Вениамин Гудимов

Повторить Нельзя Любить

Материал, изложенный в данной книге, многократно проверен. Но, поскольку вероятность технических ошибок все равно существует, издательство не может гарантировать абсолютную точность и правильность приводимых сведений. В связи с этим издательство не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.

© Гудимов В. В., 2021

© Оформление, издание КТК «Галактика», 2022

Предисловие

Эта книга немножечко о многом.

В общем — о повседневности, которая соединяет два опыта жизни — ребенка и взрослого. Эта повседневность — кроме пинг-понга типа «наведи порядок», «хочу-купи», «как в школе?», «молодец!», «выучил стих?», «нравится», «не доводи!», «да ты моя рыбка!», «сколько раз повторять, быстро сделал!» — содержит в себе вопросы и темы, на которые стоит обратить внимание. Они могут казаться необычными, непривычными, но помогают посмотреть на ситуацию под другим углом и найти возможности для изменений. Кроме того, они интересны не только вам — над ними размышляли и размышляют многие ученые гуманитарной сферы. Например:

Восприятие.

Видеть — это переживать контраст между желаемым, должным и действительным. Через какие установки мы смотрим друг на друга? Каковы мы для себя, каковы — для другого? «Ребенок-в-себе» и «ребенок-для-нас»: кто нам больше знаком? И от кого мы больше хотим и для кого? И кто нас больше расстраивает и радует?

Редукция.

Сведение нового к уже известному. Если жизнь в доме замирает и не происходит ничего нового, молодость ищет приключений, но получает одну и ту же «серую» для себя реакцию старших. Когда родитель тормошит унывшего подростка, который познал «тщетность жизни» и не видит смысла прилагать усилия. Не только ребенку, но и взрослому, получившему негативный опыт, бывает трудно выйти за его пределы — если все сводится к грустной привычности.

Повторы.

Поведение — в том числе — состоит из повторов. Если негативных повторов много — отношения превращаются в механизм, производящий депрессию, раздражение и апатию. Умение отслеживать, изменять повторы помогает выйти из «холивара», остановить разрушительные атаки друг на друга.

Обратная связь.

Умение разговаривать, обсуждать и понимать друг друга — помогает найти недостающую информацию (вместо того, чтобы ее придумывать) и разрешить противоречия на входе, сохраняя контакт и обучая друг друга.

В частном плане — эта книга об эмоциональных травмах, их происхождении и последствиях. Ситуациях, в которых травмирование происходит как бы само собой. Похищении родителя внешним миром и о том, как это воспринимает и переживает ребенок, которому так необходим «свой» родитель. О том, чтобы увидеть своего ребенка — нужно увидеть себя, и как непросто это бывает. О тревожной любви, сладкой конфетке после крика и лабиринте повторов. О граблях в сарае сизифа и колючках в наследство. О причинах, по которым общение в семьях сводится к условностям, оценкам. О направлении выхода из трудной ситуации; достоинстве, нелепости и прощении близких. И о том, что кризис в отношениях с ребенком начинается с внутреннего кризиса родителя.

Книга написана на основании большого практического опыта автора. Книга не претендует на фундаментальный обзор и аналитику. Скорее это этюды-размышления из опыта консультирования семей в кризисных ситуациях и оказания помощи «взрослым детям», которые столкнулись с внутренним эхом семейных конфликтов.

Два мира

Очарованный родитель

Однажды на моем семинаре для родителей зашла речь о противоречивости нашего образа для ребенка и о переживании ребенком этой противоречивости, а также о том, что мы не всегда понимаем и даже знаем о таком переживании. Решили исследовать эту тему через спонтанную историю о превращении доброго родителя в злого и обратно. Было интересно, каким содержанием из своего детства наполнят участники семинара эту историю.

В результате получились искренние и живые истории, архетипические сюжеты, которых наслаивались на реальные события в семейной жизни. Истории затронули за живое многих: «так это же про меня!» — восклицали некоторые участники. Авторы были приятно удивлены и задумчивы.

Расскажу некоторые истории кратко, по сути, опуская детали и второстепенные моменты.

В первой истории все было хорошо до того момента, как добрый папа обменял часть своего сердца на деньги и превратился в злого папу в холодном доме, причем подчиненного более старшей (и инфернальной) фигуре. От такого папы прячется в страхе ребенок. Но папа слезами исцеляет свое сердце и возвращает себе способность любить ребенка.

Вторая история состояла из двух сказок, одна из которых касалась взаимоотношений с собственными родителями, другая — отношений со своим ребенком. В ней героиня теряла крылья и потом вся интрига заворачивалась вокруг их обретения.

В третьей — добрая мама превращалась в большую злую, голодную и давящую великаншу, расколдовать которую смог только ребенок.

В четвертой — папа, который играл на скрипке солнечные мелодии, потерял скрипку, нашел оружие и превратился в злого охотника, который в слепой ярости преследует своих близких, те в страхе прячутся в норках. Папа ранит ребенка, в отчаянии приходит в себя, выкидывает оружие, скрипка находится…

В пятой истории мама-кошка надела на себя маску собаки и тем самым превратила дом в место страха…

Если обобщить — можно увидеть несколько ярких линий.

Условие превращения доброго отца/матери в злого — обмен внутреннего на внешнее. Этот обмен неравноценный, но родитель этого не понимает и поэтому меняет: кусочек сердца — на деньги, скрипку — на оружие, свое лицо — на собачью маску, и пр.

Превращение чаще всего является подчинением героя воле того, с кем он меняется (коварный невидимка, похищающий сокровище), от кого получает деньги, оружие и пр.

После обмена облик отца/матери меняется и уподобляется тому, с кем меняется (кстати, классика сказки — обмен качествами личности, красивое становится уродливым, уродливое — красивым). Что-то происходит во внешности, причем (обращаем внимание!) первым эту подмену замечает ребенок, но не родитель, который догадывается о своей заколдованности по внешним сигналам, в том числе и по реакции ребенка.

Затем происходит превращение места: теплый дом остывает, печка больше не горит, дети прячутся от матери в других местах дома и прочее.

Итак, обмен внутреннего на внешнее запускает цепочку событий: подчинение родителя внешней силе, изменение его облика и разрушение дома. Когда родитель просыпается от чар, с него слетает злая маска, он обретает свое лицо, и тогда снова оживает дом. Кстати, родителю вернутся и прийти в себя — непросто. Что-то он может сделать сам, где-то ему нужна помощь.

Сказка, в которой ребенок реанимирует родителя указывает на ситуацию подпитывания родителя ребенком, когда сам родитель подчинен «злой» (с точки восприятия ребенка) силе. Ребенок словно приносит себя в жертву и, к сожалению, это уже не сказка. Родительский аффект оставляет болевой отпечаток в душе ребенка, который не всегда затягивается…

Наши переживания — и родителя, и ребенка — затрагивают и рациональную, и иррациональную сферы. Но если у взрослого опыт рационального чуть больше, то у ребенка — он очень мал. И это важно учитывать в ситуациях, когда наше настроение и отношение к нему внезапно меняется. Часто при этом мы снисходительны к себе («Да я просто наорал на него, а так я, конечно, его люблю») и требовательны к нему («Не тупи, включи голову, быстро давай делай. Ты чего — не понял? Сейчас получишь!»). Но в этой требовательности мы не замечаем свою сказку, в которой живем. И если на нее взглянуть — она может оказаться весьма интересной.

Например, как следующая история.

Я так редко смотрю в себя

(дневник впервые-мамы)

Благодарю N. за разрешение опубликовать ее текст.

«…Клик… клик… клик… У нас проблемы… у сына проблемы. Такой маленький, а уже… Слишком многое мы ему разрешаем. Не понимает „нельзя“. Протестует. Должен же понимать. Что почитать, кто скажет?

Легко простые советы давать… Теплота в голосе и все прочее. С папой в этом плане проще, у него все можно. А вот я как ограничитель вседозволенности))) Сын еще мелкий совсем, а я уже „дрова ломаю“(((

Давно не занималась самоанализом… Надо бы в порядок голову приводить и себя, но у меня как с чистого листа, велосипед изобретать приходится)))

Странно… когда задаю вопрос об отношениях с ребенком, не могу ничего описать, сказать. Тишина в ответ.

Хотя, одно ощущение меня занимает уже несколько дней — непривычное восприятие ребенка. Мы всего лишь изменили прическу, а я смотрю на него и не узнаю. У меня перед глазами мальчик моей знакомой, который в таком виде очень похож с моим.

Кажется, я совсем его не знаю, это кто-то другой… и появляется тревога. „Как общаться с тобой, какой ты?“ Боюсь, что много уже сделано ошибок, результат которых пока не заметен, но позже все проявится. Не знаю, как реагировать на нестандартное поведение, особенно агрессию, злость, на его требования…

Я как будто иду по какому-то топкому месту и очень боюсь упасть, хотя понимаю, что этот страх рождает еще больше скованных движений и неуверенность в себе. Мне очень не хватает гибкости в отношении, я не успеваю за сыном. Это, кажется, так просто следовать за ребенком, но тут появляются ограничения внутренние и внешние. Мои собственные границы, ограничивают и моего ребенка.

Я любуюсь, как сын взрослеет! Каждое новое достижение — открытие для меня. Бывает чувство, что это какое-то чудо, непостижимое умом, и лишь одни эмоции переполняют меня (любовь, радость, нежность). Это то, что дает стимул двигаться дальше, пробовать новые формы общения.

Удивляет способность маленького человека любить. Это школа для меня… Он любит меня всегда. Когда я его наказываю слишком эмоционально, мне самой бывает плохо на душе и возникает тягостное чувство, что не сдержалась. Но ребенок забывает об этом, и относится ко мне также, даже более ласково. И вот тут появляется чувство вины…

Меня очень беспокоит — как я могу любить и сильно наказывать. Здесь проблема с самоконтролем!!! Я быстро раздражаюсь, и тогда сыну попадает даже за те действия, которые в спокойном состоянии могли быть незамеченными или проговорены другим тоном. Вот здесь для меня проблема: как воспринимает меня сын? Когда мама то нежится с ним, ласкает, то может сильно накричать и даже шлепнуть (тут и появляется другая-Я).

Получается, что дело именно в той „другой“, которая существует как бы в другой реальности и поэтому не реагирует на сына, а сливает на него раздражение за что-то другое? И что, в принципе, существование этой „другой“ в чем-то устраивает — поскольку раздражается она быстро, т. е. становится „другой“.

Над образом себя и „другой“ я думала довольно долго, ничего не вырисовывалось. Странно было это делать… так я думала))) Образ пришел сам собой. У меня получились две женские фигуры, точнее одна, смотрит лицом на зрителя, другая, — повернувшись спиной.

Фигура, стоящая лицом, открытая к общению, добродушная, отзывчивая, с большими глазами, всегда готовая помочь, заботливая, внимательная, одним словом, слишком хорошая. Другая фигура стоит спиной, и на голову у нее надета маска: брови резко изломаны в уголках, глаза темные и выражение крайнего недовольства. Маска крайне раздражительна, на любой промах со стороны окружающих реагирует очень резко и безапелляционно. Ее мнения резки, но, как она думает, справедливы.

Быль-сказка.

Стоял в поле теремок… И неведомо откуда поселились в нем две девочки. Стали они вместе жить, хозяйство вести. И никто бы не знал о них, только место, где они жили, было недалеко от дороги, и заезжие путники частенько останавливались, завидев теремок: кто дорогу спросить, кто передохнуть. Но мало кто из случайных знакомых, знал кто же на самом деле живет в теремочке. Бывало, постучится кто-нибудь к ним, — отворит дверь приветливая девочка. И напоит, и накормит, и обо всем расспросит путника, да и с миром проводит его. Бывало, постучится путник в дом, а его хозяйка и на порог не пускает. Сухо разузнает, что привело его в теремок, да и закроет дверь. Если только крайняя нужда какая, то пустит к себе, но у такой хозяйки гости долго не задерживались.

Вот и ходила молва в народе о таинственном теремочке, то добрым словом люди вспоминали приветливую хозяйку, то кто-то не хотел и говорить-то о ней, до того неприятно было вспоминать встречу усталому путнику. А сестрички так и жили в своем теремочке в мире и согласии. Каждая помогала друг дружке. Потому и открывала дверь незнакомым людям то одна, то другая… это кому как повезет.

Часто я задумываюсь над вопросом какая я на самом деле? Бывает, что чувство лицемерия особенно остро появляется. Это когда хвалят, говорят какая хорошая, мои хорошие (якобы) качества ставят в пример для подражания. Я иногда говорю, что это видимость, но люди воспринимают это за шутку.

А я чувствую, что мне как раз ближе другой образ, о котором мало кто знает, только родные и самые близкие друзья. И каждый день, это как арена, кто кого пересилит. Особенно это стало актуально при появлении ребенка, когда он подрос уже, и заявляет о себе.

Я сразу вспоминаю маму. Она у меня внешне очень сильный человек, но крайне ранимый и обидчивый. Честно сказать, тяжело рассуждать и вспоминать о детстве, т. к. тянет сорваться на невысказанные обиды, переживания. Сколько помню, мама всегда рубила сгоряча. В момент ссоры могла такого наговорить, о чем без боли невозможно вспоминать. После бури, как-то быстро все забывалось, но не у всех…

Я понимаю, что часто делаю то же самое. До сих пор мама у нас выполняет функцию главнокомандующего, пытается руководить, определять кому и чем заниматься. Несогласие с директивами, ведет к обидам, громким словам в наш адрес, чуть ли не до полного отречения. Потом следует примирение и все по новому кругу.

Это тип женщины „и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет“. Только в душе, это очень одинокий человек. Грустно. Кстати, когда я сына ругаю, то почти всегда вспоминаю о маме и думаю, что она сделала бы так же. Как будто с образцом поведения сличаю, только образец, к сожалению, не лучший запомнился.

Повторять другого легче, чем быть собой…

Мне очень нужна помощь. С сыном совсем не хватает терпения и именно это моя большая проблема. Я очень часто срываюсь на ребенка. Когда он что-то делает опасное для него или запретное, я пару раз говорю ему о запрете на это…, а третий раз это уже крик, причем не моим голосом, а какой-то дикий вопль. После, понимаю, что в основе моего поведения лежит страх за него. Второй тип ситуаций, когда я занята домашними делами (готовлю, убираю и пр.), а сын хочет играть. После долгих и не очень уговоров, я срываюсь на крик. И каждый раз меня захлестывает вина за себя перед ребенком.

Это не страх как таковой, а привычка так реагировать в случае непослушания. Я всегда, когда ругаю сына, вспоминаю свою маму. Это как-то неосознанно происходит: копирую ее манеру кричать, интонации и возгласы. И что с этим делать????

Намного проще действовать по накатанной… Сейчас немного легче стало, порой получается не копировать свою маму. Как будто идет борьба между мной и мамой, что усиливается маминой „заботой“, контролем.

Наблюдать за ребенком пока совсем не получается, не могу понять, что именно видеть. У сына несколько постоянных выражений, сменяемых в течение дня, в зависимости от занятий. Наблюдать ребенка оказалось довольно трудно, но стало проще, не обращать внимание на условности, а сосредоточиться на главном — ребенке. Как же это захватывает!!! Наблюдать, вглядываться в собственное чадо! Вот тогда я поняла, как мало я смотрю на него по-настоящему!

Оказалось, что смотреть и наблюдать за ним крайне интересно и увлекательно, ловить изменения мимики, выражение глаз, изгиб бровей и пр. Когда внимательно смотришь на него, то начинаешь проживать с ним то, что для него сейчас важно, что с ним происходит: радость, удивление, досаду, интерес, я как будто иду с ним в его мире, он ведет за собой.

Удивило меня мое состояние в эти моменты со-бытия с ребенком — это ощущение покоя и уверенности в себе, и прежде всего в себе как матери. Оказывается, я действительно могу быть сама собой с ребенком, проживать с интересом какие-то моменты с ним, не прибегая к шаблонному, выученному (наученному) поведению или роли.

Еще одно открытие для меня, — новая реакция на „проказы“ ребенка. В моменты со-бытия с ребенком, не остается места раздражению или злости. Многое воспринимается проще. Этот урок еще надо усваивать и осмысливать, переложить внутрь себя. Пока, к сожалению, частенько за чередой каждодневных дел, не всегда получается смотреть и видеть по-настоящему своего ребенка.

Рисунок себя… Перед выполнением снова было смущение как же рисовать, ведь не умею я этого. После некоторых колебаний все же взяла лист и карандаш, и все „вылила“ на бумагу… Настроение тогда было совсем неважное — очередная баталия с ребенком была мною проиграна в пух и прах. В итоге получилось крайне озабоченное лицо, с нахмуренными бровями, наморщенным лбом и сжатыми губами. А вот глаза при этом какие-то растерянные, широко открытые и как будто полные слез. Удивительно, что при полном неумении рисовать, глаза получились как зеркало того моего состояния. Это было первое удивление и некоторое открытие, которое подтвердилось в последующие дни.

Смотреть на полученный портрет не особо хотелось, но вот глаза привлекали (и сейчас так же завораживают). Что касается внутреннего состояния на тот момент — волнение и тревога, неуверенность в своих силах.

Следующие рисунки были сделаны в спокойном состоянии. Получилось лицо с ясными глазами и спокойным, даже безмятежным выражением. Было ощущение умиротворения, созерцания и какой-то тихой радости. И снова странное ощущение, когда смотришь на себя на бумаге, как будто внутрь себя заглядываешь. Это отличается от того, когда смотришь в зеркало. В зеркале внешнее отражается, а здесь — внутреннее. Сначала я смотрела как завороженная, как бы знакомясь с той, кто на бумаге. До сих пор это чувство не покидает. Оказывается, я так редко „смотрю в себя“! И слишком мало знаю себя.

Внутри много каких-то переживаний, отголосков на портреты, но в слова это пока не складывается. Чувство, что подхожу к чему-то важному, что пока скрыто от прямого взгляда и до него еще добраться надо…»

Такая вот история… Среди множества вопросов и тем, которые она затрагивает, я бы выделил «отличие». Действительно, ведь чтобы понимать, нужно отличать.

Чем ребенок отличается от взрослого?

Опыт показывает, что, к сожалению, иногда родители плохо понимают качественное отличие детской психики от взрослой — иначе непременно минимизировали бы свою агрессивность и раздражительность в отношении ребенка. И, вероятно, изменили бы формы наказания ребенка, а также принципы отношений с ним.

Трудные моменты

Самое трудное для родителя — увидеть и принять отличие ребенка как факт. Ведь это ограничивает родительские ожидания от ребенка. В качестве иллюстрации приведу случай из практики. Однажды я проводил семинар по детской психологии для родителей одной из школ. В ходе работы участникам семинара было предложено нарисовать и охарактеризовать два портрета: «трудного» и «идеального» ребенка. «Трудный ребенок» получился динамичным, своенравным, непослушным, со своим характером и пр. «Идеальный ребенок» напротив оказался статичным, послушным, правильным, исполнительным.

После я задал вопрос: уважаемые родители, поднимите руки те, кто хотел бы походить на «идеального ребенка»? И что вы думаете — ни одна рука не поднялась. Почему? «Трудность», «неправильность» ассоциируются с отличием от других, а «идеальность» интерпретируется как соответствие, несущее угрозу личности.

Обратим внимание: родители выбрали «непослушную» свободу в том плане, что сами не любят, когда к ним относятся стандартно, с единой планкой. Думаю, если подобный эксперимент провести с другими взрослыми — например, с учителями — то в большинстве случаев результат был бы подобен эксперименту с родителями. Понятно, что «трудный» и «идеальный» — категории относительные: «трудный» «трудному» рознь, как и «идеальный» «идеальному». Поэтому будем далее говорить о ситуации, когда взрослый требует от ребенка «идеального» поведения, но в тоже время оставляет себе право быть «трудным» и использует «трудные» методы.

В таком случае закономерен вопрос: неужели требовать большего от меньшего для родителя представляется семейной нормой? Мы говорим о ситуации, когда к ребенку предъявляются достаточно противоречивые требования: он должен быть уверенным и в то же время одновременно не сметь спорить с родителями; он должен быстро сделать уроки и в то же время одновременно выслушивать «пророчества» старших о том, что он никуда не годен, и что опять за него придется краснеть в школе…

Получается странный шовинизм: взрослый (родитель, учитель) относится к ребенку как к «трудному» в худшем смысле этого слова и одновременно хочет, чтобы у него был «идеальный» ребенок в лучшем смысле.

Что такое общение?

Если говорить просто: слова + настроение. В отличие от взрослого, который в общении опирается на словесный смысл сказанного, ребенок реагирует в первую очередь на настроение, эмоции с которым к нему обращаются и которые сам взрослый может и не замечать. Эмоции передаются от взрослого к ребенку через интонации голоса, мимику лица, жестикуляцию и пр.

Задумаемся: что происходит с ребенком, когда он слышит громкий голос раздраженного взрослого, видит гневную маску лица родителя, сжатые кулаки и т. п.?

Происходит своего рода заражение, получение эмоционального заряда, который ребенок переживает свои телом — так как его разум еще слаб, чтобы понять абстрактный смысл слов и относительность ситуации. Он воспринимает все конкретно. Если папа кричит на него — значит он больше его не любит. Если не любит — значит готов оставить одного, бросить. После такого «вывода» ребенок вполне может пережить трудно контролируемую атаку тревоги и паники. Чем сильнее крик — тем больше тревога и страх, которые провоцируют целый букет психосоматических заболеваний.

Достаточно сопоставить величину «заряда» и чувствительность ребенка, чтобы понять, что эмоциональный заряд взрослый просто обязан ограничить, свести к минимуму — если для него важно здоровье ребенка. Для иллюстрации: вспомните ситуацию, когда маленький ребенок получает заряд выше своей «пропускной способности» — он теряет контроль над своим поведением, переходит в состояние торможения или хаотической активности.

Нервная система и воспитание

Стоит запомнить простую взаимосвязь: эмоции — состояние нервной системы — способность к обучению. Если эмоции зашкаливают пределы пропускной способности нервной системы — способность к обучению падает.

Таким образом, эмоции родителя определяют, в конечном счете, эффективность обучения ребенка, особенно в ситуации «один-на-один». Умение анализировать, оценивать ситуацию, запоминать информацию и адекватно ее воспроизводить, понимать и обобщать смысл сказанного — все эти функции формируются и развиваются при спокойном состоянии нервной системы.

Сказанное особо актуально для детей дошкольного и младшего школьного возраста, хотя может быть проявлено даже в реакциях взрослого человека. Например, при неожиданной проверке или вызову на ковер к руководству многие дяди и тети впадают в защитный ступор.

Когда в следующий раз ваш маленький ребенок сделает ошибку — особенно, ту, которая вас просто выводит из себя — задумайтесь, что вы собираетесь сделать своим криком? Вывалить на него содержимое своего эмоционального нутра? Сделать еще глупее и закрепить это? Стать причиной сбоя его рассудка?

Настоятельно рекомендую: если ребенок совершил некую ошибку впервые в жизни — тем более не стоит повышать голос, меняться в лице и приводить его в состояние ступора. Показать свою невменяемость вы всегда успеете. Лучше утихомирьте привычку эмоционального сжигания ребенка и попробуйте объяснить ему на его, детском языке, которому научит только он.

Тщеславие как привычка

Закономерен вопрос: что же заставляет взрослого эмоционально взрываться?

С одной стороны — это привычка, в некоторых семьях — странная традиция, когда для решения актуальнейших проблем члены семьи эмоциональными взрывами или напряжением доводят друг друга до коллективного ступора, а затем пытаются примириться или уходят в игнор.

С другой — обычное родительское тщеславие, которое оборачивается скрытой или явной обидой родителя на «трудного» ребенка, причем обидой, очень напоминающей действия другого ребенка, иногда более старшего, иногда — более младшего.

Обида иногда подталкивает «родителя-ребенка» к насмешкам над «ребенком-ребенком» и манипуляцией с тем, чтобы тот принял роль «несмышленыша» на фоне подавляющего превосходства «взрослого-ребенка». Самоутверждение в ситуации, когда ребенку необходима помощь и поддержка, ухудшает эту ситуацию: ведь оно требует немедленного суда и скорого наказания — для восстановления авторитета родителя.

Выход из такой ситуации есть: разделите свое самолюбие и проблемы ребенка. Позвольте ему быть другим, а себе — самим собой. Помогите ему именно как человеку, а не как части вашей личности. Это спасет от определенных неприятностей в будущем.

Выводы

Для предотвращения конфликтных ситуаций, которые могут сломать ребенка просто задумайтесь: что соединяет вас и ребенка?

Если представить эту связь в виде реки — какие мысли, чувства делают ваш поток чистым и живым, а какие — похожим на «промышленные стоки»? И что нужно вам, чтобы не сливать в эту реку настроение, которое может ослабить ребенка в будущем?

Тщеславие родителей ребенок оплачивает собственным здоровьем.

На уровне рецепта: прежде чем устраивать «бурю в стакане», убедитесь в том, что предыдущие ступени воздействия на ребенка отработали свое:

1. Согласование реальности: убедитесь, что вы с ребенком установили адекватное понимание происходящего. Если ребенок не понимает смысла вашего поведения — он не поймет и смысла наказания, что чревато эскалацией силовых форм общения в семье и уходом ребенка из нее.

2. Обучение: прежде чем требовать результатов, научите их достигать. Покажите на своем примере, как вы решаете ту или иную жизненную проблему. Ваше обучение должно быть адекватным, т. е. доступным для усвоения ребенком. Помните: ребенок не телепат! Сохранение достоинства ребенка и родителя является базовым условием успешного обучения. При дисбалансе обучение становится своей противоположностью — наказанием, которое ребенок естественно избегает.

3. Обратная связь и закрепление: нормально, если у ребенка сразу не получится выполнить ваши требования; дайте ему возможность учиться на собственных ошибках, найти свой стиль действий; вовремя поощряйте и не бейте внезапно по рукам — иначе получите робкого ребенка, который так боится ошибок, что избегает любой деятельности, которая чревата критикой и риском.

4. Если ребенок повторяет ошибку: еще раз обучите его, помогите ему преодолеть стресс и поймите: он тоже переживает неудачу, хотя может скрывать это, для того чтобы не соглашаться с вами. «Контроль» должен быть осмысленным, т. е. должен обучать ребенка ценному и важному — иначе зачем он необходим? Если контроль (и спрятанное в нем наказание) сжигает мосты между вами, тогда ценность семейных отношений станет относительной, а не абсолютной.

Повторы

Если обратить внимание на то, как мы ведем себя в своей семье, с собственным ребенком — можно увидеть и признать, что в некоторых случаях мы повторяем реакции и поступки собственных родителей или старших родственников.

Повторы эти сами по себе не плохие и не хорошие, это инстинктивная основа поведения. Некоторые из них заимствуются по наследству, некоторые являются результатом осознанных усилий (сформированные привычки). Работают по принципу «импринт-репринт»: «запечатлел-повтори». Повторы — как запасное колесо, включаются, когда осознанного варианта действия нет, но необходимо реагировать. Они могут быть разного уровня сложности, но обычно запускаются простыми триггерами, раздражителями, например, в новой или стрессовой ситуациях.

Родитель может не замечать повтор, использовать его по умолчанию, считать обычным действием, оборачивать в правильные рассуждения…

Сочетание раздражения и любви образует знакомую вулканическую смесь. Сначала «злимся» (с заботой, конечно), ужасаемся, быстро отходим, а потом «любим» — искренне, тепло, с тревогой за ребенка. И требуем, конечно, в ответ позитивных изменений. И только когда разрушительные последствия становятся очевидными (например, сильная невротизация ребенка) — это побуждает к пересмотру ситуации и анализу причин, поиску триггеров.

Тревожная любовь

«…Моя бабушка, преданная, самоотверженная в служении семье, всегда находила причины быть недовольной моей мамой. Мама очень помогает мне с детками, тратит время, силы душевные и физические, но мной она тоже недовольна. Иногда замечаю за собой, что здорово злюсь на старшую дочь — и неряха, и ленится, и не думает о других. С мамой держу дистанцию, никогда не откровенничаю. Когда дистанция сокращается, я, мать трех детей, опять чувствую себя неудачницей и недотепой, какой-то дурой. Когда я замечаю за мужем жесткие нотки со старшей дочерью (которую он обожает и балует), пытаюсь донести ему, что самооценку девочки во многом формирует отец. Она должна знать, что никто не может ее унизить!»

Марья.

Неужели «любовь» компенсирует (или маскирует?!) подчиненность родителя повторам и, как следствие, его неадекватность в отношении с ребенком? Какова цена? Если систематически щелкать ребенка по лбу и после каждого удара давать конфетку и обнимать — получится идиот, который любит конфеты и тех, кто причиняет ему боль. И готов находить ситуации, в которых его, несчастного, сначала прижмут, затем пожалеют и дадут «конфетку». Либо сам бьет и кормит конфетами тех, кто слабее. Хнычет и благодарит.

Родитель как бы говорит ребенку: я поломал тебя, но я тебя люблю. Я не в состоянии измениться, и ты уже не в состоянии измениться, поэтому мы будет бесконечно повторять цикл «боль-счастье», «обида-конфеты», «удар-поглаживание», «бросили-подобрали», «испугали-поддержали», «заподозрили-оправдали» и пр.

Отношения, основанные на передаче деструктивного опыта и последующей клятве в «любви» провоцируют предрасположенность к зависимости. Ребенок будет бояться говорить «нет», чтобы получить «конфетку» и брать на свою шею тех, кто будет сидеть и погонять им.

Встречали, наверное, в жизни случаи, когда человек периодически связывал себя с людьми, которые разрушали его. Достигнув дна, он вроде бы приходит в себя, но на время… И снова возвращается к привычным драмам. Например, супруги наорут, доведут друг друга до слез, чтобы потом расплакаться и обняться, сказав друг другу теплые и красивые слова… Такое вот у них родовое «кино». Правда с каждым годом они деградируют, но… продолжают так «любить» друг друга. Только вот любовь — любовь к картинке? — больше похожа на анальгетик, которые блокирует способность к осмыслению повторов.

Ребенок и ошибка

Бывает, что к своим ошибкам родитель относится с нисхождением, к ошибкам ребенка — с нетерпимостью, граничащей с неадекватной агрессией. Здесь проблема не в ребенке — проблема в реакции родителя, которая пугает ребенка и блокирует его способности. Что можно с этим сделать?

Для тех, кто задумался — простое упражнение.

Внимательно взгляните на предложение: «ребенок совершил ошибку». Вспомните собственное поведение в недавней ситуации, когда ребенок эту ошибку совершил, сделал не то.

На чем вы фокусируетесь больше всего на: «ошибке» (последствии?), «действии» (причине?), «ребенке» (смысле?).

Пока думаете, опишу типичный вариант: родитель не разделяет последствий, причины и личности ребенка. И, соответственно, смешивает все в одну корзину, реагирует одинаково во всех случаях. К ребенку транслируется такое же отношение, как и к разбитому стакану или к неубранной кровати.

Еще раз внимательно: к ребенку нельзя относиться как… к ошибке.

Причем ошибке совершенной, необратимой, неубранной или сломанной… вещи, например, разбитой чашке. Следует отдавать себе отчет в том, что такое отношение (чаще всего неосознанное) служит прекрасным оправданием банальной родительской небрежности к психике ребенка и высокомерия. «Ну ты и редиска, чашку разбил.» Замечательная и удобная возможность сбросить на ребенка свои повторы и «обучить» его… но чему? Чашка как повод — типа ты попал! Или «я тебя поймала»! Торжество родительской тени…

Вот гримаса раздражения, которая сводит вашу мимику — наверное, это реакция на все доброе, что вы видите в ребенке? А ваш «бульдозерный» голос? Ну да… бывает. Говорите, что вообще-то это «мелочи», а вот что ребенок опять сделал не то — вот это для вас «не мелочь». Оправданный повод для беспокойства и раздражения. Для кого как. Только где корень? Где причина, а где следствие? Искаженная логика: причину видим в ребенке, а следствия — в себе, таком дорогом. Ребенок совершил ошибку и я накричал на него. Если он заставил меня нервничать — тогда и я его тоже!

Вот редиска — заставляет, и заставляет меня нервничать! Много раз… А еще ребенок называется… Причина — он, а я — следствие. И самое интересное — я, родитель, ничего не могу с собой сделать. Ну не умею, ну не хочу себя анализировать и наблюдать. Вы лучше скажите, какую таблетку дать, на какие курсы-тренинги отдать, каким врачам показать? Уж они-то ему скажут, уж они-то его сделают, покажут, расскажут…

Так, мы немного отвлеклись. Предлагаю вернуться к упражнению.

Предложение «ребенок совершил ошибку» интересно тем, что… Впрочем, давайте так: присмотритесь к словам — их всего три в предложении. Вопрос: как вы расположили бы эти слова на листе бумаги? На одной линии? Или в определенном иерархическом порядке? Это я к тому, что эти три слова отличаются друг от друга и принадлежат, так скажем, различным уровням опыта.

Вопросы, которые помогут прояснить это отличие.

Уровень «ошибки»

Каким вы видите ребенка через призму совершенной ошибки? Насколько и в какую сторону меняется ваше восприятие ребенка? Что происходит с собственным образом? Что прорывается в первую очередь, какие повторы? Агрессивность? Гнев? Обида? Желание подавить? Досада? Что значит для вас эта ошибка? Видит ли ребенок ошибку? Или, судя по вашему эмоциональному взрыву, он панически догадывается, что сделал что-то не так? А если бы не было красного родительского лица и громкого окрика — чадо бы и знать не знало о том, что ошиблось? Отличает ли ребенок, и как именно, ошибку от не-ошибки? Кто и когда научили его этому?

Уровень «совершил»

Понимаете ли вы причины сбоя? Способны ли вы увидеть последовательность действий, приведших к ошибке? Какие именно действия привели к ошибке? Какие действия были успешными или могли таковыми оказаться? Или вы, увлеченные реагированием на ошибку, пропускаете этот уровень и, тем самым, не помогаете ребенку развить простейшие навыки самоанализа? А если вы видите сбой — помогаете ли сначала ребенку найти его самостоятельно, и лишь затем проговариваете свое «веское слово» родителя? Или, не дождавшись ответа — читаете лекции о самоопределении растерянному первокласснику?

Уровень «ребенок»

Это не уровень даже, а скорее… событийное пространство, когда мы можем увидеть ребенка целиком! Целиком — это в том числе умение видеть смысл, который, как ни парадоксально, провоцирует ошибки. и поговорить об этом с ним — как с собеседником, у которого есть свой взгляд, понимание и вопросы. Удержать восприятие на уровне человеческой целостности — это очень важно, это помогает понять целесообразность той или иной реакции с нашей стороны.

Ключевой момент: контакт между родителем и ребенком. Безопасное пространство, в котором становится возможно проговорить, понять, объяснить. В котором возможно прийти в себя, стать разумнее и перестать быть «черепахами» (теми, кто спрятался под панцирем) или «дикобразами» (теми, кто колет иглами). Найти систему координат для работы над ошибками. Но что нужно, чтобы выйти на этот уровень? Мой ответ — внутренняя работа, стремление к совершенствованию внимания, ума и поведенческих инструментов, анализу шаблонов реагирования.

Простейший ход: определите, на каком уровне вы фокусируетесь в проблемной ситуации. Почему вы видите только ошибку и не видите действий? Возможностей? Человека?! Подсказка: на уровне «человек» нет «ошибки» — есть субъект разговора, не объект оценки. Что держит вас на уровне «ошибки» и что необходимо для перехода к уровню «человек»? Полезно вспомнить собственную историю: на каких уровнях фокусировались ваши родители? К чему это привело?

Итак, помните об уровнях ситуации и разделяйте фокусы внимания. Расскажу о простом приеме, который помогает в этом.

Пять вопросов на сопоставление

Проблема в чем? В том, что рявкая и раздражаясь на ребенка, мы можем выпустить таких джиннов, которых будет весьма трудно запихать обратно. В сказках написано — выпущенный джинн сам обратно залезать не хочет. Чтобы не создавать дополнительного объема работ по восстановлению разрушенных джинном отношений стоит использовать рефлексивную проверку «состояние — намерение — действие — последствия».

Другими словами, прежде чем действовать, обратите внимание на противоречия в ваших требованиях. Например, вы пришли с работы, напряжены и раздражены, ребенок делает некое дело очень медленно, вас это «достает» и вы начинаете «кипеть»: джинны тут как тут — только выпусти. Остановить джиннов помогут несколько вопросов на трезвость внимания:

Вопрос 1. Какой(ая) я сейчас?

Вопрос 2. Что я хочу сделать по отношению к ребенку?

Вопрос 3. Что я хочу от ребенка?

Вопрос 4. Как это воспримет ребенок?

Вопрос 5. Последствия.

Внимание: метод работает при искренних ответах «как есть», а не «как хотелось бы»!

И тогда вы обнаружите нечто вроде:

Ответ 1. Злая, обиженная и усталая. На работе начальник раскритиковал при всех.

Ответ 2. Наорать, чтобы уважал меня. Чтобы сразу все сделал, что говорю!

Ответ 3. Чтобы бросил все свои ничтожные дела и навел порядок наконец! Успокоил.

Ответ 4. Как это воспримет ребенок? Обидится, будет злиться и фыркать.

Ответ 5. Поругаемся. Бардак останется + к этому два дня молчания.

Как вам? Работа продолжается дома, теперь мама/папа — начальник, ребенок — подчиненный. Отыгрывается рабочая ситуация. Вспомните сказки про превращение родителя.

Обратим внимание: когда родитель говорит ребенку «ты редиска и дурак, но должен понимать, что…» — он создает опасный прецедент поощрения социального слабоумия у ребенка. Тот привыкнет к ситуации осознания себя дураком-редиской и одновременной попытке что-то понять. Но что может понять редиска? Только овощную тематику. Только то, что сказали…

Я впервые поговорила с дочерью, а не накормила ее конфетами!

На одном из семинаров случилась интересная история — пока взрослые занимались в аудитории, ребенок одной из участниц взял разноцветные мелки и разрисовал стены коридора замечательными рисунками, которые мы обнаружили по завершению семинара. Покрасневшая мама девочки была готова наказать ее как следует, но я посоветовал ей выйти из уровня «ошибка» и на уровне «человек» просто поговорить с ребенком и понять мотивы и послание своей дочери, которое было зашифровано на стенах. Спасибо участникам группы — вечером мы вместе навалились и вымыли стены.

На следующий день мама пришла просветленная и рассказала, что впервые в жизни она смогла почувствовать своего ребенка и увидеть, понять его. Своими рисунками дочь достучалась до мамы. Кроме того, мама смогла выйти из-под влияния стереотипа, который выражался в том, что после крика на дочь давала ребенку конфеты в качестве утешения (без извинений за свой крик).

Оказывается, именно так ее «воспитывали» собственные родители: крик, наказание + конфетка в конце. У женщины была сформирована привычка: когда она совершала ошибку, ей очень хотелось наесться сладкого, что, в принципе, она и делала регулярно, с большой «пользой» для своего веса. Дочь внешностью походила на маму.

Обратим внимание: в родительской семье этой женщины вместо обучения и разбора причин совершенной ошибки имели место крики (фокусировка на уровне «ошибка») и последующий сладкий стимул. Добрые родители: «Не думай — ешь!».

Запомнилась фраза этой женщины: «я впервые поговорила с дочерью, а не накормила ее конфетами!». Впервые работала голова, а не желудок.

Грабли в сарае родителей

Практика сопоставления — это практика открытий: оказывается большинство грабель «приписаны» к сараю родителей. Более того, эти грабли имеют в своей основе повтор, который делает ребенка забитым, зависимым и нелепым.

Суть повтора — сочетание обесценивания и предъявления требований.

Как это? А вот так:

• Мы критикуем ребенка, показываем его ничтожество, зависимость от себя — и хотим видеть его уверенным в себе.

• Ждем от него доброго отношения — но периодически оборачиваемся зубастым дикобразом.

• Хотим, чтобы он накормил нас — но не затруднили себя обучить его приготовлению простейших блюд.

• Хотим, чтобы на склоне лет он говорил с нами — но не смогли уделить время диалогу с ним в период его кризисов.

• Ждем, чтобы он услышал нас — но все время говорили только мы, и не научили его понимать другого. Ребенок остался шовинистом своего эго.

• Хотим, чтобы он не сдавался в жизни — но в то же время жестко ломаем его волю в угоду своим эмоциям.

• Хотим, чтобы он умел говорить миру «нет» — но внушаем мысль, что правильный ребенок всегда послушен.

• Хотим, чтобы думал своей головой — но категорично требуем, чтобы сделал так, как указываем мы.

• Хотим, чтобы он был сильным — но обижаемся, если он не принимает нашу поддержку.

• Мы хотим, чтобы они стали Человеками — а сами бьем их (эмоционально) и кормим конфетами-подачками. Совсем как собак и прочих цирковых животных.

Хотим… хотим… хотим… Наступаем на грабли. И, судя по всему, не совсем понимаем значения шишек…

Ступени родительства

Признаемся, мы еще не все увидели, не все поняли и не все сделали. Но можем стать лучше, мудрее, наблюдательнее. Это я к тому, что у родительства есть эволюционные периоды. Хорошо бы их различать и понимать, хотя бы два из них.

Детскость родителя — период наивного эгоизма родителя, когда он всерьез способен обидеться на ребенка и наказать его, исходя из своей обиды. Требует от ребенка уважения к себе как родителю, и тем самым пытается оправдать себя, в первую очередь. Ждет от ребенка чудес, а от себя — ничего особого… Внутри семьи такой родитель неосознанно конкурирует со своим ребенком — за внимание и время других членов семьи. Ревность для него достаточно типичное состояние. В то же время он хорошо находит общий язык с ребенком, но опять же, исходя их своих эгоистических интересов, и также быстро теряет интерес к нему.

Подростковость родителя — период родительского максимализма, эйфории и… крайней жесткости. Ребенку (и другим членам семьи) предъявляются сверхтребования, но, парадокс, на основе разрушительной критики, переходящей на личность. Доминирует негативизм: гораздо легче сказать, что не нравится, как не надо и пр. Трудно сфокусироваться на конструктиве и предложении альтернативных ходов. Доминирует установка «легче конфликтовать, чем думать». Под действием этой установки совершается определенное количество импульсивных, неоправданных поступков. Ведущая мотивация — самоутверждение, стремление быть рулем, который все видит и всем указывает. Реплика из жизни: «Ты че, сынок, не понял, мама два раза не повторяет!»

История из практики хорошо иллюстрирует эти ступени.

Сизифово воспитание

Когда я впервые увидел ее — не поверил. На первый взгляд девочке было лет двенадцать. Рядом стояла ее мама, учитель средней школы. Несколько дней назад она обратилась ко мне с просьбой посмотреть ее шестнадцатилетнюю дочь. Девочка заикалась.

Я был не первым, к кому она обратилась за помощью. Рефлексотерапия, экстрасенсы, народные бабушки… После сеансов наступало короткое улучшение, затем заикание возвращалось.

Анне действительно было шестнадцать. Маленький рост. Детское лицо с пухлыми щеками, на которых периодически вспыхивал румянец стеснения. Голова со старательно прилизанными на пробор жидкими волосами. Короткая шея. Маленькие руки с пухлыми пальчиками. И невероятная скованность в каждом жесте. Напряженные плечи, одно выше другого, казалось, подпирали подбородок. Сутулая спина.

Создавалось впечатление, что девочка находится в постоянном ожидании чего-то неприятного. Я спросил Аню: «Кем ты хочешь быть?». Девочка задумалась, не проявляя особого желания проговаривать свои мысли.

И тогда мама попыталась стимулировать активность дочери: «Отвечай же, смотри в глаза и не ври. Врушка такая!» И пусть слова эти были сказаны с улыбкой — девочка покраснела, сжалась и шепотом, извиняющимся тоном ответила «доктором».

На что мама сказала: «Опять ты за свое…». И обратившись ко мне: «Я никак не могу заставить ее расслабиться. Она все делает наоборот: говорю „будь увереннее“ — она еще больше робеет, „смотри в глаза при разговоре и не молчи“ — уткнется в пол и словно язык проглотила… Я хотела бы, чтобы вы научили ее расслабляться».

Во время нашей беседы Аня избегла прямых взглядов, стараясь смотреть в окно — пока мама не вышла из кабинета. Тут я заметил удивительное превращение: плечи ее немного расправились, Аня стала отвечать на вопросы не так односложно. Слово за слово, шаг за шагом — и картина стала проясняться.

Начало

В пятилетнем возрасте Аню сильно испугала собака. После этого события девочка стала впервые заикаться. Через полгода, по словам мамы, все прошло само собой. Но позже, в пятом классе, заикания возобновились. Тогда Аня случайно залила акварелью свою тетрадку со старательно выполненными домашними заданиями. Спрятав тетрадь и не желая выдавать свою неловкость — ведь мама говорила, что дочь учителя должна быть примером для остальных — сказала преподавателю, что не выполнила домашнего задания. Так она получила свою первую двойку и запись в дневник.

Событие потрясло маму. Дочь, которую она старательно воспитывала «правильной», неожиданно преподнесла такой сюрприз! Не сдержавшись и не выяснив причины неудачи, мама накричала на нее и пару раз ткнула в лицо измазанную краской тетрадь со словами «На тебя противно смотреть!» Придя в себя, мама обняла дочь и наткнулась на раненный взгляд блестящих от слез глаз. Аня убежала к себе в комнату и закрывшись, прорыдала около двух часов. Всю ночь ее мучили кошмары: собака, рычащая на нее в темном коридоре.

Утром Аня не смогла говорить так, как раньше. Судорожные вздохи прерывали любой слово, в глазах стоял страх. Когда мама взяла ее за руку — девочка вздрогнула, словно ее ударили хлыстом и неожиданно заплакала, попытавшись что-то сказать. На следующий день Аня была отправлена в школу со словами «надо идти, будь умницей, ты же дочь учителя, и больше такого не делай».

С тех пор заикание стало проявляться при малейшем волнении: когда учитель вызывал к доске или сообщал об оценках; когда спрашивал незнакомый человек и смотрел в глаза; когда мама интересовалась делами в школе или исправляла ошибки в домашнем задании.

Конечно, мама видела возрастающую замкнутость дочери, ее молчаливость и внутреннее напряжение. По-своему пыталась помочь. Кроме бесед «как надо», водила в театры, на выставки. Обращалась к правильному питанию, к правильным системам оздоровления…

Но чувство неуверенности в дочери росло. Большую часть времени девочка старалась просто молчать. Даже когда на душе «кошки скребли». На выставках или в театре, где они были вместе с мамой, Анна чувствовала себя немного спокойнее. Но стоило вернуться домой и вспомнить о школе, как напряжение возвращалось и сковывало горло. Как-то побывав летом у двоюродной сестры, Аня перестала заикаться… пока не вернулась домой. «Пришла из школы, час со мной поговорила — и вот опять… может она издевается надо мной?»

Неудивительно, что дочь находилась под постоянной опекой, каждый ее шаг мама старательно регламентировала и перепроверяла с целью правильного воспитания. Думая, что ее дочь во многом беспомощная и ничего не понимает в жизни, мама считала своим долгом заботиться о ней и принимать за нее решения.

Красная кнопка

Подобные истории встречаются в семьях, где родитель превращается в «учителя» и одновременно образ родного ребенка совмещается с образом «плохого ученика». Характерной чертой подобных отношений является директивность во взаимоотношениях. Сыну или дочери даются формальные инструкции «как надо это делать» и «ты должен». Выполнение этих требований оценивается родителями и эта оценка определяет характер взаимоотношений.

«Родитель-учитель», обладающий властью, берет на себя волевые и рефлексивные функции ребенка, стимулируя «благодарное повиновение» и периодически используя поглаживание и принуждение («кнут и пряник») как способы воздействия на «ребенка-ученика».

Родители, выстраивающие формальную систему отношений, часто мотивируют свои действия страхом перед ошибками, которые может совершить «несмышленый ребенок». Запрет на ошибку заменяет развитие на существование по правилам. Ребенок теряет способность развиваться и адаптироваться самостоятельно.

Этому способствует зависимость самооценки ребенка от оценки его действий «родителем-учителем» — зависимость на грани беспомощности своего «Я». Избегание самовыражения становится естественным способом выживания.

Очевидной реакцией психики на запреты и чрезмерный контроль является, растущая замкнутость, подавленная агрессивность. Внутреннее напряжение аккумулируется в теле: мышечных блоках и зажимах. Постепенно ребенок сживается, привыкает к чувству скованности, как естественному телесному фону.

Парадоксально, но скованность служит для него синонимом защищенности. Становится своеобразным ресурсом, обеспечивающим невосприимчивость к нежелательным для него воздействиям извне. Любые попытки насильственного «расслабления» могут расцениваться как посягательство на личную безопасность.

Еще больше усугубляет ситуацию попытка родителей приободрить своих детей, используя формально правильные советы. Например, ребенок боится сделать ошибку у доски и знает, что он бессилен перед сильным чувством страха. А родители, пытаясь помочь ему, говорят нечто вроде: «Ты не можешь? Но это так легко: смотри в глаза и не молчи!» Результат достигается совершенно противоположный, потому что подобная реплика не признает опыта ребенка и подчеркивает его неудачи и беспомощность. Что ему остается? Сказать себе, что никто его не понимает — или признаться в собственной неполноценности…

Родители, сами того не подозревая, играют роль красной кнопки «пуск», которая активизирует деструктивную реакцию ребенка. Так, поведение мамы «запустило» и в дальнейшем провоцировало заикание Ани как реакцию на возможную стрессовую ситуацию. Хотя мама и пыталась помочь ребенку.

Выход

Чтобы что-то изменить, нужно устранить причину. В данном случае речь идет прежде всего о реабилитации человеческих отношений в «формальных» семьях. Необходимо разделить «официоз» и семью. Поэтому, кроме непосредственной помощи Ане, я посоветовал маме следующее: уходя с работы, оставлять за порогом кабинета свою «профессиональную копию». Остановиться на мгновение, пока вместе с выключенным в кабинете освещением не исчезнут на время все мысли и эмоции, а также способы общения и реагирования, связанные с работой. Попробовать вернуться домой просто человеком. Той мамой, которая бесконечно дорога для каждого детского сердца. И, быть может, для самой себя.

Это поможет найти естественный язык общения. Только на этом языке может разговаривать ребенок, не прячась в раковину самозащиты. И терпение. Быстро ничего не выйдет. Медленно-медленно, осторожно-осторожно раскрывается цветок на рассвете — точно также меняется ребенок. Без нажатия красной кнопки…

Давление и слабость

Обратим внимание на парадокс, который возникает в тот момент, когда мы вспоминаем яркие события из своей личной истории. В процессе воспоминаний наша психика контактирует с содержимым памяти и в той или иной мере регрессирует, т. е. переносится назад в субъективном времени. Подобная регрессия иногда служит нам лукавую службу, поскольку мы, незаметно для себя, превращаемся в обвиняющего ребенка, который знает пару ключевых слов «дай» и «еще», и судит родителя быстрым детским судом, открытым, наивным, требовательным… «Ты — плохой!»; «Ты плохо ко мне относился!»; «Вы никогда не любили меня» и прочее… Но, обвиняя, не повторяем ли мы знакомую установку «Ты не „ок“, но дай мне „ок“?»

Колючка в наследство

«…Всплыло в памяти ощущение из детства… Родители очень умные и интересные люди, но отец при всем этом — агрессор. Я его знаю таким всегда. Он всегда пил, всегда грубил и пьяный унижал маму (хотя в глубине души, мне кажется, что он маму любит и уважает). Я плакала. Сжималась и всегда искала свой угол, в котором я хоть и не могла изменить отношения между родителями, но могла спрятаться от той боли, которую я испытывала, глядя на пьяного отца. Я дома себе устроила „свою квартиру“. Я жила под столом. Я закрывала большим покрывалом стол, край покрывала свисал до пола и под столом был мой дом. Там были мои куклы, там была у меня своя лампа, столик. Мне там было хорошо. Было тесно, но спокойно и изолировано от внешнего мира».

Ольга.

Во внешнем мире примеров разрушительного отношения человека к человеку достаточно, и они, к сожалению, и переносятся в домашнюю атмосферу. Ключевой признак: самоутверждение за счет близкого: я — вверху, ты — внизу. Я — все. Ты — никто. Само-превозношение за счет опускания, ослабления другого. Трагикомизм ситуации состоит в том, что такой родитель награждает сам себя почетными грамотами, медальками и орденами перед близким, втоптанным в грязь.

Перед тем, кто почти ничего не может возразить. И принимает (пока еще) все за чистую монету. Приводятся доказательства наличия у ребенка таких качеств, как неблагодарность, черствость, глупость, тупость, леность, злой умысел, сговор, неспособность проявлять любовь к близким, невнимательность и прочее. По сути — регулярно обозначается… пропасть между ребенком и родителем «старшим ребенком». «Я намного лучше тебя», или «Ты глупее меня и обязан мне жизнью», или «Ты моя игрушка, если плохо будешь играться — выброшу или сломаю» — такие послания некоторые истеричные родители транслируют по нескольку раз на день.

Аналогичное происходит при разборках, навязчивых выяснениях отношений между супругами. Ребенок становится единственным зрителем постановки, в которой тот или иной родитель сначала инициирует эмоциональный всплеск, а затем подпадает под власть разрушительного эмоционального урагана. И вот уже вместо родителей на сцене скачут две фурии, одна в роли жертвы, другая — в роли жестокого судьи. По ходу пьесы фурии меняются ролями, опускают друг друга, унижают, топчут в грязь, себя возвышают — и все это в слезах, причитаниях, сжатых кулаках и… правильных словах и обещаниях типа «навсегда» и «никогда». Стоны, крики, проклятия в адрес супруга, но обязательно на глазах сына. Хороши и папаши, которые любят демонстративно напиваться и открывать дочери правду о «твоей матери».

К сожалению, ситуация не заканчивается там, где удобно агрессору, который выпустив пар, стал разумным и спокойным. Хроническое разрушающее поведение порождает жертвенный сценарий: 50-летние люди испытывают сильнейший стресс при одном только звуке звонка «любимой мамочки» на свой мобильный телефон. На лицах смесь страха, отвращения и обиды…

Печально, что разрушительные сценарии передаются по наследству: ребенок, которого когда-то обесценивал родитель, повзрослев, может самоутверждаться за счет подавления собственного ребенка и возвышения себя. В свою очередь, следующий потомок, передает эстафету далее. В одной из статей я уже описывал случай из практики, когда на протяжении трех поколений, матери предъявляли своим дочерям совершенно абсурдные и одинаковые по сути обвинения, провоцируя суицидальные попытки.

Здесь весьма уместно провести параллель с истощением биосферы, вызванным несбалансированным поведением человечества: вроде бы каждый совершает мелкие ошибки, но в сумме они приводят к трагическим последствиям, особенно для будущих поколений. В лесу кто-то бросил банку, другой — газету, третий — мусор, четвертый — сигарету… В результате вместо леса появляется дымящая помойка. В здоровье родового дерева («семейная психосфера») вносят вклад все поколения. В зависимости от доминирующих отношений в семье дерево может деградировать или развиваться.

Например так: прадед сделал деда тревожным. Дед сделал отца пугливым. Отец сделал сына послушным. Соединились тревога, пугливость, послушность. Вот такая вот веточка… Какие плоды вырастут на ней? От кого это зависит?

Вот пример детского страха взрослого человека:

«Что бы я сказал своему страху? Ты страшен. Я тебя ненавижу. Как ты мне надоел. Почему ты со мной, зачем ты со мной и что тебе от меня надо? Может быть это связано со страхом перед матерью, она меня никогда не наказывала, но ее я всегда боялся и уважал, я никогда не хотел ее расстраивать. Страх перед начальницей и нежелание ее расстраивать особенно сильно проявились, когда она стала ко мне небрежно и негативно-оценочно относиться. …Сила во мне где-то есть, но где-то глубоко, ее сразу не заметишь.»

Часто спрашивают, как сделать ребенка сильным и уверенным? Дело в том, что уверенность и сила в ребенке уже есть. Ровно столько, сколько ему нужно. Попытка в лоб, неестественно, развить уверенность и силу приводит к трагикомичным последствиям. Важнее умение родителя адекватно видеть ситуацию: каким я могу быть, чтобы мой ребенок был смелым, уверенным и пр.?!!!

Полезно изменить вопрос, например, «я вчера наорал на ребенка и сорвал на нем раздражение, вызванное нервотрепками на работе». После такого описания вопрос «а как мне сделать моего ребенка смелым и уверенным?» будет неуместен, поскольку сразу же покажет ваше желание перевести стрелку на ребенка и снять с себя ответственность за кое-что. Тогда получается: «как мне сделать моего ребенка смелым и уверенным, если я не хочу брать на себя ответственность за происходящее (в том числе за свои нервы) и считаю ребенка причиной всех бед?»

Может оставить ребенка в покое? Раздраженный и безответственный родитель, слепо реализующий чудесный рецепт воспитания — с пеной у рта, криками и кулаками — грустное зрелище. Здесь попытки требовать улучшения могут привести к противоположным результатам.

Попробуйте переосмыслить отношения с собственными родителями. Определите острые моменты. Если родители вменяемы — проговорите эти моменты с ними. Это позволит на практике немного разминировать прошлое. Парадоксально? Но если вы намерены изменить ребенка — «просветлите» отношения с собственными родителями, особенно в случае, если вы не можете простить им своей «слабости» и их «несправедливости». Если это еще возможно. Но не всегда — как в следующей истории.

Слышишь только себя

Утро выдалось сладким. На веки прыгнула стайка солнечных зайцев, и Макс чувствовал себя дедом Мазаем. Осторожно, чтобы не вспугнуть зайцев, он потянулся и… задремал. В детстве, когда родители уходили на работу, он оставался среди сервантов, шкафов и игрушек. В пьянящей тишине и свободе: сам себе хозяин среди пылинок, парящих в лучах солнца. Ах да, и обязанностей помыть посуду, и убраться в доме. Но вместо этого собиралась из стульев, подушек и книг пещера медведя. Когда родители возвращались, нелегка была их участь. Но к медведю они были добры. Медведь любил дорогие шоколадные конфеты, и к вечеру берлога была полна фантиков и распотрошенных коробок. На удивленный возглас родителей медведь ворчал «они первые начали» и это стало семейным преданием.

Макс открыл глаза, вздохнул. Встал с дивана и подошел к зеркалу. Ему печально улыбался худенький, небольшого роста мужчина лет 45 с острым носом, высоким в морщинах лбом и редкой шевелюрой.

Месяц назад Макс потерял хорошую работу. Впрочем, горек был не сам факт увольнения, он был готов к такому финалу, поскольку дальнейшая работа теряла смысл по причине хаоса и развала в компании. Направление, которое он поднял с нуля, бездарно перестроили и… должен же быть кто-то — кто скажет правду.

Горечь создавала странное, нежданное ощущение, которое периодически возникало как-то помимо воли, само собой. Оно напоминало озеро, которое своей полноводностью и мощью когда-то радовало глаз тех, кто гулял на его берегах и слышал плеск волн. Но теперь вода ушла. Обнажилось дно и то, что скрывали блестящие воды. Кто раньше восторгался озером, в негодовании замерли, достали бинокли и стали разглядывать, тыкать пальцами и переговариваться. Но если они могли уйти от бывшего озера в более приятные места, то само бывшее озеро никуда от себя и своего дна уйти не могло. И то, что это стало очевидным фактом жизни — и фактом, судя по всему, финальным — вгоняло в печальную злость.

Макс отвернулся, подошел к окну и раздвинул шторы: взмахнула крыльями чайка под чашей неба с бело-синими разводами. Солнце оттенило фасады старых высоких домов на набережной. За спиной тишина дома.

Макс попытался усадить себя за компьютер, чтобы разослать резюме по свежим вакансиям. Первая страница сайта по трудоустройству вызвала отвращение и почти физическую тошноту. На секунду закрыв глаза, представил как тысячи таких же как он пожирают глазами строчки, правят резюме под вакансию, обновляя ключевые слова и вбивают «отправить». В службе персонала девица в строгих очках и мини-юбке, устало распечатает тройку резюме, которые показались ей «вроде-бы-вау» — как правило, это те, которые видны в почтовом ящике последними. Покачивая бедрами, направится в кабинет начальника, небрежно сжимая тонкими пальцами левой руки распечатанные листы.

По пути игриво хлестанет ими лоб какого-нибудь линейного менеджера, уснувшего за монитором, и выпьет капучино у автомата в коридоре, обронив пару кремовых капель на белые листы. Затем спустится покурить, оставляя яркую помаду на сигарете, будет выдыхать дым вверх и разводить руками, впитывая слухи корпоративной деревни. По ходу на минут десять остановится позвонить маме, рассматривая город с высоты лестничного пролета. Взглянет на часы, крепко выругается, быстрым шагом побежит в кабинет начальника. Так листы, впитавшие запах табака и кофе, окажутся на стеклянном столе, заваленном отчетами. Лысеющий мальчик лет тридцати рассеяно спросит «отобрали?» — на что девица, не моргнув глазом, ответит утвердительно. Он разложит колоду резюме перед собой и быстро — провидец — укажет пальцем на лицо, выражающее непритязательную готовность или отчаянную уверенность.

И это произойдет одновременно в тысяче мест. Тысячи будут входить в офисы и продавать себя. Другие тысячи — обитающие в офисах — будут откровенно рассматривать первых, делать пометки в блокнотах и задавать вопросы. Точно по единому сигналу первые скажут последнее слово, улыбнутся и выйдут из кабинета, скрывая тревогу и смущение, отчаяние и надежду. Вторые переглянутся — и кивнут головой, во взгляде их истина, которую трудно смутить. Раз в пять-семь лет первые постепенно меняются местами со вторыми и великая игра продолжается снова.

Затрещал мобильник.

— Привет пааап. Нашел что-нибудь?

— Привет, герой. Ты о чем?

— Просто мы с мамой беспокоимся о тебе, ведь на самом деле сейчас совсем не трудно найти работу. Просто надо захотеть.

— О, ты стал совсем взрослым. Папу жизни учишь, да.

— Да нет. Ты меня не понял.

— Правда? Типа и не нашел, и не понял? Да ладно. А знаешь, почему ты спросил про работу? Да потому что деньги кончились, а летом хочешь свою барби кой-куда свозить, да квадроцикл купить на день рождения, да одеться, да пожрать. А денег своих не хватает. А тут папа вдруг без дела сидит, да?

— Да нет, послушай…

— Все, отбой.

Макс закипел и бросил трубку. Вдруг, с запоздалой отцовской проницательностью, он понял, что сын хотел сказать ему. С горечью выругался и с досадой пнул табуретку, та с грохотом повалилась на пол. Ну почему так?!

Настоящее Макса — неузнанность. Раньше он уходил на работу утром и возвращался поздно вечером, по выходным пропадая на рыбалке или в биллиардной, вваливаясь в полночь в добродушном опьянении и с шикарными подарками. Час приятного общения с семьей в воскресенье вечером, где все идеальны, поскольку знают, что папа снова исчезнет на неделю.

Но теперь иначе. Дом — территория, как оказалось, ему не принадлежал. Здесь был другой порядок — выстроенный без него. Пришлось зубами и криком завоевывать право на свой порядок и доказывать кто в доме кто. После чего уют, тепло и вкус добрых отношений исчез. Воцарилась плоская офисная атмосфера с привкусом металла в голосах и пятнами напряжения в лицах. Макс понял это и ужаснулся, но было почти поздно. Они могли сосуществовать по отдельности, не встречаясь.

Каждодневность друг друга стала пылью и горечью. Когда-то она была тихим праздником, который дарила щедрая жизнь, чьи краски жадно впитывала душа и тело, пьянея от восторга и радости, наивная, яркая, которая вспыхивает на восходе семейной истории и продолжается в семейных преданиях. Когда дети в восторге замирают, а родители смущенно-увлеченно открывают им книгу начал. То самое целительное «а помнишь?!» — как прикосновение к корням, повествующим, откуда и как пошли люди нашего рода. То ли сказка, то ли быль, уносящая за пределы обыкновения своей вечностью, в которой двое нереально притягательны: мгновения, часы, дни, месяцы, годы — у кого как. И их дети: бесстрашная радость, спонтанный танец, полный желания жить.

Потом… откуда берется та горечь, которая — пылинка за пылинкой — вкрадывается в жизнь? Нет, она может и не убить счастье или радость, но отравить его так, что человек станет бояться тепла. И этот страх — маленький и неведомый — играет человеком, заставляя делать безумные поступки, которые затем укроют охапкой сухих благовидных предлогов и покрывалом короткой памяти.

Однажды сын выиграл гонку области на картингах: вот фигурка в сине-белом комбинезоне ловко выпрыгивает из картинга, снимает шлем, и луч солнца находит курносое лицо, — сын-герой! весело и сурово жмурится, как это могут делать дети, искренне, как будто открывая новую историю жизни. После первой волны восторженной теплоты Максу стало обидно, что сын смотрит куда-то мимо него.

Потом была поездка в боулинг и подарки, но под всем этим тоскливо в душе сидела обида, переходящая в слепую злобу. В ресторане Макс попытался заесть и запить ее, изо всех сил улыбаясь и радуясь. Но стоило ребенку неловко задеть и опрокинуть стакан сока на дорогую рубашку папы, как вулкан взорвался. Какие неблагодарные они все, небрежны к отцу, который оплатил и картинг, и ресторан, и учебу, и одежду, и победу героя.

Домой ехали на такси в подавленном молчании. На душе остывали тяжелые куски лавы. Макс полистал мобильник, попытался развеселить жену и ребенка хитовым анекдотом, но получил молчание в ответ. Подчиненным бы не спустил такого. Лицо стало ледяным. Жена и сын смотрели в окно, видимо чувствовали, что провинились. Макс молча простил их, барски задремал и на следующий день уехал в командировку. Пару раз произошедшее стучалось в голову, пытаясь втиснуться между анализом проектов и конфликтами с партнерами, но Макс не знал, что с этим делать и уходил в работу.

Так семейная история превращается в картинки, мелькающие за окном скоростного поезда; близкие — в пассажиров других поездов, с которыми перекидываются парой слов на случайном перроне во время короткой остановки или — в индейцев, высыпавших на платформу, чтобы показать свои поделки и немудреные товары. Впрочем, пассажиры вагонов тоже временщики — снуют из вагона в вагон, из отдела в отдел, из компании в компанию. Нет им покоя — строят пизанскую башню и говорят на разных языках. Спорят — кто на сверху? Но дело в том, что поезд идет по кругу, и стучащая стальными колесами скорость перемалывает красоту за окном в штрих-код. Солнце — в золотую линию, ранний весенний цветок — в желто-зеленую, мелодию ветра — в шумный ритм, лица — в пунктиры. Разговоры у окна сводят все к «на самом деле вот видите как».

Остановка — и пунктиры превращаются в лица, цветные линии — в небо над головой и солнце, запахи и листья. Когда люди спускаются из вагонов — видны блестящие рельсы, по которым едет поезд. Пара шагов навстречу, и расставание — пара шагов назад. Здесь слепая надежда сталкивается с суетливой отговоркой.

Запиликал мобильник. Отец. Сердце ойкнуло и ушло в пятки. Макс вздохнул и сжав челюсть, вернул сердце на место. Зло выругался: он знал, что и как спросит отец и что в итоге снова почувствует себя маленьким неудачником. Тревожно-напряженный осадок в душе завибрировал. Макс нажал кнопку и не узнал свой обреченный голос.

— Да, папа.

— Здорово, герой. Докладывай.

Тысячу лет он слышал эту фразу. И тысячу лет эта фраза наливала гранитом плечи и сгибала голову. Макс молчал, и в этом молчании было мальчишеское «не скажу!». Сейчас отец своим медленным скрипучим голосом спросит «молчишь?» и начнется… Неужели и сейчас я буду это слушать?

— Молчишь?! Так я скажу — тебе нечего сказать! Тебя как котенка ткнули и выбросили.

— Пааап, погоди. На гнилой лодке далеко не уплывешь. Компания была обречена и я…

— О, ты крут, да? Отца жизни учишь.

— Да ты меня не понял.

— Ага. Не понял. Да я тебя насквозь вижу: ты ничего не делаешь, поскольку знаешь, что папа поможет, устроит. Снова прибежит и денежек подкинет.

— Да нет же!!!

— Это ты себе сказки рассказывай. Все, овца, отбой.

Макс слышит гудки в трубке, медленно подходит к табуретке и пинает ее.

— Папа ты слышишь только себя!!!

Этот крик разносится над разноцветными крышами домов, блестящими от первого весеннего дождя. Вспугивает стаю голубей и те, хлопоча крыльями, кругами уносятся в небе. Миллионы маленьких человечков — в высоких и низких домах, просторных комнатах и тесных кухоньках — внутри себя повторяют этот крик, глядя под ноги миллионов больших человечков, которые… тоже когда-то были маленькими. Большие человечки в это утро говорят правильные слова. Но почему тогда их лица и голос становятся ледяными?

Макс набирается смелости и звонит отцу, чтобы крикнуть в надежде и горечи «Ты слышишь только себя!» И быстро, горячими и ватными пальцами, жмет отбой. Вздрагивает от нового звонка — это сын. И тот: «Паап, ты слышишь только себя!» И тоже отбой. Наверное, горячими и ватными пальцами…

И где-то вдалеке еле-слышно гудит поезд…

Механический папамам

Критически воспринимать ребенка — легко для взрослого, но болезненно для ребенка. Он ведь не ваш подчиненный, который зависит от вас, благодарит за указание ошибки и обязан ее исправить согласно вашим требованиям. Возможно, если вы позволите себе выйти из роли механического папы (или мамы) — вы увидите другого ребенка.

Механический папамам (МПМ — будем называть так для краткости) принадлежит работе. Его сознание максимально критично, и минимально терапевтично. Фокусируется на двух моментах: ошибке и правиле, законе, инструкции. Объективации согласно формальным правилам. Субъективность здесь значит мало и подчинена правилу и критике. Внимание МПМ безлично — здесь доминирует закон.

Простой вопрос: каким вы видите ребенка, находясь в роли МПМ? Только не торопитесь отвечать: понаблюдайте за собой со стороны. Получите материал для размышления.

Для МПМ характерна ориентация на быстрое указание и исправление ошибки. Если ошибка в документе — она очевидна и поэтому легко исправима. Но близкий человек — не документ и его зависимость от вас отлична от зависимости вашего подчиненного. Внутренние «ошибки» в душе близкого человека не исправить по аналогии с документом на бумаге или компьютере.

Понимаете, здесь нет готовой рецептурной области, к которой можно было бы апеллировать для ускорения. В отношениях с ребенком МПМ терпит сбой: указание на ошибку — почему-то не всегда означает признание и исправление этой ошибки ребенком.

Более того: то, что вы называете ошибкой — для ребенка может быть проживаемо несколько иначе. В нем иное содержание — которое не видимо МПМ, которое воспринимает ситуацию через схему.

Смотрите, такому сильному МПМ мешает маленькое детское проживание — субъективное, динамичное, вероятностное. В ней — страх и тревога, — возможно потеря надежды, протест против ярлычка и еще что-то. Ребенку самому трудно разделить и понять это.

Но для МПМ душевная смутность ребенка не имеет особой ценности и должна быть заменена схемой раз-два-три. Возникающее у МПМ раздражение сигнализируют ребенку нечто вроде «ты не такой», «ты не удобен для меня» и пр.

Понимаю, социальные игры взрослых людей на работе оборачиваются желанием того, чтобы дома нас окружали кнопочные существа, а не близкие. «Сказал — сделал» и пр. Механически, с любовью. И чтобы по нажатию кнопки они изменили свои переживания на более удобные.

Еще одна черта МПМ: «ошибка» — это нарушение, это вина. Кто нарушает — нарушитель. Умышленная ошибка — это уже приговор. Если ошибается — значит, делает ошибку с умыслом. Иначе как? И еще такая, знаете, серьезность — в мелочах, конечно.

Возможно, в МПМ иногда бывает сложно признавать собственные ошибки. Ибо для МПМ признать ошибку — это признать вину. Страшно. И кнопки не работают.

Но если признать ошибку — это значит доверять, осмелиться поговорить об этом, не опасаясь за свою самооценку.

Интересно, какое значение должна иметь ошибка, если о ней хочется поговорить с папой или мамой? Это простой ключевой вопрос, но он выводит нас за пределы механической роли.

Может ли ребенок проговорить вам о том, что замыкает его или ее в ракушку? Что заставляет его или ее кричать вам «не трогай меня!»?

Если для ребенка проверка его дел механическим папой или механической мамой, сильнейший стресс, угроза самооценке, уверенности, страх, то возможно следует для начала остановиться и перестать искать кнопку.

Возможно, тогда вы увидите не только когда ребенок отгораживается от вас, но и когда ищет вас, и вы ищите его — и вопрос в том пространстве, где эта встреча может произойти и долговременности этого пространства. И тех историй, которые постепенно прорастут из него.

Есть такое слово — найтись.

Как вы можете найтись для ребенка? Мама, папа, как ребенок может найти вас? Каким (какой) чаще всего ребенка находит вас, а вы — его? Это важные вопросы. Ключевые.

И когда вы находите друг друга — какими вы открываетесь друг для друга? А есть что открыть?

Видит ли ребенок в вас того, с кем совместное дело интересно для него? Вы нужны ей или ему чтобы — изощренно или грубо, но с чувством величия, естественно — тыкать в ее или его ошибки? Для чего?

Одиночество и неуверенность в себе вашего ребенка — какое оно? Его ракушка — из чего она состоит — какого прошлого, настоящего и даже будущего? Как вы можете, не ведая даже, но обострять это переживание, загонять ребенка туда?

Да, в одиночестве ребенку будет легче — не будет угрожающего родителя, но беспомощность останется. Он будет одновременно: ждать вас человечного и отвергать вас механического. Но только вот почувствуете ли вы эту грань, такую тонкую и… молчаливую?

Такая вот засада, которая отпустит, если поможете ребенку переоткрыть вас. Думаете, у вас много времени на то, чтобы успеть сделать это? Дело в том, что и ребенок постепенно тоже механизируется (школа, соц. сети, медиа…). И он смотрит на вас, краешком глаза.

И есть точка невозврата. Когда ребенок уже не верит, что вы — живой. Даже если долго слушает вас и кивает головой…

Реанимация отношений

Материалом для этой главы послужили случаи из практики семейного консультирования, в которых родители стремятся восстановить «запущенные» отношения со своим «трудным» ребенком. В этом желании кроется условность: ребенок должен стать лучше. Восстановить отношения хочется с воображаемым ребенком, который удовлетворяет набору условий. Таким образом, происходит догрузка ожиданий: посыл «я хочу восстановить с тобой отношения» подразумевает «ты должен измениться и стать таким-то». Протестующий подросток интерпретирует это как «стань таким, каким хочу я» и в силу характера обесценивает такое условие, блокируя возможность контакта.

Если человек (и родитель, и ребенок) упорствует — значит, выбор у него невелик. Ситуация кризисная. Для ее исправления ребенок — по замыслу родителя — должен сделать простой, в общем-то, ход: перейти из пункта «минус» в пункт «плюс». Но не переходит. Ожидание и знание «должного» не меняют реальность. Убеждение, потакание, наказание уже не работают. Ребенок становится неуправляемым и очевидно движется в тупик. Может быть, ему весьма хорошо в «минусе», родительский «плюс» для него вовсе не «плюс», а скорее «минус»? И ожидаемое перемещение в «плюс» — для него нежелательное действие. Чем более родитель хочет изменений — тем больше ребенок не хочет меняться.

Цугцванг и безусловность

Лавина из прошлого

Кризис не возникает на пустом месте и аккумулирует множество факторов. В прошлом ребенок не решал локальные задачи, постепенно они стали копиться в тотальную лавину, думать о которой ребенок боится, не знает, что делать, не умеет как. Остается бежать от нее — другого выхода не видно. Попытки родителя остановить его и развернуть к лавине, которую он должен перелопатить — только демотивируют. Здесь ребенок переживает бессилие: он один, а проблем, которые он так и не научился решать, очень много. К тому же родители, учителя — все они требуют, стращают, ждут, чтобы быстро и просто…. Ставят условия, которые пугают или раздражают.

В этот момент ребенок остается один на один с лавиной. Чтобы не думать о страшном, ребенок переключает внимание на простейшие темы: развлечение, тусовки, игры, интернет и пр. Родитель может предложить редкую помощь, но если у них слабы навыки конструктивного познающего взаимодействия (плюс колоссальный ресурс терпения), ребенок по наивному незнанию отвергает эту помощь, превращает ее в копию школьной игры с учителем. В итоге получается некое подобие цирка и дрессуры тигренка за дорогие конфетки. В итоге разочарованы обе стороны.

Цугцванг

Получается своего рода цугцванг — любое действие приводит к ухудшению ситуации. Ничего не делать и отпустить — опасно. Активное действие — наталкивается на открытое сопротивление и эскалирует нежелательные ситуаций.

Маркер кризиса отношений — темно-розовые очки, через которые стороны видят друг друга. Темное стекло — плохой ребенок: ленивый, манипулятор, недалекий, рассеянный, наивный и пр. Розовое — хороший (должный) ребенок: осознавший ошибки, исправивший оценки, изменившийся к лучшему, желательно максимально быстро, чего тянуть.

Парадоксально, но розовый и темный образ связаны друг с другом, как две стороны монеты под названием условность. Две роли — оценщик и оцениваемый. И выбор невелик: если оценщик видит оцениваемого темно-розовым — в любом случае тот окажется плохим. «Розовые» ожидания родителя могут быть трудны для ребенка, не всегда адекватны зоне его ближайшего развития. И ребенку (да и родителю) — как ни парадоксально — гораздо легче «помочь» родителю (да и ребенку) одеть «темные» очки, ведь такое восприятие защищает от разочарований («что с плохого взять»). Розовый фильтр делает его уязвимым и напрягает.

Все это может быть выражено следующей метафорой. Представьте родителя и ребенка, которые стоят на разных берегах пропасти, наполненной кипящей лавой тревожных ожиданий и смотрят друг на друга через очки с темным и розовым стеклом. Кого они видят? Возможен ли между ними контакт — если они видят друг друга, то темным, то розовым? Или же когда один смотрит через розовое стекло, а другой через темное? Очевидно, что в таких очках-отношениях слишком много условности.

Нулевая среда

Одним из вариантов реанимации отношений является признание факта, что переход из «минуса» в «плюс» напрямую, «по сигналу» от обеспокоенного и возмущенного родителя невозможен. Поскольку подразумевает встречу ребенка, которому предлагают перекидать кучу земли, детской лопаткой (не спрашивая, умеет ли он это). Подобное ожидание не является средой благоприятной для восстановления отношений (если восстановление отношений является приоритетным). Нужна другая среда — которую можно назвать «безусловной», «нулевой», «нейтральной», «переходной», «зеленой». В ней возможно найти контакт.

Нулевая среда — это минимальная условность, взаимной актуальностью содержания и легкостью. Здесь минимальны ожидания (понятно, что в разумных пределах), стороны избегают оценивания и прочей условности, которая эскалирует напряжение и создает угрозы. Активность сторон сбалансирована — работает принцип маленьких шагов друг к другу. Нулевая среда работает тогда, когда есть желание встретиться в ней для обоих сторон. Предметом встречи может быть все что угодно: то, что актуально и вызывает желание поделится. От интересных новостей или приключений друзей (как правило, с них начинается вход в нулевую среду), совместной игры, просмотренного фильма, прочитанной книги и пр.

Нулевая среда ценна тем, что в ней человек может быть естественным, безусловным. Он говорит с другим о безопасных (в плане самооценки и ожиданий), но актуальных лично для него темах. То, что происходит в нулевой среде — происходит просто так, не специально, «не для того, чтобы», свободно и спонтанно. Нулевая среда — по сути импровизация актуального. Начинается и завершается легко. Имеет свою динамику — в сторону содержательности, увеличения времени и качества общения. И, если динамика положительна, навыки обсуждения, полученные в нулевой среде при обсуждении нейтральных событий, могут заработать и при обсуждении кризисных моментов жизни. И нахождения алгоритма превращения проблем в решаемые задачи.

Нулевая среда — это тренировочный зал безусловной уверенности. Он помогает развить два фундаментальных навыка: диалога и рассуждения. Умения понятно излагать мысли, говорить об эмоциях, давать и получать обратную связь, видеть различные аспекты, понимать речь и позицию другого. Управлять дистанцией, приближаться и удаляться. Говорить, да и нет. Предлагать альтернативу. Спокойно говорить об ошибке и находить решения для исправления и пр.

Будучи развитыми, эти навыки могут быть постепенно перенесены в условную среду с ее ценой ошибки, требованиями социума, диктатом и манипуляциями, оценками и пр. Неразвитость этих навыков порождает трудности адаптации и ошибки в условном мире.

Баланс

Цугцванг возникает в условной среде, в которой доминируют негативные повторы. Решение находится в восстановлении безусловной (нулевой) среды и ее баланса с условной. Не всегда удается быстро создать нулевую среду, особенно если в семейной традиции подобный опыт отсутствует. Попытки заменить ее на потакающие подарки и материальные аналоги формируют потребителя. Если никто не готов и не умеет — нулевая среда создается осторожно и маленькими шагами.

Труднее выстроить нулевую среду в семье, где доминирует культ результата и оценки. Безусловный близкий оказывается не интересен, поскольку им нельзя управлять. Диалог, как мостик между содержательными переживаниями, не выстраивается по причине защиты перед другим. Оценка в такой семье является универсальным, а не специфичным инструментом, который применяется в широком круге ситуаций, чаще для самоутверждения. Тем самым сужая нулевую среду.

Мы высветили проблему условности в семейных отношениях и предложили вариант, который не является универсальным. Его следует понимать только в контексте реанимации отношений. Просьба к читателям избегать его буквального переноса к своей жизненной практике и тем более к ребенку. Перед тем, как что-то сделать — подумайте.

Ребенок — да и родитель — рождается быстро, но формируется медленно. Нетерпение родителя иногда может сослужить плохую службу. Известно, что кипяток убивает микробов, но грязные руки приятнее мыть теплой водой.

Достоинство нелепости

Достоинство ребенка находится — от слова «найти» — в его… нелепости. Человек сам по себе — нелепое существо, которое отчаянно критикует и любит ближних. Впрочем, от этого нелепость не исчезает. Она вшита в жизнь, оставляя человека наедине с собой.

Если истина — это то, что происходит от того, что думает о ней человек (и о себе тоже) и в то же время, предоставляющее человеку выбор, пусть даже и отсроченный — нелепость истинна. Она властна над душой, вытягивая из нее на божий свет ее войну, независимо от желания «владельца».

Семья. Жена, улыбаясь, презирает мужа за его нелепость. Муж деловито злится на нелепость жены. Сначала они хотели по-доброму изменить, переделать друг друга, затем — по злому, но нелепость в каждом никуда не делась. Осталось копить нелепости, но нелепость, поставленная в центр, убивает смысл отношений.

Их маленький ребенок — что делает с нелепостью он, — способный, пока еще любить?

Жена называет дочку «сучкой». Читает мужу нотации на основе спиленных из соцсетей постов. Плачет по ночам, вспоминая маму, которая всегда права и осталась никому не нужна. И еще… у нее есть мечта — научиться рисовать. Но ей горько — кому это нужно?

Девочка заикается. Мама хочет серьезно ее лечить — ребенок должен в три года знать десять стихотворений наизусть. И это будет сделано, но вот только заикание мешает. Папа говорит, что все пройдет и ведет дочь на занятия. Но если та не слушается— орет и машет руками: «заткнулась!».

Оба любят ребенка: «должна быть самой лучшей!». Студия раннего развития. Плавание. Английский. Гимнастика-йога. Актерское мастерство. «А что дома ей делать?»

Убитая надежда ничего не боится. Жена каждый вечер не верит, что когда-то муж просто схватит ее и закружит в танце. А потом они всю ночь будут говорить, как когда-то летними ночами у моря. Муж не верит, что жена его любит и от этой нелепой мысли толстеет с каждым годом. Лишь один ребенок знает, что все будет хорошо. И плачет.

Что хотят от психолога? Идеального рецепта. «Как сделать ребенка уверенным? Вы позанимаетесь с ней? Сколько занятий это займет? А если ее — гипнозом?»

Нелепость неуничтожима. С ней придется научиться жить, сохраняя достоинство ребенка, который никогда не станет идеальным. В прочем, как и родители — особенно ближе к старости.

Нелепость не меняется от того, любите ли вы или ненавидите ее. Но меняется человек — от того, что исходит от вас в тот самый момент, когда он нелеп перед вами. Особенно — маленький. Он просто запоминает. Здесь выбор — что соединится в нем: чувство собственной нелепости и ваше презрение или что-то иное, из вашей души…

Как создается нелепость?

Правота за счет жертвы

Для того, чтобы «иметь право» — нужно разрешить себе жертвовать близкими. Выдавить их в зону небезопасности, тревоги, страха, подчинения. Себя в этот момент нужно убедить, что давление имеет смысл. Но это родительская иллюзия, за которую расплачивается ребенок.

Давление — это инстинкт, автомат, рассчитанный на выживание во внешней примитивной и враждебной среде, который, если чувствует слабость или уязвимость — бьет, расширяя трещины и ломая границы. Но когда этот автомат заводится в семейной, домашней атмосфере — близкому, например ребенку бывает трудно остановить удар. Особенно, если жертвуют под благовидным предлогом. После чего остается депрессивный след. Дом с выбитыми окнами и дверьми. Панический страх и одиночество.

Каждый раз увеличивая силу удара, которую ошибочно «жертвователь» присваивает себе, чувствуя «уверенность» и «неуязвимость», отнимая этот ресурс у того, на кого направлен крик.

Понимание ситуации приходит, к сожалению, после — когда чувство правоты сменяется ужасом и стыдом от того, что сделал «автомат» с близкими людьми. «Силовая истерика» оставляет эхо, отсроченные эффекты, душевные мины. Тому, кто выпустил пар, иногда кажется, что ситуация окончилась вместе с выпуском пара. Увы, у жертвы вашей вспышки (да и у вас) ситуация продолжается.

Первая мина: подавленность, недоверие и агрессия у тех, кого вы давили. Это черный цветок, который расцветает в разоренной душе: тревожные сны, беспомощность, паника, ожидания агрессии, навязчивые страхи, возбудимость, агрессивность на пустом месте, попытки давить тех, кто слабее. Проблема в том, что у продавленного совсем мало сил чтобы восстановить разрушенный дом — вторжение блокировало его волю. Страх и тревогу бывает трудно контролировать, они пленяют. Иногда в черном цветке зарождается ваш клон, который вызывает уже у вас сначала смех, затем недоумение и… знакомый страх.

Вторая мина: к финалу жизни давление возвращается к тому, кто его выпустил. Происходит встреча с одной из своих масок, не самой приятной. Кое-что становится понятным, но поздновато. Теперь дети давят родителей, белых и пушистых; или же наоборот, слабых и нелепых, неудачников. Начинается эпоха ответных набегов и разорений. И здесь, либо вечная борьба друг с другом, либо проигрыш. И страх, что другой станет сильнее и отомстит так, как захочет. И с этим сделать что-то будет трудно — к удивлению, возмущению и панике бывшего агрессора.

Все бы ничего, но… давление — это та ложка дегтя, которая делает токсичным мед «счастья». Альфе, выпустившему пар, приятно думать, что эмоциональное участие и материальные блага, которыми он щедро или скупо снабжает, вызывают у подавляемых приступ ликования и слезы благодарности. Но ведь это качества либо слуг, либо потребителей, которым больше ничего от вас не надо, кроме благ. На остальное они просто закрывают глаза.

Все бы ничего, но… давление деформирует язык общения. В нем всего два слова: обесценивание и приказ. «Ты ошибся, поэтому ты никто и слушай, что я тебе скажу.» Проблема в том, что на таком языке невозможно творить, думать, доверять и проговаривать сложный опыт.

Все бы ничего, но… давление демотивирует и не способствует развитию самостоятельности и открытости у тех, кого вы давите. В жизни есть темы, задачи, которые невозможно решать из-под палки. И в результате человек знает, чего он не хочет, но боится узнать, чего он хочет. Выразить спокойно собственное мнение для такого человека — непростая задача.

Давление блокирует возможность важного социального опыта — опыта достоинства, который не поддается монополии и не может принадлежать кому-то одному в семейной системе. Достоинство — это совместная история. Унижающий близкого, особенно ребенка, тоже теряет достоинство — как бы ему не хотелось выглядеть иначе. Достоинство не выживает там, где партнеры берут его в заложники, шантажируют им, указывая на неполноценность друг друга, одновременно предъявляя «завышенные» требования. Так и получаются «нелепые» люди, которые никогда не будут достаточно хороши для другого.

Ситуации, где возможно сохранить достоинство

Непонимание

Когда вы чувствуете, что вас не поняли — не торопитесь обижаться и обвинять. Попробуйте определить, что для вас важно: чтобы близкий понял вашу мысль, согласился, почувствовал себя идиотом, признал вашу правоту, сделал как вы хотите, предложил свое решение?

Если для вас понимание и согласие и действие синонимы, то это может приводить иногда к напряженным ситуациям как для вас — так и для ребенка. Например, когда близкий имеет свою точку зрения, понимает вашу мысль, но может быть с ней не согласен. И для него может быть важно, что вы цените его и в этой ситуации.

Критика

Когда вы критикуете — что вы хотите? Напрячь, привести в чувство, сломать, демотивировать, напугать? Дать информацию, которая поможет понять вашу точку зрения и рассмотреть варианты решений, с учетом обоюдных интересов? Обучить? Своя позиция представляется скорее правильной, позиция другого — скорее ошибочной? Но тогда правота ребенка несет угрозу. Напряженный ребенок плохо воспринимает сложную информацию. Не стоит грузить его своими эмоциями и вдавливать в еще больший дискомфорт. Помогите ему адаптироваться!

Неуверенность

Первые неудачи провоцирует у ребенка сомнения в своих силах. Если вы проговорите «право на ошибку» и «право не сразу все понимать» и «право сказать об этом» — такой шаг снизит напряжение. Следует понимать, когда усилия стоит объединить, а когда лучше каждому заняться своим делом и, помогая, не мешать другому.

Ошибка

Если ребенок совершил некую ошибку впервые — не стоит повышать голос, меняться в лице и приводить его в состояние ступора. Показать свою невменяемость вы всегда успеете. Лучше утихомирьте привычку эмоционального сжигания ребенка и попробуйте понять его и поговорить с ним на его языке.

Конфликт с ребенком: ослепление или прозрение?

Конфликт — своеобразный способ ослепнуть или прозреть. «Ослеплять» научила жизнь: крик, мимика, жестикуляция — и вот оппонент в ступоре, мы «доказали» ему, что он редиска в уксусе, а мы просто переполнены ощущением собственной правоты. Далее нам все равно, что с ним будет дальше и какой ценой ему отольется наше самоутверждение — только вот признаться в этом некому, все вокруг редиски.

Если отбросить ощущение правоты и всмотреться в противника — ринг исчезнет, вы увидите родного ребенка, у которого есть глаза, в которых отражается свет солнца и ваше лицо. Удивительно, но тогда то, что переживалось нами как достоинство, правота и негодование оказывается, по сути, превосходством, желанием «подавить», сделать игрушкой злости, страха и тревоги.

Откуда они в нас? Страх перед кем? Признание невольников: да мы (вроде бы?) рады не кричать на ребенка, но ведь нас заставили. Кто? Да они… все они. А если бы не они? О, но тогда бы было бы у нас счастье…

Подневольность повтору. Я не могу говорить тише… просто не могу — признается конфликтующий. Пусть ребенок от этого крика превращается в скрученный узел — я не хочу, не могу заставить себя. Это не моя эмоция — это мама-папа-баба-деда меня таким сделали. Кому мы это говорим? Я-тогда и Я-сейчас — одно и то же существо?

Родитель стал ребенком. Ему нужны плохие родители — они оправдывают неспособность и подневольность. Папа в детстве кричал на меня. Мама была строга, а теперь с внучкой такая нежная. А как же я?

Слепой конфликт — соперничество двух детей. Один из них плохой, другой — хороший. Правда, что такое «плохой» и «хороший» — никто толком не знает. И поэтому конфликт бывает жестоким. Слепота и жестокость связаны между собой. Слепота — страх увидеть себя не-ребенком. Конфликт — как попытка уйти от кризиса осознания, ослепив себя через другого. Если я накричу — он не заметит, что я… боюсь, что я — подневолен. Сделать его подневольным — это тоже самое, что ослепить криком, задавить, чтобы молчал и… любил.

А что же еще мы можем делать — два невольника, один из которых давит другого? Кто из нас зрячий? Как узнать? Ты на что намекаешь — что я ничего не понимаю? Редиска…

Так мы о любви или о конфликте?

Правда иногда нам кажется, что он/она все-таки редиска… и мы продолжаем любить, избегая смотреть ей/ему в глаза, дабы не увидеть в них себя. Интересное занятие, правда?

Как в следующей истории.

Прощение

В субботу вечером Мила решила простить мать. Этот поступок представлялся ей долгожданным мостиком, по которому можно — раз! — и перейти в реальность, в которой можно быть взрослой. Пить чай, когда и с кем хочешь. Воспитывать собаку, как считаешь нужным. Закрыть своим ключом двери квартиры и избавится от липкого ожидания «а вдруг придет мама?!».

Детский погребок прошлого Милы хранил множество воспоминаний — сладких и горьких. Среди последних были несколько особо невыносимых, прикосновение к которым наполняло злостью и затеняло сладкие воспоминания, делая их какими-то нереальными.

Мила не могла простить матери превращение в старуху. Это было несправедливо и противно. Молодая красивая мама из детства была реальнее — при телефонном разговоре Мила, закрыв глаза, представляла ее той самой. Это было легче, нежели видеть стареющую женщину, чьи попытки выглядеть молодо, лишь подчеркивали необратимость старости.

Отзывалась тоскливой болью история брошенности, когда мать в раннем детстве оставила дочь своим старым родителям на пять лет. Вопрос «как ты могла маа-маа?!» застыл каким-то вечным немым криком.

Мила ненавидела тотальный контроль за своей жизнью. Год назад мать развела их с первым мужем, спровоцировав своими нашептываниями жуткий конфликт и болезненный разрыв отношений с интересным и самоуверенным актером, который «шел в гору». Так Мила осталась одна. Взамен мать подарила ей квартиру, ключи от которой оставила и себе. И почти каждый день «забегала навестить» родную несчастную дочь, «жизнь которой не складывается».

Мать звонила по нескольку раз на дню с намозоленным вопросом «что ты и где ты?». Могла остаться ночевать, затевая долгие ночные разговоры, где ужасалась страшным проблемам, которые скрывает от нее дочь, а Мила успокаивала и доказывала, что это не так и все у нее, Милы, будет хорошо. «Ну как же хорошо, — сомневалась мать, — если вдруг работу потеряешь и нормального мужика не найдешь — кому нужна будешь, кроме матери родной?» Но под конец милостиво соглашалась, — «но ты ведь у меня умница, вот какая красивая, только ничего не скрывай от меня и не лги», — и засыпала.

Каждый раз Миле приходилось преодолевать и прятать непонятный страх перед матерью, природу которого не могла понять. Прятать за улыбкой, вежливым «добрым утром и вечером», балансируя между жаром заискивания и холодом презрения, выискивая редкую точку искренности, которая все чаще и чаще пропадала. Приходилось делать вид.

То, что мать принимала эту тошнотворную игру с довольным чопорным видом, не замечая насилия дочери над собой, сильно злило и опустошало душу. Периодически приходила мысль о том, «а ведь ей уже… и когда же она…», — но ужасаясь, Мила гнала эту мысль прочь.

Как-то, острый на язык, коллега спросил ее — «где твое либидо?», — подведя ее к зеркалу. Тогда Милу прошибло — в зеркале она увидела мать. И это ужаснуло ее, тем более что в глубине души Мила считала мать неудачницей, не в пример себе. Мать всю жизнь проработала в местном ЖЭКе, заместителем директора. Мила пела в оперной труппе, зарплата правда оставляла желать лучшего. Круг общения, вкус сцены и зрительного зала кружил голову и вызывал желание творить, но оно быстро обнулялось. После визитов матери, нужно сделать усилие, чтобы вспомнить себя и свои мечты. Иногда Мила ловила себя на слепом раздражении, переходящем в жертвенный скулеж. Ей стало доставлять удовольствие припоминать обидные моменты из жизни и тихо ненавидеть мать и больше ничего не делать, устало засыпая у телевизора.

Устав от страха, ненависти и скулежа, Мила решила что-то изменить в своем отношении к матери. Это случилось после вечернего разговора со старой подругой, у которой скоропостижно погибла мать, скромная и добрая душа. Подруга со слезами сетовала, что не успела сделать и сказать многое той, которая согревала ее, не требуя ничего взамен.

После этого разговора вспомнилось много того, что казалось нереальным. Моменты из прошлого, которые ностальгически согревали сердце. Когда мама по выходным приходила к родителям, на попечение которых оставила дочку, в ее сумке всегда были вкусности. Затем они ставили чай и вдвоем садились у телевизора смотреть сериалы с печенькой и колбасой. Мама накидывала теплый плед, обнимала, и дочь просто растворялась в ней. Бывало, они засыпали так, под бубнящий и пульсирующий голубой свет, на толстом старом ковре, среди подушек.

Иногда, мама брала ее на работу, и дочка сидела на высоком стуле за массивным черным столом с вычурной старой резьбой и резными львиными лапами-ножками, выдвигая замысловатые ящички с бумагами, разглядывая таинственные вензеля на его канте. Говорили, что этот стол — трофей из победного Берлина. И то, что именно за этим столом работает мама, наполняло Милу гордостью и придавало взгляду начальственное выражение.

Вспомнилось, как мама шила ей платье на выпускной — и в зеркале Мила увидела себя совсем другой в этом платье. Запомнился взгляд мамы в зеркале — удивительно теплый, с оттенком непонятной грусти. Тогда мама отвела глаза и Мила увидела, что та плачет. Эти слезы как-то запали в душу, но с той поры Мила старалась одеваться неброско, словно скрывая что-то.

Оказывается, в жизни было много хорошего. В этот момент Мила удивилась своей злости. Что если… простить и принять маму такой, какая есть? Но как это сделать? Ответа внутри не было, да и прислушиваться особо не хотелось.

Мила позвонила знакомому студенту Аркадию, который вроде бы учился на педагога. Уверенным учительским голосом Аркадий посоветовал нарисовать на листе бумаги то, за что она будет прощать мать. Прикрепить его на стену, встать напротив листа и проговаривать слова прощения вслух, громко, уверенно, не стесняясь никого. При этом одеться желательно в простую футболку и штаны, чтобы можно было раскрасить лицо аквагримной маской прощения — это поможет настроиться и войти в процесс.

В воскресенье утром Мила сходила в магазин и купила бумагу и краски. Поднимаясь по лестнице к себе на третий этаж, она была задумчива. Мысли ушли вдаль и что-то делали там. В душе было легко и волнительно, Мила чувствовала себя отважной героиней, наконец-то взявшей в свои руки судьбу. Было приятно осознавать, что определенность создается тобой и происходит то, что задумано.

Мила несколько раз всплакнула, когда рисовала себя очень маленькой, съежившейся, большеглазой, с точкой вместо рта. Мама получилась большой, грозной, с большим открытым зубастым ртом и маленькими точками глаз. В ее руках болтались снопы сосисок и колбас. Рисунок, тем не менее, получился большим и занял почти весь лист. Ватман был разрисован и прикреплен на стену. Зеркало Мила поставила рядом с ватманом и стала разрисовывать лицо, затем даже футболку и штаны. Это увлекло, но взглянув минут через десять в зеркало, Мила вздрогнула.

На нее смотрела испуганная маленькая девочка в пижаме в горошек — «…та самая пижама, в которую меня одевала бабка. Она была очень неудобной, малой по размерам. В ней я чувствовала себя связанной…».

Навернулись слезы. Сжались кулачки. Мила присела на корточки, упала на колени и заплакала, закрыв ладонями лицо. Плакалось само по себе, влет. Какой-то шорох за спиной, в коридоре, но Мила не обратила на него внимание.

Предполагалось говорить про прощение, но вместо этого хотелось рассказать маме про боль и одиночество. Не той зубастой и грозной, а другой — с теплыми ладошками и большими глазами.

Вторая мама была нарисована на другом листе и ей Мила рассказала все, что жило и копилось в душе, с самого детства. Про крики и стариковские проклятия. Страх, что ночью может ворваться бабка и проверить, не прячет ли она в постели печенье. Вечером дед может наорать на нее за то, что она слишком громко поет свои придуманные песни. Много, о чем было рассказано — впервые в жизни.

Милу никто не прерывал — нарисованная мама слушала внимательно. Мила поднялась с колен и продолжала рассказывать всю свою жизнь, вплоть до страха и злобы настоящих дней. Рассказ лился сам собой, сквозь слезы, улыбки и даже смех. Словно открыли дверцу и выпустили стаю птиц из клетки. Выдох — и тишина… Закрытые веки и внутри быстро стучит сердце.

Мила открыла глаза и… в зеркале встретилась глазами с матерью. Та стояла в коридоре — видимо дверь была не заперта и она вошла. Когда? Что она видела?

Мать кусала губы и смотрела на Милу. По щекам текли слезы. На губах — капелька крови. Миле стало страшно, в горле все пересохло и она выбежала из квартиры.

Сбежав по ступенькам и хлопнув входной дверью Мила окунулась в летний теплый ливень. Она час бродила по улицам и лужам, не зная как зайти обратно. Дождь смыл всю краску с лица и одежды. Продрогнув, вернулась домой.

Дверь была открыта. Оставляя мокрые следы, Мила вошла в комнату — никого не было. На комоде лежала связка маминых ключей от Милиной квартиры и записка с одним словом, написанным знакомым почерком: «Прости»…

Повторить нельзя любить

Известно, что для ребенка действия и слова родителя наполнены несколько другим содержанием. Ребенок по-своему переводит, интерпретирует исходящие от нас реплики — впрочем, как и мы его. Как бы нам ни хотелось, но он воспринимает нас исходя из своей детской знаковой системы и своего субъективного восприятия ситуации в целом. Он вкладывает в наши слова свой собственный смысл, который может и не совпадать с нашим.

Ребенок, каким бы он не был, в определенные моменты жизни видит нас больше, нежели мы сами.

Поэтому, если вы действительно хотите понять его — взгляните на себя его глазами. Попробуйте услышать свои сообщения, исходя из его опыта отношений с вами. И тогда, возможно, станет понятнее — на что же в нашем сообщении реагирует ребенок? Как он распознает среди повторов тайный шифр родительской любви…

Уважаемые читатели!

Отзывы, вопросы и запросы автору направляйте по электронной почте

vengpsy@gmail.com.

www.galaktika-dmk.com

Content

Вениамин Гудимов
Повторить Нельзя Любить

Предисловие

Два мира

Очарованный родитель

Я так редко смотрю в себя (дневник впервые-мамы)

Чем ребенок отличается от взрослого?

Повторы

Тревожная любовь

Ребенок и ошибка

Пять вопросов на сопоставление

Я впервые поговорила с дочерью, а не накормила ее конфетами!

Грабли в сарае родителей

Ступени родительства

Сизифово воспитание

Давление и слабость

Колючка в наследство

Слышишь только себя

Механический папамам

Реанимация отношений

Цугцванг и безусловность

Достоинство нелепости

Правота за счет жертвы

Ситуации, где возможно сохранить достоинство

Конфликт с ребенком: ослепление или прозрение?

Прощение

Повторить нельзя любить