СТЕЙСИ ОМОНЬЕ

Мисс Брейсгёдл исполняет свой долг

РАССКАЗ

— Вот наша комната, мадам.

— А… спасибо… спасибо.

— Она подходит вам?

— О да, благодарю вас… Вполне.

— Не нужно ли мадам чего-нибудь еще?

— Э-э… Если не слишком поздно, могу я принять горячую ванну?

— Parfaitement[1], мадам. Ванная в конце коридора налево. Я пойду приготовлю ее дли мадам.

— Да, вот еще что… Мне пришлось так долго ехать. Я очень устала. Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы утром меня не беспокоили, пока я не позвоню.

— Хорошо, мадам.

Миллисент Брейсгёдл говорила правду; она действительно очень устала. В сонном соборном городишке Изингстоке, откуда она приехала, люди привыкли говорить правду. А еще они привыкли жить простой безыскусной жизнью, посвящая все свое время добрым делам и возвышенным помыслам. Достаточно было взглянуть на мисс Брейсгёдл, и становилось ясно: в этой маленькой женщине воплотились все добродетели и идеалы Изингстока. И даже в бордоский «Отель дель Уэст» в эту летнюю ночь ее привело не что иное, как чувство долга. Проехав от Изингстока до Лондона, она без передышки направилась в Лувр, пересекла эту известную своим коварством полоску моря, а в Кале села на поезд, идущий в Париж, где ей волей-неволей пришлось провести целых четыре часа — хуже ничего не придумаешь! — и наконец лишь в полночь добралась до Бордо. Что делать, кто-то должен был приехать в Бордо, чтобы встретить ее молоденькую племянницу, прибывающую на другой день из Южной Америки. Племянница была замужем за каким-то миссионером в Парагвае, но, оказавшись не в ладах с климатом, возвращалась в Англию. Ее дорогой брат, настоятель собора, хотел поехать сам, но у него всегда так мало времени, а прихожанам его так не хватало бы… Короче говоря, Миллисент сочла, что поехать — это ее долг.

Она еще ни разу не выезжала за пределы Англии, до ужаса боялась всяких поездок и испытывала стойкое недоверие к иностранцам. Она немного говорила по-французски — вполне достаточно для того, чтобы удовлетворить в пути скромные нужды, но отнюдь недостаточно дли ведении беседы. Об этом последнем она не очень горевала, так как придерживалась мнения, что французы вовсе не те люди, с которыми человеку так уж захочется поговорить. И если уж начистоту, никакие они не «милые», несмотря на свои обворожительные манеры.

Ее дорогой брат-настоятель надавал ей великое множество советов и серьезно предостерег не вступать в разговор с кем попало, а всю необходимую информацию получать у полицейских и железнодорожных служащих — короче, у тех, кто ходит в униформе. Он выразил опасение, что Франция вовсе не такая страна, где женщина может путешествовать одна. Там масса распущенных, дурных людей, которые того и гляди… Он полагал, что ему вряд ли следует ее отпускать. Лишь после долгих уговоров, когда были пущены в ход явно преувеличенные с ее стороны знания французского языка и французского национального характера, собственная решительность и пренебрежение к неудобствам, ей удалось добиться своего.

Она распаковала чемодан, разложила повсюду вещи, и при воспоминании о дорогой ее сердцу собственной комнатке в доме настоятеля сердечко у нее заныло. Какие все же мрачные, чужие, даже враждебные эти номера в иностранных гостиницах, унылые и гнетущие — ни тебе ситца, ни лаванды, ни фотографий… всего возлюбленного семейства — брата-настоятеля, племянников и племянниц. Ни фотографий интерьера собора во время праздника урожая. Ни тебе узоров и вышивок, и цветных репродукций картин Маркуса Стоуна. Господи, какая же она дура! Чего она ожидала?

Раздевшись, накинув халат и взяв мешочек с губкой и полотенце, она, предварительно выключив свет и закрыв дверь спальни, бочком прошла по коридору в ванную. Чистенькая ванная комната сразу же подняла ее настроение. Мисс Брейсгёдл с наслаждением плескалась в горячей воде, удовлетворенно оглядывая свои стройные ноги. И впервые с тех пор, как она уехала из дому, ей стало хорошо — она начинала испытывать удовольствие от этого приключения. Ведь что ни говори, а в ее жизни так не хватает чего-нибудь эдакого. Какую, наверное, удивительную жизнь ведут люди, которые разъезжают по всему свету и столько всего видят! Сколько ей лет? Не так уж и много — вот уж нет! Сорок два? Сорок три? Слишком уж она затворничала. И почти никогда не использовала возможности возраста. Для своих лет она, что называется, хорошо сохранилась. Жизнь, полная самоотречения, довольно простая, полезные для здоровья пешие прогулки и свежий воздух — вот почему она кажется моложе этих вечно куда-то спешащих, избалованных горожан.

Любовь?.. Ах, она тогда была совсем еще молоденькая, а он — школьный учитель, всеми уважаемый, такой добропорядочный джентльмен. Помолвлены они так и не были — формально, но это как бы подразумевалось. Это продолжалось три года — их взаимная симпатия и дружба. Он был так нежен, так тонок и внимателен. Она бы чувствовала себя счастливой, если бы так могло длиться вечно. Но все же… Чего-то явно не хватало. Стивен был какой-то странный. Интимная сторона брака всегда внушала ей ужас — да-да, даже брака со Стивеном, который был сама доброта, сама нежность. И вот однажды… Однажды он уехал — исчез и больше не вернулся. От людей она узнала, что он женился на сельской девушке — та когда-то работала на молочной ферме миссис Форбс, — не такой уж и приятной скорее всего, а на одной из этих легкомысленных, смазливых, глупеньких девиц. Охо-хо! Ей удалось все вынести, как ни тяжел оказался для нее тогда этот удар. Человек многое может вынести. Всегда есть работа, забота о других, вера, долг… И тем не менее она была благожелательна к людям, которых тянуло ко всему необычному.

Вот и ей теперь тоже будет о чем рассказать дорогому брату, когда она напишет ему утром письмо: о том, как она чуть не оставила в вагоне-ресторане очки, и о забавных выражениях американской малышки, которая ехала в парижском поезде; об этой странной пище повсюду — ничего тебе скромного и простого! И о двух английских дамах, поведавших ей в парижском отеле о кончине своего дяди — бедняга занемог в пятницу, а в воскресенье, как раз перед чаем, уже и умер; о любезности хозяина отеля, который не ложился спать, ожидая ее приезда, и о том, какая красивая была у нее горничная. О да, и в самом деле все были очень славные. Французы все-таки очень милый народ. Да и вообще, все было очень мило и благопристойно — ничего другого она пока не видала. Ей будет о чем рассказать завтра в письме брату-настоятелю.

От растирания полотенцем ее тело раскраснелось. Она натянула из себя ночную рубашку и накинула свой толстый шерстяной халат, затем старательно убрала ванную — точно так же, как она привыкла делать это дома, и, зажав в руке мешочек с губкой и полотенце и выключив свет, так же бочком прошла по коридору к своей комнате. Войдя в нее, она включила свет и быстро закрыла дверь. И тут произошло то, чего и следовало ожидать от этих заграничных отелей. Шарообразная ручка двери оторвалась да так и осталась в ее руке.

— Вот так-так! — протянула она и попыталась приладить ее одной рукой — в другой были полотенце и сумка. Но от этого стальной штырь, на котором раньше держалась ручка, только ушел глубже в дверь. — Вот так-так! — снова протянула она и, положив полотенце с мешочком на пол, попробовала вытащить штырь. По достать его было не так-то просто.

«Ужасно глупо! — подумала она. — Придется звонить горничной, а бедная девочка, наверное, уже легла».

Она повернулась лицом к комнате и оцепенела. В ее постели спал мужчина!

От одного только вида этого смуглого усатого лица, обрамленного черной спутанной шевелюрой, оттенившей белизну подушки, ей стало так жутко, что у нее чуть не остановилось сердце. Она не могла ни подумать о чем-либо, ни крикнуть, и первой ее мыслью было: «Мне кричать нельзя!»

Она стояла точно парализованная и не отрываясь смотрела на голову мужчины и на его большое согнувшееся под одеялом тело. Когда же она наконец обрела способность думать, она стала думать очень быстро, и все ее мысли были устремлены в одном направлении. Прежде всего она сказала себе, что мужчина тут ни при чем, виновата она одна. Она попала в чужую комнату. Это комната мужчины. Комнаты у них одинаковые, но здесь повсюду лежат его вещи: на стульях — небрежно разбросанная одежда, на шкафу — его воротничок и галстук, на полу — большие тяжелые ботинки и этот странный желтый баул. Как бы там ни было, нужно отсюда выбираться.

Она снова ухватилась за дверь, лихорадочно пытаясь достать исчезнувший в отверстии штырь, хотя бы ногтями. Она попробовала просунуть пальцы в щель и отжать защелку, но и это ей не удалось. Итак, она оказалась запертой — запертой в комнате в незнакомом отеле, одна с мужчиной-иностранцем… французом! Что же делать? Что же делать?.. Она выключала свет. Если свет не будет гореть, он, может, и не проснется. А она тем временем подумает, что предпринять. Удивительно, как это он не проснулся. А если бы проснулся? Что бы он сделал? Как бы она объяснила свое присутствие? Он бы ей не поверил. Да и никто бы не поверил. Даже в английской гостинице возникли бы затруднения, а здесь, где ее никто не знает, где все — иностранцы, а следовательно, настроены враждебно… Боже милостивый!

Она обязана выбраться отсюда. А если разбудить мужчину? Нет, лучше этого не делать. Он может, чего доброго, убить ее. Он может… Ах, даже подумать страшно! А если закричать? Позвонить горничной? Нет, нет, это не дело. Сбегутся люди. А она в комнате незнакомца, да еще после полуночи — она. Миллисент Брейсгёдл, сестра настоятеля собора в Изингстоке! В Изингстоке!

Мысль об Изингстоке повергла ее в смятение. Она с ужасом представила себе, как доходит туда эта новость, как женщины шепчутся за чаем: «А вы слышали, дорогая?.. Право, кто бы мог подумать! Бедный ее брат! Ему, конечно, прядется уйти. Возьмите еще сливок, моя милая».

Неужели ее посадят в тюрьму? Ведь ей легко могут приписать намерение что-нибудь украсть в этой комнате или… Она могла оказаться там с целью нарушить любую из десяти заповедей. Разве тут удастся что-нибудь объяснить? И если дверь не откроется, она погибла — раз и навсегда. А дымоход? Что, если взобраться по дымоходу? Но куда она попадет? И тут она представила себе, как этот мужчина тащит ее, всю в саже, за ноги. Он ведь в любую минуту может проснуться…

Ей почудилось, что она слышит в коридоре шаги горничной. Если уж кричать, так надо было раньше. Горничная, конечно, увидела, что она уже ушла из ванной. Не к ней ли в комнату она теперь идет? Но она тут же вспомнила, что просила горничную не беспокоить ее до утра, пока она сама не позвонит. Это уже хорошо. Никто не станет проверять, у себя она или нет. Неожиданно на ум ей пришел отчаянный план. Время уже приближалось к часу. Мужчина вполне мог оказаться совершенно безобидным коммивояжером или бизнесменом. Он скорей всего встанет около семи или восьми, быстро оденется и уйдет. А до его ухода можно спрятаться у него под кроватью. Всего на несколько часов. Мужчины не заглядывают под кровать, хотя сама она делала это чуть ли не с религиозным рвением. А когда он будет уходить, уж дверь-то он, конечно, откроет. Ручка так и будет лежать на полу, как будто она сама собой выпала ночью из двери. Он, вероятно, позвонит горничной или откроет дверь перочинным ножом. Мужчины мастера на такие дела. А после его ухода она вылезет и тихонько проберется в свою комнату, и тогда никому не надо будет давать никаких объяснений. Господи, благослови! Вот так приключение! Очутившись за этим белым подзором, она до утра будет в безопасности. А при дневном свете уже не страшно.

С кошачьей осторожностью она стала на четвереньки и направилась к кровати. Эта широкая белая бахрома — ее спасение. Приподняв ее, она заползла под кровать. При ее комплекции места вполне достаточно. На полу, к счастью, ковер, только вот как будто душновато и пыльно. А вдруг ей захочется кашлянуть или чихнуть? Все ведь может случиться. Объяснить свое присутствие под кроватью будет, конечно, еще труднее. Она затаила дыхание. Сверху не доносилось ни звука, впрочем, это, видимо, бахрома все скрадывала. Чтобы услышать что-нибудь, определить какие-либо знаки и признаки, требовалось огромное напряжение сил. Но эта временная изоляция хотя бы даст возможность взглянуть на сложившееся положение со стороны. Вплоть до последней минуты она была не в состоянии полностью представить себе случившееся. Она ведь, по правде говоря, потеряла голову. Она вела себя как какая-нибудь зверюшка, одержимая единственным стремлением — спастись… Как мышь или кошка — только бы найти укрытие и затаиться. Ах, если бы не эта заграница! Она стала составлять в уме оправдательные фразы по-французски, но нужные слова куда-то ускользали. Да и потом — они ведь так быстро лопочут, эти французы. Они ничего не слушают. Положение из рук вон плохо. Хватит ли ее на целую такую вот ночь?

Пока-то ей не так уж и неудобно, только вот душновато и… очень-очень страшно. Но ведь ей предстоит просидеть здесь шесть, семь, а то и восемь часов, и в довершение всех бед, может быть, ее еще и обнаружат! Однако проходила минута за минутой, а она, как ни старалась, ничего не могла придумать. Нужное решение не приходило. Она уже начала жалеть, что в первый же миг не закричала и не разбудила спящего. Пожалуй, это было бы разумней и правильней всего при данных обстоятельствах: ведь еще целых десять, а то и пятнадцать минут назад горничная могла узнать, что она покинула ванную, но время упущено! Теперь, конечно, понадобится объяснение, чем она занималась здесь все это время. Ну почему она тогда не закричала!

Она приподняла подзор, прислушалась. И до нее донеслось дыхание мужчины, а может быть, ей это только показалось? Во всяком случае, воздуха стало больше. Она осмелела и чуть высунула наружу лицо, чтобы было легче дышать. Она попыталась унять тревогу, сосредоточившись на том факте, что… ну, что тут скажешь? Дело сделано. И нечего падать духом. Возможно, в конце концов все образуется.

«Спать я, конечно, не буду, — думала она. — Я просто не смогу. Во всяком случае, безопаснее не спать. Нужно быть настороже».

И вот, стиснув зубы, она приготовилась терпеливо ждать. Теперь, когда образ действий был выбран, она почувствовала себя спокойнее. Она едва сдержала улыбку при мысли, что, безусловно, будет что рассказать завтра в письме брату-настоятелю. Как он все это воспримет? Разумеется, он ей поверит — он ни разу не сомневался ни в едином ее слове, но вся эта история, определенно, покажется ему такой нелепой. В Изингстоке почти невозможно представить себе подобное происшествие. Чтобы она, Миллисент Брейсгёдл, провела ночь под кроватью незнакомого мужчины, да еще в заграничном отеле! А что подумают все эти женщины? Фанни Шилдс и эта старая перечница миссис Рашбриджер? Видимо… Да, видимо, нужно будет предупредить дорогого брата, чтобы он никому ничего не рассказывал. Ведь эта миссис Рашбриджер горазда на всякие намеки и преувеличения.

О господи! Что-то они все сейчас поделывают? Наверное, все спят, весь Изингсток. Ее дорогой брат всегда удаляется на покой в десять пятнадцать. Он спит себе сейчас спокойно и мирно, сном праведника… И вдыхает чистый душистый воздух Сэссскса, а не этот… Ну и духотища! Ей вдруг страшно захотелось кашлянуть. Но этого делать нельзя.

Да, так вот, в девять тридцать все слуги приглашались в библиотеку — следовала короткая служба, не больше пятнадцати минут: ее дорогой брат никогда особенно не жаловал ритуалы, и в десять все уже пили какао. А в десять пятнадцать все уже были в постели. Как там ее милая уютная спаленка с узкой белой кроватью, подле которой она, насколько себя помнила — даже когда еще была жива ее дорогая мамочка, — читала, коленопреклоненная, молитвы.

Молитвы? Ну не странно ли? Эта ночь — первая в ее жизни, когда она перед отходом ко сну не успела помолиться. Ситуация, безусловно, особенная. Можно даже сказать, исключительная. Бог, конечно, поймет и простит ей это прегрешение. Впрочем, почему… Что ей мешает?.. Правда, она не может здесь стать на колени и принять подобающую позу, это просто физически невозможно, и все же ее молитва может оказаться, вероятно, не менее действенной, если она от души. И маленькая мисс Брейсгёдл, согнувшись в три погибели под кроватью незнакомого мужчины, поднесла в набожном жесте руки к лицу и совершенно беззвучно стала читать молитву:

«Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да приидет царствие твое, да пребудет воли твоя на земле, яко же на небе, хлеб наш насущный даждь нам днесь и прости нам грехи наши…»

Грехи! Да, безусловно, она в данном случае грешит, но бог поймет. Разве она хотела грешить? Она была невольной грешницей. Все так же безмолвно она продолжала читать про себя привычную молитву и, закончив, с жаром добавила:

«Прошу тебя, господи, избавь меня от напастей и бед этой ночи!»

И лежа молча и без движения, странно успокоенная чтением молитвы, она подумала: «В конце концов, дело не в позе, а в том, что происходит глубоко внутри нас».

Впервые в жизни она начала размышлять над церковными догмами и церемониями, чуть ли не ставить их под сомнение. Если поза не имеет значения, тогда зачем же… храм, ритуал и вообще церковь? Разумеется, ее дорогой брат не может ошибаться, церковь очень стара, до того стара, что уходит корнями в далекое прошлое человечества, только ведь… внешние формы могут быть обманчивы. Взять хотя бы ее теперешнее положение. Всего лишь одним нелепым легкомысленным действием она выставила себя перед целым миром нарушительницей всех десяти заповедей.

Она попыталась вспомнить хотя бы одну, в пренебрежении которой ее нельзя было бы упрекнуть. Увы! Все они, включая непочтение к отцу и матери, лжесвидетельство, воровство, пожелание… мужа ближней своей! Ничего хуже этого последнего и не придумать. Бедняга! Ведь вполне возможно, что это какой-нибудь достойный, почтенный женатый господин, имеющий детей, а она… она могла скомпрометировать его! Ну почему она не закричала! Поздно! Слишком поздно!

Кадр из экранизации рассказа в сериале «Alfred Hitchcock Presents» (s03e18, 2 февраля 1958). В главной роли — Милдред Нэтвик (Mildred Natwick)

Она вдруг стала ощущать неудобство, духоту, к тому же почувствовала сквозняк, а пол с каждой минутой становился все жестче. Она осторожно переменила положение тела и подавила желание кашлянуть. Она слышала, как стучит ее сердце. Она снова и снова возвращалась мыслями к тому, что и как она делала после выхода из ванной. Эта комната, скорей всего, находится рядом с ее комнатой. Наверное, очень неудобно, когда по одну сторону коридора двадцать комнат, и асе совершенно одинаковые — как же тут запомнить, какой номер твой — 115 или 116?

Ей невольно вспомнились школьные годы. Считать она никогда особенно не любила. Ей не нравились ни геометрия, ни те предметы, в которых встречались всякие там углы и уравнения — такие ненужные, они абсолютно никуда не вели. Вот историю она любила, а еще ботанику, любила читать о разных заграничных странах, хотя ей всегда не хватало смелости куда-нибудь поехать. А жизнеописания великих людей — до чего же это увлекательно! — Оливер Кромвель, лорд Биконсфилд, Линкольн, Грейс Дарлинг — вот вам героиня! — а еще генерал Бут, великий и прекрасный человек, пусть и чуточку вульгарный. Она вспомнила, как старая мисс Тримминг рассказывала о нем однажды на приеме в саду у викарии Сент-Брайда. Она говорила так увлекательно. Она… Господи, помилуй!

Миллисент Брейсгёдл вдруг громко чихнула!

Это конец! Вот уже второй раз за эту ночь у нее чуть не остановилось сердце. Второй раз за ночь она была настолько парализована страхом, что потеряла рассудок. Сейчас она услышит, как мужчина поднимется с постели. Он подойдет к двери, включит свет и поднимет подзор. Она с ужасом представала себе его усатое лицо: он свирепо взирает на нее сверху и что-то бормочет по-французски. Он протягивает руку и вытаскивает ее из-под кровати. А потом — Боже милосердный! Что же будет потом?..

«Но я еще успею закричать. А может, лучше крикнуть прямо сейчас? Если он вытащит меня, он зажмет мне рот ладонью. А вдруг у него хлороформ…»

Однако крикнуть она почему-то не могла. Слишком уж она была напугана. Мисс Брейсгёдл подняла бахрому и прислушалась. Не крадется ли он, чего доброго, по ковру? Вроде бы нет, но как знать? Сейчас могло произойти что угодно. Он мог ударить ее сверху — например, одним из своих тяжелых ботинок. Но нет, ничего как будто не происходило, однако томительное ожидание было непереносимо. А целую такую ночь она тем более ни за что не вынесет. Пусть все что угодно — позор, тюрьма, даже смерть, но только не это. Надо выбраться из-под кровати, разбудить мужчину и попытаться как-нибудь все объяснить.

Она включит свет, кашлянет и скажет:

«Monsieur!»

Он проснется и уставится на нее.

И она скажет… А что же она тогда скажет?

«Pardon, monsieur, mais je…»[2] — Только как же по-французски «Я ошиблась»?

«J'aitort. C'est la chambre… Э-э… Нет, не так. Voulez vous…[3] эээ…»

А как по-французски «дверная ручка», «отпустите меня»?

Впрочем, не это главное. Она включит свет, кашлянет и доверится судьбе. Если он встанет с постели и направится к ней, она так закричит, что весь этот отель рассыплется…

Приняв такое решение, она выползла из-под кровати в ее изножье — специально так сделала и, не чуя под собой ног, бросилась к двери — этот бросок мог стоить ей жизни. Но уже через несколько секунд комната была залита светом. Она обернулась, прочистила горло и смело позвала:

— Monsieur!

И тут, в третий раз за ночь, сердце маленькой мисс Брейсгёдл снова чуть не остановилось. Правда, времени для того, чтобы наступил шок, теперь потребовалось несколько больше, зато сила его была такова, что два предыдущих в сравнении с ним просто померкли.

Человек на кровати был мертв!

Она еще ни разу не видела смерти, но в том, что это смерть, сомневаться не приходилось.

Мисс Брейсгёхт в панике смотрела на него, повторяя почти шепотом:

— Monsieur!.. monsieur!..

Она на цыпочках приблизилась к кровати. Волосы и усы мертвеца на фоне серой восковой кожи казались неестественно черными. Рот был слегка приоткрыт, а лицо, на котором при жизни, вероятно, играли сильные страсти, казалось теперь совершенно мирным и ко всему безразличным.

Казалось, она созерцает черты человека через какой-то огромный промежуток времени, черты существа, которому всегда были чужды мирские тревоги.

Но, осознав наконец всю непоправимость случившегося, маленькая мисс Брейсгёхт закрыла лицо руками и пробормотала:

— Бедняга… Бедняга…

Насколько же ничтожной показалась ей в этот момент ее собственная беда! Ведь то, что коснулось ее сейчас, было несравненно более великим и всеобъемлющим. Почти инстинктивно она опустилась на колени перед кроватью и стала молиться.

Необычное спокойствие и отрешенность снизошли на нее. Бремя собственного несчастья показалось ей призрачным — каким-то пустячным, тривиальным, чуть ли не комическим эпизодом, чем-то таким, что можно легко объяснить.

Другое дело этот мужчина — хорошо ли, плохо ли, но человек этот жил — и вот предстал перед своим творцом. Кем же он все-таки был?

Ее размышления прервал какой-то резкий звук. Кто-то бросил на пол за дверью пару тяжелых башмаков. Она вздрогнула, приняв его за стук в дверь или попытку открыть ее. Однако «башмаки» затопали дальше по коридору, и ее словно кинжалом кольнула мысль о том, что положение ее по-прежнему выглядит опасным. Здесь ей ни в коем случае оставаться нельзя. Необходимость выбраться стала еще настоятельней.

Быть обнаруженной посреди ночи в комнате незнакомого мужчины уже само по себе плохо, но, чтобы тебя застали в комнате мертвого мужчины, это уж совсем никуда не годится. Ее, конечно же, обвинят в убийстве. Да, именно так — ну как она объяснит случившееся с нею этим иностранцам? Боже милостивый, они же ее повесят! Нет, гильотинируют — во Франции казнят именно так. Отхватят ей голову огромным стальным ножом. О небо! Она представила себе, как стоит с завязанными глазами рядом со священником и палачом в красном колпаке, совсем как этот человек у Диккенса — как бишь его?.. Сидни Картон, да-да, и, прежде чем взойти на эшафот, он сказал: «По крайней мере, это гораздо лучше всего того, что я делал раньше».

Нет-нет, она бы такого не сказала. Уж это-то наверняка было бы гораздо хуже всего, что она делала раньше. Что же тогда будет с ее дорогим братом-настоятелем? И с девушкой, прибывающей завтра из Парагвая? И со всеми милыми ее сердцу людьми и друзьями в Изингстоке? С ее любимым Тони, серим полосатым котом? Нет-нет, если только этого можно избежать, она не даст им отхватить ей голову — теперь это ее долг. Здесь в комнате от нее все равно никакого толку. Возвращать мертвых к жизни ей не по силам. Единственная ее миссия — бежать. Сюда в любую минуту могут войти. Горничная, «башмаки», хозяин гостиницы, жандармы… И стоило ей только вообразить жандармов с саблями и блокнотами, как сил у нее сразу прибавилось. Она была уже на грани отчаяния. К счастью, ей больше не надо было думать о свете. Она снова бросилась к двери и попыталась открыть ее, просовывая пальцы в притвор. Но пальцам стало больно, и она прекратила эти попытки. Чтобы вырваться отсюда, надо подумать, причем подумать основательно. Только не спешить и не делать глупостей, все нужно как следует оценить и спокойно наметить план действий.

Она внимательно осмотрела замок. Скважины для ключа никакой не было, зато была задвижка, на которую гость мог закрыться изнутри, снаружи же дверь вообще не запиралась. Ах, ну почему этот бедняга не запер за собой вечером дверь? Тогда бы ничего этого не произошло. Она снова заглянула в отверстие для ручки — до стального штыря было с полдюйма. Тому, кто будет проходить мимо, сразу же бросится в глаза, что ручка стишком уж выехала наружу. Мисс Брейсгёдлт вытащила из волос шпильку и с ее помощью попыталась подтянуть конец штыря к себе, но добилась лишь того, что он ушел еще дальше. Она прямо почувствовала, как бледнеет и как ее охватывает странная слабость.

Нет, нет, только не сдаваться, нужно бороться за жизнь! Она заметалась по комнате как попавший в западню зверь, пытающийся использовать для побега малейшую щель. Окно было без балкона, а до земли пять этажей. Занималась заря. Гостиница и город скоро проснутся. Значит, выбраться отсюда надо прежде, чем это произойдет. Она снова подошла к двери и внимательно осмотрела замок. Потом — так же внимательно — вещи мертвеца: его бритвы, щетки, письменные принадлежности. Этих последних у него было как будто довольно много: ручки, карандаши, ластики и сургуч… Сургуч?

Необходимость и впрямь мать изобретательности. Во всяком случае. Миллисент Брейсгёдл, которая в жизни отнюдь не отличалась изобретательностью, никогда бы не выдумала это остроумное приспособление, если бы не страх, что положение ее совершенно безвыходное. Ибо вот что в конце концов она сделала. Она взяла коробок спичек, свечу, брусок сургуча и шпильку для волос. Она растопила на огне немного сургуча и окунула в него конец шпильки. Шпильку с каплей расплавленного сургуча на конце она сунула в отверстие и дала сургучу застыть на стальном штыре. После седьмой попытки ей удалось заставить эту штуку двигаться. Ей понадобилось час и десять минут, чтобы вернуть стальной штырь на место, а когда она наконец смогла ухватиться за него ногтями, она буквально разрыдалась — сказалось физическое напряжение. Очень, очень осторожно она потянула штырь на себя и, придерживая его крепко левой рукой, правой надела ручку и медленно повернула. Дверь открылась!

Искушение выскочить в коридор и завизжать от радости было почти непереносимым, но она все-таки сдержалась. Она прислушалась, осторожно выглянула. Никого. С бьющимся сердцем, неслышно притворив дверь, она вышла в коридор. Как мышка прокралась к соседней комнате, тихонько вошла и бросилась на свою постель. И тут же в голове у нее пронеслось, что мешочек с губкой и полотенце она оставила в комнате мертвеца!

Не раз вспоминая впоследствии это приключение, она всегда считала, что эта вторая «экспедиция» была ужаснее всего на свете. Она бы ни за что не стала возвращаться за ними, если бы на ее полотенце — гостиничными она никогда не пользовалась — не стояли в уголке инициалы «М. Б.».

С предельной осторожностью она пробралась назад. Она вновь вошла в комнату мертвеца, взяла свою собственность и вернулась к себе. Когда эта миссия завершилась, она была, что называется, готова. Она лежала в своей постели и слабо стонала. Наконец она забылась беспокойным сном…

Когда она проснулась, было одиннадцать, и никто ее не потревожил. Светило солнце, и ночное происшествие казалось невероятным кошмаром. Уж не привиделось ли ей все это?

С ужасом, все еще сжимавшим сердце, она позвонила в звонок. Вскоре появилась горничная. Глаза девушки светились лихорадочным блеском. Нет, это был не сон. Девушка что-то знала.

— Принесите мне, пожалуйста, чаю.

— Слушаюсь, мадам.

Служанка отдернула занавески и бестолково засуетилась. Она дала слово хранить тайну, но не могла более сдерживаться. Она вдруг подошла к кровати и возбужденно прошептала:

— Ах, мадам, я обещала не рассказывать… Но у нас случилось нечто ужасное. Один приезжий мужчина, из 117-го номера, найден мертвым. Прошу вас, не говорите, что это я вам сказала. Здесь уже были все — жандармы, врачи, инспектора. Ах, какой ужас!.. Какой ужас!..

Маленькая дама в постели молчала. Да и что, собственно, она могла сказать! Но горничная была слишком переполнена эмоциями, чтобы щадить ее:

— А самое ужасное то… Вы знаете… кто это был, мадам? Говорят, Болдю, которого разыскивают за убийство Жанны Карретон в амбаре в Венсане. Говорят, он ее сначала задушил, а потом расчленил труп и уложил в две бочки, а бочки бросил в реку… Ах, это был скверный человек, очень скверный… И он умер в соседней комнате… Полагают, самоубийство, а может, и сердечный приступ… От угрызений совести, знаете… Вы сказали cafe complet[4], мадам?

— Нет, спасибо, моя дорогая… Просто чашку чаю… Крепкого чаю…

— Parfaitement, мадам.

Горничная удалилась, а немного погодя в комнату вошел официант с подносом. Удивлению Миллисент Брейсгёдл не было границ. Мужчине, по ее мнению, пусть даже и официанту, вряд ли пристало входить в комнату дамы. И ее дорогой брат-настоятель был, разумеется, во многом прав, когда предупреждал ее. Они, конечно же, очень, очень странные, эти французы, и понятия у них тоже очень странные. В Изингстоке ведут себя совсем по-другому. Она укуталась поплотнее, но официант не проявил ни малейшего смущения. Он поставил поднос и удалился.

Когда он закрыл за собой дверь, она села в постели и, прихлебывая, стала пить чай, который постепенно ее отогрел. Она была рада, что светит солнце. Скоро надо будет вставать. Ей сказали, что судно прибывает в час. У нее еще есть время, чтобы спокойно одеться, написать брату и дойти до пристани. Бедняга! Значит, он был убийцей, человеком, который разрезал тела своих жертв на куски… А она провела в его комнате целую ночь! Да уж, это такие — как бы лучше выразиться? — люди. Тем не менее она почувствовала некоторое удовлетворение от сознания того, что хоть она-то была там и помолилась, стоя на коленях у его одра. Вероятно, кроме нее, этого не сделал никто. Судить о людях так трудно… Что-то, наверное, когда-то пошло у него не так. Он мог ведь и не убивать эту женщину. Людей часто осуждают по ошибке. Взять хотя бы ее самое… Если бы полиция обнаружила ее в три часа ночи в его комнате… Главное не это, а то, что происходит у человека на душе. Век живи, век учись. Разве сама она не узнала, что молиться, лежа под кроватью, можно не менее успешно, чем стоя на коленях рядом с ней? Бедняга!

Она умылась, оделась и спокойно спустилась в комнату для писания писем. Никто из приезжих не выказывал никаких признаков беспокойства. Вероятно, никто, кроме нее самой, не знал о случившемся. Она подошла к столу и, хорошенько все обдумав, написала следующее:

«Мой дорогой брат!

Я прибыла сюда вчера поздно ночью после весьма приятной поездки. Все были ко мне добры и внимательны, управляющий даже не ложился спать, пока меня не дождался. В вагоне-ресторане я чуть было не оставила очечник, но один милый старый джентльмен обнаружил его и вернул мне. В поезде вместе со мною ехала одна невероятно забавная американская малышка. Я расскажу тебе о ней, когда вернусь. Люди вообще очень приятные, но пища довольно своеобразная — ничего простого и здорового. В час я иду встречать Энни. Как ты там, мой милый? Надеюсь, астма тебя не мучает?

Скажи, пожалуйста, Лиззи, что в поезде по пути сюда я наконец вспомнила: тот большой глиняный кувшин с мармеладом, который сварила миссис Хант, стоит за пустыми жестянками на верхней палке посудного шкафа со стороны каретного сарая. Интересно, удалось ли все же миссис Батлер прийти на вечернюю службу? Это довольно симпатичная гостиница, но, и думаю, спать мы с Энни будем сегодня в «Гранде» — здесь слишком уж шумно. Вот и все, мой дорогой, об остальном — когда вернусь.

Береги же себя.

Твоя любящая сестра Миллисент».

Нет, не может она рассказать Питеру обо всем случившемся с нею — ни в этом письме, ни когда вернется домой. Не рассказывать ему — ее долг. Это бы только расстроило его, вне всякого сомнения. В своеобразной заграничной атмосфере все происшедшее казалось возможным, но в Изингстоке даже простой пересказ этих фантастических событий был бы определенно бестактным. Ведь она как-никак провела ночь в спальне незнакомого мужчины, и от этого слишком уж очевидного факта никуда не денешься. Джентльмен он или преступник, даже мертвый он или живой, это нисколько не смягчало пережитого ею потрясения или, вернее, не должно сказаться на особой сердечности ее взаимоотношений с братом. Рассказать о том, что она пошла в ванную и что ручка двери осталась у нее в руке, что она так боялась разбудить спящего или закричать, что залезла под кровать — все это была истинная правда. Питер ей поверит, но… подобную ситуацию просто невозможно было себе представить в доме настоятеля Изингстокского собора. Это создало бы между ними пусть и небольшую, но все же преграду, как если бы ее окунули в какой-то необыкновенный раствор, и она стала чужая. Нет, ее долг состоит в том, чтобы ничего не говорить брату.

Она надела шляпу и вышла опустить письмо. Гостиничным почтовым ящикам она не доверяла. Откуда узнаешь, кто вынимает эти письма. Если уж по-настоящему, официально, письма требуют другого обращения. Она отправилась на главпочтамт Бордо.

Светило солнце. Было очень приятно идти среди этих оживленных людей, таких чужих и непохожих на нее, видеть беседующих мужчин и женщин в переполненных кафе, цветочные киоски, слышать необычный запах — чего же это? Соли? Морской воды? Древесного угля?.. На площади играл военный оркестр… Так весело и мило! Жизнь, движение, суматоха — все это было просто восхитительно!

«Я провела ночь в спальне незнакомого мужчины».

Маленькая мисс Брейсгёдл опустила плечи, что-то пробормотала себе под нос и прибавила шагу. Дойдя до почты, она отыскала большую металлическую пластинку с прорезью и выгравированными на ней буквами «R. F.»[5]. Вот теперь все как надо! Когда она опускала письмо, она почувствовала, что лицо у нее горит, день ли такой теплый, или на нее действовали движение и сама жизнь? Кинув письмо в прорезь, она еще сунула туда руку и поводила ею туда-сюда, чтобы удостовериться, что внутри нет никаких иноземных штучек, которые помешают его благополучной доставке. Но нет, письмо нигде не застряло. Она удовлетворенно вздохнула и направилась в порт встречать племянницу из Парагвая.

Перевели с английского В. ПОСТНИКОВ и И. ЗОЛОТАРЕВ

Примечания

1

Parfaitement (фр.) — здесь: «Да, так точно».

2

Простите, месье, но я… (фр.)

3

Я виновата… Эта комната… Хотите… (фр.)

4

Cafe complet (фр.) — черный кофе.

5

R. F. — сокр. от République Française — Французская Республика.

Content

СТЕЙСИ ОМОНЬЕ
Мисс Брейсгёдл исполняет свой долг

Примечания