К. П. ДОННЕЛ

Рецепт на убийство

Он никак не ожидал увидеть перед собой такую роскошную виллу, да и владелицу ее несколько по-другому представлял. В свои сорок лет мадам Шалон совсем не походила на убийцу — она не казалась ни Клеопатрой, ни старой ведьмой. Не женщина, а Минерва, решил он сразу же. У нее были большие влажные глаза, чуть светлее кобальтовой сини Средиземноморья, сверкающего в лучах солнца за окнами салона, где они сидели вдвоем.

Не совсем Минерва, подумал он, присмотревшись к ней повнимательнее. Ее щеки сохранили персиковый румянец восемнадцатилетней девушки, и вся она была такой округлой и гладкой, соблазнительной, и пусть от этого менее царственной, но куда более привлекательной. Не столь грациозная женщина при ее весе наверняка бы в будущем стала тучной, но он инстинктивно почувствовал, что ее тело сохранит свой вес и свои формы, и в шестьдесят лет она будет выглядеть так же, как сейчас, и ничуть не хуже.

— Рюмку дюбонне, инспектор Мирон?

Она уже приготовилась налить ему немного вина. Он на секунду помедлил с ответом, и в ее глазах зажегся лукавый огонек удивления, но вежливость не позволила ей выразить его вслух.

— Спасибо.

Он был недоволен собой и сказал это чересчур резко.

Мадам Шалон пригубила вино первой и как будто тактично заметила ему:

— Вот видите, господин Мирон, вам нечего бояться.

Вино было хорошим, даже слишком хорошим.

Она слегка улыбнулась и сказала так просто, без обиняков:

— Вы пришли узнать, как я отравила своих мужей?

— Мадам!

Он смущенно улыбнулся:

— Мадам, я…

— Должно быть, вы уже успели побывать в префектуре. Вся округа Вильфранш верит в это, — безмятежно сказала она.

Он взял себя в руки и заговорил официальным тоном:

— Мадам, я прошу вашего разрешения произвести эксгумацию тел господина Шарля Вессера, умершего в январе 1939 года, и господина Этьена Шалона, умершего в мае 1946 года, для официального обследования некоторых органов. Вы уже отказали в этой просьбе сержанту Люшеру из местного полицейского участка. Почему?

— Люшер начисто лишен вежливости. Мне он показался отталкивающим типом. В отличии от вас, в нем нет галантности. Я отказала человеку, а не представителю закона.

Она поднесла рюмку к полным губам:

— Вам я не смогу отказать, инспектор Мирон, — в ее глазах было нечто похожее на восхищение.

— Вы очень любезны.

— Потому что, — продолжала она ласковым голосом, — зная методы вашей парижской полиции, я совершенно уверена в том, что эксгумация трупов уже была тайно проведена.

Она заметила, что румянец на его щеках стал сильнее, но не подала виду.

— А необходимое обследование, — продолжала она как ни в чем не бывало, — уже закончено. Вы в растерянности. Вы ничего не нашли. И теперь хотите понять, что я за человек, стараетесь определить мой характер, узнать, насколько я хладнокровна — и между делом попытаетесь повернуть наш разговор так, чтобы я призналась в своем преступлении.

Эти стрелы настолько метко поразили цель, что оправдываться было бы последней глупостью. Лучше уж обезоруживающая прямота, — решил инспектор.

— Совершенно верно, мадам Шалон. Вы попали в точку. Но… — он посмотрел на нее пристально, — …когда у женщины умирают оба мужа одного возраста — причем не очень старых — и оба от желудочного расстройства, через два года после своей женитьбы, и каждый раз вдове достается весьма значительное состояние… Вы меня понимаете?..

— Конечно, — мадам Шалон подошла к окну и повернулась так, что инспектору стали видны ее тонкий профиль и высокая грудь, четко вырисовывавшиеся на фоне морской синевы. — Может быть, вам угодно выслушать мое признание полностью, инспектор Мирон? — Инспектор насторожился. Она была настолько женственна, соблазнительна, и голос ее журчал так ласково, что он понял: хладнокровие ему придется сохранять с трудом.

— Если вы будете так любезны, мадам Шалон, — ответил он, стараясь казаться как можно непринужденнее. Опасная женщина. Чрезвычайно опасная женщина.

— Тогда я расскажу вам, — мадам Шалон больше не улыбалась. Ветерок, прорвавшийся в окошко, донес до него аромат ее духов. Или это запах цветов в саду? Осторожности ради он не стал доставать из кармана записную книжку. Не может быть, чтобы вот так просто расскажет обо всем. И все-таки…

— Вы что-нибудь смыслите в искусстве кулинарии, господин Мирон?

— Не забывайте, я парижанин.

— А в искусстве любви?

— Как я уже говорил, я парижанин.

— В таком случае, — она глубоко вздохнула, и грудь ее приподнялась, — заявляю вам, что я, Гортензия Евгения Виллеруа Вессер Шалон постепенно и преднамеренно умерщвляла моего первого супруга, господина Вессера, пятидесяти семи лет, а также своего второго супруга, месье Шалона, шестидесяти пяти лет.

— У вас, без сомнения, была на то какая-то причина?

Что это — сон? Или безумие?

— Я вышла замуж за месье Вессера по принуждению семьи. Я была уже далеко не девочка и через две недели поняла, что месье Вессер — свинья, свинья с ненасытным аппетитом. Он был неотесанным мужланом, инспектор, грубияном, хвастуном, который обворовывал бедных и обманывал простодушных, да к тому же еще и обжора с нечистоплотными манерами — короче говоря, были все пороки преклонного возраста, но начисто отсутствовали присущие зрелости мягкость и достоинство. И, как следствие этого, у него был слабый желудок.

Инспектор кивнул. Он ознакомился с делом месье Вессера еще в Париже и получил примерно такую картину.

— А месье Шалон?

— Он был старше — так же, как и я, когда выходила замуж за него.

— У него тоже был слабый желудок? — с мягкой иронией поинтересовался инспектор.

— Естественно. Лучше сказать, со слабой волей. Может быть, не столь груб, как Вессер. Но по сути своей, возможно, хуже, потому что здесь у него было много знакомых среди немцев. Зачем они так лезли из кожи вон, чтобы у нас были самые лучшие, самые недоступные продукты и тонкие вина, когда дети на улицах падали в обморок от голода? Может быть, я и убийца, инспектор, но прежде всего я француженка. Поэтому я без всяких угрызений совести решила для себя, что Шалон должен умереть так же, как умер Вессер.

Очень спокойно, чтобы не прервать нить ее рассказа, инспектор спросил:

— Как, мадам Шалон?

Она повернулась к нему. На лице играла улыбка:

— Скажите, вам знакомы такие блюда, как «индейка, фаршированная каштанами»? Или «котлеты де-воляй из дичи по-индийски»? Или «бифштекс из вырезки на сухариках»? Или «омлет-сюрприз по-неаполитански»? Или «наваристый суп а-ля Багратион»? Или «баклажаны по-турецки»? Или «заливное из куропаток под соусом бельвю»? Или?..

— Достаточно, мадам Шалон! Я и голоден и пресыщен одновременно. Какое богатство блюд! Какое…

— Вы интересовались моими методами, инспектор Мирон. Я воспользовалась этими блюдами и еще сотней других. И в каждое из них мною было вложено немного… — она внезапно замолчала.

Инспектор Мирон невероятным усилием воли заставил не дрожать руку, в которой была рюмка дюбонне.

— Вами было вложено немного чего, мадам Шалон?

— Вы проводите расследование. Вы знаете, кем был мой отец.

— Жан-Мари Виллеруа, шеф-повар высочайшего класса, непревзойденный ученик несравненного Эскофье. Его называли единственным достойным учеником Эскофье.

— Да, и перед тем, как мне исполнилось двадцать два года, мой отец незадолго до своей смерти признался, что за исключением одной незначительной мелочи — это касается тушения мяса, — ему было бы не стыдно считать меня равной ему по классу.

— Очень интересно. Я преклоняюсь перед вашим искусством.

Инспектору Мирону с трудом удавалось совладать с своими нервами: его удивляла способность этой женщины говорить о не относящихся к делу вещах.

— Но вы сказали, что в каждое из этих несравненных блюд вы вложили немного… чего?

Мадам Шалон повернулась к нему спиной. «У нее красивые плечи, — заметил он, — талия тоже не так уж плоха, а бедра просто восхитительны». Глядя на море, она произнесла:

— Всего лишь капельку своего искусства — и ничего более, инспектор. Искусства Эскофье или Виллеруа. Разве такие люди, как Вессер или Шалон, могли перед ним устоять? Три или четыре раза в день я кормила их самыми разнообразными и изысканными блюдами. Я заставляла их есть до отвала, спать и снова есть, заставляла их пить много вина, чтобы они снова могли есть еще и еще. Странно даже, что они и столько-то прожили, куда уж дольше!

Тишина напоминала доносящееся издалека тиканье часов.

— А при чем тут любовь, мадам Шалон? Простите меня, но именно вы заговорили об этом первой.

— Вкусная пища порождает любовь — или хотя бы некоторое ее подобие. То, что называют любовью, инспектор. У них была я. Я позволяла им иметь несколько подружек на стороне. И так они оба умерли — месье Вессер в возрасте 57 лет и месье Шалон в возрасте 65 лет. Вот и все.

Теперь от этой тишины у инспектора зазвенело в ушах. Инспектор Мирон поднялся так внезапно, что женщина вздрогнула и резко повернулась. Лицо ее несколько побледнело.

— Сегодня ночью мы отправимся с вами в Ниццу, мадам Шалон.

— В полицейский участок, инспектор Мирон?

— В казино, мадам Шалон. Выпьем шампанского, послушаем музыку. Еще немного поговорим.

— Но, инспектор Мирон!..

— Послушайте, мадам. Я холостяк. Мне сорок четыре года. Говорят, я не слишком плохо выгляжу. Есть у меня и кое-какие сбережения. Может быть, я не слишком большая находка для вас, но все же не стоит мною пренебрегать.

Он посмотрел ей в глаза.

— Я хочу умереть.

Он расправил плечи и принял эффектную позу. Глаза мадам Шалон оценивающе рассматривали его самым откровенным образом.

— Если хорошей пищей питаться в меру, — наконец задумчиво произнесла мадам Шалон, — то это совсем не смертельно. Не будете ли вы столь любезны поцеловать мне руку, инспектор Мирон?

Content

К. П. ДОННЕЛ
Рецепт на убийство