.

Растопка кухонного очага была «адовой» задачей. Изогнутый дымоход давно забился сажей, и огонь приходилось взбадривать чашкой керосина, словно пьяницу — утренней порцией джина. Поставив греться воду для отцовского бритья, Дороти вернулась наверх и стала набирать себе ванну. Из комнаты Эллен все так же раздавался могучий храп. Девкой она была работящей, но из той породы, какую ни один черт со всеми своими ангелами не поднимет раньше семи.

Дороти набирала ванну тонкой струйкой — открыть кран побольше она не смела, чтобы не разбудить отца, — и смотрела на блеклую, неприветливую воду. Все тело ее покрылось гусиной кожей. Она терпеть не могла холодные ванны и поэтому взяла себе за правило принимать их с апреля по ноябрь. Попробовав воду рукой — ужас, какую холодную, — она стала привычно наставлять себя:

«Ну же, Дороти! Вперед! Пожалуйста, не трусь!»

Она решительно шагнула в ванну, села и всем телом погрузилась в ледяную воду, до самых волос, завязанных в узел на затылке. Через секунду она встала, дрожа и хватая ртом воздух, и сразу вспомнила, что положила «памятку» в карман халата, намереваясь прочитать. Она достала памятку и, перегнувшись через край ванны, по пояс в ледяной воде, стала читать в свете стоявшей на стуле свечки.

Памятка гласила:

7 ч. С. П.

Мсс. Т дите? Надо зайти.

ЗАВТРАК. Бекон.

НАДО спрос. отца деньги (Е)

Спрос. Эллен состав тоника отца. NB. Спрос. Соулпайпа о мат. для занавесок.

Звонить мсс. П выр. из Дэйли-м чай из ангелики от ревматизма мозоль пластырь мсс. Л.

12 ч. Репет. Карла I[131]. NB. Заказать 1/2 ф клея 1 банку алюм. краски.

ОБЕД (зачеркнуто) ЛАНЧ…?

Разнести Церк. жур. NB. Долг за мсс. Ф 3/6 п.

4.30 веч. чай в С. мат. не забыть занавески 2 1/2 ярда.

Цветы для церкви NB. 1 банка Чистоля.

УЖИН. Яичница.

Печат. проп. отца что с новой лентой для пиш. маш.

NB. полоть горох вьюнок ужас.

Дороти вылезла из ванны и, пока обтиралась полотенцем размером с носовой платок (у ректора никогда не водилось приличных полотенец), волосы откололись и упали ей на ключицы парой тяжелых прядей. Пожалуй, к лучшему, что отец запрещал ей стричься, ведь волосы — густые, мягкие и необычайно светлые — составляли всю ее красоту. Ничем другим Дороти не выделялась: роста среднего, довольно худощавая, хотя крепкая и стройная, но лицом не вышла. Лицо ее — узкое и бледное, с блеклыми глазами и длинноватым носом — было вполне заурядным; возле глаз уже наметились «гусиные лапки», а линия губ в обычном положении выдавала усталость. Не сказать, чтобы типичная старая дева, но такая участь была для нее вполне ожидаема. Тем не менее люди, мало знавшие Дороти, обычно давали ей меньше лет, чем в действительности (ей шел двадцать восьмой год), — такое детское усердие читалось у нее во взгляде. Имелись также особые приметы в виде красных точек на левом предплечье, наподобие укусов насекомых.

Надев халат, она стала чистить зубы — разумеется, без пасты; только не накануне С. П. Тут не могло быть двух мнений: ты либо постишься, либо нет. В этом она соглашалась с римо-католиками. Однако стройная цепочка мыслей прервалась, и Дороти, пошатнувшись, отложила зубную щетку. Внутренности ей скрутил внезапный, отнюдь не воображаемый спазм.

Она вспомнила (с тягостным чувством осужденного человека, забывшего за ночь свой приговор) счет от мясника, Каргилла, ожидавший уплаты уже семь месяцев. Этот ужасный счет — там могло быть фунтов девятнадцать, если не все двадцать, уплатить которые не представлялось возможным, — был едва ли не главным мучением ее жизни. В любой час ночи или дня он словно караулил ее за углом, готовый наброситься на нее и терзать; а вслед за этим счетом в памяти всплыли и счета помельче, складываясь в общую сумму, о которой Дороти не смела и думать. Невольно она взмолилась:

«Господи, прошу, пусть Каргилл не присылает счет сегодня!»

Но тут же подумала, что молиться о таком — суета и кощунство, и попросила у Бога прощения. Надеясь забыться работой, она надела халат и поспешила на кухню.

Огонь, как обычно, потух. Дороти снова растопила очаг, пачкая руки золой, плеснула керосину и с тревогой ждала, пока чайник закипит. Отец предпочитал, чтобы воду для бритья ему подавали к четверти седьмого. Дороти поднялась наверх с кружкой воды, подумав, что опаздывает всего на семь минут, и постучалась к отцу.

— Входи, входи! — произнес приглушенный, ворчливый голос.

В комнате, плотно занавешенной, стоял спертый мужской дух. Ректор зажег свечку на прикроватной тумбочке и лежал на боку, глядя на свои золотые часы, только что извлеченные из-под подушки. Волосы у него были белыми и пушистыми, точно пух одуванчика. Заметив дочь, он недовольно покосился на нее через плечо.

— Доброе утро, отец.

— Я бы хотел, Дороти, — прошамкал ректор (без вставной челюсти разобрать его речь было непросто), — чтобы ты трудилась поднимать Эллен по утрам. Или сама была чуть более пунктуальна.

— Я так сожалею, отец. Огонь на кухне все время гас.

— Ну хорошо! Поставь кружку на столик. Поставь и раздвинь шторы.

Уже совсем рассвело, но было пасмурно. Дороти поспешно вернулась к себе в комнату и оделась с молниеносной скоростью, как делала шесть дней в неделю. Комнатное зеркало было совсем маленьким, но Дороти почти не пользовалась им. Она надевала на шею золотой крестик — простой крестик, без всяких католических распятий! — завязывала волосы узлом, небрежно воткнув в них несколько заколок, и натягивала одежду (серую кофту, потрепанный твидовый костюм, чулки, слегка не в тон к костюму, и поношенные коричневые туфли) за пару минут. Ей еще предстояло «навести красоту» в столовой и в отцовском кабинете перед тем, как идти в церковь, а кроме того, прочесть молитвы в преддверии Святого Причастия, что занимало не меньше двадцати минут.

Когда она выкатывала из калитки велосипед, утро еще не распогодилось и трава сверкала росой. Сквозь туман, окутывавший холм, смутно вырисовывалась церковь Св. Этельстана, словно таинственный истукан, а ее единственный колокол мрачно тянул: бу-ум! бу-ум! бу-ум! Вот уже три года, как звонил только один колокол, а семь других были сняты и медленно продавливали пол колокольни. Издалека, ниже по склону, доносился настырный звон из римо-католической церкви, также скрытой туманом; ректор Св. Этельстана сравнивал этот скверный, дешевый, жестяной звон с буфетным колокольчиком.

Дороти села на велосипед и стремительно поехала на холм, налегая на руль. Тонкий нос у нее порозовел от холода. Над головой просвистел невидимый в сером небе травник.

«Ранней зарей вознесу я хвалу Тебе!»

Прислонив велосипед к кладбищенской калитке, Дороти заметила, что руки у нее серые от золы, и, присев, дочиста оттерла их о высокую влажную траву, росшую между надгробий. Колокол смолк, и она стремглав бросилась в церковь, заметив, как по проходу шагает в обтрепанной рясе и здоровых башмаках звонарь, Проггетт, пробираясь к своему месту в боковом приделе.

Церковь, большая и обветшалая — непомерно большая для столь скромной общины, — казалась почти пустой. Внутри была холодрыга, пахнувшая свечами и вековечной пылью. Три узких скамьи, стоявшие поодаль друг от друга, едва занимали половину нефа, а дальше простирался голый каменный пол, на котором виднелось несколько истертых табличек, отмечавших древние могилы. Крыша над алтарной частью заметно просела; рядом с ящиком для пожертвований лежали два куска источенной балки, наглядно обличая заклятого врага христианского мира, жука-могильщика. Сквозь подслеповатые окошки сочился тусклый свет, а за южной дверью, настежь открытой, топорщился кипарис и чуть покачивались ветви липы, серые в пасмурную погоду.

Как и следовало ожидать, явилась единственная прихожанка — старая мисс Мэйфилл, из усадьбы Грандж. Паства по будням отлынивала от Святого Причастия, и ректор даже не мог набрать себе служек, кроме как по воскресеньям, когда мальчишкам нравилось щеголять в сутанах и стихарях перед прихожанами. Дороти заняла место на скамье позади мисс Мэйфилл и, в покаяние за один вчерашний грех, отодвинула подушечку и встала коленями на каменный пол. Служба началась. Ректор, в сутане и коротком полотняном стихаре, читал молитвы скороговоркой, довольно разборчиво, благодаря вставной челюсти, однако весьма сурово. На его брезгливом, стариковском лице, бледном, точно истертое серебро, читалось выражение отчужденности, едва ли не пренебрежения.

«Это подлинное таинство, — казалось, говорил он, — и мой долг совершить его перед вами. Но помните, что я вам не друг, а только священник. По-человечески я к вам симпатий не питаю и знать вас не желаю».

Неподалеку стоял звонарь Проггетт, средних лет, с напряженным красным лицом и курчавыми седыми волосами; он внимал ректору бездумно и ревностно, вертя в красных ручищах алтарный колокольчик.

Дороти прижала пальцы к глазам. У нее никак не получалось сосредоточиться — из головы не шла мысль о счете Каргилла. Молитвы, известные ей наизусть, влетали в одно ухо и вылетали из другого. Она подняла глаза, и взгляд ее стал блуждать по всей церкви. Сперва наверх, к обезглавленным ангелам под крышей, принявшим на себя гнев ревностных пуритан, затем обратно, к затылку мисс Мэйфилл, под шляпой «пирожком», и болтавшимся агатовым серьгам. На старухе было длинное черное пальто, с засаленным каракулевым воротничком, ни разу не менявшимся на памяти Дороти. Материал, весьма причудливый, напоминал муаровый шелк, только более грубый, с хаотичными извивами черного канта по всей площади. Возможно, это был легендарный, вошедший в поговорку, черный бомбазин. Мисс Мэйфилл была очень стара — настолько, что иначе как старухой никто ее не помнил. От нее исходил слабый букет запахов: одеколона, нафталина и отдушки джина.

Дороти вынула из лацкана пальто длинную портновскую булавку и, прячась за спиной мисс Мэйфилл, всадила себе в предплечье. Ее плоть постыдно сжалась. Всякий раз, как она ловила себя на том, что молится рассеянно, она до крови колола себе руку. Так она добровольно приучала себя к дисциплине, спасаясь от непочтительности и кощунственных мыслей.

С булавкой наготове Дороти смогла молиться более осознанно, правда, недолго. Отец неодобрительно скосил темный глаз на мисс Мэйфилл, периодически крестившуюся, чего он не одобрял. За стенами церкви чирикнул скворец. Дороти оторопело отметила, что тщеславно любуется отцовским стихарем, который сама ему сшила два года назад. Стиснув зубы, она вогнала булавку в руку глубже прежнего.

Снова встали на колени. Читалась общая исповедь. Дороти вновь отвлеклась — теперь на витражное окно справа, изображавшее (по эскизу сэра Уорда Тука, члена Королевской академии, созданному в 1851 году) святого Этельстана, приветствуемого у райских врат Гавриилом с ангельским воинством, и каждый ангел был вылитый принц-консорт[132], — и снова всадила булавку. Внимание было восстановлено, и фразы молитвы стали восприниматься куда более осознанно. Однако на словах «Посему мы с ангелами и архангелами…», когда Проггетт звякнул колокольчиком, Дороти снова пришлось прибегнуть к булавке, поскольку ее, как всегда в этом месте, стал разбирать смех. Ей вспоминалась история, рассказанная когда-то отцом, о том, как он был служкой и язычок алтарного колокольчика отвинтился, а священник, заслышав неладное, обратился к нему в самый разгар славословия: «Посему мы с ангелами и архангелами, и со всеми силами небесными, славословим светлое имя Твое; многажды Тебя благодаря и говоря: “Прикрути язык, болван ты этакий, прикрути!”»

После освящения Святых Даров мисс Мэйфилл с превеликим трудом поднялась с колен, напоминая деревянную марионетку, запутавшуюся в своих суставах. Каждое движение сопровождалось усиленным запахом нафталина и жутким скрипом (вероятно, от корсета старухи), звучавшим точно хруст костей, так что воображение рисовало под черным пальто высохший скелет.

Дороти не сразу встала. Мисс Мэйфилл ковыляла к алтарю, с трудом переставляя ноги. Она еле ползала, но гневно отвергала любую помощь. На ее древнем, бескровном лице выделялся большой, вечно приоткрытый рот. Нижняя губа, отвисшая с возрастом, открывала влажную десну и ряд вставных зубов, пожелтевших, точно клавиши старого пианино. На верхней губе, в бисеринках пота, темнели усики. Другими словами, ее уста не внушали симпатии; никому бы не понравилось пить с ней из одной посуды. И вдруг с губ Дороти сами собой, точно внушенные Нечистым, слетели слова:

— Господи, не дай мне пить из чаши после мисс Мэйфилл!

В следующий миг, ужаснувшись этой святотатственной слабости на ступенях алтаря, она пожалела, что не откусила себе язык. Она снова взяла булавку и так отчаянно вонзила в руку, что едва не вскрикнула от боли. Затем она подошла к алтарю и покорно опустилась на колени, слева от мисс Мэйфилл, оставив за ней право пригубить чашу первой.

Стоя на коленях, понурив голову и сложив ладони, Дороти собралась по-быстрому прочитать покаянную молитву, пока отец не подошел к ней с облаткой. Но мысли ее пребывали в таком смятении, что эта задача оказалась ей не под силу; губы ее шевелились, но ни сердцем, ни умом она не участвовала в молитве. Она слышала шарканье башмаков Проггетта и четкие тихие слова отца: «Возьми и вкуси», видела истертую материю красной ковровой дорожки, на которой стояла коленями, вдыхала пыль и запах одеколона с нафталином, но была не в силах устремиться мыслями на Плоть и Кровь Христову, ради которых и пришла сюда. Разум ей застлала мертвящая пелена. У нее возникло ощущение, что она просто не может молиться. Она отчаянно попыталась собраться с мыслями, механически бормоча слова молитвы, но в них не было толка, не было смысла — одна лишь словесная шелуха. Отец держал перед ней облатку в своей изящной, сухопарой руке, двумя пальцами, брезгливо, словно ложку с лекарством. Взгляд его был направлен на мисс Мэйфилл, со скрипом согнувшейся вдвое, точно гусеница пяденицы, и так рьяно крестившейся, что казалось, будто она малюет узоры на своем пальто. Несколько секунд Дороти не могла заставить себя взять облатку. Просто не смела. Уж лучше, куда как лучше совсем остаться без причастия, чем принять его с таким сумбуром в мыслях!

Но тут краем взгляда она заметила открытую южную дверь. Облака разошлись, луч света залил кроны лип и расцветил ветку, нависавшую над дверью, неописуемой зеленью, зеленее любых нефритов, изумрудов и вод Атлантики. Дороти словно узрела чудесную драгоценность, озарившую на миг дверной проем зеленым сиянием, и сердце ее захлестнула радость. Вспышка живого цвета непостижимым образом наделила ее присутствием духа, благоговением и любовью к Богу. Зеленая листва вернула ей умение молиться.

«О, вся жизнь зеленая земная, пой хвалу Создателю!»

Дороти стала молиться — ревностно, радостно, самозабвенно. Облатка таяла у нее на языке. Приняв серебряную чашу из рук отца, на кромке которой виднелся влажный след губ мисс Мэйфилл, она отпила из нее без малейшей брезгливости, приветствуя такое самоуничижение.

2

Церковь Св. Этельстана стояла на самой вершине Найп-хилла, и с колокольни — пожелай кто-нибудь на нее подняться — открывался вид миль на десять вокруг. Впрочем, вид ничем не примечательный: типичный для Восточной Англии низинный ландшафт с пологими холмиками, невыносимо скучный летом, но в зимнее время радующий глаз ажурными силуэтами голых вязов на фоне свинцового небосклона.

У подножия холма лежал городок, разделенный Главной улицей, тянувшейся с востока на запад, на две неравные части. Южная сторона — старинная и фермерская — считалась респектабельной. На северной же стороне располагались корпуса свеклосахарного завода Блайфил-Гордона, к которым лепилась, расходясь во все стороны, паутина зачуханных домишек из желтого кирпича, населенных в основном заводскими. Заводские, составлявшие большую часть жителей двухтысячного городка, были приезжими горожанами и почти сплошь безбожниками.

Вся светская жизнь городка вращалась вокруг двух центров, или очагов культуры: «Консервативного клуба Найп-хилла» (с лицензией на торговлю спиртным), в эркере которого, едва открывался бар, красовались дородные, румяные лица городской элиты, напоминавшие упитанных золотых рыбок в аквариуме; и «Старой чайной лавочки», чуть дальше по Главной улице, где собирались благородные дамы Найп-хилла. Не показаться в «Старой чайной лавочке» между десятью и одиннадцатью хотя бы раз в неделю, чтобы выпить свой «утренний кофэ» и провести не меньше получаса, мило щебеча с прононсом верхушки среднего класса («Ах, душечка, у него была девятка пик на козырную даму, а он, представь себе, пошел некозырной. Как, душечка, неужто ты опять платишь за мой кофе? Ах, душечка моя, ты просто чересчур мила! Но завтра я неукоснительно заплачу за твой. Ты только взгляни на Тотошу: как сидит, как смотрит глазками своими, а носик черный так и ходит, и не зря (не зря же?), мордочка моя, не зря, не зря — мамочка даст ему сахарок — как не дать такому… На, Тотоша!»), означало признать свою непринадлежность к избранному обществу. Ректор, в своей желчной манере, окрестил этих дам «кофейной бригадой». Все они проживали в живописных, точно торты, виллах, разбросанных по соседству с усадьбой Грандж, домом мисс Мэйфилл, стоявшим от них, благодаря фамильным землям, на почтительном расстоянии. Усадьба Грандж представляла собой вычурное псевдоготическое сооружение — плод чьей-то фантазии в духе 1870-х — с зубчатыми стенами из темно-красного кирпича, по счастью, основательно укрытыми пышной растительностью.

Дом ректора стоял на середине холма, фасадом к церкви и тылом — к Главной улице. Чрезмерно обширный, с вечно осыпавшейся желтой штукатуркой, он был реликтом иного века. Когда-то ректор пристроил с одного бока просторную теплицу, служившую Дороти мастерской, но то и дело требовавшую ремонта. Палисадник задушили разлапистые ели и огромный раскидистый ясень, затенявший передние комнаты, так что о цветах нечего было и думать. Зато за домом располагался внушительный огород. Весной и осенью его хорошенько вскапывал Проггетт, а Дороти сеяла, удобряла и полола, когда выдавалось свободное время; но, несмотря на все эти усилия, огород постоянно зарастал непролазными сорняками.

Дороти спрыгнула с велосипеда у ворот, на которые какой-то умник повесил плакат с призывом: «Голосуйте за Блайфила-Гордона и достойные зарплаты!» (Проходили дополнительные выборы, и мистер Блайфил-Гордон представлял консервативную партию.) Войдя в дом, Дороти увидела два письма на истертом плетеном половике. Одно было от окружного декана, а другое — в скверном, тонком конвертике — от «Кэткина и Палма», портных, обшивавших отца. Несомненно, прислали счет. Ректор имел привычку забирать письма, вызывавшие у него интерес, а прочие оставлять дочери. Нагнувшись за ними, Дороти вдруг увидела — и внутренне передернулась — застрявший в почтовом клапане конверт без марки.

Это был счет, вне всяких сомнений! Более того, едва увидев его, она «поняла», что это кошмарный счет от Каргилла, мясника. Все у нее оборвалось. Она даже начала молиться, чтобы это оказался чей-то еще счет — хотя бы от Соулпайпа, галантерейщика, на три фунта девять шиллингов, или из универмага «Международный», или от бакалейщика, или молочника — от кого-угодно, лишь бы не от Каргилла! Затем, преодолев панику, она вынула конверт из-под клапана и судорожно надорвала.

«Счет на оплату: 21 ф. 7 ш. 9 п.».

Это было написано аккуратным почерком бухгалтера мистера Каргилла. А ниже было добавлено жирным, грозным почерком и подчеркнуто:

«Жел. донести до вашего сведения, что этот счет ожидает уплаты очень долгое время. Буду признателен за скорейшую уплату, С. Каргилл».

Дороти побледнела сильнее обычного и поняла, что совсем не хочет завтракать. Она засунула счет в карман и прошла в столовую, небольшую, темную комнату, давно нуждавшуюся в ремонте. Как и все прочие комнаты в доме, она имела такой вид, словно ее обставили рухлядью из задних рядов антикварного магазина. Мебель была «добротной», но в весьма плачевном состоянии, а стулья — до того изъедены червями, что садиться на них без риска для здоровья можно было, только зная их особую геометрию. На стенах висели старые, темные, истертые гравюры на стали, в их числе портрет Карла Первого с картины Ван Дейка — вероятно, он мог стоить каких-то денег, не будь испорчен влагой.

Ректор стоял у пустой каминной решетки, греясь у воображаемого огня, и читал письмо из продолговатого голубого конверта. Он все еще был в рясе из муарового шелка, прекрасно контрастировавшей с его густыми белыми волосами и бледным, изящным, чуть надменным лицом. При виде Дороти он отложил письмо, извлек золотые часы и со значением взглянул на них.

— Боюсь, я слегка припоздала, отец.

— Да, Дороти, ты слегка припоздала, — сказал ректор, повторив ее слова с легким, но отчетливым нажимом. — На двенадцать минут, если быть точным. Не думаешь, Дороти, что мне приходится вставать в четверть седьмого, чтобы принять Святое Причастие, и я прихожу домой до крайности уставшим и голодным, поэтому было бы лучше, если бы ты умудрялась не припаздывать к завтраку?

Ректор, очевидно, был не в духе, или, как Дороти называла это про себя, в «неудобном настроении». Его голос, претенциозный и словно вечно чем-то недовольный, нельзя было назвать ни злым, ни добрым — этот голос словно бы говорил: «Я, право же, не понимаю, что за мышиную возню вы развели!»

Казалось, он непрестанно страдал от назойливой глупости окружающих.

— Мне так жаль, отец! Просто нужно было зайти проведать миссис Тауни (ту самую «мсс. Т» из «памятки»). Она родила прошлым вечером и, знаешь, обещала, что придет в церковь после родов. Но она, конечно, не сделает этого, если решит, что мы не принимаем в ней участия. Ты же знаешь, какие эти женщины — они как будто ненавидят церковные обряды. Нипочем не придут, если я не стану их умасливать.

Ректор не то чтобы простонал, но издал едва различимый возглас недовольства и приблизился к столу. Это должно было означать, во-первых, что миссис Тауни обязана прийти в церковь без того, чтобы Дороти ее умасливала, и во-вторых, что Дороти не следовало тратить время, навещая всякое отребье, особенно перед завтраком. Миссис Тауни была женой рабочего и жила в partibus infidelium[133], к северу от Главной улицы. Ректор положил руку на спинку своего стула и молча послал Дороти взгляд, говоривший: «Мы наконец готовы? Или есть еще какие-то препоны?»

— Думаю, все на столе, отец, — сказала Дороти. — Можно, пожалуй, вознести благодарность…

— Benedictus benedicat[134], — сказал ректор.

Он поднял потертую серебряную крышку с блюда. Серебряная крышка, как и десертная ложечка из позолоченного серебра, была семейной реликвией; тогда как ножи и вилки вместе с большей частью посуды прибыли из «Вулворта»[135].

— Снова, смотрю, бекон, — сказал ректор, глядя на три скромных ломтика, свернувшиеся на поджаренном хлебе.

— Боюсь, это все, что есть в доме, — сказала Дороти.

Ректор взял вилку двумя пальцами и осторожным движением, словно играя в бирюльки, перевернул один ломтик бекона.

— Мне, разумеется, известно, — сказал он, — что бекон на завтрак — это почти столь же древняя английская традиция, что и парламент. Но все же, Дороти, не думаешь ли ты, что мы могли бы изредка отступать от нее?

— Бекон сейчас такой дешевый, — сказала Дороти виновато. — Грех просто не купить. Этот стоил всего пять пенсов за фунт, а был и вполне приличный с виду за три.

— А, датский, полагаю? Каких только вторжений не претерпела эта страна от датчан! Сперва они лезли с огнем и мечом, теперь же — со своим кошмарным дешевым беконом. Хотел бы я знать, что повлекло за собой больше смертей?

Почувствовав себя чуть лучше после такой колкости, ректор уселся на стул и принялся с завидным аппетитом завтракать презренным беконом, пока Дороти (она этим утром не ела бекона в виде епитимьи за то, что вчера чертыхнулась и полчаса бездельничала после ланча) пыталась придумать, как бы начать разговор о деньгах.

Ей предстояла несказанно гнусная задача — потребовать больше денег. Даже в лучшие времена получить от отца денег было на грани невозможного, а этим утром он, очевидно, был более «трудным» (еще один эвфемизм Дороти в отношении отца), чем обычно. Взглянув на голубой конверт, она мрачно подумала, что это письмо принесло плохие новости.

Пожалуй, никто из тех, кому случалось пообщаться с ректором дольше десяти минут, не стал бы отрицать, что он человек «трудный». Причина его почти всегдашней желчности крылась в том обстоятельстве, что он родился не в своем веке. Он был не создан для жизни в современном мире — самый дух современности вызывал у него отторжение и отвращение. Он бы прекрасно чувствовал себя двумя веками ранее — счастливым священником с многочисленной паствой, занимавшимся стихосложением или собиранием окаменелостей, пока доверенные кураты управляли бы его приходами за 40 фунтов в год. Впрочем, он мог бы позволить себе отгородиться от двадцатого века, будь он достаточно богат. Жить во вкусе умной старины — очень дорогое удовольствие; на это требовался годовой доход порядка двух тысяч фунтов. Поэтому ректор, прикованный бедностью к веку Ленина и «Дейли мейл»[136], пребывал в неизменном раздражении, которое естественным образом изливал на ближайшее окружение, прежде всего на Дороти.

Он родился в 1871 году — младший сын младшего сына баронета — и избрал своим поприщем церковь, следуя старомодной традиции, определявшей младших сыновей в священнослужители. Его служение началось с обширного прихода в трущобах Восточного Лондона — своих первых прихожан, задиристых оборванцев, он вспоминал не иначе как с отвращением. Уже в те дни низшие классы (он всегда называл их так) вовсю показывали норов. Положение его несколько улучшилось, когда его назначили викарием в сельскую местность на просторах Кента (там родилась Дороти), где паства, простодушная и забитая, все еще прикладывала руку к шляпе перед «духовным лицом». Но к тому времени он успел жениться, и семейная жизнь оказалась для него сущим адом; более того, поскольку священнику не пристало «выносить сор из избы», ему приходилось держать все в себе, что усугубляло ситуацию. В Найп-хилл он перебрался в 1908 году, в возрасте тридцати семи лет, с безнадежно испорченным характером, и довольно скоро настроил против себя всех прихожан и прихожанок, вместе с их детьми.

Нельзя было сказать, что он плохой священник. Свои чисто церковные обязанности он выполнял как нельзя лучше — пожалуй, даже слишком хорошо для прихода низкой церкви[137] в Восточной Англии. Службы он проводил с безупречным вкусом, читал прекрасные проповеди и по средам и пятницам вставал ни свет ни заря, чтобы провести Святое Причастие. Но он никогда всерьез не задумывался о том, что священник может иметь какие-то обязанности за пределами здания церкви. Не в силах позволить себе курата, он перекладывал всю грязную работу по приходу на жену, а после того, как она умерла, в 1921 году, на Дороти. Злопыхатели поговаривали, что он бы с радостью повесил на Дороти и свои проповеди, будь такое возможно. «Низшие классы» сразу почуяли его отношение к себе, и, будь он богатым человеком, они бы, по всей вероятности, лизали ему сапоги; а так они просто его ненавидели. Однако ему не было ни малейшего дела до этого, ведь он совершенно не думал об их существовании. Но и с «высшими классами» отношения его оставляли желать лучшего. Он перессорился по очереди со всей земельной аристократией; что же касалось мелкопоместного дворянства, его он, как внук баронета, откровенно презирал. В результате за двадцать три года паства церкви Св. Этельстана сократилась с шести сотен прихожан до менее чем двух.

Впрочем, дело было не только в личных качествах ректора. Старомодное высокое англиканство, за которое он упрямо цеплялся, в некотором смысле сидело в печенках у всех прихожан. Дух времени оставлял священнику, желавшему сохранить свою паству, лишь два пути. Либо чистый и ясный (точнее, чистый и неясный) англокатолицизм[138]; либо (для отчаянных модернистов, попиравших традиции) благодушные проповеди, утверждающие отсутствие ада и равенство всех хороших религий. Ректор не одобрял ни того ни другого. С одной стороны, он питал глубочайшее презрение к англокатолицизму. Это поветрие — он называл его «римской лихорадкой» — прошло мимо него, ничуть не затронув. С другой стороны, он был чересчур «высок» для своих старших прихожан. Время от времени он нагонял на них жути, произнося страшное слово «католики», не только в освященных традицией символах веры, но и в своих проповедях. Кроме того, паства год за годом редела естественным образом, и первыми уходили самые лучшие. Лорд Покторн из Покторн-корта, владевший пятой частью графства, мистер Ливис, отошедший от дел торговец кожей, сэр Эдвард Хьюсон из Крэбтри-холла, а также мелкое дворянство, разъезжавшее в автомобилях, — все они покинули приход Св. Этельстана. Большинство из них ездили по утрам в воскресенье за пять миль, в Миллборо, городок с пятитысячным населением и двумя церквями: Св. Эдмунда и Св. Ведекинда. Первая из них была модернистской (над алтарем красовался текст «Иерусалима» Уильяма Блейка, а причастное вино подавалось в бокалах), а вторая — англокатолической и вела нескончаемую подковерную войну с епископом. Однако председатель «Консервативного клуба Найп-хилла», мистер Кэмерон, перешел в римокатоличество, и дети его с головой окунулись в литературное движение РК. Поговаривали, что они учили своего попугая католической максиме: «Extra ecclesiam nulla salus»[139]. В сущности, Св. Этельстан растерял всех своих прихожан, обладавших каким-никаким общественным положением, кроме мисс Мэйфилл из Гранджа. Большую часть своих денег она отписала церкви — так она говорила; тем не менее в ящик для пожертвований никогда не клала больше шестипенсовика, и было похоже, что она собирается жить вечно.

Первые десять минут отец и дочь завтракали в полной тишине. Дороти никак не могла набраться храбрости заговорить (несомненно, следовало завести хоть какой-нибудь разговор прежде, чем поднимать вопрос денег), но ректор был не из тех людей, кого легко вовлечь в светскую беседу. Периодически он настолько уходил в себя, что просто не слышал, когда к нему обращались; зато иногда он бывал чересчур внимателен к словам собеседника и отмечал, с досадой в голосе, что не услышал ничего достойного внимания. Вежливые банальности — такие, как разговоры о погоде, — обычно вызывали у него сарказм. И все же Дороти решила начать с погоды.

— Занятный день, не правда ли? — сказала она и сразу устыдилась пошлости этих слов.

— Чем же он занятный? — спросил ректор.

— Ну, я хочу сказать, утром был такой туман и холод, а теперь солнце выглянуло и все так расцвело.

— И что же в ЭТОМ такого занятного?

Явная промашка.

«Должно быть, получил плохие новости», — подумала Дороти и предприняла новый заход:

— Заглянул бы ты хоть разок, отец, в наш огород. Стручковая фасоль так вымахала! Стручки будут больше фута. Я, конечно, собираюсь сберечь все лучшие до праздника урожая. Подумала, будет так здорово, если мы украсим кафедру гирляндами фасоли и добавим к ним несколько помидоров.

Но и это был faux pas[140]. Ректор поднял взгляд от тарелки с нескрываемым раздражением.

— Дорогая моя Дороти, — сказал он едко, — РАЗВЕ обязательно донимать меня праздником урожая уже сейчас?

— Прости, отец! — сказала Дороти, растерявшись. — Я не хотела донимать тебя. Просто подумала…

— Ты полагаешь, — продолжал ректор, — мне доставит удовольствие читать проповедь в окружении гирлянд стручковой фасоли? Я ведь не зеленщик. От одной мысли об этом аппетит пропадает. На какую дату намечена эта нелепица?

— На шестнадцатое сентября, отец.

— Впереди еще почти месяц. Ради всего святого, не напоминай мне больше об этом! Полагаю, мы должны устраивать эту нелепицу раз в году, чтобы потешить тщеславие каждого несчастного огородника в приходе. Но давай не будем забивать себе этим голову сверх необходимого.

Ректор испытывал (о чем не следовало забывать Дороти) крайнюю неприязнь к празднику урожая. Каковая неприязнь даже стоила ему одного ценного прихожанина (мистера Тогиса, пожилого ворчливого огородника), не стерпевшего, когда ректор сказал, что церковь в таком виде напоминает базарный ряд. Мистер Тогис, anima naturaliter Nonconformistica[141], держался в церкви единственно ради привилегии устраивать на праздник урожая в придельном алтаре подобие Стоунхенджа из огромных кабачков и тыкв. Прошлым летом он сумел вырастить совершенно исполинскую, жгуче-рыжую тыкву, до того огромную, что ее могли поднять лишь двое человек. Эту несусветную диковину внесли в алтарную часть, и она затмила не только алтарь, но и восточный витраж. В какой бы части церкви вы ни стояли, эта тыква, фигурально выражаясь, била вас не в бровь, а в глаз. Мистер Тогис пребывал в упоении. Он слонялся в церкви с утра до вечера, не в силах оторваться от своей обожаемой тыквы, и даже приводил с собой друзей, полюбоваться ей. Казалось, он вот-вот станет декламировать «Сонет, написанный на Вестминстерском мосту» Вордсворта:

Нет зрелища пленительней!

И в ком не дрогнет дух бесчувственно-упрямый

При виде величавой панорамы![142]

У Дороти даже затеплилась надежда, что он придет на Святое Причастие. Но ректор при виде тыквы не на шутку рассердился и велел немедленно убрать из церкви «это кошмарное нечто». Мистер Тогис, недолго думая, переметнулся в стан нонконформистов, и больше ни он, ни его отпрыски в церковь не заглядывали.

Дороти решила предпринять последнюю попытку завязать с отцом разговор.

— Мы мастерим костюмы для «Карла Первого», — сказала она, имея в виду пьесу, которую ставила церковная школа для сбора средств на орган. — Но я жалею, что мы не выбрали что-нибудь полегче. Делать доспехи — такая морока, а с ботфортами, боюсь, будет еще хуже. Думаю, в другой раз нужно будет ставить пьесу из римской или греческой истории. Чтобы ребята ходили в тогах.

Это вызвало у ректора лишь очередное ворчание. Пусть школьные пьесы, живые картины, базары, благотворительные распродажи и концерты были не так ужасны в его глазах, как праздники урожая, он все равно причислял их к «неизбежному злу» и не желал обсуждать.

Вдруг открылась дверь, и в столовую бесцеремонно вошла домработница, Эллен, придерживая передник мясистой, шелудивой рукой. Эллен была рослой девкой с покатыми плечами, пепельными волосами и жалостливым голосом и страдала от хронической экземы. Она бросила робкий взгляд на ректора, но заговорила с Дороти, боясь обращаться к ректору напрямую.

— Простите, мисс, — начала она.

— Да, Эллен?

— Простите, мисс, — повторила Эллен жалобно, — в кухне мистер Портер, говорит, не мог бы, пожалуйста, ректор прийти, покрестить младенца миссис Портер? Потому что они думают, он до завтра не дотянет, а его еще не крестили, мисс.

Дороти встала.

— Сиди, — тут же сказал ректор с набитым ртом.

— А что такое с младенцем? — сказала Дороти. — Как они думают?

— Ну, мисс, он весь почернел. И понос совсем замучил.

Ректор проглотил с усилием.

— Мне обязательно выслушивать эти мерзкие подробности за завтраком? — воскликнул он и обратился к Эллен: — Отошли Портера восвояси и скажи, я приду к нему в полдень. Право же, не пойму, почему это низшие классы вечно приходят домогаться тебя, когда ты за едой, — добавил он, бросив очередной раздраженный взгляд на Дороти, севшую на место.

Мистер Портер был рабочим — кирпичником, если точно. Ректор относился к крещению самым ответственным образом. В случае крайней необходимости он бы прошел двадцать миль по снегу, чтобы крестить умирающего младенца. Но ему не понравилось, что Дороти изъявила готовность уйти посреди завтрака ради какого-то кирпичника.

Они продолжали завтракать молча. Дороти все больше падала духом. Она должна была потребовать денег, но предчувствовала, что из этого ничего не выйдет. Закончив завтракать, ректор встал из-за стола и, взяв табакерку с каминной полки, принялся набивать трубку. Дороти быстро помолилась и стала понукать себя.

«Ну же, Дороти! Смелее! Пожалуйста, не трусь!»

Собрав волю в кулак, она сказала:

— Отец…

— Что такое? — сказал ректор, застыв со спичкой в руке.

— Отец, я хочу попросить тебя о чем-то. О чем-то важном.

Ректор изменился в лице. Он тут же понял, в чем дело, и, как ни странно, отнесся к этому сравнительно спокойно. Он надел маску невозмутимости, всем своим видом давая понять, что мирские заботы его не волнуют.

— Вот что, дорогая моя Дороти, я прекрасно знаю, что ты имеешь в виду. Полагаю, ты снова хочешь попросить у меня денег. Верно?

— Да, отец. Потому что…

— Что ж, я избавлю тебя от объяснений. У меня совершенно нет денег — абсолютно нет никаких денег до следующего квартала. Ты получила свое жалованье, и я не могу добавить тебе ни полпенни. Совершенно бессмысленно донимать меня этим сейчас.

— Но, отец…

Дороти совсем смутилась. Ничто не угнетало ее так, как это безучастное спокойствие отца, когда она просила у него денег. Ректор ни к чему не относился с большим равнодушием, чем к напоминанию о том, что он по уши в долгах. Очевидно, ему было просто невдомек, что торговцам хочется, чтобы их услуги хотя бы иногда оплачивали, и что никакое хозяйство невозможно вести без должной суммы денег. Он выделял Дороти восемнадцать фунтов в месяц на все расходы, включая и жалованье Эллен, и в то же время был привередлив в еде, чуть что, отмечая малейшее ухудшение качества. В результате они, разумеется, не вылезали из долгов. Но ректор не придавал своим долгам ни малейшего значения — да он едва ли знал о них. Когда он сам терял деньги из-за неудачного вложения, он глубоко переживал; что же касалось торговцев, которым он был должен, — что ж, он просто не утруждал себя заботами о такой ерунде.

От трубки ректора поднялся безмятежный завиток дыма. Должно быть, он уже выбросил из головы просьбу Дороти, судя по тому, как умиротворенно рассматривал гравюру с Карлом Первым. При виде этого Дороти захлестнуло отчаяние, и к ней вернулась решимость.

— Отец, — сказала она тверже, чем прежде, — пожалуйста, послушай! Я должна получить вскорости немного денег! Просто должна! Мы не можем и дальше так продолжать. Мы задолжали едва ли не каждому торговцу в городе. Доходит до того, что мне иногда утром совестно идти по улице из-за всех этих счетов, ожидающих уплаты. Тебе известно, что мы должны Каргиллу почти двадцать два фунта?

— Что с того? — сказал ректор, выдувая дым.

— Но этот счет растет уже восьмой месяц! Он присылает его снова и снова. Мы должны заплатить! Это так несправедливо — заставлять его ждать своих денег!

— Чепуха, дитя мое! Эти люди согласны подождать своих денег. Им это нравится. В итоге они получают больше. Одному Богу известно, сколько я должен «Кэткину и Палму» — и меня это нимало не заботит. Они талдычат мне об этом с каждой почтой. Но я ведь на это не жалуюсь, не так ли?

— Но, отец, я не могу смотреть на это так, как ты, не могу! Так ужасно вечно быть в долгах! Даже если так и можно жить, это отвратительно. Мне от этого так стыдно! Когда я захожу за мясом в лавку Каргилла, он так резко отвечает мне и заставляет ждать, пока обслужит остальных, — и все потому, что мы ему никак не заплатим. А я не смею перестать ходить к нему. Думаю, иначе он обратится в полицию.

Ректор нахмурился:

— Как! Ты хочешь сказать, этот тип угрожал тебе?

— Я этого не говорила, отец. Но нельзя его винить, если он злится, когда мы не платим ему по счетам.

— Еще как можно! Просто кошмар, как эти люди стали много понимать о себе в наши дни — кошмар! В этом-то все и дело. Нам никуда от этого не деться в наш славный век. Вот она, демократия — прогресс, как им нравится это называть. Не заказывай больше у него. Скажи ему, что у тебя кредит в другом месте. С этими людьми надо только так.

— Но, отец, это не ответ. Если по-честному, разве ты не думаешь, что мы должны заплатить ему? Наверняка мы могли бы достать нужную сумму каким-нибудь образом? Не мог бы ты продать немного акций или еще чего-нибудь?

— Дитя мое, не говори мне о продаже акций! Я только что получил самые неутешительные вести от моего брокера. Он пишет, что мои акции «Суматры-жесть» упали в цене с семи фунтов четырех пенсов до шести и одного. Это значит, я потерял почти шестьдесят фунтов. Я велю ему продать весь пакет, пока еще не поздно.

— Значит, если ты их продашь, у тебя появятся наличные, так ведь? Ты не думаешь, что будет лучше разом рассчитаться с долгами?

— Чепуха, чепуха, — сказал ректор чуть спокойнее и снова закусил мундштук. — Ты в этих делах ничего не смыслишь. Мне придется тут же их снова вложить во что-нибудь понадежней — это единственный способ вернуть мои деньги.

Засунув большой палец за пояс рясы, он устремил хмурый взгляд на гравюру. Брокер советовал ему «Объединение Целаниз». В сущности, в этих компаниях — таких, как «Суматра-жесть», «Объединение Целаниз» и множество других, разбросанных по всему миру, — и заключалась главная причина денежных затруднений ректора. Он был заядлым игроком. Нет, он, конечно же, не думал об этом в такой перспективе; он считал, что просто-напросто занят поисками «хорошего вложения». Войдя в возраст, он унаследовал четыре тысячи фунтов, которые постепенно сократились, благодаря его «вложениям», примерно до двенадцати сотен. А еще печальней было то, что каждый год он умудрялся наскрести полсотни фунтов со своего мизерного дохода, но и они пропадали в той же воронке. Любопытное дело, но в ловушку «хорошего вложения» духовенство, похоже, попадает чаще прочих категорий граждан. Возможно, эта напасть представляет собой современный эквивалент демонов-суккубов, изводивших анахоретов Темных веков.

— Я куплю пятьсот акций «Объединения Целаниз», — сказал наконец ректор.

Дороти стала терять надежду. Отец теперь погрузился в мысли о своих «вложениях» (Дороти ничего о них не знала, кроме того, что они с поразительной регулярностью приносили убытки), и не пройдет и минуты, как вопрос долгов совершенно выветрится у него из головы. Она предприняла последнюю попытку:

— Отец, прошу тебя, давай уладим это дело. Как думаешь, ты сможешь выдать мне некоторую сумму в ближайшее время? Не прямо сейчас, но, возможно… через месяц-другой?

— Нет, дорогая, не смогу. Ближе к Рождеству, возможно, да, и то маловероятно. Но пока что никак не могу. У меня нет ни полпенни на лишние расходы.

— Но, отец, это так ужасно — чувствовать, что мы не можем расплатиться по долгам! Это же нас бесчестит! Прошлый раз, когда приезжал мистер Уэлвин-Фостер (мистер Уэлвин-Фостер был окружным деканом), миссис Уэлвин-Фостер по всему городу наводила о нас справки самого личного свойства: как мы проводим время, и сколько у нас денег, и сколько тонн угля мы сжигаем за год, и все такое. Она вечно разнюхивает наши дела. Что, если она выяснит, что мы увязли в долгах!

— Уж конечно, это наше личное дело? Я совершенно не понимаю, какое отношение имеет к этому миссис Уэлвин-Фостер или кто бы то ни было?

— Но она растрезвонит это повсюду — и к тому же все раздует! Ты же знаешь миссис Уэлвин-Фостер. В какой приход она ни приедет, она норовит выяснить что-нибудь, порочащее местное духовенство, а потом все докладывает епископу. Я не хочу осуждать ее, но, в самом деле…

Дороти поняла, что хочет осудить ее, и смолкла.

— Она гадкая женщина, — сказал ректор ровно. — Что с того? Разве жены окружных деканов бывают другими?

— Но, отец, я, похоже, не в силах донести до тебя, как плачевно наше положение! Нам просто не на что жить ближайший месяц. Я даже не знаю, где достать сегодня мяса на обед.

— Ланч, Дороти, ланч! — сказал ректор с легким раздражением. — Я бы хотел, чтобы ты бросила эту кошмарную привычку низших классов называть дневную трапезу обедом!

— Хорошо, на ланч. Откуда мы достанем мясо? Обращаться к Каргиллу я уже не смею.

— Пойди к другому мяснику — как его, Солтеру — и забудь про Каргилла. Он знает, что ему заплатят рано или поздно. Боже правый, я не понимаю, к чему вообще вся эта мышиная возня! Разве не все должны своим поставщикам? Я отчетливо помню, — на этих словах ректор чуть расправил плечи и, взяв трубку в рот, устремил взгляд вдаль и продолжил более спокойным, ностальгическим тоном, — помню, когда я был в Оксфорде, мой отец еще не расплатился по своим оксфордским счетам тридцатилетней давности. А Том (это был кузен ректора, баронет) набрал долгов на семь тысяч прежде, чем получил свои деньги. Он сам мне это говорил.

Последняя надежда Дороти иссякла. Когда отец заводил речь о кузене Томе или произносил слова «когда я был в Оксфорде», до него уже невозможно было достучаться. Он ускользал в воображаемый золотой век, где не было места таким низменным материям, как счет от мясника. Казалось, он нередко забывал — и не спешил вспоминать — о том, что он всего лишь обедневший провинциальный ректор, а не отпрыск знатной фамилии, претендующий на наследство. Как бы ни складывались жизненные обстоятельства, в нем всегда брал верх расточительный аристократический дух. И, конечно, пока жизнь его, не лишенная приятностей, протекала в воображаемом мире, не кому иному, как Дороти, приходилось бороться с кредиторами и растягивать баранью ногу с воскресенья до среды. Но она прекрасно понимала, что спорить с ним дальше бессмысленно — это могло лишь рассердить его. Встав из-за стола, она принялась собирать посуду на поднос.

— Ты совершенно уверен, отец, что не можешь выдать мне никаких денег? — сказала она, остановившись в дверях с подносом в руках.

Ректор — он сидел в клубах дыма, устремив взгляд вдаль, — ничего ей не ответил. Вероятно, мысли его блуждали в золотых оксфордских деньках его молодости. Дороти вышла из комнаты в смятении, с трудом сдерживая слезы. Несносный вопрос долгов снова был отложен в долгий ящик, как и тысячу раз до того, и конца-края этому не виделось.

3

Дороти катилась с холма на своем стареньком велосипеде, с плетеной корзинкой на руле, и подсчитывала в уме, как растянуть три фунта девятнадцать шиллингов и четыре пенса — всю оставшуюся сумму — до следующего квартала.

Перед выходом она просмотрела список продуктов, которых не хватало на кухне. Хотя проще было сказать, чего там хватало. Что ни возьми — чай, кофе, мыло, спички, свечи, сахар, чечевицу, растопку, соду, ламповое масло, крем для обуви, маргарин, пекарный порошок — все было на исходе. И то и дело Дороти с досадой вспоминала что-нибудь еще. Хотя бы счет из прачечной или кончавшийся уголь, а еще нужно было определиться с рыбой на пятницу. Ректор отличался «трудным» отношением к рыбе. Проще говоря, он признавал только дорогие сорта; ни трески, ни хека, ни шпрот, ни ската, ни сельди, ни копченого лосося он не ел.

Но прежде всего Дороти заботил вопрос мяса на сегодняшний обед — в смысле, ланч. (Она старалась не раздражать отца и называла обед ланчем. Хотя вечерний прием пищи она не могла называть иначе как «ужином»; получалось, что для ректора не существовало такого понятия, как «обед».) Дороти решила, что на ланч у них будет омлет. Она не смела обратиться к Каргиллу. Однако, если на ланч у них будет омлет, а на ужин — яичница, отец, вне всякого сомнения, не преминет отпустить саркастическое замечание. В прошлый раз, когда она подала ему яйца второй раз за день, он холодно произнес: «Ты, никак, открыла птицеферму, Дороти?» Что ж, завтра она, пожалуй, возьмет два фунта сосисок в «Международном», так что на ближайшие сутки мясной вопрос можно было считать решенным.

А впереди грозно выстроились еще тридцать девять дней, и Дороти поминутно отгоняла чувство жалости к себе, накатывавшее при мысли о трех фунтах девятнадцати шиллингах и четырех пенсах.

«Ну же, Дороти! Пожалуйста, не надо ныть! Положись на Бога, и все как-нибудь выправится. Матфей, vi, 25[143]. Господь о тебе позаботится. Правда ведь?»

Дороти сняла с руля правую руку и нащупала булавку, но кощунственная мысль отступила. В тот же момент она заметила на обочине хмурого Проггетта с красной физиономией, подзывавшего ее с уважительным, но тревожным видом.

Дороти затормозила и спешилась.

— Прощения, мисс, — сказал Проггетт. — Все хотел перемолвиться с вами, мисс… особливо.

Дороти внутренне подобралась. Когда Проггетт хотел перемолвиться с ней особливо, можно было не сомневаться, что за этим последуют сокрушения о плачевном состоянии церкви. Проггетт был неисправимым пессимистом и ревностным прихожанином, весьма набожным, на свой лад. Не имея, по слабости ума, устойчивых религиозных убеждений, он выказывал свою набожность неусыпной тревогой о состоянии церковных построек. Он давно для себя решил, что Церковь Христова — это действительные стены, кровля и башня Св. Этельстана, и с утра до вечера слонялся вокруг церкви, мрачно подмечая то трещину в камне, то трухлявую балку, чтобы затем, ясное дело, донимать Дороти призывами к ремонту, требовавшему немыслимых денег.

— Что такое, Проггетт? — сказала Дороти.

— В общем, мисс, энти х…

Он издал глухой звук, словно собираясь откашляться, и сглотнул слово на букву «х». Дело в том, что речь его непроизвольно уснащалась бранными словами, но в разговоре с благородными людьми он прилагал усилия, чтобы подавлять их в зародыше.

— Да колокола энти, мисс, — продолжил он, — какие в церковной башне. Они же ж пол в колокольне напрочь продавили, ажно боязно смотреть. Мы и глазом моргнуть не успеем, как они нам бошки размозжат. Я утром наверх слазил да скатился кубарем, вот вам крест, как увидал, до чего пол под ними продавился.

Проггетт далеко не в первый раз заводил такую речь. Вот уже три года, как колокола покоились на полу колокольни, поскольку их перевеска или вынос обошлись бы в двадцать пять фунтов, что было равносильно двадцати пяти тысячам — такая сумма была для церкви неподъемной. Проггетт едва ли преувеличивал грозившую им опасность. Все указывало на то, что если не в текущем году, то в обозримом будущем колокола непременно проломят пол колокольни и рухнут в притвор. И, как твердил Проггетт, это вполне может случиться воскресным утром, когда в церковь потянется паства.

Дороти снова вздохнула. Эти несносные колокола то и дело напоминали о себе; случалось, ей даже снилось, как они рушатся с колокольни. В церкви вечно что-нибудь было неладно. Если не колокола, так кровля или стены; или сломанная скамья, за починку которой плотник хотел десять шиллингов; или требовались семь молитвословов, по полтора шиллинга каждый; или засорялся печной дымоход, а работа трубочиста стоила полкроны[144]; а то нужно было заменить разбитое стекло или износившиеся мантии для певчих. И вечно ни на что не хватало денег. Сбор средств на новый орган, о покупке которого ректор распорядился пятью годами ранее — старый, по его словам, звучал, точно корова, страдающая астмой, — налагал на церковь непосильное бремя.

— Не знаю, что мы можем поделать, — сказала Дороти наконец. — Правда, не знаю. У нас совершенно нет денег. И даже если мы что-нибудь выручим за детский спектакль, все пойдет на орган. Органщики нам спуску не дают. Вы говорили с моим отцом?

— Да, мисс. Ему хоть бы хны. Говорит: «Пять веков колокольня простояла, и можно положиться, что еще продержится несколько лет».

Это было в духе ректора. То обстоятельство, что церковь фактически осыпалась им на голову, нимало его не заботило; он просто отмахивался от этого, как и от всего другого, о чем не хотел думать.

— Что ж, я не знаю, что мы можем поделать, — повторила Дороти. — Конечно, впереди распродажа, через две недели. Я рассчитываю, что мисс Мэйфилл одарит нас чем-нибудь по-настоящему хорошим. Я знаю, она могла бы. У нее такая уйма мебели и разных вещиц, какими она не пользуется. Я на днях была у нее дома и видела прекраснейший чайный сервиз, стоявший в буфете, и она сказала мне, им никто к нему не прикасался двадцать с лишним лет. Если бы только она продала этот чайный сервиз! Это принесло бы нам столько фунтов. Нам остается только молиться, Проггетт, чтобы распродажа удалась. Молитесь, чтобы она принесла нам, самое меньшее, пять фунтов. Уверена, мы как-нибудь раздобудем денег, если от всего сердца будем молиться.

— Да, мисс, — сказал Проггетт уважительно и устремил взгляд вдаль.

В этот момент пропищал клаксон, и Дороти увидела синюю машину, большую и блестящую, медленно скользившую по дороге в сторону Главной улицы. Из машины выглядывал мистер Блайфил-Гордон, владелец свеклосахарного завода, в твидовом костюме песочного цвета, нелепо контрастировавшем с его прилизанной черноволосой головой. Когда машина приблизилась к Дороти, заводчик, обычно в упор ее не замечавший, улыбнулся ей так, словно души в ней не чаял. С ним в машине был его старший сын, Ральф — Уальф, как его называли в семье, — жеманный юнец двадцати лет, писавший верлибры а-ля Элиот, и две дочери лорда Покторна. Все они расточали улыбки, даже дочери лорда. Дороти была поражена, ведь уже много лет никто из этих людей не удостаивал ее вниманием при встрече.

— Мистер Блайфил-Гордон очень любезен сегодня, — сказала она.

— А то, мисс. Иначе и быть не может. Выборы-то на носу, вот и старается. Прямо сахарная пудра, а не люди, лишь бы голос свой за них отдали, а на другой день в упор вас не узнают.

— Ах, выборы! — сказала Дороти растерянно.

Такие материи, как парламентские выборы, были настолько далеки от жизни прихода, что Дороти совершенно о них не думала — да она едва ли представляла себе разницу между либералами и консерваторами, социалистами и коммунистами.

— Что ж, Проггетт, — сказала она, выбросив выборы из головы и возвращаясь к насущным проблемам, — я поговорю с отцом и скажу ему, насколько все серьезно с колокольней. Думаю, лучшее, что мы можем сделать, это, наверно, устроить сбор средств по подписке, на одни колокола. Как знать, мы могли бы собрать пять фунтов. А может, и все десять! Как думаете, если я зайду к мисс Мэйфилл и попрошу начать подписку с пяти фунтов, она согласится?

— И думать забудьте, мисс, помяните мое слово. Мисс Мэйфилл до смерти испужается. Если она решит, что башня ненадежна, мы ее в церковь больше не затащим.

— О боже! И то правда.

— Да, мисс. Ничего мы не возьмем с этой старой с…

«С» зашипело и испарилось на губах Проггетта. Решив, что выполнил свой долг, доложив в очередной раз Дороти о колокольне, он коснулся кепки и отбыл, а Дороти села на велосипед и поехала на Главную улицу, чувствуя, как две заботы — долги по хозяйству и церковные траты — сплетаются у нее в уме на манер вилланеллы[145].

Водянистое солнце с апрельским задором играло в прятки с перистыми облаками и заливало лучами Главную улицу, золотя фасады домов на северной стороне. Это была одна из тех сонных, старомодных улиц, которые вызывают восторг у приезжих, но воспринимаются совсем иначе местными, видящими за каждым окном своих врагов или кредиторов. Два здания сразу бросались в глаза: «Старая чайная лавочка» (гипсовый фасад с декоративными балками, витражные окна и кошмарная, подвернутая крыша, в духе китайской пагоды) и новая почта с дорическими колоннами. После пары сотен ярдов Главная улица раздваивалась, образуя крошечный рынок, с водокачкой, в настоящее время неисправной, и трухлявыми колодками. По обе стороны от водокачки располагались «Пес и бутылка», главная местная таверна, и «Консервативный клуб Найп-хилла». А в самом конце улицы стояла, словно плаха, злосчастная мясная лавка Каргилла.

Дороти завернула за угол, и на нее нахлынулИ шум и гам, в которые вплеталась мелодия «Правь, Британия[146]», исполняемая на тромбоне. Улица, обычно малолюдная, была запружена людьми, и со всех примыкавших улиц тянулось все больше народу. Очевидно, намечалось некое триумфальное шествие. Поперек улицы, между крышами «Пса и бутылки» и «Консервативного клуба», висел транспарант с бесчисленными синими вымпелами, а посередине реяло большое знамя со словами: «Блайфил-Гордон и империя!» К этому месту медленно продвигалась в окружении людей машина Блайфил-Гордона, расточавшего щедрые улыбки — то в одну, то в другую сторону. Перед машиной маршировал под предводительством надутого коротышки, игравшего на тромбоне, отряд «Бизонов»[147], над которым вздымался огромный транспарант:

Кто спасет Британию от красных?

Блайфил-Гордон.

Кто нальет пиво в твою кружку?

Блайфил-Гордон.

Блайфил-Гордон навсегда!

Из окна «Консервативного клуба» реял огромный британский флаг, а над ним сияли шесть румяных физиономий.

Дороти медленно ехала на велосипеде по улице, охваченная таким страхом перед лавкой Каргилла (ей предстояло миновать ее по пути к галантерее Соулпайпа), что почти не обращала внимания на шествие. Машина Блайфил-Гордона на минуту остановилась у «Старой чайной лавочки». Вперед, кофейная бригада! Казалось, каждая вторая дама городка бросилась навстречу заводчику, прижимая к груди собачек или хозяйственные сумки; они облепили машину, словно вакханки — колесницу Бахуса. Как-никак выборы — это практически единственная возможность выразить любезность первым лицам графства. Женщины восторженно восклицали:

— Удачи вам, мистер Блайфил-Гордон!

— Дорогой мистер Блайфил-Гордон!

— Мы так надеемся на вашу победу, мистер Блайфил-Гордон!

Улыбки мистера Блайфил-Гордона казались неиссякаемыми, однако яркость каждой из них была тщательно просчитана. Массам он улыбался общей, разбавленной улыбкой, не выделяя никого в отдельности; зато каждой из кофейных дам и шестерым румяным патриотам «Консервативного клуба» он улыбался в личном порядке; а избранным любимчикам молодой Уальф помахивал рукой и взвизгивал:

— Бъяво!

У Дороти упало сердце. Она увидела мистера Каргилла, стоявшего, подобно прочим лавочникам, на своем пороге. Это был высокий, грозного вида человек, в полосатом бело-синем фартуке, с худощавым, выскобленным лицом, таким же багровым, как и заветренное мясо у него в витрине. Его зловещая фигура так захватила внимание Дороти, что она шла, не глядя перед собой, и врезалась в спину крупного, грузного человека, сошедшего на проезжую часть с тротуара.

Грузный человек обернулся.

— Силы небесные! — воскликнул он. — Никак Дороти!

— Ой, мистер Уорбертон! Вот неожиданность! А знаете, у меня было такое чувство, что я встречу вас сегодня.

— Неужто, пальчики зудят?[148] — сказал мистер Уорбертон, сияя всем своим крупным, румяным лицом. — Как сами-то? Боже, да что я спрашиваю? Вы еще обворожительней, чем всегда.

Он ущипнул Дороти за голый локоть (после завтрака она переоделась в платье без рукавов), и она отступила подальше — ей ужасно не нравилось, когда ее щипали или еще как-либо «тискали» — и сказала весьма сурово:

— Пожалуйста, не надо меня щипать. Мне это не нравится.

— Дороти, милая, ну как пропустить такой локоток? У меня это само собой выходит. Рефлексивное действие — понимаете, о чем я?

— Когда вы вернулись в Найп-хилл? — сказала Дороти, загородившись от мистера Уорбертона велосипедом. — Я не видела вас больше двух месяцев.

— Позавчера вернулся. Но я ненадолго. Завтра снова отбываю. Повезу ребятню в Бретань. Бастардов своих.

Это слово — бастардов (Дороти неловко отвела взгляд) — он произнес с простодушной гордостью мистера Микобера[149]. Надо сказать, что он, с тремя своими «бастардами», считался одним из главных возмутителей спокойствия Найп-хилла. Мистер Уорбертон был человеком, не стесненным в средствах, называл себя художником — за год он создавал пять-шесть посредственных пейзажей — и открыто жил со своей домработницей. В Найп-хилле он появился за два года до того и купил недавно построенную виллу, неподалеку от дома ректора, но бывал там наездами. Четыре месяца назад его сожительница — она была иностранкой, поговаривали, что испанкой, — снова вызвала всеобщее возмущение, и посильнее прежнего, внезапно бросив его, после чего мистер Уорбертон отвез детей в Лондон, к какой-то сердобольной родственнице. Что касается его наружности, он был мужчиной импозантным и привлекательным, хотя совершенно лысым (что всячески старался скрыть), а держался с таким молодецким видом, что его внушительный живот казался лишь основанием могучего торса. Ему было сорок восемь лет, но он говорил, что сорок четыре. В городке его называли «старым проказником»; девушки его побаивались, и не без причины.

Мистер Уорбертон с отеческим видом приобнял Дороти за плечи и повел через толпу, без умолку разговаривая. Машина Блайфил-Гордона, объехав водокачку, направлялась в обратную сторону, все так же сопровождаемая свитой вакханок не первой молодости. Мистер Уорбертон с любопытством воззрился на них.

— Как понимать эти отвратные кривляния? — спросил он.

— О, они — как же это называется? — проводят предвыборную агитацию. Видимо, рассчитывают, что мы за них проголосуем.

— Рассчитывают, что мы за них проголосуем! Боже правый! — пробормотал мистер Уорбертон, провожая взглядом торжественный кортеж.

Воздев свою внушительную трость с серебряным набалдашником, которая всегда была при нем, он стал указывать — и весьма выразительно — то на одну, то на другую фигуру в этом шествии.

— Взгляните на них! Только взгляните! На этих льстивых кикимор и этого полудурка, скалящегося на нас, как мартышка на мешок с арахисом. Хоть когда-нибудь видели столь мерзкий спектакль?

— Зачем же так громко?! — пробормотала Дороти. — Кто-нибудь непременно услышит.

— Хорошо! — сказал мистер Уорбертон и заговорил громче прежнего. — Подумать только, что этот безродный пес всерьез имеет наглость думать, что мы должны с восторгом лицезреть его вставные зубы! А костюмчик, что он нацепил, — смотреть тошно. Нет ли кандидата от социалистов? А то я за него проголосую.

Несколько человек на тротуаре обернулись и уставились на него. Дороти увидела, как из-за края плетеных корзин, висевших в дверях одной лавки, на них злобно таращится тщедушный, желтушный старичок, мистер Туисс, торговец скобяными изделиями. Он уловил слово «социалистов» и отметил в уме мистера Уорбертона, как одного из них, а Дороти — как его сообщницу.

— Мне правда пора, — сказала Дороти поспешно, почувствовав, что лучше ей отделаться от мистера Уорбертона, пока он не сказал чего-нибудь еще более бестактного. — Мне еще столько всего надо купить. Что ж, пожелаю вам всего хорошего.

— О нет, постойте! — сказал мистер Уорбертон игриво. — Даже не думайте! Я — с вами.

Дороти катила велосипед по улице, а мистер Уорбертон шел рядом, продолжая говорить, выпятив грудь и убрав трость под мышку. От такого попробуй отделайся; вообще-то Дороти считала его другом, но иногда ей хотелось (ведь он был возмутителем спокойствия, а она — дочерью ректора), чтобы он выбирал не такие людные места для общения с ней. Однако в данное время она была признательна ему за компанию, позволявшую ей миновать лавку Каргилла в относительном спокойствии — Каргилл все так же стоял на своем пороге и косился на Дороти со значением.

— Считаю за удачу, что встретил вас этим утром, — сказал мистер Уорбертон. — На самом деле, я вас искал. Как думаете, кто сегодня придет ко мне на обед? Бьюли — Роналд Бьюли. Вы ведь слышали о нем?

— Роналд Бьюли? Нет, не думаю. А кто он?

— Ну, как же! Роналд Бьюли, романист. Автор «Рыбешек и девчушек». Вы же читали «Рыбешек и девчушек»?

— Нет, боюсь, не читала. На самом деле, даже не слышала.

— Дорогая моя Дороти! Вы лишаете себя такого удовольствия. Вам непременно надо прочитать «Рыбешек и девчушек». Горячая штучка, заверяю вас, — настоящая первоклассная порнография. Как раз то, что вам нужно, чтобы стряхнуть с себя понятия девочек-скаутов.

— Я бы хотела, чтобы вы такого не говорили! — сказала Дороти, отводя взгляд с неловким чувством и тут же снова ища его взгляда, поскольку Каргилл неотрывно следил за ней.

— Так где живет этот мистер Бьюли? — добавила она. — Уж точно не здесь?

— Нет. Он из Ипсвича приедет на обед; может, и заночует. Поэтому я вас и искал. Думал, вы могли бы захотеть познакомиться с ним. Как насчет прийти вечером ко мне на обед?

— Никак не могу прийти к вам на обед, — сказала Дороти. — Мне нужно позаботиться об ужине для отца и сделать еще тысячу дел. Я буду занята часов до восьми, если не позже.

— Что ж, приходите тогда после обеда. Я бы хотел, чтобы вы познакомились с Бьюли. Он интересный парень — очень au fait[150] насчет блумсберийских[151] скандалов и всякого такого. Вам понравится общаться с ним. Вам пойдет на пользу улизнуть на несколько часов из церковного курятника.

Дороти не знала, что сказать. Ей бы хотелось прийти. Откровенно говоря, редкие визиты в дом мистера Уорбертона доставляли ей удовольствие. Но визиты эти, разумеется, были очень редкими — не чаще раза в три-четыре месяца; ей не подобало водить откровенную дружбу с таким человеком. И всякий раз, перед тем как принять его приглашение, она выясняла, будет ли у него дома кто-нибудь еще.

За два года до того, когда мистер Уорбертон только приехал в Найп-хилл (в то время он представлялся вдовцом с двумя детьми; чуть позже, однако, его домработница неожиданно разрешилась среди ночи третьим ребенком), Дороти познакомилась с ним на чаепитии и вскоре пришла к нему в гости. Мистер Уорбертон угостил ее замечательным чаем, развлек беседой о книгах, а затем, едва они допили чай, подсел к ней на диван и начал домогаться — грубо, бесстыдно, даже агрессивно. Фактически он попытался изнасиловать ее. Дороти ужасно перепугалась, но не настолько, чтобы не дать ему отпор. Вырвавшись из его объятий, она забилась в другой угол дивана, дрожа и чуть не плача. Однако мистер Уорбертон ничуть не смутился и был, казалось, даже доволен своей выходкой.

— О, как вы могли, как вы могли? — всхлипывала она.

— Да ведь не смог же, — сказал мистер Уорбертон.

— О, но как вы могли быть таким скотом?

— Ах, это? Легко, дитя мое, легко. Доживете до моих лет, поймете.

Несмотря на такое скверное начало, между ними установилась своеобразная дружба, так что Дороти даже сделалась предметом сплетен, окружавших мистера Уорбертона. В Кнайп-хилле стать предметом сплетен было нетрудно. Она бывала у него в гостях лишь изредка и старалась никогда не оставаться с ним наедине, но он, несмотря ни на что, находил возможности выразить ей нежные чувства. Впрочем, вполне по-джентльменски; он больше не пытался взять ее силой. Впоследствии, когда он заслужил ее прощение, мистер Уорбертон признался, что «проделывал это» с каждой привлекательной женщиной.

— Неужели вас не осаждали? — не удержалась Дороти.

— О, само собой. Но иногда я, знаете ли, добиваюсь своего.

Нередко люди задавались вопросом, как такая девушка, как Дороти, могла, пусть даже изредка, общаться с таким человеком, как мистер Уорбертон; но он обладал той властью над ней, какой богохульник и нечестивец всегда обладает над праведником. Это неоспоримый факт — оглядитесь и сами увидите, — праведников и грешников естественным образом тянет друг к другу. Лучшие сцены разврата в мировой литературе написаны, без исключения, ревностными праведниками или убежденными грешниками. Впрочем, Дороти, дитя двадцатого века, старалась выслушивать кощунственные замечания мистера Уорбертона с самым невозмутимым видом; не следует льстить людям порочным, открыто ужасаясь их взглядам. К тому же мистер Уорбертон ей нравился. Пусть он подшучивал над ней и раздражал ее, но она чувствовала с его стороны, сама того толком не сознавая, такую симпатию и понимание, каких не находила больше ни в ком. При всех своих пороках, он был приятным человеком, а фальшивый блеск его речей (Оскар Уайлд, семижды разбавленный водой) казался ей образцом красноречия, шокируя и в то же время очаровывая. Вероятно, по той же причине ее пленяла возможность познакомиться с прославленным мистером Бьюли; хотя такую книжку, как «Рыбешки и девчушки», она едва ли стала бы читать, либо, прочитав, жестоко наказала бы себя. В Лондоне романисты, известное дело, встречаются на каждом шагу; но в таком городке, как Найп-хилл, к ним было отношение особое.

— А вы уверены, что придет мистер Бьюли? — сказала Дороти.

— Вполне уверен. Вместе со своей женой, надо полагать. Все пройдет в рамках приличий. На этот раз мы не будем изображать Тарквиния и Лукрецию.

— Ну, хорошо, — сказала наконец Дороти, — премного благодарна. Я подойду… около половины девятого, вероятно.

— Хорошо. Если сумеете прийти при свете дня, тем лучше. Помните, что моя соседка — миссис Сэмприлл. Можно не сомневаться, что после заката она будет бдеть: qui vive[152].

Миссис Сэмприлл была известной сплетницей — точнее сказать, самой известной из всех местных сплетниц. Получив согласие Дороти (он все время уговаривал ее заглядывать к нему почаще), мистер Уорбертон сказал ей «au revoir» и раскланялся.

Дороти купила в галантерее Соулпайпа два с половиной ярда материи для занавесок и только отошла от стойки, как услышала у себя над ухом тихий, печальный голос. Это была миссис Сэмприлл, стройная сорокалетняя женщина, с бледным изящным лицом в обрамлении блестящих темных волос, вызывавшим в памяти, благодаря меланхолическому выражению, портреты кисти Ван Дейка. Она вышла из своего укрытия у окна, за стопкой тканей с набивными узорами, откуда наблюдала за разговором Дороти с мистером Уорбертоном. Всякий раз, как вы бывали заняты чем-то, не предназначенным для глаз миссис Сэмприлл, можно было не сомневаться, что она где-то поблизости. Казалось, она обладала, подобно арабским джиннам, силой возникать именно там, где ее хотели видеть меньше всего. Никакое мало-мальски предосудительное действие не ускользало от ее бдительного взгляда. Мистер Уорбертон говорил, что она напоминает ему четырех тварей Апокалипсиса: «Они же все усеяны глазами и не знают отдыха ни днем ни ночью».

— Дороти, милая, — промурлыкала миссис Сэмприлл сострадательным голосом, словно долг велел ей раскрыть плохие новости самым бережным образом. — Я так хотела поговорить с тобой. Должна сообщить тебе нечто чудовищное — ты будешь просто в ужасе!

— Что такое? — сказала Дороти смиренно, хорошо представляя, что за этим последует, поскольку все разговоры миссис Сэмприлл были об одном.

Выйдя из лавки, они пошли по улице: Дороти катила велосипед, а миссис Сэмприлл семенила рядом жеманной походкой и говорила, придвигая свой рот все ближе и ближе к уху Дороти по мере того, как ее рассказ делался все более скабрезным.

— Не случалось ли тебе заметить, — начала она, — одну девушку в церкви, которая сидит в конце скамьи, у самого органа? Приятная такая девушка, рыженькая. Понятия не имею, как ее зовут, — пояснила миссис Сэмприлл, знавшая имена и фамилии всех мужчин, женщин и детей Найп-хилла.

— Молли Фримэн, — сказала Дороти. — Племянница зеленщика, Фримэна.

— Ах, Молли Фримэн[153]? Так вот как ее зовут? А я-то думала. Что ж…

Изящные красные губы придвинулись к уху Дороти, и миссис Сэмприлл, понизив голос до хриплого шепота, стала изливать поток отборной клеветы на Молли Фримэн и шестерых молодых людей, работавших на свеклосахарном заводе. Очень скоро эта история обросла такими подробностями, что Дороти, покраснев до корней волос, отстранилась от миссис Сэмприлл и встала на месте.

— Я не стану этого слушать! — сказала она резко. — Я знаю, что это неправда. Молли Фримэн не могла так поступить! Она такая хорошая, тихая девушка — она была у меня одной из лучших девочек-скаутов, и всегда с такой охотой помогает на церковных базарах, и не только. Я совершенно уверена, что она бы не стала делать того, о чем вы рассказываете.

— Но, Дороти, милая! Ведь я же сказала тебе, что видела это своими глазами…

— Все равно! Нехорошо говорить такое о людях. Даже если это правда, не надо повторять такое. В мире и так предостаточно зла, чтобы еще нарочно его выискивать.

— Выискивать! — вздохнула миссис Сэмприлл. — Но, милая Дороти, как будто такое нужно выискивать! Беда в том, что просто невозможно не видеть всей этой чудовищной порочности, творящейся вокруг.

Миссис Сэмприлл всегда искренне поражалась, если ее обвиняли в том, что она выискивает скандальные темы. Она возражала, что ничто не причиняет ей таких страданий, как зрелище человеческой развращенности; но это зрелище неотступно ее преследовало, и только неукоснительное чувство долга заставляло ее делиться увиденным с остальными. Замечания Дороти отнюдь не остудили ее пыл, а лишь привели к тому, что она заговорила об общей развращенности Найп-хилла, так что история Молли Фримэн растворилась в массе других. От Молли с ее шестью ухажерами миссис Сэмприлл перешла к доктору Гейторну, медицинскому инспектору, который обрюхатил двух медсестер из «Коттедж-госпиталя», а далее — к миссис Корн, жене секретаря городского совета, которую нашли в поле мертвецки пьяной (и ладно бы алкоголем — одеколоном), и далее, к курату Св. Ведекинда в Миллборо, запятнавшему себя несмываемым позором с одним мальчиком из хора; и это было только начало. Стоило подольше послушать миссис Сэмприлл, и складывалось впечатление, что едва ли во всем городе и его окрестностях сыщется хоть одна душа, не хранящая некий постыдный секрет.

Надо отметить, что ее истории были не только грязными и лживыми, но и отличались в большинстве своем некой чудовищной извращенностью. По сравнению с другими местными сплетницами, она была словно Фрейд рядом с Боккаччо. Доверчивый слушатель проникался уверенностью, что Найп-хилл с населением в пару тысяч человек представляет собой скопище пороков пострашнее, чем Содом, Гоморра и Буэнос-Айрес вместе взятые. В самом деле, стоило задуматься об этих жителях Города беззакония последних дней — от управляющего банком, двоеженца, который тратит деньги клиентов на своих детей, до буфетчицы из «Пса и бутылки», подающей выпивку в задней комнате нагишом, на бархатных шпильках, и от старой мисс Шеннон, учительницы музыки, втихаря хлещущей джин и строчащей подложные письма, до Мэгги Уайт, дочери пекаря, родившей троих детей от родного брата, — стоило вам задуматься об этих людях, молодых и старых, богатых и бедных, но так или иначе погрязших во всех вавилонских пороках, вы поражались, как еще с небес не пролился огонь, чтобы пожрать весь этот нечестивый городок. Но если слушать эти россказни достаточно долго, в какой-то момент они становились не просто чудовищными, но и утомительными. Ведь в городке, где каждый, кого ни возьми, двоеженец, педераст или наркоман, самая сальная история теряет свою соль. По существу, миссис Сэмприлл была не столько злоязычницей, сколько занудой.

Что же касалось доверия горожан к ее историям, ситуация складывалась неоднозначная. Иногда ее клеймили как завзятую сплетницу, которой нельзя верить; а иногда ее наветы достигали цели, и какой-нибудь бедолага не мог потом отмыться несколько месяцев, а то и лет. Она определенно преуспела в том, чтобы расстроить не менее полудюжины помолвок и спровоцировать бессчетные ссоры между супругами.

Дороти уже довольно продолжительное время безуспешно пыталась отделаться от миссис Сэмприлл. Она все дальше и дальше отступала от тротуара на проезжую часть и так дошла до другой стороны; но миссис Сэмприлл неотрывно шла за ней, неумолчно шепча ей на ухо. Только дойдя до конца Главной улицы, Дороти набралась храбрости для решительного рывка. Она остановилась и поставила правую ногу на педаль.

— Я на самом деле больше не могу задерживаться, — сказала она. — Мне нужно переделать тысячу дел, и я уже опаздываю.

— Ой, но, Дороти, милая! Я просто должна сказать тебе что-то еще — что-то очень важное!

— Извините… Я так ужасно спешу. Пожалуй, в другой раз.

— Это касается ужасного мистера Уорбертона, — затараторила миссис Сэмприлл, чтобы Дороти не осталась в неведении. — Он только вернулся из Лондона, и знаешь — я особенно хотела сказать тебе вот что, — ты знаешь, он вообще-то…

Но тут Дороти решила, что ей нужно во что бы то ни стало отвязаться от нее. Это казалось ей верхом бестактности — обсуждать с миссис Сэмприлл мистера Уорбертона. Дороти села на велосипед и закрутила педали, бросив напоследок:

— Извините… Мне совершенно некогда!

— Я хотела сказать тебе, он сошелся с новой женщиной! — прокричала ей вслед миссис Сэмприлл, забыв в приливе возбуждения о всякой конспирации.

Но Дороти стремительно повернула за угол, не оглядываясь и делая вид, что ничего не услышала. Это было опрометчиво, поскольку миссис Сэмприлл не терпела пренебрежения к себе. Если вы не желали выслушивать ее откровения, она объясняла это вашей собственной порочностью, и не успевали вы понять, что случилось, как сами становились предметом ее сплетен.

По пути домой Дороти отметила, что думает недобрые мысли о миссис Сэмприлл, и хорошенько себя ущипнула. Кроме того, ее посетила неожиданная тревожная догадка: миссис Сэмприлл непременно узнает о ее визите к мистеру Уорбертону и, вероятно, уже к завтрашнему дню раздует из этого очередной скандал. Эта мысль вызвала у Дороти дурное предчувствие, усилившееся, когда она подъехала к дому и увидела у ворот местного дурачка, Глупого Джека, с треугольной алой физиономией, похожей на землянику, который стегал воротный столб ореховым прутом.

4

Было начало двенадцатого. День, рядившийся с утра в апрельскую свежесть, словно перезревшая, но неунывающая вдовушка — в молодку, вспомнил, что на дворе август, и дохнул зноем.

Дороти приехала на велосипеде в деревушку Феннелвик, в миле от Найп-хилла. Первым делом она отдала миссис Льюин мозольный пластырь, а затем направилась к старой миссис Пифер, отдать вырезку из «Дейли мейл» о чае из ангелики от ревматизма. Солнце, палившее с безоблачного небосвода, жгло ей спину через платье, пыльная дорога дрожала в волнах марева, а прогретые равнинные луга, привлекавшие оголтело щебетавших жаворонков, были до того зелены, что резали глаза. Иными словами, «денек стоял славный», по выражению людей, которым не нужно работать.

Дороти прислонила велосипед к воротам коттеджа Пиферов, достала из сумки платок и вытерла руки, вспотевшие от велосипедного руля. В резком солнечном свете лицо ее казалось изможденным и блеклым. В этот утренний час она выглядела не моложе своих лет и даже, пожалуй, постарше. В течение дня — день ее длился в среднем семнадцать часов — она поочередно испытывала периоды усталости и подъема; на середину утра, когда она начинала наносить свои «визиты», приходился один из периодов усталости.

Эти визиты — дома прихожан были так разбросаны по округе, что Дороти выручал только велосипед, — занимали примерно половину ее дня. Каждый божий день, кроме воскресений, Дороти совершала от полудюжины до дюжины визитов. Она входила в тесные жилища, садилась в продавленные, пропыленные кресла и слушала сплетни загруженных работой, растрепанных домохозяек; она торопливо, иной раз по полчаса, помогала со штопкой и глажкой и читала главы из «Евангелий», меняла перевязки на «увечных ногах» и утешала недужных рожениц; качала на деревянной лошадке немытых детей, хватавших ее за ворот платья липкими пальчиками; советовала удобрения для фикусов и имена для новорожденных; и выпивала бесчисленные «чашечки чаю» — женщины из рабочего класса неизменно угощали ее «чашечкой чаю» из вечно кипевших чайников.

По большей части работа эта была на редкость неблагодарной. Все говорило о том, что немногие, очень немногие женщины имели хотя бы смутное представление о христианской жизни, которую Дороти пыталась помочь им вести. Были среди них пугливые и подозрительные, смотревшие на нее с вызовом и находившие всевозможные отговорки, чтобы не приходить на Святое Причастие; были и такие, кто изображал благочестие лишь затем, чтобы добраться до скромных сумм из церковного ящика для пожертвований; а те, кто радовался визитам Дороти, видели в ней прежде всего слушательницу, которой можно поплакаться о «похождениях» своих мужей или о бесконечно умиравших близких («А в вены ему навтыкали стеклянных трубок» и т. д. и т. п.), с описанием отвратительных физиологических подробностей. Не меньше половины из тех, кого Дороти навещала — и она это знала, — были в душе неверующими, имея на то какие-то свои туманные, неблагоразумные основания. Она сталкивалась с этим дни напролет — с расплывчатым, безотчетным неверием, столь обычным у полуграмотных людей, против которого бессильны любые доводы. Что бы Дороти ни делала, ей никак не удавалось увеличить постоянную численность паствы хотя бы до двух десятков человек. Отдельные женщины обещали, что будут причащаться, и действительно приходили месяц-другой, а потом прекращали. Безнадежней всего было с молодыми женщинами. Они даже не вступали в местные отделения церковных кружков, задуманных для их же блага, — Дороти вела три таких кружка, не считая того, что была капитаном девочек-скаутов. «Обруч надежды»[154] и «Спутник супружества» почти никто не посещал, а «Союз матерей» собирался лишь потому, что его скрепляли сплетни, шитье и нескончаемые запасы крепкого чая. Что и говорить, работа была неблагодарной; настолько неблагодарной, что могла бы показаться Дороти совершенно тщетной, если бы она не знала, что чувство тщетности — это тончайшая уловка дьявола.

Дороти постучалась в перекошенную дверь дома Пиферов, из-под которой просачивался тоскливый дух вареной капусты и струйка воды из кухни. За долгие годы Дороти так хорошо усвоила все эти запахи, что могла узнать каждый дом с закрытыми глазами. Какие-то из них пахли до крайности своеобразно. К примеру, дом старого мистера Томбса[155] — ушедшего на покой букиниста с длинным облупленным носом, на котором сидели лекторские очочки, целыми днями не встававшего с кровати в тусклой комнате, — отличался едким, звериным запахом.

При первом впечатлении казалось, что старик укрыт толстым меховым покрывалом внушительных размеров. Но стоило вам коснуться этого покрывала, как оно приходило в движение и стремительно разлеталось по всей комнате. Оно состояло сплошь из кошек — двадцати четырех, если точно. Мистер Томбс объяснял, что они «не дают ему мерзнуть». Почти в каждом из этих домов присутствовал общий запах из старых пальто и сточной воды, на который накладывались прочие, индивидуальные запахи: выгребной ямы, вареной капусты, немытых детей и едкий, горьковатый дух рабочей одежды, пропитанной многолетним потом.

Дверь открыла миссис Пифер — дверь, как обычно, подалась не сразу, а потом так ударилась о стену, что сотрясся весь дом. Хозяйка была дородной, сутулой, седой женщиной с растрепанными волосами, в обвисшем переднике и стоптанных шлепанцах.

— Ой, неужели мисс Дороти! — воскликнула она уставшим, невнятным, но не лишенным радушия голосом.

Приобняв Дороти большими руками с шишковатыми костяшками, лоснившимися, точно ободранные луковицы, она чмокнула ее в щеку и повела в захламленную гостиную.

— Пифер на работе, мисс, — объяснила хозяйка. — Пошел к доктору Гейторну, вскапывает ему клумбы цветочные.

Мистер Пифер подрабатывал садовником. Чета Пиферов — обоим было за семьдесят — относились к числу немногих подлинно благочестивых прихожан из списка Дороти. Миссис Пифер вела унылую, сомнамбулическую жизнь, шаркая туда-сюда с постоянно ноющей шеей — дверные притолоки были слишком низкими для нее — между колодцем, раковиной, камином и крохотным огородиком. Кухня содержалась в относительном порядке, но там было ужасно жарко, и в спертом воздухе висела вековечная пыль. У стены напротив камина миссис Пифер устроила нечто вроде аналоя из засаленного лоскутного коврика, лежавшего перед маленькой неисправной фисгармоникой, на которой стояли олеография[156] распятия с вышитыми бисером словами: «Бди и молись» и фотография мистера и миссис Пифер в день их свадьбы, в 1882 году.

— Бедняга Пифер! — продолжала миссис Пифер своим гнетущим голосом. — В его-то годы ковыряться в земле, с его ревматизмом — швах! Разве не лютая наша доля, мисс? А у него такая что ли боль между ногами, мисс, он и объяснить толком не может — ужасть, как мучается, уже какой день. Разве не горькая наша доля, мисс, бедным работягам, жить такой вот жизнью?

— Какая жалость, — сказала Дороти. — Но я надеюсь, сами вы получше себя чувствуете, миссис Пифер?

— Ах, мисс, какое там получше. Мне уже ничем не получшеет. Не в этом мире, нетушки. Мне уже не получшеет, не в этом падшем, дольнем мире.

— О, не надо говорить так, миссис Пифер! Я надеюсь, вы еще долго будете с нами.

— Ах, мисс, не знаете вы, как я хворала всю неделю! Ревматизм замучил ноги старые мои — то скрутит, то отпустит — на заду, по всем ногам. Поутру иной раз чую, не дойду до огорода, луку горсть надергать. Ах, мисс, в тяжком мире мы живем. Али нет, мисс? В тяжком, грешном мире.

— Но мы ведь не должны забывать, миссис Пифер, что грядет лучший мир. Эта жизнь — лишь пора испытаний, просто чтобы укрепить нас и научить смирению, чтобы мы были готовы к небесам, когда придет пора.

Тут же настроение миссис Пифер переменилось к лучшему. Дело было в слове «небеса». Миссис Пифер могла бесконечно говорить о двух вещах: счастливые небеса и горестная земная жизнь. Замечание Дороти подействовало на нее словно заклинание. И пусть в тусклых глазах старухи не загорелся огонек, но в голосе возникло некоторое воодушевление.

— Ах, мисс, вот же вы сказали! Это истое слово, мисс! Так и мы с Пифером говорим себе. И тока это вот и помогает нам держаться — одна мысль о небесах; вот уж где мы отдохнем так отдохнем. Как мы ни страдаем, все воздастся на небесех, верно же, мисс? Самое наималейшее страдание, все тебе сторицею и тысячекратно воздастся. ВОТ где истина, а, мисс? Все отдохнем на небесех — там будет мир и покой, и никакого ревматизма, ни тебе копания, ни готовки, ни стирки — ничегошеньки. Вы же верите в это, верно же, мисс Дороти?

— Конечно, — сказала Дороти.

— Ах, мисс, вы бы знали, какое нам утешение — самые мысли о небесах! Пифер мне говорит, как домой придет под ночь и ревматизм нас скрутит: «Не горюй, родная, — говорит, — нас уж небеса заждались», — говорит. «Небеса для таких, как мы с тобой, — говорит, — для таких вот работящих бедолаг, вроде нас с тобой, кто трезвился, и Бога чтил, и от церкви не отлынивал». Так-то оно лучше, а, мисс Дороти: в этой жизни бедняки, зато в той богачи. Не то что богачам: у них-то ни автомашины, ни дома красивые не избегнут червя неусыпающего и огня неугасающего. До чего красиво сказано, так-то. Как думаете, прочтете со мной молитовку, мисс Дороти? Я всю утру ждала, не молилась.

Миссис Пифер в любое время дня и ночи была готова предложить Дороти «молитовку», как другие хозяйки предлагали ей «чашечку чаю». Встав коленями на коврик, они прочли «Отче наш» и краткую недельную молитву[157]; а затем Дороти, по просьбе миссис Пифер, прочитала ей притчу о богаче и Лазаре.

— Аминь! — сказала миссис Пифер. — Это слово истое, а, мисс Дороти? «И отнесен был ангелами на лоно Авраамово»[158]. Красота-то какая! Ох же, красота неизреченная! Аминь, мисс Дороти, аминь!

Дороти отдала миссис Пифер газетную вырезку о чае из ангелики от ревматизма, а затем, услышав, что ей сегодня слишком нездоровится, чтобы набрать из колодца воду, сходила и набрала ей три ведра. Колодец был очень глубоким и с таким низким краем, что оставалось только удивляться, как старуха до сих пор не свалилась туда; к тому же отсутствовал ворот — ведро приходилось вытаскивать за веревку руками.

После этого они еще немного посидели, и миссис Пифер поговорила о небесах. Поразительно, какое место в ее мыслях занимали небеса; но еще больше поражала отчетливость, достоверность, с какой она их описывала. Золотые улицы и врата из восточных жемчугов были для нее так реальны, словно она видела их своими глазами. А ее видения доходили до самых конкретных, самых земных подробностей. Ох, и мягкие там постели! Ох, и восхитительная пища! Как же хороша шелковая одежа — чистая каждое утро! И никакой работы и в помине, абсолютно никакой! Едва ли не каждый миг своей жизни миссис Пифер находила поддержку и утешение в видениях небес, и ее смиренные жалобы на жизнь «работящих бедняков» причудливым образом уравновешивались той отрадой, какую давала ей мысль, что не кому иному, как «работящим беднякам», заповеданы небеса. Это была своего рода сделка с Богом: тяготы земной жизни гарантировали вечное блаженство. Вера миссис Пифер была слишком велика, если такое возможно. Ибо, как ни странно, но уверенность, с какой миссис Пифер говорила о небесах — словно о некоем элитном санатории, — странным образом смущала Дороти.

Дороти собралась уходить, и миссис Пифер стала благодарить ее — весьма горячо — за участие, а под конец, как обычно, еще раз пожаловалась на свой ревматизм.

— Обязательно заварю чай из ангелики, — заключила она, — и спасибо вам большое, мисс, что сказали мне. Не то чтобы я думала, что он мне шибко поможет. Ах, мисс, кабы вы знали, до чего лютый ревматизм меня мучил эту неделю! По ногам, на заду — вот где — точно кто знай себе тычет раскаленной кочергой, а я сама, кажись, не дотянусь, хорошенько растереть их. Я не слишком много попрошу, мисс, чтобы вы маленько ноги мне растерли, пока не ушли? У меня бутылёк «Эллимана»[159] под раковиной.

Дороти тайком сильно ущипнула себя. Она ожидала такой просьбы, поскольку ей уже не раз случалось растирать миссис Пифер, и ей это не нравилось. Дороти гневно отчитала себя.

«Ну-ка, Дороти! Хватит чваниться, пожалуйста! Иоанн, xiii, 14»[160].

— Конечно, миссис Пифер! — сказала она с готовностью.

Они поднялись по узкой, покосившейся лестнице, потолок над которой нависал в одном месте так низко, что приходилось сгибаться почти вдвое. Спальня освещалась одним квадратным окошком, не открывавшимся двадцать лет из-за вьюнка, опутавшего раму снаружи. Воняло мочой и камфарной настойкой опия. Почти все пространство занимала огромная двуспальная кровать с вечно влажными простынями и пуховой периной, вздымавшейся там и сям, словно контурная карта Швейцарии. Старуха со стонами забралась на кровать и легла на живот. Дороти открыла бутылочку «Эллимана» и принялась тщательно растирать ее толстые, дряблые ноги с серыми венами.

Выйдя на воздух, в знойное марево, она села на велосипед и стремительно покатила домой. Солнце палило ей в лицо, но воздух теперь казался сладким и свежим. Она была счастлива, счастлива! Она всегда испытывала приливы ни на что не похожего счастья, разделавшись со своими утренними «визитами»; и, странно сказать, не могла понять причину. На лугу молочного фермера Борлейса паслись рыжие коровы, по колено в переливчатых волнах травы. Ноздри Дороти наполнил коровий запах — дистиллят ванили и свежего сена. И хотя работы у нее оставалось предостаточно, она уступила желанию чуть задержаться и остановила велосипед у ворот пастбища Борлейса, глядя, как корова с влажным кораллово-розовым носом, трется подбородком о воротный столб и смотрит на нее туманным взглядом.

Дороти увидела шиповник по ту сторону изгороди, уже отцветший, и ей так захотелось посмотреть на него поближе, что она перелезла через ворота. Опустившись на колени в заросли сорняков, она почувствовала жар, исходивший от земли. В ушах у нее жужжали невидимые сонмы насекомых, и всю ее окутало горячее душистое дыхание буйной растительности. Рядом рос высокий фенхель, с вьющимися побегами, наподобие изумрудно-зеленых лошадиных хвостов. Дороти притянула к лицу веточку фенхеля и вдохнула насыщенный сладкий запах. Его сила так ее ошеломила, что закружилась голова. Она впитывала его, наполняя легкие. Чудесный, просто чудесный аромат — аромат летних дней, детских радостей, пряных островов, омываемых теплой пеной восточных морей!

Сердце ее преисполнилось восторгом. Этот таинственный восторг перед красотой земли и самой природы Дороти принимала — возможно, ошибочно — за любовь Бога. Она сидела в жаркой траве, вдыхая душистые ароматы и слыша дремотный гомон насекомых, и на миг ей показалось, что она слышит величавое славословие, неумолчно возносимое землей и всеми тварями земными своему создателю. Вся растительность, вся листва, цветы, трава — все это сияло, дрожало и пело от восторга. А с неба лили музыку невидимые жаворонки, целые хоры жаворонков. Все богатства лета, тепло земли, пение птиц, запах коров, жужжание бессчетных пчел, круживших и паривших, точно фимиам, курящийся над алтарями. Посему мы с ангелами и архангелами! Дороти начала молиться, и с минуту молилась истово и самозабвенно, отдаваясь блаженному восторгу славословия. А затем вдруг отдала себе отчет, что целует веточку фенхеля, касавшуюся ее лица.

Она тут же опомнилась и отпрянула. Что она делала? Кого славословила — Бога или лишь землю? Восторг оставил ее сердце, уступив место холодному, неприятному чувству, что она впала едва ли не в языческий экстаз. Дороти отчитала себя.

«Ну, хватит, Дороти! Пожалуйста, никакого поклонения природе!»

Отец предостерегал ее от этого. Она не раз слышала, как он порицал такие настроения в проповедях; он говорил, что это не что иное, как пантеизм и — это его особенно коробило — отвратительная новомодная причуда. Дороти взялась за ветку шиповника и трижды уколола руку, чтобы напомнить себе о Трех Лицах Троицы, а затем перелезла через ворота и села на велосипед.

Из-за края изгороди показалась широкополая шляпа, черная и пропыленная, и стала приближаться к Дороти. Это был отец Макгайр, тоже на велосипеде, римокатолический священник, объезжавший своих прихожан. Он отличался таким корпулентным сложением, что велосипед под ним терялся, точно ти[161] под мячиком для гольфа. На его румяном, довольном лице играла чуть ехидная улыбка.

Дороти внезапно упала духом. Она покраснела и непроизвольно потянулась рукой к крестику под платьем. Отец Макгайр приближался к ней с самым невозмутимым видом. Она попыталась улыбнуться и промямлила:

— Доброе утро.

Но он проехал мимо, едва взглянув на нее; его взгляд скользнул по ее лицу и проследовал дальше, с таким видом, словно ее просто не существовало. Это был форменный отлуп. Дороти — форменный отлуп, увы, был ей не по силам — села на велосипед и поехала своей дорогой, борясь с недобрыми мыслями, всегда появлявшимися у нее после встречи с отцом Макгайром.

Лет за пять или шесть до того, когда отец Макгайр вел похоронную службу на кладбище Св. Этельстана (римокатолического кладбища в Найп-хилле не было), между ним и ректором возник спор о том, где отцу Макгайру следует облачаться в рясу (в церкви или не в церкви), и два священника стали препираться через разверстую могилу. С тех пор они не разговаривали. Уж лучше так, говорил ректор.

Что касалось прочих священнослужителей Найп-хилла — мистера Уорда, конгрегационалистского священника, мистера Фоли, уэслианского[162] пастора и крикливого лысого старовера, устраивавшего оргии в часовне Эбенезера, — ректор называл их шайкой презренных раскольников и строжайше запрещал Дороти всяческое общение с ними.

5

Был полдень. В просторной, старинной теплице, стеклянная крыша которой от времени и грязи покрылась тускло-зеленым налетом, мерцавшим, словно старый римский стакан, Дороти со своими подопечными сбивчиво и шумно репетировала «Карла Первого».

Сама Дороти не участвовала в репетиции, но зато отвечала за реквизит. Она мастерила костюмы — большую их часть — для всех пьес, которые ставила со школьниками. Собственно, постановками и репетициями занимался Виктор Стоун — Дороти звала его просто Виктор, — директор церковной школы. Это был щуплый вспыльчивый брюнет двадцати семи лет, одетый в темную строгую одежду, и в настоящий момент он отчаянно махал свитком рукописи в сторону шести детей, недоуменно смотревших на него. На длинной скамье у стены еще четверо детей поочередно осваивали «звуковые эффекты», стуча кочергами, и вздорили из-за замызганной коробочки «Мятных драже», по пенни за сорок штук.

В теплице было ужасно жарко и сильно пахло клеем и кислым детским потом. Дороти сидела на полу, зажав во рту булавки, а в руке — ножницы, и стремительно нарезала коричневую оберточную бумагу на длинные узкие полоски. Рядом на примусе булькала банка клея, а за спиной у Дороти на шатком, заляпанном чернилами рабочем столе швейная машинка соседствовала с ворохом недоделанных костюмов, стопкой листов оберточной бумаги, мотками бечевы, брусками сухого клея, деревянными мечами и открытыми банками с краской. Мысли Дороти перескакивали с двух пар ботфортов семнадцатого века, которые предстояло изготовить для Карла Первого и Оливера Кромвеля, на сердитые окрики Виктора, распалившегося до крайности, как с ним всегда случалось на репетициях. Сам он был прирожденным актером, и его выводили из себя тягомотные репетиции с не слишком одаренными детьми. Он шагал взад-вперед, отчитывая детей, не стесняясь в выражениях, и периодически хватал со стола деревянный меч и делал грозные выпады в чью-нибудь сторону.

— Не можешь, что ли, поживее? — кричал он, тыча в живот малолетнего остолопа. — Не тупи! Говори осмысленно! У тебя вид, как у трупа, которого закопали и выкопали. Чего ты там бубнишь себе под нос? Встань и рявкни на него. Ты же играешь убийцу!

— Перси, иди сюда! — прокричала Дороти, не вынимая изо рта булавок. — Быстро!

Она мастерила доспехи — самая паршивая работа, не считая жутких ботфортов, — из оберточной бумаги и клея. Внушительный опыт позволял Дороти смастерить почти что угодно из этих нехитрых материалов, даже вполне приличный завитой парик, с основой из оберточной бумаги и волосами из крашеной пакли. За год она тратила прорву времени, возясь с клеем, бумагой, суровой марлей и прочим инвентарем постановщика-любителя. Различные церковные фонды так отчаянно нуждались в средствах, что, помимо базаров и распродаж, едва ли не каждый месяц приходилось ставить школьные спектакли, живые картины и мимические интерлюдии.

Перси — Перси Джоуэтт, сын кузнеца, кудрявый невысокий мальчуган, — слез со скамьи и предстал перед Дороти, ерзая с несчастным видом. Она схватила лист оберточной бумаги, приложила к нему, проворно вырезала отверстия для головы и рук, обернула вокруг талии и быстро заколола, изобразив подобие нагрудника. Между тем пространство оглашалось следующей многоголосицей.

ВИКТОР: Давайте же, давайте! Входит Оливер Кромвель — это ты! НЕТ, не так! По-твоему, Оливер Кромвель входит, как побитая дворняжка? Расправь плечи. Выпяти грудь. Брови насупь. Уже лучше. Теперь давай, Кромвель: «Ни с места! У меня в руке пистоль!» Ну.

ДЕВОЧКА: Извините, мисс, мама сказала, чтобы я сказала вам, мисс…

ДОРОТИ: Стой смирно, Перси! Бога ради, не вертись!

КРОМВЕЛЬ: Низ места! У меня вру кепи столь!

МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА НА СКАМЬЕ: Мистер! Я уронила леденец! [хныча] Уронила ледене-е-ец!

ВИКТОР: Нет-нет-НЕТ, Томми! Нет-нет-НЕТ!

ДЕВОЧКА: Извините, мисс, мама сказала, чтобы я сказала вам, что она не смогла сшить мне трико, как обещала, мисс, потому что…

ДОРОТИ: Еще раз так сделаешь, я булавку проглочу.

КРОМВЕЛЬ: Ни с места! У меня в руке…

МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА [плача]: Леде-е-е-е-енчик мой!

Дороти схватила кисточку с клеем и стала лихорадочно обклеивать внахлест полосками оберточной бумаги доспехи Перси, снизу доверху, спереди и сзади, но была вынуждена прерваться из-за бумаги, приклеившейся к пальцам. Через пять минут кираса из бумаги и клея сделалась ее стараниями настолько прочной, что могла бы, высохнув, служить бронежилетом. Перси, «закованный в латы», с острым бумажным краем, врезавшимся в подбородок, покорно сносил неудобства, точно собака, которую моют. Дороти взяла ножницы, надрезала сбоку нагрудник и, сняв его, поставила сохнуть и сразу принялась за другого ребенка. Тут же раздавались устрашающие «звуковые эффекты» — это дети отрабатывали звуки выстрелов и лошадиного галопа. Пальцы Дороти все больше зарастали клеем, но она время от времени споласкивала их в ведре с теплой водой, стоявшем наготове. За двадцать минут она успела сделать основную часть трех нагрудников. Их еще предстояло довести до ума, раскрасить алюминиевой краской и зашнуровать по бокам; а после нужно будет приниматься за подолы и — самое худшее — за шлемы. Виктор между тем размахивал мечом и, перекрикивая «галопирующих лошадей», изображал поочередно Оливера Кромвеля, Карла Первого, «круглоголовых», «кавалеров», крестьян и придворных дам. Дети уже подустали — они зевали, куксились и украдкой пинали и щипали друг дружку. Разделавшись с нагрудниками, Дороти сгребла часть хлама со стола, села за швейную машинку и стала шить зеленый вельветовый камзол из суровой марли с зеленым отливом — с расстояния будет смотреться в самый раз.

Прошли еще десять минут лихорадочной деятельности. Затем у Дороти порвалась нитка, и она едва не чертыхнулась, но одернула себя и поспешно вставила новую. Она боялась не успеть вовремя. До пьесы оставалось всего две недели, и Дороти приходила в отчаяние при мысли обо всем, что еще оставалось несделанным: шлемы, камзолы, мечи, ботфорты (ох уж эти проклятущие ботфорты — они преследовали ее в кошмарах), ножны, брыжи, парики, шпоры, декорации… Родители никогда не помогали с костюмами для школьных спектаклей; точнее, они всегда обещали помочь, но дальше этого дело не шло. У Дороти ужасно разболелась голова — отчасти из-за жары в теплице, отчасти оттого, что за шитьем камзола она напряженно обдумывала выкройки для ботфортов из оберточной бумаги. Она до того увлеклась, что даже забыла про счет. Все, о чем она могла думать, это устрашающая гора несделанных костюмов, возвышавшаяся перед ней. И так проходили все ее дни. Одна забота напирала на другую — будь то костюмы для школьного спектакля или грозящий провалиться пол колокольни, всевозможные долги или душившие горох сорняки, — и каждая забота была до того срочной и беспокойной, что требовала к себе безраздельного внимания.

Виктор бросил на пол деревянный меч и взглянул на свои карманные часы.

— Ну, порядок! — сказал он резко, даже грубовато, как всегда говорил с детьми. — Продолжим в пятницу. Давайте, выметайтесь! Тошнит уже от вас.

Проводив детей, он моментально забыл об их существовании, вынул из кармана нотный лист и стал беспокойно мерить шагами помещение, косясь на два чахлых растения в углу, тянувших за края горшков засохшие бурые побеги. Дороти по-прежнему склонялась над швейной машинкой, прошивая зеленый бархатный камзол. Виктор был неугомонным интеллигентным созданием и бывал счастлив, только когда выяснял с кем-нибудь отношения. Его бледное, изящное лицо, казалось, вечно выражало недовольство, но в действительности это было выражение мальчишеской неусидчивости. Люди, впервые видевшие его, считали, что он растрачивает свои таланты на такой несерьезной работе, как директор приходской школы, но правда была в том, что профессиональные таланты Виктора ограничивались скромными способностями к музыке и значительно большими — в обращении с детьми. Не хватавший звезд с неба в других областях, с детьми он умел обращаться; он с ними не церемонился. Но, как и все люди, на этот свой особый талант он смотрел с пренебрежением. Почти все его интересы вращались вокруг церкви. Он был, что называется, клерикалом. Его всегда притягивала церковь, и он охотно избрал бы ее своим поприщем, если бы его умственных способностей хватило на овладение греческим и ивритом. Вот так, не сумев получить духовного сана, он вполне закономерно сделался учителем приходской школы и церковным органистом. Это давало ему возможность, образно выражаясь, вращаться в церковных кругах. Само собой, он был англокатоликом самого непримиримого толка — бо́льшим клерикалом, чем сами клирики, знатоком истории церкви и экспертом по церковному облачению, в любой момент готовым разразиться гневной тирадой против модернистов, протестантов, сциентистов[163], большевиков и атеистов.

— Я подумала, — сказала Дороти, перестав шить и отрезав нитку, — мы могли бы сделать эти шлемы из старых шляп-котелков, если бы нашли достаточно. Срезать поля, приделать бумажные, нужной формы, и посеребрить.

— Господи, зачем забивать себе этим голову? — сказал Виктор, потерявший к пьесе интерес, едва закончилась репетиция.

— Больше всего голова у меня забита паршивыми ботфортами, — сказала Дороти, положив камзол на колени и рассматривая его.

— Ой, ну их, эти ботфорты! Давай забудем на миг о пьесе. Послушай, — сказал Виктор, разворачивая свой нотный лист, — я хочу, чтобы ты обратилась к отцу для меня. Я бы хотел, чтобы ты спросила его, нельзя ли нам устроить процессию как-нибудь в следующем месяце.

— Еще одну процессию? Зачем?

— Ну, не знаю. Всегда можно найти повод для процессии. Восьмого будет рождество B.V.M.[164] — я так думаю, вполне себе событие. Мы сделаем все в лучшем виде. Я раздобыл великолепный духоподъемный гимн, который дети смогут прореветь, и мы, пожалуй, могли бы позаимствовать у Ведекинда в Миллборо синюю хоругвь с Девой Марией. Если ректор замолвит слово, я тут же начну натаскивать хор.

— Ты же знаешь, он будет против, — сказала Дороти, вдевая нитку в иголку, чтобы пришить пуговицы к камзолу. — Он ведь не одобряет процессий. Самое лучшее не сердить его понапрасну.

— Ой, какой вздор! — возразил Виктор. — У нас уже несколько месяцев не было процессий. Я нигде не видел таких безжизненных служб, как здесь. Иной раз посмотришь — можно подумать, у нас какая-то баптистская капелла или я не знаю что.

Виктора вечно выводила из себя суровая простота ректорских служб. Сам он приветствовал то, что называл «настоящим католическим богослужением», то есть бесконечные воскурения, позолоченные образа и пышные римские облачения. Будучи церковным органистом, он постоянно настаивал на процессиях, величественной музыке, изысканной литургии, так что они с ректором находились по разные стороны баррикад. И в этом отношении Дороти была на стороне отца. Воспитанная в духе сравнительно бесстрастного англиканства, она смущалась и побаивалась всякой «ритуальности».

— Полный вздор! — повторил Виктор. — Процессия — это же так здорово! Вдоль по проходу, из церкви через западную дверь, в церковь через южную; позади певчие со свечами, впереди бойскауты с хоругвью. Просто загляденье.

И он пропел по нотам, слабым, но мелодичным тенором:

«Славься, день торжественный, день благословенный, свято чтимый во веки веков!»

— Будь моя воля, — добавил он, — у меня бы еще пара мальчиков раскачивали разом первоклассные кадила.

— Да, но ты же знаешь, как отец не одобряет такого рода вещи. Особенно если это касается Девы Марии. Он говорит, это все «римская лихорадка», от которой люди начинают креститься и становиться на колени, когда надо и не надо, и бог знает что еще. Помнишь, что было в сочельник?

В прошлом году Виктор взял на себя смелость выбрать один из гимнов для сочельника, под номером 642, с припевом: «Радуйся, Мария, радуйся, Мария, радуйся, Мария, благодатная!» Ректор с трудом стерпел подобный папизм. Под конец первого куплета он демонстративно отложил свой служебник, развернулся у себя на кафедре и обвел паству таким суровым взглядом, что отдельные певчие оробели и умолкли. Потом он говорил, что просторечное блеянье «Радыся, Мария! Радыся, Мария!» заставляло его чувствовать себя в дешевой пивнушке, вроде «Пса и бутылки».

— Какой вздор! — сказал Виктор злобно. — Твой отец вечно портит дело, когда я пытаюсь вдохнуть жизнь в службу. Ни ладан жечь не позволяет, ни достойную музыку, ни приличное облачение — ничего. А что в результате? Мы не можем заполнить прихожанами и четверть церкви, даже на Пасху. Оглядись воскресным утром в церкви — не увидишь никого, кроме мальчиков и девочек-скаутов и нескольких старушек.

— Знаю. Просто кошмар, — согласилась Дороти, пришивая пуговицу. — Кажется, что ни делай, все без толку — мы просто не можем заставить людей идти в церковь. Хотя бы приходят венчаться и на похороны. Но я не думаю, что паства поредела за прошедший год. На Пасхальной службе было почти двести человек.

— Двести! А надо бы две тысячи. Таково население этого городка. Беда в том, что три четверти горожан за всю жизнь и близко не подходят к церкви. Церковь потеряла над ними всякую власть. Они и знать о ней не знают. А почему? Вот о чем я. Почему?

— Полагаю, все дело в науке и свободомыслии и иже с ними, — сказала Дороти несколько наставительно, повторяя за отцом.

Это замечание нарушило ход мысли Виктора. Он был готов сказать, что паства Св. Этельстана редеет потому, что службы невыносимо скучны; но ненавистные слова «наука» и «свободомыслие» заставили его свернуть на другую и даже еще более проторенную дорожку.

— Конечно, дело в так называемом свободомыслии! — воскликнул он и снова принялся мерить шагами помещение. — Это все гады-атеисты, вроде Бертрана Рассела[165] и Джулиана Хаксли[166], и всей этой шайки. Но что губит церковь, так это наше молчание — вместо того чтобы дать им хороший ответ и показать, что они дураки и лжецы, мы сидим и молчим в тряпочку, пока они занимаются своей нечестивой атеистической пропагандой. Во всем, конечно, виноваты епископы (как всякий англокатолик, Виктор на дух не переносил епископов). Все они модернисты и карьеристы. Боже правый! — воскликнул он с воодушевлением. — Не читала мое письмо в «Чарч таймс»[167] на прошлой неделе?

— Нет, боюсь, не читала, — сказала Дороти, прилаживая очередную пуговицу. — О чем там?

— В общем, о епископах-модернистах и всяком таком. Я задал хорошую взбучку старику Барнсу[168].

Едва ли проходила неделя, чтобы Виктор не написал письмо в «Чарч таймс». Он был в гуще любой полемики и на авансцене всякой схватки с модернистами и атеистами. Дважды он вступал в перепалку с доктором Мэйджором[169], писал язвительные письма декану Инджу[170] и епископу Бирмингема и даже не побоялся бросить вызов самому Расселу, но злодей Рассел не удостоил его ответом. Дороти, по правде говоря, очень редко читала «Чарч таймс», поскольку ректор выходил из себя, если видел дома эту газету. Сам он выписывал еженедельную «Хай-чарчмэнс-газет»[171] — изысканный, крайне консервативный анахронизм для скромного круга избранных.

— Ох же гад этот Рассел! — сказал Виктор с досадой, глубоко засунув руки в карманы. — У меня прямо кровь от него закипает!

— Это тот, который такой умный математик или кто-то вроде? — сказала Дороти, отрезая нитку.

— Ну, признаю, он, конечно, довольно умен в своей области, — согласился Виктор хмуро. — Но при чем здесь это? Если кто-то смыслит в цифрах, это не значит, что ему можно… в общем, ладно! Вернемся к тому, что я говорил. Почему мы не можем набрать достаточно прихожан в эту церковь? Да потому, что наши службы такие скучные и бездушные — вот почему. Люди хотят богослужения — подлинной католической обрядовости подлинной католической церкви, к которой мы принадлежим. А мы им этого не даем. Все, что мы им даем, — это старую протестантскую тарабарщину, а протестантизм давно почил в бозе, и все это знают.

— Неправда! — сказала Дороти довольно резко, ставя на место третью пуговицу. — Ты же знаешь, мы не протестанты. Отец всегда говорит, что англиканская церковь — это церковь католическая, — он столько проповедей прочитал об апостольской преемственности. Вот поэтому лорд Покторн и прочие не приходят к нам. Только отец не вступает в англокатолическое движение, потому что считает, что они помешаны на ритуальности ради самой ритуальности. И я с ним согласна.

— Ой, я не говорю, что твой отец не всецело прав по части доктрины — всецело. Но если он считает, что мы — католическая церковь, почему не проводит приличные католические службы? Просто досада берет, что нам хотя бы иногда нельзя воскурять фимиам. А его понятия об облачении — позволь, скажу начистоту — просто ужасны. На Пасху он надел готическую ризу с современным итальянским шнурованным подризником. Что за вздор! Это как носить цилиндр с коричневыми башмаками.

— Ну, я не придаю такого значения облачению, — сказала Дороти. — Я считаю, значение имеет дух священника, а не его одежда.

— Ты говоришь как первометодисты! — воскликнул Виктор в возмущении. — Конечно, облачения важны! Откуда возьмется чувство богослужения, если мы не создадим должного настроя? В общем, если хочешь увидеть, каким бывает подлинное католическое богослужение, загляни в Св. Ведекинда в Миллборо! Боже правый, вот кто знает в этом толк! Образа Богородицы, сдержанность причастия — что ни возьми. К ним три раза кенситисты[172] приходили, а епископа они ни во что не ставят.

— Ой, терпеть не могу, как все устроено в Св. Ведекинде! — сказала Дороти. — До того возвысились. Алтаря почти не видно из-за фимиама. Я считаю, таким нужно идти к римокатоликам и не выдумывать.

— Дорогая моя Дороти, тебе бы надо быть нонконформисткой. Я серьезно. Плимутским братом, или сестрой, или как их там называют. Твой любимый гимн наверняка номер 567: «О, Господь мой, страх берет, как же ты высок!»

— А твой — 231: «За ночь шатер свой передвину на поприще ближе к Риму!» — парировала Дороти, обматывая нить вокруг последней пуговицы.

Спор продолжался несколько минут, пока Дороти украшала «бобровую шапку галантного кавалера» (это была ее старая черная фетровая шляпа, в которой она ходила в школу) плюмажем и лентами. Всякий раз, как они с Виктором оставались вдвоем, между ними вспыхивал спор по вопросу «ритуальности». По мнению Дороти, Виктор, дай ему волю, мог вполне «переметнуться в Рим», и, судя по всему, была права. Но Виктор еще не осознал своей вероятной судьбы. На данный момент его мировоззренческий горизонт ограничивался лихорадкой англокатолического движения, с его беспрерывной борьбой на трех фронтах: справа напирали протестанты, слева — модернисты, а сзади, увы и ах, римокатолики, так и норовившие пнуть тебя под зад. Виктор не представлял для себя большего свершения, чем устроить взбучку доктору Мэйджору в «Чарч таймс». Но, при всей его клерикальности, в нем не было ни грана подлинной набожности. По существу, религия, со всеми ее противоречиями, прельщала его как игра — самая захватывающая игра из всех, ведь она никогда не кончается и разрешается легкий мухлеж.

— Слава богу, с этим — всё! — сказала Дороти, покрутив «бобровую шапку» на руке и положив на стол. — Ох, нелегкая, сколько же всего надо еще переделать! Хотела бы я выбросить из головы эти паршивые ботфорты. Сколько времени, Виктор?

— Почти без пяти час.

— Пресвятые угодники! Я должна бежать. Нужно сделать три омлета. Не смею доверить их Эллен. И да, Виктор! У тебя найдется что-нибудь для нашей распродажи? Если у тебя есть старые брюки, которые ты мог бы нам отдать, это было бы лучше всего, потому что брюки мы всегда продадим.

— Брюки? Нет. Но я скажу, что у меня есть. У меня есть «Путешествие пилигрима» и «Книга мучеников» Фокса, от которых я хочу избавиться уже не первый год. Протестантская макулатура! Старая тетка, раскольница, дала мне. Тебе не надоело все это… это шаромыжничество? То есть если бы мы только проводили приличные католические службы, собирающие приличную паству, ты же понимаешь, нам бы не понадобилось…

— Это будет прекрасно, — сказала Дороти. — Мы всегда ставим книжный киоск — берем по пенни за книгу, и почти все расходятся. Виктор, эта распродажа просто должна стать успешной! Я рассчитываю, что мисс Мэйфилл даст нам что-нибудь по-настоящему хорошее. На что я особенно надеюсь, это на ее старинный китайский чайный сервиз, такой красивый, и мы сможем выручить за него фунтов пять, не меньше. Я все утро специально молилась об этом.

— Да? — сказал Виктор несколько скептически.

Как и Проггетт несколько часов назад, он смутился при слове «молитва». Он готов был дни напролет говорить о смысле ритуалов, но упоминание личной молитвы казалось ему чем-то недостойным.

— Не забудь спросить отца о процессии, — сказал он, возвращаясь к более привычной теме.

— Хорошо, я его спрошу. Но ты же его знаешь. Он только вспылит и скажет, это всё римская лихорадка.

— Ой, осточертело! — сказал Виктор, который, в отличие от Дороти, не налагал на себя епитимий за сквернословие.

Дороти поспешила на кухню, обнаружила, что у нее всего пять яиц на троих, и решила приготовить один большой омлет вместо трех маленьких и заправить его холодной вареной картошкой, оставшейся со вчера. Наспех помолившись об успехе омлета (ведь омлеты так и норовят разломиться, когда вынимаешь их из духовки), она принялась взбивать яйца. Тем временем Виктор удалялся от дома ректора, думая о процессии и мыча с легкой грустью мотив «Славься, день торжественный», и разминулся с нечестивого вида слугой мисс Мэйфилл, который нес два ночных горшка без ручек, пожалованные старухой на благотворительную распродажу.

6

Шел одиннадцатый час. За это время произошло немало событий, впрочем, ничем особенно не выделявшихся из повседневного круга забот, заполнявших дни и вечера Дороти. Теперь же она, согласно данному обещанию, была в гостях у мистера Уорбертона и пыталась отстоять свою позицию в одном запутанном споре, в которые тот обожал ее втягивать.

Они говорили — в самом деле, о чем же еще было им говорить — о религиозной вере.

— Дорогая моя Дороти, — обращался к ней мистер Уорбертон, прохаживаясь по комнате, помахивая бразильской сигарой и держа другую руку в кармане пиджака, — вы ведь не будете всерьез настаивать, что в вашем возрасте — в двадцать семь, полагаю — и при вашем уме вы придерживаетесь своих религиозных верований более-менее in toto[173]?

— Конечно придерживаюсь. И вы это знаете.

— Ой, ладно вам! Во все это надувательство? Во все небылицы, услышанные на коленях у мамы, — вы же не станете мне притворяться, что все еще верите во все это? Ну конечно нет! Это невозможно! Вы боитесь сознаться, вот и все. Но здесь вы можете не беспокоиться об этом, вы же знаете. Нас не услышит жена окружного декана, а я вас не выдам.

— Не знаю, что вы имеете в виду под «всеми этими небылицами», — начала Дороти, садясь ровнее и чувствуя себя задетой.

— Что ж, давайте на примере. Что-нибудь особенно завиральное — ад, к примеру. Вы верите в ад? Когда я говорю, верите, имейте в виду, я не спрашиваю, верите ли вы в него в некоем отвлеченном, метафорическом смысле, как эти епископы-модернисты, по поводу которых так распаляется Виктор Стоун. Я имею в виду, верите ли вы в него буквально? Вы верите в ад в том же смысле, как верите в Австралию?

— Да, конечно верю, — сказала Дороти и даже попыталась объяснить ему, что существование ада гораздо более реально и постоянно, чем существование Австралии.

— Хм, — произнес мистер Уорбертон, не особо впечатленный. — По-своему, конечно, весьма разумно. Но, что всегда внушало мне подозрения насчет вас, религиозных людей, это то, с каким чертовским хладнокровием вы исповедуете свои верования. Это указывает, самое меньшее, на скудость воображения. Вот он, я — неверующий богохульник — по уши как минимум в шести из Семи Смертных и, очевидно, обречен на вечные мучения. Как знать, возможно, в течение часа я уже буду жариться на адской кухне. А вы между тем сидите тут и говорите со мной так спокойно, как будто мне ничего не грозит. Так вот, если бы меня поразил всего-навсего рак или проказа, или еще какой телесный недуг, вы бы всерьез расстроились — по крайней мере, мне нравится тешить себя этой мыслью. А тут, когда я собираюсь корчиться на раскаленной сковородке целую вечность, вас это, похоже, нимало не волнует.

— Я никогда не говорила, что вы попадете в ад, — сказала Дороти с неловким чувством.

Ей бы хотелось направить разговор в другое русло. Дело в том (хотя она не собиралась признаваться ему в этом), что тема, поднятая мистером Уорбертоном, беспокоила и ее саму. Она действительно верила в ад, но никогда не могла убедить себя, что кто-то на самом деле туда попадает. Она верила, что ад существует, но что он пуст. Впрочем, она сомневалась в ортодоксальности такого верования, а потому предпочитала помалкивать о нем.

— Никогда нельзя знать точно, что кто-то попадет в ад, — сказала она более твердо, чувствуя, что хотя бы в этом может быть уверена.

— Как?! — сказал мистер Уорбертон, застыв в показном изумлении. — Уж не хотите ли вы сказать, что для меня еще есть какая-то надежда?

— Конечно есть. Это только кальвинисты и им подобные, верящие в предопределенность, считают, будто вас в любом случае ждет ад, покаетесь вы или нет. Вы ведь не думаете, что англиканская церковь имеет с этим что-то общее?

— Полагаю, у меня всегда есть шанс на оправдательный приговор в силу беспросветного невежества, — сказал мистер Уорбертон задумчиво; а затем более уверенно: — А знаете, Дороти, у меня такое, как бы сказать, чувство, что даже сейчас, зная меня два года, вы все еще не отказались от идеи обратить меня. Потерянная овца, заклейменная святым духом на краю геенны огненной, и все такое. Полагаю, вы до сих пор надеетесь, вопреки всему, что я могу в любой день прозреть и явиться к вам на Святое Причастие, в семь утра, холодным, как у черта за пазухой, зимним утром. А?

— Ну… — сказала Дороти, снова почувствовав себя неловко.

Она и вправду питала подобную надежду в отношении мистера Уорбертона, хотя и понимала, что из него вряд ли выйдет хороший христианин. Но такова была ее натура — при виде атеиста она не могла не пытаться направить его на путь истинный. Сколько часов за всю свою жизнь она провела в чистосердечных спорах с темными деревенскими безбожниками, не имевшими ни единого веского довода в пользу своего неверия!

— Да, — признала она наконец.

Ей не хотелось это признавать, но еще меньше хотелось лукавить.

Мистер Уорбертон радостно рассмеялся.

— Вы полны надежд, — сказал он. — Но вы, часом, не боитесь, что это я обращу вас? Как там сказал поэт: «Укушенный поправился, собаке смерть пришла»[174].

На это Дороти лишь улыбнулась.

«Не показывай, что он тебя смутил» — такова была ее всегдашняя максима в разговоре с мистером Уорбертоном.

В подобных спорах, не приводивших ни к каким конкретным результатам, незаметно прошел час, и могла бы пройти вся ночь, будь на то желание Дороти; что до мистера Уорбертона, он обожал поддразнивать ее насчет ее религиозности. Обладая коварным умом, столь свойственным атеистам, он нередко загонял ее в логический тупик, хотя она чувствовала, что права. Они находились — гостья сидела в кресле, а хозяин стоял — в просторной уютной комнате с видом на лужайку, залитую лунным светом; мистер Уорбертон называл эту комнату своей «студией», хотя сложно было представить, чтобы он занимался здесь какой-то творческой деятельностью. К большому разочарованию Дороти, прославленный мистер Бьюли так и не появился. В действительности ни мистера Бьюли, ни его жены, ни романа, озаглавленного «Рыбешки и девчушки», не существовало. Мистер Уорбертон выдумал все это на ходу, лишь бы как-то заманить к себе Дороти, прекрасно понимая, что она откажется прийти к нему tête-à-tête[175]. Дороти стало не по себе, когда она поняла, что других гостей не предвидится. Ей подумалось (точнее сказать, стало ясно), что разумней будет сразу откланяться; но она осталась главным образом потому, что ужасно устала, а кожаное кресло, в которое усадил ее мистер Уорбертон, было до того удобным, что она не смогла себя заставить снова выйти на улицу. Теперь же в ней проснулась осмотрительность. Ей не подобало засиживаться допоздна в этом доме — люди станут судачить, если узнают. К тому же ее ждала еще куча дел, которыми она пренебрегала, находясь здесь. Дороти совсем не привыкла к праздности, поэтому даже час, проведенный за пустыми разговорами, казался ей греховным занятием.

Сделав над собой усилие, она выпрямилась в предательски удобном кресле.

— Я думаю, мне уже пора домой, с вашего позволения, — сказала она.

— Говоря о беспросветном невежестве, — продолжал мистер Уорбертон, пропустив слова Дороти мимо ушей, — не помню, рассказывал ли вам, как однажды, когда я стоял у паба «Край света» в Челси, ожидая такси, ко мне подошла девчурка из Армии спасения, страшная, как чертенок, и говорит — с бухты-барахты, как они умеют: «Что вы скажете на Страшном суде?» Я сказал: «Сохраняю право на защиту». Ловко, а, как считаете?

Дороти промолчала. Совесть нашла новый, безотказный способ уколоть ее — она вспомнила о паршивых несделанных ботфортах, точнее, о том, что хотя бы один из них должна сделать сегодня. Но она так кошмарно устала. Прошедший день совершенно вымотал ее: после того как она одолела порядка десяти миль по жаре на велосипеде, развозя приходской журнал, она отправилась на чаепитие в «Союз матерей», в душной, обшитой деревом комнатке в приходском доме. Матери собирались на чай каждую среду и занимались благотворительным шитьем, а Дороти тем временем читала им. (В настоящее время она читала «Девушку из Лимберлоста» Джин Страттон Портер[176].) Эта обязанность почти всегда доставалась ей, поскольку численность ответственных прихожанок (церковных клуш, как их называли), бравшихся за самую грязную работу, сократилась в Найп-хилле до четырех-пяти. Единственной помощницей, на которую Дороти могла более-менее рассчитывать, была мисс Фут, высокая, отчаянная дева тридцати пяти лет с кроличьим лицом, желавшая приносить пользу, но вечно куда-то спешившая и что-то ронявшая. Мистер Уорбертон не раз говорил, что она напоминает ему комету: «несуразное тупоносое создание, несущееся по кривой орбите и вечно не в ладах со временем». Мисс Фут можно было доверить украшение церкви, но не «Союз матерей» или «Воскресную школу», поскольку, несмотря на все ее рвение, ортодоксальность ее веры вызывала сомнения. Как-то раз она призналась Дороти, что чувствует себя ближе всего к Богу под синим куполом небес. После чая Дороти поспешила в церковь, обновить цветы на алтаре, затем села печатать отцовскую проповедь (машинка ее, сделанная еще в прошлом веке, дышала на ладан и могла выдавать не больше восьми сотен слов в час[177]), а после ужина пропалывала грядки горошка, пока не опустились сумерки, а спина не стала разламываться. Короче говоря, этот день выжал из нее все соки.

— Мне правда пора домой, — повторила она более твердо. — Уверена, уже страх как поздно.

— Домой? — сказал мистер Уорбертон. — Чушь! Вечер только начался.

Он снова заходил по комнате, отбросив сигару и убрав руки в карманы пиджака. Мысли Дороти вернулись к несносным ботфортам. Она вдруг решила, что сделает не один, а два ботфорта, чтобы наказать себя за потерянный час. Она уже стала представлять, как нарежет полоски оберточной бумаги для подъема, когда заметила, что мистер Уорбертон застыл у нее за спиной.

— Не знаете, который час? — сказала она.

— Смею сказать, сейчас должно быть пол-одиннадцатого. Но такие люди, как мы с вами, не говорят на столь вульгарные темы, как время.

— Если уже пол-одиннадцатого, тогда мне и вправду пора, — сказала Дороти. — Мне еще надо переделать уйму работы, прежде чем спать.

— Уйму работы! Так поздно? Не может быть!

— Очень даже может. Мне нужно сделать пару ботфортов.

— Вам нужно сделать пару чего? — сказал мистер Уорбертон.

— Ботфортов. Для пьесы, которую играют школьники. Мы делаем костюмы из оберточной бумаги с клеем.

— Оберточной бумаги с клеем! Боже правый! — пробормотал мистер Уорбертон, незаметно приближаясь к Дороти со спины. — Что за жизнь у вас! Возиться с оберточной бумагой и клеем среди ночи! Должен сказать, иной раз я нет-нет да подумаю: хорошо, что я не дочь священника.

— Я думаю… — начала Дороти.

Но в этот момент мистер Уорбертон, стоявший у нее за спиной, мягко положил руки ей на плечи. Дороти тут же попыталась вывернуться и встать, но мистер Уорбертон усадил ее обратно.

— Не дергайтесь, — сказал он спокойно.

— Пустите! — воскликнула Дороти.

Мистер Уорбертон нежно погладил ее по плечу. Этот жест заключал в себе такую откровенность, такую чувственность; это было неспешное, оценивающее касание мужчины, для которого женское тело представляет собой что-то вроде сочного вкусного мяса.

— У вас невероятно красивые руки, — сказал мистер Уорбертон. — Не пойму, как вы умудрились до сих пор остаться незамужней?

— Пустите сейчас же! — повторила Дороти, снова попробовав вывернуться.

— А мне совсем не хочется вас отпускать, — возразил мистер Уорбертон.

— Пожалуйста, не надо гладить мне руку! Мне это неприятно!

— Какое вы престранное дитя! Почему вам это неприятно?

— Говорю же вам, неприятно!

— Только не надо оборачиваться, — сказал мистер Уорбертон вальяжно. — Вы, похоже, не сознаете, какой тонкий маневр я проделал, зайдя к вам со спины. Если вы обернетесь, то увидите, что я гожусь вам в отцы и к тому же прискорбно облысел. Но, если вы спокойно посидите, не глядя на меня, вы сможете представлять меня Айвором Новелло[178].

Дороти скосила глаза на руку, гладившую ее, — крупную, розовую, явно мужскую руку, с толстыми пальцами и золотистыми волосками на тыльной стороне. Она очень побледнела; обычное раздражение на ее лице сменилось отвращением и ужасом. Отчаянным усилием она вырвалась, встала с кресла и повернулась лицом к мистеру Уорбертону.

— Говорю же, не надо так делать! — сказала она сердито и жалобно.

— Да что с вами такое? — сказал мистер Уорбертон.

Он распрямился и стоял как ни в чем не бывало, глядя на нее в легком недоумении. Лицо ее изменилось. Она не просто побледнела; в глазах у нее обозначилась отстраненность с примесью страха, словно бы на миг она забыла, кто он такой, и видела перед собой незнакомца. Он догадался, что обидел ее каким-то необъяснимым для него образом, и чувствовал, что ей не хочется ничего объяснять ему.

— Что с вами такое? — повторил он.

— Почему вам надо делать это каждый раз, как мы встречаемся?

— «Каждый раз, как мы встречаемся» — это сильно сказано, — парировал мистер Уорбертон. — Мне крайне редко выпадает такая возможность. Но если вам правда-правда неприятно…

— Конечно неприятно! И вы это знаете!

— Ну что ж! Тогда больше ни слова об этом, — сказал мистер Уорбертон великодушно. — Сядьте, и мы сменим тему.

Стыд был ему неведом. Пожалуй, это составляло его главную особенность. Попытавшись соблазнить ее и получив отпор, он был готов продолжать вести светскую беседу, словно бы ничего такого не случилось.

— Я сейчас же иду домой, — сказала Дороти. — Больше мне нельзя здесь оставаться.

— Ой, чушь! Сядьте и забудьте. Будем говорить о моральной теологии, или церковной архитектуре, или о кулинарных курсах для девочек-скаутов — о чем пожелаете. Подумайте, как одиноко мне будет, если вы уйдете домой в такой час.

Но Дороти настаивала на своем, и они стали спорить. Даже если бы он не имел намерения соблазнить ее (а через несколько минут он бы предпринял новую попытку, несмотря на любые обещания), мистер Уорбертон уговаривал бы ее остаться, ведь, как и все праздные люди, испытывал ужас перед ночью и не имел ни малейшего понятия о ценности времени. Дай ему волю, и он заболтает тебя до трех-четырех утра. Даже когда Дороти удалось выскользнуть из его дома, он пошел за ней по дорожке в лунном свете, продолжая разглагольствовать и шутить в своей непринужденной манере, так что она никак не могла на него сердиться.

— Завтра первым делом отчалю, — сказал он, когда они дошли до ворот. — Думаю взять машину до города и подобрать там ребятишек — бастардов моих, знаете, — и на другой день отчалим во Францию. Не уверен, куда мы двинемся оттуда; в Восточную Европу, полагаю. Прага, Вена, Бухарест.

— Очень мило, — сказала Дороти.

Мистер Уорбертон с проворством, удивительным для такого крупного мужчины, вклинился между воротами и Дороти.

— Я буду отсутствовать самое меньшее полгода, — сказал он. — И мне, конечно, можно не спрашивать перед столь длительной разлукой, хотите ли вы поцеловать меня на прощание?

Не успела она пискнуть, как он приобнял ее и привлек к себе. Она отпрянула, но поздно; он поцеловал ее в щеку — собирался в губы, но она успела отвернуться. Она отчаянно забилась в его объятиях, но он крепко держал ее.

— Ой, пустите! — воскликнула она. — Пустите же!

— Кажется, я уже говорил, — сказал мистер Уорбертон, прижимая ее к себе, — что мне совсем не хочется вас отпускать.

— Но мы стоим прямо под окном миссис Сэмприлл! Она совершенно точно увидит нас!

— О господи! Вы правы! — сказал мистер Уорбертон. — Я забылся.

Этот довод подействовал на него как никакой другой, и он отпустил ее. Она тут же зашла за ворота, оставив мистера Уорбертона по ту сторону. А он тем временем оглядывал окна миссис Сэмприлл.

— Нигде ни огонька, — сказал он наконец. — У нас все шансы, что эта клюшка нас не видела.

— Всего хорошего, — сказала Дороти коротко. — Теперь мне правда пора. Передавайте привет детям.

С этими словами она пошла прочь быстрым шагом, разве что не бегом, чтобы поскорее скрыться с его глаз, пока он не предпринял новую попытку поцеловать ее.

Через несколько шагов она услышала характерный стук оконной рамы, со стороны дома миссис Сэмприлл. Неужели она все-таки следила за ними? Ну, еще бы (размышляла Дороти), конечно следила! Как же иначе? Мыслимо ли, чтобы миссис Сэмприлл пропустила такую сцену. И если она все видела, можно было не сомневаться, что уже завтра утром эта история облетит весь городок, с самыми яркими подробностями. Но эта мысль, при всей своей досадности, ненадолго задержалась в уме Дороти, спешившей домой.

Пройдя некоторое расстояние, она остановилась, достала платок и стала тереть щеку в том месте, куда мистер Уорбертон поцеловал ее. Она терла так рьяно, что щека покраснела. Только полностью стерев воображаемое пятно, оставленное его губами, она пошла дальше.

Такой знак внимания с его стороны расстроил ее. Даже сейчас у нее неприятно трепыхалось сердце. «ТЕРПЕТЬ такого не могу!» — повторила она про себя несколько раз. И это, к сожалению, была чистая правда; она действительно терпеть не могла мужской ласки. Мужские объятия и поцелуи — ощущение тяжелых мужских рук на себе и грубых мужских губ на своих губах — вызывали в ней ужас и отвращение. Даже думать о таком было ей противно. Этот своеобразный секрет, своеобразный неизлечимый изъян сопровождал ее по жизни.

«Почему меня никак не оставят в покое?! — подумала она, чуть сбавив шаг (она нередко задавалась этим вопросом). — Ну, почему?!»

Дело в том, что в других отношениях мужчины вовсе не вызывали в ней неприязни. Напротив, женской компании она предпочитала мужскую. Отчасти ее симпатия к мистеру Уорбертону объяснялась именно тем, что он был мужчиной, наделенным легкостью и непринужденностью, редко свойственной женщинам. Но почему эти мужчины никак не оставят ее в покое? Почему им вечно нужно целовать ее и тискать? Мужчина, посмевший поцеловать ее, внушал ей страх — да, страх и гадливость, словно некий крупный, шерстистый зверь, трущийся о нее, донельзя ласковый, но в любой момент готовый подчинить ее своей воле. Не говоря о том, что все их поцелуи и прочие нежности всегда намекали на дальнейшие мерзости (на «все это», как она говорила), одна мысль о которых заставляла ее зажмуриться.

Она, конечно, вызывала — и больше, чем бы ей того хотелось, — определенный интерес у мужчин. Она была вполне хорошенькой и вместе с тем вполне обыкновенной, чтобы мужчины охотней всего искали ее внимания. Поскольку мужчина, желающий поразвлечься, обычно выбирает не самую хорошенькую девушку. Хорошенькие девушки (так думают мужчины) слишком избалованы, а значит, привередливы; а девушки попроще — это легкая добыча. И даже если ты дочь священника, даже если живешь в таком городке, как Найп-хилл, и почти все время занята приходской работой, тебе все равно не избежать мужского внимания. Дороти давно привыкла к этому — ко всем этим упитанным мужчинам средних лет, с маслянистыми, ищущими взглядами, мужчинам, которые замедляли свои машины рядом с ней или, найдя повод познакомиться, уже через десять минут щипали ее за локоть. Самые разные мужчины. Один раз за ней ухаживал даже священник — капеллан епископа, который…

Но беда была в том, что ей отнюдь не становилось легче (напротив, много тяжелее!), когда такой мужчина оказывался подходящим по всем меркам и делал ей достойное предложение. Она невольно вспомнила Фрэнсиса Муна, пять лет назад служившего куратом в церкви Св. Ведекинда, в Миллборо. Милый Фрэнсис! С какой бы радостью она вышла за него, если бы замужество не подразумевало всего этого! Он делал ей предложение снова и снова, но она, разумеется, отвечала ему отказом; и он, ну разумеется, так и не узнал причины. Немыслимо сказать такое человеку. В итоге он уехал и всего через год неожиданно умер от пневмонии. Дороти прошептала молитву за упокой его души, на миг забыв, что отец не одобрял заупокойные молитвы, после чего не без усилия отогнала это воспоминание. Ну его! Оно ранило ее в самое сердце.

Замужество было не для нее, она уверилась в этом давным-давно, еще в детстве. Ничто не заставит ее преодолеть ужас перед всем этим — от одной мысли о подобных вещах внутри у нее что-то сжималось и холодело. И, по большому счету, она не хотела преодолевать в себе этого. Поскольку, как и все ненормальные, не вполне сознавала свою ненормальность.

Но, несмотря на то что такая фригидность казалась ей естественной и неустранимой, она прекрасно знала ее причину. Она помнила, так ясно, словно это случилось вчера, кошмарную сцену соития между отцом и матерью — ей было не больше девяти, когда она застала их за этим. Увиденное нанесло ей глубокую, тайную рану. А чуть позже ее напугали гравюры в одной старой книге, изображавшие сатиров, гнавшихся за нимфами. Эти рогатые твари в человечьем обличье, мелькавшие в зарослях и за толстыми деревьями, норовя наброситься на беззащитных нимф, показались ее детскому воображению бесконечно зловещими. Целый год после этого она боялась заходить одна в лес, чтобы не наткнуться на сатиров. Конечно, со временем она переросла этот страх, но не ощущение, связанное с ним. Сатиры надежно засели у нее в подсознании. Едва ли ей было по силам перерасти это тягостное ощущение безнадежного бегства от некоего иррационального ужаса — от топота копыт в глухом лесу, от поджарых, шерстистых ляжек сатира. Такое чувство не заслуживало, чтобы с ним боролись; от него нельзя было отделаться. Тем более что подобное отношение к половой близости нередко встречалось среди образованных современниц Дороти — ее случай не был уникальным.

Приближаясь к дому, она вновь почувствовала уверенность в своих силах. Мыли о сатирах и мистере Уорбертоне, о Фрэнсисе Муне и ее предрешенной девственности, мелькавшие у нее в уме, вытеснил грозный образ ботфортов. Она вспомнила, что ей предстоит потратить на них, вероятно, пару часов, прежде чем идти спать. В доме было темно. Обойдя его, она на цыпочках вошла через черный ход, боясь разбудить отца, вероятно, уже спавшего.

Пока Дороти шла по темному коридору в теплицу, она вдруг уверилась, что поступила нехорошо, пойдя домой к мистеру Уорбертону. Она решила, что больше никогда не пойдет к нему, даже в том случае, что там точно будет кто-то еще. Более того, завтра она наложит на себя епитимью за то, что пошла к нему. Она зажгла лампу и первым делом нашла свою «памятку», уже написанную на завтра, и приписала заглавную «Е» напротив «завтрака», означавшую епитимью — снова никакого бекона. А затем зажгла примус, на котором стояла банка клея.

Лампа бросала желтый свет на швейную машинку на столе и ворох недоделанной одежды, и Дороти отметила, что это лишь малая часть того, что ее ожидает; а также что она невыносимо, чудовищно устала. Она забыла усталость, едва мистер Уорбертон положил ей руки на плечи, но теперь усталость навалилась на нее с удвоенной силой. И к этому примешивалось что-то еще. Дороти почувствовала себя — почти в буквальном смысле — выжатой. Стоя у стола, она вдруг испытала странное ощущение, словно в голове у нее совсем пусто, так что на несколько секунд она забыла, зачем вообще пришла в теплицу.

Затем вспомнила: ботфорты, ну конечно! Какой-то презренный бесенок прошептал ей на ухо: «Почему бы не пойти спать и оставить ботфорты до завтра?» Но она тут же прочла молитву об укреплении силы и ущипнула себя.

«Ну-ка, Дороти! Не хандри, пожалуйста. Лука, ix, 62[179]».

Затем, расчистив место на столе, Дороти достала ножницы, карандаш и четыре листа оберточной бумаги и принялась нарезать несносные подъемы для ботфортов, пока закипал клей.

Когда напольные часы в отцовском кабинете пробили полночь, она все еще сидела за работой. Она успела вырезать оба ботфорта и укрепляла их, наклеивая сверху донизу узкие полоски бумаги — это было долгое и муторное занятие. Каждая кость ее ныла, а глаза слипались. Она едва понимала, что делает, но продолжала механически наклеивать полоску за полоской, и каждые пару минут щипала себя, чтобы не поддаваться усыпляющему шипению примуса, на котором булькал клей.

Часть вторая

1

Дороти медленно выплыла из черной бездны сна без сновидений, с ощущением, словно ее вытягивают на свет сквозь огромные толщи тьмы, слоями застилавшие ей разум.

Она лежала с закрытыми глазами. Но постепенно ее зрение привыкло к свету, и веки задрожали и поднялись. Дороти смотрела на улицу — обшарпанную, оживленную улицу с магазинчиками и узкими домами, по которой тянулись туда-сюда люди, трамваи и машины.

Хотя сказать, что она смотрела, было бы не совсем верно. Она видела перед собой людей, трамваи и машины, но не различала их как таковые; она даже не различала их как нечто, отдельное от улицы; она их просто видела. ВИДЕЛА, как видит животное, отстраненно и почти бессознательно. Уличный шум — приглушенный гомон голосов, гудки клаксонов и трели трамваев, скрежетавших по неровным рельсам, — вливался ей в уши однообразной какофонией. Она не знала слов для всего этого, не знала даже того, что есть какие-то слова, как и того, что всё это происходит в пространстве и времени. Не знала, что у нее есть тело, и вообще, что она есть.

Тем не менее постепенно ее восприятие обострялось. Поток движущихся объектов начал проникать в глубь ее глаз, разделяясь на отдельные образы у нее в уме. Она начала — всё еще бессловесно — наблюдать формы вещей. Мимо проплыла длинная вещь, шевеля под собой четырьмя тонкими вещами, а за ней тянулись угластые вещи на двух кругах. Дороти смотрела, как это плывет мимо нее, и внезапно, как бы помимо ее воли, у нее в уме вспыхнуло слово.

«ЛОШАДЬ».

Слово померкло, но вскоре вернулось в виде целого предложения: «Это была лошадь». За «лошадью» последовали другие слова — «дом», «улица», «трамвай», «машина», «велосипед», — и уже через несколько минут Дороти смогла дать имена почти всему, что видела. Найдя слова «мужчина» и «женщина» и поразмыслив над ними, она поняла разницу между одушевленными и неодушевленными вещами, и далее между людьми и лошадьми и, наконец, между мужчинами и женщинами.

И только теперь, научившись заново сознавать большинство окружавших ее вещей, она осознала себя. А до тех пор она была просто парой глаз, за которыми имелся наблюдательный, но совершенно безличный мозг. Теперь же она с изумлением обнаружила свое собственное, отдельное от всего, уникальное бытие; она смогла почувствовать его; словно бы что-то внутри нее восклицало: «Я — это я!» И вместе с тем к ней пришло понимание, что это «я» существовало неизменным с давних пор, хотя она ничего об этом не помнила.

Но это понимание, едва возникнув, принесло ей беспокойство. С самого начала она испытывала ощущение неполноты, какой-то смутной неудовлетворенности. И вот почему: «я — это я», казавшееся ответом, само сделалось вопросом. «Я — это я» незаметно превратилось в «кто я?».

Кто она такая? Она снова и снова задавалась этим вопросом, понимая, что не имеет ни малейшего представления о том, кто она такая; не считая того, что при виде людей и лошадей, двигавшихся рядом с ней, она понимала, что относится к людям, а не к лошадям. И тогда ее вопрос принял более конкретную форму: «Я мужчина или женщина?» И снова ни чувства, ни память не дали ей ответа. Но затем она невзначай скользнула пальцами по своему телу. С новой ясностью она осознала существование своего тела, того, что оно ее собственное — что это, по существу, и есть она. Она принялась обследовать свое тело руками и обнаружила у себя груди. Стало быть, она была женщиной. Только женщины с грудями. Каким-то образом она знала, не зная, откуда она это знает, что все те женщины, что шли по улице, скрывали под одеждой груди.

И тогда Дороти поняла, что ей нужно обследовать свое тело, начиная с лица, чтобы понять, кто она такая; она стала всерьез пытаться увидеть свое лицо и не сразу поняла, что это невозможно. Опустив взгляд, она увидела черное атласное платье, довольно длинное и поношенное, пару чулок телесного цвета из искусственного шелка, грязных и съехавших, и пару очень потертых атласных туфель на высоком каблуке. Ничто из этого не было ей знакомо. Она рассмотрела свои руки, и они показались ей одновременно знакомыми и незнакомыми. Это были миниатюрные руки, с грубыми и очень грязными ладонями. Вскоре она поняла, что как раз из-за грязи они казались ей незнакомыми. Сами по себе руки выглядели нормальными и правильными, просто она их не узнавала.

Поборов нерешительность, она повернула налево и медленно пошла по тротуару. Неведомым образом, откуда-то из прошлого, к ней пришло новое знание: существование зеркал, их назначение, и то обстоятельство, что зеркала часто встречаются в витринах магазинов. Вскоре она подошла к дешевому ювелирному магазинчику, в витрине которого стояло узкое зеркало, отражавшее под углом лица прохожих. Каким-то безошибочным чутьем она сразу нашла свое отражение среди множества других. Однако она не могла сказать, что узнала себя; она не помнила, чтобы когда-то раньше видела это лицо. Это было моложавое женское лицо, худощавое, белесое, с «гусиными лапками» возле глаз и немного испачканное. На голове сидела набекрень вульгарная черная шляпа-колокол, закрывавшая большую часть волос. Дороти не узнавала своего лица, и все же оно не было ей чужим. Она не знала заранее, каким оно окажется, но теперь, увидев его, она осознала, что вполне ожидала чего-то подобного. Это лицо ей подходило. Отвечало чему-то внутри нее.

Отвернувшись от зеркала в витрине, она заметила слова «Шоколад Фрая» на витрине напротив и поняла, что ей известно назначение письменности, а вслед за тем — что она умеет читать. Ее глаза обшарили улицу, выхватывая и осмысляя случайные обрывки надписей: названия магазинов, рекламу, газетные заголовки. В числе прочего ей попались два красно-белых плаката на табачной лавке. Один из них сообщал: «Свежие слухи о дочери ректора», а другой: «Дочь ректора. Уже, вероятно, в Париже». Затем Дороти подняла взгляд и увидела надпись белыми буквами на углу дома: «Нью-Кент-роуд». Эти слова захватили ее внимание. Она догадалась, что это название улицы, на которой она стоит, а также что — снова вспыхнуло у нее в уме неведомое знание — Нью-Кент-роуд находится где-то в Лондоне. Значит, вот где она.

Это открытие вызвало у нее странную дрожь во всем теле. Разум ее наконец пробудился; она осознала — впервые за все это время — странность своего положения, и это ее изумило и напугало. Что все это могло значить? Что она здесь делает? Как она сюда попала? Что с ней случилось?

Ответ не заставил себя долго ждать. У нее возникла догадка (и ей показалось, что она прекрасно понимает значение этих слов):

«Ну, конечно! Я потеряла память!»

В это же время ковылявшие мимо двое юнцов и девушка — у юнцов за плечами были несуразные холщовые вещмешки — остановились и с любопытством взглянули на Дороти. Помедлив секунду, они двинулись дальше, но снова встали через пять ярдов, под фонарем. Дороти увидела, что они поглядывают на нее и переговариваются. Один юнец — лет двадцати, щуплый румяный брюнет в замызганном щегольском синем костюме и клетчатой кепке — был хорош собой, в задиристой манере кокни. Другой — лет двадцати шести, курносый, коренастый и проворный — отличался чистой розовой кожей и рельефными, точно пара сосисок, губами, открывавшими мощные желтые зубы. Одет он был в откровенные лохмотья, а короткие ярко-рыжие волосы над низким лбом придавали ему поразительное сходство с орангутангом. Девушка — пухлявое простоватое создание — была одета почти как Дороти, до которой долетали обрывки их разговора:

— Мамзель какая-то больная, — сказала девушка.

Рыжий, напевавший мелодичным баритоном «Сонни-боя», прервал песню и сказал:

— Да не. Но на мели как пить дать. Вроде нас.

— В самый раз будет для Нобби[180], а? — сказал брюнет.

— Я тебе! — взвилась девушка и отвесила ему воображаемый подзатыльник.

Ребята сложили свои пожитки под фонарем и несмело направились к Дороти. Первым шел, послом доброй воли, рыжий, которого, похоже, звали Нобби. Он приблизился к Дороти пружинистой, обезьяньей походкой и улыбнулся так искренне и широко, что невозможно было не улыбнуться в ответ.

— Привет, детка! — сказал он добродушно.

— Привет!

— На мели небось?

— На мели?

— Ну, ветер в карманах?

— Ветер в карманах?

— Приехали! Она — ку-ку, — пробормотала девушка, беря за руку брюнета, как бы норовя увести его.

— Ну, я, собсна, чего, детка: деньжата есть?

— Не знаю.

Троица переглянулась с тревожным видом. Очевидно, они подумали, что Дороти и правда ку-ку. Но тут она засунула руку в карман, обнаружившийся сбоку платья, и нащупала большую монету.

— У меня, похоже, пенни! — сказала она.

— Пенни! — сказал брюнет с издевкой. — Вот богатство привалило!

Дороти достала монету. Это оказались полкроны[181]. На лицах друзей отразилась поразительная перемена. У Нобби отвисла челюсть от восторга; он радостно запрыгал туда-сюда по-обезьяньи, а затем остановился и доверительно тронул Дороти за руку.

— Как есть, маллигатони[182]! — сказал он. — Нам блеснула удача, как и тебе, детка, поверь мне. Ты восславишь день, когда глянула в нашу сторону. Мы тебя озолотим, ей-же-ей. Теперь смотри сюда, детка: готова стакнуться с нашей троицей?

— Что? — сказала Дороти.

— Я о чем бачу: как насчет войти в долю с Фло, Чарли и мной? Партнеры будем, сечешь? Товарищами, плечом к плечу. Вместе мы сила, врозь — могила. Мы вложим мозги, ты — деньги. Ну как, детка? Ты в игре или вне игры?

— Кончай, Нобби! — вмешалась девушка. — Она ж ни слова не понимает. Не можешь, что ли, культурно с ней говорить?

— Лады, Фло, — сказал Нобби спокойно. — Ты не встревай, переговоры — дело мое. У меня подход к мамзелям, ты не думай. Значит, слухай меня, детка: ты нам имечко свое не скажешь? Как звать тебя, детка?

Дороти чуть было не ляпнула «не знаю», но спохватилась в последний момент. Выбрав одно из полудюжины женских имен, всплывших у нее в уме, она сказала:

— Эллен.

— Эллен. Как есть маллигатони. Не до фамилий, когда на мели. Ну а теперь, Эллен, радость, слухай меня. Мы втроем на хмель решили податься, сечешь…

— На хмель?

— Шмель! — вставил брюнет раздраженно, не в силах вынести такую тупость. — Хмель сбирать, под Кентом! Чё не ясно?

Его говор и манеры были не в пример грубее, чем у Нобби.

— Ах, ХМЕЛЬ! Для пива?

— Как есть маллигатони! Полный с ней порядок. Ну, детка, я чё грю, мы втроем на хмель решили податься, нам работа обещана, все путем — на ферме Блессингтона[183], в нижнем Молсворте. Тока наш маллигатони малость жидковат, сечешь? Ну, тоись поистратились мы, так шо приходится на своих двоих — тридцать пять миль пути — и хавку клянчить, и кемарить ночью на природе. А это такой себе маллигатони, когда с нами леди. Но теперь предположим, ты, для примеру, идешь с нами, сечешь? Мы бы сели на трамвай до Бромли за два пенса — итого долой пятнадцать миль, а дальше тока день пути отчапать да ночь покемарить. И можешь собирать в нашу корзину — четверо на корзину самое то — и, если Блессингтон дает два пенса за бушель[184], ты за неделю легко зашибешь свои десять гирь[185]. Что скажешь, детка? Здесь, в Дыму[186], ты на двушку с рыжиком[187] не разгуляешься. А войдешь с нами в долю, будет тебе ночлег на месяц и кой-какой навар, а нам — рельсы до Бромли, ну и пошамать малость.

Примерно четверть этой речи осталась непонятна Дороти, и она спросила наобум:

— Пошамать?

— Ну, червячка заморить. Вижу, детка, ты недавно на мели.

— О… так, вы хотите, чтобы я пошла собирать с вами хмель, правильно?

— В точку, Эллен, радость. Ты в игре или вне игры?

— Ну хорошо, — сказала Дороти с готовностью. — Я иду.

Она решилась без всяких опасений. Конечно, будь у нее время обдумать свое положение, она, вероятно, поступила бы иначе; по всей вероятности, она бы пошла в полицейский участок и обратилась за помощью. Это был бы здравый поступок. Однако Нобби с компанией возникли в решающий миг, и Дороти, такой беспомощной, показалось вполне естественным довериться им. К тому же по неведомой ей причине ее обнадежило то, что они направлялись в Кент. Ей подумалось, что как раз в Кент ей и хочется попасть. Никто больше не проявлял дальнейшего любопытства в ее отношении, не задавал неудобных вопросов. Нобби просто сказал:

— Окей. Как есть маллигатони!

И с этими словами спокойно взял у Дороти полкроны и положил себе в карман.

— А то еще посеешь, — пояснил он.

Брюнет — его, похоже, звали Чарли — сказал в своей хмурой, хамоватой манере:

— Давайте уже, по коням! Время за два перевалило. Не хватало еще пропустить ебаный трамвай. Откуда они отходят, Нобби?

— Из Элефанта, — сказал Нобби. — И надо успеть до четырех, а то потом задарма не прокатишься.

— Давайте тогда, нечего рассусоливать. Все будет в ажуре, если докатим до самого Бромли и найдем местечко покемарить в ебучей темноте. Давай уже, Фло.

— Шагомарш! — сказал Нобби, закинув узел на плечо.

Они выдвинулись в путь без дальнейших рассуждений. Дороти, все еще чувствуя себя не в своей тарелке, но гораздо лучше, чем полчаса назад, шла позади Фло и Чарли, общавшихся между собой, не замечая ее. С самого начала они не прониклись к Дороти; охотно присвоив ее полкроны, они не спешили выказывать ей дружеских чувств. Нобби шел впереди, бодро печатая шаг, несмотря на внушительную ношу, да еще задорно пел, пародируя известную армейскую песню в такой похабной манере, что единственными печатными словами были:

— ……!..…! Вот и весь репертуар……!..…! И того же вам!

2

Было двадцать девятое августа. Сон сморил Дороти в теплице двадцать первого; из чего следует, что в ее жизни образовался пробел в восемь дней.

Случившееся с ней было не так уж необычно — едва ли проходит неделя, чтобы в газетах не появилось сообщение о чем-то подобном. Человек пропадает из дома, отсутствует несколько дней или недель, а затем обращается в полицию или в больницу, не имея ни малейшего понятия, кто он и откуда. Установить, как он провел прошедшее время, как правило, не представляется возможным; по всей вероятности, он блуждал, не вполне сознавая себя, как во сне или гипнозе, но сохраняя подобие нормальности. В случае Дороти наверняка можно сказать только одно: в какой-то момент она сделалась жертвой ограбления, поскольку лишилась золотого крестика и носила не свою одежду.

Она уже почти пришла в себя, когда к ней обратился Нобби; при должном обращении ее память могла бы восстановиться в течение нескольких дней, если не часов. Для этого потребовалось бы совсем немного: случайная встреча с другом, фотография родного дома, несколько правильных вопросов. Но случилось то, что случилось, и ее разум не получил нужного стимула. Она осталась в промежуточном состоянии только что проснувшегося человека — умственная деятельность была практически в норме, но ее личность скрывалась в тумане.

Естественно, что, едва Дороти связалась с Нобби и компанией, любая попытка самоанализа терпела неудачу. Некогда было присесть и все обдумать — некогда разложить проблему по полочкам и найти решение. В том мире «деклассированных элементов», в который она ненароком попала, никто не мог себе позволить и пяти минут связных размышлений. Дни проходили в непрестанной активности, напоминавшей бредовый сон. В самом деле, большинству людей подобное может привидеться только в кошмаре; однако этот кошмар заполняли не страсти-мордасти, а голод, холод, жара и грязь, а также постоянная усталость. Впоследствии, когда Дороти вспоминала то время, дни и ночи у нее сливались воедино, и она не могла сказать с определенностью, сколько все это продолжалось. Она только помнила, что у нее без конца болели натертые ноги и хотелось есть. Голод и натертые ноги составляли ее самые отчетливые воспоминания о том времени; а еще ночной холод и дурацкое ощущение неряшливости, возникавшее от недосыпа и отсутствия крыши над головой.

Добравшись до Бромли, они «обжили» ужасную, заваленную бумажным мусором свалку, вонявшую отходами нескольких скотобоен, и провели ночь, не давшую отдыха, в высокой влажной траве с краю сквера, укрываясь лишь своей поклажей. Утром они продолжили поход, направившись в сторону хмельников. Дороти уже тогда поняла, что история, рассказанная Нобби — о том, что им была обещана работа, — не соответствовала действительности. Он откровенно признался Дороти, что выдумал это, лишь бы завлечь ее. Единственная их надежда в плане работы состояла в том, чтобы податься в хмельные края и предлагать свои услуги на каждой ферме, пока не найдут, где еще требуются сборщики.

Им предстояло одолеть порядка тридцати пяти миль, если считать по прямой, однако на исходе третьего дня они едва достигли края хмельников. Естественно, что их продвижение замедляла потребность в еде. Если бы не поиски еды, они могли бы одолеть все это расстояние за пару дней, а то и за день. Однако все их передвижения диктовались в первую очередь чувством голода, а приближаются они к хмельникам или удаляются, заботило их постольку-поскольку. Полкроны Дороти растаяли за несколько часов, после чего им оставалось лишь попрошайничать. Но здесь их поджидал подвох. Один бедолага может довольно легко выпросить себе еду на дороге, да и двоим это несложно, но совсем другое дело, когда попрошаек четверо. В таких условиях, чтобы не помереть с голоду, каждому из них приходилось выискивать еду с упорством и целенаправленностью дикого зверя. Еда — вот что занимало все их мысли в течение трех дней, одна лишь еда, раздобыть которую было ох как непросто.

Дни напролет они попрошайничали. Они покрывали огромные расстояния, обходя вдоль и поперек деревню за деревней, и «канючили» перед мясными и бакалейными лавками, как и перед всеми более-менее зажиточными домами, мозолили глаза отдыхавшим на пикниках, махали с обочин машинам (ни одна не остановилась) и донимали старых джентльменов слезными рассказами о своих бедствиях, с жалостливой миной на лице. Часто крюк в пять миль не приносил им ничего, кроме корки хлеба или горсти мясных обрезков. Попрошайничали все, не исключая Дороти; она ведь не помнила прошлого, ей не с чем было сравнить свое положение, чтобы устыдиться. Однако, несмотря на все их усилия, они бы протянули ноги, если бы вдобавок не промышляли воровством. В сумерках и спозаранку они прочесывали сады и огороды, воруя яблоки, терн, груши, орехи, позднюю малину и, самое главное, картошку; Нобби считал за грех пройти мимо картофельного поля и не набрать хотя бы карман картошки. Это он в основном воровал, пока остальные стояли на стреме. Нобби был отчаянным вором; он гордился тем, что был готов украсть все, что плохо лежит, и если бы товарищи иной раз не сдерживали его, то все непременно угодили бы в тюрьму за соучастие. Один раз Нобби даже позарился на гуся, но тот разразился таким страшным гоготом, что Чарли с Дороти едва успели оттащить Нобби, когда на пороге дома возник хозяин.

За каждый из тех первых дней они проходили по двадцать — двадцать пять миль. Бродили по выгонам и глухим деревенькам с несусветными названиями, плутали на тропинках, терявшихся в полях, и отлеживались, восстанавливая силы, в сухих канавах, пахших фенхелем и пижмой, проникали в частные лесные угодья и «обживали» рощи, где было вдоволь хвороста для костра и речной воды, чтобы приготовить варево из всего, что удалось добыть, используя в качестве котелков две двухфунтовые банки из-под табака. Бывало, им улыбалась удача, и они пировали первоклассным рагу из бекона (выпрошенного) и цветной капусты (ворованной), или запекали в золе большущие водянистые картошки, а случалось, варили повидло из ворованной малины и жадно его поглощали, обжигая рот. Единственным, в чем они не знали недостатка, был чай. У них могло не быть ни крошки еды, но чай был всегда — крепкий, темный и бодрящий. Такую вещь, как чай, выпросить несложно. «Извините, мэм, не найдется щепотки чаю?» В подобной просьбе едва ли откажут даже черствые кентские кумушки.

Дни были удушающе жаркими, дорога блестела в раскаленном воздухе, и проезжавшие машины вздымали облака колючей пыли. Часто в этих машинах — грузовиках, заваленных мебелью, детьми, собаками и птичьими клетками, — ехали целыми семьями веселые сборщики хмеля. Ночи всегда были холодными. Едва ли в Англии найдется уголок, где после полуночи не пробирает озноб. А все постельные принадлежности наших путников состояли из двух больших вещмешков. Один мешок делили между собой Фло и Чарли, а другой был в распоряжении Дороти; Нобби спал на голой земле. Такой сон при любой погоде — сплошное мучение. Если Дороти ложилась на спину, голова без подушки запрокидывалась, вызывая ломоту в шее; а на боку нестерпимо ломило нижнее бедро. И даже когда, ближе к рассвету, удавалось забыться прерывистым сном, холод пробирал до костей. Одному только Нобби все было нипочем. Он мог спать во влажной траве, как в постели, и его грубая, обезьянья физиономия, с жидкой рыжей порослью на подбородке, похожей на медную проволоку, всегда отличалась здоровым румянцем. Он был из тех рыжих, которые словно светятся изнутри, согревая не только себя, но и воздух вокруг.

Такую жизнь, со всеми ее нелепостями и неудобствами, Дороти принимала без возражений — лишь иногда у нее мелькала смутная мысль, что ее прежняя жизнь, которой она не помнила, как-то отличалась от теперешней. Уже через пару дней она перестала досадовать на свое незавидное положение. Все невзгоды — грязь, голод и усталость, бесконечные скитания, жаркие пыльные дни и холодные бессонные ночи — она терпела молча. Так или иначе, усталость не давала ей погружаться в раздумья. К вечеру второго дня путники совершенно выбились из сил, только Нобби держался молодцом. Даже гвоздь в башмаке, царапавший ему ногу, не особо его беспокоил. А Дороти порой едва не засыпала на ходу. К тому же ей приходилось нести мешок с ворованной картошкой, поскольку двое мужчин и так несли вещмешки, а Фло отказывалась от любой ноши. Они старались иметь про запас десяток фунтов[188] картошки. Дороти, глядя на Нобби с Чарли, перекинула мешок через плечо, но лямка пилой врезалась ей в плоть, а мешок бил по бедру, натирая кожу, и в итоге растер до крови. Кроме того, ее хлипкие туфли очень быстро расползлись по швам. На второй день правый каблук отвалился, и Дороти захромала; но Нобби, имевший завидный опыт в таких делах, посоветовал ей оторвать и второй каблук, чтобы обе ноги были в равном положении. И все бы ничего, только при подъеме в гору голени ей скручивала боль, а по пяткам словно лупили железным прутом.

Но Фло и Чарли испытывали еще большие мучения. Бесконечные скитания не столько изматывали их, как угнетали и озлобляли. Раньше они и подумать не могли, чтобы прошагать за день двадцать миль. Оба они были из лондонской бедноты, и, хотя нищенствовали уже не первый месяц, скитаться по большой дороге им еще не приходилось. Чарли не так давно лишился хорошей работы, а Фло выгнали из дома родители, когда она пала жертвой соблазна. Эти двое познакомились с Нобби на Трафальгарской площади и согласились идти с ним на хмель, воображая, что их ждет веселое приключение. Однако, как люди, «севшие на мель» сравнительно недавно, они смотрели свысока на Нобби и Дороти. Они ценили смекалку Нобби и его воровскую удаль, но в социальном плане считали его ниже себя. Что касалось Дороти, они почти не удостаивали ее вниманием после того, как истратили ее полкроны.

Уже на второй день пути Чарли с Фло стали хандрить. Тащились позади, все время ворчали и требовали еды больше остальных. На третий день дорога их доконала. Они открыто стали ныть, что хотят назад в Лондон, и не желали слышать ни про какой хмель; то и дело они приваливались где-нибудь в теньке и жадно поглощали все съестное. После каждого такого привала стоило немалых усилий уговорить их идти дальше.

— Ну же, ребята, — говорил Нобби. — Собирай манатки, Чарли. Пора двигать.

— Ох, я заебался! — отвечал Чарли хмуро.

— Ну, здесь-то нам не место для постоя. Али как? Мы ж хотели быть до ночи в Севеноксе, забыл, что ли?

— Ох, ебал я Севенокс! Что Севенокс, что хуенокс, мне похую.

— Ну и нехуй! Мы ж хотим завтра работу. Али как? А прежде, чем искать работу, надо освоиться на фермах.

— Ох, ебал я фермы! Хоть бы сроду не слыхал про ебаный хмель! Не гожусь я на такую хуету — бродяжить по большой дороге, как ты. Хватит с меня. По горло, блядь, сыт.

— Если мы так хмель, млять, собираем, — встревала Фло, — я уже, млять, наелась от пуза.

Нобби поделился с Дороти соображением, что Фло с Чарли наверняка «отвалят», если им повезет найти транспорт до Лондона. Самого же Нобби ничто не могло лишить присутствия духа, даже гвоздь, буравивший ему ногу, отчего рваный носок пропитался кровью. На третий день гвоздь обнаглел настолько, что через каждую милю Нобби останавливался, чтобы разобраться с ним.

– ‘Звиняй, детка, — говорил он. — Снова надо подлатать поганое копыто. Умаллигатонить этот гвоздик.

С этими словами он находил круглый камень, засовывал его в башмак и старательно вколачивал гвоздь.

— Так-то! — восклицал он, ощупывая злосчастное место пальцем. — Уложил сучка в могилу!

Однако эпитафия должна была гласить: «Я еще вернусь». Через четверть часа гвоздь непременно вылезал в том же месте.

Естественно, Нобби подкатывал к Дороти, но, получив отпор, не обиделся. Легкий нрав не позволял ему принимать неудачи слишком серьезно. Он всегда радовался жизни, всегда пел раскатистым баритоном — как правило, одну из трех любимых песен: «Сонни-боя», «Рождество в работном доме» (на мотив «Церкви единый оплот») и «…! Вот и весь перертуар», в бравурной армейской манере. Он был вдовцом двадцати шести лет и успел побывать продавцом газет, карманником, арестантом, солдатом, взломщиком и, наконец, бродягой. Впрочем, он не спешил делиться этими фактами своей биографии, так что они раскрывались лишь по мере общения с ним. Он нередко пересыпал свои разговоры яркими воспоминаниями: как он полгода служил в пехотном полку, пока не получил освобождение из-за травмы глаза, какой отвратной баландой кормили в тюрьме, как он рос в трущобах Дептфорда[189], как умерла его жена при родах, в восемнадцать лет (ему самому было двадцать), какие дико гибкие дубинки в колонии для малолеток, как глухо бухнул нитроглицерин, выбив дверь сейфа на обувной фабрике, и Нобби взял сто двадцать пять фунтов, которые просадил за три недели.

К вечеру третьего дня путники достигли края хмельников, и им стали встречаться бедолаги, по большей части такие же бродяги, шедшие назад, в Лондон, решив, что здесь им ничего не светит — хмель не уродился, и расценки были грошовые, а все места уже заняли цыгане и «домашние». От этого Фло с Чарли окончательно пали духом, но Нобби, умело сочетая запугивание с убеждением, уговорил их задержаться еще ненадолго.

В деревеньке под названием Уэйл[190] им повстречалась старая ирландка, миссис Макэллигот, только что нанявшаяся на ближайший хмельник. Она выменяла им на яблоки кусок мяса, который недавно «слямзила», и поделилась полезными сведениями о сборе хмеля и местных фермах. Разговор они вели, развалившись на травке напротив хозяйственного магазинчика с газетной доской на стене.

— Вы бы к Чалмерсу подалис, — советовала им миссис Макэллигот грубым дублинским говором. — Энто милей пять отседа. Я слыхала, Чалмерс хочет ишо дюжину сборшиков. Уж он вам даст работу как пит дат, ежли поспешите.

— Пять миль! — проворчал Чарли. — Очуметь! А поближе ничего?

— Ну, тута Норман. Я-то к нему нанялас — с утра выхожу. Но вам к нему нечего и думат. Никого не берет, окромя домашних. Половина хмеля пропадет, а ему и дела нет.

— Что за домашние? — сказал Нобби.

— Ну как, кто в домах живут. Либо тут где рядом, либо кого фермер пустит. Тепер такой закон. Прежде как: придешь на хмел, притулилас в хлеву и горя не знаешь. А тепер либористы, паршивцы, закон приняли, шоб не брат батраков, кого фермер на постой не пустил. Так шо Норман берет тока домашних.

— Это ты, что ли, домашняя?

— Черта лысого! Но Норман не знает. Наплела ему, шо меня тут пустили. По секрету, я в коровнике кемарю. Там ничё так, тока вон и гряз, но утром надо выйти до пяти, шоб скотник не застукал.

— Мы в хмеле не бельмеса не смыслим, — сказал Нобби. — Я его, заразу, увижу — не узнаю. Уж лучше быть старым да опытным на такую работу, а?

— Не бзди! Хмель никакого опыта не требует. Знай себе рви да в корзину кидай. Вот и вес белмес.

Дороти клевала носом, слушая их бессвязную болтовню о хмеле и о какой-то девушке, убежавшей из дома. Фло с Чарли вычитали о ней на газетной доске и оживились, вспомнив о Лондоне с его удобствами. Эта беглянка, пробудившая их интерес, называлась в статье «дочерью ректора».

— Видала, Фло? — сказал Чарли и прочитал заголовок вслух, смакуя каждое слово: — «Тайная любовная жизнь дочери ректора. Поразительные откровения». Ух! Жаль, нет пенни — почитал бы!

— Да? Ну и о чем там?

— Как? Ты не читала? Во всех урнах газеты. Дочь ректора то, дочь ректора се — не без сальных подробностей, ясное дело.

— Она горячая штучка, дочка старого ректора, — сказал Нобби мечтательно, лежа на спине. — Вот бы она здесь была! Уж я бы знал, что с ней делать, ага, я бы ее того.

— Девчонка из дому сбежала, — сказала миссис Макэллигот. — Крутила шашни с одним типом, на двадцать лет старше себя, а тепер пропала, вот и ишут ее по всем весям.

— Среди ночи смылась, на машине, в одной ночнушке, — сказал Чарли с чувством. — Деревня на ушах стоит.

— Ходят слухи, — добавила миссис Макэллигот, — он ее увез за границу и продал в энтот… дом терпимости в Парыже.

— Говоришь, в одной ночнушке? Видать, мамзель та еще!

За этим могли бы последовать новые подробности, но неожиданно вмешалась Дороти. Предмет их разговора вызвал в ней смутное любопытство. Она услышала незнакомое слово — «ректор». Сев на траве, она спросила Нобби:

— А кто это, ректор?

— Ректор? Ну как, поп-клоп… викарий. Который в церкви проповедует и распевает песнопения, и все такое. Вчера нам один встретился — на зеленом велике, с воротничком вокруг шеи. Священник… пастор. Ну, знаешь.

— А… Да, кажется.

— Свяшенники! — сказала миссис Макэллигот. — Тоже пройдохи, палец в рот не клади. Ну, ест такие.

Дороти мало что поняла из этого объяснения. Слова Нобби отчасти просветили ее, но лишь отчасти. Вся вереница мыслей, вызываемая словами «церковь» и «священник», странным образом размывалась у нее в уме. Она отметила еще один пробел — с ней это случалось периодически — в неведомых знаниях, доставшихся ей из прошлого.

Это была их третья ночь в дороге. В сумерках они проскользнули в рощу, собираясь «покемарить», но чуть за полночь хлынул дождь. Целый час они отчаянно метались в темноте, ища укрытия, и в итоге наткнулись на стог сена, в котором ютились с подветренной стороны, пока не забрезжил рассвет. Фло всю ночь ревела, действуя на нервы остальным, и к утру на нее было жалко смотреть. Ее глупое пухлое лицо, мокрое от дождя и слез, напоминало кусок сала, если можно вообразить сало, перекошенное жалостью к себе. Нобби порылся под живой изгородью и, набрав охапку веток посуше, развел костер и заварил чай, как делал каждое утро. Никакое стихийное бедствие не могло помешать ему заварить чай. В числе его пожитков имелись куски старой шины, которыми он разжигал влажный хворост, а кроме того, он владел искусством, доступным лишь самым бывалым бичам, вскипятить воду на свече.

После такой ночки все были сами не свои, а Фло заявила, что не может больше ступить ни шагу. Чарли тоже расклеился. Так что Дороти с Нобби отправились на ферму Чалмерса вдвоем, условившись встретиться позже с непутевой парочкой и поделиться новостями. Пройдя пять миль до фермы Чалмерса, они увидели обширные фруктовые сады, которые вывели их к хмельникам, и местные сборщики им сказали, что бригадир «скоро покажется». Они прождали с краю плантации четыре часа, обсыхая на солнце и глядя на сборщиков за работой. Картина была идиллической. Хмель, напоминавший непомерно разросшуюся фасоль, тянулся вдаль пушистыми зелеными рядами, с пышными гроздьями нежно-зеленых шишек, наподобие гигантского винограда. Когда дул ветер, от них исходил свежий, с горчинкой, запах прохладного пива. В каждом ряду загорелое семейство обрывало хмель и бросало в корзины, напевая при этом; а когда гудок объявил перерыв на обед, все разошлись кипятить чай над кострами из стеблей хмеля. Дороти им страх как завидовала. До чего счастливыми они казались, сидя вокруг костров, с кружками чая и ломтями хлеба с беконом, овеваемыми запахом хмеля с дымком! Она мечтала о такой работе, однако вскоре выяснилось, что им с Нобби здесь делать нечего. Примерно в час дня пришел бригадир и сказал, что у него нет для них работы, и они поплелись обратно, на дорогу, вознаградив себя за напрасное ожидание дюжиной ворованных яблок.

Когда они вернулись к условленному месту, Фло с Чарли там не оказалось. Они, разумеется, поискали их для приличия, хотя оба, разумеется, поняли, что случилось. Все было яснее ясного. Фло стрельнула глазками в водителя какой-нибудь попутки, и тот подхватил их с Чарли, рассчитывая потискать в дороге милашку. Но что было хуже, беглецы прихватили с собой оба вещмешка. Дороти с Нобби остались ни с чем — у них не было ни корки хлеба, ни картошки, ни щепотки чая, ни жестянки, чтобы сварить что-нибудь, и нечем было укрыться ночью — буквально ни с чем, кроме своей одежды.

Следующие полтора дня им пришлось нелегко — очень нелегко. Как же они мечтали о работе, голодные и измотанные! Но чем дальше они забредали в хмельные края, тем больше убеждались, что они никому не нужны. Обходя ферму за фермой, они слышали одно и то же: сборщики не требуются. Кроме того, поиски работы не оставляли им времени на попрошайничество, и им было нечего есть, кроме ворованных яблок и кислого терна, от которого у них сводило животы. Той ночью дождь не шел, но было гораздо холоднее. Дороти даже не пыталась заснуть, а просидела до рассвета у костра, подбрасывая хворост. Они с Нобби нашли укрытие в буковой роще, под раскидистым древним буком, защищавшим от ветра, но периодически обдававшим их росой. Нобби спал сном ребенка, растянувшись на спине, с открытым ртом, и неверное пламя костра бросало отсветы на его широкую щеку. А Дороти, изнывая от усталости, всю ночь изводила себя безответными вопросами. Такая ли жизнь была ей уготована — скитаться голодной с утра до вечера и мерзнуть по ночам под мокрыми деревьями? Не была ли другой ее прошлая жизнь? Откуда она пришла? Кто она? Ответов не было, и на рассвете их с Нобби снова ждала дорога. К вечеру они обошли в общей сложности одиннадцать ферм, и Дороти с трудом переставляла ноги.

Но поздним вечером, вопреки вероятности, им улыбнулась удача. Они забрели в деревню Клинток, обратились на ферму под названием Кэрнс[191] и немедленно получили работу, без всяких вопросов. Бригадир смерил их взглядом и сказал: «Ну, порядок, сгодитесь. Начнете утром; корзина номер семь, бригада девятнадцать», даже не спросив их имен. Было похоже, что сбор хмеля не требовал ни доброго имени, ни опыта.

Они прошли на луг, где располагался лагерь сборщиков. Словно во сне от усталости и такой неожиданной радости, Дороти шла по лабиринту крытых жестью хижин и цыганских повозок с разноцветной стиркой, вывешенной в окнах. На заросших травой тропинках между хижинами возились дети, а рядом потертые жизнью взрослые с довольным видом готовили еду над бессчетными кострами. С краю луга стояли несколько зачуханных жестяных хижин, для несемейных. Увидев Дороти, один старик, коптивший сыр над костром, указал ей в сторону женских хижин.

Дороти открыла дверь и в тусклом свете, проникавшем в заколоченные окна без стекол, увидела пространство футов двенадцати, сплошь заваленное соломой. Слипавшимся глазам Дороти представшая картина показалась преддверием рая. Она шагнула в солому, но из-под ног у нее раздался женский вопль.

— Эй! Ты чё творишь? Слазь с меня! Тебе хто велел ходить по мне, дура?

Очевидно, Дороти была здесь не одна. Она стала шагать осторожней, споткнулась, рухнула в солому и тут же заснула. Но тут рядом вынырнула, словно русалка из соломенной пучины, растрепанная полураздетая женщина.

– ‘Дарова, подруга! — сказала она. — Умаялась небось?

— Да, устала — очень устала.

— Ну, ты окочуришься от холода в соломе без ничего. Нет одеяла?

— Нет.

— Ну-ка, погодь. У меня тут мешок.

Она нырнула назад в солому и достала мешок семи футов длиной. Ей пришлось растолкать опять успевшую заснуть Дороти, и та кое-как залезла в мешок, такой длинный, что она умещалась в нем с головой. Дороти ворочалась и все глубже погружалась в соломенные недра, такие теплые и сухие, что она и подумать не могла. Солома щекотала ей ноздри, забивалась в волосы и колола даже через мешок, но никакие покои — будь то ложе Клеопатры из лебяжьего пуха или плавучая кровать Харуна ар-Рашида — не могли быть ей милее.

3

Удивительно, до чего легко, едва получив работу сборщика хмеля, освоить ее. Всего через неделю ты становишься мастером и чувствуешь себя так, словно всю жизнь только и делал, что собирал хмель. Трудно придумать что-то более элементарное. Физически это, конечно, выматывает — приходится быть на ногах по десять-двенадцать часов в день, и к шести вечера тебя рубит сон — зато не нужно никаких особых навыков.

Примерно треть сборщиков в лагере знала о сборе хмеля не больше, чем Дороти. Некоторые приехали из Лондона без малейшего понятия, как выглядит хмель, не говоря о том, как и для чего его собирают. Передавали историю об одном типе, который, выйдя первый раз на сбор хмеля, спросил: «А где лопаты?» Он думал, что хмель нужно выкапывать, как картошку.

Все дни в «хмельном лагере», кроме воскресений, были похожи один на другой. Полшестого по стенам хижин стучали, и Дороти, зевая, выползала из соломы и нащупывала обувь, слыша сонную ругань других женщин, также выползавших из соломы, — всего их было шестеро, если не семеро, а то и все восьмеро. Любая одежда, снятая по глупости, пропадала в соломенной пучине безвозвратно. Взяв горсть соломы и сухого хмеля и набрав по пути хвороста, все разжигали костры и готовили себе завтрак. Дороти всегда готовила себе и Нобби и стучала в дверь его хижины, поскольку он с трудом вставал в такую рань. Те сентябрьские утра — пока небо на востоке медленно светлело, становясь из черного кобальтовым, а трава серебрилась росой — выдались на редкость холодными. Завтрак всегда был одинаковым: бекон, чай и хлеб, поджаренный на жире от бекона. За завтраком люди готовили второй точно такой же хлеб с беконом на ужин, после чего брали с собой и шли в поле — полторы мили по голубому, ветреному рассвету, то и дело вытирая текущий от холода нос мешком или подолом.

Хмельники делились на плантации площадью порядка акра, и каждая бригада — примерно сорок сборщиков под началом бригадира, часто цыгана — обрабатывала их одну за другой. Побеги хмеля тянулись по веревкам на двенадцать футов и выше и свешивали гроздья с проволочных поперечин, образуя ряды шириной в один-два ярда; в каждом ряду стояла увесистая деревянная рама с холщовой корзиной, закрепленной наподобие гамака. Придя на место, сборщики раскладывали раму, срезали с веревок два ближайших побега — массивные, словно косы Рапунцель, конические гирлянды — и отрясали их от росы. Затем растягивали над корзиной и принимались обрывать тяжелые шишки хмеля, начиная с толстого края. Первое время работалось неуклюже и медленно. Руки, вялые спросонья, немели от холодной росы, а влажные шишки выскальзывали из пальцев. Самым трудным было срывать шишки, не срывая стебли с листвой; иначе мерщик мог отказаться принимать сбор, сочтя, что там многовато отходов.

Кроме того, стебли кололись мелкими колючками, и через два-три дня на пальцах не оставалось живого места. По утрам, когда пальцы, усеянные затянувшимися ранками, почти не гнулись, это было сплошным мучением; но постепенно ранки начинали снова кровоточить, и тогда боль притуплялась. При должной сноровке и хороших шишках один побег можно было оборвать за десять минут, пополнив корзину на полбушеля. Но хмель рос неравномерно на разных плантациях. Где-то шишки достигали размера грецких орехов и так плотно облепляли стебель, что можно было снять их все одним махом; а где-то они оставались заморышами, не крупнее горошин, и росли так редко, что приходилось возиться с каждой по отдельности. Если хмель попадался совсем никудышный, за час возни не набиралось и бушеля.

С утра, пока шишки хорошенько не обсохли, работа шла ни шатко ни валко. Но потом выглядывало солнце, прогретый хмель начинал источать горьковатый аромат, сборщики тоже разогревались, и работа спорилась. С восьми до полудня все только и знали, что рвать хмель как заведенные, все больше входя в азарт с каждым часом, стремясь поскорее дорвать побег и передвинуть корзину чуть дальше. Вначале на каждой плантации корзины стояли вровень, но затем отдельные сборщики вырывались вперед, и некоторые заканчивали свой ряд, пока остальные ковырялись ближе к середине; таким умельцам разрешалось перейти на соседний ряд и продолжить сбор в обратном направлении, навстречу тихоходам, — про таких говорили, что они «крадут твой хмель». Дороти с Нобби всегда плелись в хвосте, ведь их было всего двое на корзину, тогда как на большинстве корзин — четверо. К тому же Нобби, со своими загрубелыми ручищами, оказался неважным сборщиком; в целом женщины справлялись с этим лучше мужчин.

А по обе стороны от Дороти с Нобби две группы — на корзинах номер шесть и номер восемь — всегда шли нос в нос. На корзине номер шесть была семья цыган: кудрявый отец с серьгой, пожилая, похожая на мумию, мать и двое рослых сыновей; а на корзине номер восемь — старая торговка из Ист-энда, в широкой шляпе и длинном черном платье, нюхавшая табак из табакерки с рисунком парохода, с выводком дочерей и внучек, поочередно наезжавших на пару дней из Лондона. Вообще в бригаде было немало детворы, ходившей по рядам с корзинками, подбирая упавшие шишки. У торговки была худенькая бледная внучка по имени Роза, то и дело убегавшая со смуглой цыганской девочкой, рвать тайком осеннюю малину, роняя шишки хмеля; и тогда пение сборщиков перекрывал пронзительный голос торговки: «А ну-ка, Роза, лентяйка мелкая! Подбери шишки! Смотри, надеру тебе задницу!» И т. д. и т. п.

Примерно половину сборщиков составляли цыгане — в лагере их было не меньше двухсот. Остальные называли их дидикаями[192]. Люди они были неплохие, довольно дружелюбные и при всякой надобности бесстыдно льстили белым; однако их отличало лукавство, особое дикарское лукавство. Своими грубыми восточными физиономиями, выражавшими непробиваемую тупость в сочетании с немыслимой хитростью, они походили на диких, но выродившихся животных. Разговоры их ограничивались полудюжиной замечаний, которые они талдычили дни напролет, ничуть от этого не утомляясь. Две молодые цыганки, стоявшие у шестой корзины, десяток раз за день обращались к Нобби и Дороти с одной и той же загадкой:

— Чего не может самый умный англичанин?

— Не знаю. Чего?

— Почесать комару жопку каланчой.

За этим каждый раз следовали взрывы смеха. Их невежество поражало воображение — они с гордостью заявляли, что никто из них не может прочитать ни единого слова. А старый отец семейства, решивший невесть с чего, что Дороти «ученая», всерьез спросил ее, дойдет ли он со своим фургоном до Нью-Йорка.

В полдень гудок с фермы оповещал сборщиков о часовом перерыве, а незадолго перед этим приходил мерщик, собирать хмель. Бригадир выкрикивал: «‘Мель готовь, номер девятнадцать!», и все спешили подобрать упавшие на землю шишки, дорвать валявшиеся там и сям побеги и выбрать листву из корзины. Здесь требовалась сноровка. Не годилось выбирать листву «дочиста», ведь она добавляла вес. Опытные сборщики, такие как цыгане, мастерски определяли допустимый «уровень загрязнения».

Подходил мерщик с плетеной корзиной, вмещавшей бушель, вместе с «книжником», заносившим объемы в амбарную книгу. «Книжниками» были молодые люди из клерков, присяжных бухгалтеров и им подобных, халтурившие в свободное время. Мерщик набирал хмель бушель за бушелем, произнося нараспев: «Один! Два! Три! Четыре!», а сборщики записывали цифры в свои учетные книги. Каждый собранный бушель приносил им два пенса, и всякий раз возникали перебранки из-за пристрастного подсчета. Шишки хмеля упругие — можно при желании запихать их целый бушель в квартовую[193] емкость; так что сборщики, набрав корзину, встряхивали ее, чтобы шишки чуть раздались, а мерщик всякий раз приподнимал ее за край и снова уплотнял их. Иногда мерщикам велели «поприжать» хмель, и они набивали в свою корзину пару бушелей, под злобные восклицания: «Ишь, как трамбует, гад! Ты бы, млять, еще ногами утоптал» и т. п.; а опытные сборщики прибавляли ехидно, что помнят, как таких мерщиков напоследок окунали в коровий пруд. Из корзин хмель ссыпали в семифутовые мешки, теоретически вмещавшие сотню фунтов[194], но, когда мерщик «прижимал» хмель, требовалась пара человек, чтобы поднять такой мешок. На обед давали час, и сборщики разводили костры из стеблей хмеля (что запрещалось, но всеми нарушалось), кипятили чай и жевали хлеб с беконом. После обеда сборщики продолжали работу до пяти-шести вечера, когда снова приходил мерщик и забирал новую партию хмеля, и тогда все могли возвращаться в лагерь.

Оглядываясь впоследствии на эту «хмельную» авантюру, Дороти охотней всего вспоминала послеполуденные часы. Долгие трудовые часы на ярком солнце, под пение сорока голосов, в запахе хмеля и дыма от костров — все это оставило у нее неизгладимые впечатления. Ближе к вечеру от усталости подкашивались ноги, в волосы и уши набивалась тля, а исколотые в кровь руки чернели от едкого сока — и все равно ее охватывало счастье, беспричинное счастье человека, целиком и полностью отдающегося работе. Пусть то была монотонная, механическая, утомительная работа, изо дня в день ранившая руки, но она ей не надоедала; когда погода была ясной, а шишки — крупными, Дороти казалось, что она могла бы заниматься этим вечно. Обрывая час за часом увесистые гроздья и глядя, как высится в корзине нежно-зеленая горка хмеля (каждый бушель обещал ей еще два пенса), она ликовала и чувствовала, как по телу разливается приятное тепло. Солнце жгло ей кожу, а ноздри щекотал бодрящий, горьковатый, никогда не приедавшийся запах, навевавший мысли об океане прохладного пива. В ясную погоду все пели за работой, и плантации превращались в народный хор. Почему-то все песни той осенью были печальными — об отвергнутой любви и напрасной верности, — этакие трущобные варианты «Кармен» и «Манон Леско». Вот, к примеру:

Вон они-и идут вдвое-ом,

Она души-и не чает в не-ом.

Только я, одинокий, горюю-у!

А еще:

Я танцую, но слезы в глаза-ах,

Ведь не ты у меня в рука-ах!

И:

Колокола звонят для Салли,

Но не для Салли и меня-а!

Одна цыганская девочка пела снова и снова:

В заботах проходят года-а

На на-ашей ферме, ну да-а!

И хотя все ей говорили, что это «Ферма “Нужда”», она никого не слушала.

А старая торговка с внучкой Розой пели:

Хмель паршивый, распаршивый,

Вон уж мерщик к нам иде-от.

Подбирай скорей все шишки,

Будет добрый нам расче-от.

Соберем корзину с верхом,

Подавись ты, жадный че-орт!

Больше прочих сборщики любили «Вон они идут вдвоем» и «Колокола звонят для Салли». Эти песни никогда не теряли для них своей прелести — они пропели их за сезон не одну сотню раз. Эти напевы, разносившиеся по рядам пушистого хмеля, составляли неотъемлемую часть атмосферы хмельника, наравне с горьковатым ароматом и слепящим солнцем.

Возвращаясь в лагерь, ближе к семи вечера, Дороти садилась у ручья, протекавшего вдоль хижин, и споласкивала лицо, нередко впервые за день. Чтобы отмыть въевшуюся черную грязь, требовалось минут двадцать. Ни вода, ни даже мыло на нее не действовали; она боялась только двух вещей — ила и, как ни странно, сока хмеля. Затем Дороти готовила ужин, обычно состоявший из тех же хлеба с беконом и чая, если Нобби не успевал сходить в деревню и достать пару кусков мяса по пенни. Провизию всегда покупал Нобби. Он знал, как за два пенни купить четыре куска мяса, по пенни каждый, и был мастером по части хозяйственной экономии. К примеру, всем буханкам он предпочитал деревенский каравай, разламывавшийся как бы на две буханки.

Дожевывая ужин, Дороти проваливалась в сон, но большие костры, разжигаемые между хижинами, были до того притягательны, что она продолжала сидеть и смотреть на огонь. Разрешалось брать по две охапки хвороста в день на хижину, но сборщики брали, сколько считали нужным, добавляя к хворосту разлапистые корни вязов, курившиеся до утра. Бывало, костры получались до того большущими, что вокруг них свободно усаживалось до двадцати человек — они до поздней ночи распевали песни, рассказывали истории и пекли ворованные яблоки. Ребята с девушками уходили темными тропинками, лихие души, вроде Нобби, брали свои вещмешки и шли по садам, воровать яблоки, а дети играли в прятки и гонялись в полутьме за козодоями, крутившимися возле лагеря, принимая их за фазанов. Воскресными вечерами человек пятьдесят-шестьдесят из сборщиков напивались и шатались по деревне, горланя похабные песни, к неудовольствию местных жителей, смотревших на эти сезонные безобразия, как могли смотреть порядочные провинциалы римской Галлии на ежегодные нашествия готов.

Когда же Дороти наконец добиралась до своей хижины, прохладная солома не слишком ее радовала. После первой, блаженной ночи Дороти обнаружила, что спать на соломе — колючей и пропускавшей отовсюду сквозняки — не так уж приятно. Однако с полей можно было тащить сколько угодно мешков для хмеля, и Дороти устраивала себе гнездышко, складывая один поверх другого четыре мешка, достаточно теплое, чтобы проспать хотя бы пять часов.

4

Что же касалось заработка, его хватало лишь на то, чтобы не протянуть с голоду ноги — не более.

Расценки на ферме Кэрнс составляли два пенса за бушель, и, если хмель бывал хорош, опытный сборщик мог рассчитывать на три бушеля в час. Таким образом, в теории, за шестидесятичасовую неделю было возможно заработать тридцать шиллингов. Но на деле никто в лагере даже близко не подходил к этой цифре. Лучшие сборщики зарабатывали за неделю тринадцать-четырнадцать шиллингов, а худшие — едва ли шесть. Нобби и Дороти, складывая свой хмель и разделяя доход поровну, сделали за неделю около двадцати шиллингов на двоих.

Тому имелось несколько причин. Начать с того, что хмель на некоторых полях был неважного качества. Опять же, каждый день случались проволочки, отнимавшие час-другой работы. Закончив одну плантацию, приходилось перетаскивать рамы с корзинами на другую, иногда отстоявшую на милю; а там иной раз оказывалось, что вышла ошибка, и всей бригаде (включая тех, кто тащил рамы весом в центнер[195]) приходилось еще полчаса ковылять до нужного места. Но хуже всего был дождь. Сентябрь в том году выдался скверный, дождь шел каждый третий день. Бывало, что все утро или с полудня до вечера приходилось сидеть под кустистым хмелем, накинув на плечи промокавший мешок и дрожа от холода. Собирать под дождем было невозможно. Шишки делались слишком скользкими, и срывать их было себе в убыток — мокрые, они скукоживались в корзине. Иногда за весь день в поле не удавалось заработать и шиллинга.

Но почти никто из сборщиков не жаловался, поскольку почти половину из них составляли цыгане, привыкшие жить впроголодь, а большая часть остальных являла собой респектабельных лондонцев, уличных торговцев, лавочников и т. п., приезжавших собирать хмель в выходные, и они были довольны, если им хватало заработанного на дорогу в обе стороны и оставалось еще немножко, чтобы гульнуть воскресным вечером. Фермеры это знали и извлекали свою выгоду. В самом деле, если бы сбор хмеля перестал считаться приятным занятием, почти никто не стал бы им заниматься, ведь расценки настолько малы, что никакой фермер не смог бы обеспечить сборщикам прожиточный минимум.

Дважды в неделю можно было «обналичить» половину своих заработков. Но тем, кто уходил до окончания сезона (фермерам это было невыгодно), могли выплатить по пенни за бушель вместо заявленных двух, то есть прикарманить половину обещанного заработка. Кроме того, ближе к концу сезона, когда всем сборщикам полагались круглые суммы, которыми они не хотели рисковать, сплошь и рядом бывало, что фермеры урезали расценки с двух пенсов за бушель до полутора. Забастовки были практически исключены. Профсоюза сборщиков не существовало, а бригадиры получали не по два пенса за бушель, как остальные, а еженедельный оклад, который автоматически удерживался в случае забастовки; поэтому бригадиры были готовы лечь костьми, лишь бы предотвратить такое. В целом фермеры держали сборщиков в ежовых рукавицах; но винить следовало не фермеров — проблема коренилась в нищенской оплате труда сборщиков. К тому же, как Дороти отметила впоследствии, очень немногие сборщики обладали более-менее четким представлением о величине своего заработка. Система сдельной оплаты скрывала низкие расценки.

Первые несколько дней, до того, как они смогли «обналичиться», Дороти с Нобби еле ползали от голода, и вряд ли бы выжили, если бы другие сборщики их не подкармливали. Но все были невероятно добры. В одной из больших, семейных хижин жила компания из двух семей: продавца цветов Джима Берроуза и его друга, Джима Тарла, дезинсектора в большом лондонском ресторане, чьи жены были сестрами; и эти люди прониклись теплыми чувствами к Дороти. Они следили, чтобы им с Нобби не приходилось голодать. Каждый вечер первые несколько дней к Дороти подходила Мэй Тарл, пятнадцати лет, с полной кастрюлей рагу и предлагала угоститься в самой непринужденной манере, отметавшей всякие подозрения о милостыне. Предложение всегда оформлялось следующим образом:

— Прошу, Эллен, мама говорит, она уже хотела выбросить это рагу, а потом подумала, может, ты не откажешься. Говорит, оно ей ни к чему, так что ты сделаешь ей одолжение, если возьмешь его.

Просто поразительно, какую уйму всякого добра Тарлы с Берроузами «уже хотели выбросить» в течение тех дней. Один раз они даже отдали Нобби с Дороти половину тушеной свиной головы; а помимо еды, несколько кастрюль и оловянную тарелку, на которой можно было жарить, как на сковородке. И, что особенно радовало, они не задавали неудобных вопросов. Они не сомневались, что в жизни Дороти кроется некая тайна («Видно же, — говорили они, — Эллен не просто так сошла в народ»), но из деликатности решили не смущать ее своим любопытством. Она прожила в лагере больше двух недель, прежде чем ей пришлось выдумать себе фамилию.

Как только Дороти с Нобби смогли «обналичиться», их денежные невзгоды остались позади. Им вполне хватало полутора шиллингов в день на двоих. Четыре пенса уходили на табак для Нобби, четыре с половиной — на буханку хлеба; и еще порядка семи пенсов в день на чай, сахар, молоко (на ферме можно было купить полпинты за полпенни), а также маргарин и нарезку бекона. Но, конечно, всякий день тратились еще пенни-другой на какую-нибудь ерунду. Большинство сборщиков вечно голодали, вечно подсчитывали фартинги[196], чтобы понять, могут ли они себе позволить воблу или пончик, или жареной картошки за пенни, и, при всей скудости их заработков, возникало впечатление, что половина населения Кента сговорилась выудить деньги из их карманов. Местные лавочники выручали за хмельной сезон больше, чем за весь остальной год, что не мешало им смотреть на сборщиков как на грязь под ногами. День за днем к хмельникам тянулись люди с ферм, продавать яблоки и груши по пенни за семь штук, и лондонские лоточники с пончиками, фруктовым мороженым и леденцами по полпенни. А по вечерам лагерь наводняли торгаши из Лондона с фургонами небывало дешевой бакалеи, рыбы с жареной картошкой, заливных угрей, креветок, заветренных пирожных и худосочной позапрошлогодней крольчатины из ледников, продававшейся по девять пенсов за тушку.

Строго говоря, питались сборщики из рук вон плохо, да иначе и быть не могло, ведь даже если у кого и были деньги, времени на готовку, кроме как по воскресеньям, не оставалось. Вероятно, только благодаря изобилию ворованных яблок в лагере не вспыхивала эпидемия цинги. Яблоки воровали едва ли не все, а кто не воровал, все равно выменивал их. Кроме того, по выходным фруктовые сады подвергались набегам ребят (поговаривали, что их нанимали лондонские торговцы фруктами), прикатывавших из Лондона на велосипедах. Что же касалось Нобби, он возвел это дело в науку. В течение недели он собрал шайку юнцов, смотревших на него как на героя, ведь он когда-то был настоящим взломщиком и четырежды сидел в тюрьме, и каждую ночь они шли на промысел с вещмешками и приносили — страшно сказать — по два центнера фруктов. Вблизи хмельников располагались обширные сады, и яблоки там — особенно мелкие, не годившиеся на продажу — лежали и гнили кучами. По словам Нобби, грех было не взять их. Пару раз он со своей шайкой даже украл курицу. Как им удавалось проворачивать такое, никого не разбудив, оставалось загадкой; по всей вероятности, Нобби знал, как накинуть мешок на курицу, чтобы та могла «без муки узкользнуть из бытия»[197], во всяком случае без шума.

Так прошла неделя, за ней — другая, а Дороти все никак не могла понять, кто же она такая. Да что там, она была далека от решения этой задачи как никогда — лишь урывками она вспоминала о ней. Все больше она свыкалась со своей участью и все меньше задумывалась о прошлом и будущем. Ее текущая жизнь не оставляла ей выбора — не давала сознанию простираться дальше настоящего момента. Невозможно заниматься своими туманными внутренними проблемами, когда постоянно хочется спать и нужно что-нибудь делать — даже в свободное от работы время приходилось либо готовить, либо идти за чем-нибудь в деревню, либо разжигать костер из влажных веток, либо носить воду. (В лагере имелась только одна водоразборная колонка, в двух сотнях ярдов от хижины Дороти, и на таком же расстоянии кошмарное отхожее место.) Такая жизнь изнашивала, выжимала все соки, но взамен дарила всеохватное, безоговорочное счастье. Не жизнь, а мечта идиота. Долгие дни в поле, грубая пища и постоянный недосып, запах хмеля и древесного дыма создавали своеобразный животный рай. Не одна лишь кожа дубела от непрестанного воздействия стихий, но и сама личность человека.

По воскресеньям, конечно, в поле не работали; но воскресное утро проходило в делах: в первый раз за неделю люди готовили приличную еду и занимались стиркой и штопкой. По всему лагерю, под колокольный звон из ближайшей церкви и нестройный напев «О, Господь, помощник наш» — службы для сборщиков, которые почти никто не посещал, проводили различные христианские миссии — взвивались большие костры из хвороста, и кипела вода в ведрах, жестяных банках, кастрюлях и прочих емкостях, за неимением лучшего, а на всех хижинах полоскалась по ветру стирка. Дождавшись воскресенья, Дороти попросила у Тарлов таз и первым делом вымыла голову, а потом постирала свое белье и рубашку Нобби. Ее белье имело жуткий вид. Она не знала, как давно не снимала его, но, судя по всему, дней десять. Чулки на ступнях расползлись, а туфли держались только из-за ссохшейся грязи.

Развесив стирку, Дороти приготовила обед, и они с Нобби вдоволь наелись половиной тушеной курицы (ворованной), вареной картошкой (ворованной) и печеными яблоками (ворованными) с чаем из настоящих чашек с ручками, позаимствованных у миссис Берроуз. Пообедав, Дороти почти до вечера просидела, привалившись к солнечной стене хижины, с охапкой сухого хмеля на коленях, чтобы ветер не трепал юбку, когда она проваливалась в сон. Так же проводили свободное время две трети людей в лагере — просто дремали на солнце или тупо смотрели в пространство словно коровы. После шести дней работы на износ ни на что другое сил не оставалось.

Часа в три — Дороти в который раз клевала носом — мимо неспешно прошел Нобби, голый выше пояса (его рубашка сохла), с воскресной газетой, взятой у кого-то. Газета была «Еженедельник Пиппина», грязнейшая из всех воскресных газетенок. Нобби бросил ее на колени Дороти.

— Почитай-ка, детка, — сказал он с улыбкой.

Она взяла газету, но читать желания не было — так хотелось спать. В глаза бросался крикливый заголовок: «КИПЕНИЕ СТРАСТЕЙ В ДОМЕ СЕЛЬСКОГО РЕКТОРА». Ниже размещались еще несколько заголовков, жирные строчки и фотография девушки. Секунд пять Дороти в упор смотрела на темную, размытую, но вполне узнаваемую фотографию самой себя.

Под фотографией была колонка текста. К тому времени большинство газет уже перестали мусолить историю «дочери ректора», ведь прошло больше двух недель, и читателям эта новость приелась. Но «Пиппина» мало заботила свежесть новостей (лишь бы они были достаточно сальными), и поскольку та неделя оказалась небогатой на убийства и изнасилования, газета последний раз сделала ставку на «дочь ректора» — статья о ней размещалась на почетном месте в верхнем левом углу первой полосы.

Дороти безразлично смотрела на фотографию. Лицо девушки, темное и зернистое, ничего не пробуждало в ней. Она механически перечитала слова «КИПЕНИЕ СТРАСТЕЙ В ДОМЕ СЕЛЬСКОГО РЕКТОРА», не понимая их смысла и не испытывая к ним ни малейшего интереса. Она отметила, что совершенно неспособна читать; даже смотреть на фотографию требовало неимоверных усилий. Она неумолимо проваливалась в сон. Ее слипавшиеся глаза скользнули по фотографии то ли лорда Сноудена, то ли какого-то типа, отказавшегося носить нагрыжник, и в следующий миг она провалилась в сон, с газетой на коленях.

Так у нагретой солнцем стенки из рифленого железа Дороти продремала до шести вечера, когда ее разбудил Нобби и сказал, что готов чай. Газету — позже она пойдет на растопку — Дороти, не глядя, смахнула с колен. Иными словами, она упустила возможность разгадать загадку своего прошлого. Эта загадка могла бы оставаться неразгаданной еще не один месяц, если бы не происшествие, случившееся неделю спустя, которое напугало ее и выбило из колеи привычного существования.

5

Ночью следующего воскресенья в лагерь нагрянули двое полисменов и арестовали Нобби и еще двоих за воровство.

Это случилось так внезапно, что Нобби не мог бы сбежать, даже если бы его предупредили, ведь вся округа кишела «специальными констеблями»[198]. В Кенте их пруд пруди. Они присягают каждую осень, образуя этакое гражданское ополчение для пресечения мародерства среди сезонников. Фермерам надоели набеги на их сады, и они решили проучить негодяев, чтобы другим неповадно было.

В лагере, разумеется, возник жуткий переполох. Дороти вышла из хижины, выяснить, что случилось, и увидела в отсветах костров круг людей, к которому сбегались остальные. Она побежала со всеми, дрожа от страха, словно уже зная, в чем дело. Протиснувшись сквозь толпу, она увидела то, чего боялась.

Здоровенный полисмен обхватил за плечи Нобби; второй полисмен держал за руки двух напуганных юнцов. Один из них, не старше шестнадцати лет, ревмя ревел. Неподалеку над уликами преступления, извлеченными из соломы в хижине Нобби, стоял мистер Кэрнс, подтянутый мужчина с седыми усами, и двое рабочих. Улика «A» представляла собой горку яблок; улика «Б» — испачканные кровью куриные перья. Нобби заметил Дороти в толпе, усмехнулся ей, показав крупные зубы, и подмигнул. Раздавались приглушенные голоса:

— Гляньте, как слезами заливается, сучоныш несчастный! Пустите его! Стыд и срам, такого мальца хватать!

— Будет засранцу наука — устроил нам веселую ночку!

— Пустите его! Вечно, млять, докапываетесь до нас, сборщиков! Не можете, млять, яблока недосчитаться, чтобы на нас не подумать. Пустите его!

— Ты бы помалкивал тоже. Что, если б это были твои, млять, яблоки? Тогда бы ты, млять, по-другому…

И т. д. и т. п.

А затем:

— Отойди, приятель! Вон евоная мать идет.

Сквозь толпу протиснулась здоровая бабища, с огромными грудями и длинными распущенными волосами, и начала крыть полисмена и мистера Кэрнса, а потом Нобби, который сманил ее сына на кривую дорожку. Рабочие насилу ее оттащили. За криками несчастной матери Дороти слышала, как мистер Кэрнс сердито допрашивал Нобби:

— А теперь, парень, давай колись, с кем делил яблоки! Мы намерены прекратить эту воровскую забаву раз и навсегда. Давай, колись, и даю слово, мы это примем во внимание.

Нобби ответил с обычной беспечностью:

— Засунь свое внимание поглубже!

— Не смей хамить мне, парень! Или огребешь по полной, когда предстанешь перед судом.

— Засунь свой суд поглубже! — усмехнулся Нобби.

Собственное остроумие очень его радовало. Он поймал взгляд Дороти и снова подмигнул ей. Затем его увели, и больше Дороти его не видела.

Гомон не прекращался, и за стражами порядка, уводившими преступников, увязались несколько десятков человек, ругая полисменов и мистера Кэрнса, но обошлось без рукоприкладства. Дороти незаметно скрылась; она даже не попыталась выяснить, сможет ли попрощаться с Нобби, — она была слишком напугана и подавлена, чтобы убежать. Колени у нее ужасно дрожали. Вернувшись к хижине, она увидела других женщин, возбужденно обсуждавших арест Нобби. Она зарылась поглубже в солому, стараясь отгородиться от их голосов. Они не смолкали полночи и сокрушались за Дороти, считая ее, разумеется, «мамзелью» Нобби. То и дело они обращались к ней с вопросами, но она притворялась спящей и молчала. Хотя прекрасно понимала, что не заснет до рассвета.

Случившееся напугало ее и выбило из колеи, причем ее испуг выходил за разумные рамки. Лично ей арест Нобби ничем не грозил. Рабочие с фермы не знали, что она ела ворованные яблоки (уж если так, их ели почти все в лагере), а Нобби никогда бы не выдал ее. Да и за него она не очень волновалась — месяц в тюрьме для него ничего не значил. Дело было в том, что творилось у нее в голове — в ней назревала какая-то жуткая перемена.

У нее возникло ощущение, что она уже не та, какой была час назад. Все изменилось — как внутри нее, так и вовне. Словно бы у нее в мозгу лопнул пузырь, исторгнув мысли, чувства и страхи, о существовании которых она давно забыла. Сонная апатия прошедших трех недель оставила ее. Она вдруг поняла, что жила все это время как во сне, ведь только во сне человек принимает все происходящее как должное. Грязь, лохмотья вместо одежды, бродяжничество, попрошайничество, воровство — все это казалось ей естественным. Даже потеря памяти казалась ей чем-то естественным; во всяком случае, до настоящего момента ее это не слишком волновало. Вопрос «кто я?» занимал ее все реже и реже, так что она иногда не вспоминала о нем по несколько часов. Зато теперь он требовал ответа самым решительным образом.

Не считая отдельных минут забытья, этот вопрос изводил Дороти ночь напролет. Впрочем, ее тревожил не столько сам вопрос, как осознание того, что совсем скоро она сможет ответить на него. К ней возвращалась память — в этом она не сомневалась, — и ее одолевало нехорошее предчувствие. Мысль о возвращении своей прежней личности внушала ей страх. Пелена забытья скрывала нечто, о чем ей не хотелось вспоминать.

В полшестого Дороти встала как обычно и нащупала туфли. Вышла из хижины, разожгла костер и поставила жестянку с водой для чая на горячие угли. И тут у нее в уме возникла как будто никак с этим не связанная сцена. Привал на лужайке в Уэйле, пару недель назад, когда они познакомились со старой ирландкой, миссис Макэллигот. Дороти вспомнила это очень отчетливо. Себя, лежавшую на траве в полудреме, закрывая рукой лицо; разговаривавших Нобби и миссис Макэллигот; и Чарли, читавшего заголовок, смакуя каждое слово: «Тайная любовная жизнь дочери ректора»; и как она спросила из любопытства, но без особого интереса: «А кто это, ректор?»

Едва она об этом вспомнила, сердце ее тронул мертвящий холод. Она развернулась и бросилась к хижине, а там стала рыться в соломе, где лежали ее тряпки, и шарить под ними. В этом море соломы терялись любые вещи, медленно погружаясь на самое дно. И все же, за несколько минут рытья, под аккомпанемент проклятий полусонных товарок, Дороти нашла то, что искала. Это была газета «Еженедельник Пиппина», которую ей дал Нобби неделю назад. Выудив газету, она вышла из хижины, села у костра и раскрыла ее у себя на коленях.

На первой полосе была фотография и три крупных заголовка. Да! Вот оно!

КИПЕНИЕ СТРАСТЕЙ В ДОМЕ СЕЛЬСКОГО РЕКТОРА

ДОЧЬ ВИКАРИЯ И ПОЖИЛОЙ СОБЛАЗНИТЕЛЬ

СЕДОВЛАСЫЙ ОТЕЦ СРАЖЕН ГОРЕМ

(Особый еженедельный репортаж Пиппина)

«Я бы скорее увидел ее в могиле!» — восклицает уязвленный в самое сердце преп. Чарлз Хэйр, ректор Найп-хилла, в Суффолке, узнав, что его двадцативосьмилетняя дочь убежала со своим тайным любовником, пожилым холостяком по фамилии Уорбертон, называющим себя художником.

Мисс Хэйр, покинувшая городок ночью двадцать первого августа, все еще не найдена, и все попытки выследить ее оказались безрезультатны. По слухам, пока еще неподтвержденным, ее недавно видели с мужчиной в одном венском отеле сомнительной репутации.

Читатели «Еженедельника Пиппина» помнят, что побег сопровождался драматическими обстоятельствами. Незадолго до полуночи двадцать первого августа миссис Эвелина Сэмприлл, вдова, живущая по соседству с домом мистера Уорбертона, случайно выглянула из окна спальни и увидела мистера Уорбертона, стоявшего у своих ворот, беседуя с молодой женщиной. Поскольку ночь была лунной, миссис Сэмприлл смогла узнать в этой молодой женщине мисс Хэйр, дочь ректора. Пара простояла у ворот несколько минут, а перед тем как войти в дом, они обнялись, по словам миссис Сэмприлл, пылая страстью. Примерно через полчаса они появились уже в машине мистера Уорбертона, выехавшей из ворот его дома, и удалились в направлении Ипсвичской дороги. Мисс Хэйр была едва одета и, по всей вероятности, находилась под воздействием алкоголя.

Теперь стало известно, что с некоторых пор мисс Хэйр тайно наносила визиты в дом мистера Уорбертона. Миссис Сэмприлл, которую с большим трудом удалось убедить поделиться сведениями о таком болезненном предмете, сообщила также…

Дороти гневно скомкала газету обеими руками и бросила в огонь, повалив жестянку с водой. Поднялся едкий дым, и Дороти почти сразу выхватила газету, не дав ей загореться. Ни к чему отворачиваться от этого — лучше узнать худшее. Она продолжила читать, движимая болезненным любопытством. Никому бы не понравилось прочитать о себе такое. Как ни странно, у нее исчезли последние сомнения в том, что эта девушка, о которой она читала, и есть она. Дороти всмотрелась в фотографию. Изображение было размытым, туманным, но она признала свои черты. Хотя отнюдь не фотография убедила ее в том, что речь в статье идет о ней. Она все вспомнила — всю свою жизнь в подробностях, вплоть до того вечера, когда пришла домой от мистера Уорбертона и, вероятно, заснула в теплице. Все это представилось ей с такой ясностью, что она поразилась, как могла не помнить этого.

Она не стала завтракать в то утро и даже не подумала приготовить еду на день; но в положенное время, подчиняясь привычке, вышла в поле вместе с остальными. С трудом она одна установила тяжелую раму с корзиной, взяла очередной побег и начала собирать шишки. Но через несколько минут поняла, что это бесполезно; даже механический труд был ей не по силам. Ужасная, лживая статья в «Еженедельнике Пиппина» до того взбудоражила ее, что она ни на секунду не могла сосредоточиться ни на чем другом. У нее в уме без конца крутились эти похабные фразочки: «обнялись, пылая страстью»… «едва одета»… «под воздействием алкоголя», и каждая из них причиняла ей такие мучения, что она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать от боли.

Вскоре она перестала даже делать вид, что работает, уронила побег на корзину и опустилась на землю, привалившись к одному из столбов, державших проволочный навес. Другие сборщики глядели на нее с сочувствием.

— Расклеилась Эллен, — говорили они. — А чего вы хотели, когда ее милого замели?

Все в лагере, разумеется, не сомневались, что Нобби был ее любовником. Они советовали ей пойти на ферму и сказать, что ей нездоровится. А ближе к полудню, когда должен был прийти мерщик, все стали подходить к ее корзине и бросать горстями шишки хмеля.

Когда пришел мерщик, Дороти все так же сидела на земле. Под слоем грязи и загаром она очень побледнела; лицо у нее осунулось и казалось сильно старше. Ее корзина стояла в двадцати ярдах от остальных, и хмеля в ней было меньше чем на три бушеля.

— В чем дело? — спросил мерщик. — Заболела?

— Нет.

— Ну а чего ж тогда не собираешь? Тебе что здесь, пикник, что ли? Ты, знаешь ли, не для того сюда пришла, чтобы рассиживаться.

— Харе уже пилить ее! — прокричала неожиданно старая торговка. — Нельзя, что ль, бедняжке отдохнуть спокойно, раз так хочется? Не вы ли постарались с вашими проклятыми доносчиками, чтобы ее милого в кутузку упекли? У нее забот хватает, чтобы еще каждый, млять, стукач в Кенте до нее докапывался!

— Закрой-ка варежку, мамаша! — сказал мерщик грубо.

Но взглянул на Дороти мягче, узнав, что это ее любовника арестовали ночью. Когда торговка вскипятила воду, она позвала Дороти, налила ей крепкого чаю и дала ломоть хлеба с сыром; а после обеденного перерыва к Дороти направили другого сборщика, сухощавого старичка по прозвищу Глухарь, работавшего без пары. От чая Дороти слегка взбодрилась, а пример мистера Глухаря — он оказался отличным сборщиком — помог ей продержаться до вечера.

Она успела все взвесить и сумела взять себя в руки. Ей было все так же противно вспоминать фразочки из «Еженедельника Пиппина», но она старалась свыкнуться с этой ситуацией. Она догадывалась, как все вышло и на чем основывалась клевета миссис Сэмприлл. Миссис Сэмприлл увидела, как мистер Уорбертон поцеловал Дороти у ворот; а потом, когда они оба покинули Найп-хилл, у нее возникло естественное подозрение — естественное для миссис Сэмприлл, — что они уехали вместе. Что же касалось живописных подробностей, она придумала их позже. Или просто додумала? Никогда нельзя было сказать наверняка насчет миссис Сэмприлл, врала ли она сознательно, чтобы ввести всех в заблуждение, или ее извращенный ум заставлял ее действительно верить в это.

Что ж, так или иначе, она сделала свое черное дело — теперь придется с этим жить. А пока Дороти предстояло обдумать возвращение в Найп-хилл. Ей нужно будет запросить свою одежду и два фунта на билет на поезд. Домой! От этого слова у нее екнуло сердце. Домой, после стольких недель грязи и голода! Как же ей хотелось домой, как ярко ей представлялся родной дом!

Однако…

В душе у нее шевельнулось сомнение. Она вдруг увидела всю ситуацию с другой, внешней стороны. Сможет ли она вернуться домой после такого? Посмеет ли?

Сможет ли ходить по улицам Найп-хилла после всего случившегося? Об этом следовало подумать. Стоило представить первую полосу «Еженедельника Пиппина» — «едва одета»… «под воздействием алкоголя» — ой, лучше не вспоминать! Но, когда тебя с ног до головы облили грязью, сможешь ли ты вернуться в городок с населением в две тысячи, где все знают, что у кого, и судачат дни напролет?

Она не могла решить, сможет ли справиться с этим. Сперва она подумала, что вся эта история с тайной любовью настолько абсурдна, что никто не мог в нее поверить. К тому же мистер Уорбертон будет на ее стороне и подтвердит ее слова — в этом она не сомневалась. Но затем вспомнила, что мистер Уорбертон сейчас за границей и, если только эта история не попала в континентальные газеты, он вряд ли слышал о ней; и ее охватили сомнения. Она знала, каково это, жить в маленьком городке после скандала. Косые взгляды и насмешки тебе вслед! Злые кумушки, следящие за тобой из-за занавесок! Юнцы на всех углах завода Блайфил-Гордона, похотливо обсуждающие тебя!

«Джордж! Слышь, Джордж! Видал вон ту фифу? Белобрысую?»

«Ту, что ли, воблу? Да. Кто она?»

«Дочка ректора, вот кто. Мисс ‘Эйр. Слышь, чё скажу! Знаешь, чё она выкинула два года назад? Замутила с хахалем, который ей в отцы годился. То и дело моталась с ним кувыркаться в Париж! А так по ней не скажешь, а?»

«Да ладно!»

«Так и было! Зуб даю. В газетах писали, все такое. Тока он отшил ее через три недели, и она домой вернулась, бесстыжая рожа. Вот же нервы, а?»

Да, ей придется с этим жить. Годами, возможно, лет десять, пока всем не надоест мусолить ее. А хуже всего то, что газетная статья была, вероятно, лишь сдержанной версией того, что миссис Сэмприлл рассказывала всем и каждому. Надо думать, «Еженедельник Пиппина» не хотел особо рисковать. Но могло ли быть хоть что-то слишком рискованным для миссис Сэмприлл? Ее не сдерживало ничего, кроме пределов ее воображения, а они были широки, как море.

Только одно вселяло в Дороти уверенность — мысль о том, что отец, во всяком случае, сделает все возможное, чтобы защитить ее. Конечно, и другие будут за нее. У нее ведь есть друзья. По крайней мере, церковные прихожане знали ее и доверяли, и «Союз матерей», и девочки-скауты, и женщины, которых она навещала, — никто из них не поверит в такую историю. Но больше всего она рассчитывала на отца. Можно вынести едва ли не все, если у тебя есть дом, куда можно вернуться, и семья, которая на твоей стороне. Если она сохранит присутствие духа и отец будет на ее стороне, она справится. К вечеру она решила, что вернуться в Найп-хилл будет самым правильным, пусть поначалу ей придется нелегко, и, обналичив шиллинг, сходила в деревенский магазин и купила на пенни писчей бумаги. Вернувшись в лагерь, она села на траву у костра — ни столов, ни стульев в лагере не было — и начала писать письмо огрызком карандаша:

Дражайший отец,

Не могу выразить, как я рада, после всего случившегося, что могу снова писать тебе. И я очень надеюсь, что ты не слишком тревожился обо мне и не слишком переживал из-за этих кошмарных историй в газетах.

Не знаю, что ты должен был подумать, когда я вот так внезапно исчезла и ты не получал вестей от меня почти месяц. Но дело в том…

Как странно ощущался карандаш в ее израненных и загрубевших пальцах! Она могла писать только крупными, размашистыми буквами, как ребенок. Но она написала длинное письмо, объяснив все, что только можно, и попросила отца прислать ей что-нибудь из одежды и два фунта на билет до дома. Кроме того, она попросила его писать ей на вымышленное имя — Эллен Миллборо, взятое ей в честь Миллборо, что в Суффолке. Использовать фальшивое имя казалось ей чем-то предосудительным, едва ли не бесчестным, даже преступным. Но она не смела раскрыть свое настоящее имя в деревне, чтобы никто в лагере не узнал, что она Дороти Хэйр, та самая «дочь ректора».

6

Как только она решила вернуться домой, жизнь в лагере ей опостылела. На следующий день она едва смогла принудить себя к такой дурацкой работе, как сбор хмеля, а бытовые неудобства и плохая пища стали ей невыносимы, ведь она сравнивала их с прежней жизнью. Она бы немедля ушла из лагеря, будь у нее достаточно денег на билет до дома. Скорее бы пришло письмо от отца, с двумя фунтами, и она сразу попрощается с Тарлами, сядет на поезд и, сойдя в Найп-хилле, вздохнет с облегчением, несмотря на неизбежный скандал.

Прождав три дня, она пошла на деревенскую почту и спросила о письме. Почтмейстерша с лицом таксы и бескрайним презрением ко всем сезонникам холодно сказала ей, что письма не было. Дороти расстроилась. Должно быть, почтовая служба была загружена. Но волноваться не стоило — завтра уж точно письмо придет; осталось прождать всего день.

Следующим вечером она снова пришла на почту, в полной уверенности, что письмо уже там. Но тщетно. Тогда в ней шевельнулось недоброе предчувствие. Когда же она пришла на пятый вечер, а письма по-прежнему не было, недоброе предчувствие сменилось откровенной паникой. Дороти купила еще пачку бумаги и написала предлинное письмо на четырех листах с обеих сторон, объясняя по новой свои злоключения и заклиная отца не оставлять ее в таком подвешенном состоянии. Отправив письмо, она решила, что прождет неделю, прежде чем прийти на почту.

То была суббота, но уже к среде терпение Дороти лопнуло. Когда гудок объявил обеденный перерыв, она оставила корзину и поспешила на почту — до нее было полторы мили, а это значило, что на еду времени не будет. На почте Дороти стыдливо подошла к конторке и никак не могла решиться спросить. Почтмейстерша с лицом таксы сидела в своей медной клетке с краю конторки и чиркала галочки в длинной учетной книге. Вскинув на Дороти колючий взгляд, она вернулась к своему занятию, всем своим видом выражая пренебрежение.

Что-то случилось с диафрагмой Дороти — ей стало трудно дышать.

— Нет ли письма для меня? — спросила она наконец.

— Имя? — сказала почтмейстерша, чиркнув галочку.

— Эллен Миллборо.

Почтмейстерша бегло глянула через плечо на стеллаж с письмами до востребования и вскинула острый нос на ячейку с буквой «M».

— Нет, — сказала она, отворачиваясь к учетной книге.

Дороти не заметила, как вышла с почты и пошла назад, к хмельникам, но потом остановилась, ни жива ни мертва. У нее засосало под ложечкой, отчасти из-за голода, и она так ослабла, что не могла идти.

Молчание отца могло означать только одно. Он поверил в историю миссис Сэмприлл — поверил, что его дочь убежала из дома с любовником, а теперь пытается оправдаться. Должно быть, отец презирал ее, потому и не писал. Он хотел избавиться от нее, порвать с ней всякую связь, чтобы она не порочила его доброе имя; с глаз долой — из сердца вон.

После такого она не могла вернуться домой. Не смела. Теперь, когда ей открылось отношение отца, она поняла, как опрометчивы были ее планы. Она никак не могла вернуться домой! Приползти опозоренной, навлечь позор на дом отца — о нет, немыслимо, совершенно немыслимо! Как ей вообще могло прийти такое в голову?

Что же тогда? Ничего, кроме как идти своей дорогой — и чем дальше, тем лучше, в какой-нибудь город побольше. В Лондон, пожалуй. Там никто не будет знать ее, и ни лицо ее, ни имя не пробудит ни в ком грязных воспоминаний.

Пребывая в таких мыслях, она услышала колокольный звон, доносившийся из деревенской церкви за поворотом дороги, где звонари для собственной забавы вызванивали «Пребудь со мной», как выстукивают мелодию одним пальцем на пианино. Но затем мотив «Пребудь со мной» сменился знакомым воскресным перезвоном. «Не лезьте вы ко мне с женой! Упилась в хлам — нельзя домой!» — вот так же вызванивали колокола Св. Этельстана три года назад, пока их не сняли. Эти звуки стрелами впивались в сердце Дороти, вызывая тоску по дому, пробуждая вереницу воспоминаний: запах клея в теплице, когда она мастерила костюмы для школьной пьесы, чириканье скворцов за окном ее спальни, пока она молилась перед Святым Причастием, скорбный голос миссис Пифер, перечислявшей свои болячки, тревоги насчет грозящей обрушиться колокольни и долгов за провизию и заросших сорняками грядок — все эти бесчисленные подробности ее прошлой жизни, наполненной трудом и молитвой.

Молитва! Эта мысль занимала ее не меньше минуты, но и не больше. В прежние дни молитва составляла самую основу и воздух ее жизни. В горе и в радости она прибегала к молитве. Теперь же она осознала — впервые за все это время, — что не молилась ни разу с тех пор, как ушла из дома, даже после того, как к ней вернулась память. А главное, она не чувствовала ни малейшего желания молиться. Она механически зашептала молитву и почти сразу смолкла — слова были пустыми и бесплодными. Молитва, прежде дававшая ей опору, утратила всякий смысл. Она отметила это, медленно шагая по дороге, как нечто, не стоящее особого внимания, словно увидела что-то на обочине — цветок или птицу, — и пошла дальше. Ей было просто некогда всерьез задуматься об этом.

Более неотложные мысли требовали ее внимания — мысли о будущем. Она уже вполне определилась с дальнейшей жизнью. Когда закончится сбор хмеля, она поедет в Лондон, напишет отцу насчет денег и одежды — как бы ни был он зол на нее, она не могла представить, чтобы он совершенно отвернулся от нее, — и станет искать работу. Как мало она знала жизнь большого города, показывает уже то, что кошмарные слова «искать работу» совсем не внушали ей страха. Она знала, что полна сил и решимости и имеет немало полезных навыков. Она могла бы работать воспитательницей — нет, лучше домработницей или горничной. Едва ли было что-то в домашнем хозяйстве, с чем она не умела справиться лучше большинства слуг; к тому же чем неприметней будет ее работа, тем легче будет держать в тайне ее прошлое.

Так или иначе, дом отца был для нее закрыт — в этом сомневаться не приходилось. Впредь ей придется рассчитывать только на себя. Утвердившись в этой мысли (и слабо представляя, что это значит), она ускорила шаг и вернулась на хмельник до окончания обеденного перерыва.

Сезон сбора хмеля был на исходе. Через неделю-другую Кэрнс рассчитает сборщиков, и кокни вернутся поездом в Лондон, а цыгане оседлают лошадей, соберут караваны и отправятся на север, в Линкольншир, искать работы на картофельных полях. Что же до кокни, они уже спали и видели старый добрый Лондон, с «Вулвортами» и закусочными под боком; им осточертело спать в соломе и питаться жареным беконом с жестяной посуды, утирая слезы от древесного дыма. Сбор хмеля был для них забавой, но такой, какая хороша лишь в малых дозах. Они охотно приезжали на хмель, но домой возвращались еще охотней, ругая хмельники и зарекаясь туда возвращаться — до следующего августа, когда холодные ночи, скудная оплата и израненные руки забывались, а помнились только вольные солнечные вечера и разгульные ночи у костра в лагере.

По утрам погода была хмурой, почти ноябрьской: серое небо, первые желтые листья, зяблики и скворцы собирались в теплые края. Дороти снова написала отцу, прося денег и одежды; ответа она так и не дождалась, и никто больше не написал ей. Конечно, кроме ректора никто и не знал ее текущего адреса, но в ней теплилась странная надежда получить письмо от мистера Уорбертона. Она была близка к отчаянию, особенно по ночам, лежа без сна в дурацкой соломе и думая о туманном, тревожном будущем. Хмель она теперь рвала день ото дня все решительней, с каким-то даже остервенением, прекрасно понимая, что каждая шишка — это кирпичик в стену, отделяющую ее от голодной смерти. Глухарь, ее напарник, тоже рвал как одержимый, ведь на эти деньги ему предстояло жить до следующего сезона. Они стремились собирать по тридцать бушелей в день — итого пять шиллингов — на двоих, но никогда не достигали этой цифры.

Глухарь был чудным старикашкой и неважным компаньоном после Нобби, но по-своему неплохим. В прошлом корабельный стюард, он уже много лет бродяжничал и был глух как пень, а потому манерой общения походил на тетку мистера Ф[199]. Кроме того, он был «с приветом», хотя довольно безобидным. Часами напролет он напевал одну и ту же песенку: «Ты ж моя залупа… Ты-ыж моя залупа». И хотя сам он этого не слышал, пение, судя по всему, доставляло ему удовольствие. У него были самые волосатые уши, какие Дороти доводилось видеть, — дикобраз мог бы позавидовать такой растительности. Глухарь каждый год собирал хмель на ферме Кэрнс и, отложив фунт стерлингов, проводил райскую неделю в пансионе на окраине Лондона перед тем, как снова выйти на дорогу. Только в эту неделю за весь год он и спал на, с позволения сказать, кровати.

Сбор хмеля подошел к концу 28 сентября. Оставалось еще несколько несобранных полей, но хмель на них не уродился, и мистер Кэрнс в последний момент решил: «пущай сохнет». Бригада номер девятнадцать доделала свое поле в два часа пополудни, после чего бригадир, низенький цыган, вскарабкался на столбы, поснимал оставшиеся гроздья, и мерщик увез последнюю партию хмеля. Когда он скрылся, раздался чей-то клич: «Клади их в корзины!» И Дороти увидела, что к ней двинулись с грозным видом шестеро мужчин, а все женщины бросились врассыпную. Не успела она увернуться, как мужчины схватили ее, уложили в корзину и принялись грубо раскачивать из стороны в сторону. Затем ее вытащили, и молодой цыган запечатлел на ней чесночный поцелуй. Поначалу она воспротивилась, но затем увидела, что так же поступают со всеми женщинами, и успокоилась. Очевидно, это была местная традиция — укладывать женщин в корзины в последний рабочий день. В лагере той ночью дым стоял коромыслом, и почти никто не спал. Дороти надолго запомнилось, как она водила хоровод вместе со всеми вокруг огромного костра: за одну руку ее держал румяный помощник мясника, а за другую — пьяная в хлам старуха в картонной шапочке шотландских горцев — под пение «Оулд-ланг-сайн»[200].

Поутру сборщики пошли на ферму за своими деньгами, и Дороти получила фунт и четыре пенса, и заработала еще пять пенсов за то, что подсчитала выручку для неграмотных. Сборщики из кокни платили за это по пенни; цыгане платили только лестью.

И вот Дороти, вместе с Тарлами, направилась на станцию Вест-Акворт, в четырех милях от хмельника; мистер Тарл нес жестяной сундук, миссис Тарл — младенца, другие дети — всякую мелочовку, а Дороти катила тележку со всей посудой Тарлов и кривыми колесами.

Они пришли на станцию около полудня, а поезд, ожидавшийся в час, прибыл в два и тронулся в четверть четвертого. Поездка оказалась ужасно долгой — дистанцию в тридцать пять миль они одолевали шесть часов: поезд еле тащился по долам и весям Кента, там и сям подбирая сезонников, то и дело возвращаясь и пережидая на боковых путях, пока пройдут другие поезда, и прибыл в Лондон в начале десятого вечера.

7

Той ночью Дороти спала у Тарлов. Они так прониклись к ней, что были готовы приютить ее и на неделю, и на две, пожелай она воспользоваться их гостеприимством. Они ютились всемером (считая детей) в двух комнатах, в многоквартирном доме неподалеку от Тауэрского моста, и устроили ей постель на полу, из двух ковриков, старой диванной подушки и пальто.

Утром Дороти попрощалась с Тарлами, поблагодарив их за доброту, и направилась прямиком в общественные бани в Бермондси[201], где смыла с себя пятинедельную грязь. После этого она принялась искать жилье, имея при себе шестнадцать шиллингов и восемь пенсов и никакого багажа. Свое платье она заштопала и почистила самым тщательным образом, а черный цвет придавал ему относительно опрятный вид, даже ниже колен. К тому же в последний день на хмельнике одна из «домашних» сборщиц из соседней бригады подарила ей приличные туфли и пару шерстяных чулок.

Лишь к вечеру Дороти удалось снять комнату. Порядка десяти часов она мерила шагами Лондон: из Бермондси в Саутворк, из Саутворка в Ламбет, по лабиринту улиц, где на замусоренных тротуарах оборванная детвора играла в чехарду. В каждом доме, куда она обращалась, повторялось одно и то же — домовладелица наотрез отказывалась сдать ей комнату. Одна за другой злобные тетки в дверях домов окидывали ее таким взглядом, словно она была бандиткой с большой дороги или государственным инспектором, и говорили перед тем, как захлопнуть дверь:

— Одиноких девушек не берем.

Дороти, конечно, этого не знала, но одного ее вида было достаточно, чтобы возбудить подозрительность всякой добропорядочной домовладелицы. Они бы могли закрыть глаза на ее запачканное и обшарпанное платье, но только не на отсутствие багажа. Одинокая девушка без багажа сулит неприятности — такова первая и главная заповедь лондонской домовладелицы.

Около семи вечера, едва держась на ногах от усталости, Дороти зашла в замызганную кафешку у театра «Олд-Вик» и попросила чашку чаю. Владелица разговорилась с ней и, узнав, что ей нужна комната, посоветовала «попытаться у Мэри, в Веллингс-корте, возле Ката[202]». Судя по всему, эта Мэри была не из разборчивых и сдавала комнаты всем, кто мог платить. В действительности ее звали миссис Сойер, но мальчишки называли ее Мэри.

Веллингс-корт Дороти нашла не без труда. Нужно было пройти по Ламбет-кат до еврейского магазина одежды под названием «ЗАО “Отпадные брючки”», затем повернуть в узкий переулок, а из него налево, в другой переулок, еще более узкий, так что приходилось буквально протискиваться между чумазых оштукатуренных стен. Усердная ребятня исцарапала штукатурку матерными словами, да так основательно, что не сотрешь. Переулок выводил в дворик, образуемый четырьмя высокими узкими зданиями с железными пожарными лестницами.

Спросив у местных, Дороти нашла Мэри в подвальной каморке в одном из домов. Это оказалась ветхая старушонка с жидкими волосами и изнуренным лицом, похожим на припудренный череп. Голос у нее был хриплый, недобрый, но при этом вялый. Она ничего не спросила у Дороти и вообще едва взглянула на нее, только потребовала десять шиллингов и хмуро сказала:

— Двадцать девятая. Третий этаж. Подымайся по черной лестнице.

Черная лестница, как можно было догадаться, располагалась внутри дома. Дороти стала подниматься по темной спиральной лестнице между влажными стенами, чуя запах старых пальто, помоев и нечистот. Когда она проходила второй этаж, раздался резкий смех, открылась одна из дверей, и показались две разнузданные девицы, уставившиеся на Дороти. Они казались молодыми, на лицах у них были румяна с розовой пудрой, а на губах — алая помада цвета герани. Но их светлые глаза под розовыми веками были тусклыми и старыми, словно старухи надели маски девушек — жуткое зрелище. Та, что повыше, обратилась к Дороти:

– ‘Дарова, дорогуша!

— Здрасьте!

— Новенькая, что ли? В какой комнате кемаришь?

— Номер двадцать девять.

— Боже, вот же чертова дыра! Выйдешь вечером?

— Нет, не думаю, — сказала Дороти, слегка ошарашенная таким вопросом. — Слишком устала.

— Так и поняла, раз без марафета. Но, это! Ты ж не на мели, дорогуша? Шлюпку не губишь без дегтя? А то, если надо намазюкаться, тока скажи. Мы тут все боевые подруги.

— О… Нет, спасибо, — сказала Дороти, опешив.

— Ну ладно! Нам с Дорис пора двигать. Важная деловая ‘среча в Лестер-сквере, — она толкнула бедром подругу, и обе они глупо захихикали. — Но, это! — добавила высокая доверительно. — Разве не шикарно вдосталь покемарить иной раз, без никого? Хотела бы я так. Сама себе Джек Джонс[203], без большого дяди, едрит его налево. Х-рошо, када можешь позволить, а?

— Да, — сказала Дороти, почувствовав, что такой ответ будет уместен, и лишь смутно догадываясь, о чем идет речь.

— Ну, покеда, дорогуша! Приятных снов. И стремайся ночных налетов в районе пол-торого!

Когда подруги спустились по лестнице, снова взвизгнув дурацким смехом, Дороти нашла комнату № 29 и открыла дверь. Ее обдал холодный, нечестивый запах. В комнате размером примерно восемь на восемь футов было совсем темно. Посередине стояла узкая железная кровать без матраса, с рваным покрывалом и сероватым бельем; у стены — фанерный ящик с жестяным тазом и пустая бутылка из-под виски для воды; над спинкой кровати торчала фотография Биби Дэниелс[204], вырванная из журнала «Фильм-фан»[205].

Постельное белье было не только грязным, но и влажным. Забравшись в постель, Дороти не стала снимать нижней рубашки, точнее, того, что от нее оставалось, — под платьем у нее были одни лохмотья; она не могла решиться лечь голым телом на эту тошнотворную простыню. Но заснуть у нее не получалось, хотя каждая ее мышца гудела от усталости. Ее одолевали тревожные мысли. Порочный дух этого места внушал ей чувство заброшенности и беспомощности и не позволял забыть, что от улицы ее отделяют всего шесть шиллингов. Кроме того, чем позднее становилось, тем больше шумели соседи. Стены были такими тонкими, что пропускали все звуки: пронзительный идиотский смех, хриплое мужское пение, юморные песенки из граммофона, сочные поцелуи, жуткие, словно предсмертные, стоны и периодический скрип железной кровати. Но ближе к полуночи Дороти настолько привыкла к этой какофонии, что ее сморил тягостный сон. Ей показалось, что не прошло и минуты, как дверь в ее комнату распахнулась, ворвались две женские фигуры, сорвали с нее все постельное белье, кроме простыни, и убежали. Жильцам Мэри вечно не хватало постельного белья, и единственный способ достать его они видели в том, чтобы завладеть чужим. Вот они, «ночные налеты».

Утром Дороти направилась в ближайшую публичную библиотеку, чтобы искать работу в газетах, и пришла за полчаса до открытия. Перед входом уже слонялись около десятка человек, один неприглядней другого, и их число постоянно росло, пока не набралось больше полусотни. Наконец двери библиотеки раскрылись, и вся эта публика хлынула внутрь, устремившись к газетной доске в дальнем конце читального зала, где размещались вырезанные из газет колонки с вакансиями. В хвосте этой толпы плелись пожилые оборванцы обоего пола, которые провели ночь на улице и рассчитывали поспать в библиотеке. Они подходили нетвердой походкой к столам и, усевшись со вздохами облегчения, тянулись к ближайшим журналам или газетам, будь то «Вестник свободной церкви» или «Глашатай вегетарианства» — в библиотеке разрешалось находиться, только если ты что-нибудь читал. Едва раскрыв перед собой то или иное издание, читатели опускали голову на грудь и засыпали. Вдоль столов прохаживался дежурный и тыкал спящих указкой, точно ворошил кочергой в каминах, и они просыпались со стонами, чтобы снова заснуть, едва дежурный пройдет.

Между тем у газетной доски кипела схватка — каждый стремился прорваться вперед. Подбежали двое молодых людей в синих комбинезонах, и один из них пригнулся и вклинился в толпу на футбольный манер. Через секунду он был у доски и докладывал приятелю:

— Ну, порядок, Джо, — есть работа! «Требуются механики — гараж Локка, Кэмден-таун». Давай, на выход!

Он вырвался обратно, и они вдвоем поспешили к двери, готовые нестись сломя голову в Кэмден-таун. Одновременно с ними, в каждой публичной библиотеке Лондона, безработные механики читали то же самое объявление и неслись по тому же адресу, надеясь получить работу, которую, по всей вероятности, уже получил тот, у кого были деньги, чтобы купить и прочитать газету в шесть утра.

Когда Дороти смогла протиснуться к доске, она выписала несколько адресов из раздела домашней прислуги. В таких вакансиях недостатка не было — казалось, каждая вторая лондонская домохозяйка отчаянно нуждалась в крепкой, способной прислуге. Убрав в карман бумажку с двадцатью адресами, Дороти вышла из библиотеки, позавтракала хлебом с маргарином и чаем на три пенса и направилась по первому адресу, уверенная в своих силах.

Ей было еще невдомек, что ее шансы получить работу своими силами практически равнялись нулю — ей предстояло это усвоить за следующие четыре дня. За эти четыре дня она обошла восемнадцать мест и отправила письменные заявления еще в четыре. Она исходила вдоль и поперек все южные пригороды: Клапем, Брикстон, Далидж, Пендж, Сиденхем, Бекенхем, Норвуд, а один раз ее занесло даже в Кройдон. Она побывала во множестве опрятных гостиных, где ее расспрашивали самые разные женщины: рослые, пухлые, грозные, худые, язвительные, вальяжные, нервозные и холодные, в том числе в золотом пенсне, а также рассеянные и безалаберные, вероятно, из числа приверженцев вегетарианства или завсегдатаев спиритических сеансов. И все до единой, толстые и тощие, надменные и радушные, вели себя с ней совершенно одинаково. Они просто окидывали ее взглядом, прислушивались к ее речи, подозрительно прищуривались, задавали уйму нескромных, унизительных вопросов и выпроваживали ее.

Любой знающий человек сразу сказал бы ей, что так и будет. В ее обстоятельствах не следовало рассчитывать на удачу. Против нее были потрепанная одежда и отсутствие рекомендаций, а также культурная речь, которую она не могла бы скрыть при всем желании. Бродяги и кокни, собиравшие хмель, не придавали значения ее говору, но пригородные домохозяйки сразу его замечали, и это отпугивало их, подобно тому, как отсутствие багажа отпугивало домовладелиц. Едва они слышали ее речь и понимали, что она из благородного сословия, у них пропадало желание иметь с ней дело. Дороти успела привыкнуть к озадаченному, порой ошарашенному взгляду, возникавшему на их лицах, едва она открывала рот, — особому, по-женски пытливому взгляду, перебегавшему с ее лица на исцарапанные руки, и далее — на заштопанную юбку. Некоторые сразу спрашивали ее, почему это девушка ее класса ищет работу прислуги. Они, вне всякого сомнения, приходили к мысли, что она «дала маху» (то есть родила не пойми от кого), и, забросав ее вопросами, спешили выставить за дверь.

Как только Дороти выяснила свой новый почтовый адрес, она снова написала отцу, а на третий день, не дождавшись ответа, написала еще раз, уже не скрывая отчаяния — это было ее пятое письмо к нему, а он еще ни разу не ответил, — она прямо говорила, что ей будет не на что жить, если он сейчас же не вышлет ей денег. Если бы деньги пришли до истечения оплаченной недели, ее бы не вышвырнули на улицу.

Тем временем Дороти продолжала тщетные поиски работы, пока ее деньги таяли по шиллингу в день — этой суммы хватало лишь на то, чтобы держаться на ногах. Она уже почти потеряла надежду получить хоть какую-то помощь от отца. Но, как ни странно, первая паника довольно быстро улеглась, и по мере того, как чувство голода делалось все привычней, а шансы получить работу — все призрачней, ей все сильнее овладевала убийственная апатия. Дороти страдала, но особого страха не испытывала. Чем неотвратимей становилась опасность оказаться на самом дне общества, тем меньше это ее пугало.

Осенняя погода, какой бы мягкой ни была, постепенно холодала. Каждый день солнце сдавало позиции зиме и выглядывало из утренней дымки все позже, расцвечивая фасады домов блеклыми акварельными красками. Дни напролет Дороти проводила на улице или в библиотеке, возвращаясь «к Мэри» только на ночь, и каждый раз придвигала к двери кровать. К тому времени она уже поняла, что дом Мэри был если и не борделем (едва ли в Лондоне нашлось бы такое заведение), то известным пристанищем проституток. По этой причине неделя проживания обходилась в десять шиллингов, хотя в ином случае такая дыра не стоила бы и пяти. Старушка Мэри — она не была домовладелицей, а только управляющей — сама когда-то работала проституткой, и ее изможденный вид красноречиво говорил об этом. Все ее жильцы неизбежно падали в глазах общества, даже общества Ламбет-ката. Женщины смотрели на Дороти с презрением, мужчины — с оскорбительным интересом. Хуже всех в этом смысле был владелец стоявшего на углу еврейского магазина, «ЗАО “Отпадные брючки”». Крепко сбитый и мордастый, с черными, точно каракуль, кудрями, он с утра до вечера простаивал перед своим магазином, мешая прохожим, и драл луженую глотку, что в Лондоне не сыскать брюк дешевле. Стоило кому-нибудь замешкаться на долю секунды, и этот молодчик хватал его под руку и затаскивал в свой магазин, а там буквально принуждал к покупке. Если кто-то позволял себе нелестно высказаться о его брюках, он выходил из себя, и слабохарактерные люди покупали что-нибудь, лишь бы выбраться целыми. Кроме того, при всей своей занятости, он не оставлял без внимания «птичек» Мэри, и никакая «птичка» не привлекала его сильнее, чем Дороти. Он понял, что она не проститутка, но, раз она жила «у Мэри», не сегодня завтра — так он заключил — ею станет. От этой мысли у него выделялась слюна. Когда он видел, как она приближается к его магазину, он выпячивал свою молодецкую грудь и косил на нее черный глаз («Не созрела еще?» — словно спрашивал он), а когда она проходила мимо, легонько щипал ее сзади.

В последнее утро своего пребывания «у Мэри» Дороти спустилась в холл и взглянула с проблеском надежды на доску с именами тех, кого ждала какая-то корреспонденция. Для Эллен Миллборо письма не было. Это все решило; Дороти ничего больше не оставалось, кроме как бродить по улицам. Ей не пришло на ум, как пришло бы любой другой жилице Мэри, сочинить жалостливую историю и попытаться вымолить еще одну ночь задаром. Она просто вышла из дома, даже не решившись сказать Мэри, что не вернется.

Она не знала, совершенно не представляла, что будет делать дальше. За исключением получаса в полдень, которые она провела в кафе, потратив три пенса из остававшихся четырех на хлеб с маргарином и чаем, весь день она провела в публичной библиотеке, читая газеты. С утра она читала «Справочник цирюльника», а после полудня «Домашних птиц». Это были единственные газеты, оказавшиеся в ее распоряжении, поскольку читальный зал, как обычно, был полон и желающих на периодику хватало. Дороти прочитала газеты от первой до последней полосы, включая рекламные объявления. А затем она несколько часов вникала в следующие брошюры: «Как править французские бритвы», «Почему электрическая расческа негигиенична» и «На пользу ли волнистым попугайчикам семя рапса?». Ничем другим заниматься ей не хотелось. Она пребывала в странном летаргическом состоянии, в котором собственная печальная участь занимала ее меньше, чем умение править французские бритвы. Страх оставил ее. Думать о будущем она была не в состоянии; она даже с трудом представляла, что будет делать вечером. Она лишь понимала, что эту ночь ей придется провести на улице, но это не особенно заботило ее. Гораздо меньше, чем «Домашние птицы» или «Справочник цирюльника»; она и не думала, что это может быть так интересно.

В девять вечера пришел дежурный с длинным крючковатым шестом и погасил газовые лампы — библиотека закрывалась. Выйдя на улицу, Дороти повернула налево, на Ватерлоо-роуд, в сторону реки. Она немного постояла на железном пешеходном мостике. Над рекой клубился густой туман, напоминая дюны, и ветер нес его по городу на северо-восток. Туман окутал Дороти, проникнув ей под тонкую одежду, и она передернулась, подумав о ночном холоде. Она пошла дальше, и словно магнитом ее, как и прочих бездомных, притянуло на Трафальгарскую площадь.

Часть третья

1

[СЦЕНА: Трафальгарская площадь. Смутно различимые в тумане, порядка дюжины человек — среди них Дороти — сгрудились на скамейке и возле нее, у северного парапета.]

ЧАРЛИ [напевает]: ‘Ева Мария, ‘ева Мария, ‘е-ева Мари-и-я…

[Биг-Бен отбивает десять часов.]

ХРЮНДЕЛЬ [передразнивает куранты]: Дин-дон, дин-дон! Хули разорался? Семь часов еще торчать на этой ебаной площади, пока не забуримся куда-нибудь вздремнуть! Очуметь!

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [сам себе]: Non sum qualis eram boni sub regno Edwardi[206]! Во дни моей невинности, до того, как дьявол высоко вознес меня и низверг в воскресные газеты, иными словами, когда я был ректором скромного прихода Фоли-кам-Дьюсбери…

ГЛУХАРЬ [напевает]: Ты ж моя залупа, ты ж моя залупа…

МИССИС УЭЙН: Ах, милая, я ж ведь тока тебя увидала, сразу смекнула, как есть леди. Уж мы-то с тобой знаем, каково это, сойти в народ, так же ж, милая? Мы с тобой не чета иным из тутошних.

ЧАРЛИ [напевает]: ‘Ева Мария, ‘ева Мария, ‘е-ева Мари-и-я, благословенная!

МИССИС БЕНДИГО: Еще мужем называется, видали? Четыре фунта в неделю — на «Ковент-гарден», а жена евоная звезды считает на окаянной площади! Муж!

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [сам себе]: Счастливые деньки! Моя церковь, вся в плюще, укрытая холмами… Дом мой с красной черепицей, угнездившийся за елизаветинскими тисами! Моя библиотека, мой виноградник, мои повар, горничная и грум-садовник! Моя наличность в банке, мое имя в «Крокфорде»[207]! Мой черный костюм безукоризненного покроя, мой шейный платок, моя сутана муарового шелка на церковной службе…

МИССИС УЭЙН: Конечно, за что я благодарна Богу, милая, так эт за то, что бедная матушка не дожила до этого дня. Потому что, если б она дожила и увидала, что ее старшая дочь… ведь я ж росла, имей в виду, ни в чем отказу не зная, как сыр в масле…

МИССИС БЕНДИГО: МУЖ!

РЫЖИЙ: Ну же, давай чаю хлобыстнем, пока еще не поздно. Последний на ночь — кофейня открыта до пол-одинцатво.

ЖИД: Хосподи! Я околею на этой холодрыге! У меня под брюками ни шиша. Ох же, ХОСПОДИ!

ЧАРЛИ [напевает]: ‘Ева Мария, ‘ева Мария…

ХРЮНДЕЛЬ: Четыре пенса! Четыре, блядь, пенса за шесть часов на ногах! А этот гад пронырливый с деревянной ногой подсирает нам в каждом кабаке от Алдгейта до Майл-энд-роуд. Со своей ебучей деревяшкой и военными медалями, купленными на Ламбет-кат! Козел!

ГЛУХАРЬ [напевает]: Ты ж моя залупа, ты ж моя залупа…

МИССИС БЕНДИГО: Ну, я все равно сказала этому козлу, шо я о нем думаю. «Мужиком себя считаешь», — грю. «Таких, как ты, — грю, — в колбах спиртуют, в больнице»…

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [сам себе]: Счастливые деньки! Ростбиф и кроткие деревенские, и мир господень, превосходящий всякое понимание! Воскресные утра у меня на дубовой кафедре, прохладный цветочный аромат и фру-фру стихарей, плывущие в сладком воздухе рядом с покойниками! Летними вечерами, когда заходящее солнце заглядывало наискось мне в окно, — я задумчиво сидел, напившись чаю, в ароматных клубах «кавендиша», сонно листая какой-нибудь полукожаный том — поэтические сочинения Уильяма Шенстона, эсквайра, «Реликвии древнеанглийской поэзии» Перси, Джона Лемприера, Д. Б.[208], профессора аморальной теологии…

РЫЖИЙ: Ну же, хто ‘отов хлобыстнуть не скажу чего? У нас есть молоко и чай есть. Вопрос в том, у кого есть хребаный сахар?

ДОРОТИ: Какой холод, какой холод! Прямо насквозь пробирает! Не всю же ночь так будет?

МИССИС БЕНДИГО: Ой, достала! ‘Енавижу энтих сопливых мамзелей.

ЧАРЛИ: Клятая ночка будет, а? Глянь на клятый речной туман, наползающий на ту колонну. До утра отморозит причиндалы старине Нельсону.

МИССИС УЭЙН: Конечно, в то время, о каком я говорю, мы еще держали лавочку на углу, табачно-кондитерскую, так что…

ЖИД: Ох, Хо-о-о-ОСПОДИ! Одолжи пальто, Рыжий. Я, ‘лядь, замерзаю!

ХРЮНДЕЛЬ: Козел, блядь, двуличный! Глаз на жопу натяну, попадись он мне!

ЧАРЛИ: На войне как на войне, салага, на войне как на войне. Сегодня клятая площадь — завтра ромштекс и пуховая перина. Чего еще ждать в клятый четверг?

МИССИС БЕНДИГО: Ну-ка, Батя, ну-ка! Думаешь, нужна мне твоя старая башка на плече — мне, замужней женщине?

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [сам себе]: В проповедях, пении и провозглашении мне не было равных. Вся епархия признавала мою «Возвысьте сердца ваши». Все стили были мне подвластны: высокая церковь, низкая церковь, широкая и любая другая. Горловые англо-кошачьи трели, англиканское пение, прямодушное и мускулистое, или аденоидное блеянье низкой церкви, в котором еще слышно гуигнгнмово ржание церковных старост…

ГЛУХАРЬ [напевает]: Ты ж моя залупа…

РЫЖИЙ: Убери, ‘лядь, руки от маво пальта, Жид. Никакой одежи не получишь, пока вшей не выведешь.

ЧАРЛИ [напевает]: Как сердце, запалившись, струи прохладной жаждет…

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ [сквозь сон]: Это ты, Майкл, милый?

МИССИС БЕНДИГО: Сдается мне, этот козел паршивый уже имел жену, когда на мне женился.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [возвышенно витийствует, мыслями в былом]: Если кто-либо знает причину, по которой эти двое не могут обвенчаться…

ЖИД: Кореш! Кореш, ‘лядь! И не даст паршивого пальто!

МИССИС УЭЙН: Ну, раз вы спрашиваете, должна признать, что я НИКАДА не откажусь от доброй чашки чаю. Помню, когда была жива бедная матушка, мы чайничек за чайничком…

ПРОНЫРА ВАТСОН [сам себе, сердито]: Гад!.. Сам же даст наводку, а потом подставит ножку… Хоть бы раз дело довел… Гад!

ГЛУХАРЬ [напевает]: Ты ж моя залупа…

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ [в полусне]: МИЛЫЙ Майкл… Ох, уж он меня любил, Майкл-то. И верност хранил… Я сама мужчин в упор не видела, как встретила его у скотобойни Кронка, и он дал мне два хунта сосисок, стыренных из «Межнародного» себе на ужин…

МИССИС БЕНДИГО: Ну, я так чую, хренов чай поспеет завтра в это время.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует, мыслями в былом]: При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, вспоминая о Сионе!..[209]

ДОРОТИ: О, какой холод, какой холод!

ХРЮНДЕЛЬ: Заебался я звезды считать. Теперь баста до Рождества. Завтра же место найду в ночлежке, хоть зубами выгрызу.

ПРОНЫРА ВАТСОН: Детектив, значит? Смит из «Летучего отряда»! Скорей, ебучего подряда! Все, что они могут, — щемить старых бытовушников, за что никакой шпик не возьмется.

РЫЖИЙ: Ну, я отчаливаю за мульками. Есть у кого пара монет на ‘оду?

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ [просыпается]: Ох, нелегка! Спина наверно треснула! Ох, Йисусе, как же в почки бьет скамейка! А мне-то снилос, шо я в теплой ночлежке, с чашкой чая и двумя бутерами у кровати. Ну, разок еще сосну, а уж завтра пойду в Ламбетску билбитеку.

БАТЯ [его голова возникает из недр пальто, точно у черепахи]: Шогришь? Деньги за воду платить! Ты давно на дороге, балбес зеленый? Деньги — за ссаную воду? Клянчи, парень, клянчи! Не плати, когда можно выклянчить, и не клянчи, когда можно свистнуть. Помяни мое слово — полвека на дороге, так-то, парень. [Скрывается в недрах пальто.]

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует]: Все создания Господни…

ГЛУХАРЬ [напевает]: Ты ж моя залупа…

ЧАРЛИ: А тебя, Проныра, кто прищемил?

ЖИД: Ох, Хо-о-оспади!

МИССИС БЕНДИГО: Ну-ка, ну-ка! Сдается мне, кое-кто думает, он взял в залог это паршивое место.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует]: Все создания Господни, проклинайте Господа, проклинайте Его и хулите вовеки веков![210]

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Я всегда говорю, энто мы, католики паршивы, завсегда огребаем по полной.

ПРОНЫРА ВАТСОН: Смити. Летучий отряд — ебучий кастрат! Дает нам план дома, все такое, а нас уже воронок караулит, полный легавых, и многих повязали. Я написал в воронке: «Детектив Смит дает наводку; передайте ему, он мудак».

ХРЮНДЕЛЬ: Э-э, шо там с нашим ссаным чаем? Давай, Жид, молодой пострел; кончай базар и действуй. Не плати ни хуя. Выклянчи у старой клюшки. Поскули. Слезу пусти.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует]: Все дети человеческие, проклинайте Господа, проклинайте Его и хулите вовеки веков![211]

ЧАРЛИ: А Смит что, тоже пошел по кривой дорожке?

МИССИС БЕНДИГО: Я вот что скажу вам, девочки, скажу, что мне покоя не дает — мысль, что мой драный муженек дрыхнет под четырьмя одеялами, а я тут мерзну, на этой драной площади. Зла на него не хватает, гада паршивого!

РЫЖИЙ [напевает]: ‘ОН они идут ‘двоем… Эй, Жид, не налей из кастрюли с холодной сосиской.

ПРОНЫРА ВАТСОН: По КРИВОЙ дорожке? Да штопор рядом с ним прямой, как шило! Двурушных ублюдков в «Летучий отряд» не берут, тока там каждый продаст свою бабушку живодерам за два фунта с мелочью, а потом на ейной могиле будет чипсы хрустеть. Наводчик хуев, стукач поганый!

ЧАРЛИ: Клятое дело. ‘Кока у тя ходок?

РЫЖИЙ [напевает]: ‘ОН они ИДУТ ‘двоем… ОНА души не ЧАЕТ в нем…

ПРОНЫРА ВАТСОН: Четырнадцать. Ты меня не переплюнешь.

МИССИС УЭЙН: Так он, что же, тебя не содержит?

МИССИС БЕНДИГО: Нет, я за энтим замужем, едрить его в корень!

ЧАРЛИ: Я девять клятых раз сидел.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует]: О, Анания, Азария и Мисаил[212], проклинайте Господа, проклинайте Его и хулите вовеки веков![213]

РЫЖИЙ [напевает]: ‘ОН они ИДУТ ‘двоем… ОНА души не ЧАЕТ в нем… Только Я-А-А, одинокий, ‘ОРЮЮ-У-У! [Обычным голосом] Эх, три дня щетину не скоблил. А ты, Хрюндель, давно рыло споласкивал?

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Ох, нелегка! Ежли энтот малец не добудет чаю, у меня кишки как вобла высохнут.

ЧАРЛИ: Не умеете вы петь. Вы бы слышали нас с Хрюнделем ближе к Рождеству, када мы ‘олосили «Доброго короля Вацлава» перед кабаками. Ну и клятые псалмы заодно. Ребята в кабаках обрыдались с наших песен. А помнишь, Хрюндель, как мы раз ‘важды в один дом сунулись? Старая ‘люшка нас чуть живьем не сожрала.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [марширует туда-сюда с воображаемым барабаном и напевает]: Все создания порочные и проклятые, и все твари от мала до велика…

[Биг-Бен бьет пол-одиннадцатого.]

ХРЮНДЕЛЬ [передразнивает куранты]: Дин-дон, дин-дон! Еще шесть с половиной долбаных часов! Очуметь!

РЫЖИЙ: Мы с Жидом стырили сегодня в «Вулворте» четыре энтих… безопасных лезва. Поскоблюсь завтра в драных фонтанах, ежли выклянчу кусок мыла.

ГЛУХАРЬ: Кахда я был стуардом в «В. П.»[214], нам фсречались на третий день пути черные индейцы, в таких большущих байдарках — катамаранах, по-ихнему, — ловили морских черепах размером с обеденный стол.

МИССИС УЭЙН: Так вы что же, бывший священник, сэр?

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [обращается к ней]: По чину Мелхиседека[215]. «Бывших» в нашем деле, мадам, не бывает. Священник всегда священник. Hoc est corpus hocus-pocus[216]. Пусть меня и лишили сана — круассана, как у нас говорят — и епископ сорвал с меня ошейник.

РЫЖИЙ [напевает]: ‘ОН они ИДУТ ‘двоем… Слава богу! ‘Он Жид идет. Теперь без лишних прений!

МИССИС БЕНДИГО: Заждалися, млять, уже.

ЧАРЛИ: За что ж тебя, браток, поперли? Обычная история? Хористку обрюхатил?

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Тебя, малой, тока за смертью посылат. Но, давай уж, похлебаю, пока язык не выпал к чёрту изо рта.

МИССИС БЕНДИГО: Ну-ка, Батя! Уселся на мой пакет драного сахару.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС: Хористки — это мягко сказано. Сладкоречивые охотницы за холостыми клириками. Церковные куры — алтарь украсить, утварь начистить — бобылки, высохшие и отчаянные. В тридцать пять в них бес вселяется.

ЖИД: Старая сука не давала горячей воды. Пришлось на улице клянчить пенни у фраера.

ХРЮНДЕЛЬ: Хорош пиздить! Небось дерябнул по дороге.

БАТЯ [возникает из недр пальто]: Чаек, значит? Я бы хлебанул чайку. [Сдержанно рыгает.]

ЧАРЛИ: Когда у них сиськи отвиснут, что твой бритвенный ремень? Знаю таких.

ПРОНЫРА ВАТСОН: Чай — помои ссаные. Но всё лучше, чем какава в каталажке. Протягивай кружку, браток.

РЫЖИЙ: Ну-ка, погодь, я дырку сделаю в банке молока. Подкиньте «кошелек или жизнь», кто-нибудь.

МИССИС БЕНДИГО: Полегше с драным сахаром! Хто за него платил, хотела б я знать?

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС: Сиськи как бритвенный ремень? Благодарю за остроумное сравнение. «Еженедельник Пиппина» слепил из этого хорошую историю. «Сакраментальный роман пропавшего каноника. Интимные откровения». И открытое письмо в «Джоне Булле»[217]: «Скунсу в обличье пастыря». Досадно — меня ждало повышение. [Обращаясь к Дороти] Свои же сдали, если понимаете. Вы бы, наверно, не подумали, что было время, когда этот презренный зад плющил плюшевые подушки в кафедральном соборе?

ЧАРЛИ: ‘Он Флорри идет. Так и знал, что объявится, как за чай примемся. Нюх на чай у девки, что у клятой гончей.

ХРЮНДЕЛЬ: Ага, всегда на чеку. [Напевает] Чек, чек, чеки-чек, мне сам черт не брат вовек…

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Бедняжка, с головой не дружит. Шла бы на Пикадилли-серкус[218] — железно имела бы свои пят гир. На кой ляд ей валандатса на плошади со старым атребем.

ДОРОТИ: Это молоко в порядке?

РЫЖИЙ: В порядке?

[Прикладывается ртом к одной из дырок в банке и дует. Из другой дырки струится вязкая сероватая жижа.]

ЧАРЛИ: Как успехи, Флорри? Шо там с энтим клятым фраером, с кем ты шла?

ДОРОТИ: Тут написано «Не для детей».

МИССИС БЕНДИГО: Ну, ты ж не дите или как? Давай уже бросай свои замашки драной фрейлины, дорогуша.

ФЛОРРИ: Расщедрился на кофе и чинарик — жмот паршивый! Это что там, чай у тебя, Рыжий? Ты ВСЕГДА был номер первый у меня, Рыжуля.

МИССИС УЭЙН: Нас всего тринадцать.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС: Мы ведь не собираемся обедать, так что можете не волноваться.

РЫЖИЙ: Ну что, леди и жентмены! Чай подан. Прошу готовить чашки!

ЖИД: Черт! Ты мне пол долбаной чашки не налил!

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Ну, за удачу нам всем, и шоб завтра получше нашли ночлег. Я б сама притулилас в какой-нить церкви, тока эти суки могут не пустит — боятся, ты им вшей нанесешь. [Пьет.]

МИССИС УЭЙН: Ну, не могу сказать, что я совсем привыкши к такой манере чаепития, но все ж таки… [Пьет.]

ЧАРЛИ: Добрая чашка клятого чая. [Пьет.]

ГЛУХАРЬ: А ишо там была тьма зеленых попугайчиков, на кокосных пальмах. [Пьет.]

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС: Каким питьем из горьких слез Сирен отравлен я, какой настойкой ада?![219] [Пьет.]

ХРЮНДЕЛЬ: Теперь ни капли до долбаных пяти утра. [Пьет.]

[Флорри достает из-под резинки чулка сломанную фабричную сигарету и выпрашивает у прохожего спичку. Мужчины, кроме Бати, Глухаря и мистера Толлбойса, делают самокрутки из подобранных окурков. Курильщики на скамейке и вокруг нее затягиваются, и в туманных сумерках вспыхивают непутевым созвездием красные точки.]

МИССИС УЭЙН: Ну, так-то! Добрая чашка чаю и вправду вроде как согревает, верно ведь? Не так, шоб я разницы, как говорится, не почуявши, без чистой, то есть, скатерти, как я привыкши, и прекрасного фарфорного сервиза, какой был у матушки; и всегда, само собой, наилучшайший чай, какой тока можно купить — настоящие марочные «Пеко» по два девять за фунт…

РЫЖИЙ [напевает]: ‘ОН они… идут ‘двоем… она души… не чает в нем…

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [напевает на мотив Deutschland, Deutschland über alles]: Фикус реет над домами…

ЧАРЛИ: Давно вы, детки, в Дыму?

ХРЮНДЕЛЬ: Я завтра такой номер выдам энтим выпивохам, шо у них шарики за ролики, на хуй, заскочат. Выбью свои полдоллара, даже ежли придется их кверху тормашками, нахуй, отдрючить.

РЫЖИЙ: Три дня. Из Йорка мы — полпути бродяжим. Ух, а ‘олод девять, на хрен, храдусов!

ФЛОРРИ: Не будет еще чайку, Рыжуля? Ну, бывайте, ребята. Увидимся завтра утром у «Уилкинса».

МИССИС БЕНДИГО: Прошмандовка мелкая! Выхлебала чай и отчалила, хоть бы спасибо сказала. Секунды ей, млять, жалко.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Холод? Охотно верю. Как ляжешь в высоку траву без одеяла, да в росе чуть, к чертям, не захлебнесси, а с утра хрен костер разведешь, и молочника надо клянчит, шобы кружку чаю забелит. Было дело, када мы с Майклом бродяжили.

МИССИС БЕНДИГО: Она и с черными пойдет, и с китайцами, потаскушка этакая.

ДОРОТИ: И сколько она получает за раз?

ХРЮНДЕЛЬ: Рыжик.

ДОРОТИ: Шесть пенсов?

ЧАРЛИ: Как пить дать. И за чинарик клятый даст под утро.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Я менше чем за шиллинг сроду не давала, сроду.

РЫЖИЙ: Один раз мы с Жидом кемарили ночь на погосте. Утром проснулся, глядь — лежу на долбаной могиле.

ЖИД: Мандавошек тоже чуть не нахватала.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Мы с Майклом как-то раз в свинарнике кемарили. Тока сунулис, а он: «Пресвятая дева! — Майкл, то есть. — Тут свинья!» «И хуй бы с ней! — грю. — Теплей будет». Так шо мы залезли, а там старая свинуха на боку храпит, шо твой трахтор. Я ей под бок подлезла, обхватила руками, и всю ночь она меня грела. Бывало и похуже.

ГЛУХАРЬ [напевает]: Ты ж моя залупа…

ЧАРЛИ: Вот, завел Глухарь шарманку. Говорит, само что-то внутрях жужжит.

БАТЯ: Када я был мальцом, у нас другая жисть была, не на хлебе с марарином да чае, и всяком таком мусоре. Мы тада пузо набивали, будь заров. И ‘овядина была. И хровяная колбаса. И хлецки свиные. И свинячьи ‘оловы. Кормили, шо бойцовых петухов, на рыжик в день. А терь ‘от полвека уж бродяжу. Картоху рою, ‘орох собираю, яхнят таскаю, репу щиплю — все, шо можно. И сплю в сырой соломе. И хучь бы раз в ‘оду наестся досыта. Ну шо ж! [Скрывается в недрах пальто.]

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: А каков смелчак был, Майкл-то. Везде залезет. Скока раз, бывало, залазим в пустой дом и кемарим на лутших кроватях. «У людей-то ест дома, — говорил. — Чем мы-то хуже!»

РЫЖИЙ [напевает]: Я тан-цую, но слезы в гла-зах…

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [сам себе]: Absumet haeres Caecuba dignior![220] Подумать только, что в тот вечер, когда она родила, у меня в погребе была двадцать одна бутылка «Кло Сен-Жак» 1911 года, а я отбыл в Лондон первым рейсом!..

МИССИС УЭЙН: А какие нам венки прислали, как матушка померла — ну, не поверите! До того большущие…

МИССИС БЕНДИГО: Была б я снова молодой, вышла бы за богатого черта.

РЫЖИЙ [напевает]: Я тан-цую, но слезы в гла-зах… Ведь не ты у меня в рука-а-ах!

ПРОНЫРА ВАТСОН: Кто-то из вас, верно, думает, у вас хватает, о чем пожалиться, а? Что тогда про меня, горемыку, сказать? Вас-то небось не сажали в каталажку, когда вам было восемнадцать?

ЖИД: Ох, Хо-о-оспади!

ЧАРЛИ: Рыжий, ты поешь не лучше клятого кота с несварением желудка. Ты вот меня послушай. Дам тебе урок. [Поет]: Иисусе, возЛЮБЛЮ тебя душой…

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [сам себе]: Et ego in[221] «Крокфорд»… С епископами и архиепископами, и со всей небесной братией…

ПРОНЫРА ВАТСОН: Знаете, как я первоходом стал? Родная сестрица сдала — да, родная, млядь, сестрица! Если есть на свете гадина, это она самая. Вышла за религиозного маньяка — до того, млять, религиозного, что наплодил с ней пятнадцать детей — он-то и настроил ее сдать меня. Но я с ними рассчитался, еще как. Первым делом, как на волю вышел, купил кувалду — и домой к сестрице, и раздолбал ей в щепки пианину. «Вот! — говорю. — Будешь знать, как меня сдавать! Кобыла ты стукаческая!» — говорю.

ДОРОТИ: Какой холод, какой холод! Я ступней совсем не чую.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Чай паршивый ненадолго согревает, а? Я сама порядком озябла.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [сам себе]: Моя художественная самодеятельность! Мои благотворительные базары и карнавальные танцы в защиту зеленой зоны, мои лекции в «Союзе матерей»… миссионерская работа в Западном Китае, проекционный фонарь с четырнадцатью слайдами! Мой крикетный клуб, только для трезвенников, мои подготовительные классы конфирмации… ежемесячные лекции о благочестии в приходском зале… мои бойскаутские оргии! «Волчата» поднимают «великий вой»[222]. Советы по домоводству для приходского журнала: «Поршни от старых авторучек еще послужат клизмами для канареек…»

ЧАРЛИ [поет]: Иисусе, возЛЮБЛЮ тебя душой…

РЫЖИЙ: ‘Он легавый, млять, идет! Давайте, вставайте с земли.

[Из недр пальто возникает Батя.]

ПОЛИСМЕН [расталкивает спящих на соседней скамейке]: Ну-ка не спать, не спать! Давайте, вставайте! Хотите спать, домой идите. Здесь вам не ночлежка. Поднимайтесь! [И т. д. и т. п.]

МИССИС БЕНДИГО: Тот самый настырный педрила, в начальники лезет. Лишь бы все по его, а ты хучь не дыши.

ЧАРЛИ [поет]: Иисусе, возлюблю тебя душой, ПРИпаду к твоей груди…

ПОЛИСМЕН: А ну-ка, ты! Здесь что, по-твоему? Баптистская молельня? [Жиду] Вставай и смотри у меня!

ЧАРЛИ: Ничего не могу поделать, сержант. Такая моя натура певучая. Само выходит.

ПОЛИСМЕН [встряхивает миссис Бендиго]: Не спи, мамаша, не спи!

МИССИС БЕНДИГО: Мамаша? Мамаша, значит? Ну, если я мамаша, ты, слава богу, не мой, млять, сынок! И еще по секретику, констебль. Када мне захочется, шобы меня за холку облапили, обойдусь без тебя. Найду кого погорячее.

ПОЛИСМЕН: Ишь ты, ишь ты! Можно и без грубостей. Нам приказы надо выполнять. [Удаляется величавой поступью.]

ХРЮНДЕЛЬ [sotto voce[223]]: Пошел на хуй, сучий потрох!

ЧАРЛИ [поет]: Пока волны крутые шумят, пока буря ярится вовсю! [Обычным голосом] Последние два года в «Дартмуре»[224] был басом в хоре, так-то.

МИССИС БЕНДИГО: Видали, млять, мамаша! [Кричит вслед полисмену] Эй! Ты бы лучше, млять, домушниками занимался, а не приставал к почтенной замужней женщине.

РЫЖИЙ: Кемарим дальше. Отвалил легавый.

[Батя скрывается в недрах пальто.]

ПРОНЫРА ВАТСОН: Ну и как там щас, в «Дартмуре»? Дают там джем?

МИССИС УЭЙН: Их тоже, конечно, можно понять — нельзя же всем дозволять спать на улице… То есть что бы тогда было… И как не думать, что тогда бы все бездомные валом повалили, шушера всякая, если я понятно выражаюсь…

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [сам себе]: Счастливые деньки! Пикники с девочками-скаутами в Эппингском лесу[225] — фургончик напрокат, с чалыми лошадками, бока лоснятся, и я на облучке, в сером фланелевом костюме, пестрой соломенной шляпе, скромном шейном платке. Булочки с имбирным лимонадом под зелеными вязами. Двадцать девочек-скаутов, набожных, но игривых, резвятся в папоротнике по грудь, и я, счастливый наставник, верчусь среди них, in loco parentis[226], пощипывая за мягкие места…

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Ну, хто другой, может, и покемарит, а мне кости стары, паршивы спать до утра не дадут. Это в прежные дни я могла кемарит, с Майклом.

ЧАРЛИ: Джем — нет. Но сыр дают, дважды в неделю.

ЖИД: О, Хоспади! Больше я не вынесу. Пойду в Б. М. П[227].

[Дороти встает, но колени у нее закоченели от холода, и она чуть не падает.]

РЫЖИЙ: Загонят тока, на хрен, в работный дом. Что скажешь, если завтра утром пойдем все к «Ковент-гардену»? Если пораньше подвалим, настреляем груш.

ЧАРЛИ: Я уж клятым «Дартмуром» по горло сыт, можешь поверить. Сорок зэков чуть копыта не откинули за то, что сошлись со старухами из тамошних огородниц. Старыми кошелками, семидесятилетними — картоху копали. Ну, нам и всыпали! К стене приковали, на хлебе и воде держали — клятый ад устроили.

МИССИС БЕНДИГО: Ну уж нет! Пока там мой драный муженек. Одного фингала в неделю мне хватит, спасибо.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует, мыслями в былом]: Арфы же наши мы повесили на вербах вавилонских!..[228]

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Держис, детка! Потопай ногами, шоб кров разогнат. Я пройдус с тобой через пару минут до Павла[229].

ГЛУХАРЬ [напевает]: Ты ж моя залупа…

[Биг-Бен отбивает одиннадцать часов.]

ХРЮНДЕЛЬ: Еще шесть ебаных часов! Очуметь!

[Проходит час. Биг-Бен уже не бьет. Туман становится реже, холод усиливается. За облаками в южной части неба проглядывает щербатая луна. Дюжина самых матерых бродяг остается на скамейках и ухитряется заснуть, скрючившись и закутавшись в обширные пальто. Периодически они стонут во сне. Остальные разбредаются кто куда, намереваясь бродить ночь напролет, чтобы не замерзнуть, но к полуночи почти все возвращаются на площадь. На вахту заступает новый полисмен. Он прохаживается по площади через каждые полчаса и всматривается в лица спящих, но не трогает их — просто убеждается, нет ли трупов. С каждой скамейки периодически встают и топчутся несколько человек, разгоняя кровь, а затем снова садятся ненадолго. Рыжий и Чарли наполняют кружки в фонтане и идут на Чандос-стрит в отчаянной надежде вскипятить чай над костром дорожных рабочих; но там греется полисмен и отсылает их прочь. Жид внезапно исчезает, вероятно, отправившись просить место в Б. М. П. Ближе к часу ночи проходит слух, что некая леди под мостом Чаринг-кросс разливает горячий кофе и раздает сэндвичи с ветчиной и пачки сигарет; все ломятся туда, но слух оказывается ложным. Когда люди снова стягиваются на площадь, непрестанное мельтешение на скамейках ускоряется, начиная напоминать игру «лишний — вон». Невозможно заснуть, когда сидишь, засунув руки под мышки, разве что вздремнуть на две-три минуты. В таком состоянии время неимоверно растягивается. Ты проваливаешься в путаные, тревожные сны, не переставая сознавать, где находишься, и чувствовать лютый холод. Ночь поминутно становится все яснее и холоднее. Отовсюду слышатся всевозможные звуки: стоны, ругань, резкий смех и пение, и постоянно стучат чьи-то зубы.]

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует]: Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались!..[230]

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Мы с Эллен два часа по городу бродили. Ей-богу, гробница гребана, вверху фонари палят, и ни души кругом, тока легавые, знай себе, по двое ходят.

ХРЮНДЕЛЬ: Пять минут второго, а я с обеда ни хуя не ел! Еще бы, такой блядской ночкой другого и ждать не стоило!

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС: Я бы назвал это разгульной ночкой. Но на вкус, на цвет… [Скандирует] Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прильнул к гортани моей!..[231]

ЧАРЛИ: Как вам такое? Мы с Пронырой щас устроили налет. Проныра увидал в табачной витрине «Золотые хлопья» пирамидой и говорит: «Черт возьми, я стырю несколько клятых пачек, — грит, — даже если загребут!» Короч, обмотал руку шарфом, и мы ждем, пока клятый грузач проедет, шобы шум заглушить, и Проныра дубасит витрину — бздынь! Хватаем дюжину пачек и чешем как угорелые. А когда за углом открываем, там внутри ни единой клятой папироски! Витрины клятые. Я аж заржал.

ДОРОТИ: У меня ноги подкашиваются. Сейчас упаду.

МИССИС БЕНДИГО: Ох, гад, ох, гад! Выставить женщину за дверь в такую паршивую пору! Подождите, застану пьяного субботней ночкой, тогда ему каюк. Отбивную, млять, из него сделаю, точно говорю. Так утюгом, млять, отделаю, с пола можно будет соскребать.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Ну-ка, потеснитес. Прижмис, детка, к Бате, старику. Под руку ему подсяд. Он балабол, но согреет тебя.

РЫЖИЙ [маршируя на месте]: Потопай ногами — другого, млять, не остается. Кто-нибудь, заведите песню, и давайте топать будем.

БАТЯ [просыпаясь и высовываясь из пальто]: Шогришь? [В полусне запрокидывает голову с открытым ртом, и его кадык выступает из высохшего горла, словно боевой топорик.]

МИССИС БЕНДИГО: Если б другие бабы претерпели, как Я от него, они б ему соляной, млять, кислоты в чай плеснули.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [поет, стуча в воображаемый барабан]: Вперё-о-од, безбожные солдаты…

МИССИС УЭЙН: Ну, вольно! Думала ли хоть одна из нас, в прежние деньки, када мы посиживали у камелька, с чайничком на решетке и блюдом румяных пышек из бакалейной лавки… [У нее стучат зубы, и она умолкает.]

ЧАРЛИ: Хватит клятых псалмов, браток. Щас спою одну клятую сальную песенку, шоб мы под нее сплясали. Ну-ка, слушайте.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Ой, не надо, миссис, про пышки. У меня, млят, живот к хребтине присох.

[Чарли подтягивается, прокашливается и заводит во весь голос песню «Разудалый моряк Билл». Люди на скамейке трясутся от смеха и холода. Допев до конца, поют снова, громче прежнего, топоча и хлопая в ладоши. Все сидящие бок о бок нелепо раскачиваются из стороны в сторону, притопывая в такт, словно нажимая на педали органа. Даже миссис Уэйн после недолгого колебания смеется. Все они смеются, не переставая стучать зубами. Мистер Толлбойс марширует взад-вперед, выставив пузо и воздев руки, словно держит знамя или жезл. Ночь уже совсем ясная, и на площадь то и дело налетает ледяной ветер. Холод пробирает до костей, топанье и хлопанье доходит до исступления. Затем с восточного края площади появляется полисмен, и пение обрывается.]

ЧАРЛИ: Ну! Скажите после этого, что музыка не согревает.

МИССИС БЕНДИГО: Уж этот драный ветер! А я без исподнего — этот козел прямо так вытолкал.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Ну, слафса, Йисус, уже недолго ждат, как церква на Грейс-инн-роуд откроется на зиму. Они завсегда дают на ночь прыют.

ПОЛИСМЕН: Ну-ка, ну-ка! По-вашему, годится среди ночи распевать, как на базаре в праздник? Не будете соблюдать тишину, мне придется разогнать вас по домам.

ХРЮНДЕЛЬ [sotto voce]: Сучий потрох!

РЫЖИЙ: Да… дают кемарить на долбаном каменном полу, укрывшись тремя газетами. С таким же успехом можно на площади устроиться. Боже, хотел бы я быть в долбаном шпиле[232].

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Как-никак там дают кружку «Хорлика»[233] и два ломтя. Я там частенко кемарю.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует]: Возрадовался я, когда сказали мне: «пойдем в дом Господень!..»[234]

ДОРОТИ [вздрагивает]: О, какой холод, какой холод! Не знаю, что хуже — сидеть или стоять. О, как вы это выносите? Не может же быть, что вам каждую ночь так приходится?

МИССИС УЭЙН: Не надо думать, милая, что кое-кто из нас не вырос в приличном доме.

ЧАРЛИ [напевает]: Радуйся, салага, смерть твоя близка! Бр-р! Клятый Иисус! Никак клешни посинели! [Марширует на месте и хлопает себя по бокам.]

ДОРОТИ: Но как же вы это выносите? Как вы так можете жить, ночь за ночью, год за годом? Невозможно, чтобы люди так жили! Это такая дичь, что никто не поверит, если сам не увидит. Просто невозможно!

ХРЮНДЕЛЬ: А хули тут невозможного?

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [витийствует]: С божьей помощью все возможно.

[У Дороти дрожат колени, и она снова садится на скамейку.]

ЧАРЛИ: Что ж, щас тока полвторого. Нам либо надо шевелиться, либо сделать пирамиду на этой клятой скамейке. Если не хотим откинуть клятые копыта. Кто за профилактичный променад до Тауэра?

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Уж точно не я. Ноги паршивы не держат.

РЫЖИЙ: Ух, я за пирамиду! Погодка для меня, млять, малость холодрыжная. Давайте на той скамейке… Пардон, ма!

БАТЯ [сонно]: Шотакое? Нельзя уже вздремнуть, шоб тебя не дергали все кому не лень?

ЧАРЛИ: Вот это дело! Кучнее! Двигайся, Батя, и дай место моей пятой точке. Залазьте друг на дружку. Вот так. Вшей не бойтесь. Жмитесь, как сардины в банке.

МИССИС УЭЙН: Ну-ка! Я тебя не просила, парень, садиться мне на колени!

РЫЖИЙ: Тогда садись ко мне, мать, — всё одно. Ух! Первый раз кого-то щупаю с самой Пасхи.

[Они образуют жуткую бесформенную кучу, беспорядочно наваливаясь друг на дружку, точно жабы во время нереста. Человеческая куча ерзает, усаживаясь, распространяя миазмы. Один лишь мистер Толлбойс продолжает маршировать взад-вперед.]

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [декламирует]: О, вы, ночи и дни, вы, свет и тьма, вы, молнии и облака, проклинайте Господа!

[Кто-то сел Глухарю на диафрагму, и он издает невозможный звук.]

МИССИС БЕНДИГО: Эй, слезь с больной ноги, ну! Что я тебе? Драный диван, что ли?

ЧАРЛИ: Правда, Батя та еще вонючка?

РЫЖИЙ: Вот будет карнавал млятским вшам.

ДОРОТИ: О боже, боже!

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [обращается к Дороти]: К чему звать Бога или это предсмертная исповедь? Держи свои стволы наготове и взывай к дьяволу, как я. Славься, Люцифер, князь воздуха! [Напевает на мотив «Свят, свят, свят»]: Инкубы и суккубы падают ниц пред тобой!..

МИССИС БЕНДИГО: Да заткнись ты, богохульник старый! Он слишком, млять, жирен, чтобы чуять холод, — ему все нипочем.

ЧАРЛИ: Какие пышные у тебя формы, ма. А ты, Рыжий, посматривай насчет клятого легавого.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС: Maledicite, omnia opera![235] Черная месса! Почему бы нет? Священник всегда священник. Дайте мне косяк, и я сотворю чудо. Серные свечи, «Отче наш» задом наперед, распятие вниз головой. [Дороти] Будь у нас черный козел, тебе бы нашлось применение.

[Животный жар скученных тел возымел эффект — все погружаются в полудрему.]

МИССИС УЭЙН: Вы не подумайте, что я привыкши сидеть на коленях у джентльменов…

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ [сонно]: Ранше я была верной прихожанкой, а потом окаянный поп отказался отпустит мне грехи маво Майкла. Старый про… пройдоха!..

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [распаляется]: Per aquam sacratam quam nunc spargo, signumque crucis quod nunc facio…[236]

РЫЖИЙ: У кого махорка будет? Я скурил, нахрен, последний чинарик.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [словно с амвона]: Возлюбленные братия, мы собрались пред очами божьими, дабы свершить обряд нечестивого богохульства. Он поразил нас грязью и хладом, изгойством и гладом, оспой и зудом, вшами и мандавшами. Пища наша — корки размокшие и склизлая требуха, в пакеты напиханная, с черных ходов раздаваемая. Отрада наша — чифир и кексы черствые, поглощаемые в подвалах зловонных, ополоски пойла дешевого, объятия мегер беззубых. Удел наш — безымянная могила двадцатифутовая, в сосновых гробах, ночлежка подземная. И нам надлежит по праву и долгу во всякое время и в любом месте хулить Его и поносить Его. Посему с демонами и архидемонами. [И т. д. и т. п.]

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ [сонно]: Йисус Христос, я уж засыпала, а тут какой-то боров мне ноги отдавил.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС: Аминь. Избави от нас лукавого, но во искушение не нас введи. [И т. д. и т. п.]

[С первыми словами молитвы он разрывает освященный хлеб крест-накрест, и оттуда льется кровь. Слышны раскаты грома, и ландшафт меняется. Ноги у Дороти немеют. В воздухе смутно виднеются крылатые фигуры демонов и архидемонов, парящих повсюду. Чья-то когтистая лапа, а может, клюв смыкается на плече Дороти, и она снова чувствует лютый холод в руках и ногах.]

ПОЛИСМЕН [трясет Дороти за плечо]: Проснитесь, ну-ка, проснитесь! У вас что, нет пальто? Вы белая как смерть. Ничего лучше не придумали, чем ютиться вот так в такой холод?

[Дороти понимает, что закоченела от холода. Небо уже вполне прояснилось, и россыпь колючих звезд напоминает крохотные лампочки на высоком куполе. Человеческая пирамида распалась.]

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Бедняжка не привыкла к невзгодам, как мы.

РЫЖИЙ [хлопая себя по плечам]: Бр-р! У-у! Околеть с такого дубака!

МИССИС УЭЙН: Она прирожденная леди.

ПОЛИСМЕН: В самом деле?.. Послушайте, мисс, вы бы лучше пошли со мной в Б. М. П. Вам найдут место, порядок. Любому видно и с закрытыми глазами, вы не ровня этой публике.

МИССИС БЕНДИГО: Спасибо, констебль, спасибо! Слыхали, девушки? Не ровня, грит, энтой публике. Мило, не так ли? [Полисмену] Сам-то, видать, породистый жеребец, а?

ДОРОТИ: Нет-нет! Не надо, мне здесь лучше.

ПОЛИСМЕН: Ну, как хотите. Вы сейчас были совсем плохая. Я еще проверю, как вы тут. [Удаляется в сомнении.]

ЧАРЛИ: Ждем, пока клятый за угол зайдет, и снова в кучу. Единственный клятый способ согреться.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Давай, детка. Залаз под низ и грейса.

ХРЮНДЕЛЬ: Без десяти, на хуй, два. Не вечно, надо думать, будет ночь.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует]: Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались. Сердце мое сделалось как воск, растаяло посреди внутренности моей!..

[Люди снова громоздятся на скамейке. Но температура опускается почти до нуля по Цельсию, и дует промозглый ветер. Сбившись в кучу, люди вертят обветренными лицами, напоминая поросят, жмущихся к свиноматке. Кому-то удается забыться секундным сном, кому-то снятся кошмары, слишком похожие на реальность. Временами люди ведут почти нормальный разговор, даже смеются над своим положением, а потом отчаянно жмутся друг к другу, стеная. Мистер Толлбойс неожиданно выдыхается, и его речь переходит в бессвязную околесицу. Он валится поверх остальных, давя их. Человеческая куча распадается. Кто-то остается на скамейке, кто-то сползает на землю и приваливается к парапету или к коленям товарищей. На площадь выходит полисмен и велит тем, кто на земле, встать на ноги. Они встают, а едва он уходит, снова валятся. Пространство оглашается храпом и стонами. Головы спящих кивают, как у китайских болванчиков, — сон и пробуждение сменяются с часовой точностью. Куранты бьют три раза. С восточного края площади кричат зычным голосом: «Ребята! Подъем! Газеты на подходе!»]

ЧАРЛИ [вздрагивает и просыпается]: Клятые газеты! Давай, Рыжий! Руки в ноги!

[Они бегут, точнее, плетутся из последних сил на угол площади, где три юнца раздают бесплатные плакаты от имени утренних газет. Чарли и Рыжий возвращаются с плотной пачкой плакатов. Теперь пятеро самых крупных мужчин садятся бок о бок на скамейку, а Глухарь и четверо женщин садятся им на колени; затем, с бесконечной морокой (ведь это нужно делать изнутри), они оборачиваются несколько раз плакатами, образуя чудовищный бумажный кокон, и подтыкают края за воротник, за пазуху или между плеч и спинкой скамейки. Наконец все закрыто, кроме голов и ног ниже колен. На головы накручивают бумажные капюшоны. Бумага то и дело разворачивается, пропуская холодный ветер, но теперь можно поспать хотя бы пять минут кряду. В это время — между тремя и пятью часами ночи — полиция обычно не беспокоит спящих на площади. По телам разливается тепло, доходя до самых ступней. Под бумагой мужчины тихонько щупают женщин. Но Дороти уже все равно.

Когда куранты бьют четверть пятого, бумага уже вся измята и изодрана, и холод снова пробирает до костей. Люди встают, ругаясь, разминают затекшие суставы и начинают прохаживаться по двое, то и дело останавливаясь перевести дух. Всех уже мучает голод. Рыжий вскрывает банку сгущенки, и все черпают ее руками, облизывая пальцы. Те, у кого совсем нет денег, уходят с площади в Грин-парк[237] и остаются там до семи. Те, у кого есть хотя бы полпенни, направляются к кафе «Уилкинса», неподалеку от Чаринг-кросс-роуд. Они знают, что кафе откроется не раньше пяти; тем не менее без двадцати пять у дверей уже собирается толпа.]

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Найдетса полпенни, милая? Болше четырех на чашку чая нас не пустят, старые пройдохи!

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [напевает]: Розовеет ранняя зоря-а-а…

РЫЖИЙ: Ух, мне прямо на пользу пошел сон под газетами. [Напевает] Я тан-цую, но слезы в гла-зах…

ЧАРЛИ: Ох, ребята! Гляньте в эту клятую витрину. Гляньте, как испарина по стеклу расходится! Гляньте на кипящие кастрюли с водой и гору горячих сэндвичей с ветчиной, а вон сосиски шкворчат на клятом противне! Как у вас кишки — завязались в узелки?

ДОРОТИ: У меня пенни. Этого не хватит на чашку чая, нет?

ХРЮНДЕЛЬ: Мы сосисок дохуя на всех накупим на четыре пенса. Полчашки чая и, наверно, пончик. ‘от тебе и завтрак, на хуй!

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Тебе не надо одной покупат чашку чая. У меня полпенни и у Бати — мы срастим их с твоим и возмем чашку на троих. У него болячки на губе, ну и черт бы с ними! Пей у ручки и ничё не будет.

[Куранты бьют без четверти пять.]

МИССИС БЕНДИГО: Доллар готова поставить, у муженька моего пикша на завтрак. Хоть бы подавился, гад.

РЫЖИЙ [напевает]: Я тан-цую, но слезы в гла-зах…

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [напевает]: Ранней зарей вознесу я хвалу тебе!

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Тама можно покемарит малост — одно утешене. Дают спат головой на столе до семи, млят, часов. Это божжа милост нам, голякам.

ЧАРЛИ [высунув язык по-собачьи]: Сосиски! Клятые сосиски! ‘Ренки с сыром! ‘Орячие оладья! И ромштэкс два дюйма толщиной, с жарехой и пинтой эля! Ох, клятый боже!

[Он подается вперед, проталкивается сквозь толпу и трясет ручку стеклянной двери. Видя такой пример, вся толпа — человек сорок — напирает на дверь, которую упрямо держит изнутри хозяин кафе, мистер Уилкинс. Он грозно смотрит на людей. Кто-то прижимается к витрине грудью и лицом, словно пытаясь согреться. Из переулка возникают в лихорадочном возбуждении Флорри и еще четверо девушек, относительно свежих, ведь часть ночи они провели в постели, в компании юнцов в синих костюмах. Они с таким напором врезаются в толпу, что дверь скрипит. Мистер Уилкинс открывает ее в бешенстве и отпихивает людей. Холодный воздух наполняют запахи сосисок, копченостей, кофе и горячего хлеба.]

ЮНЦЫ, НАПИРАЮЩИЕ СЗАДИ: Чего он, блядь, до пяти не откроет? Мы заебались без чая! Высаживайте, на хуй, дверь! [И т. д. и т. п.]

МИСТЕР УИЛКИНС: Пошли вон! Проваливайте! Или, Богом клянусь, никого с утра не пущу!

ДЕВИЦЫ, НАПИРАЮЩИЕ СЗАДИ: Мис-тер Уил-кинс! Мис-тер Уил-кинс! Будьте душкой, пустите нас! Я вас за так поцелую. НУ же! [И т. д. и т. п.]

МИСТЕР УИЛКИНС: А ну, проваливайте! Мы до пяти не пускаем, и вы это знаете. [Захлопывает дверь.]

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Ох, Йисус Христос, за всю ночь паршиву так время не тянетса, как энти десят минут! Ну, хоть ногам моим бедным дам отдых.

[Присаживается на корточки, как и многие другие.]

РЫЖИЙ: У кого полпенни? Я созрел скинуться пополам на пончик.

ЮНЦЫ [изображают военный оркестр и поют]: —……!..…! Вот и весь репертуар……!..…! И того же вам!

ДОРОТИ [обращается к миссис Макэллигот]: Посмотрите на всех нас! Только посмотрите! Что за одежда! Что за лица!

МИССИС БЕНДИГО: Ты и сама не Грета Гарбо, если позволишь заметить.

МИССИС УЭЙН: Ну что ж, время действительно еле ползет, когда ждешь хорошей чашки чаю, не правда ли?

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует]: Ибо унижена до праха душа наша, приникла к земле утроба наша![238]

ЧАРЛИ: Копчушка! Клятые горы копчушки! Я их чую через клятое стекло.

РЫЖИЙ [напевает]: Я тан-цую, но слезы в гла-зах… Ведь не ты у меня в рука-а-ах!

[Проходит уйма времени. Бьет пять. Кажется, миновали века. Дверь внезапно открывается, и люди бросаются внутрь, стремясь занять угловые места. Чуть не теряя сознание от теплого воздуха, они рассаживаются и растягиваются на столах, всеми порами впитывая тепло и запах еды.]

МИСТЕР УИЛКИНС: Смотрите у меня! Полагаю, порядки вам известны. Никаких ирисок утром! Спите до семи, если хотите, а увижу кого спящим после, выгоню взашей. Девочки, принимайтесь за чай!

ОГЛУШИТЕЛЬНЫЙ ГВАЛТ: Два чая сюда! Чайник чаю и пончик нам четверым! Копчушку! Мистер Уил-кинс! По скока сосиски? Два ломтя! Мистер Уил-кинс! А сигаретная бумага есть? Копчушки! [И т. д. и т. п.]

МИСТЕР УИЛКИНС: Не орите, не орите! Угомонитесь, или ничего не дам.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Чуешь, милая, как кров приливат к ступням?

МИССИС УЭЙН: Он небось хамит тебе? Не по-жентменски обращается, как я говорю.

ХРЮНДЕЛЬ: Это, блядь, голодомор. Очуметь! Мне что, нельзя пару сосисок!

ДЕВИЦЫ [хором]: Копчушки сюда! Скорее нам копчушек! Мис-тер Уилкинс! Копчушки всем! И пончик!

ЧАРЛИ: Какая там половина! Сегодня утром запахом питайся. Уж ВСЯКО лучше здесь, чем на клятой площади.

РЫЖИЙ: ‘От, Глухарь! Получил свою половину! Давай сюда хренову чашку.

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [скандирует]: Тогда уста наши наполнились смехом, а язык наш — пением!..[239]

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Ей-богу, я уже засыпаю. Это жара дрему наводит.

МИСТЕР УИЛКИНС: Хватит распевать! Вы знаете порядки.

ДЕВИЦЫ [хором]: Копчу-у-ушка!

ХРЮНДЕЛЬ: Пончики ебаные! Холодная жратва! Мне уже дурно.

БАТЯ: Даже чай, шо они те дают, это водица с щепоткой пыли. [Рыгает.]

ЧАРЛИ: Лучше всего — прикрыть глазки и забыть об этом. Будет нам во сне клятое жаркое с гарниром. Ляжем на стол, голова к голове, и устроимся поудобней.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ: Ляг мне на плечо, милая. У меня мяса на мослах поболше твоего.

РЫЖИЙ: Не пожалел бы рыжик за чинарик, будь у меня паршивый рыжик.

ЧАРЛИ: Давайте ближе. Придвигай башку к моей, Хрюндель. ‘От так. Боже, забудусь клятым сном!

[Мимо них проносят к столу девиц блюдо с копченой рыбой.]

ХРЮНДЕЛЬ [сонно]: Еще, блядь, копчушка. Хотел бы знать, скока раз она для этого ноги раздвигала.

МИССИС МАКЭЛЛИГОТ [в полусне]: Ох, я горевала, када Майкл свинтил и оставил меня с дитем и вообше…

МИССИС БЕНДИГО [гневно, провожая взглядом блюдо с копченой рыбой и воздевая перст]: Гляньте, девочки, на это! Гляньте! Копчушка! Не берет вас зло? Нам на завтрак копчушек не видать, а, девочки? Шлюхи эти глотают — лишь подавать успевай, а у нас чашка чая на четверых, и еще скажи спасибо! Копчушка!

МИСТЕР ТОЛЛБОЙС [витийствует]: Расплата за грехи — копчушка.

РЫЖИЙ: Глухарь, не дыши мне в лицо. Не выношу, млять.

ЧАРЛИ [во сне]: Чарлз-Уиздом-пьян-и-не-участвует-пьян? — да-шесть-шиллингов-переходят-к-следующему!

ДОРОТИ [на груди миссис Макэллигот]: Хорошо-то как!

[Они засыпают.]

2

Так все и шло.

Дороти прожила десять дней такой жизнью, точнее, девять дней и десять ночей. Она с трудом представляла, что еще ей оставалось. Отец, казалось, совершенно отказался от нее, и, хотя в Лондоне у нее были друзья, которые могли оказать ей помощь, она не решалась обратиться к ним после того, что случилось или якобы случилось. В благотворительные организации она обращаться также не смела, поскольку тогда бы наверняка стала известна ее личность, а это, чего доброго, вызвало бы новый всплеск в бульварной прессе о «дочери ректора».

Так что она осталась в Лондоне и примкнула к причудливому племени, редкому, но неискоренимому — племени бездомных женщин без гроша в кармане, прилагающих отчаянные и небезуспешные усилия скрывать это; женщин, которые на холодном рассвете умываются в питьевых фонтанах, тщательно разглаживают мятую одежду после бессонных ночей и держатся с достоинством — и только их лица, бледные и обветренные, скажут вам, что они в нужде. Дороти претило, в отличие от большинства окружавших ее бедолаг, становиться закоренелой попрошайкой. Свои первые сутки на Трафальгарской площади она ничего не ела, не считая чашки чая, выпитой ночью, и еще трети чашки, выпитой наутро в кафе «Уилкинса». Но вечером, побуждаемая крайним голодом и примером остальных, она подошла к случайной прохожей и сказала чуть дрогнувшим голосом: «Простите, мадам, не могли бы вы дать мне два пенса? Я ничего не ела со вчерашнего дня». Прохожая уставилась на нее, но открыла сумочку и дала три пенса. Дороти не понимала того, что ее культурная речь, из-за которой ей не удалось устроиться прислугой, помогала ей в попрошайничестве.

С тех пор она усвоила, что это проще простого — набрать в день шиллинг, необходимый на пропитание. Однако она попрошайничала лишь тогда, когда голод становился невыносимым или требовалось внести драгоценный пенни для утреннего пропуска в кафе «Уилкинса». До того как к ней вернулась память, когда она шла на хмель с Нобби, она попрошайничала, не чувствуя ни страха, ни стыда. Но тогда ее выручало неведение. Теперь же только острый голод мог заставить ее попросить милостыню у какой-нибудь женщины с добрым лицом. Она, разумеется, всегда просила только у женщин. Лишь раз она попробовала обратиться к мужчине — ей этого хватило.

В остальном она привыкла к такой жизни — к долгим бессонным ночам, холоду, грязи, скуке и к ужасному «коммунизму» трафальгарской голытьбы. Через день-другой она уже ничему не удивлялась. Это чудовищное существование стало для нее — как и для всех вокруг — едва ли не нормой. То чувство оцепенения, что владело ей по пути к хмельникам, вернулось с еще большей силой. Это обычное следствие недосыпа и жизни на воздухе. Когда ты открыт всем стихиям и бываешь в помещении лишь час-другой в день, твое восприятие притупляется, как от сильного света, бьющего в глаза, или постоянного шума. Ты что-то делаешь, думаешь и страдаешь, но все при этом как бы слегка не в фокусе, слегка нереально. Мир, как внутренний, так и внешний, становится все туманней, пока не превращается во что-то, вроде сна с открытыми глазами.

Тем временем Дороти успела примелькаться полисменам. Люди на Трафальгарской площади приходили и уходили, как правило, не привлекая к себе внимания. Они возникали невесть откуда со своими котелками и котомками, задерживались на несколько суток, а затем так же таинственно исчезали. Если же кто-то задерживался на площади дольше недели, полисмены брали их на карандаш, как типичных попрошаек, и в какой-то момент арестовывали. Применять законы против попрошайничества по всей строгости не представлялось возможным, но полиция периодически устраивала внезапные облавы и хватала двух-трех успевших примелькаться человек. Так вышло и с Дороти.

Однажды вечером, когда она попрошайничала с миссис Макэллигот и еще одной женщиной, имени которой не знала, ее «сдали». Потеряв бдительность, они обратились к неприятной старухе с лошадиной физиономией, и та, недолго думая, подошла к ближайшему полисмену и указала на них.

Дороти не особенно переживала. Все это было как во сне: лицо неприятной старухи, рьяно обвинявшей их, путь в участок с молодым полисменом, предупредительно державшим ее за локоть, а затем камера с белым кафелем и сержант, заботливо подавший ей чашку чая сквозь решетку, со словами, что суд не будет к ней слишком строг, если она признает вину. Миссис Макэллигот, которую посадили в соседнюю камеру, костерила сержанта, называя его паршивым прохвостом, а потом полночи оплакивала свою судьбу. Но Дороти не чувствовала ничего, кроме смутного облегчения оттого, что попала в такое теплое и чистое место. Она тут же забралась на койку, пристегнутую двумя цепями к стене, и, не удосужившись укрыться одеялом, проспала, не шевелясь, десять часов. Лишь наутро, когда к зданию полицейского суда подкатил «воронок», оглашаемый пьяным пением «Adeste fideles»[240] в пять глоток, Дороти начала вполне сознавать случившееся.

Часть четвертая

1

Дороти была несправедлива к отцу, думая, что он желал ей голодной смерти под забором. Вообще-то он предпринял усилия, чтобы связаться с ней, только через третье лицо и безрезультатно.

Первое, что он почувствовал, узнав, что Дороти пропала, это гнев и ничто другое. Около восьми утра, когда он лежал, гадая, что стряслось с его водой для бритья, к нему в спальню вошла Эллен и сообщила с выражением легкой паники:

– ‘Звините, сэр, мисс Дороти в доме нету, сэр. Я уже вся обыскалася!

— Что? — сказал ректор.

— Нету ее в доме, сэр! И по постели ейной не похоже, чтобы ктой-то спал в ней. Сдается мне, она ушла, сэр!

— Ушла! — воскликнул ректор, привстав на постели. — Что ты хочешь сказать — ушла?

— Ну, сэр, сдается мне, убежала она из дому, сэр!

— Убежала из дома! В такой-то час? Помилуй, а как же мой завтрак?

К тому времени, как ректор спустился на первый этаж — небритый, поскольку ему не подали горячей воды, — Эллен уже ушла в город и тщетно пыталась выяснить насчет Дороти. Прошел час, а ее все не было. В результате случилось нечто страшное, немыслимое — нечто такое, о чем ректор будет помнить до самой могилы: ему пришлось собственноручно готовить себе завтрак — да, возиться со страшным черным чайником и ломтиками датского бекона своими благородными руками.

После такого, разумеется, сердце его ожесточилось к Дороти навеки. Остаток дня он был слишком занят, негодуя насчет сбившегося режима питания, чтобы задаться вопросом, почему исчезла его дочь и не попала ли она в беду. Главным было то, что негодная девчонка (он несколько раз назвал ее негодной девчонкой и с трудом сдержался, чтобы не добавить чего-нибудь покрепче) исчезла, тем самым ввергнув дом в хаос. На следующий день, однако, этот вопрос предстал со всей неотложностью, поскольку миссис Сэмприлл разнесла по всему городку историю о побеге Дороти с любовником. Ректор, разумеется, яростно это отрицал, но в душу ему закралось подозрение, что это могло быть правдой. Он решил про себя, что Дороти способна на такое.

Девушка, внезапно оставившая дом, не подумав даже о завтраке для отца, способна на все.

Два дня спустя эта история попала в газеты, и в Найп-хилл явился пронырливый молодой репортер и стал задавать вопросы. Ректор поступил опрометчиво, сердито отказавшись от интервью, так что в печать попала одна лишь версия миссис Сэмприлл. В течение примерно недели, пока газетам не наскучила история Дороти и они не предпочли ей историю плезиозавра, виденного в устье Темзы, ректор боялся выходить из дома. Едва ли не в каждой газете его подстерегал заголовок наподобие: «Дочь ректора. Дальнейшие откровения» или «Дочь ректора. Уже в Вене? Ее видели в кабаре сомнительной репутации». И наконец, вышла статья в воскресном «Глазке», начинавшаяся словами: «В доме ректора, в Суффолке, сломленный старик сидит, вперившись в стену». Не в силах стерпеть такое, ректор обратился к своему стряпчему с вопросом о возбуждении дела о клевете. Стряпчий, однако, не одобрил эту идею: доказать клевету будет непросто, а газетчиков это только раззадорит. В итоге ректор не стал ничего предпринимать, и его гнев на дочь, навлекшую на него такое бесчестье, возрастал день ото дня.

Затем он получил три письма от Дороти с объяснением произошедшего. Ректор, конечно же, не мог поверить в историю с потерей памяти. Слишком уж гладко все выходило. Он полагал, что его дочь либо действительно сбежала с мистером Уорбертоном, либо впуталась еще в какую-нибудь авантюру и оказалась в Кенте без гроша в кармане; так или иначе — это он решил раз и навсегда, — что бы с ней ни случилось, вся вина лежала исключительно на ней. Утвердившись в этой мысли, он сел за письмо, но не Дороти, а своему кузену Тому, баронету. Как типичный представитель своего класса, ректор считал совершенно естественным в любой серьезной неприятности искать помощи у богатого родственника. За последние пятнадцать лет, с тех пор как они с кузеном поссорились из-за пустячного долга в пятьдесят фунтов, он с ним не виделся и не общался; тем не менее он написал ему со всей решительностью, прося сэра Томаса, если это в его силах, связаться с Дороти и подыскать ей в Лондоне работу. О том, чтобы она вернулась в Найп-хилл после случившегося, не могло быть и речи.

Вскоре после этого ректор получил от Дороти два отчаянных письма — она сообщала, что ей грозит голодная смерть, и умоляла выслать ей хоть сколько-нибудь денег. Ректор встревожился. До него дошло — впервые в жизни он всерьез задумался об этом, — что МОЖНО умереть с голоду, если у тебя нет денег. Поэтому, хорошенько обдумав это в течение нескольких дней, он продал акции на десять фунтов и послал кузену чек на эту сумму, чтобы тот, при случае, передал его Дороти. Кроме того, он написал письмо самой Дороти, холодно уведомив ее, чтобы она, в случае чего, обращалась к сэру Томасу Хэйру. Но ректор тянул еще несколько дней с отправкой письма, не решаясь адресовать его «Эллен Миллборо» — его угнетало смутное ощущение, что использовать фальшивое имя противозаконно, — и к тому времени, как письмо достигло почтового ящика в доме «Мэри», Дороти уже там не жила.

Сэр Томас Хэйр был вдовцом, твердолобым жизнелюбом шестидесяти пяти лет с обрюзгшей румяной физиономией и подкрученными усами. Он предпочитал носить пальто в клетку и котелки с загнутыми кверху полями, когда-то — лет за сорок до того — бывшие писком моды. При первом взгляде на него казалось, что он держит марку офицера кавалерии конца прошлого века, и в уме невольно всплывали кости дьявола[241] с разбавленным бренди, быстрые кэбы, «Мир спорта» довоенных времен и Лотти Коллинз с песенкой «Тарара-бум-де эй». Но главной его чертой была бесконечная недалекость. Он был из тех, кто вставляет в разговоре: «А вы не знали?» и «Чего-чего?» — и теряет мысль посреди предложения. Когда что-то его озадачивало или удручало, он топорщил усы, так что становился похож на безобидного и совершенно безмозглого рака.

Что касалось личного отношения сэра Томаса к родне, его ни в коей мере не заботила судьба кузена Чарлза или его дочери, поскольку Дороти он никогда не видел, а ректора считал бедным родственником, докучливым нищебродом. Тем не менее история с «дочерью ректора» сидела у него в печенках. Из-за того, что по воле рока Дороти носила ту же фамилию, что и он, жизнь его за последние две недели превратилась в кошмар, и он опасался еще худших скандалов, если дать волю этой негоднице. Поэтому, перед тем как отправиться из Лондона стрелять фазанов, он обратился к своему дворецкому, служившему также его доверенным лицом и мудрым визирем, и устроил с ним военный совет.

— Слышь, Блит, епта, — сказал сэр Томас, топорща усы (Блитом звали дворецкого), — надо думать, ты видел эту тряхомудию в газетах, ась? Про эту «дочь ректора»? Чертовку эту, мою племянницу.

Блит отличался невысоким ростом, сухопарым телосложением и очень тихим голосом. Казалось, он говорил шепотом. Приходилось тщательно прислушиваться и следить за губами, чтобы разобрать его речь. В данном случае его губы сообщили сэру Томасу, что Дороти приходится ему не племянницей, а кузиной.

— Чего? Кузина? Правда, что ли? — сказал сэр Томас. — Таки-да, елки-палки! Короче, слышь, Блит, я чего хочу сказать — пора нам уже изловить эту чертовку и запереть где-нибудь. Понял, о чем я? Схватить ее, пока она еще чего не натворила. Она, надо думать, где-то в Лондоне околачивается. Как лучше всего ее вынюхать? Через полицию? Частных детективов и всего такого? Думаешь, мы справимся?

Губы Блита выразили неодобрение. Судя по всему, он считал возможным выследить Дороти, не обращаясь в полицию, что повлекло бы за собой неизбежную огласку.

— Молодчина! — сказал сэр Томас. — Тогда за дело. О расходах не думай. Я бы полсотни не пожалел, лишь бы эта «дочь ректора» не закрутилась по новой. И бога ради, Блит, — добавил он доверительно, — как только найдешь чертовку, не спускай с нее глаз. Приведешь ее назад, в дом, и пусть, епта, не высовывается. Понял меня? Держи ее под замком, пока я не вернусь. А то еще бог знает чего натворит.

Сэр Томас, разумеется, никогда не видел Дороти, и его представление о ней основывалось на газетных статьях.

Блиту понадобилось меньше недели, чтобы выследить Дороти. Утром после того, как ее отпустила полиция (ей назначили штраф в шесть шиллингов и заменили его содержанием под стражей в течение двенадцати часов; миссис Макэллигот, как старая правонарушительница, получила семь дней), к ней подошел Блит, приподнял котелок на четверть дюйма и бесшумно осведомился, не она ли мисс Дороти Хэйр. Когда он повторил вопрос, Дороти поняла его и признала, что она НЕ КТО ИНАЯ, как мисс Дороти Хэйр; после чего Блит объяснил, что действует по поручению ее кузена, переживающего о ее благополучии, и что ей следует немедленно отправиться к нему домой.

Дороти молча последовала за Блитом. Такой внезапный интерес со стороны кузена показался ей весьма странным, но не более странным, чем все, что с ней происходило в последнее время. Они с Блитом доехали на автобусе до Гайд-парка (Блит заплатил за проезд), а там прошли к большому, богатого вида дому, окна которого закрывали ставни, на границе между Найтсбриджем и Мэйфером[242]. Спустившись на три ступеньки к хозяйственному входу, Блит достал ключ, и они вошли. Вот так, прожив в народе около семи недель, Дороти вернулась в приличное общество через заднюю дверь.

Она провела три дня в пустом доме, пока не вернулся ее кузен; ощущение не из приятных. Там было несколько слуг, но она никого не видела, кроме Блита, приносившего ей еду и говорившего с ней беззвучным голосом, с выражением почтительности и неодобрения. Он никак не мог решить, кто она — молодая леди из семьи хозяина или спасенная Магдалина, — и это проявлялось в его отношении к ней. В доме висела гнетущая, почти траурная атмосфера, как это свойственно домам, когда хозяин в отъезде, так что все невольно ходили на цыпочках и держали ставни закрытыми. Дороти не смела даже войти в хозяйские комнаты. Почти все время она ютилась в пыльной необитаемой комнате на верхнем этаже, служившей чем-то вроде музея безделушек конца прошлого века. Леди Хэйр, умершая пять лет тому назад, питала слабость ко всякому барахлу, и почти все оно теперь хранилось в этой комнате. Больше всего Дороти поразили две вещи: пожелтевшая фотография ее отца в возрасте восемнадцати лет (год 1888-й), но уже с солидными бачками, стоявшего с застенчивым видом рядом с пенни-фартингом[243]; и сандаловый футлярчик с надписью: «Кусочек хлеба, коего коснулся Сесил Родс[244] на Южноафриканском банкете в Сити, в июне 1897 года». Единственными книгами в комнате были наводившие скуку романы из библиотечки школьника, врученные в награду за прилежную учебу детям сэра Томаса; их у него было трое, примерно одних с Дороти лет.

Не приходилось сомневаться, что он велел слугам не выпускать ее из дома. Однако, когда прибыл чек на десять фунтов от ее отца, Дороти удалось убедить Блита обналичить его, и на третий день она пошла и накупила себе одежды. Она купила готовое твидовое пальто и юбку со свитером в тон, шляпку и дешевое платье из набивного шелка; а также пару сносных коричневых туфель, три пары фильдеперсовых чулок, жуткую дешевую сумочку и пару серых шерстяных перчаток, похожих издали на замшу. На это ушло восемь фунтов десять шиллингов, и Дороти не решилась тратить больше. Белье, ночная рубашка и носовые платки подождут. Как бы то ни было, она одевалась в первую очередь для других.

На сэра Томаса, прибывшего на следующий день, Дороти произвела неизгладимое впечатление. Он-то ожидал увидеть расфуфыренную гризетку, которая станет — увы, напрасно! — соблазнять его; а вместо этого его глазам предстала застегнутая на все пуговицы провинциальная барышня. Немногие идеи, успевшие сформироваться у него в уме насчет подходящей работы для Дороти — скажем, маникюрши или секретарши букмекера, — спешно расформировались. Дороти то и дело ловила на себе озадаченный взгляд рачьих глазок сэра Томаса, словно вопрошавших, как вообще такая девушка могла закрутить с кем-то роман. Но разубеждать его в чем-либо не имело смысла. Дороти правдиво рассказала ему обо всем, что с ней приключилось, и он великодушно выслушал ее, поминутно вставляя «Ну, конечно, душечка, конечно!» и всем своим видом давая понять, что не верит ни единому слову.

Так что пару дней все оставалось без изменений. Дороти продолжала вести уединенное существование в комнате наверху, а сэр Томас предпочитал питаться у себя в клубе, и только по вечерам заводил с Дороти бестолковые разговоры. Ему искренне хотелось устроить ее на работу, однако дырявая память делала эту задачу трудновыполнимой.

— Что ж, душечка, — начинал он, — ты, конечно, понимаешь, что я всячески настроен оказать тебе поддержку. Само собой, раз уж я твой дядя и все такое… чего? Чего-чего? Не дядя? Ах да, конечно нет! Кузен — вот кто; кузен. Ну, так, душечка, раз уж я твой кузен… так, о чем это я?

Когда же Дороти направляла его в нужное русло, он высказывал предложения следующего характера:

— Ну, так, к примеру, душечка, как ты смотришь на то, чтобы стать компаньонкой престарелой леди? Какой-нибудь милой старушки, ну, знаешь — черные митенки, ревматоидный артрит. Умрет и отпишет тебе десять тысяч и своего попугая. Чего-чего?

Но такие предложения не находили отклика у Дороти. Она в очередной раз повторяла, что с большей готовностью стала бы домработницей или горничной, но сэр Томас о таком и слушать не хотел. Подобная идея пробуждала в нем классовый инстинкт, в остальное время не особо беспокоивший его.

— Как! — восклицал он. — Прислугой? Брось. Чтобы девушка твоего воспитания? Нет, душечка… нет-нет! Об этом нечего и думать!

Однако в итоге решение нашлось с неожиданной легкостью; нашел его, как и следовало ожидать, не сэр Томас, но его стряпчий, у которого он невзначай решил спросить совета. И стряпчий, даже не видевший Дороти, высказал дельное предложение. По его мнению, у нее были все шансы устроиться школьной учительницей. Кого только не берут в школьные учителя.

Сэр Томас пришел домой донельзя довольный — о лучшем не стоило и мечтать. (Ему уже не раз случалось думать, что Дороти выглядит как типичная училка.) Но Дороти, как ни странно, воспротивилась.

— Учительницей! — сказала она. — Но я ведь не справлюсь! Уверена, никакая школа не возьмет меня. Нет ни единого предмета, какой я могла бы преподавать.

— Чего? Чего-чего? Не можешь преподавать? Ой, брось! Еще как можешь! В чем проблема?

— Но моих знаний недостаточно! Я никого ничему не учила, не считая кулинарии для девочек-скаутов. Учителям требуется особая квалификация.

— Ой, чушь! Ничего нет проще, чем учить. Возьмешь указку потолще и лупи их по пальцам. В школе будут только рады, что такая приличная молодая дама будет учить мелюзгу алфавиту. Это самое то для тебя, душечка, — школьная учительница. Ты просто под это заточена.

И он был прав — Дороти стала школьной учительницей. Не прошло и трех дней, как стряпчий, оставаясь за сценой, все устроил. Оказалось, что некая миссис Криви, директриса школы для девочек на окраине Саутбриджа, нуждалась в помощнице и была готова доверить эту работу Дороти. Как это устроилось так быстро и что это за школа, которая готова взять случайного человека без опыта, да еще в середине четверти, Дороти могла только гадать. Она, конечно, не знала, что здесь не обошлось без взятки в пять фунтов, под видом премии.

Вот так, всего через десять дней после ареста за попрошайничество Дороти отправилась в «Колледж Рингвуд-хауз», на Браф-роуд, в Саутбридже, с сундучком, плотно набитым вещами, и с четырьмя фунтами десятью шиллингами в кошельке — сэр Томас пожаловал ей десять фунтов. При мысли о разительном контрасте между легкостью, с какой она получила эту работу, и тем, как отчаянно она еще недавно боролась за жизнь, у нее голова шла кругом. Она с необычайной ясностью ощутила таинственную силу денег. На ум ей пришла острота мистера Уорбертона: если взять проповедь любви апостола Павла[245] и заменить «любовь» на «деньги», смысл возрастет десятикратно.

2

Саутбридж был зачуханным пригородом, милях в десяти-двенадцати от Лондона. Браф-роуд пересекала его приблизительно посередине, через самое сердце лабиринта тоскливо-опрятных улиц — с рядами двухквартирных домов за живыми изгородями и чахлыми кустарниками на перекрестках — настолько однообразных, что потеряться там было ненамного сложнее, чем в бразильских джунглях. Не только сами дома, но даже их названия поражали однообразием. Чтение этих названий на воротах вдоль Браф-роуд приводило на память какое-то полузабытое стихотворение; это были первые строки «Люсидаса»[246].

«Рингвуд-хауз» оказался хмурым трехэтажным зданием из желтого кирпича с двумя входами; окна первого этажа с уличной стороны закрывали пыльные растрепанные лавры. Чуть выше, на фасаде здания, висела доска с позолоченным текстом, изрядно поблекшим:

КОЛЛЕДЖ РИНГВУД-ХАУЗ ДЛЯ ДЕВОЧЕК

В возрасте 5—18 лет

Обучение музыке и танцам

Обращайтесь за проспектами

Вровень с этой доской на другой половине здания висела другая:

СРЕДНЯЯ ШКОЛА РАШИНГТОН-ГРАНДЖ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ

В возрасте 6—16 лет

Бухгалтерский учет и прикладная арифметика. Профильное обучение

Обращайтесь за проспектами

В этом районе было полно маленьких частных школ; на одной только Браф-роуд их насчитывалось четыре. Миссис Криви, директриса «Рингвуд-хауза», и мистер Болджер, директор «Рашингтон-гранджа», издавна враждовали, несмотря на то что интересы их никоим образом не пересекались. Истоков этой вражды никто не знал, даже они сами — они переняли ее от прежних владельцев учебных заведений. По утрам, после завтрака, они горделиво прохаживались по саду на заднем дворе, разделенному надвое низенькой стеной, ядовито ухмыляясь и не замечая друг друга.

Едва увидев «Рингвуд-хауз», Дороти сникла. Она не рассчитывала на что-то выдающееся, но надеялась, что это будет не настолько обшарпанное и мрачное здание; к тому же, несмотря на девятый час вечера, все его окна были темны. Дороти постучала в дверь, и ей открыла высокая женщина с худощавым лицом, которую она приняла за прислугу. Но это оказалась сама миссис Криви. Сухо представившись, директриса впустила Дороти в темный холл и повела по темной лестнице наверх, в тусклую гостиную без огня в камине. Она зажгла газовый рожок, и в комнате обозначились очертания черного пианино, мягких стульев с конским волосом и нескольких пожелтевших, потусторонних фотографий на стенах.

Миссис Криви была сухопарой, угловатой женщиной сорока с чем-то лет, и порывистые, решительные движения предполагали в ней волевую натуру и склонность к жестокости. При всей своей опрятности, она отличалась некой невзрачностью, словно вся ее жизнь проходила в сумерках; а губы ее, надменно изогнутые, с выпяченной нижней, придавали ей сходство с жабой. В речи ее, резкой и повелительной, проскакивали просторечные обороты, выдавая в ней женщину из народа. По ней было видно, что она знает, чего хочет, и своего не упустит; казалось, ей ничего не стоит загнобить тебя (впрочем, она вряд ли стала бы утруждать себя этим) или, во всяком в случае, перешагнуть на пути к цели, не поморщившись.

Миссис Криви не тратила слов на любезности. Указав Дороти на стул — не столько предложив, как велев садиться, — она села напротив и сложила на груди костлявые руки.

— Надеюсь, мисс Миллборо, мы с вами поладим, — сказала она со скрытой угрозой в голосе (Дороти, вняв совету премудрого стряпчего сэра Томаса, представилась в письме как Эллен Миллборо). — И также надеюсь, вы мне не доставите тех неприятностей, что доставили две ваши предшественницы. Вы говорите, у вас раньше не было опыта преподавания?

— Не в школе, — сказала Дороти.

В письме она уклончиво указала, что имеет опыт «частного преподавания». Миссис Криви окинула Дороти взглядом, как бы прикидывая, не посвятить ли ее в тайны учительской профессии, и решила, что не стоит.

— Что ж, посмотрим, — сказала она и продолжила с кислой миной: — Должна сказать, в наши дни не так-то просто найти хороших работящих помощниц. Ты им даешь хорошую зарплату и обращение, а в ответ никакой благодарности. Последняя, которая — от кого я только что избавилась — мисс Стронг, была вполне ничего в том, что касалось учительства; как-никак Б-И, а я уж не знаю, что может быть лучше Б-И, если только не М-И. Вы, случаем, мисс Миллборо, не Б-И или, может, М-И[247], а?

— Нет, боюсь, что нет, — сказала Дороти.

— Что ж, это жаль. Куда как лучше, когда на проспектах у вас пара буковок за именем. Ну что ж! Надо думать, переживем. Вряд ли многие НАШИ родители знают, что значит Б-И; а незнание свое они не афишируют. По-французски, надо думать, говорите?

— Ну… я учила французский.

— Ну и порядок. Главное, на проспектах тиснем. Что ж, возвращаясь к тому, что я говорила, мисс Стронг была что надо как учительница, но не обладала должным, как я говорю, моральным обликом. В «Рингвуд-хаузе» мы мораль блюдем сурово. Большинство родителей как раз на это смотрят, сами увидите. А которая до мисс Стронг была, мисс Брюэр, — что ж, та, как я говорю, характером была слаба. Слабохарактерным с девчонками не сладить. Кончилось все тем, что как-то утром одна малявка подползла к ее столу со спичками и подпалила мисс Брюэр юбку. Естественно, я не стала держать ее после этого. Тем же вечером и выпроводила — и никаких ей рекомендаций, имейте в виду!

— То есть вы исключили провинившуюся девочку? — сказала Дороти взволнованно.

— Что? Девочку? Еще чего! Или вы считаете, я сама возьму и доход себе урежу? Мисс Брюэр я исключила — не девочку. Негодное это дело — держать учительницу, с которой девочки так наглеют. У нас сейчас уже двадцать одна в классе, и вы увидите, что без крепкой руки с ними не сладишь.

— А сами вы не преподаете? — сказала Дороти.

— Ой, что вы, нет! — сказала миссис Криви с долей пренебрежения. — И так забот полон рот — какое там преподавать. За домом надо смотреть, и семеро детей у нас обедают, а у меня одна приходящая домработница. Опять же, я еле успеваю деньги из родителей вытягивать. В конечном счете деньги — это главное, согласны?

— Да, — сказала Дороти, — пожалуй.

— Что ж, давайте обговорим вашу зарплату, — продолжила миссис Криви. — В учебное время я буду давать вам стол, комнату и десять шиллингов в неделю; в каникулы — только стол и комнату. Можете пользоваться котлом на кухне для стирки, а для горячих ванн я включаю газовую колонку каждую субботу, вечером; во всяком случае, почти каждую. Этой комнатой пользоваться вы не будете, потому что здесь у меня приемная. И я не хочу, чтобы вы жгли газ у себя в спальне. Но столовкой пользуйтесь, когда захотите.

— Спасибо, — сказала Дороти.

— Что ж, надо думать, это всё. Полагаю, вы уже будете спать. Вы ведь, конечно, поужинали?

Поняв это в том смысле, что ей не стоит рассчитывать на еду до утра, Дороти ответила утвердительно, хотя это была неправда; на том разговор и завершился. Миссис Криви никогда ни с кем не разговаривала дольше необходимого. Все, что она говорила, было настолько конкретно и по делу, что такое понятие, как разговор, здесь не годилось. Скорее это была пародия на разговор, вроде диалогов в бульварных книжонках, где все говорят, как картонные. В самом деле, миссис Криви не разговаривала в строгом смысле слова; она просто говорила, что считала нужным, в своей отрывистой надменной манере и давала понять, что не задерживает собеседника. Так что она проводила Дороти по коридору до ее спальни и зажгла газовый рожок размером не больше желудя. В полумраке обозначился убогий интерьер: узкая кровать под белым стеганым одеялом, ветхий шифоньер, единственный стул и рукомойник с холодной фаянсовой раковиной и кувшином. Это весьма напоминало спальни в приморских меблирашках, за исключением одной детали, придающей таким комнаткам ощущение уюта и благообразия, — изречения в рамке над кроватью.

— Вот ваша комната, — сказала миссис Криви, — и я надеюсь, вы окажетесь поопрятней мисс Стронг. И не жгите, пожалуйста, газ по полночи, потому что мне видно по щели под дверью.

С этим напутствием она предоставила Дороти самой себе. В комнате было очень зябко; не только в комнате — во всем здании пробирал озноб, наводя на мысль, что камины здесь топят нечасто. Дороти быстро разделась и легла в постель, чтобы совсем не замерзнуть. Убирая одежду на верхнюю полку шифоньера, она нашла картонный ящик с девятью пустыми бутылками из-под виски — красноречивые свидетельства морального облика мисс Стронг.

В восемь утра Дороти спустилась на первый этаж и увидела, что миссис Криви уже завтракает в комнатке, примыкавшей к кухне и обозначенной ей как «столовка». Изначально это была мойка, но миссис Криви переоборудовала ее в «столовку», просто переставив раковину и котел в кухню. Внушительный стол, накрытый грубой скатертью, смотрелся неприятно голым. На дальнем от двери краю, где сидела миссис Криви, стоял поднос с заварным чайником и двумя чашками, тарелка с подсохшей яичницей из двух яиц и блюдо с мармеладом; посередине стола, так что Дороти могла дотянуться со своего края, стояла тарелка с хлебом и маслом; а рядом с тарелкой Дороти, как бы намекая, что это единственное, на что она может рассчитывать, стоял судок с какой-то засохшей, комковатой массой в бутылочках.

— Доброе утро, мисс Миллборо, — сказала миссис Криви. — Сегодня это не важно, поскольку первый день, просто запомните наперед, что я хочу видеть вас на кухне достаточно рано, чтобы помочь мне готовить завтрак.

— Я так сожалею, — сказала Дороти.

— Надеюсь, вам нравится яичница на завтрак? — сказала миссис Криви и, услышав горячее в том заверение Дороти, продолжила: — Что ж, это хорошо, потому что вам всегда придется есть то же, что ем я. Поэтому, надеюсь, вы не будете, как я говорю, мудрить на этот счет. Я всегда думаю, — добавила она, берясь за нож с вилкой, — что яичница гораздо вкуснее, если нарезать ее ломтиками.

Она нарезала яичницу тонкими ломтиками, а затем поделила их таким образом, что Дороти досталось порядка двух третей одного яйца. Не без труда она растянула свою порцию на полдюжины вилок, после чего, взяв бутерброд, невольно взглянула с надеждой на блюдо с мармеладом. Но миссис Криви не то чтобы обхватывала блюдо левой рукой, а как бы держала руку наготове, чтобы дать отпор, если кто-то посягнет на мармелад с левого фланга. Дороти оробела и осталась в то утро — как, впрочем, и в другие — без мармелада.

Больше миссис Криви не обращалась к Дороти за завтраком, но в какой-то момент тишину нарушили легкие шаги по щебенке, сменившиеся писклявыми голосами из классной комнаты, — начали подтягиваться ученицы. Они входили в школу через черный ход, оставленный для них открытым. Миссис Криви встала из-за стола и шумно собрала посуду на поднос. Она была из тех, кто создает шум из ничего — почти все ее действия сопровождались стуком и грохотом, наводя на мысль о полтергейсте. Дороти отнесла поднос на кухню, а когда вернулась, миссис Криви достала из ящика буфета дешевый блокнот и раскрыла его на столе.

— Ну-ка, взгляните сюда, — сказала она. — У меня для вас тут выписаны имена всех девочек. Хочу, чтобы к вечеру вы все это выучили, — послюнявив палец, она перелистнула три страницы. — Теперь смотрите — видите эти три списка?

— Да, — сказала Дороти.

— Что ж, эти три списка вам придется запомнить и не путать, где какая девочка. Потому что я не хочу, чтобы вы думали, будто все девочки заслуживают одинакового обращения. Вовсе нет — ни в коем случае. Разным девочкам разное обращение — такая моя система. Теперь смотрите — видите этот список на первой странице?

— Да, — снова сказала Дороти.

— Так вот, родители из этого списка, как я говорю, хорошие плательщики. Понимаете, о чем я? Это те, кто платит налом, не отходя от кассы, и не артачится, чуть что, из-за лишней полгинеи[248]. Этих девочек лупить нельзя, что бы ни случилось. Этот вот список — средние плательщики. Их родители заплатят рано или поздно, но приходится помучиться, пока из них вытянешь деньги. Этих лупить можно, если обнаглеют, но так, чтобы следов не оставалось. МОЙ вам совет, лучше всего выкручивать им уши. Пробовали?

— Нет, — сказала Дороти.

— Что ж, как по мне, это самое то. Следов не оставляет, а дети терпеть не могут. Ну а эти вот трое — плохие плательщики. Их отцы уже задолжали за две четверти, и я думаю написать стряпчему. С этими что хотите делайте — ну, естественно, без криминала. Что ж, идемте, представлю вас девочкам. Блокнот лучше с собой возьмите, будете заглядывать все время, чтобы не ошибиться.

Они прошли в классную комнату. Она была довольно большой и тусклой — отчасти из-за серых обоев, отчасти из-за разросшихся кустов лавра, затенявших окна. Учительский стол стоял у пустого камина с черными часами, похожими на мавзолей, рядом висела светлая доска, девочки сидели по двое за двенадцатью партами; ни карт, ни каких-либо изображений, ни даже книг Дороти нигде не увидела. Единственным «украшением» интерьера служили два листа сажевой бумаги, приколотые к стенам, на которых было выведено мелом прекрасным каллиграфическим почерком: «Речь — серебро, молчание — золото» и «Точность — вежливость принцесс».

Девочки, числом двадцать одна, уже сидели за партами. Услышав приближающиеся шаги, они притихли, а когда в класс вошла миссис Криви, словно съежились, как куропатки, почуявшие ястреба. Большинство из них имели безразличный, вялый вид и бледный нездоровый цвет лица, наводящий на мысль о заболеваниях дыхательных путей. Старшей из них могло быть лет пятнадцать, младшая едва вышла из ясельного возраста. Одеты все были кто во что, а пара девочек выглядели почти оборванками.

— Встаньте, девочки, — сказала миссис Криви, подойдя к учительскому столу. — Начнем с утренней молитвы.

Девочки встали, молитвенно сложив ладони и закрыв глаза, и стали в унисон читать молитву слабыми писклявыми голосами, а миссис Криви не спускала с них зоркого взгляда, чтобы никто не отлынивал.

— Всемогущий, вечносущий отче, — пищали девочки, — молим Тебя, дабы ниспослал Ты в этот день свое божественное попечительство учебе нашей. Да будем мы тихими и послушными. Узри школу нашу и пошли ей процветание, дабы возросла она в численности и служила всем добрым примером, а не позором, как некие школы, о коих Ты, Господи, ведаешь. Молим тебя, Господи, ниспослать нам прилежание, пунктуальность и благовоспитанность, дабы мы были достойны Твоих заветов во всех мыслимых отношениях, ради Господа нашего, Иисуса Христа, аминь.

Миссис Криви сама сочинила эту молитву. Закончив ее, девочки прочли «Отче наш» и сели на свои места.

— Так, девочки, — сказала миссис Криви, — это ваша новая учительница, мисс Миллборо. Как вам известно, мисс Стронг пришлось внезапно нас оставить, после того как ее сразил недуг посреди урока арифметики; и могу вам сказать, мне пришлось попотеть эту неделю, чтобы найти новую учительницу. Я просмотрела семьдесят три заявления до того, как приняла мисс Миллборо, и мне пришлось отказать им всем, поскольку у них не хватало квалификации. Хорошенько запомните и передайте родителям, всех касается: семьдесят три заявления! Что ж, мисс Миллборо будет учить вас латыни, французскому, истории, географии, математике, английской литературе и сочинению, грамматике, правописанию, чистописанию и рисованию; а мистер Бут все так же будет учить вас химии по четвергам после полудня. Так, какой сегодня первый урок по расписанию?

— История, мэм, — пропищали пара голосков.

— Замечательно. Полагаю, мисс Миллборо задаст вам для начала несколько вопросов по истории, которую вы проходили. Так что вы уж постарайтесь, всех касается, и покажите, что мы не напрасно над вами мучились. Увидите, мисс Миллборо, они умеют соображать, когда хотят.

— Я в этом уверена, — сказала Дороти.

— Что ж, тогда я вас оставлю. И смотрите, девочки, ведите себя хорошо! Не вздумайте дурачиться с мисс Миллборо, как с мисс Брюэр, потому что имейте в виду, она такого не потерпит. Если я услышу шум из класса, кому-то не поздоровится.

Она обвела всех взглядом, включая и Дороти, как бы намекнув, что не поздоровится, скорее всего, ей, и была такова. Дороти осталась с девочками одна. Страха она не испытывала — она слишком привыкла заниматься с детьми, — однако ощутила легкую растерянность. Ей овладело ощущение самозванства, знакомое, наверно, каждому учителю. Она вдруг осознала с небывалой ясностью, что получила эту работу путем грубого мошенничества, не имея никакой квалификации. Ей полагалось преподавать историю, но она, как и большинство «образованных» людей, практически ее не знала. Она подумала, что провалится сквозь землю со стыда, если окажется, что эти девочки знают историю лучше, чем она!

— Какой именно период вы проходили с мисс Стронг? — сказала она осторожно.

Все молчали. Дороти увидела, что старшие девочки переглянулись, как бы пытаясь понять, стоит ли что-то говорить, и решили не рисковать.

— Ну, докуда вы дошли? — сказала Дороти, подумав, что, возможно, их смутило слово «период».

Все по-прежнему молчали.

— Ну что ж, вы ведь помните хоть что-то? Назовите имена каких-нибудь людей, о которых вы узнали на последнем уроке истории.

Последовали новые перегляды, и маленькая девочка с первой парты, в скромном коричневом джемпере и юбочке, с двумя тугими косичками, сказала неуверенно:

— Там было про древних бриттов.

Тогда осмелели еще две девочки и выпалили одновременно:

— Колумб.

— Наполеон.

После этого Дороти, можно сказать, ощутила некую уверенность в своих силах. Ей стало ясно, что девочки молчали не потому, что не хотели смутить ее своими знаниями, а потому, что их знания истории практически равнялись нулю. И сразу у нее прошел «страх сцены». Она поняла, что первым делом ей следует выяснить, что вообще знают ее ученицы. Поэтому, вместо того чтобы вести уроки по расписанию, Дороти все утро опрашивала девочек по каждому предмету; закончив с историей (пяти минут оказалось достаточно, чтобы достичь пределов их познаний), она прошлась по географии, английской грамматике, французскому языку и арифметике — по всем предметам, какие ее ученицы должны были знать. К полудню она постигла — слово «изучила» здесь не годилось — пугающие бездны их невежества.

Ибо знания их являли собой одно сплошное ничто, абсолютное ничто — ничто-ничто-ничто, как у дадаистов. Подобное невежество в детях ужасало. Всего две девочки в классе знали, что это Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, и ни одна из них не смогла сказать, кто был королем до Георга V[249], кто написал «Гамлета», что такое простая дробь и какой океан отделяет Англию от Америки — Атлантический или Тихий. Причем большие пятнадцатилетние девочки ненамного превосходили восьмилетних малюток, не считая того, что умели бегло читать и красиво писать. Это было единственное умение, которым обладали почти все девочки постарше, — писать аккуратным почерком. Об этом миссис Криви позаботилась. Впрочем, в болоте их невежества нет-нет да и встречались разрозненные островки знаний, вроде причудливых, заученных наизусть стансов[250] из поэзии и нескольких французских предложений по методу Оллендорфа[251] из разряда «Passez-moi le beurre, s’il vous plait»[252] и «Le fils du jardinier a perdu son chapeau»[253], которые девочки произносили словно попугайчики, уверенно твердящие: «Попка — дурак». Чуть получше обстояло дело с арифметикой. Большинство умели складывать и вычитать, примерно половина класса кое-как умножала, а три-четыре девочки даже умели худо-бедно делить столбиком. Но этим их знания и ограничивались, а дальше, во всех направлениях, простиралась непроглядная кромешная тьма.

Мало того что они ничего не знали, но они совершенно не привыкли, чтобы их спрашивали, и добиться ответов от них было непросто. Дороти вскоре убедилась, что все свои скудные знания девочки просто вызубрили, и когда она просила их подумать о чем-то самостоятельно, они беспомощно таращились на нее. Тем не менее они не выглядели нерадивыми ученицами и, судя по всему, решили быть «хорошими» — с новыми учителями дети всегда «хорошие»; поэтому усилия Дороти постепенно пробуждали в девочках — возможно, отчасти показную — заинтересованность. По их ответам у нее сложилось вполне отчетливое представление о методике обучения мисс Стронг.

Получалось, что теоретически девочки проходили все положенные предметы, но единственное, что они по-настоящему знали, это чистописание и арифметику. Миссис Криви делала особый упор на чистописании. А помимо этого они тратили массу времени — похоже, по часу-другому в день — на жуткую тягомотину под названием «перепись», состоявшую в переписывании текстов из учебников или с доски. К примеру, мисс Стронг писала некое благонравное «эссе» (одно из них, озаглавленное «Весна» — все девочки постарше прилежно его переписали, — начиналось следующими словами: «Теперь, когда по земле шагает игривый апрель, когда на ветвях поют птички, а из почек распускаются нежные цветочки…» И т. д. и т. п.); не приходилось сомневаться, что родители, время от времени заглядывавшие в школьные тетради, оставались довольны. Дороти начала понимать, что все, чему учили девочек, на самом деле предназначалось для их родителей. Поэтому такая важность придавалась «переписям», хорошему почерку и зубрежке шаблонных французских фраз; это были простые и дешевые способы пустить пыль в глаза. Между тем маленькие девочки на задних партах с трудом могли читать и писать, а одна из них, одиннадцатилетняя Мэвис Уильямс — ее жутковатое личико отличалось непомерно широко расставленными глазами, — совсем не умела считать. Было похоже, что последние полторы четверти все, что она делала, это писала крючки у себя в тетради. Крючки заполняли целую стопку ее тетрадей — страницу за страницей тянулись строчки крючков, напоминая мангровые корни в тропическом болоте.

Дороти старалась не задеть чувств девочек, обнаруживая их невежество, но сама была в шоке. Она не знала, что подобные школы еще существуют в цивилизованном мире. Все там поражало своей старомодностью, напоминая кошмарные частные школы из викторианских романов. Что до нескольких учебников, имевшихся в классе, то при взгляде на них возникало чувство, что ты попал в середину девятнадцатого века. Девочки учились всего по трем учебникам, среди которых была простенькая арифметика довоенного года издания, впрочем, довольно толковая, и вздорная книжонка под названием «Стостраничная история Британии» с изображением Боудикки[254] на колеснице, украшенной британским флагом. Дороти открыла эту книжку наугад, на странице 91, и прочитала:

«По завершении французской революции, самопровозглашенный император Наполеон Бонапарт предпринял попытку установить свою державу, но несмотря на ряд побед, одержанных над континентальными войсками, вскоре он увидел, что его «тонкая красная линия» встретила более чем достойного противника. Решающая битва произошла на поле Ватерлоо, где 50 000 британцев обратили в бегство 70 000 французов, тогда как пруссаки, наши союзники, слишком припозднились. Под зычный клич британцы пошли в атаку, и враг бросился врассыпную.

Теперь перейдем к Великой Реформе 1832 года, первой из тех благотворных реформ, которые обеспечили господство Британии и отделили нас от менее удачливых наций… [И т. д. и т. п.]»

Эта книга была издана в 1888[255] году. Дороти, впервые увидевшая подобный учебник истории, пролистала его с чувством, близким к ужасу. Имелась также чрезвычайно краткая «хрестоматия» 1863 года издания, состоявшая по большей части из фрагментов сочинений Фенимора Купера, доктора Уоттса[256] и лорда Теннисона, а в конце располагались сумасбродные «заметки натуралиста» с ксилографиями. Перед каждой заметкой красовалось изображение того или иного зверя, а дальше шло краткое описание, как то: «Слон — зверь смышленый. Он резвится в тени пальм и, хотя силой превосходит шестерых лошадей, идет на поводке у малого ребенка. Питается он бананами». И в том же духе о ките, зебре, дикобразе и пятнистой жирафе. Кроме этих книг в учительском столе нашелся роман «Красавчик Джо»[257], жалкая галиматья под названием «Пипс на далеких островах» и французский разговорник 1891 года под названием «Все, что вам нужно в парижской поездке», начинавшийся с фразы: «Затяните мне корсет, но не слишком туго». Ни географического атласа, ни геометрической линейки с циркулем в классе не было.

В одиннадцать, во время десятиминутной перемены, девочки стали играть в простецкие игры, вроде крестиков-ноликов, и ссориться из-за пеналов, а самые смелые окружили стол Дороти и заговорили с ней. Они ей рассказали о мисс Стронг и ее учительских методах, и как она выкручивала им уши, когда они делали кляксы в тетрадях. Складывалось впечатление, что мисс Стронг была очень строгой учительницей, кроме тех дней, когда ей «плохело», что случалось пару раз в неделю. Когда же ей плохело, она пила микстуру из коричневой бутылочки, после чего у нее поднималось настроение, и она рассказывала им о своем брате в Канаде. Но в последний день — когда ей ну очень поплохело на уроке арифметики — от микстуры ей, похоже, стало только хуже, потому что едва она ее выпила, как стала сползать со стула и повалилась на стол, и тогда пришла миссис Криви и вывела ее из класса.

После перемены учеба продолжалась еще три четверти часа, и школьницы могли быть свободны. Проведя три часа в зябком, однако душном помещении, Дороти чувствовала себя не лучшим образом и была бы рада выйти на воздух, но миссис Криви сказала ей заранее, чтобы она пришла помочь ей с обедом. Девочки, жившие рядом со школой, обедали, как правило, дома, но семеро обедали в «столовке», за десять пенсов в день. Обед проходил в гнетущем молчании, поскольку девочки боялись сказать лишнее слово, чтобы не разозлить миссис Криви. Они ели тушеную баранью шею, и миссис Криви с поразительным проворством подавала куски помясистей дочкам «хороших плательщиков», а с жиром — дочкам «средних плательщиков». Три девочки из семей «плохих плательщиков» стыдливо ели свой ланч из бумажных пакетов прямо в классе.

Уроки продолжились в два часа. Первой половины дня Дороти хватило, чтобы, входя в класс, внутренне содрогнуться. Ей уже виделась ее будущая жизнь: день за днем и неделю за неделей она будет проводить в этой тусклой комнате и учить, с горем пополам, этих бестолочей. Но когда она собрала девочек и стала проводить перекличку, одна из них, по имени Лора Фёрт, совсем кроха с волосами мышиного цвета, подошла к ней и вручила жалкого вида букетик желто-коричневых хризантем, «от всех нас». Девочки прониклись к Дороти и, собрав четыре пенса, купили ей цветов.

Что-то шевельнулось в сердце Дороти. Она взглянула по-новому на этих девочек с бескровными лицами, в обшарпанной одежде и внезапно устыдилась, вспомнив, как безразлично, почти неприязненно, смотрела на них утром. Теперь же ее захлестнула щемящая жалость. Бедные дети, бедные дети! Такие тщедушные и зашуганные! И они еще сохранили в себе достаточно чуткости, чтобы скинуться на цветы для учительницы.

С того момента ее отношение к своей работе переменилось. В ней зажглась признательность и нежность к этим детям. Всем сердцем она ощутила, что эта школа — ее школа; она будет самоотверженно трудиться и приложит все усилия, чтобы превратить это мрачное узилище в храм знаний. Она понимала, как скромны ее возможности. Не имея ни опыта, ни знаний, она должна будет заняться самообразованием, прежде чем начнет образовывать других. И все же она решила, что сделает все возможное, все, что только в ее силах, лишь бы вызволить этих детей из тьмы, в которой их держали до сих пор.

3

Следующие несколько недель Дороти занимали почти исключительно две задачи. Во-первых, навести хоть какой-то порядок в классе; во-вторых, наладить отношения с миссис Криви.

Вторая задача была намного труднее. Сама жизнь под одной крышей с такой начальницей, как миссис Криви, не на шутку выматывала. Дороти все время мерзла, любой стул, на какой она садилась, скрипел и шатался, а еда нагоняла тоску. Работа учителя труднее, чем кажется, и требует хорошего питания. Дороти ужасно удручала диета из пресной тушеной баранины, водянистой вареной картошки, усеянной черными глазками, жидких рисовых пудингов, хлеба, смазанного маслом, и слабого чая — и даже этого она не ела досыта. Миссис Криви, находившая извращенное удовольствие в экономии даже на себе, питалась в основном тем же, чем и Дороти, но всегда накладывала себе львиную долю. Каждое утро она варила два яйца и, нарезав ломтиками, делила на неравные порции и все так же стерегла тарелку мармелада. С каждым днем Дороти все больше мучил голод. Дважды в неделю она умудрялась выскользнуть под вечер на улицу и купить на последние деньги шоколад, который съедала в строгой тайне, не сомневаясь, что миссис Криви, хоть и морила ее голодом вполне намеренно, была бы уязвлена в самое сердце, случись ей узнать, что Дороти питается отдельно.

Но хуже всего было то, что Дороти все время ощущала на себе внимание начальницы и почти не имела свободного времени. Когда кончались уроки, единственным ее прибежищем оставалась «столовка», где с нее не спускала глаз миссис Криви, убежденная, что Дороти нельзя оставить в покое дольше чем на несколько минут. Она вбила себе в голову (а может, просто забавлялась этой идеей), что Дороти лентяйка, которую нужно воспитывать. И день за днем пилила ее:

— Что ж, мисс Миллборо, вы, кажется, не слишком заняты сегодня, а? Разве вам не нужно проверять тетради? Или взять иголку да шитьем заняться? Уверена, я бы так не смогла — сидеть сиднем, ничего не делая!

Она вечно находила Дороти работу по хозяйству, даже принуждала мыть пол в классе по субботам утром, когда не было уроков; но большинство этих поручений не имели практического смысла, поскольку миссис Криви не доверяла Дороти и почти все переделывала за ней. Как-то раз Дороти по оплошности стала читать книгу из библиотеки в присутствии начальницы. Миссис Криви такого стерпеть не смогла.

— Ну, знаете, мисс Миллборо! Вот уж не подумала бы, что у вас еще находится время ЧИТАТЬ! — сказала она ехидно.

Сама она за всю жизнь не прочла ни единой книги, чем весьма гордилась.

Но даже если миссис Криви не стояла над душой у Дороти, она всегда давала ей почувствовать свое незримое присутствие. Она вечно крутилась вблизи классной комнаты, так что Дороти в любой момент могла ожидать ее вторжения; если же миссис Криви считала, что девочки расшумелись, она гневно стучала в стену шваброй, сея в них панику. С утра до вечера ее кипучая энергия давала себя знать по всей школе. Если она не готовила, то шумно мыла и подметала полы или распекала домработницу, или внезапно заглядывала в класс, «проверить, как вы тут», надеясь подловить Дороти или учениц за каким-нибудь баловством, или «ковырялась в саду», то есть орудовала секатором, уродуя несчастные кусты во дворе за школой. Только два вечера в неделю Дороти могла вздохнуть свободно, когда миссис Криви отправлялась на боевые задания под кодовым названием «навестить девочек», то есть обрабатывала их родителей. Такие вечера Дороти обычно проводила в библиотеке, поскольку миссис Криви не одобряла, чтобы она находилась «дома» в ее отсутствие и жгла газ и уголь. В остальные вечера миссис Криви занималась написанием писем родителям, напоминая им об оплате, или издателю местной газеты, торгуясь из-за дюжины рекламных проспектов, а также инспектировала парты девочек и их тетради. Если у нее выдавалось хоть пять минут лишнего времени, она доставала шкатулку и «штопала помаленьку» — в основном белые парусиновые панталоны, которых у нее было не счесть. Одни невзрачнее других; казалось, они несут на себе — как никакая монашеская ряса или власяница отшельника — ледяную печать воздержания. При виде их невольно думалось, что за человек был покойный мистер Криви, вплоть до сомнения в самом его существовании.

При взгляде со стороны могло показаться, что миссис Криви чужды любые РАДОСТИ. Она никогда не делала ничего такого, чем балуют себя большинство людей: никогда не ходила в кино, никогда не читала книг, никогда не ела сладостей, никогда не готовила чего-нибудь этакого и не прихорашивалась. Светская жизнь ничего для нее не значила. У нее не было ни друзей, ни подруг (она просто не понимала, что это значит — дружить), и если она с кем и общалась, то только по делу. Религия также оставляла ее равнодушной. Несмотря на то что каждое воскресенье она посещала службу в баптистской капелле, стремясь произвести впечатление на родителей школьниц, она терпеть не могла церковь и утверждала, что «попам только денежки давай». Казалось, жизнь ее, лишенная всяких забав, проходила в сплошных трудах и заботах. Но это было обманчивое впечатление. Кое-что доставляло ей острое и неистощимое удовольствие.

Прежде всего страсть к стяжательству — главный движитель ее существования. Есть два вида стяжателей: убежденные хищники, готовые идти по трупам, но не подбирающие крошки; и падальщики, не умеющие делать деньги, но всегда готовые, как гласит пословица, зубами выбирать фартинги из навоза. Миссис Криви относилась ко второму типу. Настойчивым охмурением и беззастенчивой ложью она набрала в свою школу двадцать одну ученицу, но на большее рассчитывать ей не приходилось, поскольку она была слишком прижимиста, чтобы тратиться на необходимый инвентарь и достойную зарплату помощнице. Родители школьниц платили — или должны были платить — пять гиней за четверть, не считая дополнительных сборов, итого, если держать помощницу в черном теле, директриса едва могла рассчитывать на сто пятьдесят фунтов в год чистого дохода. Но ей и этого хватало за глаза. Сэкономить шесть пенсов значило для нее больше, чем заработать фунт. Если ей удавалось обделить за обедом Дороти картошкой, купить дюжину учебников на полпенни дешевле или вытянуть лишних полгинеи из «хороших плательщиков», она была по-своему счастлива.

А кроме того, снедаемая нерастраченным ядом — потребностью гадить по мелочам, даже не получая практической пользы, — она нашла себе отличную забаву. Миссис Криви была из тех, кто испытывает психический оргазм, когда подложит кому-то свинью. Ее междоусобица с директором соседней школы, мистером Болджером — по сути, односторонняя, поскольку мистер Болджер никак не мог тягаться на равных с миссис Криви, — велась самым безжалостным образом, под лозунгом «усрамся, но не сдамся». Возможность досадить мистеру Болджеру была так дорога миссис Криви, что она даже была готова иной раз потратиться на это. Годом ранее мистер Болджер написал лендлорду (каждый из них то и дело писал ему, жалуясь на соседа) о том, что кухонный дымоход миссис Криви дымит ему в окна, поэтому он будет признателен, если она поднимет его (дымоход) на два фута. В тот же день, как миссис Криви получила письмо от лендлорда, она вызвала кирпичников и опустила дымоход на два фута. Это обошлось ей в тридцать шиллингов, но оно того стоило. За этим последовала затяжная партизанская война в виде перекидывания в сад соседа всякой дряни по ночам, и миссис Криви в итоге одержала безоговорочную победу, опорожнив ведро влажной золы на клумбу тюльпанов мистера Болджера. Это случилось незадолго до появления Дороти. А вскоре после этого миссис Криви заметила, что корни сливы мистера Болджера протянулись под стеной на ее половину, и не пожалела целой банки гербицида, чтобы угробить дерево. Это дало возможность Дороти услышать редчайшее явление природы — смех миссис Криви.

Но Дороти первое время была слишком занята, чтобы обращать внимание на директрису и ее скверный характер. Она вполне понимала, что миссис Криви — женщина коварная и что сама она находится при ней фактически на положении рабыни, но это не особенно ее заботило. Все свое внимание и силы она отдавала работе, не думая ни о личном комфорте, ни о своем будущем.

Ей потребовалась всего пара дней, чтобы навести порядок в своем классе. Как ни странно — ведь она не имела ни опыта преподавания, ни готовых теорий на этот счет, — с первого дня она принялась, словно следуя инстинкту, что-то менять, планировать, обновлять. Столько всего требовалось сделать. Прежде всего, разумеется, отказаться от тягомотных «переписей», и на третий день Дороти это сделала, несмотря на ворчание миссис Криви. Кроме того, она сократила уроки чистописания. Дороти была бы рада совсем отказаться от них, во всяком случае для девочек постарше (ей казалось нелепостью, чтобы пятнадцатилетние девочки тратили время на чистописание), но миссис Криви об этом и слышать не хотела. Она придавала чистописанию почти суеверную значимость. А кроме того, следовало, разумеется, избавиться от вздорной «Стостраничной истории» и нелепых детских «справочников». Но просить миссис Криви купить новые книги для школы было бы в лучшем случае бесполезно, поэтому Дороти с трудом отпросилась в первый субботний вечер в Лондон и потратила два фунта и три шиллинга (почти весь свой заработок) на дюжину подержанных экземпляров дешевых школьных изданий Шекспира, большой подержанный атлас, несколько книг сказок Андерсена, геометрический набор и два фунта пластилина. С таким инвентарем, а также с книгами по истории из библиотеки Дороти почувствовала, что может всерьез приниматься за дело.

Она сразу почувствовала, что главное, в чем нуждались эти девочки и чего никогда не получали, — это внимание. Поэтому она поделила класс на три группы и стала проводить уроки таким образом, чтобы две группы могли заниматься самостоятельно, пока она что-нибудь «прорабатывала» с третьей. Поначалу было трудно, особенно с младшими девочками, сразу отвлекавшимися, стоило оставить их одних, так что приходилось вечно быть настороже. И все же как чудесно, против всяких ожиданий, подтянулись почти все ученицы за те первые недели! По большей части они вовсе не были тупыми — просто заторможенными из-за нудной, механической зубрежки. Примерно неделю они казались неспособными к переобучению, а затем вдруг их заморенные умы воспрянули и расцвели, словно маргаритки после садового катка.

Довольно скоро и без особых усилий Дороти удалось приучить их думать самостоятельно. С ее подачи они стали писать эссе своими словами вместо того, чтобы переписывать всякую галиматью о том, как птички чирикают на деревьях и цветочки выпускают лепесточки. Арифметику Дороти хорошенько встряхнула и стала учить младших девочек умножению, а старших — делению в столбик и действиям с дробями; три девочки обнаружили такие успехи, что она собиралась давать им десятичные дроби. А во французском она дала основы грамматики вместо набивших оскомину «Passez-moi le beurre, s’il vous plait» и «Le fils du jardinier a perdu son chapeau». Выяснив, что никто из учениц не знает очертаний ни единой страны (хотя некоторые знали, что столица Эквадора — Кито), она принялась лепить с ними из пластилина на фанере большую карту Европы, копируя ее из атласа. Девочки пришли в восторг и на каждом уроке просили Дороти продолжать карту. А еще она увлекла их (за исключением шестерых самых маленьких и Мэвис Уильямс, специалистки по крючкам) чтением «Макбета». Ни одна из них сроду ничего не читала по доброй воле, кроме разве что «Газеты для девушек»[258]; но они охотно взялись за Шекспира, как и всякий ребенок, если не мучить его синтаксическим и грамматическим анализом.

Труднее всего шла история. Дороти даже не сознавала, как трудно детям из бедных семей составить хотя бы элементарное представление об истории. Любой из благородного сословия, каким бы невежей он ни был, имеет хотя бы общее понимание истории — он может представить римского центуриона, средневекового рыцаря, вельможу восемнадцатого века; такие понятия, как Античность, Средневековье, Возрождение или промышленная революция, хоть что-то значат для него. Но эти дети выросли в семьях, где не читали книг, и их родители рассмеялись бы, услышав, что прошлое имеет какое-то значение для настоящего. Девочки никогда не слышали о Робин Гуде, никогда не играли в роялистов и пуритан, никогда не задумывались, кто построил английские церкви или что означает «Fid. Def.»[259] на монетах. Но были две исторические личности, о которых слышали — за редким исключением — все девочки: Колумб и Наполеон. Бог весть, почему так — возможно, эти двое просто встречались в газетах чаще других. Казалось, они разбухали в детских умах, словно Твидлдам и Твидлди[260], заслоняя собой все остальное прошлое. На вопрос Дороти, когда изобрели автомобили, одна девочка, лет десяти, сказала, чуть робея:

— Колумб их изобрел, лет тысячу назад.

Среди старших девочек, как обнаружила Дороти, были такие, кто перечитал «Стостраничную историю» аж по четыре раза — от Боудикки до первого Юбилея[261] — и почти ничего не запомнил. Впрочем, подобная дребедень того и не стоила. Дороти стала учить их истории заново, от вторжения Юлия Цезаря, и сперва пыталась читать им вслух библиотечные книги, но это оказалось пустой тратой времени, поскольку девочки не понимали большинства слов. Так что Дороти пришлось положиться на собственные небогатые знания и излагать историю своими словами, стараясь нарисовать в неразвитых детских умах картины прошлого и, что еще труднее, пробудить к ним интерес. Но затем Дороти осенило. Она купила рулон простых дешевых обоев и стала делать с девочками историческую аппликацию. Они разметили рулон на века и года и стали наклеивать в нужных местах рисунки рыцарей в доспехах, испанских галеонов, печатных станков и паровозов из детских альбомов. Такая аппликация, приколотая к стене и день ото дня разраставшаяся, представляла собой наглядную панораму английской истории. Девочкам эта затея понравилась даже больше, чем пластилиновая карта. Дороти заметила, что они проявляли больше сообразительности, когда требовалось что-то сделать, а не просто выучить. Уже шли разговоры о том, чтобы сделать контурную карту мира из папье-маше, размером четыре на четыре фута, если только Дороти удастся «упросить» миссис Криви разрешить им возиться с водой и клеем.

Директриса зорким глазом следила за новшествами Дороти, но первое время почти не вмешивалась. Пусть она не собиралась этого показывать, но была рада-радехонька, что нашлась наконец помощница, действительно желавшая работать. Когда же она узнала, что Дороти потратила собственные деньги на книги для детей, она пришла в неописуемый восторг, как от удачной аферы. Тем не менее она ворчала на все, что делала Дороти, и не уставала напоминать ей уделять побольше внимания «оценкам успеваемости» в тетрадях учениц. Однако ее система оценок, как и все прочее в школьной программе, была рассчитана прежде всего на родителей. Миссис Криви уделяла особое внимание тому, чтобы ничем не вызвать родительского неудовольствия. Никакая работа не заслуживала плохой оценки, ничего не следовало ни зачеркивать, ни подчеркивать, разве что совсем легонько; вместо этого Дороти по вечерам выводила красными чернилами в тетрадях, под диктовку миссис Криви, всевозможные хвалебные комментарии — чаще прочих ей приходилось писать: «Весьма похвальное решение» и «Превосходно! Ты делаешь большие успехи. Так держать!». Не подлежало сомнению, что все дети в школе неизменно «делали большие успехи», не уточнялось только, в чем именно. Но родители, судя по всему, были рады глотать такое в неограниченных количествах.

Конечно, между Дороти и девочками тоже не обходилось без сложностей. То обстоятельство, что все они были разного возраста, не шло на пользу учебному процессу, и, хотя поначалу девочки решили быть «хорошими», они, как и все дети, не могли порой не шкодить. Бывало, они ленились, а бывало, предавались страшнейшему пороку школьниц — хихикали. Первые несколько дней Дороти прилагала недюжинные усилия к обучению Мэвис Уильямс, поражавшую своей тупостью для девочки одиннадцати лет, но все без толку. Как только Дороти пыталась добиться от нее чего-то, помимо крючков, взгляд ее широко расставленных глаз делался пугающе пустым. Но иногда на Мэвис находила говорливость, и она забрасывала Дороти самыми нелепыми и безответными вопросами. Например, она могла открыть свою хрестоматию на рисунке какого-нибудь животного — хотя бы «смышленого слона» — и спросить Дороти, коверкая слова на свой лад:

— Изыните, мисс, шой-то такое?

— Это слон, Мэвис.

— Лон? А шой-то?

— Слон — это такое животное.

— Вотна? А шой-то?

— Ну… собака — животное.

— Абака? А шой-то?

И так далее, практически до бесконечности. На четвертый день, ближе к обеду, Мэвис подняла руку и сказала с лукавой вежливостью, которая должна была бы насторожить Дороти:

— Изыните, мисс, можо мне выти?

— Да, — сказала Дороти.

Тогда одна из старших девочек подняла руку, но тут же покраснела и опустила, словно стесняясь. Когда же Дороти убедила ее сказать, в чем дело, выяснилось следующее:

— Извините, мисс, мисс Стронг не дозволяла Мэвис ходить одной в уборную. Она там запирается и не выходит, и миссис Криви сердится, мисс.

Дороти направила за Мэвис делегацию, но тщетно. Мэвис оставалась в latebra pudenda[262] до двенадцати часов. После этого миссис Криви объяснила Дороти с глазу на глаз, что Мэвис — умственно отсталая, или, как она выразилась, «с головой не дружит». К обучению она совершенно непригодна. Но миссис Криви, конечно, не собиралась «выкладывать» этого ее родителям, считавшим свою дочь просто «отстающей» и регулярно платившим за учебу. Мэвис не доставляла особых хлопот. Достаточно было дать ей тетрадь и карандаш и сказать, чтобы она сидела тихо и рисовала. Мэвис, девочка себе на уме, рисовала одни лишь крючки — она часами сидела, высунув язык и заполняла тетрадь гирляндами крючков, очевидно, довольная собой.

Но, несмотря на мелкие трудности, первые несколько недель все шло прекрасно! Можно сказать, слишком прекрасно! Около десятого ноября миссис Криви, вдоволь поворчав о дороговизне угля, разрешила топить камин в классе. В теплой комнате девочки стали куда сообразительнее. Иногда, когда в камине потрескивал огонь, а миссис Криви отсутствовала в школе, Дороти бывала по-настоящему счастлива, глядя, как увлеченно ее ученицы разбирают какое-нибудь задание. Лучше всего было, когда две старшие группы читали «Макбета», и девочки, затаив дыхание, одолевали сцену за сценой, а Дороти поправляла их произношение и объясняла, кем был жених Беллоны и как ведьмы летали на метлах; а девочкам не терпелось узнать, словно они читали детективную историю, как это Бирнамский лес мог прийти на Дунсинан и как Макбета мог убить тот, кого родила не женщина. Вот в такие времена, когда в детях вспыхивает увлеченность, сливаясь, точно пламя, с твоей собственной, и внезапный проблеск разума вознаграждает тебя за многодневные усилия, ты чувствуешь, что учительство — дело стоящее. Никакая работа не дает такой отдачи, как учительство, если только учителю дана свобода. Дороти еще не знала, что это «если» одно из самых главных в мире.

Ей нравилось учить девочек — это делало ее счастливой. Она успела хорошо узнать их, усвоить их особенности и найти к каждой свой подход. А ведь совсем недавно она и не думала, что может испытывать к ним такую симпатию, такой интерес к их развитию и такую жажду сделать для них все, что только можно. Непростой, не знающий конца и края учительский труд стал содержанием ее жизни, каким когда-то была церковь и приходские заботы. Она спала и видела свой класс и читала библиотечные книги по педагогике. Она решила, что готова заниматься учительством всю свою жизнь, пусть даже за десять шиллингов в неделю и крышу над головой. Она нашла в этом свое призвание.

После кошмарных недель бродяжничества едва ли не любая работа стала бы Дороти в радость. Но она видела в учительстве не просто работу, а миссию, задачу всей своей жизни. Пробуждать дремотные умы этих детей, избавлять их от надувательства под видом образования — это ли не задача, достойная ее усилий и лишений? И Дороти, рассудив так, мирилась с ужасными условиями жизни в доме миссис Криви, не думая ни о своем шатком положении, ни о туманном будущем.

4

Но так, конечно, не могло продолжаться долго.

По прошествии нескольких недель в учебную программу Дороти стали вмешиваться родители. От этого — проблем с родителями — никуда не деться в частной школе. Любые родители — помеха в глазах учителя, а родители учащихся такой задрипанной школы, как «Рингвуд-хауз», совершенно невыносимы. С одной стороны, у них есть лишь смутное представление о том, что такое образование; с другой стороны, они смотрят на «учебу» точно так же, как на счет от мясника или бакалейщика, и все время боятся, как бы их не облапошили. Такие родители заваливают учителя безграмотными записками с дикими требованиями и передают их с детьми, которые читают эту околесицу по дороге в школу. Под конец второй недели Дороти получила записку от родителей Мэйбел Бриггс, одной из самых успевающих девочек в классе:

Уважаемая мисс,

Будьте пожалуста добры давать Мэйбел пабольше арифметики. Я так чую вы даете ей чтото не практичное. Все эти карты и всяко-разно. Она хочит практичную работу, а не всю эту ерундистику.

Так что попрошу пожалуста пабольше арифметики.

И астаюсь,

Искрини Ваш,

Джо. Бриггс

P.S. Мэйбел говорит вы хочите начать с ней какие то десятичные дроби. Я не хочу ей никаких дробей, я хочу ей арифметику.

Так что Дороти отстранила Мэйбел от географии и стала вместо этого давать ей больше арифметики, чем довела девочку до слез. Новые записки от родителей не заставили себя ждать. Одна родительница выразила беспокойство по поводу того, что ее дочери дают читать Шекспира. Она-де слышала, что «этот мистер Шекспир» сочиняет театральные пьесы, а так ли уверена мисс Миллборо, что они не слишком аморальны? Сама она «отродясь не ходила в кино, а в театр и подавно» и считала, что даже ЧИТАТЬ театральные пьесы «чризвычайно рисковано», и т. д. и т. п. Впрочем, она несколько успокоилась, узнав, что мистер Шекспир давно умер. Мертвым он внушал ей меньше опасений. Кто-то из родителей хотел, чтобы его дочь побольше налегала на чистописание, а кто-то считал, что учить французский — пустая трата времени; претензии шли одна за другой, заставляя Дороти коверкать тщательно составленное расписание. Миссис Криви ясно дала ей понять, что она должна выполнять любые требования родителей или хотя бы делать вид. Во многих случаях это было практически невозможно, поскольку в классе наступал бардак, если один ребенок учил, к примеру, арифметику, а все остальные — историю или географию. Но в частных школах слово родителя — закон. Такие школы держатся, подобно частным лавочкам, за счет ублажения своих клиентов, и, если родитель хочет, чтобы его ребенок не учил ничего, кроме бирюлек и клинописи, перед учителем встает выбор: согласиться или потерять ученика.

Чем больше родители узнавали от школьниц о методах Дороти, тем больше росло их беспокойство. Они не видели ни малейшего смысла в этих новшествах, вроде пластилиновых карт и поэтических чтений, тогда как старая механическая зубрежка, так ужасавшая Дороти, была для них образцом здравомыслия. Родители все больше возмущались, а их записки пестрели словом «практичность», что сводилось, по сути, к требованию давать побольше чистописания и арифметики. А вся их арифметика не шла дальше сложения, вычитания, умножения и той же «практичности», рядом с которой деление столбиком было не более чем занятным фокусом, не имеющим реальной пользы. Очень мало кто из них мог вычислить сумму дробей, и они не горели желанием обучить этой странной забаве своих детей.

Впрочем, не велика была бы беда, если бы этим все и ограничивалось. Родители донимали бы Дороти (на то они и родители), а Дороти со временем приноровилась бы (на то она и учительница) выказывать им признательность и игнорировать. Но кое-что не позволяло надеяться на мирный исход, а именно то, что родители всех учениц, за исключением троих, были нонконформистами, тогда как Дороти была англиканкой. И пусть она утратила веру — за два прошедших месяца, под гнетом всяческих невзгод, она в последнюю очередь думала о вере и ее утрате, — это мало что меняло; папист ты или англиканин, раскольник, еврей, турок или безбожник, ты сохраняешь образ мыслей, привитый тебе с детства. Дороти, выросшей в лоне англиканской церкви, был чужд образ мыслей нонконформистов. При всем желании она не могла не раздражать их своими действиями.

Почти с самого начала возникли трения насчет уроков Закона Божия, на которых дети дважды в неделю читали по паре глав Библии — из Ветхого и Нового Заветов. Дороти получила записки от нескольких родителей с просьбой не отвечать детям на вопросы о Деве Марии — такие тексты следовало обходить молчанием или вообще пропускать. Но главным возмутителем спокойствия оказался бессмертный бард, Шекспир. Девочки продирались через «Макбета», отчаянно желая знать, как же исполнится пророчество ведьм. И вот они дошли до заключительных сцен. Бирнамский лес пришел на Дунсинан — с этим прояснилось; но кто же тот, кто не был женщиной рожден? Школьницы дошли до фатального обмена репликами.

МАКБЕТ:

Труд пропащий.

Ты легче можешь воздух поразить,

Чем нанести своим мечом мне рану.

Бей им по уязвимым черепам —

Я защищен заклятьем от любого,

Кто женщиной рожден.

МАКДУФ:

Так потеряй

Надежду на заклятье! Пусть твой демон,

Которому служил ты, подтвердит:

До срока из утробы материнской

Был вырезан Макдуф, а не рожден[263].

Это озадачило девочек. Тут же повисло молчание, а затем все заголосили:

— Мисс, мисс, что это значит?

Дороти объяснила. Сдержанно и без подробностей — она испытала дурное предчувствие, что ей за это придется поплатиться, — но все же объяснила. Вот тогда-то и началась свистопляска.

Примерно каждая вторая девочка из класса не преминула спросить родителей, что такое «материнская утроба». И тут же в пятнадцати приличных нонконформистских домах поднялся переполох, и родители принялись слать друг другу курьеров с записками о развращении малолетних. Должно быть, они в тот же вечер созвали конклав, поскольку под конец следующего школьного дня к миссис Криви пожаловала делегация. Дороти слышала, как в школу приходят родители, по одному и двое, и гадала, что сейчас будет. Как только из школы ушли ученицы, сверху раздался резкий голос директрисы:

— Пойдите сюда на минутку, мисс Миллборо!

Дороти поднялась наверх, пытаясь унять дрожь в коленях. В мрачной гостиной, у пианино, стояла хмурая миссис Криви, а на мягких стульях восседали по кругу шестеро родителей словно инквизиторы. Там были мистер «Джо. Бриггс» — задиристого вида бакалейщик, написавший письмо об арифметике для Мэйбел — с высохшей злобной женой; здоровяк с бычьей внешностью, висячими усами и женой, настолько блеклой и ПЛОСКОЙ, что казалось, ее долго и старательно разглаживали чем-то тяжелым — вероятно, ее мужем (их имен Дороти не запомнила); а также миссис Уильямс, мать умственно отсталой девочки, низенькая, смуглая, недалекая женщина, постоянно всем поддакивавшая, и мистер Пойндер, коммивояжер, моложавый типчик средних лет с серой физиономией, подвижными губами и лысиной, по которой были размазаны жидкие влажные волосинки. В честь такого общества в камине потрескивали три крупных угля.

— Сядьте сюда, мисс Миллборо, — сказала миссис Криви, указывая на жесткий «позорный стул», стоявший в центре круга родителей.

Дороти повиновалась.

— А теперь, — сказала миссис Криви, — послушайте, что вам скажет мистер Пойндер.

Мистеру Пойндеру было что сказать. Очевидно, остальные родители доверили ему выразить общее мнение, и он его выражал, пока на губах не выступила желтоватая пена. И что примечательно, умудрился — до того он был благовоспитан — ни разу не произнести злосчастного слова, послужившего причиной родительского гнева.

— Я считаю, что озвучу наше общее мнение, — сказал он с гладкостью типичного торгаша, — сказав, что, если мисс Миллборо знала, что эта пьеса — «Макдуф», или как ее там, — содержит такие слова, как… ну, такие, о которых идет речь, ей вовсе не следовала давать ее читать детям. На мой взгляд, это позор, что школьные книжки могут печатать с такими словами. Уверен, если бы хоть кто-то из нас знал, каков из себя Шекспир, мы бы сразу это пресекли. Должен сказать, я удивлен. Только накануне я читал в своей «Новостной хронике» статью о Шекспире — что он отец английской литературы; что ж, если это литература, пусть ее будет ПОМЕНЬШЕ, так я скажу! Думаю, все здесь со мной согласятся. А с другой стороны, если мисс Миллборо не знала, что там будет слово… ну, то самое слово, ей бы надо было читать дальше и не обращать на него внимания. Не было ни малейшей нужды объяснять им это. Просто сказать им помалкивать и не задавать вопросов — с детьми надо только так.

— Но тогда бы дети не поняли пьесу, если бы я не объяснила! — возразила Дороти уже не в первый раз.

— Конечно не поняли бы! Вы, похоже, не уловили, к чему я веду, мисс Миллборо! Мы не хотим, чтобы они понимали. Думаете, мы хотим, чтобы они нахватались грязных мыслей из книжек? Достаточно того, что они узнают из этих грязных фильмов и грошовых газетенок для девушек, которые они читают, — все эти мерзкие, грязные любовные историйки с картинками… ну, обойдусь без подробностей. Мы не затем посылаем наших детей в школу, чтобы им внушали всякие мысли. Говоря это, я выражаю мнение всех родителей. Мы все из приличных, богобоязненных семей — есть среди нас баптисты, есть методисты, и даже один-два англиканина; но мы можем притушить наши разногласия, когда доходит до такого… И мы стараемся воспитывать наших детей приличными людьми и уберегать от любых знаний об этих делах. Будь моя воля, никто бы из детей — никто из девочек, во всяком случае, — не знал бы ничего об этих делах до двадцати одного года.

Остальные родители дружно закивали, а здоровяк с бычьей внешностью добавил басом:

— Верно-верно! Здесь я с вами заодно, мистер Пойндер. Верно-верно!

Разделавшись с Шекспиром, мистер Пойндер принялся за новомодные учительские методы Дороти, под аккомпанемент мистера «Джо. Бриггса», разражавшегося периодически следующей тирадой:

— Точно! Практичную работу — вот чего мы хочим, — практичную работу! А не всю эту ерундистику, вроде поэзии, и самодельных карт, и вырезания бумажек, и всего такого. Давайте им дельный счет и чистописание, и неча больше. Практичную работу! Так точ!

Это продолжалось порядка двадцати минут. Сперва Дороти пыталась возражать, но потом увидела, как миссис Криви сердито качает ей головой из-за плеча здоровяка, и поняла это как призыв к молчанию. Дороти едва не плакала, когда родители высказали все, что хотели, и собрались уходить. Но миссис Криви их остановила.

— Минуточку, леди и джентльмены, — сказала она. — Теперь, когда вы все высказались — и я только рада была дать вам такую возможность, — я бы хотела сказать кой-чего от себя лично. Просто чтобы прояснить ситуацию, на случай, если кто из вас подумает, что это я виновата в этом сальном дельце, о каком мы толкуем. И вы сидите, мисс Миллборо! — добавила она.

Она повернулась к Дороти и устроила ей безжалостную «головомойку», на потеху родителям продолжавшуюся больше десяти минут. Суть экзекуции сводилась к тому, что Дороти пронесла эти грязные книжки в школу у нее за спиной; что это чудовищное вероломство и неблагодарность; и если что-то подобное повторится, Дороти вылетит вон с недельной зарплатой. Директриса гнобила ее, и гнобила, и гнобила. Снова и снова звучали фразочки, вроде «пустила в дом девицу», «ела мой хлеб» и даже «жила на моей милости». Родители сидели и смотрели, и на их грубых лицах — не злых и не жестоких, просто одурманенных невежеством и мещанской порядочностью — читалось мрачное удовлетворение от этого клеймения грешницы. Дороти поняла посыл; она поняла, что миссис Криви не могла не устроить ей эту «головомойку» перед родителями, чтобы они почувствовали, что не зря платят деньги, и ушли довольными. И все же, под градом лживых, жестоких упреков, в душе у нее поднимался такой гнев, что хотелось встать и залепить с размаху оплеуху начальнице. Снова и снова она думала: «Больше я не стану этого терпеть, не стану! Я ей скажу, что думаю о ней, и сразу уйду!» Но продолжала молча сидеть. С чудовищной ясностью она видела беспомощность своего положения. Чего бы ей это ни стоило, каких бы оскорблений она ни услышала, она не должна потерять работу. Так что она сидела молча, в кругу родителей, красная от унижения, и ее гнев сменился осознанием своей ничтожности, и она почувствовала, что сейчас расплачется, если не возьмет себя в руки. Но она понимала, что, если расплачется, это будет конец и родители потребуют ее увольнения. Чтобы не заплакать, она впилась ногтями в ладони с такой силой, что выступила кровь.

«Головомойка» завершилась заверением миссис Криви, что подобного больше не повторится и что она сейчас же сожжет непристойных Шекспиров. Теперь родители были довольны: училке преподали урок, который, несомненно, пойдет ей на пользу; они не желали ей зла и не думали, что унизили. Они попрощались с миссис Криви, холодно попрощались с Дороти и ушли. Дороти встала и тоже хотела уйти, но миссис Криви сделала ей знак оставаться на месте.

— Ну-ка, минуточку, — сказала она зловеще, когда из комнаты вышли родители. — Я еще не закончила — только начала.

Дороти снова села. У нее подкашивались ноги, а в глазах стояли слезы. Миссис Криви проводила родителей до порога, вернулась с кувшином воды и залила огонь в камине — к чему было переводить хороший уголь? Дороти подумала, что сейчас «головомойка» начнется по новой. Однако миссис Криви, похоже, утолила свою ярость — по крайней мере, оставила тон разгневанной добродетели, необходимый в присутствии родителей.

— Хочу сказать тебе пару слов, мисс Миллборо, — сказала она. — Пора уж нам решить раз и навсегда, по каким порядкам работает эта школа, а по каким — не работает.

— Да, — сказала Дороти.

— Что ж, буду откровенна. Как только ты пришла, мне стало ясно как божий день, что ты ни бельмеса не смыслишь в учительстве; но я бы закрыла на это глаза, будь у тебя хоть капля здравого смысла, как у любой другой девушки. А у тебя его, похоже, нету. Я дозволила тебе учить по-своему неделю-другую, и первое, что ты сделала, это перебесила всех родителей. Что ж, такого я больше не потерплю. Отныне все будет ПО-МОЕМУ, не по-твоему. Это понятно?

— Да, — снова сказала Дороти.

— Не надо тока думать, что я без тебя пропаду, как бы не так, — продолжала миссис Криви. — Я в любой день могу набрать учителей по пенни за пару, М-И и Б-И, каких хошь. Только Б-И и М-И обычно на выпивку слабы или… ну, не важно… а по тебе я вижу, ты, похоже, не склонна к выпивке или чему такому. Скажу даже, мы с тобой можем поладить, если отбросишь эти свои новомодные идеи и поймешь, что такое практичное учительство. Так что слушай меня.

И Дороти стала слушать. С поразительной ясностью и цинизмом, тем более отвратительным, что бессознательным, миссис Криви стала разъяснять ей методы грязного надувательства под названием практичное учительство.

— Что тебе надо раз и навсегда усвоить, — начала она, — это что в школе важно только одно — зарплата. А вся эта канитель с развитием детских умов, как ты скажешь, это все пустой треп. Денежки — вот что мне важно, а не развитие детских умов. Это не что иное, как здравый смысл. Не надо думать, что кому-то охота заваривать эту кашу со школой, и чтобы мелкие негодники устраивали в доме кавардак, если бы это денег не приносило. Первым делом — деньги, остальное все потом. Разве я не говорила тебе это в первый день, как ты пришла?

— Да, — признала Дороти покорно.

— Ну а зарплату платят родители, и думать тебе надо о родителях. Делай, что хотят родители, — такое наше правило. Скажу даже, я сама вреда особого не вижу в твоей затее с пластилином и вырезанием; но родители этого не хотят, значит, бросай. Они чего хотят — чтобы дети их учили всего два предмета: чистописание и арифметику. Особливо чистописание. В этом они видят прок. Так что давай, нажимай на чистописание. Чтобы побольше хороших чистых прописей девочки домой носили, а родители соседям хвалились, вот и нам будет бесплатная реклама. Хочу, чтобы два часа в день одно чистописание давала и больше ничего.

— Два часа в день одно чистописание, — повторила Дороти покорно.

— Да. И вдосталь арифметики. Арифметику родители очень признают; особенно чтобы деньги считать. Все время смотри на родителей. Если встретишь кого на улице, разговор заведи об ихней девочке. Подчеркни, что она лучшая в классе и если проучится еще три четверти, будет творить чудеса. Понимаешь, о чем я? Не надо им говорить, что она уже лучше некуда — если такое скажешь, не ровен час, заберут ребенка. Еще три четверти — вот что надо говорить. А как пора будет табель успеваемости заполнять, неси мне — посмотрю хорошенько. Оценки ставить я сама люблю.

Миссис Криви взглянула в глаза Дороти. Она была готова сказать, что выставляет оценки таким образом, чтобы каждая ученица казалась едва ли не отличницей, но воздержалась от такой прямоты. Дороти тоже хотела что-то сказать, но не сразу овладела голосом. Внешне она была сломлена и очень бледна, но в душе ее кипели злоба и возмущение, которые она пыталась подавить прежде, чем заговорить. Но возражать миссис Криви она не собиралась — «головомойка» отбила у нее такое желание.

— Значит, я не должна учить ничему, кроме чистописания и арифметики, верно?

— Ну, я не говорю, чтобы совсем уж так. Есть еще масса предметов, которые отлично смотрятся на проспектах. Французский хотя бы — французский очень даже смотрится. Но это не тот предмет, на какой стоит тратить время. Не забивай детям голову грамматикой, и синтаксисом, и глаголами, и всяким таким. От этой петрушки им пользы не будет, как я посмотрю. Давай им Parley vous Francey и Passey moi le beurre[264], и всякое такое; в этом толку побольше, чем в грамматике. Ну и латынь — я завсегда на проспектах латынь пишу. Но я не думаю, что ты по латыни сечешь, а?

— Нет, — признала Дороти.

— Ну, не важно. Все равно без надобности. Никто из наших родителей не стал бы тратить время на латынь. Но на проспектах они это любят. Солидно смотрится. Конечно, мы кучу предметов не можем преподавать, хоть и должны указывать. Тот же бухгалтерский учет, машинопись и стенографию; не говоря о музыке и танцах. Но на проспектах это отлично смотрится.

— Арифметику, чистописание, французский — что-нибудь еще? — сказала Дороти.

— Ну, как же, историю с географией и английскую литературу, конечно. Но с картами завязывай — пустая трата времени. Лучшая география — столицы учить. Натаскай их, чтобы все английские столицы от зубов отскакивали, как таблица умножения. Тогда они хоть смогут показать, что что-то выучили. А что до истории, продолжай по «Стостраничной истории Британии». Я не потерплю этих толстых книг, что ты носишь из библиотеки. Открыла на днях одну, и первое, что попалось, — как англичан побили в какой-то битве. Вот уж славная учеба детям, нечего сказать! Родители такого не потерпят, это я точно скажу!

— А литературу? — сказала Дороти.

— Что ж, детям, конечно, надо что-нибудь почитывать, но я не понимаю, чем тебе хрестоматия не угодила. Читай с ними хрестоматию. Она старовата, но для детей вполне годится, такое мое мнение. И полагаю, им не помешает заучить стихотворение-другое. Есть родители, которым нравится, когда их дети читают поэзию. «Мальчик на горящей палубе» — очень хорошая вещь, и потом еще «Крушение парохода»… как его там… «Крушение парохода “Геспер”». Немножко поэзии время от времени не повредит. Но только давай, пожалуйста, завязывай с Шекспиром!

В тот день Дороти осталась без чая. Несмотря на поздний час, миссис Криви, закончив свою отповедь, отпустила Дороти, ничего не сказав про чай. Вероятно, таким образом она решила сделать ей финальное внушение за авантюру с «Макбетом».

Дороти не спросила разрешения выйти, но почувствовала, что не может больше оставаться в доме миссис Криви. Надев пальто и шляпу, она пошла по слабо освещенной дороге к публичной библиотеке. Был поздний ноябрь. И хотя днем держалась влажная погода, вечерний ветер сердито налетал резкими порывами, покачивая полуголые деревья и огоньки фонарей за стеклянными створками и гоняя палую листву по тротуару. Дороти слегка дрожала. Промозглый ветер заставил ее вспомнить холодные ночи на Трафальгарской площади. Она не думала всерьез, что, потеряв работу, снова окажется на дне, откуда выбралась с таким трудом, — она была не в таком отчаянном положении; в крайнем случае, ее выручит кузен или кто-нибудь еще — тем не менее «головомойка» миссис Криви заметно приблизила к ней Трафальгарскую площадь. Дороти со всей возможной ясностью ощутила значимость великой современной заповеди — одиннадцатой заповеди, перекрывавшей все другие: «Не лишись работы».

Что же касалось слов миссис Криви о «практичном учительстве», это была неприукрашенная правда. Она лишь высказала то, что думают большинство людей в ее должности. Ее излюбленная фраза, «Первым делом — деньги», составляла девиз, который можно было — да что там, нужно — начертать над дверями каждой частной школы в Англии.

Надо сказать, что в Англии полно частных школ. В любом пригороде Лондона и провинциальном городке их не счесть — второсортных, третьесортных и четверосортных; «Рингвуд-хауз» относилась к четвертому сорту. Общее число их всегда колеблется в районе десяти тысяч, но правительство контролирует меньше тысячи. И хотя среди них есть довольно приличные школы и часть из них, вероятно, лучше муниципальных школ, которым они составляют конкуренцию, всем им свойственен один и тот же фундаментальный порок, а именно отсутствие иной цели, кроме обогащения. Часто их открывают, пусть и на законных основаниях, с теми же побуждениями, что и бордель или хозяйственный магазин. Однажды поутру какой-нибудь ушлый малый (далеко не все владельцы таких школ занимаются преподаванием) скажет жене:

— Эмма, мне мысля пришла! Шо скажешь, если мы школу откроем, а? В школе деньжата водятся, сама знаешь, а мороки куда меньше, чем с лавкой или пабом. Опять же, ничем не рискуем; не придется голову ломать о накладных расходах, окромя ренты и нескольких парт да школьной доски. Но устроим все чин чинарем. Найдем одного из энтих оксфордских или кембриджских субчиков, кто без работы остался, и наймем задешево; обрядим в энту мантию и… как называются такие квадратные шапочки с кисточками? Родители небось оценят, а? Надоть тока район годный выбрать, шоб конкуренции не шибко много.

Дальше выбирают место в одном из районов среднего класса, где люди слишком бедны, чтобы оплачивать приличную частную школу, и слишком горды, чтобы отправлять своих детей в муниципальную школу, — и дело в шляпе. Постепенно директор такой школы обрастает связями, почти как молочник или бакалейщик, и при должной смекалке и такте (и отсутствии серьезной конкуренции) он может рассчитывать на несколько сотен фунтов в год.

Конечно, не все частные школы такие. Не все директора похожи на миссис Криви, скаредную и бездушную мегеру, и есть немало школ, исполненных добра и справедливости, с хорошим обучением, насколько оно может быть хорошим за пять фунтов за четверть. С другой стороны, есть и вопиюще скандальные случаи. Позже, когда Дороти познакомилась с одной учительницей из другой частной школы в Саутбридже, она услышала о школах намного хуже «Рингвуд-хауза»: о дешевой школе-интернате, куда сдавали детей гастролирующие актеры (словно вещи — в камеру хранения на вокзале) и где дети валяли дурака, предоставленные сами себе, так что и в шестнадцать лет не умели читать; и о школе, где дни напролет ученики собачились с учителем, желчным хромым стариком, который преследовал их по всему классу, размахивая тростью, пока не падал без сил на парту, жалобно скуля, под смех ребят. До тех пор, пока школы будут открываться ради денег, подобного не избежать. Дорогие частные школы, где учатся дети богатых, на первый взгляд не так плохи, поскольку могут себе позволить квалифицированных учителей, и комиссия по частным школам заставляет их держать марку, но и там, по сути, те же проблемы.

Все эти сведения о частных школах открывались Дороти постепенно, со временем. Поначалу ее мучил абсурдный страх, что рано или поздно в «Рингвуд-хауз» нагрянет инспекция, увидит все это очковтирательство и поднимет шумиху. Но потом она поняла, что это им не грозит. Школа «Рингвуд-хауз» не относилась к «признанным», а потому не подлежала инспекции. Как-то раз к ним таки пожаловал правительственный инспектор, но все, что он сделал, это измерил объем классной комнаты, чтобы определить, достаточно ли кубических футов воздуха приходится на каждую ученицу; на большее у него не было полномочий. Лишь немногие, «признанные» школы — меньше одной десятой от общего числа — подлежали официальной инспекции, определявшей их соответствие установленным образовательным стандартам. Остальные же вольны были решать самостоятельно: учить или не учить. Никто их не контролировал и не инспектировал, не считая родителей школьников, — и в результате слепых вели слепые.

5

На следующий день Дороти принялась менять свою учебную программу в соответствии с требованиями миссис Криви. Первым уроком шло чистописание, а вторым — география.

— Ну хорошо, девочки, — сказала Дороти, когда часы, похожие на мавзолей, пробили десять. — Теперь начнем наш урок географии.

Девочки подняли крышки парт и, убрав ненавистные тетради, вздохнули с облегчением. Послышались приглушенные возгласы: «O-o, картография! Здорово!» Они обожали географию. Две девочки, «дежурившие» на этой неделе, стерли все с доски, собрали учебники и учебные принадлежности (дети готовы драться за эту привилегию) и поспешили принести недоделанную контурную карту, стоявшую у стены. Но Дороти остановила их:

— Погодите. Сядьте, вы двое. Мы не будем делать карту сегодня.

Раздались возгласы возмущения:

— О мисс! Ну, почему, мисс? Пожалуйста, давайте делать карту!

— Нет. Боюсь, мы в последнее время слишком много возились с ней. Сейчас мы начнем учить столицы английских стран. Хочу, чтобы каждая девочка в классе знала их все к концу четверти.

Детские лица вытянулись. Дороти, увидев это, добавила с деланым энтузиазмом — тем пустым учительским энтузиазмом, к которому прибегают, пытаясь представить скучное задание в интересном свете:

— Только подумайте, как будут рады ваши родители, когда спросят вас столицу любого английского графства и вы им скажете!

Девочки ничуть не купились на это. У них был такой вид, словно их сейчас стошнит.

— Ой, столицы! Зубрить столицы! Мы это делали с мисс Стронг. Пожалуйста, мисс, почему мы не можем делать дальше карту?

— Ну-ка, не спорить. Доставайте тетради и записывайте под диктовку. А потом проговорим все вместе.

Ученицы с недовольством достали тетради.

— Пожалуйста, мисс, можно нам делать карту в следующий раз?

— Не знаю. Посмотрим.

В тот же вечер карту убрали из классной комнаты, и миссис Криви содрала пластилин с фанеры и выбросила. Подобная участь постигла и остальные предметы. Все нововведения Дороти пошли прахом. Школа вернулась к бесконечным «переписям» и «практичному» сложению, к механической зубрежке Passez-moi le beurre и Le fils du jardinier a perdu son chapeau, к «Стостраничной истории» и выхолощенной «хрестоматии». (Книги Шекспира миссис Криви конфисковала, якобы чтобы сжечь, но, по всей вероятности, продала.) Вернули два часа ежедневного чистописания. Гнетущие черные листы с пословицами, снятые Дороти со стены, повесили обратно, тщательно обведя слова. А рулон исторической панорамы миссис Криви забрала и сожгла.

Когда дети увидели, что возвращаются один за другим ненавистные уроки, от которых они рассчитывали навсегда избавиться, первой их реакцией стало изумление, перешедшее в разочарование и апатию. Но Дороти переживала это еще острее. Всего через пару дней дребедень, которую она обязалась преподавать им, до того ей опротивела, что она стала сомневаться в своей решимости. Снова и снова ей хотелось ослушаться директрису.

«Почему, — думала она, видя, как куксятся и стонут дети под бременем пустопорожней тягомотины, — почему не прекратить это и не вернуть нормальные уроки, хотя бы на час-другой в день? Почему вообще не бросить эту пародию на уроки и не позволить детям играть? От игры им будет больше пользы. Пусть бы они рисовали, лепили из пластилина или придумывали сказки — занимались чем-то настоящим, чем-то, что им интересно, а не этой дикой ахинеей».

Но она не смела. В любой момент могла заглянуть миссис Криви, и если бы она увидела, что дети «валяют дурака», а не изнывают от зубрежки, случилось бы страшное. Так что Дороти, скрепя сердце, неукоснительно следовала указаниям директрисы, и уроки шли по-старому, как при мисс Стронг, до того как ей совсем «поплохело».

Уроки нагоняли такую тоску, что самым ярким событием недели стали так называемые лекции по химии, которые читал мистер Бут по четвергам, после обеда. Мистер Бут был потрепанным, хлипким человечком лет пятидесяти, с длинными, влажными усами навозного цвета. Когда-то он работал в публичной школе, но теперь едва зарабатывал на выпивку, читая лекции за два шиллинга и шесть пенсов. Лекции его поражали занудством. Даже в лучшие свои дни мистер Бут был не слишком блестящим лектором, а с тех пор, как его стала изводить delirium tremens[265], его невеликие знания химии стремительно улетучивались. Он стоял с жалким видом перед классом, повторяя одно и то же и тщетно пытаясь уловить ускользавшую мысль.

— Запомните, девочки, — говорил он сиплым, «отеческим» голосом, — число элементов — девяносто три… девяносто три элемента, девочки… вы же все знаете, что такое элемент, не так ли? Их всего девяносто три… запомните это число, девочки… девяносто три.

И всякий раз Дороти (она также присутствовала на лекциях по химии, поскольку миссис Криви рассудила, что негоже оставлять девочек наедине с мужчиной) одолевал стыд соучастия. Каждая лекция начиналась с того, что мистер Бут талдычил про девяносто три элемента, и вскоре после этого заканчивалась. Он также поговаривал о том, что через неделю покажет девочкам «очень интересный экспериментик… очень интересный, вот увидите… через неделю точно покажу… очень интересный экспериментик», который — ну, разумеется — всегда откладывался до следующей недели. У мистера Бута не было никакой химической аппаратуры, да и руки слишком дрожали, чтобы проводить эксперименты. Девочки сидели на его лекциях, умирая от скуки, но даже эти лекции были лучше уроков чистописания.

После того визита родителей отношения между классом и Дороти перестали быть прежними. Конечно, это случилось не вдруг. Девочки успели полюбить «старушку Милли» и ожидали, что она, помучив их день-другой чистописанием и «деловой арифметикой», вернет им интересные уроки. Но чистописание с арифметикой никуда не делись, и все достоинства Дороти — она умела увлечь, никого не шлепала, не щипала, не выкручивала уши — постепенно поблекли. К тому же девочки пронюхали о стычке из-за «Макбета». Они догадались, что старушка Милли сделала что-то не то — что именно, они так и не поняли, — и схлопотала «головомойку». Это подпортило ее авторитет. А если взрослый уронил себя в глазах детей, пусть даже он им нравился, пиши пропало; допустишь такое, и даже самые великодушные дети перестанут считаться с тобой.

Ученицы Дороти начали шкодить на уроках, как это бывает во всех школах. Раньше только отдельные девочки позволяли себе лениться, шуметь или хихикать, теперь же большинство стали вредничать и лгать. Дети отчаянно бунтовали против несносной рутины. Они забыли те несколько недель, когда старушка Милли казалась очень даже ничего и сама школа радовала их. Теперь школа стала тем, чем была всегда, оправдывая их худшие ожидания, — тем местом, где дети скучают, и зевают, и стараются скоротать время, щипая друг друга и выводя из себя училку, а едва кончатся уроки, они со всех ног несутся на волю. Бывало, они хандрили и плакали, а бывало, спорили с Дороти, с типично детской, сводящей с ума настырностью:

— Ну, зачем нам это делать? Зачем кому-то учиться читать и писать?

Это продолжалось, пока Дороти не вставала и не велела им замолчать, грозя побоями. Она теперь стала такой раздражительной; она сама на себя поражалась, но ничего не могла поделать. Каждое утро она давала себе слово:

«Сегодня я не сорвусь».

Но каждое утро, с удручающим постоянством, она срывалась, как правило, ближе к полудню, когда дети вели себя хуже некуда. Ничто на свете так не раздражает, как пытаться сладить с непослушными детьми. Дороти понимала, что рано или поздно дойдет до того, что станет бить их. Она считала это непростительным — ударить ребенка, но знала, что почти все учителя приходят к этому в итоге. Дети просто не желали учиться, если она не стояла у них над душой. Стоило на секунду отвлечься, и тут же по классу начинали летать катышки из промокашки. Тем не менее через вечное «не хочу» дети стали обнаруживать некоторые успехи в чистописании и «деловой арифметике», что не могло не радовать их родителей.

Последние недели четверти оказались самыми тяжелыми. С некоторых пор Дороти жила впроголодь, поскольку миссис Криви сказала, что не сможет заплатить ей, «пока кое-кто из родителей не закроет долг». Так что ей пришлось отказаться от тайных вылазок за шоколадом, и она сделалась вялой и апатичной. Серыми утрами казалось, что время совсем не движется, и Дороти то и дело против воли поглядывала на каминные часы, думая с тоской, что следующий урок (а за ним третий и четвертый) будет ничем не лучше — и все они вытягивались перед ней в дурную бесконечность. Но еще хуже было, когда девочки принимались шуметь и Дороти приходилось напрягать все силы, чтобы хоть как-то утихомирить их; а за стеной, разумеется, рыскала миссис Криви, вечно начеку, вечно готовая распахнуть дверь классной и, обведя всех грозным взглядом, сказать:

— Ну-ка! Это что еще за шум, скажите, пожалуйста?

«Смотри у меня, — слышалось Дороти, — вылетишь».

Дороти теперь вполне открылась вся кошмарность жизни в доме миссис Криви. Паршивая еда, холод и отсутствие горячих ванн хотя бы раз в неделю стали по-настоящему угнетать ее. Кроме того, утратив окрыляющее чувство от работы учительницы, она осознала свое полнейшее одиночество. Никто не писал ей — ни отец, ни мистер Уорбертон, — и за два месяца она не завела ни единого знакомства в Саутбридже. Положение, в котором оказалась Дороти, делало это практически невозможным. У нее не было ни денег, ни своего дома, и в те редкие вечера, когда ей удавалось выбраться из школы, единственным прибежищем ей служила библиотека, а воскресными утрами — церковь. Миссис Криви настояла, чтобы она регулярно ходила в церковь. Вопрос религиозных обязанностей Дороти она уладила за завтраком в первое же воскресенье.

— Я тут думала, какую церковь вам посоветовать, — сказала она. — Полагаю, вы были воспитаны в Ц-А[266], не так ли?

— Да, — сказала Дороти.

— Хм, что ж. Не соображу, куда вас направить. Есть Святой Георгий — это Ц-А — и есть баптистская капелла, куда я сама хожу. Большинство наших родителей — нонконформисты, и я не уверена, чтобы они так уж одобрили учительницу из Ц-А. С родителями всегда держи ухо востро. Два года назад они устроили переполох, узнав, что тогдашняя моя учительница была — скажите, пожалуйста, — римокатоличкой! Она, конечно, скрывала это сколько могла, но в итоге все равно всплыло, и трое родителей забрали детей. Естественно, я в тот же день с ней рассчиталась.

Дороти слушала молча.

— Однако, — продолжала миссис Криви, — у нас трое учениц из Ц-А, и я уж не знаю, может, оно и сыграет нам на руку. Так что, пожалуй, ходите в Святого Георгия. Но поосторожней, сами понимаете. Я слышала, Святой Георгий — из тех церквей, где вовсю поклоны отвешивают, и пиликают, и крестятся, и всякое такое. Двое родителей у нас из Плимутских братьев — их бы кондрашка хватила, услышь они, что вы креститесь. Так что давайте в любом случае без этого.

— Очень хорошо, — сказала Дороти.

— А на службе смотрите в оба. Поглядывайте за прихожанами — может, заметите молоденьких девочек, каких бы нам не помешало. Увидите подходящих, подойдите потом к пастору и попробуйте узнать их имена и адреса.

Так что Дороти стала ходить в церковь Св. Георгия. По сравнению со Св. Этельстаном она была чуть «повыше»: стулья вместо скамей, но без фимиама, а викарий, мистер Гор-Уильямс, носил простую сутану и стихарь, не считая праздничных дней. Что же до служб, они почти ничем не отличались от служб Св. Этельстана, так что Дороти могла спокойно бормотать нужные слова в нужные моменты, не прилагая к тому ни малейших усилий.

Ни разу к ней не вернулось прежнее религиозное чувство. Само это понятие лишилось для нее всякого смысла; она утратила веру, абсолютно и безвозвратно. Утрата веры — непостижимая вещь, как и сама вера. Ни тому, ни другому не найти разумного объяснения; это вроде климатических изменений в сознании человека. Но, как бы мало теперь ни значила религия для Дороти, она никогда не жалела о времени, проводимом в церкви. Напротив, она с нетерпением ожидала воскресных служб, как ждут желанных перемирий; и не только потому, что это давало ей передышку от недоброго внимания миссис Криви. Сама атмосфера церкви внушала Дороти чувство надежности и защищенности, даже более глубокое, чем раньше. Ибо все, происходящее в церкви, при всей своей абсурдности и корыстности, несло в себе определенное достоинство, сложновыразимое в словах — некое духовное благообразие, — столь редкое во внешнем мире. Дороти чувствовала, что, даже не имея веры, лучше ходить в церковь; лучше следовать древним обычаям, чем полагаться на легковесную свободу. Она прекрасно понимала, что никогда больше не сможет по-настоящему молиться; но также понимала, что до конца своей жизни будет продолжать соблюдать обряды, в которых была воспитана. Вот и все, что осталось у нее от веры, когда-то, подобно скелету, придававшей цельность всей ее внутренней жизни.

Но Дороти пока не очень глубоко задумывалась об утрате веры и о том, что это может значить для нее в дальнейшем. У нее едва хватало сил просто жить, стараясь держать себя в руках, пока не кончится эта кошмарная четверть. С каждым днем поддерживать порядок в классе становилось все труднее. Девочки вели себя просто ужасно — вся их прежняя симпатия к ней обратилась в жестокую мстительность. Они считали, что она их предала. Сперва она притворялась хорошей, а потом стала обычной сволочной училкой, как и все, — одной из тех мерзких тварей, что выжимают из детей все соки чистописанием и готовы открутить им головы за кляксу в тетради. Иногда Дороти ловила на себе их вгляды — по-детски хмурые, безжалостные. Раньше они считали ее хорошенькой, теперь же стали считать уродливой старой каргой. Дороти и вправду сильно похудела за время пребывания в «Рингвуд-хаузе». И дети стали ненавидеть ее, как ненавидели всех прежних учителей.

Иногда они намеренно действовали ей на нервы. Девочки постарше вполне понимали, в чем дело, — понимали, что Милли под каблуком у миссис Криви и что та распекает ее за лишний шум в классе; иногда девочки нарочно шумели, чтобы пришла старая директриса, и злорадствовали, глядя, как она отчитывает Дороти. Иногда Дороти находила в себе силы прощать девочкам любые выходки, понимая, что это здоровый инстинкт велит им бунтовать против монотонных уроков. А иногда нервы ее были на пределе, и, глядя на их дурацкие лица, насмешливые или злобные, она почти ненавидела их. Дети так слепы, так эгоистичны, так безжалостны. Они не понимают, когда издеваются над тобой, а если и понимают, им все равно. Можешь наизнанку выворачиваться ради них, можешь скручивать себя в бараний рог, но, если тебе придется принуждать их к какой-нибудь тягомотине, они возненавидят тебя, даже не задумавшись, твоя ли это вина. Как правдивы — если только ты сам не учитель — эти известные строки:

Под взором старших, как в неволе,

С утра усаженные в ряд,

Бедняги-школьники сидят![267]

Но, когда ты сам — «взор старших», эта картина открывается тебе с другой стороны.

Настала последняя неделя, и на горизонте замаячил грязный фарс под названием «экзамены». Миссис Криви объяснила Дороти нехитрую схему. Натаскиваешь школьниц, к примеру, на простую задачку по арифметике, и как убедишься, что они все усвоили, сразу даешь им ее на экзамене, пока не забыли решение; и так же по всем предметам. Экзаменационные работы, ясное дело, показывали родителям. Когда Дороти заполняла табель под диктовку миссис Криви, ей столько раз пришлось повторять «отлично», что — так бывает, когда пишешь какое-то слово снова и снова, — забыла, как оно пишется, и стала писать «отлична», «атлично», «атлична».

В последний день девочки так расшумелись, что даже миссис Криви не могла их приструнить. Уже к полудню нервы Дороти были на пределе, а миссис Криви устроила ей «головомойку» в присутствии семи учениц, оставшихся на обед. После обеда класс ходил на ушах пуще прежнего, и Дороти, не в силах больше этого терпеть, стала взывать к состраданию.

— Девочки! — воскликнула она, едва не срываясь на крик. — Пожалуйста, уймитесь, пожалуйста! Вы себя ужасно со мной ведете. По-вашему, это хорошо?

Это, конечно, была роковая ошибка. Никогда, никогда, никогда не взывай к жалости ребенка! На секунду класс притих, а затем кто-то выкрикнул, громко и задиристо:

— Мил-ли!

И вот уже весь класс, включая дурочку Мэвис, злобно скандировал ее имя:

— Мил-ли! Мил-ли! Мил-ли!

Что-то сломалось в Дороти. Она на секунду застыла, потом отметила, кто из девочек кричал громче других, подошла к ней и, хорошенько размахнувшись, залепила по уху. К счастью, ее родители были «средними плательщиками».

6

В первый день каникул Дороти получила письмо от мистера Уорбертона.

Дорогая моя Дороти — или мне называть вас Эллен, ведь это теперь, как я понимаю, ваше новое имя? Боюсь, вы считали бессердечием с моей стороны так долго вам не писать, но заверяю вас, что я всего десять дней, как услышал о нашей предполагаемой эскападе. Я был за границей, сперва в различных областях Франции, затем в Австрии, а затем в Риме, а в таких поездках я, как вы знаете, всячески избегаю соотечественников. Они и дома достаточно несносны, но за границей ведут себя так, что мне за них просто стыдно, поэтому я обычно пытаюсь сойти за американца.

Когда я приехал в Найп-хилл, ваш отец отказался принять меня, но мне удалось увидеться с Виктором Стоуном, и он дал мне ваш адрес и новое имя. Он сделал это словно нехотя, и я так понимаю, что он тоже, как и все в этом тлетворном городишке, считает, что вы так или иначе запятнали свою честь. Я думаю, версия о нашем с вами побеге уже устарела, но они все равно считают, что вы учинили что-то скандальное. Если молодая женщина внезапно покидает дом, значит, в этом замешан мужчина; вы же знаете, как устроен разум провинциалов. Я могу не говорить вам, что опроверг эту историю самым решительным образом. Вам будет приятно узнать, что мне удалось прищучить эту гнусную мегеру, миссис Сэмприлл, и вправить ей мозги; и я вас заверяю, что ей не показалось мало. Но она просто недочеловек. Я ничего от нее не добился, кроме лицемерных вздохов о «бедной, бедной Дороти».

Вашему отцу, по слухам, очень вас не хватает, и он бы с радостью принял вас обратно, если бы не боялся скандала. Похоже, его рацион теперь оставляет желать лучшего. По его словам, вы «уехали, чтобы оправиться от легкого недомогания, и получили прекрасную должность в женской школе». Вы удивитесь, узнав об одной перемене, случившейся с ним. Ему пришлось выплатить все долги! Мне сказали, что его кредиторы собрались и нагрянули к нему всем скопом. Едва ли такое было возможно в старые добрые времена, но теперь у нас — увы! — демократия. Очевидно, только вы и могли удерживать эту братию от решительных действий.

А теперь я должен поделиться с вами кое-какими личными новостями…

Дороти не стала дальше читать и в раздражении разорвала письмо. Она подумала, что мистер Уорбертон мог бы проявить к ней чуть больше сочувствия. Как это было на него похоже: навлечь на нее такие неприятности — как бы там ни было, она считала его главным виновником всего произошедшего — и держаться как ни в чем не бывало. Но, успокоившись немного, она решила, что он, по-своему, заботится о ней. Он сделал для нее, что мог, и не стоило ожидать, что он станет жалеть ее, не зная, что ей довелось пережить. К тому же вся его жизнь представляла собой череду скандалов; едва ли он понимал, что женщина смотрит на это совсем иначе.

На Рождество Дороти получила письмо от отца, причем — что особенно ее тронуло — с двумя фунтами стерлингов. Тон письма красноречиво говорил, что отец ее простил. За что конкретно он ее простил, не уточнялось, но в любом случае простил. Письмо начиналось с небрежных, но заботливых вопросов. Ректор выражал надежду, что новая работа ей по душе, и интересовался, удобно ли устроена школа и довольна ли она коллективом? Насколько он слышал, школы теперь очень даже ничего — не то что сорок лет назад. В прежние-то дни и т. д. и т. п. Дороти поняла, что он понятия не имеет о ее реальном положении. Узнав, что она работает в школе, он, вероятно, подумал о «Винчестере», где учился когда-то; такое место, как «Рингвуд-хауз», он и представить себе не мог.

Далее ректор ворчал о жизни прихода, жалуясь на нескончаемые дела и заботы. Негодные церковные старосты донимали его всем, чем только можно, и он не знал, куда деваться от докладов Проггетта о готовой рухнуть колокольне, а домработница, которую ему пришлось нанять в помощь Эллен, оказалась жуткой неумехой и разбила ручкой швабры стекло в напольных часах у него в кабинете — и далее в том же духе на несколько страниц. Не раз он давал понять, что жалеет, что рядом нет Дороти; но вернуться не предлагал. Вероятно, он считал ее слишком нежелательной для своей репутации — этаким постыдным скелетом, упрятанным в надежный шкаф, подальше от всех.

Это письмо неожиданно наполнило Дороти щемящей тоской по дому. Ей отчаянно захотелось навещать, как раньше, прихожан и вести кулинарные курсы для девочек-скаутов, и она задумалась с тревогой об отце — как он справлялся без нее все это время и хорошо ли о нем заботились две домработницы? Она питала к отцу самые нежные чувства, но никогда не смела этого показывать; ректор был не из тех людей, кому легко выразить нежные чувства. Дороти с изумлением осознала, что за последние четыре месяца почти не думала о нем. Иногда она по несколько недель даже не вспоминала о его существовании. Этому было простое объяснение: человек на грани выживания не в состоянии думать ни о чем постороннем.

Но теперь, когда настали каникулы, Дороти не знала, куда девать свободное время, и даже миссис Криви, как ни старалась находить ей работу по дому, не могла занять ее на весь день. Хозяйка ясно давала понять, что в каникулы Дороти не кто иная, как дармоедка, и за едой сверлила ее таким взглядом что кусок в рот не лез. Так что Дороти старалась как можно больше времени проводить вне дома и, благодаря свалившемуся на нее богатству в виде зарплаты и двух фунтов от отца (итого шесть с половиной фунтов на девять недель), стала покупать в мясной лавке сэндвичи и есть на свежем воздухе. Миссис Криви хмурилась на это, поскольку хотела иметь Дороти под рукой, чтобы помыкать ей, но и радовалась, что экономит провизию за ее счет.

Дороти подолгу гуляла в одиночестве и исходила вдоль и поперек весь Саутбридж и еще более малолюдные соседние городки: Дорли, Уэмбридж и Уэст-холтон. Зима выдалась влажной и безветренной, и лабиринты серых улиц казались мрачнее самой невзрачной природы. Несколько раз Дороти выбиралась дешевыми рейсами в Айвер-хит и Бернем-бичис[268], пусть даже такие траты влекли за собой режим экономии. В буковых рощах, по-зимнему сырых, землю устилала листва, отливавшая медью в неподвижном, влажном воздухе, а погода держалась такой мягкой, что можно было сидеть на скамейке и читать в перчатках. В сочельник миссис Криви достала несколько веточек остролиста, оставшихся с прошлого года, сдула с них пыль и повесила на стену, но сказала, что устраивать рождественский ужин не собирается. Она пояснила, что не одобряет всей этой кутерьмы — только лавочникам набивать карманы; к тому же она терпеть не могла индейку и рождественский пудинг. Дороти вздохнула с облегчением; от одной мысли о рождественском ужине в унылой «столовке» (ей представилась миссис Криви в бумажной короне из пачки печений) ей делалось дурно. Свой «рождественский ужин» — крутое яйцо, два сэндвича с сыром и бутылку лимонада — она съела в роще под Бернемом, рядом с большим кривым буком, читая «Странных женщин»[269] Джорджа Гиссинга.

Когда было слишком сыро для прогулок, Дороти почти все время проводила в публичной библиотеке и скоро стала постоянной посетительницей, наравне с безработными, сидевшими со скучающим видом над журналами, и одним неприметным пожилым холостяком, жившим в «меблирашке» за два фунта в неделю, который часами читал книги о яхтах. В первые дни каникул Дороти казалось, у нее гора свалилась с плеч, но это чувство длилось недолго; когда не с кем перемолвиться словом, свобода не в радость. Наверно, нет в обитаемом мире другого такого угла, где бы человеку было так одиноко, как лондонские пригороды. В большом городе вечный шум и гам создают хотя бы иллюзию, что ты не один, а в сельской местности всем есть до тебя дело, даже чересчур. Но в городках вроде Саутбриджа, если у тебя нет ни семьи, ни своего дома, можно прожить полжизни и ни с кем не подружиться. В таких городках есть женщины, в основном интеллигентные и небогатые, которые годами почти ни с кем не общаются. Дороти незаметно для себя погрузилась в состояние непроходящей вялости и апатии, в котором, как ни пытайся, ни к чему не чувствуешь интереса. И в этом постылом унынии — разлагающем душу унынии, знакомом едва ли не каждому современному человеку — она впервые вполне осознала, что значит утратить веру.

Дороти пыталась отвлечься книгами, и неделю-другую это помогало, а потом почти все книги стали казаться ей скучными и непонятными; мозг просто отказывался переваривать информацию, которой не сможет ни с кем поделиться. В итоге она поняла, что не в состоянии осилить ничего, кроме детективов. Она гуляла по десять-пятнадцать миль в день, пытаясь таким образом вернуть интерес к жизни, но унылые пригородные дороги и сырые, топкие тропинки через рощи с голыми деревьями, облепленными мокрым мхом и большими губчатыми грибками, только нагоняли на нее тоску. Она нуждалась в человеческом внимании и не знала, где его найти. По вечерам, возвращаясь в школу, она видела теплые окна домов и слышала доносившийся оттуда смех и граммофонную музыку, и ее одолевала зависть. Эх, жить бы вот так — иметь свой дом, семью, друзей, для которых ты что-то значишь! Бывали дни, когда ей отчаянно хотелось заговорить с кем-нибудь на улице. И дни, когда она напускала на себя набожность в церкви, пытаясь свести знакомство с викарием Св. Георгия и его семьей, в надежде получить какую-нибудь приходскую работу; раз-другой она даже подумывала вступить в Христианский союз молодых женщин.

Но ближе к концу каникул Дороти повезло познакомиться в библиотеке с одной миниатюрной дамой, которую звали мисс Бивер, и оказалось, что она работает учительницей географии в «Коммерческом колледже Тута», еще одном частном учебном заведении Саутбриджа. «Коммерческий колледж Тута» был значительно больше и претенциозней «Рингвуд-хауза» — там насчитывалось около полутора сотен учащихся обоих полов и, что особенно придавало ему престиж, дюжина пансионеров, а его учебную программу нельзя было назвать откровенным очковтирательством. Этот колледж относился к числу тех, что нацелены на родителей, помешанных на «новейших требованиях бизнеса», и делал упор на Эффективности, то есть усердствовал в пошлой показухе и пренебрегал гуманитарными дисциплинами. К его отличительным особенностям относился «катехизис» под названием «Ритуал эффективности», который все учащиеся должны были знать наизусть, едва поступив в колледж. Текст ритуала включал в себя обмен вопросами и ответами наподобие следующего:

В. В чем секрет успеха?

О. Секрет успеха — в эффективности.

В. Что есть показатель эффективности?

О. Показатель эффективности есть успех.

И далее в том же духе. По словам очевидцев, картина всех учащихся, мальчиков и девочек, декламирующих «Ритуал эффективности» под руководством директора колледжа — ритуал этот проводился дважды в неделю, вместо молитв, — производила сильное впечатление.

Мисс Бивер была упитанной чопорной дамочкой с костистым лицом и красноватым носом, а семенящая походка дополняла ее сходство с цесаркой. За двадцать лет каторжного труда она заслужила доход в четыре фунта в неделю и привилегию «жить на воле», что освобождало ее от обязанности укладывать пансионеров спать. Жила она в меблирашке типа спальня-гостиная и время от времени приглашала в гости Дороти, когда у обеих выдавался свободный вечер. Как же Дороти ждала этих вечеров! Но случались они нечасто, поскольку домохозяйка мисс Бивер «не одобряла гостей», несмотря на то что весь их досуг состоял в решении кроссвордов и рассматривании фотографий мисс Бивер из поездки в Тироль; поездка эта, предпринятая в 1913 году, была кульминацией и отрадой всей ее жизни. И все же как много значило для Дороти сидеть и говорить с кем-то по душам, за чаем, заваренным покрепче, чем у миссис Криви! У мисс Бивер была спиртовка в лакированном дорожном чемоданчике (этот чемоданчик сопровождал ее в той незабвенной поездке в Тироль), на которой она заваривала чай, черный, точно деготь, и за день выпивала не меньше ведра. Она призналась Дороти, что всегда брала в школу термос и пила горячий чай на перемене и после обеда. Дороти начала понимать, что всем учительницам третьесортных школ уготована одна из двух дорог: по одной из них — в работный дом — отправилась, ведомая виски, мисс Стронг; по другой — к достойной смерти в доме престарелых — направлялась, ведомая крепким чаем, мисс Бивер.

По правде говоря, мисс Бивер была женщиной недалекой. Для Дороти она служила воплощением принципа memento mori, а точнее, memento senescere[270]. Казалось, душа ее ссыхалась год за годом, пока не уподобилась высохшему мылу в давно забытой мыльнице. И вот она уже довольствовалась жизнью в спальне-гостиной, под непрестанным гнетом домохозяйки, и эффективно трамбовала детские мозги «коммерческой географией». Но Дороти очень привязалась к мисс Бивер и ждала, как оазисов в пустыне, редких вечеров, что они проводили в ее комнатушке, решая кроссворды и попивая крепкий горячий чай.

Она была рада, когда началась весенняя четверть — до того ей надоело одиночество каникул. А кроме того, девочки стали вести себя заметно лучше — больше они не вынуждали ее прибегать к насилию. Она поняла, что с детьми легче сладить, если с самого начала быть с ними построже. В прошлую четверть девочки распустились потому, что она изначально относилась к ним по-человечески, а потом, когда ей пришлось прекратить интересные уроки, они взбунтовались. Но если твоя обязанность — учить их всякой чуши, не нужно относиться к ним как к людям. К ним нужно относиться как к животным — не убеждать, а принуждать. А главное, нужно давать им понять, что бунтовать — больнее, чем подчиняться. Может, такое обращение не слишком им полезно, но зато понятно и эффективно.

Дороти усвоила зловещее искусство школьного преподавания. Она научилась включать безразличие в ответ на нескончаемую скуку, экономя нервную энергию, научилась безжалостной бдительности и горделивой радости за грамотно выполненную галиматью. Незаметно для себя она как-то посуровела и заматерела. Взгляд ее утратил прежнее полудетское выражение, а лицо сделалось тоньше и нос словно вытянулся. В ней стала проглядывать типичная училка — не хватало только пенсне. Но она пока не поддавалась цинизму. Она все еще понимала, что эти дети — жертвы надувательства, и все еще стремилась, по возможности, сделать что-то для них. Пусть она их угнетала и вдалбливала им в головы чушь, но тому была причина — ей во что бы то ни стало нужно было сохранить работу.

В новой четверти класс почти не шумел. Миссис Криви, как ни хотелось ей показать свою власть, редко находила повод стучать в стену шваброй. Однажды за завтраком она смерила Дороти пристальным взглядом, словно пытаясь принять важное решение, а затем подвинула к ней блюдо с мармеладом.

— Хотите, мисс Миллборо, мармелад берите, — сказала она почти приветливо.

Впервые с тех пор, как пришла в «Рингвуд-хауз», Дороти отведала мармелада. И слегка зарделась.

«Значит, она сознает, — вспыхнуло у нее в уме, — что я старалась для нее на пределе сил».

С тех пор она ела мармелад каждое утро. Да и в других отношениях миссис Криви стала вести себя с ней — нет, не душевней (такое качество было ей чуждо), но без явной враждебности. Случалось, она даже изображала подобие улыбки; Дороти казалось, что лицо директрисы при этом СКРИПИТ. Примерно тогда же в ее речи стала мелькать новая четверть. То и дело Дороти от нее слышала, что «в новой четверти мы сделаем» или «в новой четверти я хочу, чтобы вы сделали» то-то и то-то, и начала понимать, что заслужила доверие миссис Криви, а вместе с ним — обращение более как с коллегой, нежели с рабыней. От этого в душе у нее затеплилась эфемерная, но весьма заманчивая надежда — вдруг миссис Криви поднимет ей зарплату! Это было очень маловероятно, и Дороти старалась не думать об этом, но у нее не очень получалось. Если бы она получала хоть на полкроны больше в неделю, как бы улучшилась ее жизнь!

Настал последний день, и Дороти подумала, что при удачном стечении обстоятельств миссис Криви заплатит ей завтра. Она отчаянно нуждалась в деньгах; мало того что уже несколько недель ей приходилось жить впроголодь, так и все чулки у нее были штопаны-перештопаны — без слез не взглянешь. Следующим утром она сделала всю положенную работу по хозяйству, а затем, вместо того чтобы выйти на улицу, стала ждать в «столовке», пока миссис Криви шурудила наверху шваброй и совком. Наконец директриса спустилась.

— А, вот вы где, мисс Миллборо! — сказала она с ехидцей. — Я словно бы чуяла, что вы не будете слишком рваться на улицу этим утром. Что ж, раз уж вы ЗДЕСЬ, полагаю, что могу рассчитаться с вами.

— Спасибо, — сказала Дороти.

— А потом, — сказала миссис Криви, — у меня к вам есть кое-что сказать.

У Дороти екнуло сердце. Не было ли это «кое-что» долгожданным повышением зарплаты? Это казалось весьма вероятным. Миссис Криви открыла ключом ящик комода, достала кожаный кошелек, потертый и пузатый, и облизнула большой палец.

— Двенадцать недель и пять дней, — сказала она. — Округлим до двенадцати недель. Не будем мелочиться с днями. Итого шесть фунтов.

Она отслюнявила пять замусоленных фунтовых банкнот и две по десять шиллингов; затем, осмотрев одну банкноту и, видимо, сочтя ее слишком новой, убрала назад в кошелек и выудила другую, порванную надвое. Подойдя к комоду, она достала прозрачную клейкую ленту и тщательно склеила две половинки, после чего отдала всю стопку Дороти.

— Ну, вот, мисс Миллборо, — сказала она. — А теперь будьте так добры, освободите дом БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ. Вы мне больше не понадобитесь.

— Не понадоблюсь…

У Дороти все похолодело. Кровь отлила от лица. И все же, несмотря на нахлынувший ужас и отчаяние, у нее оставалось сомнение в смысле услышанного. Она питала слабую надежду, что миссис Криви имела в виду, что ей следует освободить дом до вечера.

— Я вам больше не понадоблюсь? — повторила она дрожащим голосом.

— Нет. Я нанимаю новую учительницу со следующей четверти. Уж не думаете ли вы, что я буду содержать вас все каникулы задарма?

— Но вы ведь не хотите сказать, что увольняете меня — даете мне расчет?

— А как же? Что еще я, по-вашему, делаю?

— Но вы меня не уведомили! — сказала Дороти.

— Не уведомила! — сказала миссис Криви, тут же выходя из себя. — Вам-то что до этого — уведомила, не уведомила? У вас же нет письменного договора или как?

— Нет… Кажется, нет.

— Ну, так! Давайте, идите наверх и пакуйте вещички. Вам не следует задерживаться, потому что обеда у меня для вас нет.

Дороти поднялась в свою комнату и села на кровать. Ее била дрожь, и ей понадобилось несколько минут, чтобы собраться с мыслями и начать собирать вещи. У нее кружилась голова. Ее как обухом по голове ударили — так внезапно и без всякой причины, что ей с трудом верилось в это. Однако у миссис Криви имелась простая и понятная причина для такого поступка.

Неподалеку от «Рингвуд-хауза» стояла бедная, зачуханная школа под названием «Фронтоны», в которой насчитывалось всего семеро учащихся. Тамошняя учительница, бездарная старая карга, мисс Оллкок, успела за свою жизнь сменить тридцать восемь школ и была неспособна обучать и канарейку. Но мисс Оллкок обладала одним несомненным талантом — она прекрасно умела обмишуривать своих работодателей. В этих третьесортных и четверосортных частных школах постоянно велись подковерные игры. Родителям пудрили мозги и уводили учащихся из одной школы в другую. Как правило, за этим стояли учителя. Они тихой сапой обрабатывали родителей («Направьте ко мне вашего ребенка, и я его переведу на десять шиллингов в четверть дешевле») и, набрав приличное число, внезапно увольнялись и переводили детей в другую школу или «открывали» собственную. Мисс Оллкок сумела «завербовать» троих из семерых учащихся и обратилась к миссис Криви с деловым предложением. Она была готова отдать ей этих учениц на следующих условиях: пятнадцать процентов комиссионных с каждой из них и место Дороти.

Две ушлые мегеры торговались не одну неделю, прежде чем ударить по рукам, и миссис Криви в итоге уломала мисс Оллкок с пятнадцати процентов до двенадцати с половиной. А кроме того, она решила вытурить мисс Оллкок, едва почувствует, что трое новых учениц в ее власти. Мисс Оллкок, со своей стороны, намеревалась начать «вербовку» учениц миссис Криви, едва проникнет в ее школу.

Решив избавиться от Дороти, миссис Криви озаботилась в первую очередь тем, чтобы та ничего не заподозрила. Старая директриса, гордившаяся своим знанием человеческой натуры, не сомневалась, что иначе Дороти начнет «вербовать» ее учениц или, во всяком случае, палец о палец не ударит до конца четверти. Чтобы усыпить бдительности Дороти, миссис Криви не пожалела мармелада и не скупилась на улыбки и прочие знаки внимания. Любая учительница на месте Дороти, имеющая опыт в таких делах, начала бы присматривать себе новое место, как только миссис Криви предложила ей мармелад.

Уже через полчаса после того, как миссис Криви ее рассчитала, Дороти вышла за ворота с сумкой. Было четвертое апреля, яркий холодный день, небо — голубое, точно яйца завирушки; холодный ветер — по-весеннему задиристый — налетал на Дороти, бросая в лицо сухую, колючую пыль. Закрыв за собой калитку, она медленно пошла в сторону вокзала.

Багаж она оставила у миссис Криви и сказала, что сообщит потом, куда прислать, и миссис Криви тут же потребовала пять шиллингов за хлопоты. Так что у Дороти осталось пять фунтов пятнадцать шиллингов, и она могла рассчитывать продержаться три недели при должной экономии. Она очень смутно представляла, что будет делать, кроме того, что доберется до Лондона и найдет подходящее жилье. Когда первая паника улеглась, она решила, что все не так уж безнадежно. Первое время, несомненно, можно будет рассчитывать на помощь от отца, а в худшем случае (хотя мысль об этом ей претила) она сможет снова обратиться к кузену. И вообще, она наверняка устроится в какую-нибудь задрипанную школу. На ее стороне были молодость, правильное произношение и готовность вкалывать за гроши — таких работниц еще поискать. По всей вероятности, все у нее получится. Но для начала — в этом она не сомневалась — ее ожидало трудное время: суматоха, неопределенность и, может быть, голод.

Часть пятая

1

Однако все повернулось иначе. Не прошла Дороти и пяти ярдов от калитки, как навстречу ей показался доставщик телеграмм на велосипеде — он свистел и высматривал названия домов на воротах. Увидев слова «Рингвуд-хауз», он развернулся, поставил велосипед у бордюра и шагнул к Дороти.

— Тута живет мисс Милл-боро? — сказал он, махнув головой в сторону «Рингвуд-хауза».

— Да. Это я мисс Миллборо.

— Ну-кось, телеграмма вам, — сказал мальчик, снимая с ремня оранжевый конверт.

Дороти поставила сумку. Ее снова стала бить дрожь. И она не могла понять, от радости или от страха — в уме у нее почти одновременно вспыхнули две догадки.

«Это какие-то добрые вести! Отец серьезно болен!»

Она надорвала конверт и увидела телеграмму на двух страницах и стала читать, но смысл никак не укладывался у нее в голове.

«Радуйтесь зпт праведные зпт о господе восклицательный знак прекрасные новости восклицательный знак ваша репутация абсолютно восстановлена тчк миссис сэмприлл упала в яму зпт которую вырыла тчк иск о клевете тчк никто больше ей не верит тчк ваш отец хочет зпт чтобы вы немедленно вернулись тчк я сам еду в город и могу захватить вас тчк скоро буду тчк дождитесь меня тчк громким ударом в кимвалы восславьте его восклицательный знак море любви тчк».

На подпись можно было не смотреть — это мог быть только мистер Уорбертон. Дороти охватила такая слабость, что она едва держалась на ногах. Мальчик что-то спрашивал у нее, но она почти не слышала его.

— Ответ будет? — спрашивал он третий, если не четвертый раз.

— Не сегодня, спасибо, — сказала Дороти рассеянно.

Мальчик оседлал велосипед и покатил дальше, свистя громче прежнего, словно в обиду на Дороти, не давшую ему на чай. Но ей было не до него. Единственное, что она ясно поняла из телеграммы, это слова: «ваш отец хочет, чтобы вы немедленно вернулись». Это ее совершенно ошеломило. Она не помнила, сколько простояла на тротуаре, пока к ней не приблизилось такси с мистером Уорбертоном. Увидев Дороти, он велел таксисту остановиться, выпрыгнул и подбежал к ней, сияя.

— Привет! — воскликнул он, беря ее за обе руки и привлекая к себе псевдоотеческим жестом. — Ну, как дела? Но, боже правый, как вы похудели! Я все ваши ребрышки чувствую. Где эта ваша школа?

Дороти, в тисках его объятий, повернулась и кивнула в сторону темных окон «Рингвуд-хауза».

— Как! Тот дом? Божечки, ну и дыра! А что с вашим багажом?

— Он там. Я оставила деньги, чтобы мне его прислали. Думаю, все будет в порядке.

— О, ерунда! Зачем платить? Возьмем с собой. Положим на крышу такси.

— Нет-нет! Пусть пришлют. Я не смею туда вернуться. Миссис Криви ужасно рассердится.

— Миссис Криви? Что еще за миссис Криви?

— Директриса — во всяком случае, владелица школы.

— Что — дракон в юбке? Предоставьте это мне — я с ней разберусь. Как Персей с Горгоной, а? Вы будете Андромедой. Эй! — обратился он к таксисту.

Двое мужчин подошли к парадному входу, и мистер Уорбертон постучал. Дороти почему-то не верилось, что им удастся получить ее вещи у миссис Криви. Да что там — она бы не удивилась, увидев, как они вприпрыжку выбегают, подгоняемые миссис Криви с метлой. Однако через пару минут мужчины спокойно вышли, и таксист нес на плече ее чемодан. Мистер Уорбертон помог Дороти сесть в такси и вложил ей в руку полкроны[271].

— Ну и мегера! — сказал он с чувством, когда такси тронулось с места. — Как, черт возьми, вы терпели ее столько времени?

— Что это? — сказала Дороти, глядя на монету.

— Ваши полкроны, оставленные за пересылку багажа. Неслабый подвиг — вырвать их у этой старушки, а?

— Но я оставила пять шиллингов! — сказала Дороти.

— Что! Она сказала, вы оставили всего полкроны. Боже, ну и нахалка! Мы вернемся и получим еще полкроны. Чтобы знала!

Он постучал в окошко таксисту.

— Нет-нет! — сказала Дороти, беря его за предплечье. — Это совсем не важно. Давайте поскорей уедемте отсюда. Я бы не вынесла возвращаться туда — НИКОГДА!

Она не преувеличивала. Она была готова пожертвовать не только полкроной, но и всеми своими деньгами, лишь бы никогда больше не видеть «Рингвуд-хауза». Так что они продолжили свой путь, оставив миссис Криви с наваром. Жаль, что никто на этот раз не услышал ее смеха — этого редчайшего явления природы.

Мистер Уорбертон настоял на том, чтобы ехать на такси до самого Лондона, и всякий раз, как шум дорожного движения стихал, говорил без умолку, не давая Дороти вставить слово. Только когда они подъезжали к ближним окраинам, ей удалось добиться от него объяснения такой внезапной перемены в ее судьбе.

— Расскажите, — сказала она, — что все-таки случилось? Я не понимаю. Почему мне вдруг стало можно домой? Почему люди больше не верят миссис Сэмприлл? Уж, конечно, она не раскаялась?

— Раскаялась? Только не она! Но расплата за грехи все равно ее настигла. Такой поворот вы, набожные люди, приписали бы персту Провидения. Отпускай твой хлеб по водам и всякое такое. Она вляпалась в грязное дело — иск о клевете. В Найп-хилле уже пару недель только об этом и говорят. Я думал, вы увидите что-нибудь об этом в газетах.

— Я уже сто лет почти не смотрю на газеты. Кто подал иск о клевете? Конечно, не мой отец?

— Помилуйте, ну что вы! Священники не могут подавать такие иски. Банковский управляющий. Помните ее любимую историю о нем — как он содержал женщину на деньги банка и все такое?

— Да, припоминаю.

— Несколько месяцев назад она, по глупости, обмолвилась об этом в переписке. А ее добрый респондент — скорее всего, респондентка — возьми да и отнеси письмо банковскому управляющему. Он возбудил дело — миссис Сэмприлл присудили выплатить сто пятьдесят фунтов компенсации. Не думаю, что она заплатила хоть полпенни, но зато ее карьера сплетницы с треском провалилась. Можешь очернять людей годами, и все будут делать вид, что верят тебе, даже если яснее ясного, что ты лжешь. Но как только это докажут в открытом суде, твоя песенка спета. С миссис Сэмприлл покончено, по крайней мере в Найп-хилле. Она на днях уехала из города — практически скрылась в лунном свете. Полагаю, подалась теперь в Бери-Сент-Эдмундс[272].

— Но как все это связано с тем, что она наговорила о нас с вами?

— Никак — совершенно никак. Но какая разница? Суть в том, что ваша репутация восстановлена; и все кумушки, которые месяцами перемывали вам косточки, теперь говорят: «Бедная, бедная Дороти, как ЧУДОВИЩНО эта мегера обошлась с ней!»

— То есть они считают, раз миссис Сэмприлл лжет в чем-то одном, значит, и в другом тоже?

— Именно так они, вне всякого сомнения, и считают, даже если выразить не могут. В любом случае миссис Сэмприлл опозорилась, так что все, кого она злословила, стали мучениками. Даже моя репутация практически обелена на сегодня.

— И вы думаете, с этим и вправду покончено? Думаете, люди искренне считают, что это было совпадение — что я просто потеряла память, а не сбежала с кем-то?

— Ну, я бы не взялся этого утверждать. В таких полусельских городках в людях всегда присутствует какой-то налет подозрительности. Ну, знаете, не подозрительности чего-то конкретного; просто общей подозрительности. Вроде инстинктивной склонности ко всякой грязи. Не удивлюсь, если лет через десять кто-то будет точить лясы за стойкой «Пса и бутылки», что в вашем прошлом кроется некий секретик, только никто не вспомнит какой. Но ваши беды позади. На вашем месте я бы не стал ничего объяснять, пока бы меня не спросили. Официальная версия такова, что вас сразил грипп и вы уехали подлечиться. Я бы придерживался этого. Увидите, их это устроит. Официально у них против вас ничего.

Когда они приехали в Лондон, мистер Уорбертон повел Дороти в ресторан на Ковентри-стрит и заказал жареного цыпленка со спаржей и молодой цельной картошечкой, белой, точно жемчуг, до срока извлеченной из матери-земли, а также пирог с патокой и добрую бутылку подогретого бургундского; но, что доставило Дороти особое удовольствие (после водянистого еле теплого чая миссис Криви), так это черный кофе под конец. После ресторана они сели в другое такси, до Ливерпульского вокзала, и успели на поезд в 2.45. Рейс до Найп-хилла занимал четыре часа.

Мистер Уорбертон настоял на вагоне первого класса и решительно пресек попытку Дороти заплатить за себя; кроме того, он улучил момент и дал кондуктору щедрые чаевые, чтобы никого, кроме них, в купе не было. Погода держалась ясная и холодная, вполне типичная для весны, если смотреть из окна, или зимы, если быть на воздухе. Из окон купе густо-синее небо казалось теплым и располагающим, а безобразный ландшафт, по которому грохотал поезд, — хитросплетения чумазых домишек, беспорядочно раскинувшихся фабрик, илистых каналов и бесхозных стройплощадок, заросших черными от копоти сорняками, — приятно золотило солнце. Первые полчаса Дороти почти не разговаривала — ее переполняло тихое счастье. Она не думала ни о чем конкретном, а просто сидела, нежась в солнечном свете, на удобном мягком сиденье, и радовалась, что вырвалась из когтей миссис Криви. Но она понимала, что такое настроение не продлится долго. Чувство довольства, подобно хмелю от теплого вина, выпитого в ресторане, постепенно испарялось, уступая место мыслям болезненным и запутанным. Мистер Уорбертон смотрел на ее лицо более пристально, чем обычно, словно пытаясь постичь изменения, произошедшие с ней за последние восемь месяцев.

— Вы словно стали старше, — сказал он наконец.

— Так и есть, — сказала Дороти.

— Да; но вы выглядите… ну, совершенно повзрослевшей. Строже. Что-то изменилось у вас в лице. Вы выглядите так, словно — простите это сравнение, — словно из вас раз и навсегда изгнали девочку-скаута. Надеюсь, ее место не заняли семеро чертей?

Дороти ничего на это не сказала, и он добавил:

— Вообще, у вас, я так думаю, было чертовски трудное время?

— Ой, ужас, что было! Такой ужас, что и не скажешь. Знаете, иногда…

Она замялась. Она собиралась сказать, как ей приходилось побираться; как она спала на улице; как ее арестовали за попрошайничество и задержали на сутки в полицейском участке; как миссис Криви гнобила ее и морила голодом. Но неожиданно Дороти поняла, что это совсем не то, о чем ей хочется говорить. Все это, как она поняла, не так уж важно; эти досадные происшествия не сильно отличались от простуды или долгого ожидания поезда на узловой станции. Приятного мало, но не более того. С небывалой ясностью ей открылся смысл трюизма о том, что самые значительные вещи происходят у нас в голове, и она сказала:

— Все это не так уж важно. То есть, когда ты без денег и живешь впроголодь, даже на грани истощения, это никак тебя не меняет.

— Правда? Поверю вам на слово. Но проверять не стал бы.

— Ну, конечно, это ужас что такое, когда происходит с тобой; но это ничего на самом деле не меняет; важно то, что происходит у тебя внутри.

— В смысле? — сказал мистер Уорбертон.

— Ну… что-то меняется у тебя в уме. И тогда весь мир меняется, потому что ты видишь его иначе.

Она продолжала смотреть в окно. Поезд миновал восточные трущобы и, выбравшись на природу, набирал скорость; мимо проносились обсаженные ивняком ручьи и топкие низины с голыми кустами, на которых нежно зеленели почки. На лугу месячный теленок, точно из настольной игры «Ноев ковчег», неуклюже ковылял за коровой, а старик в палисаднике вскапывал медленными, ревматоидными движениями землю под грушей, опушенной цветами. Лопата блеснула на солнце, и старик скрылся вдали. На ум Дороти пришли гнетущие слова церковного гимна: «Кругом я вижу перемены и распад». Все теперь виделось ей иначе. Что-то случилось у нее в душе, и мир вдруг словно опустел, оскудел. Раньше в такой весенний день она бы, не задумываясь, радостно благодарила Бога за чистое голубое небо и первые цветы! Теперь же ей некого было благодарить за это, и она понимала, что ничто — ни цветок, ни камень, ни единая травинка — ничто в целом мире уже не будет прежним.

— Что-то меняется у тебя в уме, — повторила она и быстро добавила, словно стыдясь этого: — Я утратила веру.

— Что вы утратили? — сказал мистер Уорбертон, подумав, что ослышался.

— Мою веру. Да, представьте себе! Несколько месяцев назад у меня вдруг словно все в голове перевернулось. Все, во что я верила до тех пор — решительно все, — стало вдруг казаться бессмысленным, почти нелепым. Бог — как я его представляла — вечная жизнь, рай и ад — все это. Взяло и исчезло. И не потому, что я решила что-то для себя — это просто случилось. Примерно как в детстве, когда однажды, без всякой особой причины, ты вдруг понимаешь, что больше не веришь в фей. Я просто почувствовала, что не могу больше верить в это.

— Вы никогда по-настоящему в это не верили, — сказал мистер Уорбертон беспечно.

— Верила, еще как верила! Я знаю, вы всегда так думали про меня — что я притворялась, потому что духу не хватало признаться. Но ничего подобного. Я верила в это так же, как верю сейчас в то, что я — в поезде.

— Да не верили вы, девочка моя! Верить в такое в вашем-то возрасте? Вы для этого слишком умны. Просто вас воспитали в этих абсурдных верованиях, и вы по привычке считали, так сказать, что можно с этим жить. Вы себе выстроили жизненный паттерн — простите мне этот психологический жаргон, — годящийся только для верующих, и это, ясное дело, стало на вас давить. Фактически мне всегда было ясно, что с вами творится. Скажу даже, что, по всей вероятности, из-за этого вы и потеряли память.

— Как это? — сказала она, озадаченная его словами.

Он понял, что она его не понимает, и объяснил ей, что потеря памяти — это своеобразный способ, к которому прибегает разум, чтобы найти выход из безвыходной ситуации.

— Разум, — сказал он, — выкидывает странные фокусы, если загнать его в угол.

Дороти никогда не слышала ни о чем подобном и поначалу отказалась принять такое объяснение. Но, даже обдумав его и согласившись, что такое возможно, решила, что это, по сути, ничего не меняет.

— Не вижу, что это меняет, — сказала она наконец.

— Да ну? Я бы сказал, много чего.

— Но разве вы не понимаете, если у меня нет больше веры, какая разница, когда я ее утратила — только что или давным-давно? Важно лишь, что ее у меня нет и я должна начинать всю жизнь заново.

— Уж конечно, — сказал мистер Уорбертон, — это не следует понимать в том смысле, что вы ЖАЛЕЕТЕ об утрате веры, как вы это называете? Все равно что жалеть об утрате косоглазия. Имейте в виду, я говорю, так сказать, со своей колокольни — как человек, никогда не страдавший избытком веры. В детстве я еще верил во что-то, но это прошло вполне безболезненно, когда мне было девять. Мне бы и в голову не пришло ЖАЛЕТЬ о таком. Разве вы не делали, насколько я помню, жутких вещей, вроде того, чтобы вставать в пять утра, лишь бы успеть на Святое Причастие на пустой желудок? Еще скажите, что у вас ностальгия по этому поводу.

— Я больше в это не верю, если вы об этом. И понимаю, что в религии немало глупостей. Но мне от этого не легче. Суть в том, что все, во что я верила, исчезло и мне нечем это заменить.

— Но, боже правый! Зачем вам чем-то заменять это? Вы избавились от кучи суеверного хлама и должны радоваться. Уж конечно, вам не прибавляло счастья ходить и сокрушаться о геенне огненной?

— Но как же вы не понимаете — вы должны понимать, — как все меняется, когда вдруг весь мир опустел?

— Опустел? — воскликнул мистер Уорбертон. — Что вы хотите этим сказать? Как по мне, возмутительные слова для девушки ваших лет. Мир вовсе не пуст, а полон через край — в том-то и беда. Столько радостей кругом, а жизнь — глазом моргнуть не успеешь, как пролетит.

— Но как МОЖНО радоваться чему-то, когда пропал весь смысл?

— Помилуйте! При чем тут смысл? Когда я обедаю, я это делаю не во славу божию, а потому, что мне это нравится. Мир полон изумительных вещей — книг, картин, вин, путешествий, друзей — и не только. Я никогда не видел в этом — и не хотел видеть — никакого смысла. Почему не принимать жизнь такой, какая она есть?

— Но…

Она осеклась, поняв, что никакими словами не объяснит ему того, что чувствует. Он был просто не в состоянии понять ее проблему — понять, как разум, склонный к вере, должен ужасаться миру, вдруг лишившемуся смысла. Даже банальные бредни пантеистов он бы и то не сумел понять. Вероятно, мысль о том, что жизнь по большому счету бессмысленна (если он вообще задумывался об этом), пришлась бы ему по душе. Но при всем при том мистер Уорбертон был весьма проницательным человеком. Он понимал, в какой непростой ситуации оказалась Дороти, и высказал свои соображения на этот счет.

— Конечно, — сказал он, — я понимаю, что вам будет не по себе, когда вы вернетесь домой. Вы будете, так сказать, волчицей в овечьей шкуре. Приходские обязанности — материнские собрания, молитвы с умирающими и все такое — могут иногда нагонять тоску, само собой. Вы боитесь, что не справитесь, — в этом дело?

— Ой, нет. Я об этом не думала. Я продолжу делать это, как и раньше. Я к этому привычна. К тому же отцу нужна моя помощь. Курата он себе не может позволить, а работу кто-то должен делать.

— Тогда что вас тревожит? Вопрос двуличности? Боитесь, освященный хлеб застрянет в горле и все такое? Я бы не переживал. Каждая вторая дочь священника в Англии, наверно, чувствует то же самое. И, смею сказать, девять десятых самих священников.

— Отчасти дело в этом. Мне придется всегда притворяться — ох, вы и представить не можете, как именно! Но это не худшее. Это, может, и не так уж важно. Возможно, лучше быть двуличным — в этом смысле, — чем что-то еще.

— Почему вы говорите «в этом смысле»? Надеюсь, вы не думаете, что притворяться, что веришь, почти так же хорошо, как верить?

— Да… Наверно, это я и хочу сказать. Наверно, лучше — не так эгоистично — притворяться, что веришь, даже если не веришь, чем открыто говорить, что ты неверующий и тем самым отвращать других от веры.

— Дорогая моя Дороти, — сказал мистер Уорбертон, — ваш разум — простите за такой оборот — помрачен. Что там помрачен! Хуже — воспален. У вас этакая умственная гангрена от вашего христианского воспитания. Вы говорите мне, что избавились от этих вздорных верований, которыми вас пичкали с колыбели, и при этом смотрите на жизнь так, словно она бессмысленна без этих верований. По-вашему, это разумно?

— Я не знаю. Может, и неразумно. Но, наверно, это для меня естественно.

— Что вы, по-видимому, делаете, — продолжал мистер Уорбертон, — так это пытаетесь совместить худшее из двух миров. Вы придерживаетесь христианской парадигмы, но оставляете рай за скобками. И что-то мне подсказывает, подобных вам немало бродит среди руин Церкви Англии. Вы практически составляете секту, — добавил он задумчиво, — англиканских атеистов. И должен сказать, меня она не прельщает.

Они еще поговорили немного об этом, но без особой пользы. По правде говоря, мистер Уорбертон не видел смысла в рассуждениях о религиозной вере или сомнениях в оной — они нагоняли на него скуку. Подобные разговоры так и подмывали его на богохульство. Наконец он сменил тему, как бы признав свою неспособность понять Дороти.

— Вы говорите какую-то бессмыслицу, — сказал он. — Вами владеют очень депрессивные идеи, но вы потом перерастете их, поверьте. Христианство — не такая уж неизлечимая болезнь. Однако я хотел сказать вам кое-что совсем другое. Хочу, чтобы вы немного меня послушали. Вы возвращаетесь домой после восьмимесячного отсутствия, и вас — думаю, вы это понимаете, — ожидает весьма непростая ситуация. В вашей жизни и раньше хватало трудностей — по крайней мере, в моем понимании, — а теперь, когда вы уже не прежняя девочка-скаут, вам будет куда труднее. Так вот, считаете ли вы совершенно необходимым к этому возвращаться?

— Но я не вижу, что еще мне остается, если только не найти какую-то работу. Другого выхода у меня нет.

Мистер Уорбертон чуть склонил голову набок и посмотрел на Дороти со значением.

— На самом деле, — сказал он более серьезным тоном, чем обычно, — есть по крайней мере один выход, который я могу вам предложить.

— Хотите сказать, я могу и дальше работать школьной учительницей? Может, так мне и следует поступить. В любом случае к этому я когда-нибудь и вернусь.

— Нет. Я не думаю, что готов дать вам такой совет.

С этими словами мистер Уорбертон, всегда скрывавший свою лысину под щегольской широкополой серой шляпой, снял ее и аккуратно положил на пустое место рядом с собой. Его лысый череп, не считая пары золотистых прядок над ушами, напоминал жуткую розовую жемчужину. Дороти взглянула на него с легким удивлением.

— Я снимаю шляпу, — сказал он, — чтобы предстать перед вами в своем худшем виде. Сейчас вы поймете зачем. Так вот, позвольте предложить вам выход, отличный от возвращения к вашим девочкам-скаутам и «Союзу матерей» или заточения себя в какой-нибудь темнице под видом женской школы.

— Что вы имеете в виду? — сказала Дороти.

— Я имею в виду, согласны ли вы — только не отвечайте наспех; я предвижу очевидные возражения, но — согласны ли вы выйти за меня?

Дороти раскрыла рот от удивления. И даже слегка побледнела. Поспешно, почти бессознательно, она вжалась в спинку сиденья, как бы отстраняясь от собеседника. Но мистер Уорбертон не сделал попытки придвинуться к ней. Он сидел с самым невозмутимым видом.

— Вам, конечно, известно, что Долорес, — так звали бывшую любовницу мистера Уорбертона, — уже год, как оставила меня?

— Но я не могу, не могу! — воскликнула Дороти. — Вы же знаете! Я не… я не такая. Я думала, вы всегда знали. Я никогда не выйду замуж.

Мистер Уорбертон оставил ее слова без внимания.

— Я сознаю, — продолжал он с удивительным спокойствием, — что не совсем гожусь на роль молодого человека. Я несколько старше вас. Мы сегодня, похоже, оба выкладываем свои карты на стол, так что я посвящу вас в великую тайну и скажу, что мне сорок девять. Кроме того, у меня трое детей и плохая репутация. Такой брак ваш отец… в общем, не одобрит. А доход у меня всего семь сотен в год. Но все же, разве не стоит об этом подумать?

— Я не могу! — повторила Дороти. — Вы же знаете почему!

Она считала само собой разумеющимся, что он «знает почему», хотя никогда не объясняла ему (да и вообще никому), почему замужество для нее невозможно. А если бы она ему и объяснила, он бы, скорее всего, не понял. Он продолжал говорить, словно не слыша ее слов.

— Позвольте сделать вам предложение, — сказал он, — в виде сделки. Мне, конечно, не нужно вам говорить, что это нечто много большее. Меня не назовешь семейным человеком, и я не стал бы просить вашей руки, если бы вы для меня не значили чего-то особенного. Но позвольте сперва представить вам деловую сторону. Вам нужен дом и средства к существованию; мне нужна жена, чтобы держать меня в узде. Меня тошнит от этих отвратных женщин, на которых я разменивал жизнь — простите, что упоминаю их, — и очень хочется остепениться. Может, чуть поздновато, но лучше поздно, чем никогда. К тому же мне нужен кто-то, чтобы присматривать за детьми; ну, знаете, БАСТАРДАМИ. Я не думаю, что вы находите меня таким уж привлекательным, — добавил он, проводя рукой по лысине, — зато у меня легкий нрав. Это, кстати, свойственно людям аморальным. Вас, опять же, ожидают явные преимущества. К чему всю жизнь развозить церковные журналы и растирать кремом ноги противным старухам? Замужем вы будете счастливее, пусть даже у вашего мужа лысая голова и туманное прошлое. Ваша жизнь не по годам сурова и скучна, а ваше будущее не кажется таким уж радужным. Вы всерьез задумывались, что вас ждет в будущем без замужества?

— Я не знаю, — сказала она. — Может, и задумывалась.

Попытайся он обнять ее или как-то подластиться, она бы повторила свой отказ, но ничего такого он не сделал. Он посмотрел в окно и заговорил так вдумчиво и тихо, что Дороти с трудом разбирала его слова в шуме поезда; но постепенно голос его набрал силу и сделался небывало серьезным — Дороти даже не думала, что мистер Уорбертон может быть так серьезен.

— Задумайтесь, что вас ждет в будущем, — повторил он. — То же что и всякую женщину вашего класса без мужа и денег. Допустим, ваш отец проживет еще десять лет. К тому времени он успеет промотать все до последнего пенни. Страсть расточительства будет поддерживать в нем жизнь, пока есть деньги — едва ли дольше. Все это время он будет все больше впадать в маразм, делаться все более несносным, жить с ним будет все невозможней; он будет все больше тиранить вас, выделять все меньше денег и создавать вам все больше проблем с соседями и торговцами. А вы будете вести ту же рабскую, полную забот жизнь, что и раньше, с трудом сводя концы с концами, муштровать девочек-скаутов, читать романы в «Союзе матерей», драить подсвечники на алтаре, клянчить деньги на новый орган, вырезать ботфорты из оберточной бумаги для школьного театра и разруливать мелочные склоки и скандалы церковных кумушек. Год за годом, зимой и летом, вы будете катить велосипед от одного занюханного коттеджа к другому, раздавая мелочь из коробки для подаяний и твердя молитвы, в которые больше не верите. Будете просиживать нескончаемые церковные службы, борясь с тошнотой от их монотонности и бессмысленности. С каждым годом ваша жизнь будет все более унылой, а ничтожных забот вам будут подкидывать все больше, как и всякой одинокой женщине. И помните, вам не всегда будет двадцать восемь. Постепенно вы будете чахнуть, увядать, и однажды утром посмотрите в зеркало и увидите, что вы уже не девочка, а высохшая старая дева. Вы, конечно, воспротивитесь. Будете поддерживать себя в форме и цепляться за девичьи манеры, не замечая возраста. Знаете таких бодрых — даже чересчур — бобылок, которые говорят «молодцом», «шик-и-блеск» и «так держать» и гордятся, какие они хорошистки? И они такие хорошистки, что всем за них как-то неловко. Уж так они стараются блеснуть в теннисе и проявить себя в каждой любительской постановке, и с таким пылом муштруют девочек-скаутов и посещают прихожан, и в церковных кружках без них никуда, и они всегда, год за годом, считают себя молодыми и не понимают, что за спиной у них все смеются над ними, бедными, несчастными старыми девами. Вот что вас ждет, другому не бывать, как бы вы ни предвидели этого и ни пытались что-то поделать. Не рассчитывайте на другое будущее, если не выйдете замуж. Незамужние женщины увядают, как фикусы на подоконнике в задней комнате; и самое паршивое, что они этого даже не замечают.

Дороти молча сидела и слушала, завороженно и оторопело. Она даже не замечала, что мистер Уорбертон встал и оперся рукой о дверь для устойчивости. Она была словно загипнотизирована — не столько его голосом, сколько образами, что в ней пробуждали его слова. Он описал ее жизнь, какой она неизбежно станет, с такой кошмарной точностью, словно на самом деле перенес ее на десять лет вперед, в безотрадное будущее, и Дороти вдруг почувствовала себя не девушкой, полной сил и энергии, а безнадежной тридцативосьмилетней холостячкой. Мистер Уорбертон, не прекращая говорить, взял ее за руку, но она едва обратила на это внимание.

— Через десять лет, — продолжал он, — ваш отец умрет, не оставив вам ни пенни — одни только долги. Вам будет под сорок — ни денег, ни профессии, ни шанса выйти замуж; вы станете состарившейся дочерью священника, одной из десятка тысяч в Англии. А дальше что, по-вашему, вас ждет? Вам придется подыскать работу — из тех, куда берут дочерей священников. К примеру, детской воспитательницей или компаньонкой больной мегеры, которая будет отводить душу, шпыняя вас. Или снова пойдете учительницей — учить девочек английскому в какой-нибудь зачуханной школе, за семьдесят пять фунтов в год и комнату, и две недели в приморском пансионе каждый август. И все это время вы будете увядать, высыхать, становиться все более черствой, ворчливой и одинокой. Так что…

Со словами «так что» он поднял Дороти на ноги. Она поддалась. Его голос заворожил ее. Когда ей представилось это жуткое будущее, безысходность которого была ей совершенно очевидна, ее охватило такое отчаяние, что в уме у нее прозвучали слова: «Да, я выйду за вас».

Мистер Уорбертон очень бережно приобнял ее и чуть привлек к себе, а она и не думала сопротивляться. Словно в гипнозе, она не могла отвести взгляда от его глаз. Приобняв ее, он будто бы оберегал ее, отгораживал от серой, гнетущей нищеты и приглашал в мир приятных и желанных вещей — мир надежности и непринужденности, уютных домов и хорошей одежды, книг и друзей, и цветов, летних дней и далеких путешествий. Вот так, почти минуту и стояли лицом к лицу, едва не касаясь друг друга, толстый распутный холостяк и тощая растерянная девушка, пока поезд покачивал их, а мимо невидимо проносились облака и телеграфные столбы, и кустарники в цвету, и луга, зеленевшие пшеничными всходами.

Мистер Уорбертон сжал Дороти покрепче и привлек к себе. И тогда чары развеялись. Образы, лишавшие ее воли — образы нищеты и спасения от нищеты, — вдруг исчезли, оставив лишь оторопь от происходящего. Ее сжимал в объятиях мужчина — пузатый, пожилой мужчина! Ее охватила волна отвращения и ужаса, и все у нее внутри сжалось и похолодело. Его крепкое мужское тело клонило ее назад и вниз, его крупное розовое лицо, гладкое, но в ее глазах старое, склонялось над ее лицом. В нос ей ударил грубый мужской дух. Она отпрянула. Волосатые ляжки сатиров! Дороти стала отчаянно бороться, хотя мистер Уорбертон почти не пытался удерживать ее, и повалилась обратно, на сиденье, побелев и дрожа. Подняв на него взгляд, полный страха и отвращения, она его словно не узнавала.

Мистер Уорбертон продолжал стоять, глядя на Дороти с выражением сдержанного, почти ироничного разочарования. Казалось, он нимало не смущен. Когда спокойствие вернулось к Дороти, она поняла, что все его слова были рассчитаны лишь на то, чтобы сыграть на ее чувствах и склонить к замужеству; а главное, ему на самом деле было не так уж важно, согласится она или нет. По большому счету, он просто развлекался. Вряд ли он видел в этом для себя что-то большее, нежели очередную попытку соблазнить ее.

Мистер Уорбертон тоже сел на прежнее место, не преминув разгладить складки на брюках.

— Если хотите дернуть стоп-кран, — сказал он спокойно, — позвольте сперва убедиться, что у меня в кошельке найдется пять фунтов.

После этого он вернулся к своей обычной манере, насколько это было возможно после подобной сцены, и продолжил вести разговор без малейшей неловкости. Чувство стыда, если когда-то и было ему знакомо, давным-давно оставило его. Возможно, его убили бессчетные интрижки с женщинами.

Примерно час Дороти сидела как на иголках, но затем поезд достиг Ипсвича, где стоял четверть часа, и они с мистером Уорбертоном направились в буфет, выпить чаю. Последние двадцать миль пути они разговаривали вполне по-дружески. Мистер Уорбертон больше не возвращался к вопросу замужества, но на подходе к Найп-хиллу снова затронул, хотя и довольно поверхностно, вопрос будущего Дороти.

— Так вы действительно думаете, — сказал он, — возобновить приходскую работу? «Привычный круг забот и дел»[273]? Ревматизм миссис Пифер и мозоли миссис Льюин, и все прочее в том же духе? Не противна вам такая перспектива?

— Я не знаю… Иногда, пожалуй. Но думаю, свыкнусь, как возьмусь за дело. Я же привычная.

— И вас не пугают годы сознательного лицемерия? Этого не избежать, вы же понимаете. Не боитесь, что не утаите шила в мешке? Уверены, что не станете учить детишек в воскресной школе черной мессе и читать в «Союзе матерей» пятнадцатую главу Гиббона[274] вместо Джин Страттон Портер?

— Не думаю. Потому что, видите ли, я все равно считаю, что в такой работе — пусть даже я буду читать молитвы, в которые больше не верю, и учить детей тому, что не всегда считаю истинным, — я считаю, в этом есть своя польза.

— Польза? — сказал мистер Уорбертон с неудовольствием. — Вы как-то уж слишком превозносите это скучное слово — «польза». Гипертрофия чувства долга — вот в чем ваша беда. А мне вот кажется совершенно естественным не отказывать себе в маленьких радостях, пока еще силы есть.

— Это просто гедонизм, — возразила Дороти.

— Дитя мое, назовите мне хоть одну жизненную философию, лишенную гедонизма. Ваши вшивые христианские святые — величайшие гедонисты из всех. Они стремятся к вечному блаженству, тогда как мы, бедные грешники, не надеемся ни на что подобное за пределами этой жизни. В конечном счете все мы хотим как-то себя порадовать, просто некоторые делают это в извращенных формах. Вы, похоже, находите радость в том, чтобы массировать ноги миссис Пифер.

— Не совсем так, но… ой! Не знаю, как объяснить!

Ей хотелось сказать, что пусть она утратила веру, но ее духовный облик остался прежним — изменить его она не могла, да и не хотела; что ее космос, пусть он теперь казался ей пустым и бессмысленным, все равно в каком-то отношении, оставался христианским космосом; что христианский образ жизни все равно оставался наиболее естественным для нее. Но Дороти не знала, как это выразить в словах, к тому же ей казалось, если она попробует это сделать, мистер Уорбертон станет над ней смеяться. Поэтому она просто сказала:

— Почему-то я чувствую, что мне лучше будет продолжать вести прежнюю жизнь.

— СОВЕРШЕННО прежнюю? Со всеми прибамбасами? С девочками-скаутами, «Союзом матерей», «Обручем надежды» и «Спутником супружества», с посещением прихожан и воскресной школой, со Святым Причастием дважды в неделю и непременным славословием по григорианскому канону? Вы вполне уверены, что у вас хватит терпения?

Дороти против воли улыбнулась:

— Без григорианского канона. Отец его не одобряет.

— И вы хотите сказать, что, не считая ваших сокровенных мыслей, ваша жизнь будет точно такой же, как до того, как вы утратили веру? И вы ничего не измените в ваших привычках?

Дороти задумалась. Да, она изменит кое-что в своих привычках; но этого по большей части никто не заметит. Ей на ум пришла булавка, которой она колола себя; больше она делать этого не будет. Но говорить об этом мистеру Уорбертону она не решилась, поскольку всегда от всех это скрывала.

— Ну, — сказала она наконец, — пожалуй, на Святом Причастии я буду преклонять колени справа, а не слева от мисс Мэйфилл.

2

Прошла неделя.

Дороти возвращалась на велосипеде домой. Был вечер, ясный и холодный, и солнце в чистом небе клонилось к далекому горизонту в зеленоватой дымке. Поднявшись на холм, Дороти въехала в знакомые ворота и отметила, что вяз опушился темно-красными цветами, похожими на гноящиеся раны.

Неделя выдалась загруженной — пришлось посетить всех прихожанок и навести посильный порядок в церкви, — и Дороти порядком устала. Пока ее не было, все пришло в страшный упадок. Она даже не думала, что церковь может так зарасти — ей пришлось вооружиться щетками, метлой и совком и потратить большую часть дня, чтобы все отдраить, а за органом она обнаружила залежи «мышиных дел», при виде которых ее чуть не стошнило. (Мыши не могли не гадить там, поскольку органист, Джорджи Фрю, вечно приносил с собой пачки дешевых печений и грыз их во время службы.) Все церковные кружки были в небрежении, так что «Обруч надежды» и «Спутник супружества» приказали долго жить, посещаемость воскресной школы сократилась вдвое, а в «Союзе матерей» разгоралась междоусобица из-за бестактного замечания мисс Фут. Колокольня, казалось, не сегодня завтра рухнет. Приходской журнал доставляли с перебоями, и плату за него не брали. Во всех церковных фондах творился кавардак, всплыли девятнадцать неучтенных шиллингов, а приходские книги ничего не проясняли — и так кругом, ad infinitum[275]. Ректор все пустил на самотек.

Едва вернувшись домой, Дороти с головой окунулась в работу, и все вернулось на круги своя с поразительной быстротой. Казалось, Дороти отсутствовала не больше суток. Теперь, когда скандал улегся, ее возвращение в Найп-хилл почти никого не удивило. Отдельные прихожанки, которых она посещала, особенно миссис Пифер, были искренне рады ее возвращению, а Виктор Стоун поначалу слегка стыдился, что в свое время поверил клевете миссис Сэмприлл; но вскоре забыл об этом и стал хвастаться перед Дороти своим недавним триумфом в «Чарч таймс». И, разумеется, дамы из «кофейной бригады» останавливали Дороти на улице со словами: «Дорогая моя, как я рада снова тебя видеть! Тебя так долго не было! И знаешь, дорогая, мы все считали таким позором, что эта ужасная женщина распускала эти слухи о тебе. Но я надеюсь, ты понимаешь, дорогая, кто бы что ни думал, я-то ни слову не верила», и т. д. и т. п. Но никто не задавал ей неудобных вопросов, которых она боялась; все довольствовались общими словами, что она преподавала в школе под Лондоном — в какой именно школе, никто не спрашивал. Дороти поняла, что ей не придется никому признаваться, что она спала на Трафальгарской площади и была арестована за попрошайничество. Дело в том, что люди, живущие в маленьких городках, имеют крайне смутное представление обо всем, что творится во внешнем мире. Все, что находится дальше чем за десять миль от их порога, это terra incognita[276], населенная, вне всякого сомнения, драконами и каннибалами, о которых они предпочитают не думать.

Даже отец приветствовал Дороти так, будто она уезжала на выходные. Она застала его у себя в кабинете — ректор задумчиво курил трубку, стоя перед напольными часами; стекло, разбитое четыре месяца назад домработницей, он не спешил заменять. Когда Дороти вошла в кабинет, ректор вынул трубку изо рта и убрал в карман рассеянным, стариковским жестом. Дороти подумала, что он сильно постарел.

— Ну вот наконец ты и вернулась, — сказал он. — Хорошо доехала?

Дороти обняла его за шею и коснулась губами седоватой щеки. Когда она отстранилась, он похлопал ее по плечу чуть бережней, чем обычно.

— С чего это тебе взбрело в голову вот так взять и сбежать? — сказал он.

— Я же тебе говорила, отец, что потеряла память.

— Хм, — сказал ректор; и Дороти поняла, что он ей не верит и никогда не поверит, так что, когда он будет не в духе, он еще не раз припомнит ей это. — Что ж, как отнесешь наверх сумку, принеси свою машинку, хорошо? Хочу, чтобы ты отпечатала мне проповедь.

В городке за прошедшие месяцы мало что изменилось. Расширилась «Старая чайная лавочка», еще больше испортив Главную улицу. Миссис Пифер уже не так страдала от ревматизма (ей, несомненно, помог чай из ангелики), но мистер Пифер «походил к дохторам», и они опасались, что у него камни в почках. Мистер Блайфил-Гордон получил место в парламенте и сидел теперь покорным болванчиком на задней скамье консервативной партии. Старый мистер Томбс умер сразу после Рождества, и семерых его кошек забрала мисс Фут, прилагавшая теперь героические усилия, чтобы пристроить их кому-нибудь. Ева Туисс, племянница мистера Туисса, торговца скобяными изделиями, родила незаконного ребенка, но тот умер. Проггетт вскопал и засеял огород ректора, и уже показались кормовые бобы и ранний горошек. Долги за провизию снова росли, и одному Каргиллу ректор уже задолжал шесть фунтов. Виктор Стоун сцепился с профессором Колтоном в «Чарч таймс» по поводу священной инквизиции и посрамил его. Эллен всю зиму страдала от экземы. Уальф Блайфил-Гордон пристроил два своих стихотворения в «Лондон меркюри».

Дороти вошла в теплицу. Ей предстояла большая работа — делать костюмы для школьной постановки ко Дню св. Георгия[277], в пользу органного фонда. За прошедшие восемь месяцев на орган не собрали ни пенни — ректор, по всей вероятности, выбрасывал письма органных подписчиков, не читая, поскольку их тон становился все более язвительным. Дороти поломала голову, где бы еще раздобыть денег, и решилась в итоге на серию исторических постановок, которая откроется «Юлием Цезарем» и завершится «Герцогом Веллингтоном». Она подумала, что за каждую из них можно будет выручить два фунта (а то и все три!), при должной удаче и хорошей погоде.

Дороти осмотрела теплицу. За прошедшую неделю она только мельком заглядывала сюда, и было похоже, что без нее никто ничего здесь не трогал. Ее вещи лежали там, где она их оставила, и все покрывал толстый слой пыли. Швейная машинка стояла на столе, среди знакомого вороха из обрезков ткани и оберточной бумаги, катушек и банок с краской, и даже в иголку, успевшую заржаветь, была вдета нитка. И там же — о да! — лежали ботфорты, которые Дороти мастерила в ту роковую ночь. Она взяла один из них и осмотрела. У нее екнуло сердце. Да, что ни говори, ботфорты удались! Жаль, не пригодились! Но пригодятся для новых постановок. Хотя бы для «Карла Второго» — или нет, лучше обойтись без него; пусть вместо «Карла Второго» будет «Оливер Кромвель» — ему не придется делать парик.

Дороти зажгла примус, нашла ножницы и два листа оберточной бумаги и принялась за дело. Ей предстояло смастерить уйму костюмов. Для начала она решила разделаться с нагрудником Юлия Цезаря. С доспехами всегда была самая морока! Как выглядело облачение римского солдата? Собравшись с мыслями, Дороти вспомнила статую какого-то богоподобного императора с кудрявой бородой, стоявшую в Римском зале Британского музея. Можно будет сделать этакий грубоватый нагрудник из оберточной бумаги, наклеить поперек узкие полоски бумаги, изображающие латы, и посеребрить их. Шлем можно будет не делать — и то слава богу! Юлий Цезарь всегда носил лавровый венок — наверняка скрывал лысину, как мистер Уорбертон. Но как быть с поножами? Носили их при Юлии Цезаре? А обувь? Калиги — это ботинки или сандалии?

Вскоре Дороти остановилась и отложила ножницы. На ум ей снова пришла беспокойная мысль, то и дело преследовавшая ее всю неделю этаким неугомонным призраком. Мысль о том, что наговорил ей в поезде мистер Уорбертон — о жизни, какая ее ожидает без мужа и денег.

Она ничуть не сомневалась в его правоте относительно внешних обстоятельств ее будущего. Они виделись ей как на ладони. Лет десять она промается куратом без жалованья, а дальше вернется в школу. Не обязательно в такую, как у миссис Криви — несомненно, можно будет подыскать что-то получше, — но, так или иначе, в какую-нибудь более-менее обшарпанную, более-менее отдающую тюремным духом; а там, как знать, возможно, ей придется взвалить на себя еще более безрадостную, более постылую ношу. Как бы удачно ни сложились обстоятельства, ей следовало быть готовой к судьбе, грозившей всем одиноким и безденежным англичанкам. «Старым девам старой Англии», как кто-то о них сказал. Дороти было двадцать восемь — самый возраст, чтобы пополнить их ряды.

Но не это пугало ее, вовсе не это! Вот чего невозможно было втолковать всяким мистерам Уорбертонам, говори с ними хоть тысячу лет: внешние обстоятельства, такие, как бедность и труд на износ, и даже одиночество, не так уж сами по себе важны. Важно то, что творится в твоем сердце. Всего лишь миг — зловещий миг, — пока она слушала в поезде мистера Уорбертона, бедность внушала ей страх. Но затем она поняла, что бедность — это не то, чего стоит бояться. Вовсе не бедность заставила ее посуроветь и увидеть мир другими глазами.

Нет, это было нечто несравненно более существенное — мертвящая пустота, что открылась ей в глубине вещей. Дороти подумала о том, как год назад она сидела на том же месте, держа в руках те же ножницы, занимаясь в точности тем же, чем и сейчас; и тем не менее тогда она была совершенно другим человеком. Куда же делась та благодушная, дурашливая девушка, исступленно молившаяся в душистых летних полях и коловшая себе руку в наказание за кощунственные мысли? И куда девается всякий человек прошлогодней давности? Однако Дороти, несмотря ни на что — в том-то вся и беда, — оставалась СОБОЙ. Убеждения меняются, мысли меняются, но в глубине души человек остается все тем же. Вера уходит, но потребность в ней остается прежней.

Ведь если у тебя есть вера, что тебе до всего остального? Как что-то может выбить тебя из колеи, если в мире есть высший, доступный твоему пониманию смысл, которому можно служить? Вся твоя жизнь тогда озарена чувством цельности. Твое сердце не знает ни усталости, ни сомнений, ни ощущения бесплодности, ни декадентской тоски, точащей душу. Каждое твое действие значимо, каждый миг одухотворен, пока вера вплетает их в гобелен нескончаемой радости.

Дороти погрузилась в размышления о том, что есть жизнь. Ты возникаешь из материнской утробы, живешь шестьдесят-семьдесят лет, а потом умираешь и сгниваешь. И всякой жизненной реалии, не искупаемой высшим смыслом, присуща серость, безотрадность, которую не выразишь словами, но чувствуешь, как она гложет тебе сердце. Жизнь, которая кончается в могиле, ужасна и чудовищна. Не стоит и пытаться с этим спорить. Подумай о жизни без прикрас, подумай о жизненных реалиях; а затем — о том, что во всем этом нет никакого смысла, никакой цели, никакого исхода, кроме могилы. Кто может принять эту мысль без содрогания — разве только глупцы и подлецы или баловни судьбы?

Дороти поерзала на стуле. Как бы там ни было, во всем этом должен быть какой-то смысл, какая-то цель! Мир не может быть игрой случая. Все в конечном счете должно иметь свою причину, а стало быть, и цель. Раз ты существуешь, тебя должен был создать Бог, а раз Он создал тебя сознательным существом, значит, и Он обладает сознанием. Меньшее не порождает большее. Он создал тебя, и Он же тебя убьет, преследуя Свою цель. Пусть цель эта и неисповедима. Такова природа вещей, что этой цели тебе никогда не постичь, а даже если тебе это и удастся, ты вряд ли останешься доволен. Что, если вся твоя жизнь и смерть — это лишь единая нота в вечной симфонии, исполняемой для Его досуга. Но что, если тебе не нравится мотив? Дороти вспомнила того жуткого расстригу с Трафальгарской площади. Он действительно говорил все эти богохульства или ей это приснилось? «Посему с демонами и архидемонами, и со всей адской братией». Но ведь это просто глупо. Даже твое неприятие мотива — это тоже часть мотива.

Разум ее бился над задачей, понимая, что она не имеет решения. Дороти ясно видела, что ничто не заменит ей веру — ни языческое приятие жизни, как чего-то самодостаточного, ни бодрые трюизмы пантеистов, ни псевдорелигия «прогресса», манящая обещанием блестящих утопий с муравейниками из стали и бетона. Всё либо ничего. Либо земная жизнь — это подготовка к чему-то более великому и вечному, либо она бессмысленна, темна и страшна.

Дороти вздрогнула. Клей зашипел на примусе. Дороти забыла добавить воды в котелок, и клей стал подгорать. Сняв котелок, она поспешила к раковине, налила воду и поставила его назад, на примус. Она подумала, что просто должна доделать этот нагрудник до ужина! После «Юлия Цезаря» надо будет ставить «Вильгельма Завоевателя». Новые доспехи! А сейчас надо пойти на кухню и напомнить Эллен сварить картошки на ужин, к говяжьему фаршу; а еще надо написать «памятку» на завтра. Дороти сделала две половины нагрудника, вырезала отверстия для рук и головы и опять остановилась.

О чем она там думала? О том, что, если со смертью все кончается, тогда ни в чем нет ни смысла, ни надежды. И что тогда?

Пока она ходила за водой и наполняла котелок, настроение ее переменилось. Ей вдруг подумалось, что она слишком все преувеличивает и неоправданно жалеет себя. Устроила бурю в стакане воды! Как будто она такая одна на свете! Да в мире таких тьма-тьмущая — тысячи, миллионы людей, утративших веру, но не потребность в ней. «Каждая вторая дочь священника в Англии», как заметил мистер Уорбертон. Вероятно, так и есть. И не только дочери священников; самые разные люди — больные, одинокие и обездоленные, запутавшиеся и несчастные — всем им так нужна вера, но они ее не имеют. Может, и монашки в монастырях, напевающие «Аве Мария» за мытьем полов, не верят.

И что за низкая трусость — жалеть о предрассудке, от которого избавилась, о том, что больше не веришь в вопиющую ложь!

И все же!..

Дороти отложила ножницы. Почти через силу, словно бы ее возвращение домой, не вернувшее ей веру, вернуло ей набожность, она встала на колени. Спрятав лицо в ладони, она стала молиться:

— Господи, я верю, помоги же моему неверию. Господи, я верю, верю; помоги же моему неверию.

Бесполезно, абсолютно бесполезно. Произнося эти слова, она сознавала их тщетность и стыдилась себя. Она подняла голову. И в этот миг ее ноздри наполнил теплый едкий запах, забытый за прошедшие восемь месяцев, но такой знакомый — запах клея. Вода в котелке шумно кипела. Дороти вскочила и нащупала кисть для клея. Клей размякал — будет готов через пять минут.

Напольные часы в отцовском кабинете пробили шесть. Дороти вздрогнула. Она поняла, что бездарно угробила двадцать минут, и совесть так уколола ее, что все вопросы, не дававшие ей покоя, вылетели у нее из головы.

«И чем я только занималась все это время?» — подумала она.

И, поняв, что сама не знает, отчитала себя. Ну-ка, Дороти! Не хандри, пожалуйста! Ты должна сделать этот нагрудник до ужина. Она уселась, взяла в рот булавки и принялась скалывать две половины вместе, намереваясь успеть до того, как размякнет клей.

Ответом на ее молитвы стал запах клея. Хотя она не сразу это поняла. Не сразу смогла осознать, что решит свою задачу не раньше, чем признает, что нет никакого решения; что, если у тебя кипит работа, конечная цель не так уж важна; что вера и безверие — почти одно и то же, если ты занят привычным делом, нужным и достойным. Дороти еще не могла выразить это в словах — только прожить. Возможно, когда-нибудь она найдет нужные слова, и это принесет ей утешение.

До полной готовности клея оставалась еще пара минут. Дороти закончила скалывать нагрудник и тут же стала мысленно прикидывать бесчисленные костюмы для новых постановок. После Вильгельма Завоевателя (была ли кольчуга в его времена?) будут Робин Гуд (ярко-зеленое сукно и лук со стрелой), и Томас Бекет (риза с капюшоном), и королева Елизавета (платье с рюшами), и герцог Веллингтон в треуголке. Затем Дороти подумала, что полседьмого нужно будет заглянуть на кухню насчет картошки. А еще написать «памятку» на завтра. Завтра среда — не забыть бы поставить будильник на полшестого. Взяв клочок бумаги, она стала писать «памятку»:

7 ч. С. П.

Мсс Дж. дите след. месяц навестить.

ЗАВТРАК. Бекон.

Она задумалась, что бы еще добавить. Миссис Дж. была миссис Джоуэтт, женой кузнеца; она обычно приходила в церковь крестить новорожденных, но только если хорошенько ее умаслить. Дороти подумала, что нужно будет отнести старой миссис Фрю болеутоляющее, а потом, пожалуй, она поговорит с Джорджи, чтобы он перестал грызть печенья в церкви. Она добавила миссис Фрю. И подумала про завтрашний обед, в смысле, ланч.

«Мы просто должны заплатить Каргиллу хоть что-нибудь!»

Кроме того, завтра намечался чайный день в «Союзе матерей», а они дочитали — мисс Фут им читала — роман. Теперь предстояло решить, что читать дальше. Судя по всему, все романы Джин Страттон Портер — любимой их писательницы — они уже перечитали. Может, взять Уорика Дипинга[278]? Или он слишком высоколоб? И наконец, Дороти подумала, что нужно будет попросить Проггетта посадить немного цветной капусты.

Клей был готов. Дороти взяла два листа оберточной бумаги, нарезала их узкими полосками и не без труда — не так-то просто было держать выпуклую форму — обклеила нагрудник по горизонтали, спереди и сзади. Нагрудник постепенно застывал у нее в руках. Обклеив его со всех сторон, она отставила его и осмотрела. Вышло вовсе не дурно! Еще один слой бумаги — и будет почти как настоящий.

«Мы должны добиться успеха! — подумала Дороти. — Как жаль, что нельзя взять у кого-нибудь лошадь и изобразить Боудикку на колеснице! Мы бы выручили все пять фунтов, будь у нас приличная колесница с косами на колесах. А как насчет Хенгиста и Хорсы[279]? Подвязки крест-накрест и шлемы с крылышками».

Дороти нарезала полосками еще два листа и стала обклеивать нагрудник последним слоем. Проблема веры и неверия уже нисколько ее не волновала. Опускались сумерки, но она была слишком занята, чтобы зажечь лампу, — с самозабвенным усердием она продолжала клеить полоски бумаги, морща нос от едкого запаха.

Джордж Оруэлл

1903–1950

Джордж Оруэлл (настоящее имя — Эрик Артур Блэр) — британский писатель, журналист и публицист. Родился 25 июня 1903 года в Индии, в маленьком городе Мотихари на границе с Непалом. Его семья принадлежала к среднему классу. Отец Ричард Блэр был чиновником в департаменте британской колониальной администрации Индии по контролю над производством и хранением опиума. Мать — Ида Мейбл Лимузин — из англо-французской семьи, глава которой занимался торговлей тиковым деревом и строительством кораблей. В семье Блэр родилось трое детей — Марджори Фрэнсис, Эрик Артур и Эврил.

Семья Блэр в 1916 году. Эрик, Ида, мать писателя, Марджори и Ричард Блэр, отец писателя

Оруэлл в пять лет начал писать стихи. Писатель и критик Дэвид Тейлор напишет: «Его стихи были порой просто незначительны, но зато они всегда были важным оружием в его литературном арсенале». Первое напечатанное стихотворение относится к 1914 году, когда Эрику Блэру было одиннадцать. Пропитанное патриотическим настроем, оно было посвящено Первой мировой войне.

Эрик Блэр в возрасте 18 лет. 1921 год

В восемь лет Эрика устроили в частную школу св. Киприана в Истборне, графство Сассекс, где он проучился до 1916 года. После он получил стипендию и поступил в Итонский колледж, открывающий своим ученикам путь в Оксфорд и Кембридж. Итонскую школу Блэр окончил в 1921 году. В период обучения у него сформировался круг литературных пристрастий — творчество Свифта, Лоренса Стерна, Джека Лондона.

Эрик Блэр в коледже Итона (во втором ряду плечом к перилам). 1918–1919 годы

Блэр не стал поступать в Оксфорд, а вернулся в 1922 году в Британскую Индию, в Бирму, и поступил на службу в имперскую полицию. Очень быстро пришло разочарование в сложившихся идеалах, системе и в соотечественниках, жестокий произвол которых по отношению к коренному населению приводил Эрика Блэра в возмущение. Прослужив 5 лет, будущий писатель в период отпуска в Лондоне подаст прошение об отставке. Прожив в Лондоне около года, Блэр отправился в Париж, где начал свою писательскую и журналистскую деятельность. Его первым опытом стали небольшие статьи и заметки в журналах и газетах. После Парижа он вернулся в Лондон. За несколько лет в двух европейских столицах Эрик Блэр работал посудомойщиком, продавцом книжного магазина, репетитором, учителем в маленьких школах. В Лондоне он даже бродяжничал, отправлялся на ежегодный сбор хмеля и намеренно попадал в тюрьму — писатель хотел изучить «дно» общества и отразить полученный опыт в книгах и статьях, обличающих несостоятельность социального устройства. Его впечатления от подобной европейской жизни и кардинальные взгляды легли в основу повести «Фунты лиха в Париже и Лондоне». Это была одна из его первых попыток напечататься с чем-то более серьезным, чем статьи в периодических изданиях. Книга была принята в печать только с третьего раза. В 1933 году после нескольких правок и изменения названия (первый вариант — «Дневник посудомойщика») рукопись взялся опубликовать английский издатель Виктор Голланц, с ним писатель сотрудничал на протяжении многих лет. Издавая эту повесть, Эрик Блэр в первый раз использовал псевдоним Джордж Оруэлл. Фамилию он взял от названия реки на востоке Великобритании, а имя — от желания называться грубее и проще.

Фотография будущего писателя в паспорте во время его службы в Бирме

Воспоминания и впечатления о колониальной Индии легли в основу романа «Дни в Бирме» — второго большого труда, изданного в 1934 году. Книга пропитана настроениями автора, его непониманием и неприятием колониального устройства: для чего цивилизованной Англии необходимо контролировать чужую страну, используя жестокие методы, зачем унижать коренное население и знать, как его представители ненавидят своих «хозяев». В романе появилась характерная для Оруэлла мысль: свобода человека не зависит от его социального положения. Поскольку британские издатели не хотели печатать антиколониальную книгу, отражавшую жестокость английских колонистов и ненависть к ним местного населения, Оруэллу удалось договориться об издании романа в Соединенных Штатах Америки. В Англии роман вышел годом позже.

Суперобложка первого американского издания книги «Фунты лиха в Париже и Лондоне», 1933 год

В 1935 году вышел еще один роман — «Дочь священника», отражающий жизнь низших классов Англии. Но, кроме этого, Оруэлл в книге выразил свои понимания религиозной веры человека, ее кризис в переломный момент жизни.

Следующей его книгой стал роман с оригинальным названием «Да здравствует фикус!», выпущенный в 1936 году. Это была третья серьезная книга Оруэлла, которую выпустило издательство Виктора Голланца. Главный герой — известный по русской литературе классический образ «маленького» человека, пытающийся бороться с миром, где правят деньги. Роман в некоторой степени автобиографичен, и образы героев собраны с близких и знакомых автора — с отца, друга, жены (в 1936 году писатель женится на Эйлин О’Шонесси). Роман получился предположением, что было бы с Оруэллом, если бы его первая книга не была издана, а он сам перестал бы писать. В этой книге автор связывает фикус с беспокоящей его темой революции. «Никакой революции не будет, пока в окошках торчат эти фикусы!» — кричит один из героев. Фикус — как символ «жалкого благополучия, всех претензий к жизни большинства», этот цветок стал смыслом жизни таких «маленьких» людей, как главный герой.

Оруэлла волновали многие глобальные темы. Среди них были политика и устройство общества. Нередко его политические взгляды менялись, а вера в существующие устройства разных стран сменялась разочарованием. В 30-е годы социальные симпатии Оруэлла, стремление к отсутствию классового и расового неравенства привели его в ряды испанской армии.

Оруэл третий слева в заднем ряду. Мандалай, 1923 год

В начале 30-х годов в Испании путем муниципальных выборов была свергнута монархия и установлена Вторая Испанская Республика, которая быстро раскололась из-за существовавших противоречий. Политика действующего правительства была недостаточно твердой и последовательной, что приводило к острым политическим кризисам и способствовало объединению правых сил, включающих в себя военных, монархистов, недовольных социалистическим правлением и фашистов. С целью установить военно-националистскую диктатуру правые партии 16 июля 1936 года устроили мятеж против правительства, что стало началом почти трехлетней гражданской войны в Испании.

Джордж Оруэлл, Саутволд-Бич, 1934 год

Туда и отправился Джордж Оруэлл в качестве корреспондента BBC. Следуя своим убеждениям и веря, что социализм может быть реальностью, писатель прошел начальную военную подготовку и отправился на испанский фронт в рядах республиканцев. В Испанию, разделяя его взгляды, поехала и жена Оруэлла Эйлин, состоявшая в британской Независимой рабочей партии, координировавшей в Испании прибытие на фронт добровольцев из Англии. Но скоро Оруэллу пришлось завершить свое сражение за испанский социализм и покинуть страну: Оруэлл был ранен в горло, и, поскольку писатель сражался в ополчении, сформированном рабочей партией марксистского объединения, в 1937 году возник риск ареста его и его жены в связи с запретом этой партии, известной антисталинскими настроениями. Союзником республиканцев выступал СССР, и сомнения в укладе страны были недопустимы.

Увидев социализм с не демократической, а с тоталитарной стороны, Оруэлл покинул Испанию, настроенный категорически против коммунизма. Несколько месяцев, проведенных на войне в Испании, были отражены им в книге «Памяти Каталонии», которая, как и большинство произведений, была отвергнута многими издателями и вышла в 1938 году с множеством поправок и вырезок.

В марте 1938 года у Оруэлла подтвердился туберкулез. По совету друзей Оруэлл с Эйлин уезжают в Марокко поправить здоровье. Но и на отдыхе он не прекращал работать. Идея нового романа «Глотнуть воздуха» зародилась в Великобритании, но осуществилась именно в Африке. Этот роман задолго до «1984» будет романом-предупреждением: в нем ощущается предстоящая катастрофа — война. Помимо надоевшего быта, ощущение надвигающейся беды заставляет главного героя бежать, вызывает желание вернуться назад, в свое самое беззаботное и счастливое время — в детство, точнее, в те места, которые еще хранят память о нем. Герою хочется «глотнуть воздуха», но его детство разрушено и утеряно. Роман «Глотнуть воздуха» был выпущен в 1939 году издательством Виктора Голланца по возвращении Оруэлла в Великобританию.

Джордж Оруэлл в рядах народного ополчения во время гражданской войны в Испании. Его легко узнать по росту в самом конце первой шеренги. 1937 год.

Предчувствия Джорджа Оруэлла, отраженные в последнем на тот момент романе, были не напрасны — в Европе укреплялась власть Гитлера, начались фашистские оккупации и Вторая мировая война. Оруэлл, настроенный против фашизма, принимал активное участие в антифашистской борьбе. Он не был допущен до действительной военной службы из-за туберкулеза, но продолжал бороться в тылу с помощью публицистики. До 1943 года Джордж Оруэлл вел на радиостанции BBC антифашистскую программу и сотрудничал с периодическими изданиями. В эти годы вышли многие его эссе: «Моя страна, правая она или левая», «Лев и единорог: социализм и английский гений», «Мысли в пути» и другие.

Марокко, 1938 год

Когда в войне наступил переломный момент, Оруэлл ушел с радио, погрузился в публицистику, стал литературным критиком и приступил к работе над одним из самых известных произведений — повестью «Скотный двор». Писатель давно хотел написать книгу на политическую тему, отражавшую его взгляды на тоталитаризм, скрывающийся за видимостью социализма. Но чтобы не столкнуться с чрезмерным количеством отказов от издателей, Оруэлл в угоду цензуре создал сатирическую повесть-сказку про животных, в образы которых вложил характеры и политические действия, требующие обличения. «Скотный двор» вышел в свет в августе 1945 года. Книга имела большой успех, тираж разошелся мгновенно.

За несколько месяцев до выхода повести умерла его жена. Оруэлл остался один с приемным сыном на руках — месячного младенца пара усыновила в 1944 году. Помимо этого, состояние самого Оруэлла ухудшалось. Это побудило писателя приобрести небольшой дом на острове Джура у берегов Шотландии. Там он продолжил журналистскую работу: писал статьи для нескольких журналов и газет и принялся за создание своего главного произведения — романа «1984». К концу 1947 года черновик романа был готов, но перепечатать его начисто долго не позволял прогрессирующий туберкулез — писатель проводил многие месяцы в больницах. Несмотря на это, в 1948 году Оруэлл закончил книгу и отправил ее издателю. В 1949 году роман был издан и распродан в Англии и США многотысячным тиражом. В том же году Оруэлл женился на Соне Браунелл, помощнице редактора газеты «Горизонт». Их брак продлился всего три месяца — в ночь на 21 января 1950 года у писателя случился очередной приступ, который он уже не пережил. Писатель умер на 47-м году жизни. Его приемного сына забрала на воспитание младшая сестра Эврил, а Соня Браунелл активно продвигала и защищала имя и творчество покойного супруга.

«Скотный двор» и «1984»

Эти два основных произведения в творчестве Джорджа Оруэлла были пропитаны политическими идеями, взглядами и критическими воззрениями автора. И если первое произведение — это пародия, сатира на псевдосоциальное устройство государства, в котором классовые равенство и справедливость быстро сменились диктаторским правлением, то «1984» рассматривается как роман-предупреждение о том, к чему может привести безграничная власть одного человека и правящей партии над сообществом.

Первое издание романа «1984», 1949 год

Оба романа крайне спорные и часто обсуждаемые во всем мире. Самое распространенное представление об этих произведениях — это их отсылка к коммунистическому порядку, установившемуся в СССР, Оруэлл был ярым противником сталинского режима. Но многие критики подмечают, что оба произведения отражают и увиденное на испанской войне: часто под лозунгами братства и справедливости проводятся жестокие расправы над своими, идеи равенства подменяются диктатурой. Речь не только о Советском Союзе. Родная Оруэллу Великобритания была страной-колонизатором (Британской Индии независимость была предоставлена в 1947 году), имела место расовая дискриминация. Сама Англия сохраняла классовые привилегии и «немалые различия в имущественном отношении». Поэтому ее нельзя было назвать полностью демократической страной.

Повесть «Скотный двор», изданная в 1945 году, была призвана, по словам Оруэлла, «разоблачить советский миф». Еще одним стремлением было написать книгу так, чтобы она была понятна на любом языке. Сказка — самый понятный жанр, который может отразить практически любую проблему, жанр, полный аллегорий и гротесков, позволяющий создать четкие и узнаваемые образы. Поэтому характеры и поведение людей в повести воплощены в знакомых человеку животных — в лошадях, курах, коровах и свиньях. Они пожелали стать свободными и избавиться от власти самого несправедливого существа — человека. Но к чему приводит слепое желание равенства и справедливости? Оруэлл описывает, насколько сильно могут деформироваться идеи равенства и какие проблемы могут встретиться при построении справедливого общества, даже если идеи лидеров прекрасны и многообещающи. Амбиции, жажда власти и эгоизм лидеров могут извратить любые общественные идеалы. А бездумное подчинение слабых, их желание обрести неведомую свободу приводят к отрицательному результату. Они не замечают, как попадают под жестокую и ограничивающую власть тех, кто еще недавно был им товарищем, и что их социальное положение ухудшилось с приходом тирана, которому они сами слепо подчинились.

Первое издание повести «Скотный двор», 1945 год

Замысел романа «1984» появился в период написания «Скотного двора». Существуют разные версии, почему именно это число стало заглавием антиутопии. Самая распространенная — что Оруэлл написал роман в 1948 году и просто поменял две последние цифры местами. Вторая — отсылка к одному из любимых авторов Оруэлла, Джеку Лондону, и его произведению «Железная пята», где в 1984 году по сюжету был построен второй крупнейший город олигархов. Самая красивая версия связана с умершей женой Оруэлла — до встречи с ним она написала стихотворение «Конец века, 1984», которое было наполнено представлениями Эйлин о будущем.

Здание Сенат-Хаус (сегодня библиотека Лондонского университета). В 1940 году было занято министерством информации и послужило прототипом «Министерства правды» в романе «1984»

Роман-антиутопия «1984», пожалуй, главное творение Оруэлла, апогей его творчества. Распространяющиеся в аппаратах власти идеи фашизма, диктатуры, неуклонного подчинения идеям одного индивидуума или управляющей группы подталкивали Оруэлла к созданию романа-предупреждения, концентрированно воплотившего в себе опасности тоталитарного режима. В своем романе писатель воплотил идею государства, в котором полностью осуществились опасные тенденции управления обществом средствами, которые распространялись в различных государствах в первой половине XX века. Он показал катастрофу, к которой может привести подобный порядок. В жертву тоталитарному мироустройству принесена главная ценность человечества и демократического общества — свобода. Свобода слова, свобода печати, свобода выбора, свобода любви, свобода мысли — все перечеркнуто в обществе оруэлловского романа одной фразой: «Свобода — это рабство». Люди едины, но они объединены страхом, отсутствием развития и деформацией сознания, у них даже лица одинаковые, не говоря уже об одежде и форме жизни. Высшая задача по подобному «объединению» общества достигается не только запугиванием, но насильственным разрушением естественных связей. Любовь и семья полностью контролируются властью. Язык людей изменен, изуродован, для вербальных коммуникаций создан искусственный — новояз, язык без исторической памяти о том, что мир был когда-то устроен иначе.

В этом романе Оруэлл продолжил идеи, ранее раскрытые в «Скотном дворе», — преданная революция, подмена демократического социализма тоталитаризмом, отрицание автономии личности. Действие сюжета автор поместил в Англию, чтобы, несмотря на некоторые образы, которые многие рассматривают как отсылку к СССР, показать, что «тоталитаризм, если с ним не бороться, может победить повсюду».

«Скотный двор» был экранизирован трижды. По роману «Да здравствует фикус!» в 1997 году в Великобритании был снят фильм, в России он вышел с названием «Цветы любви». По последнему роману Оруэлла написаны 2 сиквела, т. е. продолжения, с одинаковым названием — «1985». Один принадлежит английскому писателю Энтони Бёрджессу, автору романа «Заводной апельсин». Второй — венгерскому писателю Далошу Дьёрдя. Роман был четырежды экранизирован и поставлен на сцене в жанре оперы. В 2003 году «1984» занял 8-е место в рейтинге «200 лучших книг по версии BBC», а британская газета The Times в 2009 году включила роман Оруэлла в список 60 лучших книг, опубликованных за последние 60 лет (в период с 1949-го по 2009-й).

Ольга Соловьева,

библиотекарь SMART-библиотеки имени Анны Ахматовой

Примечания

1

Новояз был официальным языком Океании. Для сведений о его строении и этимологии см. Приложение. (Прим. авт.)

2

Палимпсест (греч. — palipmpseston — вновь соскобленный) — рукопись, написанная на пергаменте, уже бывшем в подобном употреблении.

3

Здесь и далее стихи в переводе Елены Кассировой.

4

Лингва франка (итал. Lingua franca) — это язык, который используется для всеобщей коммуникации между людьми, родными языками которых могут являться другие языки.

5

Tour de force (фр.) — подвиг, проявление силы, сложное дело.

6

Ipso facto (лат.) — в силу самого факта, само по себе.

7

Составные слова, такие как речепис, имелись, разумеется, и в Лексиконе A, но то были просто удобные сокращения, не имевшие особой идеологической окраски. (Прим. авт.)

8

1 галлон = 3,78 литра. (Здесь и далее прим. пер.)

9

Перевод стихотворений здесь и далее В. Чарного.

10

30 ярдов = 27,43 метра.

11

5 бушелей = 181,5 литра.

12

6 пудов = 98,28 килограмма.

13

Курбет — движение лошади, когда она раз за разом поднимает и опускает обе передние ноги.

14

1 фут = 30,48 сантиметра.

15

2 унции = 56,7 грамма.

16

Пять фунтов = 2,26 кг; пятнадцать фунтов = 6,8 кг.

17

John Bull (буквально «Джон Бык») — шаржевый образ типичного англичанина (англ.).

18

Daily Mirror (буквально «Ежедневное зеркало») (англ.).

19

Остроумие (фр.).

20

Пер. с англ. П. И. Вейнберга. (Здесь и далее прим. пер.)

21

В 1920-е годы — время действия романа — Верхняя Бирма представляла собой глухую провинцию Британской Индии.

22

Домашняя одежда бирманцев в виде юбки, которую мужчины запахивают спереди, а женщины — слева.

23

Приставка «Ко» означает уважение.

24

Легкая куртка.

25

Парадная мужская юбка.

26

Парадный мужской головной убор, представляющий собой платок, накрученный на шапочку-основу.

27

Тропический пробковый шлем.

28

Парижская жизнь (фр.).

29

Реплика из «Макбета» У. Шекспира.

30

Манильская сигара с обрезанными концами.

31

Город в Нижней Бирме, административный центр.

32

Мальчик (бирм.).

33

Литературно-публицистический журнал (1817–1980) крайне консервативного толка.

34

Время летит (лат.). (Прим. ред.)

35

Голос против при голосовании. (Прим. ред.)

36

Большой человек; имеется в виду представитель европейской власти (хинд.).

37

13 апреля 1919 г. колониальные войска Британской империи расстреляли мирную демонстрацию в Амритсаре под предводительством М. Ганди.

38

Мария I Тюдор (1516–1558) — английская королева, восстановившая на время своего правления (1553–1558) католицизм и жестоко преследовавшая сторонников Реформации.

39

Сержант (бирм.).

40

Букер Тальяферро Вашингтон (1856–1915) — один из выдающихся просветителей и борцов за права афроамериканцев, оратор, политик, писатель.

41

После вас, мадам (фр.).

42

Непальские горцы, традиционно служившие в Британских колониальных войсках.

43

Благородный господин (хинд.).

44

Без страха и упрека (фр.).

45

В 1887 г. отмечался 50-летний юбилей правления королевы Виктории.

46

Король верхнебирманского государства Ава, завоеванного англичанами в 1885 г.

47

Цит. из «Потерянного рая» Д. Мильтона в пер. А. Штейнберга.

48

Жалованье (бирм.).

49

Я — римский подданный (лат.).

50

Подожди (хинд.).

51

Что такое? (бирм.)

52

Бирманская сабля.

53

Староста (бирм.).

54

Хозяин (бирм.).

55

Чернорабочие.

56

По сути (фр.).

57

Европейки, живущие в Индии.

58

Целиком (фр.).

59

Садовник (хинд.).

60

Уильям Гилберт (1836–1911) — популярный английский либреттист, прославившийся в дуэте с композитором Артуром Салливаном (1842–1900).

61

Героиня романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби»; чета Уититтерли являет собой типичных снобов.

62

Индийский суп-пюре из разваренных бобов.

63

Анна — разменная монета колониальной Индии, равная 1/16 рупии.

64

Совок (хинд.).

65

В английском языке желтофиоль (дословно wallflower — цветок у стены) имеет переносное значение — «дама без кавалера».

66

Ричард Горацио Эдгар Уоллес (1875–1932) — английский писатель, драматург, журналист и военный корреспондент; основоположник жанра «триллер» в литературе.

67

Майкл Арлен (1895–1956) — популярный английский писатель-сатирик, светская личность.

68

Уильям Джон Локк (1863–1930) — популярный английский писатель-моралист.

69

Социальное движение начала XX в., выступающее за участие женщин в политике и экономике.

70

Higher thought — оккультно-религиозное движение, возникшее в США в последней четверти XIX в. (англ.).

71

Искаженное фр. «наша мисс англичанка».

72

«Кафе «Дружба». Огромные кружки» (фр.).

73

«Самаритянка» — торговый центр в Париже, основанный предпринимателем Э. Коньяком в 1870 г. (фр.).

74

Подойдите сюда. Быстро. Сахибство (хинд.).

75

Дама полусвета (фр.).

76

Международная палата судоходства в Лондоне.

77

Арахис! (Бирм.)

78

Индийское матерное ругательство. Дословно означает «я спал с твоей сестрой». — Прим. ред.

79

Разменная монета колониальной Индии, равная 1/12 анны; одна анна равна 1/16 рупии.

80

Ганнибал Чоллоп — отрицательный герой романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита».

81

В геральдике знак незаконнорожденности.

82

Презрительное обозначение итальянцев и латиноамериканцев.

83

Дурные (фр.).

84

Англ. галлон = 4,54 л.

85

90 °F = 32 °C.

86

Движение за самоуправление Ирландии.

87

Сеть универмагов, открытых в Индии в 1882 г.

88

Собрание священных буддийских текстов, содержащих учение Будды и элементы его биографии.

89

Лакх = сто тысяч.

90

Николас Калпепер (1616–1654) — английский фармацевт, ботаник и врач.

91

Кто себя извиняет, тот себя обвиняет (фр.).

92

Цит. из «Укрощения строптивой» У. Шекспира в пер. М. Кузмина.

93

Изначально перечень расходов парламента Великобритании на содержание королевского двора и членов королевской семьи; в данном случае имеются в виду чиновники Британской Индии.

94

Ежегодный британский справочник дворянства, издается с 1802 г.

95

Героиня романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд», жертва несчастной любви.

96

Радость жизни (фр.).

97

Общее название правительственных зданий в Британской Индии.

98

Лишний (фр.).

99

Вид конного спорта: всадник с копьем или мечом должен на ходу проткнуть маленький предмет, находящийся на земле.

100

Поехали (хинд.).

101

Что ж вы так? (Араб.)

102

Честь мундира (фр.).

103

В английском языке слово dodo имеет также значение недалекого человека.

104

Цит. из «Короля Лира» У. Шекспира в пер. Т. Щепкиной-Куперник.

105

Давай мне деньги! (Бирм.)

106

Daily worker (букв. «ежедневник рабочего») — газета, издававшаяся коммунистической партией США с 1921 по 1958 г.

107

Артур Джеймс Кук (1883–1931) — лидер профсоюзного движения Британии, занимал пост генерального секретаря Национального союза горняков.

108

Полицейский офицер Британской Индии.

109

Знатные европейские женщины, проживавшие в Британской Индии.

110

Что касается сапог — устойчивое выражение, имеющее значение «с бухты-барахты» (фр.).

111

Терпсихора — древнегреческая муза танца.

112

Брюки-галифе для верховой езды.

113

Book-wallah — разносчик книг (англ. — хинд.).

114

Смотри! (Хинд.)

115

Крайнее средство (фр.).

116

Две первые строки знаменитого в западной словесности анонимного средневекового четверостишия; имеет смысл привести две последние строки: «Бог мой! Когда любимую я обниму, чтобы в постели с ней забыться?»

117

Как хороший (фр.).

118

В цвете (лат.) — переносный смысл: якобы под видом.

119

Белая горячка.

120

Посыльный (хинд.).

121

Мил человек (бирм.).

122

Представитель военной касты Индии.

123

Не было приказа! (Урду.)

124

На месте преступления (лат.).

125

Соленое и перченое сырое яйцо в бренди.

126

Торжественный прием (хинд.).

127

Кавалеристы (хинд.).

128

Третья степень Выдающегося ордена Индийской империи.

129

«Доколе ты, ленивец, будешь спать? Когда ты встанешь от сна твоего?» Книга Притчей Соломоновых, синодальный перевод. (Здесь и далее прим. пер.)

130

Чин ректора в англиканстве, весьма солидный в прошлом, утратил свой статус к началу двадцатого века и вскоре был упразднен.

131

Карл I (англ. Charles I of England; 1600–1649) — король Англии, Шотландии и Ирландии; его политика абсолютизма и церковные реформы вызвали гражданскую войну (буржуазную революцию) в Англии и восстания в Шотландии и Ирландии.

132

Имеется в виду муж королевы Виктории (1819–1901), принц Альберт (1819–1861).

133

В краю неверных (лат.).

134

Лат. Благословение благословенное. Явный намек на яйца Бенедикт, идеальное средство от похмелья.

135

Универсальный магазин.

136

Daily Mail, ежедневная английская газета, отвечающая вкусам широкой публики.

137

Low church, направление в англиканской церкви, отрицательно относящееся к ритуальности.

138

Наиболее консервативное направление в англиканской церкви.

139

Лат. «Вне церкви нет спасения».

140

Фр. Ложный шаг.

141

Лат. Душой по природе нонконформист. Отсылка к изречению Тертуллиана (ок. 160 — ок. 220) «Anima naturaliter christiana» («Душа по природе христианка»).

142

Пер. В. Левика.

143

«Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?» Евангелие от Матфея, синодальный перевод.

144

Полкроны равнялось двум с половиной шиллингам, или 1/8 фунта.

145

Жанр итальянской сатирической или любовно-лирической многоголосной песни XV–XVI вв.

146

Патриотическая песня Великобритании, написанная по поэме Джеймса Томсона на музыку Томаса Арна в 1740 г.

147

Королевский орден «Бизонов» — одна из крупнейших братских организаций в Соединенном Королевстве; основан в 1822 г.

148

Отсылка к «Макбету» У. Шекспира: так одна из ведьм предчувствует появление Макбета.

149

Герой романа Чарлза Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда», неунывающий авантюрист, живущий по принципу «что-нибудь подвернется».

150

Фр. В курсе.

151

Англ. Bloomsbury Group — группа английских интеллектуалов, писателей и художников (Вирджиния и Леонард Вулф, Вита Сэквилл-Уэст, Литтон Стрейчи, Дора Каррингтон, Бертран Рассел и др.), известная запутанными сексуальными и творческими отношениями.

152

Кто идет? (оклик часового здесь используется в значении «осторожнее» или «берегитесь»)

153

Англ. Freeman — буквально «свободный мужчина».

154

Англ. Band of Hope (англ.) имеет переносное значение старой девы, ищущей жениха.

155

Tomb (англ.) — «склеп», «гробница».

156

Олеография (от лат. oleum — «масло» и др. — греч. γράφω — «пишу», «рисую») — многокрасочная литография с картины, писанной масляными красками.

157

Особый вид молитвы в англиканской и католической церквях.

158

Евангелие от Луки: 16, 22. Синодальный перевод.

159

Англ. «Elliman’s embrocation» — мазь для суставов.

160

«Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу». Евангелие от Иоанна. Синодальный перевод.

161

Англ. Tee — особая подставка в форме буквы «T» для мячика в гольфе.

162

Уэслианство — одно из направлений протестантизма.

163

Последователи т. н. христианской науки, разновидности либерального протестантизма.

164

Лат. Beata Virgo Maria — Пресвятая Дева Мария.

165

Бертран Артур Уильям Рассел (1872–1970) — английский философ, логик, математик и общественный деятель.

166

Джулиан Сорелл Хаксли (1887–1975) — английский биолог, эволюционист и гуманист, политик; брат писателя Олдоса Хаксли.

167

The Church Times (англ.) (букв. «Церковные времена») — независимая англиканская еженедельная газета, основанная в 1863 г.

168

Эрнест Уильям Барнс (1874–1953) — английский математик, впоследствии теолог и епископ Бирмингема.

169

Ральф Герман Мэйджор (1884–1970) — американский доктор медицины, пользовавшийся большим авторитетом по обе стороны Атлантики, автор научно-популярных и исторических книг.

170

Уильям Ральф Индж (1860–1954) — английский богослов и публицист, англиканский священник и декан собора Св. Павла; трижды выдвигался на Нобелевскую премию по литературе.

171

High Churchman’s Gazette (англ.) (букв. «Газета высокой церкви»).

172

Джон Кенсит (1853–1902) — английский религиозный деятель, боровшийся против англокатолических тенденций в англиканской церкви.

173

Лат. В полном объеме.

174

Отсылка к «Элегии на смерть бешеной собаки» Оливера Голдсмита.

175

Один на один.

176

Джин Страттон Портер (1863–1924) — популярная американская писательница, журналистка, натуралистка и фотограф.

177

Нужно иметь в виду, что большинство английских слов значительно короче русских.

178

Айвор Новелло (1893–1951) — популярный английский композитор, певец и актер.

179

«Но Иисус сказал ему: никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия». Евангелие от Луки. Синодальный перевод.

180

От англ. knob — «башка», то есть башковитый.

181

Полкроны = 2,5 шиллинга = 30 пенсов.

182

Маллигатони — индийский острый суп, обычно куриный; в данном случае это просто присказка Нобби.

183

Blessington (англ.) — буквально «благословенный»; нужно иметь это в виду, учитывая дальнейший ход событий.

184

Английский бушель = 36,37 л.

185

Сленговое обозначение шиллинга.

186

Сленговое название Лондона.

187

Сленговое обозначение шестипенсовика.

188

10 фунтов = 4,5 кг.

189

Дептфорд — район на юго-востоке Лондона на правом берегу Темзы.

190

Англ. wale — «рубец».

191

Англ. cairns — «курган».

192

Англ. diddykies — пренебрежительное обозначение деклассированных чужаков (вроде рус. «чурка»), происходит от цыг. dadika, уважительного обращения к старшим.

193

Кварта = 1,14 л.

194

100 фунтов = 45 кг.

195

Англ. центнер = 112 фунтов = 50,8 кг.

196

Фартинг = 1/4 пенни; самая мелкая английская монета.

197

Цитата из «Оды соловью» Джона Китса в переводе Г. Кружкова.

198

Лица, назначаемые мировым судьей для выполнения специальных поручений в качестве констеблей.

199

Эксцентричная старуха из романа Ч. Диккенса «Крошка Доррит».

200

Шотл. Auld Lang Syne («Старое доброе время») — шотландская песня на стихи Роберта Бёрнса, написанная в 1788 г.

201

Бермондси — оживленный район Лондона, расположенный рядом с Тауэрским мостом.

202

Cut — лондонская улица на стыке районов Ламбет и Саутворк.

203

Отсылка к популярной среди кокни песне E Dunno Where ‘E Are («Ни в зуб ногой»).

204

Биби Дэниелс (1901–1971) — американская актриса, певица, танцовщица и продюсер.

205

Film Fun — «кинозабава».

206

Лат. «Я уж не тот, кем был во дни доброго Эдуарда!» Переделанное изречение Горация.

207

«Справочник духовенства Крокфорда» (англ. Crockford’s Clerical Directory) — ежегодный справочник англиканского духовенства.

208

Доктор богословия (англ. Divinity Doctor).

209

Псалтирь: 136, 1.

210

Искаженная строка молитвы Азарии.

211

Аналогично.

212

Ветхозаветные мученики, «три отрока из пещи огненной».

213

Аналогично.

214

«Восточное пароходство» (англ. P. & O. — Peninsular and Oriental Steam Navigation Company).

215

Так сказано в Псалтири об Иисусе Христе (Пс. 109: 4); Мелхиседек — таинственный ветхозаветный царь и «священник вовек».

216

Смешение лат. фразы католической мессы Hoc est corpus meum («Сие есть тело мое») с просторечным вариантом Hocus-pocus meum, позднее перешедшим в балаганное восклицание «фокус-покус».

217

John Bull — карикатурный образ типичного англичанина из народа, восходящий к памфлету Джона Арбетнота «История Джона Булля» (1727).

218

Piccadilly Circus — площадь и транспортная развязка в центральном Лондоне, район Вестминстер.

219

У. Шекспир, сонет 119, пер. С. Маршака.

220

Лат. «Нет у цекуба преемников достойных». Гораций. Цекуб — воспетое Горацием вино.

221

«И я в…» Перекличка с крылатым латинским выражением Et in Arcadia ego.

222

Обряд, придуманный создателем бойскаутского движения, Робертом Баден-Пауэллом, на основе «Книги джунглей» Редьярда Киплинга.

223

Себе под нос.

224

Вероятно, речь идет о дартмурской тюрьме.

225

Epping Forest — древний лес под Лондоном, в прошлом имевший статус королевского.

226

Вместо родителей.

227

Бюро муниципальной помощи (англ. M.A.B. — Municipal Assistance Bureau).

228

Вольная цитата из Псалма 136.

229

Собор Св. Павла.

230

Псалтирь: 21, 15.

231

Псалтирь: 21, 16.

232

Spike — в англиканстве сленговое обозначение Высокой церкви.

233

Horlicks — сладкий порошковый напиток из солодового молока.

234

Псалтирь: 121, 1.

235

Проклятие всем тварям.

236

Святой водой вас окропляю, крестным знамением осеняю…

237

Green Park — самый маленький среди восьми королевских парков Лондона; открыт круглосуточно.

238

Псалтирь: 43, 25.

239

Псалтирь: 126, 1.

240

«Придите, верные» — католический рождественский гимн.

241

Английское блюдо из костей, на которых осталось немного мяса, обильно политых острым «дьявольским» соусом и зажаренных.

242

Найтсбридж и Мэйфер — элитные районы Лондона.

243

Популярный в Викторианскую эпоху велосипед с очень большим передним колесом и маленьким задним.

244

Сесил Джон Родс (1853–1902) — деятель британского империализма, организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке.

245

Первое послание коринфянам, глава 13.

246

«Люсидас» — поэма английского поэта XVII века Джона Мильтона, написанная в 1637 г. в жанре пасторальной элегии; первые строки:

Вновь плющ, и мирт, и лавр вечнозеленый,

Вновь с ваших густолиственных ветвей

Побеги, неокрепшие покуда,

Безжалостно я буду

Срывать рукою грубою своей.

(Пер. Ю. Корнеева)

247

Б-И и М-И — бакалавр искусств и магистр искусств.

248

Гинея = 1 фунт и 1 пенни = 21 шиллинг.

249

Георг V (1865–1936) — король Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии; время действия романа приходится на период его правления.

250

Небольшие элегические стихотворения в поэзии XVIII–XIX вв.

251

Система изучения иностранных языков по методу профессора Х. Г. Оллендорфа (1803–1865) была популярна в Европе в XIX в.

252

Передай мне масло, пожалуйста.

253

Сын садовника потерял шляпу.

254

Кельт. Boudic(c)a (ок. 30–61) — кельтская предводительница антиримского восстания 61 г.

255

Роман «Дочь священника» Д. Оруэлла был впервые опубликован в 1935 г.

256

Исаак Уоттс (1674–1748) — английский священник, теолог, педагог и поэт; вошел в историю как «отец английского гимна».

257

Роман Маргарет Маршалл Сондерс (издан в 1893 г.) о тяжелой судьбе пса по кличке Джо.

258

Girl’s Own Paper была британской газетой для девушек и молодых женщин, издаваемой с 1880 по 1956 г.

259

Сокр. лат. Fidei Defensor, то есть «защитник веры»; так папа римский назвал Генриха VIII.

260

Толстые близнецы из «Алисы в Зазеркалье» Л. Кэрролла — Траляля и Труляля — в классическом переводе Н. Демуровой.

261

Пятидесятилетний юбилей правления королевы Виктории, праздновавшийся в 1887 г.

262

Срамное убежище.

263

Пер. Б. Пастернака.

264

Правильно будет: Parlez-vous français и Passez-moi le beurre.

265

Белая горячка.

266

Церковь Англии, англиканство.

267

Цитата из стихотворения «Школьник» У. Блейка в переводе С. Маршака.

268

Iver Heath и Burnham Beeches — живописные городки с обширными парками неподалеку от Лондона.

269

The odd women — роман английского писателя Джорджа Гиссинга (1893), исследующий роль женщины в обществе, институт брака, вопросы морали и феминистское движение.

270

Помни о старости.

271

Полкроны = 2,5 шиллинга.

272

Bury St Edmunds — город на востоке Англии, центр пивоваренной промышленности.

273

Начало строки католического гимна: «Привычный круг забот и дел — вот благодатный наш удел».

274

Эдвард Гиббон (1737–1794) — английский историк; имеется в виду пятнадцатая глава его книги «История упадка и крушения Римской империи», в которой, по мнению более поздних историков, он допустил серьезные ошибки по истории христианства.

275

До бесконечности.

276

Неизведанная земля.

277

23 апреля.

278

Уорик Дипинг (1877–1950) — популярный английский писатель, автор нравоучительных романов и рассказов.

279

Хенгист и Хорса — братья-германцы, возглавлявшие англов, саксов и ютов во время их вторжения в Британию в V в.

Content

Джордж Оруэлл
1984
Дни в Бирме

1984

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

Приложение Принципы новояза

Скотный двор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Дни в Бирме

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Дочь священника

Часть первая

1

2

3

4

5

6

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

Часть третья

1

2

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

Часть пятая

1

2

Джордж Оруэлл 1903–1950

Примечания