Марк Леонович Уральский

Иван Тургенев и евреи

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© М. Л. Уральский, 2022

© И. Беляева, Г. Мондри, предисловие, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

«Каждая раса имеет свою мораль», или о национальном воображаемом у Тургенева

Романтики на рубеже XVIII–XIX вв. сделали удивительное открытие, которое в сущности перевернуло мир, по крайней мере мир европейский: они обнаружили, что человек вовсе не кажется функцией универсальности, а человечество распадается на индивидуальности – и стали говорить об уникальной физиономии народа, начали собирать и ценить фольклор, привили вкус к своей культуре, языку. Все эти вещи в науке давно описаны и получили глубокие и основательные объяснения. Так, социологи небезосновательно полагают, что культурные и социально-политические представления о едином поле нации и национализме приходят на смену прежним «воображаемым сообществам», к которым можно отнести, например, религиозные сообщества или династические государства. И даже если в полной мере не соглашаться с этими утверждениями, нельзя не признать, что идея индивидуальности в XIX веке захватила огромные социальные, географические, культурные ряды. Отныне она стала определять многое в науке – ну, например, появились национальные филологии, которых раньше не было, – в политике, в культуре, в быту и личном общении.

Никто из живущих тогда, в XIX веке, не мог миновать этого общего направления и вольно или невольно становится участником общей рефлексии по этому поводу. Что же говорить об Иване Сергеевиче Тургеневе, чья судьба складывалась так, что он, как многие его современники, «родился эмигрантом» (по словам Федора Михайловича Достоевского), т. е. был воспитан так, что французская, английская, немецкая культуры и языки ему не только не были чужими, но даже в какой-то мере оказывались родными, а большую часть своей сознательной жизни он находился, что называется, и там, и там – и в России, и в Германии, и во Франции. Кстати, в отличие от другого своего именитого современника, Александра Ивановича Герцена, Тургенев эмигрантом себя не считал, не случайно в современных научных классификациях его обычно причисляют к экспатриантам, что, однако, тоже небесспорно. Вообще в случае Тургенева мы имеем дело с ситуацией, которую едва ли можно описать в рамках космополитизма, в смысле противопоставления патриотизму. Ситуация много сложнее и представляет собой своего рода «культурный трансфер», который не отменяет «индивидуального», в смысле национального.

Не случайно Тургенев много размышлял о разных национальных характерах, и у него даже, как следует из его писем 1876 года к Павлу Васильевичу Анненкову, сложилась даже своя «теория рас». Живя в мире, как мы сейчас говорим, полиэтническом, Тургенев не мог не задумываться о том, чем похожи и чем не похожи европейские «сестры» (он считал, что и русские непременно принадлежат к этому общему семейству, или сестричеству). И он четко знал, что француз, немец, русский, англичанин обладают непохожестью, но не стереотипной (а национальные стереотипы уже начинали складываться), потому что у него был свой личный опыт, позволявший ему прочувствовать на себе эти различия, он сам оказывался тем полем, где происходило скрещение этих близких, но одновременно разных ментальностей.

Поэтому закономерный – применительно к разговору о Тургеневе – вопрос, который может быть сформулирован по-разному: как «Тургенев и Германия», «Тургенев и французы», или, как в книге Марка Уральского, «Тургенев и евреи» – только на первый взгляд может показаться биполярным, предполагающим только две стороны. Он всегда требует разговора о множестве.

И книга дает читателю такую возможность. Прежде чем говорить о литературных и культурных контактах Тургенева с представителями еврейской интеллигенции, о характерах евреев, запечатленных в его текстах, наконец о вовлеченности писателя в общую для европейцев проблему, связанную с эмансипацией еврейства, автор книги предлагает читателю погрузиться в мир идей, которые формировали Тургенева, поразмышлять о т. н. «русском европействе» или о проблеме «лишнего человека». Вот бы, правда, сам писатель удивился, что его сравнивают с «лишним человеком» г-ном Чулкатуриным из повести «Дневник лишнего человека», давшей имя этой культурной метафоре! Но это досадные стереотипные частности, в которых тоже еще нужно разбираться отдельно. В любом случае Марк Уральский вводит читателя в европейский контекст жизни и творчества Тургенева.

Нас знакомят с Германией, где писатель учился в конце 1830-х годов и где в той или иной мере он оказался вовлечен в сложную рефлексию немецких мыслителей, связанных с проблемами эмансипации еврейства. Изучающий в Берлине философию Тургенев, был хорошо знаком с их разными взглядами на этот вопрос: от нетерпимости к евреям со стороны Фихте и Шлейермахера[1] до симпатии Шеллинга и определенной доброжелательности Гете, или двойственного отношения со стороны Гегеля. А позже возникает фигура Маркса, которую едва ли мог не заметить Тургенев, как его друг Анненков, интересующийся вопросами социализма. Уральский подмечает любопытные детали: «Примечательным историческим совпадением является тот факт, что Карл Маркс и Иван Тургенев родились и умерли в один год (1818 и 1883), не дожив оба двух месяцев до своего 65-го дня рождения» – и убеждает читателя, что Тургенев наверняка «был знаком с некоторыми трудами основоположников научного коммунизма». Вот действительно любопытная новая тема!

И хотя автор книги завершает главу о немецких основах философского образования Тургенева почти вопросительно: «Нам неизвестно, – пишет он, – читал ли Тургенев работы немецких мыслителей, относящиеся к “еврейскому вопросу”», – но, согласимся в этом с автором, едва ли они могли не привлечь его внимания. И, что любопытно, «заклятый гетеанец», как в шутку называл себя Тургенев, во многом и в бытовом общении со знакомыми евреями следовал миролюбивой тактике своего кумира Гете, а в «еврейском вопросе», скорее, разделял точку зрения Бруно Бауэра, который считал, что эмансипацию нужно всегда начинать с себя. Может быть, конечно, в этом сказывалась либеральная позиция Тургенева, прививка которой была сделана ему на Западе, а может и внутренняя предельная требовательность к себе – «чтобы иметь право себя высказывать», как говорил один из его известных персонажей.

В любом случае вторая глава книги посвящена Тургеневу-либералу. Она погрузит читателя в разные оценки и трактовки знаменитых споров между славянофилами и западниками, которые существуют в науке и публицистике. Герцен, Чаадаев и Аксаковы, Зеньковский, Франк и Бердяев, Гроссман, Walicki, Щукин, Кантор, Фокин и многие другие – разные точки зрения будут представлены в книге, что называется, из первых уст.

Надо сказать, что Уральский выступает в этих главах, как и в книге в целом, скорее, как транслятор известных и авторитетных исследовательских мнений, вкупе с фрагментами мемуарно-публицистического плана, они должны предложить читателю разные траектории в оценке проблемы. Хотя не могу не признать, что иногда в таком многообразии суждений читателю трудно ориентироваться. Но это принцип книги, составленной Марком Уральским на основе профессионального опыта специалистов, – и в этом его, наверное, можно только поддержать.

Читатель углубится в историю русского либерализма и нигилизма, уточнит свои познания в области великих реформ 1860-х годов, чтобы прийти к выводу о том, насколько Тургенев был «русским европейцем» – кстати, удивительная метафора, которая в тургеневской системе координат, наверное, звучит странно, поскольку для писателя «русский» означало «европейский». Скорее, прав был Дмитрий Сергеевич Мережковский, называвший Тургенева просто – «истинным европейцем». Мережковского Уральский тоже цитирует!

Тургенев в оценках современников и потомков – таков титул третьей главы, конечно, широкий и, казалось бы, призванный разве что лишний раз напомнить читателю о непростой истории репутации писателя в России и в Европе. Но это не совсем так, потому что пунктиром просматривается «еврейский вопрос» как часть политической палитры европейского мира и тургеневское к нему отношение, которое, как небезосновательно полагает автор книги, не было острым. Собрав множество суждений о Тургеневе людей разных сословий, мировоззрений, традиций и научных школ, Уральский приходит к выводу о том, что Тургенев как общественный писатель, вероятно, был потеснен Тургеневым «странным», «таинственным», как бы намеренно уходящим от злободневности. И это во многом будет правдой, что, однако, не умоляет в Тургеневе человека социально и идейно неравнодушного. И читатель сам должен разобраться в этом казусе как будто аполитичного писателя, давшего тем не менее имя целому общественному явлению – нигилизму.

Далее Уральский предлагает читателю углубиться в «тургеневскую эпоху», которая «охватывает период царствования четырех русских императоров». Но эпоха есть эпоха – она не сводима к одному человеку, к тому же она рассматривается «в контексте эмансипации европейского еврейства в XIX столетии». Здесь читателю предстоит погрузиться в исторические процессы: автор пишет о Хаскала, об аккультурации евреев, об ассимиляции, о мнениях социалистов на этот счет, о формировании антисемитизма и филосемитизма, о русских контекстах всех этих и смежных процессов, о качелях в политике Российской империи, в том числе по еврейскому вопросу, и проч. Это очень интересный историко-культурный и даже социально-экономический экскурс, без которого трудно понять трансформацию взглядов Тургенева на еврейскую тему, которая его явно все больше и больше интересовала. Это отражено в его творчестве, поскольку от довольно стереотипных ситуаций и оценок в раннем творчестве, например, в «Записках охотника» или в рассказе «Жид» Тургенев приходит к сложным аллегорико-символическим трактовкам еврейской темы, например, в повести «Несчастная», которая названа так, как обычно на Руси именовали каторжных, не спасенных – в этой связи так пронзительно звучит в подтексте история библейской спасенной Сусанны.

У читателя будет повод перечитать, а может быть и открыть для себя тексты Тургенева, связанные еврейской темой. Это особое удовольствие. Вот, например, рассказ «Жид» – вроде бы он, как справедливо и полагает Уральский, находится в поле общих стереотипных представлений о евреях, или юдофобских клише, поскольку его герой вроде как шпион, готовый продать свою дочку-красавицу, да и сам рассказ в названии содержит ксеноним. Но очевидно, что у Тургенева текст получился не простой, что это не столько подражание Гоголю или наоборот спор с ним, и не просто манифест гуманно-либерального плана, призванный обозначить проблему смертной казни, поскольку, как известно, еврея Гиршеля казнят, но рассказ в какой-то мере о непонимании. На уровне отдельных человеческих индивидуальностей, национальностей, законов и даже государств. Рассказ «Жид» – ранний, когда Тургенев еще только искал себя и свою тему в искусстве, но он не может не запомниться, он пробирает до глубины души и оседает там вопросом: почему так, как такое происходит? Возможно, потому, как потом для себя неутешительно поймет Тургенев, что «каждая раса имеет свою мораль». И в этом рассказе – все национальности несовершенны, если не сказать больше. В этой художественной картине Тургенев едва ли не опережает Константина Дмитриевича Кавелина, предостерегающего уже в 1880-е годы Достоевского от якобы абсолютизации морального превосходства той или иной нации в своем знаменитом письме к писателю: «… приписывать целому народу нравственные качества, особливо принадлежа к нему по рождению, воспитанию, всею жизнью и всеми симпатиями, – едва ли можно. Какой же народ не считает себя самым лучшим, самым нравственным в мире? <…> став раз на такую точку зрения, можно, вопреки истине и здравому смыслу, признать целые народы безнравственными, даже преимущественно наклонными к безнравственным поступкам известного рода…» Нет, рассказ Тургенева «Жид» – не стереотипный, он как раз работает со стереотипами и отчасти впервые ставит проблему их разрушения, когда речь идет о правде, которая, по мысли Тургенева, «до известной степени» у каждого своя. И не случайно, как позже укажет Марк Уральский, сами евреи не видели ничего предосудительного или обидного в рассказе Тургенева «Жид», как следует из статьи анонимного автора, опубликованной в русско-еврейском журнале «Еврейское обозрение» за 1884 год.

Достоевский и Тургенев – тема сложнейшая и несущая в себе массу загадок. Проблема писательских коммуникаций всегда интересует вдумчивого читателя, а тут, в книге Марка Уральского, ему предлагается рассмотреть ее через оптику еврейской темы – в перспективе. И много внимания уделяется разным суждениям разных мемуаристов, критиков и ученых о теме «Тургенев vs Достоевский». Отчасти тут можно запутаться неопытному читателю, но тем интереснее путешествовать по этому лабиринту и искать свою дорогу в виде ответа на вопрос, кто же прав в знаменитом споре двух писателей и в разрешении национального вопроса. Он стоял остро не только для Достоевского, всегда публицистически заостренного, что отчасти предопределяет крайние и категоричные высказывания писателя о национальностях, о чем можно как раз прочитать в книге Марка Уральского, но и для Тургенева.

С тем, как Тургенев размышляет на национальную тему, читатель познакомится в следующей главе. Она целиком отдана писателю и его высказываниям, но подкреплена суждениями мемуаристов, критиков, известных исследователей. Оценки их разные, подчас они вступают в противоречия друг с другом, но Марк Уральский честно старается учесть все, ну или почти все. Очевидно, что Тургенева со времен «Записок охотника» и даже раньше интересует русский человек, причем разных социальных и интеллектуальных состояний. Иногда доходит до любопытного отдаления самого писателя от его «русского» героя, как, например, в рассказе «Смерть», безусловно, ударном в цикле «Записок охотника», когда рассказчик-охотник замечает, что «русские люди» умирают «удивительно». Определение «русский» у Тургенева здесь звучит как-то отстраненно, как позже у Льва Толстого в «Войне и мире», когда речь идет о западных, недавно ставших «русскими» территориях. Тургеневу как будто хочется взглянуть на русского человека со стороны (будто он сам не русский, потому что русский как раз скажет «моя», «родная» – о земле, и «наши» – о своих единородцах), демонстрируя не просто физиологическую (научную) оптику, но инонациональную тоже. Не случайно один из его русских героев назван Гамлетом Щигровского уезда, измеряясь тем человеческим содержанием, которое уже знакомо другим европейцам. Вообще можно говорить, что Тургенев в своей художественной антропологии выступает как исследователь национальных характеров, ему важно понять меру и долю своего, психологически, физиологически индивидуального в каждой национальности. Он видит и национальную «диффузию», когда речь идет о «русском немце», например. Но эти сложные, трансферные, как бы мы сейчас сказали, ситуации, ему даются очень тяжело, не случайно подобные задачи в «Записках охотника» для Тургенева остались не завершенными.

Считает ли Тургенев русских «титульной» нацией Российской империи? Нам сейчас кажется, что считает. Так пишут некоторые специалисты, так полагает и автор книги. Вопрос этот едва ли разрешается однозначно, поскольку для Тургенева он едва ли так формулировался в принципе. Он смотрел на всю эту ситуацию как изнутри, даже находясь вне границ империи, так и генетически, шутливо полагая, что если как следует потереть русского, то появится татарин, и в свете этого все разговоры о титульности применительно к Тургеневу схлопываются, как мыльные пузыри. Антропологически и характерологически ему были интересны все, а русский человек казался как раз наименее понятным, особенно это стало ясно со временем, когда Тургенев разрабатывает свои «студии типа» и дополняет, по его словам из письма к Софье Константиновне Брюлловой (Кавелиной), русского человека как новый «документ к развитию человеческой физиономии».

В конце 1870-х годов Тургенев задумывает «Новую повесть», так и не написанную им, рабочие материалы которой свидетельствуют о том, что Тургенев был хорошо знаком с современными генетическими теориями и, вероятно, с расовыми тоже – так что придумывает, как он отчасти шутливо сам пишет Анненкову, свою. Героиня его «Новой повести», например, наполовину русская, а на четверть француженка и итальянка, что вдруг оказывается важно для писателя, ведущего в своих черновиках едва ли не математические расчеты. Но его «теория рас» на самом деле заключалась в другом – в понимании неслиянности, невозможности полной ассимиляции, в сохранении какого-то глубинного отпечатка индивидуальности своих предков в сегодняшней жизни нации. Как позже он скажет в своей знаменитой речи на открытии памятника Александру Сергеевичу Пушкину в Москве, это дорогие каждой нации черты «восприимчивости» к «народной жизни», «народной речи». Согласно Тургеневу, национальные черты не размываются, но могут соединяться с другими, образовывая удивительные человеческие явления. Но Тургенев не написал свою «Новую повесть», хотя все его тексты, особенно после «Отцов и детей» обнаруживают писательский интерес к национальной природе человека. Например, в повести «Вешние воды», которую Гюстав Флобер ценил за близкие именно ему эмоции героя, то есть как будто бы вненациональные, была представлена на самом деле вполне национальная палитра, в которой от Тургенева достается не только русскому человеку, чья природа, по словам Анненкова, «страшно позорна», но и немцам, и французам, да отчасти и итальянцам. Немцы на него тогда страшно обиделись, на что в письме к Людвигу Пичу Тургенев недоумевал: «Господи! Какими вы – все немцы – стали неженками, обидчивыми, как старые девы, после ваших великих успехов! Вы не в состоянии перенести, что я в моей последней повести чуточку вас поцарапал? Но ведь своему родному народу – который я ведь, конечно, люблю – мне случалось наносить и не такие удары! <…> До сих пор я думал, что немцы более спокойны и объективны. Вот я и должен похвалить своих русских. Неужели Вы в самом деле думаете, что я отделал этого жалкого Девриена с его никудышным театром в угоду французам?»

Все это, вероятно, нужно учитывать тогда, когда ведутся размышления о том, каково было отношение Тургенева к «другим», в том числе к евреям. Да, у него была своя «теория рас», ничего общего не имеющая с теориями Прудона и Марра. В ней, видимо, и речи не могло быть о титульности или державности, даже о «пронемецкой симпатии» (это в свете жалоб Пича!) как не могло быть речи и о расовой периферии.

Много интересного найдет для себя читатель в книге Марка Уральского о ближнем круге Тургенева, о семействе Виардо, о границах их свободы в плане суждений о разных национальностях, о мере, такте или их отсутствии в некоторых ситуациях. Все это яркие и живые страницы жизни Тургенева за пределами России.

Самая интересная – заключительная глава, рассказывающая о «Евреях в жизни Ивана Тургенева». Казалось, что вся книга, все предыдущие ее части написаны для нее и объясняют ее. И это действительно во многом так. Оказывается, что в окружении Тургенева было много евреев – литераторов, художников, издателей, ученых, интеллектуалов, меценатов. Людвиг Фридлендер, Пауль Гейзе, Бертольд Ауэрбах, Мориц Гартман, Юлиус Роденберг, Даниэль Гартвиц, Вильгельм Вольфсон, Пауль (Поль) Линдау, Фердинанд Лассаль, Эмма Лазарус, Яков Зильберман, Гораций Гинцбург, Марк Антокольский и др. Отношения Тургенева с Антокольским справедливо занимают значительную часть повествования и обнаруживают как светлые страницы, так и болевые точки в их дружбе. И здесь еще много загадок. Но важно, что в воспоминаниях Марк Антокольский скажет о Тургеневе и его «теории рас», наверное, самые точные слова: «Он не был политиком, но был человеком в полном смысле этого слова. Для него было безразлично, кто протягивал руку и просил помощи – еврей ли, поляк ли, русский ли, добр ли тот человек или преступен – это было просто “милосердие”».

Желаем читателю интересного чтения, новых эмоций, возможно даже, что разрушений стереотипов. Очевидно, что мы еще недостаточно понимаем национальное воображаемое у Тургенева, его личную мысль мы не всегда отделяем от популярного или принятого в то время. Книга Марка Уральского поможет нам остановиться и задуматься о человековедческих наблюдениях русского писателя.

Ирина Беляева

Что такое еврей и кто такие евреи?

Исследования по теме русские писатели и евреи всегда содержат по умолчанию имплицированный вопрос: что такое «еврей»? Это утверждение справедливо и для книг Марка Уральского, касающихся истории русско-еврейских культурных связей. Все они включают в себя рассмотрение ряда аспектов, относящихся к формулировке развернутого ответа на этот вопрос, в том числе общие высказывания того или иного писателя-классика о еврействе, его личные и деловые контакты с евреями различных слоев общества, а также образное представление еврейских типов в его произведениях. Для большинства писателей, биографии и мировоззрение которых исследовал Марк Уральский, за последнее десятилетие, вопрос «что такое еврей» решался в контексте Российской империи второй половины ХIХ – начала ХХ века. В этот исторический период русское еврейство, компактно проживающее на Западе и Юго-Западе страны, включилось в общеевропейский процесс еврейской эмансипации (Хаскалла), сопровождавшийся выходом евреев из культурной и социальной изоляции и установлением ими личных общественно-культурных связей с титульными государств, гражданами которых они являлись.

В таком ракурсе видения Иван Тургенев занимает особое место среди его современников-литераторов. Как мыслитель-«западник» и «русский скиталец», как человек, проживший большую часть своей жизни в Западной Европе, Тургенев имел несравнимо более расширенное представление о том, «что такое еврей» и «кто такие евреи». Последние две категории не идентичны, поскольку первая из них означает конструкт культуры, в то время как вторая предполагает личное знакомство с реальными представителями еврейской национальности и интеллектуальное ознакомление с историей еврейского народа. В обоих случаях – и это убедительно показано в книге Марка Уральского, Тургенев опережает своих современников-писателей, причем как русских, так и в большинстве своем западноевропейских.

Как тонкий знаток западноевропейской литературы и интеллектуальной истории, как выпускник немецкой университетской системы, Иван Тургенев по комплексу систематических знаний стоял на голову выше всех его современников, включая близких по жизни Льва Толстого, Достоевского или же очень востребованного в его время Писемского.

Как участник культурной и интеллектуальной повседневной жизни в Германии, Франции и, наездом, Англии, Тургенев был в личном контакте с многонациональными еврейскими персоналиями. Все это позволяло занять ему особую, во многом уникальную позицию созерцания и рефлексии, находящуюся на стыке унаследованных им ментальных традиций русского барства и обретенных в Европе воззрений «гражданина мира».

Книга Марка Уральского показывает, в частности, диалектику развития темы еврейства в мировоззрении Тургенева и в его художественных произведениях. Переломным моментом в становлении личности Тургенева, оказавшем огромное влияние на формирование его космополитических убеждений, является, безусловно, знакомство с семьей Виардо. Уральский раскрывает глубину значения этой дружбы и сотрудничества, приводит малоизвестные факты, свидетельствующие о благотворном влиянии Луи и Полины Виардо – высокообразованных европейских либералов, на художественное созревание Тургенева. Обладая отменным художественным вкусом и эрудицией, а также профессиональной самодисциплиной, супруги Виардо были строгими наставниками Тургенева. Их многонациональная семья, представлявшая собой сплав испанской, каталонской и французской культур, олицетворяла новый для Тургенева образец творческого сожительства и сотрудничества. Примечательно, что именно эта инаковость семейства Виардо сильно раздражала ряд спесивых друзей Тургенева, таких, например, как светская львица Авдотья Панаева, которая ксенофобски уничижительно отзывалась о Полине Виардо и ее муже. Особенно релевантной для книги «Тургенев и евреи» является тот факт, что в литературном салоне супругов Панаевых основной негативной оценкой успеха в России выдающейся европейской певицы Полины Гарсиа-Виардо являлось ее якобы еврейское происхождение, и на этом основании она презрительно характеризовалась как «жидовка». С позиции нашего времени мы видим громадную разницу между духовной мелочностью и интеллектуальной незначительностью кружка Панаевых в сравнении с окружением супругов Виардо и той атмосферой, что царила в их баден-баденском и парижском салонах. Именно семья Виардо ввела Тургенева в артистическую, литературную и интеллектуальную среду Германии и Франции – то общество, что оказало определяющее влияние на развитие Тургенева как писателя и мыслителя.

В наше время личность Полины Виардо, ее обширное музыкальное наследие, включающее оригинальные композиции, привлекает к себе пристальный научный интерес на Западе, где имеет место процесс пересмотра исторически сложившегося в ХХ веке музыкального канона, в частности и по отношению к творчеству женщин-композиторов. Полину Гарсиа-Виардо изучают сегодня как оригинального композитора, и в этом контексте следует отметить активное творческое участие Тургенева в ее музыкальном салоне. Сегодня также изучается та часть наследия Полины Гарсиа-Виардо, где она выступает как аранжировщик и импровизатор музыкальных этюдов. Известно, что исключительно музыкальный Тургенев не раз писал маленькие драматические произведения на музыкальные композиции Полины Виардо, часто сам был исполнителем актёрских ролей, тем самым расширяя свой творческий диапазон. Не случайно, что прекрасная еврейская девушка в его повести «Несчастная» является талантливой пианисткой, эмоциональной исполнительницей классической музыки, выражающей свой сложный внутренний мир посредством музыкального мастерства. Отметим, что сюжет повести имел автобиографический оттенок для Тургенева и семьи Виардо. Сусанна, героиня повести «Несчастная», была незаконнорождённой дочерью русского барина от красавицы-еврейки, привезенной из заграницы. Еще ребенком она получила глубокую эмоциональную травму: ее отец, богатый русский барин, не захотел признать ее как свою дочь, и стигма незаконнорождённости преследовала ее всю жизнь. Сюжет, касающийся отношения отца-дворянина к дочери, рожденной вне брака, особенно резонировал в свете личных обстоятельств Тургенева. Напомним, что он, имея незаконнорожденную дочь от крепостной крестьянки, не отверг ее, и что чета Виардо вырастила девочку как родную в своем многодетном семействе. Русское имя девочки Полина офранцузили, и Тургенев заботился о Полинетте, как в духовном, так и в материальном плане, всю свою жизнь.

Этот биографический сюжет в жизни Тургенева резко контрастирует с судьбой Сусанны из повести «Несчастная», восхитившей западных читателей, но не оцененной по достоинству в России – возможно, потому что тема межэтнических и межклассовых брак не являлась во второй половине 1860-х годов актуальной в среде читающей публики. На примере сюжета повести и ее рецепции в России и Западной Европе можно судить о громадной разнице между ситуацией, касающейся отношения к евреям, на родине Тургенева и в передовых европейских странах. Вместе с тем охарактеризованный Тургеневым как «жидомор» отчим, затравивший Сусанну, может трактоваться в качестве карикатуры и на славянофилов, и на немецкий бюргерский антисемитизм.

По своему гуманистическому пафосу повесть «Несчастная» (1868) весьма схожа с ранним тургеневским рассказом «Жид» (1847) – первой попыткой писателя создать в своей прозе образ еврея. Прочитав «Несчастную», где Тургенев обличает бытовую практику садистской травли беззащитного существа, становится легче понять, что побудило молодого писателя написать и свой первый рассказ на еврейскую тему.

Обращаясь к ранее поставленному нами вопросу: «что такое еврей» и «кто такие евреи» в связи образом Гиршеля, бедного еврея-фактора из немецкого городка, особо отметим, что рассказ «Жид» был написан в тот период жизни Тургенева, когда он сам еще не прошел школу интеллектуального созревания в Западной Европе. Отсюда ученическое подражание юдофобскому литературному канону.

Марк Уральский уведомляет читателя, что Гиршель в этом произведении представляет собой ходульный персонаж еврея-шпиона, помогающего неприятелю во время русской военной компании. В этом качестве он как две капли воды похож на гоголевского жида Янкеля. Однако тут Уральский делает важную оговорку: он подчеркивает то обстоятельство, что Тургенев гораздо более явно проявляет сочувственное отношение к осужденному еврею. У него Гиршель становится жертвой решения, принятого генералом немецкого происхождения, в то время как русский офицер готов пощадить бедного еврея. Хотя Тургеневым, несомненно, использует антисемитские стереотипы, рожденных эпохой романтизма – еврейка-соблазнительница и еврей-шпион[2], в рассказе, на фоне конкретно очерченной ситуации военных действий, эти образы приобретают у него достаточную реалистичность. Это обстоятельство послужило, как отмечает Уральский, основанием для критики писателя в ХХ в. со стороны ряда еврейских интеллектуалов.

С нашей точки зрения, является очевидным, что тургеневский образ Гиршеля представляет собой конструкт, и восходит к архетипическим типажам из арсенала христианской пропаганды против иудаизма, где образ Иуды – предателя Христа, переносится на качество, присущее якобы всему еврейскому племени. Должно было пройти еще полвека до того дня, когда Владимир Короленко в своем очерке «О Мариампольской измене» (1916) изобличил как навет обвинения евреев в шпионаже в периоды войн, а также выявил подоплеку фальшивых доносов, не подвергающихся на основании устойчивых предрассудков сомнению судами и ведущих к несправедливому наказанию безвинных жертв. Тургенев в своем раннем рассказе стоит у истоков такого рода «прозрения», выказывая, еще только робко, симпатию к жертве, что соответствовало гуманистической ориентации новой натуральной школы.

Но твердого ответа на вопрос «кто такие евреи?» у молодого Тургенева-писателя еще нет. В это раннее время его творчества он работал в парадигме «что такое еврей?», также нашедшей отражение в «Записках охотника», где в рассказе «Конец Чертопханова» выведен еврей-бедолага, незаслуженно обвинённый в конокрадстве и в нелегальной торговле ворованными лошадьми. Примечательно, что, как и в «Жиде», где еврея изобличают в шпионаже солдаты, в этом рассказе он опять-таки жертва простолюдинов, а спасителем его от избиения крестьянами является русский дворянин. В обоих случая у Тургенева жид предстает как жертва, как незащищённое государственным законом существо. Такая типология еврейского образа у раннего Тургенева, хотя отчасти и навеяна литературой европейского романтизма, в целом все же глубоко реалистична, т. к. отражает жизнь евреев в условиях российской действительности первой половины ХIХ столетия.

Примечательно и другое: в то же самое время, когда под влиянием повести «Антон-горемыка» (1847) Дмитрия Григоровича русские писатели стали вставать под знамя «Защиты мужика», Тургенев озвучил сюжет, где приходится спасать еврея от дикости русского крестьянина.

В этом связи включение Марком Уральским материалов, касающихся освещения широкого культурного ареала еврейской темы на Западе, а также привлечение сведений о личностях евреев, с которыми Иван Тургенев, поддерживал дружеские отношения и деловые контакты, представляется и оправданным, и весьма ценным в информативном плане. Не только читатели, поклонники документальной прозы, но и ученые-тургеневоведы, несомненно, должны быть признательны Уральскому за скрупулезно собранные сведения о еврейских персоналиях, с которыми общался Тургенев – и лично, и по переписке. Большинство из этих еврейских знакомых Тургенева были не только профессиональными литераторами, но ведущими писатели и публицистами либеральных, а то и леворадикальных взглядов. В их окружении и сам Тургенев становится типичным европейским либералом и демократом, для которого ценность личности определяется не фактом ее происхождения, а в первую очередь – талантом, интеллектуальными и моральными качествами.

Марк Уральский, собрав воедино и осмыслив исследования на русском, немецком, английском и французском языках, представил читателю ценную книгу по теме «Тургенев и евреи», до настоящего времени почти не исследованную в научном тургеневоведении. Следуя за концептуально продуманной логикой изложения документального материала, читатель книги Марка Уральского, получает прекрасную возможность познакомиться со всем комплексом идей европейской еврейской интеллигенции, так или иначе влиявших на творчество и мировоззрение Тургенева и, таким образом, получить для себя ответ на извечный вопрос «кто такие евреи?».

Кроме того, узнав много нового о личности и мировоззрении Ивана Тургенева, читатель, опираясь на размышления автора книги, сможет компаративно определить место этого представителя великой троицы русских гениев – Тургенев, Толстой и Достоевский – в мировой литературе и в истории русской философской мысли. При этом он, вне всякого сомнения, вынесет по прочтению настоящей книги чувство глубокого уважения к этому немодному нынче русскому классику как к «гиганту мысли» – в прямом и переносном смысле этого определения. Имея редкий по размеру и весу головной мозг – факт личности Тургенева, ставший предметом специального научного исследования – он заслуживает звание гиганта мысли еще и потому, что сумел – как никто другой из русских писателей его современников! – возвыситься над сословными и национальными предрассудками своего времени.

Генриетта Мондри

Вступление

И долго при лампе вечерней порою,

За дружным и тесным семейным столом,

В студенческой келье, в саду над рекою,

На школьной скамейке и всюду кругом –

Знакомые будут мелькать нам страницы,

Звучать отголоски знакомых речей

И, словно живые, вставать вереницы

Тобою воссозданных русских людей!..

С. Надсон «Над могилой И.С. Тургенева» (1883)

Настоящая книга является очередной из многотомной серии, раскрывающих одну из ярких страниц отечественной культуры – полувековую историю взаимоотношений выдающихся представителей русской литературы с еврейством. За последние годы автором выпущены в свет книги «Бунин и евреи», «Горький и евреи» (2018), «Чехов и евреи», «Лев Толстой и евреи» (2020) [УРАЛ (I–V)], «Достоевский и евреи» (2021) [УРАЛ-МОНД]. В этой связи обращение к И.С. Тургеневу, самому старшему по возрасту среди вышеперечисленных писателей, вполне закономерно. Более того, И.С. Тургенев является первым русским литератором, творчество которого было не только воспринято, но и самым активным образом усвоено на Западе – как в европейских литературах, так и в литературе Нового света. Отсюда его «записной» историко-культурный статус «первого русского европейца», уникального «культурного посредника», «провозвестника» или «предтечи» последующих успехов или даже «триумфов» русской литературы, проявившихся в интенсивной рецепции на Западе текстов Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, А.П. Чехова» [ПОЛУБОЯРИНОВА. С. 555][3]. После его кончины он, по единодушному мнению, западных критиков, был причислен к сонму «классиков» мировой литературы, а в России вслед за Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем и Достоевским стал именоваться «великий русский писатель».

В сугубо личном плане Иван Тургенев:

Как тонкий наблюдатель, как человек, зорко следивший за переменой в общественных течениях [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 146],

– конечно же, не мог не быть затронут еврейской проблематикой. Представляется, однако же, маловероятным, что полемика на сей счет в немецком интеллектуальном сообществе, имевшая место уже в годы ученичества Тургенева, а затем, в 1860-х – 1880-х годах, а также дискуссия, развернутая в русской печати славянофилами по «еврейскому вопросу, никак не привлекали его внимания. Другой вопрос: насколько эта область общеевропейского общественно-политического дискурса представлялась ему важной на фоне грандиозных социальных сдвигов той эпохи?

В контексте нашей темы особо значимым является то обстоятельство, что в среде своих современников, известных русских писателей 40-х – 80-х годов ХIХ в. Иван Тургенев был не только «западником», либералом-прогрессистом, но и, по его собственным словам, атеистом. Например, судя по высказываниям в письме к Полине Виардо от 19 октября 1847 г., картины христианских страстей вызывали у него чувство отвращения:

Сейчас я кончаю читать книгу Даумера о тайнах христианства[4]. <…> что есть истинного в его мысли – так это кровавая, мрачная, бесчеловечная сторона этой религии, которая должна была бы вся состоять из любви и милосердия. Вы не можете себе представить, какое тягостное впечатление производят все эти предания о мучениках, которые он вам рассказывает одни за другими; все эти бичевания, процессии, поклонения человеческим костям, эти аутодафе, ожесточенное презрение к жизни, отвращение к женщинам, все эти язвы и вся эта кровь!.. Это так тягостно, что я не хочу вам более об этом говорить. Слава богу, для вас – это даже не китайская грамота[5] [Тур-ПСП. Т. 1. С. 365–366].

Большинство русских писателей современников Тургенева, с коими он был знаком и даже в разные годы поддерживал дружеские отношения, по типу своего самосознания были глубоко православными людьми, и уже только по этой причине как мыслители стояли на консервативно-охранительных позициях – особенно Гоголь, Сергей, Константин и Иван Аксаковы, Достоевский, Писемский и Л. Толстой[6].

С другой стороны, христианское мироощущение в ту эпоху оказывается, усвоенным сознанием русского человека настолько, что начинает уже «работать» и на подсознательном уровне. Христианские мотивы, их комбинации, переходят на уровень архетипов, то есть наделяются свойством вездесущности, приобретают характер устойчивых психических схем, бессознательно воспроизводимых и обретающих содержание в художественном творчестве [ЧЕРНОВ].

По этой причине, Тургенев – один из первых апологетов русского национального самосознания, формирование которого началось в 20-х годах ХIХ века – писатель, без сомнения, христианский. Дмитрий Чижевский писал:

Две духовные силы стояли у колыбели русского национального самосознания: греко-православная религиозность и немецкая философия (романтизм и Гегель). Именно – религиозность, а не церковь, не теология. Так, с одной стороны находилось непосредственное религиозное ощущение, живое религиозное переживание – и с другой – величайшие системы новейшей философии [TSCHIŹEWSKIJ. S. 163].

Хотя у Чижевского речь явно идет о счастливой мудрости религиозного миропонимания в духе Гёте[7], т. е. как о связи всего со всем[8], Тургенев – страстный поклонник Гёте[9], который, по его словам

первый заступился за права – не человека вообще, нет – за права отдельного, страстного, ограниченного человека; он показал, что в нем таится несокрушимая сила, что он может жить без всякой внешней опоры…» [ТУР-ПССиП. С. 235],

– в культурологическом плане являлся христианином, а живя в России выказывал себя вполне православным человеком.

Примечательно в этой связи, что в «иллюстративном» стихотворении на новозаветный сюжет – «Восторг души, или чувства души в высокоторжественный день праздника»[10], он как архетип приводит вековечное обвинение христиан в адрес евреев, что «Они Христа распяли»:

В страшный миг часа девятого

Вижу я среди креста

Иудеями распятого

Искупителя Христа –

Все чело облито кровию

От тернового венца,

Взор сиял святой любовию,

Божеством – черты лица.

<…>

И в трепете, страхом невольным объятый,

Коварный Израиль, внимая громам,

Воскликнул: воистину нами распятый

Был вечный сын бога, обещанный нам!

Но все ж не утихла в нем мощная злоба…

Вот снято пречистое тело с креста

И в гробе сокрыто – и на ночь вкруг гроба

Поставлена стража врагами Христа

[ТУР-ПСС. Т.12. С. 554].

Это стихотворение, без сомнения, не более чем стилизация, иллюстрирующая литературные штампы русской «духовной лирики» ХIХ столетия. В эту эпоху

писательская среда, как и всё русское общество, была заражена антисемитскими предрассудками, и из-под пера многих крупных русских писателей <…> появлялось немало негативных образов евреев, представляемых врагами всего, что было дорого русскому человеку, носителями наиболее омерзительных христианину качеств [ЗЕМЦОВА. С. 59][11].

Мировоззрение Николая Гоголя и большинства писателей поколения 50-х – 80-х годов ХХ в. основывалось на охранительном традиционализме и, как правило, неприятии тех изменений, что вносил в устоявшийся уклад жизни социальный прогресс. Такого рода идейная закваска предполагает и неприязнь к евреям, как врагам православия, носителям ресентиментной морали[12] и апологетам бездуховного меркантилизма. Однако Тургеневу консервативное православное доктринерство и, как его следствие, религиозная нетерпимость были в корне чужды. Как и большинство русских мыслителей-«западников» – Т.Н. Грановский, А.Д. и Г.К. Градовский, К.Д. Кавелин, А.Н. Пыпин, А.И. Герцен, П.Л. Лавров, Н.К. Михайловский и др. – он рассматривал «еврейский вопрос» как одну из многих социальных проблем, но отнюдь не главную и не самую злободневную (sic!). Все они полагали, что по мере демократизации и вестернизации российского социума «еврейский вопрос» решится сам по себе, ибо он – не более чем архаический элемент отжившей свое системы общественных отношений. «Еврейский вопрос» если и интересовал их, то исключительно в свете проблематики сожительства русских с инородцами и экономических отношений различных групп населения в пореформенном российском обществе[13]. Из знаменитых беллетристов демократического лагеря той эпохи, пожалуй, только Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин – хороший знакомый Тургенева, единожды сочувственно высказался в своей публицистике касательно угнетаемого российской властью еврейства[14].

В свою очередь, славянофилы, почвенники и охранители-государственники, истово манифестировавшие свое православие, ставили «еврейский вопрос» во главу угла пореформенной русской жизни. Особенно ярко заявлял себя на этом поприще друг молодости Тургенева Иван Аксаков, который писал, например:

Ни о какой пущей равноправности евреев с христианами не может быть и речи. На практическом языке «равноправность» значит не что другое, как дозволение евреям держать кабаки по селам. Этого ли добиваются наши юдофилы? Если еврейский вопрос действительно будет рассматриваться теперь в высших правительственных сферах, то единственное правильное к нему отношение – это изыскание способов не расширения еврейских прав, но избавления русского населения от еврейского гнета. Гнет этот пока экономический, но с распространением высшего образования в еврейской среде, повторяем, он примет иной вид и образ – образ гнетущей русский народ «либеральной интеллигенции», да еще, пожалуй, во имя народа [АКСАКОВ И. (II)].

Федор Достоевский, с которым Тургенев также до середины 60-х годов состоял в уважительно-деловых отношениях, в полном согласии с тезисами средневекового христианского антисемитизма, утверждал, что

породы людей, получивших первоначальную идею от своих основателей и подчиняясь ей исключительно в продолжение нескольких поколений, впоследствии должны необходимо выродиться в нечто особливое от человечества, как от целого, и даже, при лучших условиях, в нечто враждебное человечеству, как целому <…>. Таковы, например, евреи, начиная с Авраама и до наших дней, когда они обратились в жидов. Христос (кроме его остального значения) был поправкою этой идеи, расширив ее в всечеловечность. Но евреи не захотели поправки, остались во всей своей прежней узости и прямолинейности, а потому вместо всечеловечности обратились во врагов человечества, отрицая всех, кроме себя, и действительно теперь остаются носителями антихриста <…>. Это так очевидно, что спорить нельзя: они ломятся, они идут, они же заполонили всю Европу; всё эгоистическое, всё враждебное человечеству, все дурные страсти человечества – за них, как им не восторжествовать на гибель миру! [ДОСТОЕВСКИЙ-ПСС. Т. 30. С. 191–192].

Особняком стоит позиция в «еврейском вопросе» Николая Лескова[15], земляка-орловца и горячего поклонника Ивана Тургенева[16], о котором он сказал немало теплых слов[17].

Из всех русских классиков ХIХ в. Лесков больше всех, демонстрируя широкую осведомленность, писал о евреях[18]. В его рассказе «Владычный суд» (1876) евреи изображены с несомненным сочувствием, а позднейшая «Повесть о Федоре-христианине и его друге Абраме-жидовине», обработка сюжета из древнерусского «Прулога», в силу своего филосемитского пафоса вызвала ярость обер-прокурора Синода Победоносцева и после журнальной публикации не переиздавалась.

Будучи воцерковленным православным и вполне «почвенником», Лесков, однако, выказывал двойственное отношение к еврейству <…>: с одной стороны, он выставляет на «суд» «жидовскую неправду» («Владычный суд»), с другой – стремится уяснить особенности еврейского национального характера и исторического бытования евреев в России для того, чтобы найти пути решения еврейского вопроса («Еврей в России») [ЛЕВИН С.][19]

В 1880–1885 гг. Лесков опубликовал целый ряд статей, описывающих жизнь и обычаи российских евреев из черты оседлости: «Религиозные обряды евреев» (1880), «Обряды и суеверия евреев» (1881), «Книга Кагала» (1882), «У евреев», «Кучки», «Еврейская грация (Вербный день у евреев)», «Радостный день у евреев (последний праздник осени)», «Религиозные иллюминации у евреев», «Еврей в России. Несколько замечаний по еврейскому вопросу» (1884), «Еврейские хедеры и меламеды» (1885) и благодаря этим публикациям зарекомендовал себя в качестве «эксперта» по вопросам, связанным с обычаями и религиозными верованиями евреев. Характер этих публикаций Лескова был в целом «ознакомительный», автор, по его словам, стремился, чтобы они были «по возможности веселы и незлобивы» [ЛЕВИН С.]. Лесковскую позицию в этих статьях можно сформулировать следующим образом: евреи для русского православного человека – народ чужой, чуждый «в Духе», порой «зловредный» в сожительстве, но ссориться с ними и притеснять их негоже, в первую очередь из соображений справедливости и во имя столь чаемого русским народом братства во Христе:

для себя я имею мнение, что лучше жить братски со всеми национальностями, и высказываю это мнение; но сам боюсь евреев и избегаю их. Я за равноправность, но не за евреев [ФАРЕСОВ].

Иван Тургенев, не претендуя на роль пророка в своем отечестве и избегая участия в публицистической полемике, всегда, как писатель и мыслитель, оставался «глубоким и честным аналитиком русской жизни» [РЕБЕЛЬ Г. (I). С. 7], радеющим за честь и достоинство человеческой личности.

В мое молодое время, – говорил Тургенев, – …слово «либерал» означало протест против всего темного и притеснительного, означало уважение к науке и образованию, любовь к поэзии и художеству и, наконец, пуще всего, – любовь к народу… [РПРОП. С. 256].

Евреев, в отличие от своего собрата по перу, он не ни в каком качестве не боялся и не избегал. Английская исследовательница-славист Елена Катц в статье «Тургенев и «Еврейский вопрос» особо подчеркивает, что:

Круг контактов Тургенева с евреями был очень широк, охватывая многие слои общества. Знакомство с ними из первых рук, возможно, помогло ему увидеть евреев вне мифических стереотипов, которые играли центральную роль в мышлении его современника Достоевского. Среди еврейских друзей Тургенева были писатели Бертольд Ауэрбах и Мориц Гартман, банкир барон Гораций Гинзбург и скульптор Марк Антокольский. Во время посещения Санкт-Петербурга он останавливался в доме, принадлежавшем еврею; в Лондоне Тургенев познакомился с <русско-еврейским> железнодорожным магнатом Поляковым и <английским политическим деятелем> Дизраэли; его лечил врач Лев Бертенсон[20]; его финансами в Париже управлял банкир Альфонс Ротшильд; он обсуждал с композитором Антоном Рубинштейном создание оперы по его роману «Рудин» и дружился с еврейской женщиной-писательницей Рахиль Хин, которая посвятила ему свой второй том рассказов <«Под гору» (1900)> и оставила о нем воспоминания[21].

Кароль Б. Балин в книге «Открой свои сердца: еврейские писательницы в царской России» [BALIN. Р. 86, 93, 224], описывает дружбу между Тургеневым и Хин (1861–1928) как «наставнические отношения на раннем этапе 1880-х годов» и добавляет, что «остается загадкой, как Тургенев и Хин встретились друг с другом и установили близкие отношения», которые, по сути, превратились из «мимолетного знакомства в трехлетнюю дружбу».

Тургенев часто оказывал финансовую помощь нуждающимся евреям и писал письма в их поддержку. Он помог Исааку Павловскому, деятелю революционного движения, учиться во Франции; проявил участие в судьбе Лазаря Минора, еврейского раввину, искавшего место лектора, заявив о своей готовности, «сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ему»; ходатайствовал за еврейку Анну Розенштейн – представительницу российской ой политической эмиграции, которая была выслана из Франции за анархическую деятельность. Он также ходатайствовал перед губернатором Орловской губернии об отмене решения выслать из ее пределов[22] двух еврейских вдов, «сестер одного из моего хорошего друга, художника Зильбермана». В своем прошении он прямо критиковал политику правительства по отношению к еврейскому населению [КАТZ Е. P. 175–176].

О круге знакомых Тургенева из числа евреев речь пойдет ниже, в Гл. VI. Что сугубо непубличной сферы – обширной переписки писателя, то в ней можно найти такое, например, его высказывание, касающееся интересующей нас темы. В письме А.Ф. Писемскому из Лондона от 10 мая 1871 г. Тургенев, отвечая на его упрек в том, в статье о Марке Антокольском он не указал национальность скульптора, пишет:

Я это сделал не из нерасположения к еврейскому племени (я скорее пристрастен к нему, – курсив мой – М.У.) – а просто потому, что в сообщенных мне Антокольским биографических сведениях не было сказано ни слова о его происхождении [ТУР-ПССиП. Т. 9. С 95].

Анализ русско-еврейской периодической печати конца ХIХ в. свидетельствует о том, что Иван Тургенев

был одним из самых читаемых русских писателей в еврейской среде. Статьи о нем чаще всего упоминались в изданиях 80–90-х гг.: «Русский еврей» (СПб., 1879–1884), «Рассвет» (СПб., 1879–1883), «Недельная хроника “Восхода”» (1882–1897) – и касались, прежде всего, отношения Тургенева к еврейскому вопросу [ВАЛЬДМАН. С. 113].

Наиболее четко и однозначно позиция И.С. Тургенев в «еврейском вопросе» озвучена им опять-таки в переписке, относящейся к последним годам его жизни. Однако, несмотря на дружелюбие, что выказывал Тургенев в отношении еврейства:

«Еврейский вопрос» оставался для него лишь побочным продуктом <…> больших вопросов русской жизни [KATZ E-P. 184].

По этой, скорее всего, причине Тургенев, говорю в печати об актуальных русских проблемах, избегал затрагивать еврейскую тему, тем более декларировать свое пристрастие «к еврейскому племени». Подобного рода сдержанность, однако, не уберегла его от поношений со стороны славянофилов и других крайних националистов – от всего того, что философ-персоналист Семен Людвигович Франк охарактеризовал как

естественная судьба всех честных искателей правды, и в особенной мере русских, – ибо русские меньше, чем кто-либо, склонны уважать независимую мысль и склоняться перед правдой. Замечательно у русских, как склонность к порицанию порядков на родине всегда сочеталась и доселе сочетается с какой-то мистической национальной самовлюбленностью. Русский национализм отличается от естественных национализмов европейских народов именно тем, что проникнут фальшивой религиозной восторженностью и именно этим особенно гибелен[23].

Несмотря на сдержанность Тургенева в плане публичного озвучивания своих политических представлений, его мировоззренческая позиция была достаточно хорошо известна читающей российской публике. Об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что либеральный публицист Василий Водовозов в статье для Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона, посвященной И.С. Тургеневу, позволил себе сделать особый акцент на симпатиях писателя к евреям:

Тургенев, Иван Сергеевич – знаменитый русский писатель (1818–1883), по своему мировоззрению был решительным и последовательным либералом, и следовательно, не мог не быть сторонником еврейского равноправия; но в своих печатных произведениях он по этому вопросу никогда не высказывался. Выросший в помещичьей среде в первой половине XIX в., T., однако, во всю свою жизнь не отделался от некоторого налета слегка презрительного или, скорее, иронического отношения к евреям, и следы такого отношения кое-где – хотя и не часто – чувствуются в его произведениях. Вообще евреев он касался очень мало. Только в одном его рассказе «Жид» (1846) главным героем является еврей. В нем изображен еврей-фактор, находящийся в русской армии во время ее похода через Пруссию в 1813 г.; фактор промышляет всем, чем можно; между прочим, прельщает офицера своею красавицею дочерью, пользуясь ею для выпрашивания у офицеров денег, однако блюдет ее честь от офицерских посягательств; в то же время, он является неприятельским шпионом и, в конце концов, попадает на виселицу. Он изображен в общем с отрицательной и всего более с комической стороны; но изображен совершенно индивидуально, так что автор не дает права переносить его отрицательные черты на целое племя, и только искаженный русский язык героя является типически национальным. Смерть еврея на виселице написана так, что оставляет у читателя щемящее чувство жалости к несчастному, заставляя забыть и о поводе к ней, и о жадности, и οбо всех других некрасивых чертах «жида». Видную роль играет еврей также в «Конце Чертопханова» (в «Записках охотника»). Чертопханов спасает еврея из рук мужиков, которые бьют его ни за что, ни про что, просто как еврея, за то, что «Христа распял»; еврей обнаруживает такое глубокое чувство благодарности, что не ожидавший этого Чертопханов говорит ему: «Лейба, ты хотя еврей, и вера твоя поганая, а душа у тебя лучше иной христианской», – и в данном случае чувствуется, что Чертопханов в оценке личных достоинств еврея выражает вполне мнение автора. – Мимоходом у T. не раз говорится о «жидах»; например, в «Двух помещиках» упоминается о составе для окрашивания волос, «купленном у жида, выдававшего себя за армянина», или в «Гамлете Щигровского уезда» упоминается о «навязчивых молодчиках еврейского происхождения» и т. д. Но везде видно, что чувство, которое Т. испытывал к евреям, не было, действительно, глубокой антипатией, а не более чем склонностью посмеиваться над ними, главным образом, над внешними чертами, выговором, манерой говорить и т. д., и что не только всякому антисемитизму в смысле определенного политического направления, но даже юдофобству, т. е. вражде, серьезной нелюбви к евреям, Т. был совершенно чужд. – Когда после погромов 1881 г. И. Соркин[24] обратился к Т. с просьбой откликнуться на ужасное событие, Т. ответил, что как публицист он не имеет никакого значения, и его выступление скорее повредило бы еврейскому делу, но как беллетрист он намеревается коснуться этого вопроса в отдельном произведении. Имеется указание, что Т. опасался, что его обвинят, будто он куплен евреями («Нед. Хроника Восхода», 1883 г., № 35, стр. 455, № 40, стр. 607–608). Из переписки Т. видно, что в жизни он относился с величайшей симпатией к очень многим евреям и с отличавшей его добротой помогал им и хлопотал о них, доставал молодым учащимся евреям стипендии и т. д. (см., например, его письмо к Полякову об одном русском еврее в «Первом Собрании писем И.С. Тургенева», СПб., 1884, стр. 387) [ЕЭБ-Э. Т. 15. Стлб. 53–54].‎

К сожалению, как в отечественном, так и в зарубежном тургеневоведении проблематика, связанная с отношением И.С. Тургенева к евреям и «еврейскому вопросу», до настоящего времени практически не исследована – ни в биографическом, ни в культурологическом аспектах. Так, например, в коллективной монографии «И.С. Тургенев: текст и контекст», изданной в 2018 году СПбГУ по случаю 200-летнего юбилея со дня рождения писателя [И.С.Т.-ТиК], никак не затрагивается даже такая, казалось бы, важные для жизнеописания Тургенева тема, как его многочисленные контакты с деятелями культуры и политиками еврейского происхождения.

Предлагаемая вниманию читателей книга «Иван Тургенев и евреи» призвана отчасти заполнить эту лакуну в культурологическом и историко-биографическом разделе тургеневоведения.

Автор выражает свою искрению признательность за ценные советы и научную консультацию в процессе написания данной книги профессорам Василию Щукину (Краков) и Анджею де Лазари (Лодзь), Ольге Кривдиной (Ст. – Петербург), Николаю Жегулину (Торонто) и Хансу-Юргену Герику (Гейдельберг).

Глава I. Иван Тургенев как мыслитель

Человек бессмертен благодаря познанию. Познание, мышление – это корень его жизни, его бессмертия.

Георг Гегель

Мы должны на место любви к Богу поставить любовь к человеку, как единственную истинную религию, на место веры в Бога – веру человека в самого себя, в свою собственную силу.

Людвиг Фейербах

Наиболее сильный импульс философскому размышлению и метафизическому постижению вселенной придает нам сознание предстоящей смерти и видение страданий и несчастий жизни. Если бы наша жизнь не имела конца и не была исполнена страданий, то, быть может, никому бы и в голову не пришло спросить, по какой причине существует мир и почему он именно таков, каков он есть…

Артур Шопенгауэр

В заметке «Вместо вступления» (Баден-Баден, 1868) к изданию собрания его сочинений Тургенев писал:

Окончив курс по филологическому факультету С.-Петербургского университета в 1837 году, я весною 1838 года отправился доучиваться в Берлин. Мне было всего 19 лет; об этой поездке я мечтал давно. Я был убежден, что в России возможно только набраться некоторых приготовительных сведений, но что источник настоящего знания находится за границей. Из числа тогдашних преподавателей С.-Петербургского университета не было ни одного, который бы мог поколебать во мне это убеждение; впрочем, они сами были им проникнуты; его придерживалось и министерство, во главе которого стоял граф Уваров, посылавшее на свой счет молодых людей в немецкие университеты. В Берлине я пробыл (в два приезда) около двух лет. Из числа русских, слушавших университетские лекции, назову: в течение первого года – Н. Станкевича, Грановского, Фролова; в течение второго – столь известного впоследствии М. Бакунина. Я занимался философией, древними языками, историей и с особенным рвением изучал Гегеля <…>. В доказательство того, как недостаточно было образование, получаемое в то время в наших высших заведениях, приведу следующий факт: я слушал в Берлине латинские древности у <…>, историю греческой литературы <…> – а на дому принужден был зубрить латинскую грамматику и греческую, которые знал плохо. И я был не из худших кандидатов. Стремление молодых людей – моих сверстников – за границу напоминало искание славянами начальников у заморских варягов. Каждый из нас точно так же чувствовал, что его земля (я говорю не об отечестве вообще, а о нравственном и умственном достоянии каждого) велика и обильна, а порядка в ней нет. Могу сказать о себе, что лично я весьма ясно сознавал все невыгоды подобного отторжения от родной почвы, подобного насильственного перерыва всех связей и нитей, прикреплявших меня к тому быту, среди которого я вырос… но делать было нечего. Тот быт, та среда и особенно та полоса ее, если можно так выразиться, к которой я принадлежал – полоса помещичья, крепостная, – не представляли ничего такого, что могло бы удержать меня. Напротив: почти всё, что я видел вокруг себя, возбуждало во мне чувства смущения, негодования – отвращения, наконец. Долго колебаться я не мог. Надо было либо покориться и смиренно побрести общей колеей, по избитой дороге; либо отвернуться разом, оттолкнуть от себя «всех и вся», даже рискуя потерять многое, что было дорого и близко моему сердцу. Я так и сделал… Я бросился вниз головою в «немецкое море», долженствовавшее очистить и возродить меня, и когда я наконец вынырнул из его воли – я все-таки очутился «западником», и остался им навсегда [ТУР-ПСС. Т. 11. С. 7–8].

Здесь следует особо отметить, что выбор в качестве «очищающей среды» именно «немецкого моря» был отнюдь не спонтанным решением. В 30-х годов ХIХ в. даже настроенные сугубо националистически русские, расшаркивались перед германским гением, который, по словам авторитетного в те годы критика и историка литературы Степана Шевырева[25], «возвел свою национальность на высшую степень человечества». В своей книге «Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов» (1836) Шевырев впервые употребил слово «всечеловеческий»[26] как определение, относящееся к науке и словесности Германии, выделив в них особую роль Гердера и Гете:

Гердер, наконец, представляет уже высшую степень универсального эклектизма в Поэзии, но являющегося в сознании Философа и в чувстве человека, а не в силе творческой: ибо последняя, крайняя ступень его, предоставлена была Гете. Гердер был, более нежели Германец: ибо в нем Германец возвел свою национальность на высшую степень человечества, с которой он мог сочувствовать всем народам <…>. К чести Германии, должно сказать, что только в этой стране многосторонней, беспристрастной, мыслию своею обращенной ко всем народам, могло воспитаться это всемирное, всечеловеческое, всеобъемлющее чувство [ШЕВЫРЕВ. С. 235].

Из всех европейских стран именно Германия оказалась в сфере внимания русских интеллектуалов 30-х – 40-х годов ХIХ, поэтому стремление молодого Ивана Тургенева войти в «немецкое море, долженствовавшее очистить и возродить» его, было вполне в духе времени.

Германия и прежде всего Берлин были Меккой молодых русских дворян, пытавшихся расширить кругозор и понять мир. «Ты в Берлине! – восклицал Станкевич в письме к Грановскому. – Ты достиг цели твоего странствия! Я воображаю, как сжалось твое сердце, когда ты увидел этот немецкий город, на который каждый из нас возложил свою надежду!» [СТАНКЕВИЧ. С. 139]. Таким образом, благодаря Германии Тургенев очутился в эпицентре духовно-идейной борьбы своего времени. Факт биографический, но много дающий для понимания духовной атмосферы в России второй четверти XIX века.

<…> Немцы искали именно общеевропейского смысла, будучи сами окраиной Европы и европейскими маргиналами, чтобы ухватить ведущую тенденцию западной цивилизации. Немецкая философия <…> «обдумывала, приводила в логический порядок немецкие дела в связи с делами всей Европы» [БЕРКОВСКИЙ. С. 6]. Для России, много дальше Германии отстоявшей от Европы, оторванной от нее исторически (татарским нашествием) и конфессионально, уровнем цивилизации, но вместе с тем искавшей путей возвращения в европейскую семью народов – при этом в качестве самостоятельной культурной единицы, – немецкий опыт приобретал особый смысл и значение. Германия и в географическом, и в практическом, и в духовном отношении была тем соседом, который способствовал проникновению в Россию европейской системы ценностей. На этом пути возникали и германофилия и германофобия – в зависимости от принятия или неприятия европейских идеалов и образа жизни.

<…> В России, отсталой не только культурно-образовательно, но и экономически (в отличие от экономически развитой Германии), потребность скорейшего усвоения европейских плодов стала в известном смысле проблемой ее дальнейшего существования. И в немецкой философии, ухватив ее общеевропейский смысл, русские интеллектуалы искали своего рода отмычку, открывающую для России дверь в Европу. <…> Германия при этом рассматривалась либо в идеальном или даже идеализированном виде <…> как носитель духовности и прогресса, либо как воплощение всевозможного зла для России – прежде всего имперскости, монархизма, бюрократизма и антирусских тенденций, стреноживающих исконный русский духовный склад. Забывалось, что и сама Германия еще далеко не цивилизовалась и тоже ищет свои – особые – пути в европейское сообщество (эти поиски «особого пути» привели к грандиозной катастрофе гитлеризма в XX веке). Да к тому же Германия, как и любая страна, противоречива и ее влияние на Россию было тоже неоднозначным, как и восприятие немцев русскими людьми. Быть может, наиболее полно этот широкий спектр восприятия немцев и немецкой культуры выразил Тургенев, знавший изнутри и Россию, и Германию, любивший обе страны и позволявший себе по праву любви говорить и немцам, и русским нелицеприятные вещи [КАНТОР (I). С. 207, 208].

Лев Шестов – один из самых известных в мире русских философов ХХ в., писал, что:

Первые робкие попытки самостоятельной мысли в России были ничтожными сравнительно со смелым полетом философского вдохновения в Германии. Немцы умели не только все сделать, но все понять, все объединить. Венцом их глубокомыслия был Гегель, характер философии которого, на первый взгляд, как нельзя более подходил ко вкусам даже его русских учеников. Его Абсолют как две капли воды походил на русского колдуна, который все может, только не все еще хочет, будто бы открывал тот бесконечный простор, о котором мечтали засидевшиеся на одном месте Ильи-Муромцы. Разумеется, что и на этот раз русские не поняли, вернее, слишком поняли немцев.

<…> Тургенев отличался от других лишь несколько большей сдержанностью. Ему казалось, что прежде чем спрашивать у Европы ее последнее слово, нужно разобрать ее первые слова, нужно пройти тот же путь «прогресса», который прошла она, нужно стать европейцами. Неукротимые порывы мысли Толстого и Достоевского в его глазах были вредным атавизмом. Он знал, что это нелегко, была в нем и боязнь, что последнее слово обманет его, но другого выхода он не видел. Вероятно, эта необходимость «постепенно» двигаться вперед, необходимость, мучительно стеснявшая его, в конце концов, порывистую, неприрученную и неспокойную натуру, некультурную, доверяющую снам, и наложила отпечаток тайной грусти на все его произведения <…> [ШЕСТОВ].

В Берлинском университете Иван Тургенев под руководством философа-гегельянца Карла Вердера[27] прилежно штудировал Гегеля[28]. Об этом он, в частности, сообщал Т.Н. Грановскому в письме от 8 (20) июня 1839 г.:

Вердер дошел до Grund в отделении о Wesen и я могу сказать, что я изведал хоть l’avant-goût того, что он называет – die spekulativen Freuden. Вы не поверите, с каким жадным интересом слушаю я его чтения, как томительно хочется мне достигнуть цели, как мне досадно и вместе радостно, когда всякий раз земля, на которой думаешь стоять твердо, проваливается под ногами – так мне случалось при Werden, Dasein, Wesen etc. [ТУР-ПСП. Т.1. С.143][29].

Вердер привлекал студентов своим умением доходчиво излагать основы гегелевской философии:

Объясняя положения гегелевской философии, он пытался сообщить отвлеченным формулировкам «жизнь и поэзию» – в частности, цитировал литературные произведения, причем, особенно часто – вторую часть гетевского Фауста. Вердер словно «смешивал» Гегеля с Шеллингом и был, по свидетельству товарища Тургенева по занятиям философией в Берлине Н. Станкевича, «selbständig» (самостоятелен) в своих воззрениях: Гегелю не противоречил, но «сделал систему своею и умел нам представить её живою» [ТИМЕ (I). С. 17].

Затем молодой Тургенев увлекся философией Фейербаха[30], а в зрелые годы – Шопенгауэра, – см. об этом [ГОЛОВКО (II)].

Получив в Германии фундаментальное философское образование и вернувшись затем на родину, Тургенев собирался и дальше подвизаться на поприще академической философии. Однако в Российской империи эта наука уже в эпоху правления Александра I подвергалась гонениям – как академическое направление «вредное для умов». Под подозрением такого рода академическая философия оставалась у правительства и в новом царствовании. В конце концов, распоряжением императора Николая I от 26 января 1850 г. в российских университетах философские факультеты и кафедры философии перестали существовать.

16 марта 1850 г. А. В. Никитенко записывает в дневнике:

Опять гонение на философию. Предположено преподавание ее в университетах ограничить логикою и психологиею, поручив и то, и другое духовным лицам <…>. У меня был Фишер, теперешний профессор философии, и передавал свой разговор с министром. Последний главным образом опирался на то, что ‘польза философии не доказана, а вред от нее возможен’. <…> только к концу 1860-х гг. в российских университетах смогли наладить чтение полноценных философских курсов, что и привело к расцвету русской философской мысли в начале XX в [ПАВЛОВ А.Т. С. 197].

Отечественные исследователи, изучавшие философский «багаж» Тургенева, – см. в частности [КАНТОР], [ТИМЕ], отмечают, что усвоение им немецкой философии проходило через своего рода фильтр русской культурно-исторической ментальности. Так, например, Михаил Кантор пишет:

На первый взгляд историософская подоплека (о движении мирового духа), взятая у Гегеля, интерпретирована Тургеневым тем не менее вполне в славянофильском духе. Но если для славянофилов на Запад легла «тьма густая» (А. Хомяков), а германская философия была объявлена ими главным врагом русского любомудрия, то Тургенев показывает иное. Для него не только русские «дети», но и «отцы» суть подростки по отношению к Европе, прежде всего к Германии, с которой они, как со страшим братом, сводят счеты, стараются перещеголять, отрекаются от родства, но, по сути, остаются пока еще в кругу высказанных страшим братом идей. Славянофильская концепция «почвы» и «корней», которые взрастят дерево с райскими плодами, – и все это безо всякого культивирования и прививок, – была издавна органически чужда Тургеневу. В письме С. Аксакову (25 мая 1856 года) он иронизировал над подобными мыслями его старшего сына Константина – знаменитого славянофила: «…а с Константином Сергеичем – я боюсь – мы никогда не сойдемся. Он в «мире» видит какое – то всеобщее лекарство, панацею, альфу и омегу русской жизни – а я, признавая его особенность и свойственность – если так можно выразиться – России, все-таки вижу в нем одну лишь первоначальную, основную почву, – но не более, как почву, форму, на которой строится, – а не в которую выливается государство. Дерево без корней быть не может, но К<онстантин> С<ергеевич>, мне кажется, желал бы видеть корни на ветках. Право личности им, что ни говори, уничтожается – а я за это право сражался до сих пор и буду сражаться до конца». Именно это выступление «за права отдельного… человека» нашел когда-то Тургенев у Гете, у Шиллера, быть может, сильнее прочих проповедовавшего в своем творчестве кантовскую идею о человеке как самоцели.

Для Герцена, для славянофилов, для Бакунина все немецкое – смертельный яд, убивающий русский дух[31]. «…Мы обязаны немцам, – писал Бакунин, – нашим политическим, административным, полицейским, военным и бюрократическим воспитанием, законченностью здания нашей империи, даже нашей августейшей династией». И резюмировал: «Это было, по-моему, величайшим несчастьем для России» [БАКУНИН. С. 264, 266]. Напротив, основной пафос Тургенева в том, что все лучшее из немецкой духовной культуры (а было и скверное: об этом он тоже писал) способствовало одухотворению русской души, русской ментальности. Поэтому у Тургенева немцы наблюдают и сочувствуют, сопереживают пробуждению гуманных чувств в русских героях – прежде всего любви, то есть чувству, преодолевающему безличностную, стадную стихию пола, вычленяющего данного, конкретного человека из множества, этого, говоря языком Гегеля.

<…> Соединение музыки как высшего рода искусства с немецкой культурой, с немецким духом – характерно. <…> Не случайно через все произведения Тургенева помимо немецких персонажей проходят имена немецких композиторов – Баха, Генделя, Вебера, Бетховена, Шуберта, И. Штрауса, Моцарта и других, это тот звуковой фон, внутри которого живут герои писателя. Музыка сообщает о пробуждении высшего в человеке, но высшего, обреченного на трагедию, ибо человеку на такой высоте не дано удержаться самостоятельно. Русский человек уже слышит музыку сфер, однако он ее еще не в состоянии выразить сам, – и тут появляется немец. Как и в области мысли: духовные вопросы уже возникли у русских людей, но ответы на них они поначалу искали в Германии. Немецкая философия объясняла русским их проблемы, учила их даже идее самобытности[32]. Не случайно генезис славянофилов[33] многие ученые ведут от немецких романтиков, ибо немецкий романтизм, по словам Т. Манна [МАНН. С. 222], – «это тоска по былому и в то же время реалистическое признание права на своеобразие за всем, что когда-либо действительно существовало со своим местным колоритом и своей атмосферой».

Как ни парадоксально, не западники, а именно славянофилы усвоили немецкие схемы и стиль мышления. Как замечал П. Вяземский о слоге Хомякова: «Прочел я статью Хомякова… В литературном отношении она очень тяжела, и более писана по-немецки, нежели по-русски. Странные люди – вопиют против чужеземного, а сами рабски подражают немецкой фразеологии и туманности». Но дело не только в слоге, сами славянофильские построения, стиль поведения, достаточно негибкий и доктринерский (несмотря на подчеркнутую российскую знаковость одежды и внешнего облика), воспринимался как буквальный и топорный перевод немецких схем. В. Одоевский писал: «…эти господа славяне – все те же немцы, только в зипунах…». Это отсутствие самобытности объяснялось прежде всего тем, что она возникла по указке и подсказке Запада, который в своей самокритике пытался найти оздоровляющие начала у еще недостаточно цивилизованных народов, в том числе и в России [КАНТОР (I). С. 207, 208, 216, 217, 220, 221][34].

Иллюстрацией того, до какой степени славянофилы 1840-х гг. были пропитаны «немецким Духом», является письмо М.Н. Каткова[35] – будущего издателя и поклонника Ивана Тургенева к В.А. Ела гину от 23.02.1843 (Москва), в котором он сообщает, что:

по возвращению из Берлина, где пережил гегельянство, обратился к поздней философии Шеллинга – и вернулся на родину несколько «чудаком», вне поветрий своего бывшего круга,

В Москве Катков посетил «славянофильский» салон Авдотьи Петровны Елагиной[36], матушки своего корреспондента, на вечере в котором

познакомился с Хомяковым, с родственником вашим Киреевским (Петром) <…>. Рассказывал о наших берлинских приключениях и похождениях. Говорю вам искренно – визит к вашим был для меня приятнейшим из всех московских визитов. Во многих местах смотрели на меня как на зверя, как на апостата[37], на изменника, покинувшего святое знамя, на коем изображено Sein + Nichts = Werden[38], иные вскользь изъявили сожалительное презрение, что я не снимаю шляпы, произнося божественные имена Бруно Бауэра и Фейербаха, другие, что не становлюсь на колени, когда грянет слово Гоголь. В Петербурге меня чуть не сели за то, что я не вижу всего спасения человечества в романах Жорж Занда и в статьях Леру[39] и т. п. [КУЛЕШОВ В.].

В отличие от славянофилов, западники, учась у Европы,

любили в России ее скрытые силы и способность к цивилизованному развитию. И быть может, не случайно именно западник Тургенев так язвительно и зло-проницательно изобразил грозную опасность, исходившую от немецкого русофильства. <…> В не понятой и не оцененной при его жизни повести «Несчастная» (1869) писатель изобразил немца – русского националиста, ставшего более ярым националистом, чем любые славянофилы русского происхождения <образ Ивана Демьяновича Ратча>, и показал, как этот национализм замешивается на материально выгодном антисемитизме. Можно сказать, здесь угадан прообраз российско-немецкого нациста за полстолетия до того, как этот тип человека стал массовым явлением и угрозой историческому бытию человечества [КАНТОР (I). С. 226].

Академическим философом Тургенев не стал, но и философствующим писателем тоже: его произведения не содержат сугубо философских рассуждений, однако если иметь в виду художественный ряд, то здесь, несомненно, можно говорить о «тургеневской художественной философии» [ГОЛОВКО (I) и (II).]. Однако же, на стезе академической философии

<…> Достоевский или Толстой, философствующие на свой страх и риск, казались Тургеневу дерзкими невеждами, упрямцами, которым только недостаток образования придавал смелость и уверенность. Уже в 1882 году, в октябре, вот что он пишет по поводу «Исповеди» Льва Толстого: «Получил на днях через одну очень милую московскую даму ту Исповедь Толстого, которую цензура запретила. Прочел ее с великим интересом. Вещь замечательная по искренности, правдивости и по силе убеждения. Но построена она вся на неверных посылках и в конце концов приводит к самому мрачному отрицанию всякой живой человеческой жизни. Это своего рода нигилизм»[40] [ШЕСТОВ].

Яков Полонский утверждает, что:

Философские убеждения Тургенева и направление ума его имели характер более или менее положительный и под конец жизни его носили на себе отпечаток пессимизма. Хоть он и был в юности поклонником Гегеля, отвлеченные понятия, философские термины давно уже были ему не по сердцу. Он терпеть не мог допытываться до таких истин, которые, по его мнению, были непостижимы. – «Да и есть ли еще на свете непостижимые истины?» – Так, например, он любил слово: «природа» и часто употреблял его и терпеть не мог слова «материя»; просто не хотел признавать в нем никакого особенного содержания или особенного оттенка того же понятия о природе.

– Я не видел, – спорил он, – и ты не видал материи – на кой же ляд я буду задумываться над этим словом [ПОЛОНСКИЙ Я.П. (II)].

В литературной критике «Серебряного века» как общее место утвердилось мнение, об отсутствии глубокого философского наполнения в тургеневской прозе. Такой, например, общепризнанный авторитет, как Юлий Айхенвальд писал:

Тургенев не глубок. И во многих отношениях его творчество – общее место. Если Страхов, с чьих-то слов, назвал его страницы акварелью, то это верно не только в смысле его литературной манеры, его внешней мягкости, его отделанного слога, но и по отношению к внутренней стороне его писательства. Есть сюжеты и темы, которых нельзя и которые грешно подвергать акварельной обработке. А он между тем говорит обо всем, у него и смерть, и ужас, и безумие, но все это сделано поверхностно и в тонах слишком легких. Он вообще легко относится к жизни, и почти оскорбительно видеть, как трудные проблемы духа складно умещает он в свои маленькие рассказы, точно в коробочки. Он знает, какие есть возможности и глубины в человеке, знает все страсти и даже мистерии, и почти все их назвал, перечислил, мимолетно и грациозно коснулся их и пошел дальше, например от подвижничества (в «Странной истории») – к своим излюбленным романам. Турист жизни, он всё посещает, всюду заглядывает, нигде подолгу не останавливается и в конце своей дороги сетует, что путь окончен, что дальше уже некуда идти. Богатый, содержательный, разнообразный, он не имеет, однако, пафоса и подлинной серьезности. Его мягкость – его слабость. Он показал действительность, но прежде вынул из нее ее трагическую сердцевину [АЙХЕНВАЛЬД].

Мнение Айхенвальда, однако, представляется многим критикам несправедливым и поверхностным. Уже его современник – Михаил Гершензон, будучи сам тонким и проницательным мыслителем-аналитиком, сумел разглядеть в творениях русского классика оригинальное философское наполнение. Он писал:

Понять философию Тургенева <…> нельзя иначе, как сведя её всю к одному вопросу и ответу на этот вопрос: должен ли человек быть природою или личностью? [ГЕРШ][41].

Лев Пумпянский в своей статье «Тургенев-новеллист» [ПУМПЯНСКИЙ] писал о том, что тургеневской новелле свойственна «философская оркестровка», т. е. непрерывное философское сопровождение, на фоне которого, наличном или предполагаемом, развертывается само действие.

Галина Тиме, развивая гершензоновскую концепцию, пишет, что:

В общем контексте тургеневского творчества именно мысль о возможности или невозможности для человеческого Я слиться с общей идеей Природы, Бога или, как это обозначилось в России, с общей, почти святой идеей Правды и Справедливости приобретает центральное значение [ТИМЕ (II). С. 194].

Луна плывет высоко над землею

Меж бледных туч;

Но движет с вышины волной морскою

Волшебный луч.

Моей души тебя признало море

Своей луной…

И движется и в радости, и в горе

Тобой одной…

Тоской любви, тоской немых стремлений

Душа полна…

Мне тяжело… но ты чужда смятений,

Как та луна.

Иван Тургенев (1840)

В фундаментальном исследовании Галины Тиме «Тургенева и немецкая литературно-философская мысль XVIII–XIX веков» подчеркивается, что:

В последнее время наблюдается тенденция рассматривать проблемы творчества Тургенева именно с философской точки зрения [ТИМЕ (I). С. 2].

Анализируя обширный философский багаж Тургенева, она пишет:

Сложность и неоднозначность взглядов молодого писателя нашли отражение и в магистерском сочинении, где он выступил с критикой младогегельянства и пантеизма. В основном, сочинение было выдержано в гегелевском духе, однако в нем проявились важные тенденции, которые обнаружили изначальную философскую противоречивость восприятия мира, во многом предопределившую трудность достижения гармоничной целостности мироощущения и в дальнейшем.

<…>

Несмотря на гегелевскую постановку вопроса и даже вопреки ей, <у Тургенева>, по верному замечанию Д. Чижевского, чувствовалась смутная «симпатия» к пантеизму, а через него – к Фейербаху. Для Чижевского это означало, что автор «потерял философию», на месте которой осталось лишь представление о «немилосердной судьбе». Это может быть верным лишь в том смысле, что Тургенев «потерял» единую философскую систему как данность и вступил на путь создателя собственного, достаточно неоднозначного, мировоззрения. Именно на этом этапе наметился, по сути дела, основной философский конфликт тургеневского творчества: противостояние <обоготворённой> личности (как единичного) – безликому, всеобщему целому. <…> по Гегелю, как раз подобный конфликт и не является действительным, ибо излишнее «почитание бесконечного» (Respekt vor dem Unendlichen) – лишь «чистая абстракция, первая абстракция бытия» (reine Abstraktion, die erste Abstraktion des Seins). К тому же тенденция к (обоготворению личности) сочеталась у Тургенева с невысказанной потребностью в (Боге живом), что связывается опять-таки с Шеллингом, – тем более, что Фейербах к концу 1830-х годов (то есть ко времени написания тургеневской работы) уже отделял философию от религии. Здесь нашли отражение и особенности восприятия философских учений в России, в частности, подчеркнутая самим Тургеневым неспособность (его личная и как бы русского человека вообще) «мыслить отвлечённо, чисто, на немецкий манер…» [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 27]. <…> писатель характеризует еще одну важную черту своих мыслящих соотечественников – их свойство непременно жизненно-заинтересованно, на личном опыте, а не абстрактно и отвлеченно воспринимать любой философский вывод: «Немец старается исправить недостатки своего народа, убедившись размышлением в их вреде; русский еще долго будет сам болеть ими» [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 29]. <…> философские занятия Тургенева неизбежно соприкасались с вопросами религии. Это определялось не только обозначенным кругом его чтения (гегелевские лекции о философии религии, Философия и религия Шеллинга, Философия и христианство Фейербаха и др.), но и реальными тенденциями в развитии философских идей конца 1830-х – начала 1840-х годов. Едва ли не главным вопросом для мыслителей этого времени стал вопрос об отношении науки и религии, знания и веры. Если для Гегеля он не заключал в себе непримиримого противоречия, то для <левых> толкователей его учения стал пафосом нового мировоззрения, утверждавшего взаимоисключаемость этих двух проявлений духовной жизни человека. <…> В 1842 году Бруно Бауэр выступил с книгой Доброе дело свободы и моё личное дело, где объявил «судией убеждений» исключительно науку и историю. <…> к концу 1830-х годов резко разграничил науку и религию JI. Фейербах. В то же время Шеллинг, читавший в начале 1840-х годов в Берлине лекции о «философии откровения», утверждал истину вне разума, как доступную лишь религиозному познанию. Обозначенные нами направления немецкой мысли особенно важны для развития философских концепций в России, где около 1845 года произошло размежевание западников и славянофилов. Одной из его главных причин оказалось различное отношение к рационализму (науке) и вере (религии). Как правило, это сочеталось соответственно с предпочтением Гегеля (разум, логика) или Шеллинга (чувство, интуиция). Такое предпочтение было, конечно же, условным, хотя и достаточно принципиальным <…> и для творчества Тургенева, мировоззрение которого рано обозначилось как <западническое>, но вместе с тем естественным образом впитало в себя особенности развития оригинальной русской мысли, её реакции на немецкие философские системы. Достойными особого внимания представляются вольные и невольные схождения и противоречия, возникающие в тургеневском сознании при соприкосновении категорий европейской (по преимуществу, немецкой философии), с исконными русскими понятиями, коренящимися, как правило, всё-таки в православном христианском сознании, которое ставилось во главу угла славянофилами.

<…> одним из центральных вопросов всего творчества Тургенева, общую проблематику которого некоторые современные исследователи склонны даже считать скорее «метафизической», нежели жизненно-конкретной, и является вопрос о соотношении и даже противостоянии личного начала, индивидуального Я, и всеобщего, универсального начала. Причем, последнее выступало не только в качестве идеи Бога или же <равнодушной> к <конечному> индивидууму Природы (гегелевское противопоставление и единство: Unendliches – Endliches), но, что особенно характерно для российских обстоятельств, в качестве некой высокой идеи общественной справедливости. С ней неизбежно связывалась и проблема <эгоизма> личности, не желающей быть социальной.

<…> В 1879 году, за несколько лет до своей кончины, Тургенев напишет стихотворение в прозе Монах, лирический герой которого, явно выражающий авторскую позицию, завидует монаху, добившемуся того, что аскетической жизнью и беспрестанной молитвой «уничтожил себя, свое ненавистное Я». <…>

В начале и в конце творческого пути присутствует одна и та же тема – сперва в философском и литературно-социальном контексте; впоследствии – соприкасаясь с религиозным, даже фанатичным сознанием. В том или ином виде она явно проходит через все тургеневское творчество, проявляясь как в авторских высказываниях, так и в изображении мировоззрения и судеб героев. Связь с гегелевским представлением о пути человеческого духа от естественности к высшей гармонии через свободу здесь несомненна, «…примирение (Versöhnung) совершается, однако, <…> посредством отречения», – писал философ: «отречься следует от своей особенной воли, от своих вожделений и природных стремлений (Naturtriebe)»

<…> Сложное сочетание и взаимодействие различных идей в мировоззрении Тургенева не может быть названо простым философским эклектизмом уже по двум причинам. Во-первых, таков был «фон эпохи», и аналогичные искания стали типичными для многих мыслящих людей как в Германии, так и в России. Во-вторых, <…> Тургенев как мыслящий художник <…> органично и самобытно воплощал в своём творчестве огромное множество идей и впечатлений, не только не жертвуя при этом собственной индивидуальностью, а напротив, выражая её через их посредство с наибольшей полнотой [ТИМЕ. С. 19–24, 30].

В насыщенных философскими аллюзиями тургеневских произведениях особое внимание отечественных и зарубежных литературоведов по-прежнему привлекает «отражение идей Шопенгауэра»[42]. «Шопенгауэровская нота» у Тургенева исследуется более ста лет и

уже сложилось несколько направлений в изучении вопроса о «шопенгауэризме» И.С. Тургенева: с одной стороны, обозначилась тенденция утверждать влияние философа на идеи писателя, а с другой – наоборот, идеологический спор классиков. Но несомненно то, что русский писатель использовал цитаты и реминисценции из трудов философа в художественных целях: для представления характера персонажа, для отражения его позиций, для формирования картины мира в целом. <…> всё это касается не только лишь онтологических и антропологических вопросов, <но и> проблем<атики> эстетического плана, отражающие взгляды на искусство, в частности, на искусство музыки [ПЕТРОВА С.А. С. 214].

Общепринятым является мнение, что

И Шопенгауэра, и Тургенева волновали онтологические проблемы человеческого бытия. Но в решении этих проблем наблюдаются заметные различия. Шопенгауэр выстраивает законченную философскую систему, в которой мир предстает проявлением бессмысленной воли. Человек при этом условии априори не имеет возможности стать счастливым, поэтому единственным выходом для него является отказ от личной воли, смерть и уход в небытие, эстетическое созерцание. У Тургенева же все-таки можно найти миниатюры, в которых лирический субъект смотрит на мир со светло-грустным настроением («У-А… У-А!», «Голуби») и даже оптимистически («Воробей», «Мы еще повоюем!»). Но перед лицом смерти все краски блекнут, и Тургенев не видит ни малейшего выхода. Не соглашаясь с шопенгауэровским «рецептом» логического и бесстрастного созерцания жизни и смерти, он так и не находит утешения, которое требуется человеческому сердцу в самый драматический момент человеческой жизни [КИСЕЛЕВА. С. 159].

Высказывается также точка зрения, что:

С начала 1850-х годов в сочинениях Тургенева все больше показывается странная двойственность, которую часто описывали исследователи. <…> В.М. Маркович в связи с этим говорит о «двойной перспективе», о «втором сюжете». Изображению исторических событий с точки зрения индивидуума противопоставлен другой «мир», где «…жалуется и стонет Хаос… плачут его слепые очи» («Довольно»). Это совсем не значит, что в творчестве писателя произошел внезапный, совершенный отказ от прежних мыслей. Наоборот: с точки зрения вышесказанного, такое развитие даже имеет свою логику. Тургенев не просто перенял метафизику воли Шопенгауэра, он пользовался ею как метафорой давно возникших собственных чувств и сомнений. «Двойственность» в сочинениях Тургенева является литературной обработкой, художественным продолжением старого, все еще не разрешенного конфликта между индивидуумом и общественным целым. Шопенгауэрскими «настроениями» писатель обращает внимание читателя на этот конфликт, но в отличие от Шопенгауэра он никогда не отказывался от веры в индивидуум и в смысл истории. У него образ «Хаоса» является не «примирением», а «вскриком индивидуума перед закрытыми дверями незнакомого» <…>, которые он хочет открыть. По этой причине нельзя назвать Тургенева настоящим поклонником метафизики Шопенгауэра. Но Тургенев тоже не доверял чисто общественным теориям человечества, в которых подозревал «новую метафизику», новое искусственное сочетание индивидуума и общества, не соответствующее сложности этих связей. Особенно ярко это видно в столкновении Тургенева с А.И. Герценом и представителями народничества [НОЙХЕЛЬ (II)].

Если мотивы глубоко пессимизма, связанные с неминуемость смерти, исследователи склонны приписывать влиянием Шопенгауэра[43], то способность писателя «легко относится к жизни», поставленная ему в упрек Айхенвальдом, на самом деле не что иное, как проявление присущего его мировоззрению антропоцентризма.

Картина мира у Тургенева, <…> это «субъективно-объективный космос», «лирическая вселенная», центром которой оказывается отдельное человеческое я и его сиюминутное состояние. Тургеневский космос эгоцентричен, но не очеловечен, а лишь оживлён [МАРКОВИЧ. С. 66].

Тургенев был первым,

кто в русской прозе обратился не только к философскому осмыслению темы человека и природы в своем творчестве, но и выдвинул степень осознанности своих отношений с природой на центральное место в концепции человека [МУСИЙ. С. 4].

В его представлении:

Природа, с её неумолимыми законами смерти и рождения, вытеснение слабого сильным, старого молодым, тонкого грубым и с сё равнодушием к человеческим идеалам, делает человеческую жизнь бессмысленной, а, следовательно, трагической [МАРКОВИЧ. С. 66–71].

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечностью жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

Г.Р. Державин[44]

В творчестве Тургенева исследователи усматривают

известную атеистическую и даже выраженную антихристианскую направленность. Так, в письме к П. Виардо 1847 года писатель замечал, что его подавляет «кровавая, мрачная, бесчеловечная сторона этой религии <христианства>, которая должна была бы вся состоять из любви и милосердия».

<…>

Уже в самых первых тургеневских произведениях наметились, условно говоря, два типа героев: цельная природная натура (гармония как данность) и герой с болезненно-разорванным, сознанием, рефлектирующий (гармония как возможная цель). По всей видимости, эти типы восходят к шиллеровским категориям «природного» и «морального»; «наивного» и «сентиментального». <…> Важными категориям при сопоставлении упомянутых тургеневских типов являются категории веры и безверия; чаще в философском, но порой и в традиционном, конфессиональном выражении [ТИМЕ (II). С. 182, 185].

По авторитетному мнению Аскольда Муратова:

для Тургенева человек – раб Природы, который не может выйти из повиновения ей и также приходит к неизбежной мысли о самоубийстве» [МУРАТОВ (II). С. 104].

При всем этом, как утверждает Василий Щукин:

В отличие от пантеистов он не чувствует себя частью природы, не может участвовать в космическом круговороте рождений и смертей. Природа, по его мнению, может быть эстетически прекрасна, но «она равнодушно; душа есть только в нас и, может быть, немного вокруг нас <…> то слабое сияние, которая древняя ночь вечно стремится поглотить» – как писал он в июне 1849 года Полине Виардо.

Не веря в божественное начало, разлитое в природе, Тургенев не верит в существование его вне природы или «над природой» [ЩУКИН. С. 560].

Со своей стороны Владимир Маркович отмечает, что в плане социальном Тургенев заявлял себя как сугубый скептик-индивидуалист[45]. Он

не верил ни в мировую гармонию, ни в категорию общий «роевой» жизни, ни в согласие личности с окружающей её природой и с человеческим обществом, как, например, Лев Толстой [МАРКОВИЧ. С. 72].

Не являясь «верующим человеком», в том смысле, который вкладывает в это понятие обычное, бытовое сознание, Тургенев, по свидетельству его знакомых, был, однако же, очень мнителен и суеверен. Его пугало любое недомогание, смущали черные кошки, белые лошади, любое упоминание о числе тринадцать т. п. Как вспоминает Яков Полонский, в случайно залетевшей в дом птичке[46] он

готов был видеть нечто таинственное.

– Впрочем, – сказал он, – все так называемое таинственное никогда не относится в жизни человеческой к чему-нибудь важному и всегда сопровождается пустяками.

<…> – Ничего нет страшнее, – говорил он однажды, – страшнее мысли, что ничего нет страшного, все обыкновенно. И это-то самое обыкновенное, самое ежедневное и есть самое страшное. Не привидение страшно, а страшно ничтожество нашей жизни…

Несмотря на неприятия религии и неприязненное отношение к ее мистериям, Тургенев, живя в России на людях, неукоснительно демонстрировал свойственное православному человеку бог почитание. Полонский пишет по этому поводу:

…Иван Сергеевич, прежде чем покинуть родное гнездо свое, был уже на закладке часовни, которую строил во имя Александра Невского.

18 июня 1876 г. Тургенев, пребывавший тогда в Спасском-Лутовиново, писал Флоберу:

Передо мной в углу комнаты висит старинная византийская икона, вся почерневшая, в серебряном окладе, виден лишь огромный мрачный и суровый лик – он меня немного угнетает – но я не могу распорядиться, чтобы икону убрали – мой слуга счел бы меня язычником – а здесь с этим не шутят[47].

Весьма примечательна в этом отношении запись, которую после посещения Спасского-Лутовиново в 1881 году сделал Лев Толстой в своем Дневнике:

[9, 10 июля. Спасское-Лутовиново] У Тургенева. Милый Полонской, спокойно занятой живописью и писаньем, неосуждающий и – бедный – спокойный. Тургенев – боится имени Бога, а признает его. Но тоже наивно спокойный, в роскоши и праздности жизни [ТОЛСТОЙ Л. Т. 49. С. 51].

С молодых лет Тургенев видел в факте смерти страшную неразрешимую загадку человеческой жизни и, не находя в философии для себя утешения по сему поводу, завидовал верующим. Об этом он говорит в письме графине Е.Е. Ламберт от 10 (22) декабря 1861 г., написанном в связи со смертью ее любимого брата:

Естественность смерти гораздо страшнее ее внезапности или необычайности. Одна религия может победить этот страх… Но сама религия должна стать естественной потребностью в человеке, – а у кого ее нет – тому остается только с легкомыслием или с стоицизмом (в сущности, это всё равно) отворачивать глаза. <…> Одна моя знакомая <…> была поражена легкостью, с которой человек умирает: – открытая дверь заперлась – и только… Но неужели тут и конец! Неужели смерть есть не что иное, как последнее отправление жизни? – Я решительно не знаю, что думать – и только повторяю: «счастливы те, которые верят!

<…> если я не христианин – это моё личное дело – пожалуй, моё личное несчастье,

– признавался он ей затем в письме от 1864 года [ТУР-ПСП. Т.4. С. 312 и Т. 5. С.129]. Таким образом, можно утверждать, что у Тургенева по жизни существовали определенного рода духовные сомнения, он колебался – между неприятием религии и поиском веры. По-видимому,

Тургенев не мог удовлетвориться пантеистическим решением проблемы соотношения личного и общего, идеей растворения личности в духовно-природном, её поглощения всеобщим. Своим признанием неповторимой духовной ценности, уникальности человеческой личности, располагающей даром внутренней свободы, как своей глубочайшей сущностью, Тургенев, несомненно, выходил за пределы пантеизма, отрицающего божественное бытие вне мира. Этим самым Тургенев сделал шаг в сторону христианского вероучения [КУРЛЯНДСКАЯ. С. 17–18].

На этом пути его герои выступают как

романтики реализма — во имя идеала <они> пытаются исправить недостойную его реальность. То есть, «тоскуют» они, скорее, по идеалу реализма. Сам Тургенев подчеркивал религиозный характер их «пророческой» мысли и деятельности [ТИМЕ (II). С. 196].

Не углубляясь в дальнейшие рассуждения на этот счет, отметим, однако, что ровно через полвека после кончины писателя подобного рода «идейность» была положена в основу метода социалистического реализма.

Исследования христианских мотивов в произведениях Тургенева безусловно представляют большой интерес. Более того они естественным образом «подсвечивают» духовную основу его творчества, – см. об этом [ТИМЕ (II)], [КОНЫШЕВ].

Когда читаешь страницы тургеневских романов, отчётливо ощущаешь христианские корни русской литературы. Герои Тургенева стремятся служить науке, искусству, красоте, народу. Но в любом случае это становится для них чем-то подобным

религиозной вере. Думается, именно это придаёт такое значение, такую масштабность их идейным исканиям [КОНЫШЕВ. С. 176].

При этом, однако, не следует игнорировать собственные декларации Тургенева касательно его атеизма. Все «птенцы гнезда Белинского» были атеистами[48], не отличалось религиозностью и семейство Виардо, с которым Тургенев был связан большую часть жизни. Да и вообще русские «западники» имели в российском обществе, в тургеневскую эпоху уже достаточно секуляризированном, атеистическую репутацию, – см. об этом [БАРСУКОВ. Тт. 6 и 8. С. 84 и 21]. Борис Зайцев, считавший мистику Тургенева по духу чуждой православию, писал о нём:

Величайшей глубины России – её религии – почти не чувствовал. Вернее, разумом не признавал, а сердце, по временам, давало удивительные образы святой Руси [ЗАЙЦЕВ].

Обсуждая историю философских штудий Ивана Тургенева в Германии, его восприятие и осмысление немецкой мировоззренческой духовности, нельзя в контексте нашей темы, не акцентировать внимание на вопросе отношения немецкой классической философии к «еврейскому вопросу» (нем. «Judenfrage»). Немецкая классическая – вполне детище протестантской мысли.

Во многих отношениях немецкая классическая философия вышла из теологии Лютера, представляя собой ее своеобразный прогрессивный светский вариант. Необходимо учесть и влияние специфической антисемитской традиции, культивировавшейся в немецких университетах (<…> «форсированный антисемитизм»), сочетавшейся с тем, что мы рискнем обозначить как выводы, логически вытекающие из учения Лютера. В результате становится ясно, почему концептуальные конструкции Канта и Гегеля местами оказались запятнаны чрезмерной антиеврейской озлобленностью, – см. «Немецкая философия и евреи» в [ПОЛЯКОВ Л.].

Инициатор Реформации в германских землях Мартин Лютер в своих богословских толкованиях, проповедях, письмах, застольных речах и тематических очерках, так или иначе, апеллировал к иудаизму и евреям, опираясь при этом на догматы и традиционные предрассудки христианского антисемитизма, – см. об этом в [OBERMAN], [PERRY]. Такого рода его труды еще в 1555 году были классифицированы как «Писания против евреев», а в 1920 году во введении к 53-му тому Веймарского издания его собрания сочинений они впервые были так названы «официально» – «Judenschriften»[49]. В числе его богословских трудов имеется ряд антисемитских трактатов, самый известный из которых – памфлет 1542 года «Против евреев и их лжи». Этот обличительный лютеровский труд

достаточно пространен (175 страниц!). В первой части Лютер повторяет обвинения в том, что евреи возводят хулу на Христа и Деву Марию, называют ее шлюхой, а ее сына – бастардом. «Они не понимают, что за это они прокляты Б-гом. Упорствуя, они умножают свои мучения: до сих пор у них нет своего государства, они скитаются по земле, оставаясь всем чуждыми». И даже еврейскому ожиданию Мессии Лютер дает свое истолкование: они, дескать, его ждут потому, что видят в нем всемирного царя, который, как они надеются, уничтожит христиан, поделит мир между евреями и сделает их господами. Вот откуда берут начало бредни о всемирном жидо-масонском заговоре!

Во второй части памфлета Лютер впервые выдвигает против евреев аргументацию не теологического, а экономического порядка. Он обвиняет их в ростовщичестве, в алчности, нечестности и паразитизме: «Евреи, будучи чужестранцами, не должны ничем владеть, а то, чем они владеют, должно принадлежать нам, поскольку они не работают, а мы не приносим им даров. Тем не менее у них находятся наши деньги и наше добро, а они стали нашими хозяевами в нашей собственной стране и в их изгнании… Они гордятся этим, укрепляя свою веру и ненависть к нам, и говорят друг другу: “Удостоверьтесь, что Г-сподь не покидает свой народ в рассеянии. Мы не работаем, предаемся безделью, приятно проводим время, а проклятые гои должны работать на нас, и нам достаются их деньги. В результате мы оказываемся их господами, а они – нашими слугами!”» Лютер использует силу своего красноречия, чтобы восстановить, или, как он представляет дело, предостеречь, христиан против евреев. А для этого все средства хороши. Он воскрешает легенды о том, что еврейские врачи тайно медленно отравляют пациентов-христиан. Он внушает пастве, что евреи – дьявольское отродье.

Семь советов-рекомендаций относительно того, как вести себя с евреями, которые он дает властям, говорят сами за себя и не требуют комментария.

«Во-первых, поджечь их синагоги и школы, а что не сгорит, сровнять с землей, чтобы ни камня, ни пепла не осталось. И это нужно делать во славу нашего Господа и христианства, если мы и впрямь христиане.

Во-вторых, нужно разорить и разрушить их дома, тогда им негде будет укрыться, они будут изгнаны, как изгнаны из школ. Пусть поживут на чердаке и в хлеву, как цыгане, тогда они узнают, что не хозяева на нашей земле, как они похваляются.

В-третьих, схватить всех их книжников и талмудистов, пусть в темницах себе лгут, проклинают и богохульствуют.

В-четвертых, запретить их раввинам под страхом смерти учить народ.

В-пятых, полностью лишить евреев охраны и выделения им улиц.

В-шестых, запретить им ростовщичество и отнять наличность и ценности из серебра и золота, пусть это станет предупреждением.

В-седьмых, дать в руки каждому молодому, сильному еврею и еврейке цеп, топор, лопату, прялку, веретено и заставить их в поте лица добывать хлеб свой…» [ЙОНКИС (II). С. 62–63][50].

Французские апостолы эпохи Просвещения – атеисты Вольтер, Гольбах и Дидро свою критику существующих общественных отношений отнюдь не распространяли на евреев. Напротив, они декларировали, что евреи совмещают жадность с ненавистью к прочим народам и несут вину за изобретение христианства, несовместимого с прогрессом. Вольтер в «Философском словаре» (1764) помещает большую статью «Евреи», в которой излагает свое понимание проблемы еврейства и евреев. Уничижая христианскую религию, как детище евреев, он восславляет «чистые» нравы язычников, чей прекрасный мир мудрости и благоденствия разрушили злокозненные единобожники-иудеи:

Выйдя из Египта как банда разбойников, они <евреи> приносили в жертву мужчин, женщин и детей на алтарь своих суеверий на всём протяжении истории. Они ненавидели все другие народы, зарились на чужое имущество, раболепствовали в час беды и наглели в час успеха [БАХРАХ Ц. С. 25].

Жан-Жак Руссо в своем знаменитом философском романе-трактате аттестовал евреев «подлейшими из людей». Атеистический антииудаизм французских просветителей, по всем пунктам согласующийся с лютеровским христианским антисемитизмом, несомненно, повлиял и на немецких философов – Канта, Гегеля, Фихте и др. По сути своей все представители немецкой классической философии в большей или меньшей степени, затрагивая в своих размышлениях die Judenfrage, высказывались об иудаизме резко критически, а о евреях – неприязненно[51]. Кант, в целом вполне толерантно относившийся к евреям, друживший с вдохновителем Хаскалы, немецко-еврейским философом Мозесом

Мендельсоном[52], тем не менее, утверждал, что иудаизм – не религия, так как «закон Моисея представляет собой принудительное законоположение, исключившее весь род людской из своего сообщества и не знающее веры в загробную жизнь», а «поскольку ни одна религия не может мыслиться без веры в будущую жизнь, иудаизм как таковой, взятый в его чистоте, вообще не содержит религиозной веры». Он также утверждал, что:

иудаизм, согласно своему первому установлению, когда народ должен был отделять себя от всех других народов всеми мыслимыми, иногда постыдными обрядами и не допускать никакого смешения с ними, навлекал на себя упрек в человеконенавистничестве [КАНТ].

В работе «Антропология в прагматических терминах (Anthropologie in pragmatischer Hinsicht)» Кант, – в целом, по меркам его эпохи, доброжелательно относившийся к еврейству, осуждает «бесчестный меркантилизм» евреев, призывая к истреблению в них «пагубного духа иудаизма»:

После изгнания палестинцы <имеются в виду евреи – М.У.>, живущие среди нас, благодаря своему духу ростовщичества приобрели небезосновательную репутацию мошенников, даже если речь идет о нации в целом. Странно думать о нации мошенников, но не менее странно думать о нации купцов, большая часть которых, связанная старым суеверием, признанным государством, в котором они живут, не ищет гражданской чести, но хочет заменить свою потерю преимуществами перехитрить людей, среди которых они находят защиту, и даже самих себя. Иначе не может быть с целым народом чистых торговцев, не являющихся членами общества (например, евреи в Польше); следовательно, их конституция, санкционированная древними законами и признанная нами (имеющими с ними общие священные книги), – те законы, по которым они живут, не может быть отменена без противоречий, даже если они сделают поговорку «Покупатели, откройте глаза!» высшим принципом своей морали в общении с нами. – Вместо тщетных планов морализировать этот народ в отношении мошенничества и честности, я лучше выскажу свою догадку о происхождении этой особой конституции (а именно, народа чистых торговцев). – В древнейшие времена богатство привозили по торговле с Индией, а оттуда по суше к восточному побережью Средиземного моря и портам Финикии (к которой относится и Палестина). – Возможно, торговый путь проходил через другие места, например, Пальмиру, в более древние времена Тир, Сидон или с некоторым проходом по морю, как Эзионгебер и Элат, и, возможно, он проходил от аравийского побережья до Великих Фив и, таким образом, через Египет до сирийского побережья; но Палестина, в которой Иерусалим был столицей, также была очень выгодно расположена для караванной торговли. Вероятно, явление былого богатства Соломона было следствием этого, и страна вокруг него была полна купцов до времен римлян, которые после разрушения этого города, поскольку они уже находились в широком общении с другими купцами этого языка и веры, постепенно распространились (вместе с теми и другими) в отдаленные страны Европы, поддерживали контакты и могли найти защиту у государств, в которые они отправлялись из-за преимуществ своей торговли; – Так что их рассеяние по всему миру с объединением по религии и языку вовсе не является результатом проклятия этого народа, а скорее должно рассматриваться как благословение: тем более, что их богатство, оцененное как суммарное состояние отдельных людей, вероятно, сейчас превышает богатство любого другого народа такой же численности [ПОЛЯКОВ Л.].

По мнению же Фихте, проблема еврейства, создающего свое «государство в государстве» – «Status in statu»[53], может быть решена путем изгнания иудеев из Германии в их Землю обетованную. В своем отношении к евреям Фихте, в кругу немецких философов-современников, выделяется особой нетерпимостью. Он декларирует, что иудаизм это:

Мощное враждебное государство, которое распространяется почти по каждой стране Европы, которая находится в постоянной войне со всеми остальными, и в некоторых местах оказывает ужасающее давление на граждан <…>. Я не верю и надеюсь показать это впоследствии, что оно становится таким ужасным, потому что образует отдельное и так тесно связанное состояние, а потому, что это состояние построено на ненависти всего человечества. Еврей, который проникает в твердые, можно сказать непреодолимые укрепления, которые лежат перед ним, к всеобщей любви к справедливости, людям и правде, является героем и святым. Я не знаю, были ли они или есть. Я хочу в это поверить, как только увижу ее. Только не продавайте мне красивую купюру за реальность! – Евреи всегда не хотели бы верить в Иисуса Христа, они не хотели бы даже верить ни в какого Бога, если бы только они не верили в два разных моральных закона и в Бога, враждебного людям.

<…>

Они должны иметь права человека, даже если они не предоставляют их нам; ведь они – люди, и их несправедливость не дает нам права стать такими же, как они. <…> Но, чтобы дать им гражданские права, для этого, по крайней мере, я не вижу другого средства, кроме как отрубить все их головы в одну ночь и надеть другие, в которых нет даже еврейской идеи. Чтобы защитить нас от них, я не вижу другого средства, кроме как завоевать их землю обетованную и отправить их всех туда.

<…>

Я знаю, что перед различными учеными трибуналами скорее можно напасть на всю мораль и ее самый священный продукт – религию, чем на еврейскую нацию. Им я говорю, что ни один еврей никогда не обманывал меня, потому что я никогда не связывался ни с одним из них; тем не менее, я, на свой страх и риск, несколько раз брал на себя защиту евреев, которых дразнили, чтобы чувство личной неприязни не властвовала надо мной[54] [FICHTE.S. 191–193].

Из немецких классических философов XIX в., пожалуй, один Шеллинг – см. о восприятии его творчества в России в [ФШ-Ан], испытывал некоторую симпатию к евреям, хотя и критиковал Ветхий Завет.

Не жаловали евреев и популярные в то время мыслители-теологи. К их числу следует в первую очередь отнести Иоганна Землера – протестантского историка Церкви, одного из основоположников библейской критики, которого называли «отцом немецкого рационализма», а также и его по сей день знаменитого ученика Фридриха Шлейермахера – ученого, оказавшего огромное влияние на становление научного переводоведения и методологии интерпретации текстов[55].

Землер, которого считают основателем исторической библейской критики, выступал против догматической веры, которую традиционное богословие присоединило к священным книгам евреев: «… правильно ли думать, что раз евреи считают эти книги божественными и священными, то и все остальные народы также должны относиться к ним как к божественным, обладающим большей божественностью, чем их собственные истории и предания?» Тем более что эти книги содержат ужасные истории, полные угроз и проклятий по адресу других народов, таких, что Бог, любящий всех людей, никогда не мог бы быть их источником. Землера также шокировала претензия на то, что среди всех был избран этот необразованный народ, и в характерной для прогрессивного богословия немецкого Просвещения манере задавал вопрос: «… что же будут вечно необходимы эти основы, которые хорошо известные нам своей неспособностью и необразованностью евреи, не идущие ни в какое сравнение с честными греками и римлянами, приняли под именем Священного Писания в качестве почитаемых хроник своего народа?»

Ученик Землера Шлейермахер, романтичный и светский проповедник, усердный посетитель еврейских салонов Берлина, сделал следующие выводы из трудов своего учителя:

«Уже давно иудаизм является мертвой религией, и те, кто еще собираются под этими знаменами, причитают у нетленной мумии, оплакивая ее кончину и печальную заброшенность. Я не говорю об иудаизме как о предшественнике христианства; в религиозном аспекте я отвергаю исторические сближения такого рода <…>.

<…> Какая концепция мироздания передается посредством иудаизма? Только одна, а именно система прямых и всеобщих репрессий, непосредственной реакции бесконечности на индивидуальность и конечность, порожденные ее произволом <…>.

<…> Последним плодом иудаизма, порожденным с большим трудом, была вера в Мессию <…>. Эта вера сохранялась очень долго, как иногда случается с одиноким плодом, который остается на ветке в совершенно неподходящий сезон с побуревшим черешком, и засыхает там, в то время как жизненная сила полностью оставила ствол. По причине своей ограниченности у этой религии была короткая жизнь. Она умерла, когда закрылись священные книги. Тогда диалог между Иеговой и его народом завершился».

Единственный голос, выпадавший из слитного хора авторитетных протестантских теологов, принадлежал принципиально антирационалистическому мыслителю Иоганну Георгу Гаману <…>, одному из предшественников «языкового поворота» («linguistic turn») в философии, другу и философскому противнику Канта. <…> его сочинения содержат странные прозрения в области символизма мысли и языка, предвосхищающие современную семантику. Он восклицал: «Все рассуждения о разуме – это только ветер: язык является его органом и его основанием».

<…> Этот одинокий мыслитель, для которого вера была единственным источником истины, видел в евреях «подлинных врожденных аристократов всего рода человеческого, чьи претензии на знатность и титулы более обоснованы, чем все геральдические звания в нелепом стиле нашей канцелярии». Это не означает, что он приписывал сыновьям Израиля моральное или интеллектуальное превосходство над другими народами; он восклицал по поводу иудео-христианского откровения:

«Почему Бог выбрал этот народ? Не по причине его совершенства. Лучшие умы могут доказывать, сколько им будет угодно, его глупость и злобность по сравнению с другими народами: разве Бог не решил проповедовать Евангелие через жалких и невежественных посредников? Кто возьмется оценивать его решение?»

Гаман также писал:

«Каждый еврей для меня – это чудо из чудес Провидения и Божественной воли, в большей степени, чем Ноев ковчег, жена Лота или горящий куст Моисея. Нужно пропалывать и расчищать обширное поле оскорблений, высказанных нашими невежественными Гефестами по адресу иудаизма».

Почти целое столетие этот голос философа оставался в одиночестве, – см. «Немецкая философия и евреи» в [ПОЛЯКОВ Л.].

Рассматривая влияние немецкой духовности на формирование мировоззрения Ивана Тургенева, особый акцент необходимо сделать на немецком представителе универсальных талантов, «все-человеке» Иоганне Вольфганге Гёте: писателе, мыслителе, философе и ученом-естествоиспытателе. Гете являлся для Тургенева идеалом гармоничной духовности, всю жизнь он преклонялся перед его гением и, конечно же, не мог обойти вниманием и отношение своего кумира к еврейству.

Тема «Гёте и евреи» раскрыта в основном в трудах немецких исследователей. Так, например, культуролог и историк Урсула Хоман в своей рецензии на книгу Вильфрида Барнера «От Рахель Варнхаген до Фридриха Гундольфа. Евреи как немецкие поклонники Гете» (1992) пишет:

Отношения Гете с евреями и его отношение к иудаизму изначально формировались под влиянием христианской среды, в которой рос Гете и где преобладало мнение, что Ветхий Завет был искуплен Новым и что еврейский народ несет ответственность за смерть Иисуса. Соответственно, библиотека отца Гете, из которой молодой Гете, безусловно, черпал материалы для чтения, была пополнена рядом тенденциозных христианских апологетических сочинений. Гете также был рано знаком, как он сам сообщает, с отвратительными рассказами о ритуальных убийствах из иллюстрированной «Исторической хроники» Готфрида 1633 г.[56] «Старые рассказы о жестокости евреев по отношению к христианским детям», – писал он в своих воспоминаниях, – «мрачно витали перед юным умом». Конечно, Гете знал и все другие уничижительные шаблонные характеристики евреев, которыми их награждали христиане, например, фразу о том, что евреи постоянно торгуют и всегда торгуются. Неудивительно, что молодой Гете не был свободен от предрассудков в отношении евреев, распространенных в то время. Сам он в разговоре с еврейским банкиром Симоном фон Лаемелем[57] в Карлсбаде <…> интерпретировал свое раннее отношение как «рефлекс» на христианских мужчин и женщин, «окружавших его».

В своем родном городе Франкфурте Гете рано столкнулся с евреями, которые тогда еще выделялись из своего христианского окружения одеждой, образом жизни и языком. Прежде всего, это была кишащая людьми Judengasse (нем. «Еврейский закоулок»), – она же гетто, где франкфуртские евреи жили в тесноте на протяжении трех столетий[58]. Она произвела на сына богатого адвоката и имперского советника, хотя и огражденного от подобного рода реалий, но склонного к исследованиям, впечатление темной тайны, которая в равной степени привлекала и отталкивала его.

Он несколько раз посещал Judengasse и присутствовал на отдельных церемониях: обрезании, свадьбе и празднике Lauвhüttenfest[59]. Гете подробно рассказывает об этом в «Поэзии и правде»[60] и не забывает упомянуть, что в еврейских семьях его принимали радушно и что они были к нему «благосклонны», что укрепило его убеждение в том, что живущие там «тоже люди» и члены избранного Богом народа, которым «нельзя отказать в уважении».

Гете также познакомился с «франкфуртским Judendeutsch <еврейским немецким>» – вариантом западного идиша. Хотя он находил этот язык «барочным» и «неприятным» – «В еврейском языке есть что-то патетическое», – заметил он уже взрослым, нелегко определить, было ли это высказывание похвалой или порицанием, – в возрасте десяти лет он брал уроки «немецко-еврейского языка» у <офицера-выкреста> Карла Кристиана Кристфройнда <(1723–1801)>. О том, какие навыки он приобрел в процессе, свидетельствует его «Judenpredigt» <«Еврейская проповедь»>[61].

Хотя Гете лишь короткое время занимался идишем и ивритом, его увлечение Библией, особенно Ветхим Заветом, длилось всю жизнь. В конце концов, он считал Библию величайшим уникальным достижением еврейской нации. Особенно после того, как в 1771 году Гердер обратил его внимание на критику Библии и древнееврейскую поэзию, евреи все больше и больше становились для Гете народом значительной, сознательно культивируемой традиции и великой древней поэзии. «Со своей стороны, – признавался он, – я дорожил Библией, потому что почти только ей одной я обязан своим нравственным воспитанием». О том, с каким благоговением Гете относился к Ветхому Завету, говорится в «Вильгельме Мейстерсе Странствующем» и в «Диване». В «Вертере» также вплетено множество ветхозаветных образов и реминисценций; то же самое в «Гетце», «Клавиго», «Стелле», «Фрагменте Прометея», «Эгмонте», «Избирательном сродстве», «Германе и Доротее», в его поэмах, даже в «Ифигении» и «К теории цветов».

Высокое уважение Гёте к Библии, конечно, не определяло его симпатий по отношению к иудаизму, как и тот факт, что он использовал в своих произведениях библейские персонажи и мотивы. Гете вряд ли считал евреев своего времени, чаявших в Германии предоставления им общечеловеческих гражданских прав, «народом, создавшим Библию». Он просто почитал авторов Библии как поэтов и проявлял по отношению к ним искреннюю доброжелательность, без какого-либо соотнесения с их происхождением и религией.

В Веймаре Гете познакомился, как с коллегами, с представителями эмансипированного еврейства, с такими как востоковед Саломон Мунк, юрист Эдуард Ганс, а также Эдуард Симсон, впоследствии президент Франкфуртского национального собрания <…>.

Конечно же, Гете никогда не упоминал о происхождении или вероисповедании своих коллег и избегал в общении с ними любой снисходительности. Однако, с другой стороны, он испытывал, как показывают некоторые его тексты, трудности в восприятии всех явлений еврейской аккультурации и иногда называл несимпатичных ему персон «этот еврей», т. е. с явно негативным оттенком. Однако интерес, проявленный к нему ассимилированными, культурными евреями как к художнику, был для него очень ценен, особенно в послеитальянский период. Поэтому известный биографический факт, что он охотно принимал выражение обожания столь большого числа еврейских женщин-интеллектуалов, которые были в восторге от него: Генриетты Герц, Доротеи Вейт, младшей дочери Моисея Мендельсона, Беттины Брентано, Каролины Шлегель, сестер Сары и Марианны Мейер и Рахиль Варнхаген, – отнюдь не является чем-то необыкновенным, из ряда вон.

20 июня 1823 года Карл Август издал Веймарский еврейский ордонанс, который, не признавая евреев равноправными гражданами, разрешал «браки между христианами и евреями, евреями и христианами» при условии, «что дети, зачатые в таком браке, будут воспитываться в христианской религии и что самые убедительные заверения будут объявлены в суде». Гете <…> был возмущен этим и выразил резкий протест, «<…> заявив, что если бы у генерального суперинтенданта был характер, то он скорее бы оставил свой пост, чем женился на еврейке в церкви во имя Святой Троицы». Все моральные семейные ценности, которые испокон веку опираются на религиозные уложения, <по мнению Гете> будут разрушены таким скандальным законом. <…> В этом духе он восклицал: «Так неужели мы должны повсеместно идти вперед в абсурде <…>?».

Между тем, в своих стихах и сочинениях Гете часто упоминал евреев и затрагивал еврейские проблемы и заботы, например, в рецензиях на стихи польского поэта-еврея Исахара Бэра[62].

Среди немногих евреев, имена которых встречаются в лирике Гёте, был веймарский придворный еврей Якоб Элькан. В стихотворении «Auf Miedings Tod» (1782) он упоминается со строкой: «Der Jude Elka läuft mit manchem Rest» <«Еврей Элька бежит без заднях ног»>. Когда-то Элкан, <как многие евреи в гетто>, якобы торговал старой одеждой. Рассказывают, что, когда семья Элькана поднялась в социальном плане, его потомки попросили Гете изменить этот отрывок. Гете вычеркнул имя собственное и с тех пор строка стала звучать вполне нейтрально, в смысле: «активный еврей спешит оказать услугу». «Человеческая отзывчивость Гете, – говорится в одном из комментариев <…>, – проявляется в именно том, что он откликнулся на эту просьбу».

Амбивалентное отношение Гете к евреям и иудаизму также прочитывается в тексте романа «Годы учения Вильгельма Мейстера»[63]. Здесь, например, история и религия евреев объявляются неотъемлемой частью религиозно-нравственного воспитания человека. <…> В одной из бесед речь идет о воспитании детей в христианстве и о достоинствах религии. Здесь говорится: «…мы не потерпим в нашей среде ни одного еврея, ибо как мы можем предоставить ему долю в высочайшей культуре, происхождение которой он отрицает, как и свою историческую принадлежность к ней». Трудно определить, насколько это изречение является личным выражением Гете или оно лишь с целью художественной объективности вложено в уста воображаемой фигуры, характер и мысли которой поэт отличает от своих собственных. Однако не случайно именно этот отрывок снова и снова использовался антисемитами, такими как Хьюстон Стюарт Чемберлен, для авторитетного обоснования своих антиеврейских предложений, конечной целю которых являлось требование принудительно исключить евреев из общественной жизни. В «Странствиях» Гете также подчеркивал, что еврейская вера отличается особой духовностью и что ее заповедь «Не делай себе никакого изображения» создает лучшие условия для духовной деятельности, чем католицизм с его почитанием креста и культом святых.

Однако в произведениях Гете нет недостатка и в негативных высказываниях насчет евреев. При внимательном прочтении его «Дивана», «Фауста», «Клавиго», «Ксениен» и других произведений можно обнаружить, что в них постоянно говорится о евреях, которые торгуют, шпионят или просто комично озорничают. Гете, который, безусловно, был восприимчив к еврейским шуткам, возможно, просто хотел проиллюстрировать общепринятые стереотипы, но он также не дистанцировался от них. Между тем, сомнительно, что за каждым оборотом речи стоит личное гётевское чувство, можно ли пригвоздить к определенному месту каждое высказывание Гёте-художника и взвесить на весах каждое произнесенное им слово?!

Тема «Гете и евреи» должна быть дополнена контр-ретроспекцией «Евреи и Гёте». Для нескольких поколений евреев, пытавшихся вписаться в немецкий социальный и образовательный контекст, Гете, в частности, был неизбежным ориентиром на этом пути. Многие евреи, особенно немецкие, находились под его влиянием. Немало евреев почитали его и выражали порой острую привязанность к нему, возможно, надеясь <…> найти с помощью его художественного слова рациональное оправдание воспринятой ими извне концепции интеграции и ассимиляции[64]. Как известно, в то время доступ к общественным и особенно академическим должностям был все еще затруднен даже для крещеных евреев. «В этой связи, очевидно, – пишет Вильфрид Барнер, – что вживание в инородное <«укоренение в почве»> евреев-эмансипантов особенно впечатляюще выглядит именно в культе почитания Гете, поскольку оно знаменовало как вынужденный их отход от собственной культурной традиции, что часто встречается в еврейской истории, так одновременно и демонстрацию лояльности по отношению к национально-государственной идеологии».

Вряд ли кто-то из евреев-интеллектуалов первой половины ХIХ в. открыто жаловался на двойственное отношение Гете к еврейству в целом, хотя, возможно, многие из них втайне сожалели, что самый выдающийся представитель немецкой литературной и общекультурной традиции, великий глашатай классической идеи всечеловечества, «не слишком хорошо думал о евреях…» и говорил о них не только положительные слова. Евреи, по словам одного из немецких историков литературы, не только не обижались на Гете за его холодность по отношению к ним, но, напротив, в той мере, в какой они ощущали себя немцами, отдавали дань уважения его гению[65].

<…> Несмотря на различные слабости Гёте и его неоднозначное отношение к евреям, многие представители эмансипированного еврейства видели в нем высокий образец человечности и гаранта гуманистической сущности немецкого характера. Более того, никто другой из великих немцев не предлагал такого разнообразия характеристических линий, связывающих личную жизнь художника с его творениями, как он.

В письмах, дневниках и беседах Гете есть высказывания, которые мы сегодня не можем аттестовать иначе, как антисемитскими. Но ведь многое из того, что в эпоху Гёте было прегрешением, а в глазах некоторых даже и «серьезным грехом», сегодня кажется нам не более чем легкомысленным и безответственным проступком. С другой стороны, следует учитывать, что Гете был чрезвычайно разносторонним человеком и занимался многими самыми разными – темами и областями. На этом фоне его интерес к еврейской проблематике и увлеченность ей, если вообще так можно говорить (!), были по сути своей маргинальны. В любом случае евреи и еврейская тема занимали его ум далеко не в первую очередь, в сравнении со многими другие проблемами, нациями и культурами. Конечно, нельзя игнорировать антисемитскую тональность в высказываниях Гёте о евреях и еврействе, но и не следует делать на ней особый акцент. Правильный подход – рассматривать все широком контексте его времени, его представлений о религии и политики [HOMANN][66].

Гёте не был лично знаком с еврейским просветителем и философом-кантианцем XVIII века Мозесом Мендельсоном, однако ему

были известны его сочинения, в частности, труд «Федон, или Три диалога о бессмертии души», написанный по образцу платоновских диалогов. В письме к Якоби[67] он называет Мендельсона «еврейским Сократом». <…> Гёте общался с его сыном, Авраамом Мендельсоном, а внук философа, маленький Феликс Мендельсон, будущий композитор, музыкант, нашел в доме Гёте радушный приём. Гёте обожал мальчугана. <…> он видел в нём искру Божью, божественное присутствие в его даровании. Да и всё Веймарское общество, которому он представил этого вундеркинда, было в восторге от него. Гёте пророчил мальчику великую славу и не ошибся. Особенно он любил слушать Моцарта и Бетховена в его исполнении. Он просил мать мальчика присылать его к нему почаще. Они переписывались, маленький Феликс писал стихи и песни, и Гёте публиковал их в еженедельнике своей невестки.

Часто спрашивают, выражал бы Гёте столь пылко свои чувства, если бы мальчик оставался некрещеным? Трудно сказать. Крещение было пропуском для еврея в высшее общество, а Мендельсоны (сын и внук философа) принадлежали к высшим кругам, сравнявшись с аристократией. Но и после крещения сами Мендельсоны продолжали себя считать евреями, да и в глазах окружающих они ими оставались. Гейне, который тоже перешёл в христианство, заметил: «Когда я был евреем, христиане меня ненавидели, теперь ненавидят и те, и другие». Известный пианист Антон Рубинштейн сказал ещё более точно: «Евреи называют меня христианином, христиане – евреем, немцы – русским, русские – немцем». Такова участь ассимилированных [ЙОНКИС (II) С. 135].

Подводя итог всему вышесказанному, можно утверждать, что на фоне большинства европейских мыслителей первой половины ХIХ, Иоганн Вольфганг Гёте, декларируя гуманистические принципы религиозно-этнической терпимости и человеколюбия, определенно проявлял своего рода доброжелательное отношение к евреям. Поскольку Тургенев в Боннском университете усиленно штудировал Гегеля, представляется важным отдельно остановиться на отношении этого великого немецкого мыслителя к иудаизму и евреям. Напомним читателю, что Георг Вильгельм Фридрих Гегель родился в Штутгарте 27 августа 1770 г. в семье высокопоставленного чиновника-лютеранина[68]. Окончив в теологическую семинарию при Тюбингенском университете, где он, помимо всего прочего, несомненно, усвоил лютеровский взгляд на еврейство, Гегель, защитил диссертацию и в 20 лет стал магистром философии. После окончания Тюбингенского университета он в 1801 перебрался в Йену, где ему было предоставлено право, читать лекции в местном университете, и в 1805 году он становится в нем экстраординарным профессором. В Йене Гегель написал свою знаменитую работу «Феноменология духа», закончив её в октябре 1806 года во время битвы за Йену, итогом которой стало сокрушительное поражение прусских войск от армии Наполеона I Бонапарта. В 1816–1818 годах Гегель являлся ординарным профессором философии в университете Гейдельберге, а позже – Берлина. В 1830 году Гегель назначается ректором Берлинского университета, а на следующий год в разгар эпидемии холеры он скончался. В поражающих своей всеобъемлющей грандиозностью фундаментальных трудах Гегеля «Феноменология духа» (1807), «Наука логики» (1812–1816, 1831), «Философия права» (1821), «Энциклопедия философских наук (1817, 1828, 1830) и др. изложена система взглядов на природу и общество как ступени развития Мирового Духа[69].

Фридрих Энгельс в 1886 году писал:

…гегелевская система охватила несравненно более широкую область, чем какая бы то ни была прежняя система, и развила в этой области ещё и поныне поражающее богатство мыслей. Феноменология духа (которую можно было бы назвать параллелью эмбриологии и палеонтологии духа, отображением индивидуального сознания на различных ступенях его развития, рассматриваемых как сокращенное воспроизведение ступеней, исторически пройденных человеческим сознанием), логика, философия природы, философия духа, разработанная в её отдельных исторических подразделениях: философия истории, права, религии, история философии, эстетика и т. д., – в каждой из этих различных исторических областей Гегель старается найти и указать проходящую через неё нить развития. А так как он обладал не только творческим гением, но и энциклопедической учёностью, то его выступление везде составило эпоху. Само собой понятно, что нужды «системы» довольно часто заставляли его здесь прибегать к тем насильственным конструкциям, по поводу которых до сих пор подымают такой ужасный крик его ничтожные противники. Но эти конструкции служат только рамками, лесами возводимого им здания. Кто не задерживается излишне на них, а глубже проникает в грандиозное здание, тот находит там бесчисленные сокровища, до настоящего времени сохранившие свою полную ценность[70].

Еще при жизни Гегеля, а затем на протяжении всего ХIХ в. с критикой его философской системы выступали такие выдающиеся мыслители, как Шопенгауэр, и Кьеркегор, чуть позже – Фейербах, Карл Маркс, Ницше. Артур Шопенгауэр, прямо называвший Гегеля шарлатаном, его философию бессмыслицей, а гегелевский метод, описывавший как преподнесение этой бессмыслицы нарочито туманным, наукообразным языком, призванным запутать слушателя, заставляя его думать, что он сам виноват в своём непонимании, писал, оценивая популярность философа в научном мире:

Эта нагло солганная слава в течение четверти века сходила за настоящую и bestia trionfante <итал., торжествующая бестия> процветала и царила среди немецкой республики учёных так всевластно, что даже многие противники этой глупости не рисковали относиться к её виновнику иначе, как к редкостному гению и великому уму, и то с глубочайшим почтением. Но последствия всего этого не преминут обнаружиться, ибо во все времена этот период литературной истории будет лежать несмываемым позорным пятном на нации и эпохе и станет притчею для будущих столетий – и поделом! [ШОПЕНГАУЕР (II)].

Один из самых влиятельных философов ХХ в. Карл Поппер писал в книге «Открытое общество и его враги» (1945), что гегелевского метод – это «дерзкий способ надувательства», свойственный «философии оракулов». Он, а с ним и многие другие либеральные мыслители, обвиняют Гегеля в оправдании авторитаризма и тоталитаризма[71].

Несмотря на жесткую критику, философия Гегеля, находит своих горячих поклонников и толкователей[72] в наши дни. Оригинальность гегелевской философии состояла, по мнению ее адептов, в единстве метода, формы и содержания, объективного и субъективного, мышления и бытия, исторического и логического. Индивидуальное сознание, по Гегелю, проходит путь, который прошло человечество в своей истории, в результате чего отдельный человек в состоянии посмотреть на мир и на себя с точки зрения ее завершения. Познание идет от рассудка к разуму, от анализа к синтезу на основе превращения понятий в свою противоположность через тезис, антитезис и синтез, переход количества в качество и достижение меры как сущности вещей. История человечества и мышления является единым диалектическим процессом развертывания абсолютной идеи, а общественные формации представляют собой ступени ее развития. Причем смысл истории есть прогресс в осознании и реализации свободы.

Исходя из своих философских принципов Гегель, рассматривал и сущность иудаизма и судьбы еврейства. Он обратился к этой теме уже в ранних своих работах. Один из младших современников и наиболее талантливых и разносторонних учеников Гегеля философ Карл Розенкранц в своей книге «Жизнь Гегеля» (1844) пишет по этому поводу:

взгляды Гегеля на еврейскую историю сильно различались в разные времена. Она одновременно и отталкивала, и очаровывала его, и досаждала ему своей темной загадочностью на протяжении всей его жизни. Иногда, например, в «Феноменологии», он игнорировал это. В других случаях, например, в «Философии права», он ставил ее в непосредственной близости к германскому духу. В других случаях, например, в «Философии религии», он ставил ее в один ряд с греческой и римской историей, поскольку вместе они составляют непосредственные формы духовной индивидуальности. Наконец, в «Философии истории» он сделал еврейскую историю частью Персидской империи [ROSENKRANZ].

Отношение Гегеля к иудаизму и евреям – достаточно раскрытая тема в истории философии, – см., например [ВАЛЬ Ж.], [ПОЛЯКОВ Л.], [САВИН], [BRUMLIK], [FACKENHEIM], лишь в советской философской «гегелияне» она – по сугубо идеологическим причинам, была исключена из поля научного дискурса. Существует мнение, что:

В современных западных дискуссиях характеристика молодого Гегеля как антисемита стала общим местом. Полемика идет лишь о том, насколько изменилась позиция Гегеля по отношению к евреям и иудаизму в ходе развития его мысли. [САВИН. С. 77].

Такие, например, западные исследователи, как [BRUMLIK], [FACKENHEIM], полагают что в молодости Гегель, говоря о еврействе, в общем и целом повторял антисемитские клише тюбингенских теологов и высоко чтимых им французских просветителей:

Движимые материализмом и жадностью, евреи способны лишь к животному существованию <…> за счет других народов. Еврейское сознание делает их нацией торгашей и ростовщиков, внутренне неспособных к высшим духовным и этическим проявлениям.

Древних иудеев Гегель обвинял в том, что они не поняли божественности Христа, а были и остались рабами Моисеевых законов, «карающих за малейшее неповиновение, стали народом с рабской психологией, чертами трусости, эгоизма, паразитизма, злобы и ненависти». А потому

все состояния, в которых пребывал еврейский народ <…> являются лишь следствием и развитием изначальной судьбы <…> которая подавляла его и будет это делать и впредь, до тех пор, пока этот народ не примирится с ней посредством духа красоты и не преодолеет ее благодаря этому примирению.

В стойкости и преданности еврейства своей религии Гегель усмотрел «великую трагедию», которая не может возбудить ни страха, ни жалости, поскольку их вызывает судьба прекрасного существа, совершившего фатальную ошибку.

Он упрекал евреев в чрезмерной приверженности авторитету и соблюдению множества заповедей, порицал их за веру в чудеса и мессианскую избранность. Даже в освящении ими Субботы ранний Гегель узрел нечто аморальное:

Этот отдых был благом для рабов после шести дней тяжелых работ, но отводить целый день для безделья в случае свободных активных людей, вынуждать их пребывать в этот день в духовной пассивности, превратить день, посвященный Богу, в пустое время… – все это могло прийти в голову лишь законодателю народа, для которого печальное и мрачное единство является высшим благом.

При этом другие еврейские праздники, отмечаемые пиршествами и танцами, он признавал «самой человечной частью закона Моисея» [ШИМАН].

В российской философской мысли существует мнение, что

сам тезис об антисемитизме «раннего» Гегеля ложен. Уже в ранних сочинениях Гегель отказывается от положения о том, что еврейский народ является самым развращенным народом на земле, и утверждает, что народы, в той мере, в которой они принимают монотеизм, т. е. «теистический принцип», как способ организации своей национальной и личной жизни, являются равным образом развращенными. Эта трансформация позиции вытекает из его понятия судьбы. Если дух народа предначертывает способ его рецепции чужих влияний, то рецепция позитивной религии – (иудаизированного) христианства показывает, что принявшие христианство народы уже готовы к этому, уже развращены. На тезисе о равноразвращенности базируется вся разработка истории христианства ранним Гегелем.

Из тезиса о равноразвращенности вытекает, что «ранний» Гегель также латинофоб, германофоб, франкофоб, русофоб и т. д. Но если в этом аспекте нет различия в его отношении к евреям и к другим, по меньшей мере, европейским, народам – само понятие антисемитизма теряет смысл. (Тем более что ни о каком «натуралистически-онтическом» отличии еврея от остальных народов на основе его естества (крови и почвы) у Гегеля нет и речи. Напротив, телесное отличие еврея производно от его истории, особенно от истории его духа. Гегель пишет: «Он [Авраам] придерживался своей обособленности (Absonderung), каковую он посредством отпечатавшейся на нем и его потомках телесной особенности сделал бросающейся в глаза». Еврей, по Гегелю, не есть тем самым недочеловек. Тем более он не есть нечеловек, поскольку, как верно отмечает Пауль Коббен, согласно раннему Гегелю, если у существа есть религия, то оно уже вышло за границы природы, оно – человек. Ничтожное существование еврея, по Гегелю, есть результат процесса его самоуничижения и самоуничтожения. Внутренне противоречивый характер еврейского государства и еврейского народа – есть результат духовного учреждающего акта этого народа и его развертывания ранняя гегелевская разработка проблематики религии является раскрытием истории и логики не определенной (религиозной в отличие от повседневной, научной, политической, хозяйственной и т. п.) сферы жизни, а способа жизни в целом и, соответственно, противополагается не другим сферам жизни, а другим ее способам. Критика иудаизма не есть история религии, религиоведение или даже философия религии – но экспликация генезиса, структуры и следствий «теистического принципа» существования, т. е. способа жизни, определяемого идеей единого всемогущего бога. Раскрытие способа жизни, характерного для культур с монотеистическими религиями, принимает у немецкого мыслителя форму критики иудаизма лишь постольку, поскольку, во-первых, в ранний период Гегель считает религию единственной формой выражения связи человека с целым, т. е. с жизнью как таковой, а, во-вторых, естественным образом раскрывает генеалогию «теистического принципа» посредством исследования истока, логики развития и следствий иудаизма как первой монотеистической религии. Попросту говоря, согласно раннему Гегелю, какова религия народа, такова его жизнь и судьба: таковы его семья, государство, право, его отношения с другими народами; таковы способы отношения принадлежащего ему индивида к природе, другим людям (своим и чужим) и к самому себе; такова в конечном счете национальная и личная история.

Гегелевская генеалогия иудаизма не есть его эмпирическая история. Об этом говорит сам Гегель <…>. Но она не есть и психологическая история, «история еврейской души»: «еврейской фантазии», «еврейской рациональности», «еврейской памяти» и т. п. Она есть генеалогия и логика «настроения» (<…>, определяющего существо пра-учреждающего акта <…> образования народа и характер принадлежащего ему индивида, а также последующих актов духа, развивающих или трансформирующих логику этого изначального акта. Генеалогия и логика настроения не есть психологическая логика, но у «раннего» Гегеля <…> она определяет способ бытия-в-мире. Сама «душа» в своем бытии и в своей определенности производна от этого фундаментального настроения <…>. Гегелевская история иудаизма есть трансцендентальная история <…>

Существуют две основные линии, приведшие Гегеля к тематизации и проблематизации иудаизма.

Первая из них связана с ортодоксальным протестантским воспитанием и образованием Гегеля, в частности с его обучением в протестантском теологическом институте в Тюбингене. Составной частью этого образования было изучение истории Израиля и иудаизма, нацеленное на демонстрацию духовной пропасти, лежащей между иудейской «религией закона» и христианской «религией любви». В Тюбингене лекции о Евангелиях студентам-теологам, среди которых был Гегель, читал Готтлоб Христиан Шторр, известный историкам герменевтики экзегет, ортодоксальный лютеранин и представитель супранатурализма – течения в теологии, стремившегося совместить ортодоксию с рядом идей кантовской философии. Свой вклад в формирование этой линии гегелевской проблематизации иудаизма внесла и кантовская критика статуарных религий[73].

Второй линией, приведшей Гегеля к тематизации и проблематизации иудаизма, было как прямое, так и опосредованное влияние Французской революции и ее идей.

<В 1796 г.> Гегель оказался во Франкфурте в разгар дискуссии о политическом равноправии евреев. Она стала вторым источником гегелевской тематизации и проблематизации иудаизма.

<…> Как евреи, так и полноправные граждане города раскололись. Среди консервативных иудеев, в том числе раввинов, выделилась партия, противостоявшая идее полноправия евреев из-за опасений, что это приведет к распространению, а также юридическому и административному сопровождению ростовщических еврейских практик, следствием которого станет закабаление и обнищание нееврейского населения города, вытекающие из этого отток жителей и обеднение города, что будет – в долгосрочной перспективе – иметь негативные последствия для самой еврейской общины Франкфурта. <…>, Само собой разумеется, предоставлению евреям гражданских прав активно и жестко противодействовали также консервативные и реакционные представители христианских общин города, особенно протестантской.

<У самого Гегеля было> двойственное отношение <…> к освобождению евреев <…>: он, с одной стороны, был сторонником идеалов Французской революции, с другой, – немцем и протестантом, притом имеющим специальное теологическое образование, в страну которого еврейская эмансипация была принесена на штыках французских оккупационных сил [САВИН. С. 77, 68–69, 73–74].

Известный французский философ-экзистенциалист Жан Андре Валь в книге «Несчастное сознание в философии Гегеля» (1929) также не усматривает ничего декларативно антисемитского в размышлениях Гегеля. Он пишет, что:

В начале своей юности Гегель был противником р е л и г и и. Он был подобен в этом Шлейермахеру; он был похож и на Шеллинга, который, в тот момент, когда его друзья романтики обратились к католицизму, ещё чувствовал, как в нем возрождается «старая ненависть к религии». <…> Как и Шлейермахер, Гегель довольно быстро почувствовал, что в человеческой природе имеется потребность в божественных знаниях, с которыми, между прочим, связаны и нравственные обязанности <…>. И поскольку на земле существует потребность в религии, то будет, следовательно, существовать и возможность феноменологического познания религии. Гегель здесь лишь делает вывод из идей Гердера. Человек желает преодолеть человека. Человеческая природа не является абсолютно оторванной от божественного. Но это чувство более высокого существа связано с чувством своего несчастья.

Розенкранц пишет о суждениях, высказываемых Гегелем по поводу иудаизма. «Концепция иудаизма у Гегеля была в разные эпохи весьма различной». Он добавляет, что в Феноменологии о нем совершенно умалчивается. Это создает о мышлении Гегеля, учитывавшем этот пункт, весьма неточное представление. В любом случае начиная с сочинения о Позитивности христианской религии и даже в Жизни Иисуса иудаизм мыслится как религия рабства, как религия, которая противопоставляет два не – Я. В своем сочинении о Судьбе христианства[74] Гегель представляет иудаизм как веру в радикальную противоположность посюстороннего, которое есть ничто, и потустороннего, которое является абсолютом, как разделение того индивидуального и того универсального, которое Иисус придет соединить. Влияние лютеранства, влияние сочинений Канта и Гамана, возможно, также некоторых просветителей, а также некоторых представителей Бури и натиска, как и размышление над словами святого Павла, несомненно сориентировали разум Гегеля в том направлении, где он мог обнаружить взгляды Маркиона[75].

Но здесь необходимы три замечания.

Во-первых, Гегель, начиная с этой эпохи, весьма ясно видит универсальность того, что мы можем назвать категориями господина и раба; и он замечает, какой вклад вносят евреи в идеализацию этих категорий <…>. Евреи способствуют «возвышению» категорий господина и раба. Евреи – это народ, который господствует в идее. Но это тем более важно, поскольку эти категории кажутся чем-то универсальным в человеческом мире: «Человек всегда раб по отношению к тирану и в то же время тиран по отношению к рабу».

Во-вторых, само это разделение, сама напряженность этого разделения стремится очистить «Я» <…>. Еврейская нечистота может быть разновидностью очищения, так же как еврейская материальность допускает, требует чего-то вроде идеализма. Благодаря тому, что еврей осознает недостойность своего существования, он, можно сказать, осознает свое духовное достоинство.

В-третьих, если еврейский народ – это народ абсолютного разделения, то нет ли в этом определенного знака, указания, которое позже будет развито Гегелем, когда он интегрирует это разделение в свою религиозную философию?

Затем именно в самом презираемом народе должен открыть себя Бог, так как именно здесь страдание бесконечно и в большей степени всем понятно. <…> Это Христос, несущий истину народу Иудеи. На самом деле религия, которая смешивается с самой возвышенной философией, намерена заменить утраченное единство; и чем сильнее разрыв, тем сильнее религия.

Если верно, что в человеке имеется потребность превзойти самого себя – и именно это объясняет возможность существования феноменологии религиозного сознания, – то не менее верно и то, что всегда есть некоторые умы, для которых это существо, более высокое, чем человек, является абсолютно отделенным от него. Если теперь союз подписан, то это союз, который лишь увековечивает враждебность. Евреи отделяются не только от всех остальных народов, не только от своих сограждан, но еще и от своего Бога. Они, можно сказать, охвачены безумием разделения, и ими владеет демон ненависти, который один дает им силу и единство. Для них единство абсолютно отделено от красоты и богатства многообразия.

Бог евреев, делает вывод Гегель, – это самое высшее разделение; он исключает любое единство. Их девиз: служить, – но в самой службе их душа не дана самой себе. Их девиз: долг, – но долг не может быть выполнен полностью и остается долгом.

Гегель будет детально исследовать иудаизм; он будет высмеивать еврейскую морализацию, обычаи книжников и фарисеев; еще он напишет: «У евреев слишком много раскаяния, наказания, и слабый характер, слабый дух господства».

…Гегель пишет: «В разуме еврея между побуждением и действием, между наслаждением и поступком, между жизнью и преступлением, между преступлением и прощением существует непреодолимая пропасть, чужеродное суждение, и когда им демонстрируют в человеке связь между преступлением и примирением, связь, которая обнаруживается в любви, их лишенная любви сущность должна восставать <…>. Они доверили всю гармонию сущности, всю любовь, весь разум и всю жизнь чужеродному объекту, они оказались в стороне от всех гениев, в лоне которых объединяются люди; они поместили природу в чуждые руки; их удерживают оковы, законы, данные им более могущественными». Разделенный народ, связанный, если угодно, но связанный извне. Подобными идеями, кажется, завершается и следующий отрывок: «Перед самой любовью, которую он только что сделал своим Богом, отделенный от нее человек будет испытывать страх, и этот страх идет от его нечистой совести, от его осознания своего отделения». По мере того как разделение будет усиливаться, боги будут обособляться от людей, будут требовать больше жертв, больше страхов до тех пор, пока союз можно будет заключать только актом силы.

Еврейский народ – это народ, для которого человек не существует. Кроме того, и это естественное следствие всех этих рассуждений, евреи несчастны; их Бог – это Бог нужды. Они желают убежать от реальности, они ждут Мессию, Мессию, который является чужаком, или же они ограничивают свою активность в бездушном культе и в фарисейской религии. Но нужда, говорит Гегель, это состояние разорванной души <…>. Таким образом, «евреи желали чего-то иного, чем то, что было им представлено, но они слишком хорошо чувствовали себя в славе своего рабства, чтобы найти то, что они искали в том, что им открыл Иисус».

Религия Моисея – это религия, порожденная несчастьем и созданная для несчастья. «Бог слишком суров», – говорит Гегель. «Религия несчастья, так как в счастье присутствует разделение. Здесь мы чувствуем себя как объект, и мы должны укрыться в том, что нас определяет». И на самом деле, может ли быть несчастья больше, чем у этого народа, так гордящегося им, народа, покоренного римлянами и разорванного своими разделениями на различные секты, недовольного своим состоянием и тем не менее не стремящегося к большей чистоте, лихорадочно и попусту возбужденного? «Великая трагедия еврейского народа, каким, кажется, является окончательное суждение Гегеля, ни в коей мере не является греческой трагедией; она не может пробудить страх или жалость, так как эти два чувства рождаются от роковой ошибки прекрасного существа; эта трагедия может вызвать лишь ужас», несмотря не безграничность своей печали [ВАЛЬ].

Впоследствии, однако,

руководствуясь принципом историзма, Гегель стал более позитивно оценивать место и значение еврейства в цивилизации. Он пришел к выводу, что в отличие от народов Востока, одухотворявших природу как первооснову, евреи очистили духовное начало от природного и тем самым стали пионерами монотеизма.

Исторической заслугой евреев философ считал также шаг к созданию истинной морали:

В иудейской религии Бог сам высказал, что есть добро, когда он дал Моисею законы, и тем самым люди узнали их.

Из духовности еврейства вытекало, что чувственность и безнравственность не поощряются, а презираются как безбожие <…>. Мысль свободна для себя, и теперь могут проявляться истинная моральность и праведность… [ШИМАН].

Вместе с тем, по мнению Гегеля, эта еврейская мораль все же ущербна, ибо

в разуме еврея между побуждением и действием, между наслаждением и поступком, между жизнью и преступлением, между преступлением и прощением существует непреодолимая пропасть <…>. Правда, мы имеем здесь пред собой внутренний мир, чистое сердце, покаяние, благоговение, но отдельный субъект не стал объективным для себя в абсолютном, и поэтому он вынужден строго соблюдать обряды и закон, в основе которых лежит именно чистая свобода как абстрактная. У евреев слишком много раскаяния, наказания, и слабый характер, слабый дух господства <…>. Субъект никогда не доходит до сознания своей самостоятельности; поэтому мы не находим у евреев веры в бессмертие души…

Зато семья у иудеев самостоятельна, так как с ней связано служение Иегове, а благодаря этому она субстанциональна <…>. Благодаря завоеванию Ханаана семья разрослась в народ, завладела страной и построила в Иерусалиме общий храм…

Гегель утверждал также, что государство не соответствует иудейскому принципу и чуждо законодательству Моисея <…>. Когда угрожала опасность, появлялись герои, которые становились во главе войска, но большею частью народ был порабощен. Впоследствии избирались цари, и лишь они сделали евреев самостоятельными.

Говоря о рабстве в еврейском обществе, Гегель игнорировал его патриархальный и, несомненно, более гуманный характер, чем у других народов. Следуя духу времени, он писал:

Бог еврейского народа есть лишь бог Авраама и его потомства; в представлении о нем смешиваются национальная индивидуальность и особый местный культ.

В отличие от Гердера, признав к концу жизни, что «еврейская история отличается возвышенными чертами», Гегель в то же время утверждал:

Она загрязнена обязательным исключением духов других народов, недостаточной культурностью вообще и суеверием, вызываемым представлением о высокой ценности особенностей нации.

С возникновением христианства, считал Гегель, «евреи продолжают существовать после того, как причина этого исчезла».

Гегель был весьма далек от еврейства Нового времени и его интеллектуалов. Тем не менее, в конце жизни он ратовал за равенство евреев в гражданском обществе. Опровергая с либерально-государственных позиций доводы охранителей, призывавших не предоставлять евреям полноправия как чужеродцев считающих себя «особым народом», Он утверждал, что именно:

Благодаря предоставленным им гражданским правам у них возникает чувство собственного достоинства <…>. Замкнутость, в которой их упрекают, скорее сохранилась бы, если бы им отказали в гражданских правах…

Немецкие последователи Гегеля из числа его современников по-разному решали проблему еврейства, используя противоречия в ее истолковании учителем. Для правых гегельянцев не было сомнений в том, что христианство превосходит иудаизм как предтечу и еврейство – как отживший свой век народ, а часть неогегельянцев скатилась к расовому антисемитизму. С другой стороны, младогегельянцы-материалисты <Бруно Бауэр, Маркс, Энгельс, Фейербах, Д.Ф. Штраус и др. – М.У.>, интерпретируя учение классика, отвергали и христианство, и иудаизм – как его первоисточник. При этом они приписали еврейской религии многочисленные пороки. Так, Бруно Бауэр в статье «Еврейский вопрос» объяснял твердость еврейского национального духа «неисторическим характером» еврейского народа, обусловленным его «восточной сущностью», которая выражена в сопротивлении прогрессу. Л<юдвиг> Фейербах повторил домыслы, будто иудейский Бог персонифицирует эгоизм еврейства [ШИМОН].

В 1842 году Бруно Бауэр опубликовал в «Немецких ежегодниках науки и искусства» статью под названием «Die Judenfrage», которую через год издал отдельной брошюрой. В ней он пытался доказать, что евреев как этноконфессиональную группу нельзя посредством юридического равенства интегрировать в христианское общество, поскольку эмансипированные евреи также придерживаются своего традиционного религиозного притязания на исключительность. 26-летний Карл Маркс, в то время тоже младогегельянец, ответил на эти работу публикацией в 1844 году эссе «О еврейском вопросе»[76]. Он видел решение» вопроса в отмене светских барьеров гражданского общества, при котором из повседневной политической жизни общества исчезли бы всякого рода религиозные точки зрения. Бауер утверждал, что:

Христианское государство может относиться к еврею лишь так, как это свойственно христианскому государству, т. е. по принципу привилегий, позволяя еврею обособиться от прочих подданных, но заставляя его зато испытывать гнет других обособленных сфер, и с тем большей остротой, что еврей находится в религиозной противоположности к господствующей религии. Но и еврей может относиться к государству только по-еврейски. т. е. относиться к государству как к чему-то чуждому, противопоставляя действительной национальности свою химерическую национальность, действительному закону – свой иллюзорный закон, считая себя вправе обособляться от человечества, принципиально не принимая никакого участия в историческом движении, уповая на будущее, не имеющее ничего общего с будущим всего человечества, считая себя членом еврейского народа, а еврейский народ – избранным народом [МАРКС].

В свою очередь Маркс, выступая как его оппонент, говорит, что

Еврейский вопрос получает различную формулировку в зависимости от того, в каком государстве живет еврей. В Германии, где не существует политического государства, государства как государства, еврейский вопрос – чисто теологический вопрос. Еврей находится в религиозной противоположности к государству, признающему христианство своей основой. <…> Политическая эмансипация иудея, христианина, религиозного человека вообще, есть эмансипация государства от иудейства, от христианства, от религии вообще. На свой лад, тем способом, который соответствует его сущности, государство эмансипируется от религии как государство, когда оно эмансипируется от государственной религии, т. е. когда государство как государство не отстаивает никакой религии, а, напротив, отстаивает себя как государство.

<…> Гегель поэтому совершенно правильно определяет отношение политического государства к религии, когда <в «Философии права»> говорит:

«Чтобы государство достигло существования как знающая себя нравственная действительность духа, необходимо различение между ним и формой авторитета и веры; но это различение выступает лишь постольку, поскольку церковная сторона доходит до разделения внутри себя самой; только возвысившись над особыми церквами, государство обретает и осуществляет всеобщность мысли, принцип своей формы» [МАРКС].

Согласно точке зрения Бауэра в христианском государстве евреи

могут интегрироваться в гражданское общество, только отказавшись от своего иудаизма в пользу христианского всечеловечества. Юридическое равенство иудаизма было для него примером несовершенной «политической эмансипации», которая низводила человека до эгоистической, независимой личности, с одной стороны, и до нравственной личности гражданина, с другой. Вместо политического он требует «человеческого освобождения», при котором человек признает и организует свои силы как социальные.

Маркс, напротив, призывал к юридическому равенству евреев, видя в нем залог появления гражданского общества в политическом, а не религиозном государстве. В современном политическом государстве, писал он, в отличие от христианского государства, религия – личное дело каждого.

Во второй части своей работы Маркс пытается критически разрушить теологическую версию еврейского вопроса Бауэра. Он заявляет:

Вопрос о способности еврея к эмансипации превращается для нас в вопрос: какой особый общественный элемент надо преодолеть, чтобы упразднить еврейство? Ибо способность к эмансипации современных евреев есть отношение еврейства к эмансипации современного мира. Это отношение с необходимостью вытекает из особого положения еврейства в современном порабощенном мире. <…> Постараемся вглядеться в действительного еврея-мирянина, не в еврея субботы, как это делает Бауэр, а в еврея будней.

Поищем тайны еврея не в его религии, – поищем тайны религии в действительном еврее.

Какова мирская основа еврейства? Практическая потребность, своекорыстие.

Каков мирской культ еврея? Торгашество. Кто его мирской бог? Деньги.

Но в таком случае эмансипация от торгашества и денег — следовательно, от практического, реального еврейства – была бы самоэмансипацией нашего времени.

Организация общества, которая упразднила бы предпосылки торгашества, а следовательно, и возможность торгашества, – такая организация общества сделала бы еврея невозможным. Его религиозное сознание рассеялось бы в действительном, животворном воздухе общества, как унылый туман [МАРКС].

Таким образом, обосновывая свою оригинальную интерпретацию термина «иудаизм», Маркс явно использует популярные антисемитские клише в адрес евреев, утверждая, например, что:

в еврейской религии содержится в абстрактном виде – презрение к теории, искусству, истории, презрение к человеку, как самоцели, <а> еврейство смогло достигнуть всеобщего господства и превратить отчужденного человека, отчужденную природу в отчуждаемые предметы, в предметы купли-продажи, находящиеся в рабской зависимости от эгоистической потребности, от торгашества. <…>

Маркс пишет, что «деньги – это ревнивый бог Израиля, перед лицом которого не должно быть никакого другого бога». Для Маркса мирской культ еврея – торгашество; в еврейской религии содержится презрение к теории, искусству, истории, презрение к человеку как самоцели. <…> Отождествление еврейства с буржуазным началом, общепринятое среди французских социалистов и немецких младогегельянцев, приводит Маркса к парадоксальному выводу, что «эмансипация евреев в ее конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства», то есть эмансипация предполагает полный отказ евреев от своего духовного наследия, исчезновение «еврейских начал» из жизни и культуры человечества[77].

Подобного рода высказывания дают основание для обвинений Маркса в антисемитизме. Однако, приписав, в полном соответствии с традицией христианского антисемитизма, иудаизму и еврейству в целом меркантилизм – как этнорелигиозную мировоззренческую доминанту, Маркс тут же, образно говоря, поворачивает острие копья в другую сторону – «торгашество» и «деньги», пишет он, столь же важны и для самих христиан. По его мнению,

Еврейство удержалось рядом с христианством не только как религиозная критика христианства, не только как воплощенное сомнение в религиозном происхождении христианства, но также и потому, что практически – еврейский дух – еврейство – удержался в самом христианском обществе и даже достиг здесь своего высшего развития. Еврей, в качестве особой составной части гражданского общества, есть лишь особое проявление еврейского характера гражданского общества.

Еврейство сохранилось не вопреки истории, а благодаря истории.

<…> Деньги – это ревнивый бог Израиля, пред лицом которого не должно быть никакого другого бога. Деньги низводят всех богов человека с высоты и обращают их в товар. Деньги – это всеобщая, установившаяся как нечто самостоятельное, стоимость всех вещей. Они поэтому лишили весь мир – как человеческий мир, так и природу – их собственной стоимости. Деньги – это отчужденная от человека сущность его труда и его бытия; и эта чуждая сущность повелевает человеком, и человек поклоняется ей.

Бог евреев сделался мирским, стал мировым богом [МАРКС].

В конечном итоге Маркс приходит к выводу, что социальная эмансипация как христиан, так и евреев, предполагает освобождение общества от власти денег. В более поздних работах он выступал как атеист, полагая, что после успешной революционизации производственных отношений, уже при социализме, религия постепенно исчезнет из жизни общества[78].

В контексте сомнительных с точки зрения современной политкорректности высказываний Маркса, как по «еврейского вопросу», так и относительно еврейства в целом, следует особо отметить, что юдофобия в середине XIX веке не была ни чем-то необычным, ни чем-то предосудительным, как в интеллектуальном обществе, так в самой гуще народа. Более того, юдофобские взгляды, причем уже с явно расистским окрасом, высказывали некоторые деятели международного рабочего движения, в частности Михаил Бакунин – ближайший друг молодости Тургенева, впоследствии социал-анархист[79], пользовавшийся большой популярностью и поддержкой всех южных секций I-го Интернационала и большинство революционных рабочих организаций в романских странах Европы. Примыкая, как философ, в 40-х гг. к младогегельянцам, Бакунин вполне разделял взгляды Бруно Бауэра и отчасти Карла Маркса на еврейство и «еврейский вопрос». Однако у него – как видно из нижеприводимых цитат, они носили откровенно антисемитских характер с расистской подоплекой. Да и в своей жесткой критике «государственника» Карла Маркса, с которым он, будучи убежденным анархистом, начиная с конца 60-х гг., враждовал, Бакунин активно использует антисемитские клише. По Бакунину выходит, что при всех своих достоинствах и недостатках Маркс плох для рабочего движения: в первую очередь потому, что он – еврей, и во вторую – оттого, что он якобы пангерманист. Евреи и еврейство же по утверждению Бакунина – не только основоположники капиталистических отношений, главным из которых является кредитно-банковское дело, но и вреднейшая – по своему влиянию на умы и общественный миропорядок – раса на всем белом свете.

Личные отношения с Марксом (1871)

Маркс и я, мы – старые знакомые. Я его впервые встретил в Париже в 1844 году. Я уже был эмигрантом. Мы были на довольно дружеской ноге. Он был тогда намного более продвинут, чем я. Он и сегодня остается не столь продвинутым, сколь несравненно более ученым, чем я. Я не знал тогда ничего о политэкономии, не отделался еще от метафизических абстракций, и мой социализм был только инстинктом. Он, хотя и моложе меня, был уже атеистом, ученым-материалистом и вдумчивым социалистом. Именно в эту эпоху он выработал первые основания своей нынешней системы. Мы виделись довольно часто, так как я весьма уважал его за науку и страстную и серьезную приверженность делу пролетариата, хотя и постоянно смешанную с личным тщеславием. Я с жадностью искал разговоров с ним, всегда поучительных и возвышенных, когда они не вдохновлялись мелочной злобой, то, что случалось, увы, слишком часто. Однако никогда между нами не было полной откровенности. Наши темпераменты не выносили друг друга. Он называл меня сентиментальным идеалистом, и он был прав; я называл его вероломным и скрытным тщеславцем; и я был тоже прав.

В 1848 году наши мнения разделились. И я должен сказать, что правда была гораздо более на его стороне, чем на моей. <…>

Маркс – человек очень большого ума и, кроме того, ученый в самом широком и серьезном смысле этого слова. Это глубокий экономист, по сравнению с которым Мадзини, экономические знания которого чрезвычайно поверхностны, может быть с трудом назван школьником. Кроме того, Маркс страстно предан делу пролетариата. Никто не имеет право в этом сомневаться; так как вот уже скоро 30 лет, как он служит ему с настойчивостью и верностью, в которых никогда нельзя было усомниться. Он отдал всю свою жизнь этому делу.

Нельзя страстно служить в течение тридцати лет подряд делу, его не любя, и надо иметь мерзкую предрасположенность к клевете, чтобы осмелиться отрицать любовь Маркса к делу пролетариата

Добавим, наконец, ко всем этим великим и несомненным достоинствам, то, что он был инициатором и главным вдохновителем основания Интернационала.

<…> У Маркса, стало быть, есть свои недостатки. Они таковы:

1) Прежде всего, у него общий недостаток всех профессиональных ученых: он доктринер. Он всецело верит в свои теории и с высоты своих теорий пренебрежительно относится ко всем. Знающий и умный, он, конечно, имеет свою партию, ядро слепо преданных друзей, которые клянутся его словами, думают только его мыслями, желают только того, что хочет он, одним словом, которые его боготворят и обожают, и которые этим поклонением его портят и уже значительно испортили. <…>

2) К этому поклонению самому себе в своих абсолютных и абсолютистских теориях Марксу добавилась, как естественное следствие, ненависть не только к буржуа, но и ко всем тем, даже социалистам-революционерам, кто осмеливается ему противоречить и отстаивать идеи, отличные от его теорий.

<…>

Маркс – странная вещь для столь умного и самоотверженного человека, которая может быть объяснена только его воспитанием ученого и немецкого беллетриста и, в особенности, его раздражительной природой еврея – Маркс чрезмерно тщеславен и тщеславен до непристойности и до сумасшествия. Если кто-либо имел несчастье задеть его самым невинным в мире образом в этом болезненном тщеславии, всегда обидчивом и всегда раздраженном, он становится его непримиримым врагом; и тогда он считает допустимыми любые средства и на самом деле использует самые постыдные, самые недопустимые из них, чтобы унизить его в глазах общественного мнения. Он лжет, изобретает и старается распространить наиболее грязную клевету против него.

<…> Маркс любит свою собственную персону гораздо больше, чем своих друзей и своих апостолов, и любая дружба не выдержит самой легкой раны, нанесенной его тщеславию. Он гораздо охотнее простит неверность своей философской и социалистической системе; он будет считать это доказательством глупости, или по крайней мере интеллектуальной неполноценности своего друга, и это доставит ему удовольствие. Не видя в нем более соперника, способного быть ему равным, возможно он будет любить его больше. Но он никогда не простит никому личного неуважения: надо его обожать, боготворить его, чтобы быть любимым им; по крайней мере бояться его чтобы терпеть от него; он любит окружать себя раболепствующими, прислужниками, льстецами. Тем не менее, в его близком окружении есть несколько выдающихся людей.

<…> Зло – в стремлении к власти, в любви к правлению, в жажде авторитета. И Маркс глубоко поражен этим злом.

3) Этому во многом способствует его теория. Глава и вдохновитель, если не главный организатор партии немецких коммунистов, в целом он слабый организатор, имеющий скорее талант к разделению интригой, чем к организации. Он – авторитарный коммунист, и сторонник освобождения и новой организации пролетариата государством, то есть сверху вниз, через разум и научный подход просвещенного меньшинства, исповедующего, естественно, социалистические взгляды, и осуществляющего законную власть над невежественными и глупыми массами для блага их же самих.

<…>

Маркс главный распределитель почестей, постоянно вероломный и притворяющийся, никогда не откровенный и открытый подстрекатель травли против индивидов, которые бросили на него тень, или которые имели несчастье не оказать ему той почтительности, которую он ожидал от них.

Как только он организует травлю, он не останавливается ни перед какой низостью, ни перед какой подлостью. Сам еврей, он имеет вокруг себя, как в Лондоне, так и во Франции, но, главным образом, в Германии, толпу еврейчиков, более или менее умных, интригующих, суетящихся, спекулирующих, как евреи повсюду. Банковские или коммерческие агенты, писаки, политики, корреспонденты газет всех мнений и цветов, одной ногой в банке, другой – в социалистическом движении, и задом усевшиеся на повседневной литературе Германии. Они захватили все газеты, и вы можете себе вообразить, сколь тошнотворной должна быть эта литература.

Итак, весь этот еврейский мир, образующий эксплуатирующую секту, народ-пиявку, единого прожорливого паразита, тесно и глубоко организованного не только сквозь границы государств, но и через все разнообразие политических мнений, этот еврейский мир сегодня по большей части находится в распоряжении Маркса с одной стороны, и Ротшильдов с другой <…>.

<…> Я уверен, что Ротшильды, со своей стороны, ценят заслуги Маркса, и что Маркс, с другой, чувствует инстинктивную привлекательность и большое уважение к Ротшильдам.

…может показаться странным. Что может быть общего между коммунизмом и высокими банковскими сферами? Но дело в том, что коммунизм Маркса желает мощной централизации государства, а там, где есть централизация государства, сегодня обязательно должен иметься Центральный банк государства, а там, где подобный банк существует, паразитирующая нация евреев, спекулирующая на работе народа, всегда найдет средства к существованию.

Как бы там ни было, является фактом, что наибольшая часть этого еврейского мира, сейчас в распоряжении Маркса, в особенности, в Германии. Достаточно, чтобы он указал на кого-либо, как объект гонений, чтобы поток оскорблений, наиболее грязной ругани, нелепой и гнусной клеветы, поднялся против того во всех социалистических и несоциалистических, республиканских и монархических газетах [БАКУНИН. С. 150–155].

Из статьи Бакунина «Товарищам Федерации секций интернационала Юры» (1872):

Евреи составляют сегодня в Германии настоящую силу. Уже давно они царят как суверенные хозяева в банковском деле. Но за последние тридцать лет они также сумели образовать нечто вроде монополии в литературе. В Германии почти не осталось газет, у которых редактор не был бы евреем, а журналистика с банковским делом поддерживают друг друга, оказывая взаимно ценные услуги.

Очень интересная раса, эта раса евреев! Она одновременно и узконациональна, и в высшей степени интернациональна, но в смысле эксплуатации. Именно она создала международную торговлю и столь мощный экономический инструмент, называемый кредитом. Вот, безусловно, ее неоспоримые права на признание человечества.

Как и все другие нации земли, со всеми достоинствами и недостатками, которые ее отличают, она – неизбежный продукт истории. Потому было бы несправедливым упрекать ее в преступлениях; но так как она составляет сегодня несомненную силу, разумно и необходимо хорошенько изучить ее новую роль, чтобы отдавать себе отчет в том, что она может нам принести либо вредного, либо полезного, и чтобы знать, как мы должны защититься от одного и воспользоваться другим.

Евреи всегда были очень умной и очень несчастной расой, бесчеловечной, жестокой и жертвенной одновременно, гонителями и гонимыми. Они поклонялись с самого детства Богу-убийце, самому варварскому и одновременно самому тщеславно эгоистичному из всех Богов, известных на земле, жестокому и мстительному Иегове, который сделал из них избранный народ. Их первый законодатель, Моисей, приказал им истребить все народы, чтобы создать свою собственную державу. Таким было их начало в истории.

К большому счастью для других наций, сила еврейского народа не сравнялась с его жестокостью. Всегда побеждаемый, задолго до окончательного триумфа римлян переселенный насильно своими завоевателями-ассирийцами, вавилонянами, египтянами и персами в самые дальние части Азии, он провел века в вынужденной эмиграции. И именно во время этой эмиграции в сердце евреев образовался и углубился культ Иерусалима, символ национального единства.

Ничто не объединяет так сильно, как несчастья.

Размытые и рассеянные по всей Азии, презираемые, угнетаемые, но всегда умные рабы, они стали еще более чем прежде нацией: интернациональной нацией Азии и части Африки. Оторванные от земли, данной им Иеговой, и не имея возможности более посвящать себя сельскому хозяйству, они должны были отыскать другой выход для своей страстной и беспокойной активности. Этот выход не мог быть иным, чем торговля; и, таким образом, евреи стали в высшей степени торговым народом. Во всех странах они обнаружили своих соотечественников, как и они, жертв иностранного угнетения, презираемых, преследуемых, как и они, и, как и они, движимых естественной и глубокой ненавистью ко всем нациям-завоевателям. Это объясняет как с течением времени между всеми еврейскими племенами, рассеянными по Азии и Африке, между евреями всех государств образовалось обширное коммерческое товарищество взаимовыручки и взаимопомощи, а также совместной эксплуатации всех иностранных наций; народ паразитов, живущих потом и кровью своих завоевателей. Завоевания Александра Великого и окончательное разрушение Иерусалима Титусом, в царствие своего отца, императора Веспасиана, и перевозка более чем миллиона еврейских рабов в Италию, привело к распространению их по Европе, и окончательно сформировало у них тот интернационально-эксплуататорский и узконациональный характер, который их отличает по сегодняшний день. Жестокая травля, которой они подвергались в течение всего средневековья во всех странах, во имя Бога справедливости и любви, единственного и вполне достойного сына их Иеговы, в итоге определили их в высшей степени враждебные наклонности к христианским народам Европы. И как всегда и даже более чем прежде, они ответили на глупое, жестокое и несправедливое угнетение ожесточенной эксплуатацией.

С католической церковью и папами они разделили честь первыми разгадать всесилие денег, и они стократно увеличили его, создав кредит. Первые векселя на предъявителя и первые банковские билеты были, как известно, выпущены евреями Италии, и, благодаря своим отношениям с евреями всех других стран, они вскоре распространились по всей Европе. Созданием кредита евреи влили душу в международную торговлю, которая начала развиваться, уже начиная с XII века, и с самого начала они сделались почти исключительными хозяевами этой души.

С кредитом родился или скорее развился в устрашающей пропорции ростовщический процент, эта вечно кровоточащая рана вначале благородных владельцев, а позже и сельскохозяйственного населения. На западе Европы есть еще много стран, где владеющие или не владеющие землей крестьяне просто сожраны евреями; но, главным образом, в восточной Европе, в славянских и венгерских землях Австрии, в великом герцогстве познаньском в Пруссии, по всей Польше, в Литве и Белоруссии в том числе, в Молдавии и Валахии, еврейская эксплуатация промышляет самыми безжалостными и непомерными грабежами. Поэтому во всех этих странах народ ненавидит евреев. Он их ненавидит до такой степени, что любая народная революция там сопровождается массовым убийством евреев: естественное следствие, которое вовсе не способствует их превращению в сторонников социальной и народной революции.

Поэтому нужно заметить, что евреи во всех наших восточных странах главным образом консервативны. Цивилизация, в том виде как она существует сегодня везде, означает научную эксплуатацию труда народных масс в пользу привилегированных меньшинств, и евреи – безудержные сторонники цивилизации. И так как великие бюрократические и централизованные государства являются одновременно следствием, условием и как бы достойным венцом этой чудовищной эксплуатации, они, конечно, сторонники государства. Они, естественно, испытывают отвращение к неистовству народных масс, и совершенно не являются анархистами.

Также необходимо отметить, что во всех странах Восточной Европы евреи восприняли немецкий язык как свой национальный; вследствие чего наши казаки вполне серьезно считают, что сами немцы не что иное, как окрещенные евреи. Евреи стали, таким образом, чем-то вроде представителей и носителей немецкой цивилизации, немецких порядка, дисциплины и государства в этих более или менее варварских странах Восточной Европы <…>.

Я сказал, что евреи восточной Европы – заклятые враги любой подлинно народной революции, и я думаю, что без какой-либо предвзятости и за очень малым исключением это применимо и к евреям Западной Европы. Еврей – буржуа, то есть эксплуататор по определению. Как мы только что видели, вся история сделала его таким – эксплуататором, в каких бы условиях и формах это ни выражалось. В варварских странах, где местной буржуазии не существует, и где имеются только две крайности: владетельный дворянин с одной стороны и работающий крестьянин с другой, евреи становятся обязательными посредниками, эксплуатирующими, без сомнения, различным образом и тех, и других; а в более цивилизованных странах они образуют отдельный слой, который сегодня стремится более или менее смешаться с местной буржуазией, но никогда с народом.

Даже эта смесь с буржуазией страны их рождения скорее кажущаяся, чем реальная. В сущности, евреи каждой страны действительно дружны лишь с евреями всех стран, независимо от всех различий, которые могут существовать в их социальном положении, уровне образования, политических взглядах и их религиозных культах. Теперь уже не суеверный культ Иеговы формирует еврея; окрещенный еврей остается, тем не менее, евреем. Имеются католические, протестантские, пантеистические и неверующие евреи, реакционные, либеральные евреи, даже евреи-демократы и евреи-социалисты. Прежде всего, они евреи, и это устанавливает между всеми личностями этой своеобразной расы, через все религиозные, политические и социальные противоречия, которые их разделяют, нерасторжимый союз и взаимную солидарность. – Это мощная цепь, одновременно широко космополитичная и узконациональная в смысле расы, которая связывает между собой банковских королей, Ротшильдов, или наиболее высокоразвитые научные умы с невежественными суеверными евреями Литвы, Венгрии, Румынии, Африки и Азии.

<…>

Говорят о неизгладимом характере католического священника. Но еще более неизгладимым является тип еврея, не только по внешности, которая поражает с первого взгляда, но также, и возможно даже более, с точки зрения интеллектуальных и духовных способностей и наклонностей.

Широко космополитичный и узконациональный одновременно, это первая черта. Буржуа и эксплуататор с головы до ног, инстинктивно враждебный любому реальному народному освобождению, это второе. Естественное следствие: он все же сторонник буржуазной цивилизации, буржуазного порядка, господства банков и мощной централизации государств. Он им является не только из корысти, но и по искреннему убеждению. Любой еврей, каким бы просвещенным он ни был, сохраняет традиционный культ власти: это наследство его расы, очевидный признак его восточного происхождения.

Очень реалистичный в своих повседневных интересах, еврей в высшей степени идеалистичен в своем внутреннем мире. Будь то грозный Иегова или золотой телец, абстрактное научное знание или угнетающая сила государства, ему надо обожать какую-то абстракцию, тем более что эта абстракция тотчас же превращается в повод или предлог для эксплуатации масс, этой живой плоти, извечно приносимой в жертву во имя триумфа всех религий, всех абстракций и всех государств.

Еврей, таким образом, авторитарен по положению, по традиции и по своей природе. Таков общий закон, который допускает лишь очень мало исключений, да и сами эти исключения при ближайшем рассмотрении только подтверждают правило. Бунт, источник любой свободы, чужд таланту этого народа; он его заклеймил и проклял навечно в образе Сатаны. Он иногда восставал против Иеговы, но чтобы поклоняться золотому тельцу, своему второму я, необходимому дополнению Иеговы.

В этом культе власти и уставной дисциплины, равной евреям в Европе оказалась только немецкая буржуазия[80]. Страстные и убежденные рабы, буржуа, как и немецкие дворяне, охотно сгибают голову перед своим правителем и перед каждым чиновником, военным или гражданским, явным представителем силы правителя. Евреи, оказывая полное и обязательное почтение ко всем властям страны, где они живут, ищут предпочтительно собственные власти и собственных руководителей среди наиболее умных и влиятельных людей своей расы. Они их боготворят, обожают их, что создает для этих руководителей настоящую силу.

Великие умы никогда не были в недостатке у еврейского народа, одной из самых умных рас земли. Не говоря уже о великих анонимах, некоторые следы которых дошли до нас под именами Иисуса Христа и апостола Павла, давших новую религию Европе, если рассматривать только современную эпоху, в XVII-ом веке встречаем прекрасный образ Спинозы, последнего еврея, преследуемого своей расой, а в XVIII-ом веке образ Мендельсона, благородного друга Лессинга. Наш век богат знаменитыми евреями. <…> Немногие нации произвели столько же замечательных людей в столь короткий промежуток времени.

То, что отличает положение этих современных знаменитостей, делающих честь нашему веку, так это то, что вместо того, чтобы быть преследуемыми и распятыми своей расой, как ранее их великие предшественники: Спиноза, Иисус Христос, апостол Павел, они, напротив, глубокоуважаемы, обожаемы и превозносимы. И вполне справедливо, поскольку это мощные умы, делающие честь своей расе.

Но рядом с этими великими умами имеется мелкая сошка – бесчисленная толпа еврейчиков: банкиров, ростовщиков, промышленников, коммерсантов, литераторов, журналистов, политиков, социалистов, то есть, в любом случае, спекулянтов. Они перепродают в розницу то, что другие производят оптом, и живут, как бедный Лазарь, объедками роскошного стола их хозяев, крайне скромными и льстивыми слугами которых они всегда являются: суетливая и беспокойная порода, движимая нуждой с одной стороны, и с другой этой вечно неуёмной деятельностью, страстью к сделкам и спекулятивным инстинктом, равно как мелочными и тщеславными амбициями, которые образуют отличительные черты этой расы. Именно они захватили сегодня немецкую журналистику и наводнили в качестве второстепенных вожаков Социал-демократическую рабочую партию, к великому вреду для пролетариата Германии. Они называются Морисами Гессами[81], Боркхеймами[82], Либкнехтами[83] и массой других более или менее неизвестных имен.

Они превратили немецкую журналистику в арену грязи. Они не знают никакого другого оружия, кроме грязи. Трусливые и в то же время коварные намеки, гнусная и глупая ложь, грязная клевета – вот то, что составляет их повседневную полемику. Можно сказать, что они питаются только помоями, как некоторые насекомые, которые заполоняют улицы летом! Не требуйте от них ни справедливости, ни чести, ни логики в идеях <…>.

<…>

Взятый по отдельности, каждый из них убог, ничтожен, бессилен. Но их легион и, что еще хуже, весьма дисциплинированный легион, ожидающий только знака своего хозяина, чтобы начать брызгать всей своей слюной на тех, кто стал объектом их бешенства: бешенства всегда скрытого, ненависти без страсти и гнева [БАКУНИН. С. 162–170].

Антиеврейский пафос Бакунина в целом отражает остевую линию христианских представлений о еврействе, которая без особых изменений проходит в писаниях большинства мыслителей ХIХ в., как правоконсервативного, так и леволиберального толка, например, социал-демократа Евгения Дюринга. Не вызывает сомнения, что Иван Тургенев, уже будучи студентом философского факультета Берлинского университета, в котором он провел два семестра: 1838/39 и 1840/41 годов, сталкивался с подобного рода рассуждениями. Встречался он также и с представителями эмансипированного еврейства, которых было немало в студенческой среде. Напомним, что сам Карл Маркс изучал здесь в эти годы юридические науки, историю, историю искусств и философию[84]. Ранее в Берлинском университете учился юриспруденции Генрих Бернхард Оппенгейм – впоследствии видный публицист и политический деятель Германии, хороший знакомый Тургенева[85]. Несколькими годами позже в здесь же заканчивал свое образование Фердинанд Лассаль – выдающийся деятель немецкого рабочего движения, к которому Тургенев относился с большим уважением (об их встрече см. в Гл. VII).

Примечательным историческим совпадением является тот факт, что Карл Маркс и Иван Тургенев родились и умерли в один год (1818 и 1883), не дожив оба двух месяцев до своего 65-го дня рождения. И того и другого кончина постигла вдали от родных мест. Оба были европейскими знаменитостями ХIХ в., один как политический публицист, мыслитель и политэконом, другой как литератор и общественный деятель. По жизни они не раз пересекались. Например, Февральскую французскую революцию 1848 года И.С. Тургенев встретил в Париже в обществе своих друзей – П. Анненкова, М. Бакунина, Н. Сазонова и А.А. Тучкова – см. [АННЕНКОВ (II). С. 480]. Весной в Париж прибыли Маркс и Энгельс, с которыми встречался уже состоявший с ними в переписке Павел Анненков[86], и, скорее всего, Бакунин и Сазонов. 1874 г. они оба пили воды на термальном курорте в Карлсбаде (Карловы Вары), где жили в гостиницах, расположенных напротив друг друга, у них было немало общих знакомых – Михаил Бакунин[87],

Петр Лавров[88], Георг Гервег[89], например. Однако судьба так и не свела вместе русского либерала с немецким коммунистом, никто не представил их друг другу, как это имело место в 1864 г. в случае со сподвижником Маркса Фердинандом Лассалем [ВсТУРГсЛАС], о чем подробно будет рассказано ниже.

В дошедшем до нас эпистолярии И.С. Тургенева упоминаний имени Карла Маркса, какой-либо оценки его личности и трудов не встречается. Тем не менее, можно полагать, что он был знаком с некоторыми трудами основоположников научного коммунизма. Так, например, в письме И.С. Тургеневу от 17 (29) апреля 1874 г. Павел Анненков пишет:

Если Вы выслали для меня книгу Маркса[90], то прикажите переслать ее при получении уже в Баден <…> [АННЕНКОВ (III). С. 239].

Нельзя особо не отметить, что Анненков, еще в сороковые годы, вошел в непосредственное, личное общение с Марксом и Энгельсом. В 1846 году Анненков уже лично знаком с ними. 15 марте этого года он по приглашению Маркса присутствовал при знаменательной, исторической беседе Маркса и Энгельса с Вейтлингом. Потом Анненков вступает в переписку с Марксом; в письмах к Марксу

он обсуждает «Философию нищеты» Прудона, и Маркс ему подробно отвечает[91]. Анненков следит за новинками социалистической литературы, за борьбой политических партий. Больше того, – он сближается с революционерами, как, напр., Гервег. Он, наконец, посещает в Париже собрание редакторов рабочей газеты. Обо всем этом он пишет Марксу как близкому человеку. Никто из русских писателей в 40-х годах не был так близко введен в круговорот социалистических идей Запада, как Анненков [АННЕНКОВ (IV). С. 8–9].

В этой связи представляется маловероятным, чтобы Анненков, со своей стороны, не поделился когда-либо этими сведениями со своим ближайшим кругом друзей и единомышленников, особо отличавшимся

непрерывным исканием и обсуждением бытовых, исторических, философских и всяких вопросов, какие постоянно возбуждала общественная жизнь [АННЕНКОВ (IV). С. 8–9],

– в том числе и с Иваном Тургеневым.

Известно, что Тургенев, штудируя немецкую классическую философию, обращал особое внимание на религиозную тематику. Философские занятия Тургенева неизбежно соприкасались с вопросами религии.

Это определялось не только обозначенным кругом его чтения (гегелевские лекции о философии религии, «Философия и религия» Шеллинга, «Философия и христианство» Фейербаха и др.), но и реальными тенденциями в развитии философских идей конца 1830 – начала 1840-х годов. Едва ли не главным вопросом для мыслителей этого времени стал вопрос об отношении науки и религии, знания и веры. Если для Гегеля он не заключал в себе непримиримого противоречия, то для «левых» толкователей его учения стал пафосом нового мировоззрения, утверждавшего взаимоисключаемость этих двух проявлений духовной жизни человека [ТИМЕ (I). С. 65–66].

Нам неизвестно, читал ли Тургенев работы немецких мыслителей, относящиеся к «еврейскому вопросу». Скорее всего, они не привлекали к себе его внимания. Отношение же к знакомым евреям у Тургенева – также как и у его кумира Гёте – было вполне толерантным и нередко дружественным (об этом речь подробно пойдет ниже). Не являясь религиозным человеком, он, однако же, чтил евангельскую заповедь: «Несть ни эллина, ни иудея» (Кол. 3:11). Можно также предположить, что, симпатизируя младогегельянцам, он в «еврейском вопросе» разделял позицию Бруно Бауэра:

Мы должны эмансипировать самих себя, прежде чем сможем эмансипировать других [BAUER В.],

По крайней мере, в течение всей своей жизни Тургенев как мог, и словом, и делом, способствовал процессу либерализации российского общественно-государственного устройства, а значит и смягчению государственных уложений в отношении еврейского населения Российской империи.

Глава II. Иван Тургенев – «русский европеец» и либерал

Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно и для русских, и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!

Николай Карамзин[92]

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды лик увидел,

нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел.

Александр Пушкин

[Россия] представляет собою ужасное зрелище страны, где <…> нет, не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей».

Виссарион Белинский

Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить.

Федор Достоевский «Бесы»

Начиная с середины 1930-х годов, в истории литературы и культурологии за Тургеневым – единственным из всех отечественных писателей второй половины ХIХ в. – закрепилась характеристика «русский европеец», определяющая его как человека, который органически соединяет в своей деятельности и творчестве отечественную и западную культуры, стремится к включению России в общеевропейскую семью, а с другой стороны, способствует знакомству Европы с достижениями русской культуры, выступая как «культурный посредник». Французский славист историк Шарль Корбе писал, что

нации судят друг друга согласно тем же модальностям, что и индивиды: сначала формируется идея того, как они представляют сами себя, потом идея того, как им выгодно позиционировать себя в глазах других. <…> французы, распираемые от чувства гордости за свою цивилизацию и раннюю политическую организацию, воспринимали Россию высокомерно и поначалу имели весьма смутные представления о ней, рассматривая «страну царей» как варварскую землю [CORBE], [ТАНЬШИНА. С. 99].

Несмотря на книги таких французских литературных знаменитостей, как Бальзак, Теофиль Готье, Александр Дюма-старший и др., в которых с критических позиций, но в целом весьма положительно, а некоторых случаях даже с восторгом, описывались подробности их путешествия по России и достопримечательности далекой экзотической страны, пробить растопить лед предубеждения французской публики по отношению к русским было очень трудно[93]. Но Ивану Тургеневу это удалось сделать как нельзя лучше.

Тургенев <…> сыграл колоссальную роль в обращении большой части французов к России и тем самым внес свой вклад в будущее сближение России и Франции» [УДДЕР].

Главными идейными движениями 30-х – 40-х годов ХIХ в., в которые происходило становление Тургенева как мыслителя и литератора, являлись «западничество» и «славянофильство». Последнее, будучи в своей основе русской рецепцией идей германского романтизма, винило Петра Великого в том, что «прорубив окно в Европу», он по сути своей предал Святую Русь. В этом по умолчанию они сходились во мнениях с Жан-Жаком русо, утверждавшим, что:

Русские никогда не станут истинно цивилизованными, так как они подверглись цивилизации чересчур рано. <…> Петр <…> понимал, что его народ был диким, но совершенно не понял, что он еще не созрел для уставов гражданского общества. <…> Он хотел сначала создать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы создавать русских. Он помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем они не являются [РУССО. С. 90–91].

«Западники» видели в реформах Петра лишь благо, полагая, что просвещение, нисколько не влияя на этническую самобытность русского народа, сделает его полноправным представителем многоликой европейской семьи.

Западничество и славянофильство составляют главный «аксиологический фокус», вокруг которого и по отношению к которому оформился идеологический горизонт 1840-х годов, сыгравший решающую роль в формировании русского национального самосознания и определивший дальнейшей судьбы русской интеллигенции. Этот горизонт сделался главной темой русской литературы того времени. Проблемы, возбужденные в дискуссии западников и славянофилов, ещё долго переживались и переосмыслялись в литературном сознании последующих эпох, – см., например, [DUNLOP].

В жаркой полемике между этими направлениями русской мысли и формировалось социальное мировоззрение молодого Тургенева. Свое окончательное лицо либерала-постепеновца, а к концу правления Александра II еще и «прогрессивиста»[94], оно обрело к середине 50-х годов и в этом качестве оставалось практически неизменным вплоть до кончины писателя.

Поскольку понятия «западники» и «славянофилы», прочно утвердившиеся в русском культурно-историческом контексте, имели в каждый исторический период разную смысловую окраску, представляется необходимым кратко напомнить читателю, что под ними понимали, и кого, собственно, причисляли к означаемым ими идейным движениям в николаевскую эпоху.

Западники, либеральное идейное течение 1840-х – нач. 1860-х гг. в России. Начало формироваться в 1839, когда сложился моск. кружок Т.Н. Грановского[95]. В него входили П.В. Анненков, В.П. Боткин, К.Д. Кавелин, М.Н. Катков, <…> Б.Н. Чичерин. В это время взгляды западников разделяли В.Г. Белинский, А.И. Герцен, Н.П. Огарёв, П.Я. Чаадаев, <…> И.С. Тургенев, М.Е. Салтыков-Щедрин. После смерти Грановского (1855) моск<овские> западники <…> объединились вокруг писателя А.В. Станкевича[96]. В Ст. – Петербурге в кон. 1840-х гг. образовалась вторая группа западников, состоявшая из молодых чиновников во главе с Н.А. Милютиным и Д.А. Милютиным. Позже они получили известность как «партия прогресса», или «либеральные бюрократы». Ещё один кружок западников сложился в нач. 1850-х гг. вокруг переехавшего в Ст. – Петербург К.Д. Кавелина. Многие западники были видными профессорами и публицистами, часто выступали с лекциями и в печати, что способствовало распространению их идей. Выразителями мнений западников были журналы «Московский наблюдатель» (1835–39), «Отечественные записки» (с 1839), «Русский вестник» (с 1856) и «Атеней» (1858–59), а также газ. «Московские ведомости» (1851–56).

Термины «западники» и «западничество» возникли в ходе полемики их со славянофилами и первоначально ими самими воспринимались как обидные политич<еские> клички (в спорах 1840-х гг. использовались также прозвища «западные», «европеисты» и «нововеры»). В политич<еской> сфере западники были сторонниками свободы совести, обществ. мнения и печати, а также публичности правительств. действий и гласности судопроизводства. По отношению к применению революц<ионного> насилия для изменения существовавшего строя первоначально среди западников наметилось два направления – радикальное (в историографии иногда именуется революционно-демократическим), допускавшее использование насилия, и умеренное, для которого было характерно отрицание насильств<енных> способов борьбы с властью и стремление к постепенному преобразованию общества. К первому направлению традиционно относят В.Г. Белинского, А.И. Герцена и Н.П. Огарёва, однако их позиция не всегда была последовательно радикальной. Ко второму направлению принадлежало большинство западников. Разрыв Герцена с западниками (1845) и смерть Белинского (1848) окончательно определили суть идейной позиции западничества как умеренно либерального течения. Большинство <западни ков>. были монархистами, считали возможным назревших реформ самим государством.

До 1845, когда между двумя течениями произошёл конфликт, приведший к разрыву отношений между ними, западники и славянофилы воспринимали себя как единое «образованное меньшинство», стремившееся пробудить общество от «умственной апатии». Однако мировоззрение западников резко отличалось от «самобытничества» славянофилов, а также от господствовавшей «официальной народности» теории. Основой мировоззрения западники были идеи европ<ейского> Просвещения и немецкой классической философии, признание ведущей роли разума в познании, необходимости филос. осмысления при практич. освоении окружающей действительности. Западники считали, что разум позволял познать мир (в т. ч. и общественные отношения) как систему причинно-следственных связей, в которой действуют познаваемые (хотя порой ещё не познанные) законы, единые для всей живой и неживой природы. Большинство западников придерживались атеистич<еских> убеждений.

Западники были противниками крепостного права. Они доказывали преимущества зап<адно>-европ<ейской> модели обществ. устройства, однако она воспринимались ими лишь как ориентир развития, а не предмет слепого подражания. Отстаивали либеральные ценности, прежде всего независимость личности. С точки зрения западников, справедливым могло быть такое общество, в котором созданы все условия для существования и самореализации личности. Поэтому они отвергали характерные для традиц<ионного> общества идеи патриархального единства помещиков и крестьян, а также патернализма власти по отношению к подданным.

В сфере экономики западники считали, что государство при миним<альном> вмешательстве в развитие промышленности, торговли и транспорта должно обеспечивать неприкосновенность собственности.

В центре историософских представлений западников находилось понятие исторического прогресса, который они представляли как цепочку необратимых, качественных изменений отд. людей и общества в целом от худшего к лучшему. Поэтому западники считали Петра I одним из главных деятелей российской истории, который превратил движение страны по пути прогресса в «правительственную систему». Идеи западничества нашли выражение в созданном К.Д. Кавелиным, С.М. Соловьёвым и Б.Н. Чичериным в 1840–50-х гг. направлении историч<еской> науки, позднее получившем назв. «государственной школы». Его суть заключалась в утверждении органичности и закономерности рос<сийской> истории, единства историч<еского> развития Рос<сийских> нац<иональных> особенностей (большая, чем на Западе, роль государства, которая вела к засилью бюрократии и слабому развитию обществ<енной> инициативы), в констатации того, что основой отношения государства к обществу был патернализм. По мнению западников, рос<сийское> государство в форме самодержавия выражало всеобщие интересы, и поэтому именно оно под воздействием обществ<енного> мнения, развития просвещения и науки должно было стать инициатором и гарантом ликвидации сословного антагонизма в России и подготовки народа («неразвившейся части человечества») к политич<еским> свободам. Это позволяет мн<огим> совр<еменным> исследователям определять западничество как либерально- консервативное идейное течение. В 1840-х гг. пафос выступлений западников был направлен на утверждение превосходства Запада, в 1850-х гг. они, как и славянофилы, сосредоточились на размышлениях о путях и способах разрешения проблем, стоявших перед Россией. В конце неудачной для России Крымской войны 1853–56 некоторые западники написали получившие широкую известность записки, в которых констатировали назревший в России кризис, охвативший все стороны жизни общества, и предлагали план необходимых преобразований для выхода из него. В первой из таких записок (1855) Б.Н. Чичерин подверг критике внешнюю политику скончавшегося имп<ератора> Николая I (которая, по мнению Чичерина, носила экспансионистский характер и привела к войне), показал тесную взаимосвязь воен. неудач с «внутренним неустройством государства». К.Д. Кавелин в своей записке, также написанной в 1855, видел гл. причину отсталости страны в крепостном праве, отмечал его пагубное воздействие на нравственное состояние общества и социальную стабильность, настаивал на необходимости освобождения крестьян с землёй и за «вознаграждение владельцам» (этот принцип лёг в основу крестьянской реформы 1861).

В связи с тем, что глав<ная> цель западников – отмена крепостного права – была реализована правительством, кружки западников распались в нач<але>1860-х гг., однако некоторые <западники>. (К.Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин) продолжали играть видную роль в обществ<енной> жизни. Термин «западники» постепенно утратил конкретность, его стали употреблять применительно к либерально настроенной части интеллигенции [БРЭ].

И.С. Тургенев был хорошо знаком или состоял в дружеских отношениях со всеми вышеназванными представителями русской мысли, за исключением Петра Чаадаева. Одновременно он вплоть до конца 1850-х годов поддерживал личные дружеские отношения с представителями славянофильского движения – семейством литераторов Аксаковых. Переписка Тургенева с Аксаковыми 1850-х гг. являет собою пример глубокого взаимного уважения. Однако мировоззренческие различия постоянно давали о себе знать. Так, на вопрос И.С. Аксакова в письме от 7 июня 1854 г. отцу:

Вы пишете, милый отесенька, что Вас на пять дней захватил Тургенев. Так он был у Вас? Что же, как его нашли у нас? <…>. Вы так мало о нем говорите, что как будто им не совсем довольны,

– Сергей Тимофеевич отвечал в письме от 14 июня:

О Тургеневе писать не уместно. Как добрый человек, он понравился нам, то есть некоторым. Но как его убеждения совершенно противоположны и как он совершенно равнодушен к тому, что всего дороже для нас, то ты сам можешь судить, какое он оставил впечатление. Впрочем, по моей веротерпимости, это не мешает мне любить его по-прежнему [АКСАКОВ И. (III)] [97].

Сестра Константина и Ивана Тимофеевича Аксаковых – Вера Сергеевна, и вовсе выказывала по отношению к Тургеневу острую неприязнь на почве глубоких идейных разногласий. После кончины С.Т. Аксакова (1859) и К.С. Аксакова (1860) Тургенев демонстративно избегал каких-либо форм общения с Иваном Аксаковым, постоянно выступавшим в печати с декларациями тезисов охранительного национализма и христианского антисемитизма.

Аналогично «западничеству

славянофильство достаточно сложно анализировать как целостную доктрину: в нем не было жесткого «идеологического» диктата, взгляды участников данного направления зачастую расходились, наблюдаются, разумеется, также существенные изменения не только акцентов концепции, но ключевых положений во времени, ведь история славянофильского движения насчитывает около пятидесяти лет – с конца 1830-х до середины 1880-х гг., когда последние представители «классического» славянофильства сходят в могилу. <…> Русское славянофильство выступает локальным вариантом общеевропейского романтизма, пустившегося в отыскание наций, в реконструкцию их прошлого в свете своего понимания настоящего и чаемого будущего. Необходимо отметить, что мысль романтиков далека от той формы национализма, оформившегося существенно позже, во 2-й пол. XIX в., для которого данная нация замыкает горизонт мышления и снимает проблему универсального – ведь национализм, видящий в уникальности своей нации нечто конечное, фактически отождествляет нацию с идеальной империей – стоическим космополисом, не имеющим ничего за пределами себя, либо к скептицизму, вызванному реалиями множества наций, каждая из которых оказывается atom’ом, фиксирующим наличие других через «упор», опыт границы. <…> ключевое содержание славянофильства в его собственных глазах – отыскать смысл национального (народного), дабы через это раскрылось универсальное, равно как и наоборот, поскольку национальное приобретает смысл только через универсальное.

<…> «Смирение» понимается как сначала инстинктивное (применительно к поведению народа в древней русской истории), а затем и сознательное ограничение своей воли: образами подобного смирения в отношении власти станут персонажи одного из наиболее славянофильских произведений гр. А.К. Толстого «Князь Серебряный» <…>. «Смирение» предстает как отречение от самовластия, согласно знаменитой формуле К.С. Аксакова: «сила власти – царю, сила мнения – народу». «Народ» (и «общество» <…>) добровольно отказывается от власти (что, собственно, и делает этот отказ моральным подвигом, в противном случае это было бы простой фиксацией бессилия), но при этом сохраняет за собой свободу мнения и последнее становится силой, с которой власть обязана считаться, если желает оставаться властью «народной». Смирение в результате оказывается высшим напряжением воли, подвигом, т. е. прямой противоположностью «покорности», поскольку это смирение не перед властью, а перед тем, ради чего существует и эта власть – смирение, дающее силы быть свободным, «ибо страх божий избавляет от всякого страха», как говорил К.С. Аксаков. <…> слабость схемы, предложенной К.С. Аксаковым, была очевидна – народ в ней оказывался безмолвствующим, «великим немым», который непонятен и, что куда болезненнее, и не может быть понят, поскольку голос принадлежит «публике»: остается только разгадывать, что же скрывается за молчанием народа – и это порождает восприятие всего, исходящего равно от государства и от «публики», как «ложного», ненародного – и, следовательно, в сущности пустого.

<…> <Ф.М. Достоевский, критиковавший эту концепцию>, писа<л> в V-й из «Ряда статей о русской литературе», что тем самым взгляд славянофилов становится неотличимо похож на созданный ими шаржированный образ «западника», ведь фактически отрицаемой, объявляемой пустой и ненужной, оказывается вся русская культура последних полутора столетий, вся история со времен Петра оказывалась ошибкой – или, если и неизбежным историческим этапом, то неспособным породить нечто действительно народное. Ф.М. Достоевский полемически остро называл эту позицию другой формой нигилизма – где во имя необнаруживаемого, едва ли не принципиально нефиксируемого объекта отвергается все наличное: и в такой перспективе уже не особенно важно, отвергается ли существующее ради прошлого или будущего – куда более существенным выступает всеобщий характер отрицания, оставляющий в настоящем, наличном лишь пустоту, nihil. Эта полемика имела содержание, существенно выходящее за пределы спора о литературе, поскольку Достоевский точно и болезненно для славянофилов фиксировал коренное затруднение их позиции – отсутствие субъекта, который мог бы быть активным носителем и выразителем того, что для славянофилов выступало под именем «народности».

Отмеченное концептуальное затруднение фиксировалось и самим славянофилами – и в начале 60-х годов И.С. Аксаков формулирует концепцию, призванную данное затруднение снять. <…> Он предлагает трехчленную формулу: «государство – общество – народ», в котором «общество» понимается как «орган осмысления народного бытия», тот субъект, который обладает самосознанием и способен перевести «народность», органически данную в «народе», на язык сознания – в обществе народ осознает самого себя, обретает сознание и сознательность. Продуктивность этой концепции, помимо прочего, и в том, что она позволяет ответить на существенный упрек «почвенников», не говоря уже о представителях «западнической» ориентации: реформы Петра и последующая эпоха также получают свой положительный смысл – они теперь осмысляются как время формирования «общества», время подготовки общественного самосознания <…>.

<…> Политическое и правовое у славянофилов оказываются нетождественными государству – они первичны по отношению к нему, и именно в этой перспективе становится понятным странное безразличие славянофилов к вопросам государственного устройства, государственного управления – с их точки зрения это вопросы технические, вторичные по отношению к фундаментальным политическим решениям, следующие за ними и потому решение первых естественным образом переопределит государственные реалии.

<…> Ю.Ф. Самарин в открытом письме к Александру II заявлял: «Если бы, в сознании всех подданных Империи, просвещенных и темных, образ Верховной Власти не отличался более или менее отчетливо от представления их о правительстве, самодержавная форма правления была бы немыслима; ибо никогда никакое правительство не вознеслось бы на ту высоту, на которой стоит в наших понятиях Верховная Власть, и напротив, эта власть, ниспав на степень правительства, утратила бы немедленно благотворное обаяние своей нравственной силы».

В этом понимании самодержавия явственно проявляется дворянский характер славянофильства – типичная враждебность к бюрократии, к выстраиваемому Николаем I «полицейскому (регулярному) государству», где бюрократия заменяет дворянство в его роли исполнителя государственной воли, но реакция эта, фиксируя возникающее и быстро набирающее силу «бюрократическое государство», одновременно ищет ему альтернативу на пути «прямого правления»: что проявится в странном и любопытном в концептуальном плане правлении Александра III, когда «реакция» использует формы, предвосхищающие будущие вождистские государства <…>. Если первоначально славянофилы (1840-х – 50-х гг.) могут быть однозначно отнесены к либеральным направлениям мысли <…>, то позднейшее развитие славянофильства демонстрирует нарастающее напряжение между либеральными основаниями и возрастающим консервативным тяготением. <…> Суть «консервативного» сдвига позднего славянофильства (в связи с чем в ретроспективе само славянофильство зачастую начинает оцениваться целиком как направление консервативного плана) связано с трансформацией самого (европейского) консерватизма, претерпевающего в 1860-е годы радикальные изменения. До этого момента решающим противником консерватизма было национальное движение – национализм, опирающийся на демократическую в своей основе идеологию национального тела и обретения им политической субъектности, противостоял сложившимся политическим образованиям и властям (и в этом смысле консервативный лагерь в Российской империи, напр., однозначно воспринимал славянофильство как противника, причем жесткость репрессий в отношении славянофилов была куда более однозначной и быстрой, чем аналогичные действия в отношении западников, в особенности если учесть малочисленность тогдашнего славянофильства). Позднее же славянофильство действует в ситуации, когда консервативная мысль и национализм все больше тяготеют к образованию идейных комплексов – и поскольку национализм выступает смысловым концептом, определяющим славянофильскую концепцию, то это вызывает смысловые подвижки славянофильства, попытки соединения названных идейных комплексов в новое целое [ТЕСЛЯ], – см. также [ЩУКИН (III)], [ЗЕНЬКОВСКИЙ].

Яркую, сочувственную, но в целом резко критическую характеристику славянофильству дал Николай Бердяев:

Русское национальное самосознание и самосознание всеславянское рождалось у нас в распрях славянофильства и западничества. Славянскую идею можно искать только в славянофильстве, в западничестве нет и следов этой идеи. Но в нашем классическом славянофильстве, у Киреевского, Хомякова, Аксаковых, Самарина, трудно найти чистое выражение славянской идеи. Славянофильство точнее было бы назвать русофильством. Славянофильство прежде всего утверждало своеобразный тип русской культуры на почве восточного православия и противопоставляло его западному типу культуры и католичеству. В славянофильстве было еще много провинциальной замкнутости. Славянофилы все еще были добрыми русскими помещиками, очень умными, талантливыми, образованными, любившими свою родину и плененными ее своеобразной душой. Но сознание их еще не вмещало мировых перспектив. Славянофильская идеология была скорее отъединяющей, чем соединяющей. Это было еще детское сознание русского народа, первое национальное пробуждение от сна, первый опыт самоопределения. Но славянофильская идеология не может уже соответствовать зрелому историческому существованию русского народа. Славянофильские настроения созревали в неволе, в них чувствуется сдавленность, они мало пригодны для вольной, широкой исторической жизни. Старые славянофильские идеалы были прежде всего идеалами частной, семейной, бытовой жизни русского человека, которому не давали выйти в ширь исторического существования, который не созрел еще для такого существования. Неволя делала славянофилов безответственными. Их не призывали к осуществлению своих идей и их идеи часто бывали лишь прекраснодушием русского человека. Слабые стороны славянофильской идеологии, ее не жизнепригодность, ее старопомещичья тепличность, недостаточно были видны именно потому, что славянофильство не имело власти в жизни, было поставлено в оппозиционное положение. Силу имел лишь казенный, официальный национализм, и он не нуждался в подозрительных услугах славянофилов, не нуждался ни в каких идеологиях. Славянофилы что-то почуяли в русской национальной душе, по-своему выразили впервые это русское самочувствие, и в этом их огромная заслуга. Но всякая попытка осуществления славянофильской идейной программы обнаруживала или ее утопичность и нежизненность или ее совпадение с официальной политикой власти. И славянофильство у эпигонов своих роковым образом выродилось до отождествления с казенным национализмом. Образовалось казенно-официальное славянофильство, для которого славянская идея и славянская политика превратилась в риторическую терминологию и которому никто уже не верит ни в России, ни за границей. Славянофильство оказалось бессильным повлиять на власть в направлении творческой славянской политики. Преобладающей осталась не славянская, а германская инспирированность, и ею заразились сами потомки славянофилов [БЕРДЯЕВ (V). С. 140].

Другой русский философ-персоналист Семен Франк, ставя совсем неутешительный диагноз этому мировоззренческому движению, писал:

«Славянофильство» есть <…> органическое и, по-видимому, неизлечимое нравственное заболевание русского духа[98].

Со своей стороны:

Западничество совсем не признавало ценности национальности, и славянская идея была окончательно чужда и русским либералам и русским революционерам. В левом западническом лагере национальность признавалась лишь отрицательно, лишь поскольку она преследуется и должна быть освобождена. Угнетенные национальности считали нужным брать под свою защиту, но вдохновляла всегда космополитическая идея, творческих национальных задач не признавали [БЕРДЯЕВ (V). С. 135–136].

Последнее соображение Бердяева является весьма спорным. Как можно судить из приводимых ниже высказываний Ивана Тургенева, мыслители западнической ориентации отнюдь не игнорировали культурно-национальные особенности русского народа, а лишь отказывались принимать за достоинства его вековую культурную отсталость от западноевропейской цивилизации вкупе с претензиями православия на возглашение истины в последней инстанции во всем христианском мире. Вот что писал о славянофилах Александр Герцен – до конца 50-х гг. один из крупнейших представителей «западнической» мысли, впоследствии, однако, по выражению Ивана Тургенева, «ославянофилившийся»:

Православие славянофилов, их исторический патриотизм и преувеличенное, раздражительное чувство народности были вызваны крайностями в другую сторону. Важность их воззрения, его истина и существенная часть вовсе не в православии и не в исключительной народности, а в тех стихиях русской жизни, которые они открыли под удобрением искусственной цивилизации. <…> Возвращение к народу, – писал он, – они тоже поняли грубо, в том роде, как большая часть западных демократов – принимая его совсем готовым. Они полагали, что делить предрассудки народа – значит быть с ним в единстве, что жертвовать своим разумом, вместо того, чтоб развивать разум в народе, – великий акт смирения. Отсюда натянутая набожность, исполнение обрядов, которые при наивной вере трогательны и оскорбительны, когда в них видна преднамеренность. Лучшее доказательство того, что возвращение славян к народу не было действительным, состоит в том, что они не возбудили в нем никакого сочувствия [ГЕРЦЕН (II). С. 445, 457].

Примечательно, что Петр Яковлевич Чаадаев, предстающий в ретроспективной картине мировоззренческой полемики первой половины ХIХ в. как первый «западник»[99], —см. о нем [PETERSON D.], но сам себя аттестовавший: «христианский философ», может рассматриваться и как первый русский мыслитель, бросивший камень в город традиционного христианского антисемитизма, произнеся в своих «Философических письмах» буквально панегирик подвигу Моисея, с которого предложил отсчитывать начало исторического процесса человечества:

Начнем с Моисея, этой самой гигантской и внушительной из всех исторических фигур. <…> Влияние этого великого человека на род человеческий далеко не понято и не оценено, как бы следовало. <…> Это величавая концепция об избранном народе, т. е. о народе, облеченном высшей миссией – сохранить на земле идею единого Бога. <…> Сверх того говорили еще, что Бог его только Бог национальный. <…> Но из этого не следует, что Иегова не был для него тем же, что и для христиан, Богом всемирным. Чем более он стремился выделить и замкнуть этот великий догмат в своем народе, чем больше он употребил чрезвычайных усилий для достижения этой цели, тем более обнаруживаешь, сквозь всю эту работу Высшего Разума, вполне мировую мысль – сохранить для всего мира, для всех следующих поколений понятие единого Бога [ЧААДАЕВ (II). С. 119–122].

Подтверждение статуса евреев как «избранного народа» Чаадаевым в целом воспринималось православными экзегетами как один из артефактов его парадоксального, а то и еретического мировоззрения. Славянофилы, стоявшие на платформе христианского антииудаизма, вопреки апостольским догматам Евангелия считали, что, не признав Христа, евреи этот статус потеряли, и он теперь принадлежит русскому православному народу-богоносцу.

<…> после дезинтеграции западничества и славянофильства, просуществовавших сравнительно недолго, оба вышеупомянутых умонастроения – упование на самобытность России или же ориентация на динамически развивающийся Запад, – неоднократно меняя своё историческое обличье, прожили долгую жизнь. Далекие отголоски дискуссий 1840-х годов слышатся в полемики деятелей русской духовной культуры и в наши дни [ЩУКИН (III). С. 13, 16].

«Славянофильство» стало расхожим определением русского консервативно-охранительного мировоззрения, сложившегося во второй половине ХIХ столетия[100]. Носителями его являлись представители дворянства, особенно из числа крупных землевладельцев, духовенства, небогатого купечества, напуганные капиталистической конкуренцией, в том числе и со стороны энергичных и предприимчивых жидов, которые, как предупреждал Достоевский: «теперь только что воскресли и только что начинают жить чрезвычайной равноправностью». Страшилась перемен, конечно же, и большая часть патриархального крестьянства.

Во внутриполитической области консерваторы-охранители отстаивали принцип незыблемости самодержавия, ратовали за укрепление позиций дворянства, как основы русской государственности, и сохранение сословного деления общества. Они резко критически воспринимали развитие капиталистических отношений в России, жестко критиковали все либеральные реформы, страшились европеизации, парламентаризма, отстаивали незыблемость помещичьего землевладения и крестьянской общины. В адрес евреев ими постоянно выдвигались обвинения в чрезмерной эксплуатации крестьянского населения Западных губерний, стяжательстве безудержном стяжательстве и паразитировании на народном теле, а также в хищническом земледелии, истощении земель и, как следствие, всеобщем упадке хозяйственной деятельности, – см. об этом [ГРИНЕВИЧ].

Например, профессор права Константин Победоносцев[101], занявший в 1880 г. пост обер-прокурора Святейшего Синода, а в следующем царствовании ставший «серым кардиналом» при Александре III и главным разработчиком контрреформ в его эпоху:

Краеугольным камнем своей программы <…> считал вопрос о церкви и государстве. Борьбу этих начал он признавал знаменательнейшим явлением своего времени, утверждая, что «Церковь, как общество верующих, не отделяет и не может отделять себя от государства как общества, соединенного в гражданский союз» [ГРОССМАН-ЛП (IV). С. 61]

Прозападнически настроенные прогрессисты-«шестидесятники» к религиозной проблематике относились с подчеркнутым безразличием, а то и вовсе декларировали атеистические взгляды, и уже только по этой причине не видели в евреях заклятых идейных врагов. В их среде сложились особого рода мировоззренческие установки, получившие название «нигилизм»[102], хотя сами себя они предпочитали называть, беря за прообраз первохристиан, «новыми людьми».

В России термин «нигилизм» впервые употреблен Н.И. Надеждиным в опубликованной в 1829 в «Вестнике Европы» статье «Сонмище нигилистов». Несколько позже, в 30–40-х гг. 19 в., его использовали Н.А. Полевой, С.П. Шевырев, В.Г. Белинский, М.Н. Катков и ряд других русских писателей и публицистов, при этом употребляя термин в различных контекстах. С ним были связаны как положительные, так и отрицательные моральные коннотации. М.А. Бакунин, С.М. Степняк-Кравчинский, П.А. Кропоткин, напр., вкладывали в термин «нигилизм» положительный смысл, не видя в нем ничего дурного. Ситуация изменилась во 2-й пол. 19 в., когда термин «нигилизм» приобрел качественно новый и вполне определенный смысл. Нигилистами стали именовать представителей радикального направления разночинцев-шестидесятников, выступавших с проповедью революционного мировоззрения, отрицавших социальные (неравенство сословий и крепостничество), религиозные (православно-христианская традиция), культурные («официальное мещанство») и иные официальные устои общества до- и пореформенной России, общепринятые каноны эстетики и проповедовавших вульгарный материализм и атеизм. Отличительной особенностью российского нигилизма становится попытка в области осмысления социальных феноменов опереться на естественнонаучную теорию дарвинизма и экстраполировать ее методологию на процессы эволюции социума (человек есть животное; борьба за существование – основной закон органического мира; ценно и важно торжество вида, индивид же есть величина, не заслуживающая внимания). Рупором подобным образом понимаемого нигилизма в России нач. 60-х гг. 19 в. становится журнал «Русское слово», ведущую роль в котором играл Д.И. Писарев. При этом, правда, сам Писарев игнорировал термин «нигилизм» и предпочитал именовать себя и своих единомышленников «реалистами». Повсеместное распространение подобное толкование термина «нигилизм» получило с выходом в свет в 1862 романа И.С. Тургенева «Отцы и дети», главный герой которого «нигилист» студент Базаров отстаивал мысль о том, что «в теперешнее время полезнее всего отрицание», и выступал с разрушительной критикой социального устройства, общественной морали, образа жизни господствующих слоев российского общества [ «Нигилизм» НФЭ].

В знаменитом романе Тургенева «Отцы и дети» предлагается четкое определение данного типа личности:

Нигилист – это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип[103].

Отличительными чертами русского нигилизма, представителями которого в большинстве своем были разночинцы, являлись вера в будущее народа и одновременно критика его темноты и невежества, стремление к общественной активности с целью переделать жизнь.

Впоследствии русская литература дала целую галерею образов «новых людей» от Рахметова и Лопухова в произведениях Чернышевского (где образы нигилистов-революционеров были выписаны с большой симпатией) до явных антигероев в романах Достоевского, Писемского, Лескова и др. Во 2-й пол. 19 в. термин «нигилизм» активно использовался правоконсервативной публицистикой для характеристики представителей революционного народничества 1860–70-х гг. и русского освободительного движения в целом [ «Нигилизм» НФЭ].

Раскрытию содержательного наполнения концепта «русский европеец» с историко-культурологических позиций посвящен целый ряд научных исследований. В первую очередь здесь следует отметить работы Анджея Валицкого, Владимира Кантора и Василия Щукина, на которые мы в основном и опираемся в представлении читателю данной темы, [ВАЛИЦКИЙ], [КАНТОР (I) и (II)], [ЩУКИН (I) – (III)], [WALICKI (I) и (II)][104].

В России начало процесса вестернизации приходится на XVII–XVIII столетия и связано, главным образом, с реформами Петра Великого. Следствием этого процесса стала

достаточно резкая смена цивилизационной и культурной ориентации: спустя два столетия после распада византийской ойкумены русская культура становится периферийной по отношению к Западной Европе – миру во многом неведомому, казавшемуся то экзотическим, то прямо враждебным. Вестернизация сразу же привела к разногласию в рядах интеллигенции, результатом чего стало разделение на новаторов – энтузиастов поренессансной Европы и традиционалистов – блюстителей родного благочестия. При определенных условиях такое психологическое размежевание могло перерасти в серьезное столкновение идеологических позиций33. <…> Пограничный характер русской культуры, ее промежуточное положение между Западом и Востоком[105] бросались в глаза как самим русским, так и иностранцам и являлись необходимым следствием из геополитической ситуации России. Поэтому в условиях кризиса традиционной (средневековой, патриархально-иерархической) культуры, который в России приходится на XVII век, в просвещенных кругах появляется группа людей, у которых любое столкновение с Западной Европой порождало горькое сознание собственной отсталости и желание решительным образом порвать с «отеческим законом» и преданиями старины, чтобы стать в один ряд с европейскими странами, чья цивилизация осмыслялась как общечеловеческая.

<В этой среде как особый исторический тип и возникает «русский европеец» – человек, который>, должен быть в самом деле сориентирован на культурные и нравственные ценности, выработанные Европой, и, в частности, Западной Европой, после XIII века – в период позднего средневековья, Возрождения, барокко, классицизма и, наконец, в эпоху Просвещения. <…> главные из них: личное достоинство индивида, цивилизованность, понимаемая как преодоление зависимости человека от природы, творческая активность, вера в прогресс, толерантность.

<…> быть таким европейцем значит не боготворить Европу, не стараться буквально пересаживать западноевропейские теории на русскую почву, а научиться по-европейски думать и чувствовать, по-европейски относиться к нравственности и науке, к вере и знанию, к добру, истине и красоте. Одним словом, русский европеец – это во всех отношениях был европейски образованный русский человек [ЩУКИН (II)].

Само понятие «русский европеец», стало появляться в русской культуре с середины XIX в. для обозначения исторических персонажей, участвующих в диалоге «Россия и Европа» с конца ХVIII в.: традиционалистов и консерваторов (кн. Щербатов, Карамзин)[106], с одной стороны, либеральных прогрессивистов (Н.И. Панин, Сперанский)[107], с другой. Разные стороны этого дискурса – славянофильство и западничество, индивидуализм и соборность, традиционализм и либерализм, изгнанничество и эмиграция – обсуждались такими мыслителями, как П.Я. Чаадаев, В.Г. Белинский, А.И. Герцен, А.А. Григорьев, Н.Я. Данилевский, К.Д. Кавелин, Н.М. Карамзин, М.Н. Катков, H.H. Страхов в их литературных, мемуарных и эпистолярных сочинениях, см. [КАНТОР (I) и (II)], [ЩУКИН (II)], [КАРАНТЕЕВА][108]. Принято считать, что:

Первым дискуссионную ситуацию в постановке исследуемой проблемы создал П.Я. Чаадаев, который обозначил причины отсталости России в ее историческом движении к прогрессу: он считал, что Россия не принадлежит «ни к Западу, ни к Востоку» и не имеет «традиций ни того, ни другого» [ЧААДАЕВ. Т. 1. С. 323]. К сожалению, первоначально мысли «Философических писем» Чаадаева (при его жизни было опубликовано только «Первое письмо» в 1831 г.) были восприняты русским образованным обществом слишком прямолинейно. В них видели отрицание самобытности и самоценности русской национальной идентичности, которую отстаивали славянофилы. Тем не менее у Чаадаева была своя правда: историю отдельного народа он впервые в русской мысли пытался рассматривать с позиций всемирно-исторического процесса.

<…> Идеи Чаадаева получили развитие в лекциях по истории западноевропейского Средневековья Т.Н. Грановского, которые он читал в Московском университете. Они, по существу, стали главным теоретическим обоснованием концепции западничества. Грановский приобщил русское общество к западноевропейской истории, пониманию единого эволюционного пути человечества, который должна пройти каждая страна, в том числе и Россия.

<…> Применительно к Тургеневу понятие «русский европеец» при жизни писателя не употреблялось. По всей вероятности, впервые оно было употреблено в эмигрантской печати в 1933 г. Под таким названием вышла статья П.Н. Милюкова, посвященная 50-летию со дня смерти писателя[109] <…>. Милюков, по сути, озвучил позицию Тургенева о его европеизме и русскости, высказанную писателем в полемических письмах к А.И. Герцену в 1862 г. и в «Литературных и житейских воспоминаниях» (1868 г.) [ДОМАНСКИЙ-КАФАНОВА. С. 7–9].

Нельзя особо не отметить, что

русский европеец, интеллектуально переживавший волновавшие европейцев проблемы, отличался от своего западного собрата-индивидуалиста тем, что его отчуждение от родной социальной среды усиливалась по причине отчуждения от среды национальной. Западноевропейская жизнь, в сущности, была чужда подавляющему большинству русских людей потому, что в России не существовало развитых форм частной собственности, с чем были связаны такие важные явления европейской жизни, как расцвет ренессансного гуманизма, движение Реформации, – всё то, чего в своё время не переживала Россия. Таким образом, русский европеец был, как правило, лишним человеком и на Западе, и у себя на родине [ЩУКИН (III). С. 18].

О «лишнем человеке» как социально-психологическом типе личности, главными чертами которой

являются отчуждение от своей страны, от родной среды (обычно дворянской), чувство интеллектуального и нравственного превосходства над ней и в то же время – душевная усталость, глубокий скептицизм, разлад слова и дела [НИКОЛЬСКИЙ Е. (I). С. 8–9],

– много писали советские литературоведы. Классическими примерами «лишнего человека» в отечественной литературе, по их мнению, являлись такие персонажи, как Чацкий (Грибоедов), Евгений Онегин (Пушкин), Печорин (Лермонтов), Бельтов (Герцен), Рудин, Лаврецкий, Чулкатурин (Тургенев), которые генетически восходят к байроническому и шатобриановскому («Рене») героям эпохи романтизма: «Адольфу» Бенжамена Констана, «Рене» Шатобриана «Чайльд-Гарольд» Байрона.

Среди людей, мне близких… и чужих,

Скитаюсь я без цели, без желанья.

Мне иногда смешны забавы их,

Мне самому смешней мои страданья.

Страданий тех толпа не признает…

Иван Тургенев. Толпа (1843)

Хотя западные романтики, несомненно, оказали огромное влияние на русских писателей первой трети ХХ в. (Пушкин, Лермонтов, Марлинский и др.) – см. об этом [МАНН Ю.В. Т. 4. С. 485]; [ЛЭТиП. Стб. 485], [НИКОЛЬСКИЙ (I) и (II)], отождествление советскими литературоведами термина «лишний человек» с этими персонажами представляется идеологически мотивированным. Нельзя игнорировать то обстоятельство, что ни Онегин, ни Печорин не мыслились самими писателями как «лишние люди». Такого рода представлений тогда попросту не существовало[110].

Само

понятие «лишний человек», получившее широкое распространение в критической литературе в связи с творчеством И.С. Тургенева и, в частности, с его повестью «Дневник лишнего человека» <(1850)>, выходит за рамки русской национальной специфики и применимо не только для эпохи романтизма. Тип «лишнего человека» присутствует в жизни и в литературе, начиная с позднего Возрождение, со времен Гамлета и Дон Кихота, когда сознание самоценности человеческого «я» столкнулось с трагическим ощущением одиночества в обществе, основанном на игре эгоистических интересов [ЩУКИН (III). С. 19].

Примечательно, однако, что хотя сам образ «лишнего человека» западного происхождения, именно благодаря Ивану Тургеневу[111] это понятие стало топосом и архетипом в мировой литературе, – см. The superfluous man (англ.); Der überflüssige Mensch (нем.), L’homme superflu (фр.)[112]. Более того, оно

вышло за рамки художественных произведений, <дав имя> самостоятельн<ому> культурн<ому> явлени<ю> [НИКОЛЬСКИЙ (II). С. 2–3].

В России, по мнению Герцена, сторонники европеизации не обязательно были «лишними людьми»[113], но все «лишние люди» в той или иной мере симпатизировали Западу, не находя в себе силы и желание быть «своими» в русском обществе, которое никогда не отличалась терпимостью по отношению к резко выраженной индивидуальности в силу глубоко укоренившихся традиций патриархального коллективизма. Поэтому русские «лишние люди»

в широком историческом смысле этого слова – не только социально-психологическая, но и национально-психологическая категория. Именно их среда произвела на свет западников [ЩУКИН (III). С. 19][114].

В русской литературной критике существует мнение, что в личном плане Тургенев во многом соответствует как образу русского европейца, так и «лишнего человека», которого он описал в одноименной повести:

… Тургенев, исходя из личного опыта и из размышлений о самом себе, пришел, путем субъективно-заинтересованного Наблюдения, к тому сложному обобщению, результатом которого явился тип «лишнего человека». В позднейших повестях Тургенева, где этот тип уже объектирован и живет своей самобытной жизнью, нелегко подметить те личные элементы, из которых он образовался [ГЕРШ. С. 571][115].

А вот строки из стихотворения Полонского, многолетнего друга Тургенева[116], которые вполне можно отнести к такого рода «объектированному» типажу:

И ничего не сделает природа

С таким отшельником, которому нужна

Для счастия законная свобода,

А для свободы – вольная страна.

Яков Полонский. Одному из усталых (1862)

Свободомыслящий вольнолюбец, энциклопедически образованный интеллектуал и полиглот он был всюду почитаем и привечаем, но нигде не чувствовал себя по настоящему «своим». На Западе он, будучи признан как выдающийся литератор, интеллектуал и в высшей степени достойный человек, в быту являл собой для европеикус экзотическую фигуру «русского барина». В России очень многих раздражал и отталкивал его просвещенческий европеизм. Отечественные критики, например, считали, что во многом в образе «лишнего человека» Чулкатурина – главного героя «Дневника», отразились биографические черты характера самого автора. Так, постоянный корреспондент И.С. Тургенева Евгений Михайлович Феоктистов (влиятельный цензор и редактор журнала «Русская речь») писал ему 21 февраля (5 марта) 1851 г.:

Повесть очень понравилась, но, разумеется, тотчас же подверглась критике со всевозможных сторон. – Без сомнения, при этом благоприятном случае, упрекали ее в недостатке художественности, – именно говорили, что за остротами г. Чулкатурина беспрестанно видны Вы сами, – что вообще господин, вроде лишнего человека, не может так говорить и острить в некоторых случаях, как Вы его заставляете. Посреди многого весьма дикого, – как, например, Островский уверял, что в Вашей повести видно – «неуважение к искусству», – было сказано, однако, довольно много верных и ловких замечаний. Но все-таки повесть всем ужасно понравилась, и даже <А.Н.> Островский хвалил сквозь зубы[117].

Лев Шестов писал, что

<В своих> суждениях Тургенев не стоит одиноко, а имеет за собой всю европейскую философию, точнее всю европейскую цивилизацию. Тургенев был образованнейшим, культурнейшим из русских писателей. Почти всю жизнь свою он провел за границей и впитал в себя все, что могло дать западное просвещение. Он сам это знал, хотя по свойственной ему преувеличенной скромности, иногда даже раздражающей своей демонстративностью, никогда об этом прямо не говорил. Он глубоко верил, что только знание, т. е. европейская наука может открыть человеку глаза на жизнь и объяснить ему все, требующее объяснения.

<…> Тургенев не является единственно ответственным лицом за свои суждения. Его устами говорит вся европейская цивилизация. Она принципиально отвергает всякого рода неразрешимые вопросы и выработала своим тысячелетним опытом приемы, посредством которых человек научается извлекать пользу из всего, даже из крови своего ближнего. Словом «польза» объясняются какие угодно ужасы и даже преступления. А Тургенев был, как известно, мягким, «гуманным» человеком и несомненным идеалистом: в молодости он даже прошел школу Гегеля. От Гегеля узнал, какое громадное значение имеет образование и как необходимо образованному человеку иметь полное и законченное, непременно законченное «мировоззрение».

Но все-таки Тургенев, остававшийся до самой почти смерти убежденным «западником»[118] в конце концов не мог вполне стать европейцем, несмотря на то, что хотел того ото всей души и несмотря на то, что был поставлен в самые благоприятные для того условия.

Он не только читал европейские книги. Он чуть ли не полжизни провел за границей, имел возможность собственными глазами следить за всякими европейскими событиями, был своим человеком в избранном кругу лучших западноевропейских писателей – Ренана, Флобера, Тэна, Мопассана и др.

На нем оправдалась старинная пословица – поскреби русского, найдешь татарина[119]. «Культурность» – наследственный дар, привить ее к себе сразу почти никогда не удается. Мы поддались быстро и в короткое время огромными дозами проглотили то, что европейцы принимали в течение столетий, с постепенностью приучающей ко всякого рода ядам, даже к самым сильным. Благодаря этому, пересадка культуры в Россию оказалась совсем не невинным делом. Стоило русскому человеку хоть немного подышать воздухом Европы, и у него начинала кружиться голова. Он истолковывал по-своему, как и полагается дикарю, все, что ему приходилось видеть и слышать об успехах западной культуры. Ему говорили о железных дорогах, земледельческих машинах, школах, самоуправлении… и в его фантазии рисовались чудеса: всеобщее счастье, рай, безграничная свобода, крылья и т. д. И чем несбыточнее были его сны, тем охотнее принимал он их за действительность.

Как разочаровался западник Герцен в Европе, когда ему пришлось много лет подряд пожить за границей! И ведь он, несмотря на всю остроту своего ума, даже не подозревал, что Европа менее всего повинна в его разочаровании. Европа давным-давно забыла о чудесах: она дальше идеалов не шла; это у нас в России до сих пор продолжают смешивать чудеса с идеалами, как будто бы эти два, совсем ничего общего между собой не имеющие слова были синонимами. Ведь наоборот: именно оттого, что в Европе перестали верить в чудеса и поняли, что вся человеческая задача сводится к наилучшему устройству на земле, там начали изобретаться идеалы и идеи.

А русский человек вылез из своего медвежьего угла и отправился в Европу за живой и мертвой водой, за скатертью самобранкой, за ковром самолетом, за семимильными сапогами и другими подобными вещами, полагая в своей наивности, что железные дороги и электричество только начало, ясно доказывающее, что старая няня никогда не говорила неправды в своих сказках. И это случилось как раз в то время, когда Европа покончила навсегда с алхимией и астрологией и вышла на путь положительных изысканий, приведших к химии и астрономии [ШЕСТОВ].

Характеризуя личность Тургенева как русского европейца, английский историк литературы, критик и переводчик Уильям Рольстон писал:

Он основательно знал английскую литературу и глубоко изучил многих старых английских авторов. В его деревенском доме, в Спасском, он показывал мне томы сочинений наших старых драматургов: Бена Джонсона, Бомонта и Флетчера, Мэссинжера и других; Шекспир всегда был его кумиром; до конца жизни он сохранил чувство искреннего восхищения и преклонения перед многими великими английскими писателями. Но тем не менее он был страстным приверженцем своего родного языка, горячим поклонником тех шедевров, которыми русская литература справедливо может гордиться [ФОКИН. С. 21].

Ги де Мопассан, которого Тургенев считал самым талантливым из молодых писателей той эпохи, вспоминал:

Его литературные мнения имели тем большую ценность и значительность, что он не просто выражал суждение с той ограниченной и специальной точки зрения, которой все мы придерживаемся, но проводил нечто вроде сравнения между всеми литературами всех народов мира, которые он основательно знал, расширяя, таким образом, поле своих наблюдений и сопоставляя две книги, появившиеся на двух концах земного шара и написанные на разных языках.

Несмотря на свой возраст и почти уже законченную карьеру писателя, он придерживался в отношении литературы самых современных и самых передовых взглядов, отвергая все старые формы романа, построенного на интриге, с драматическими и искусными комбинациями, требуя, чтобы давали «жизнь», только жизнь – «куски жизни», без интриги и без грубых приключений.

Роман, говорил он, – это самая новая форма в литературном искусстве. Он с трудом освобождается сейчас от приемов феерии, которыми пользовался вначале. Благодаря известной романтической прелести он пленял наивное воображение. Но теперь, когда вкус очищается, надо отбросить все эти низшие средства, упростить и возвысить этот род искусства, который является искусством жизни и должен стать историей жизни [ФОКИН. С. 21].

По свидетельству Михаила Ковалевского:

Живя по личным причинам в Париже, он в то же время служил русским интересам. Мы называли его шутя «послом от русской интеллигенции». Не было русского или русской, сколько-нибудь прикосновенных к писательству, живописи или музыке, о которых так или иначе не хлопотал бы Тургенев. Он интересовался успехами русских учениц г-жи Виардо, вводил русских музыкантов в ее кружок, состоял секретарем парижского клуба русских художников, заботился о выставке их картин, рассылал в парижские редакции рекламы в их пользу, снабжал обращавшихся к нему личными рекомендациями, ссужал нуждающихся соотечественников деньгами, нередко без отдачи, хлопотал лично и чрез приятелей о своевременной высылке денег заграничным корреспондентам и не отказывался даже от непосредственного ходатайства пред властями за эмигрантов [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 148].

Отметим в этой связи, что одним из жизненных призваний Ивана Тургенева было стремление пропагандировать новые таланты, как на Западе, так и в России. Это качество «русского европейца» особо выделяет его современников, классиков литературы ХIХ в. В частности, именно он являлся инициатором выхода в свет в мае 1854 году первого отдельного издания стихотворений Федора Тютчева и был его редактором.

В 1870-х годах в Париже образовалась большая группа русских художников, состоящая в основном из молодых дарований, направленных российской Императорской Академией художеств (ИАХ) в Европу для совершенствования мастерства и изучения музеев. Многие из них, оказавшись на чужбине, испытывали материальные трудности, искали опору в среде влиятельных соотечественников. Одним из самых добросердечных и открытых среди них был И.С. Тургенев, который:

постоянно откликается на нужды и интересы русских. Уже и то хорошо, что в таком центре, как Париж, куда приливают все больше и больше разные выходцы из русских углов и сфер, живет такой даровитый, гуманный и вдумчивый человек, способный вбирать в себя, как в центральный приемник, и дело, и безделье, и смех и горе, и надежды и отчаянья русских людей [БОБОРЫКИН].

Тургенев был не только благотворителем, но также горячим поклонником изобразительного искусства и коллекционером живописи. В его окружении обреталось много художников, главным образом, русских. «У нас тут завелась художническая русская семейка», – сообщал он одному из своих корреспондентов. Благодаря любви к изобразительному искусству и художническому кругу общения, Иван Тургенев – единственный писатель, портреты которого, исполненные русскими и зарубежными художниками-современниками, существуют в большом количестве, охватывая весь период его жизни, от младенческих лет до смертного часа. Его писали такие русские знаменитости ХIХ в., как Н. Ге., К. Маковский, В. Перов, И. Репин, А. Харламов, М. Антокольский. Вместе с тем, нельзя не отметить, что некоторые художники, в частности Крамской[120] и Репин, скептически относились к оценкам Тургенева как художественного критика, считая, что «Тургенев глядит на искусство только с исполнительной стороны (по-французски) и только ей придает значение»[121]. Можно полагать, что вкусы Тургенева были вполне салонно-академические и, будучи декларативным писателем-реалистом, он, тем не менее, был не в состоянии по достоинству оценить новизну и оригинальность реалистической русской живописи второй трети ХХ в., в первую очередь – социальный реализм «передвижников».

При активном участии Тургенева в 1877 году было основано «Общество взаимного вспоможения и благотворительности русских художников в Париже», просуществовавшее вплоть до 1917 года[122]. Совместно со скульптором Марком Антокольским (см. о в нем Гл. VII) им был выработан устав Общества и в течение пяти с лишним лет он оставался его бессменным секретарем. Вот что об этом пишет один из членов-основателей общества, добрый знакомый Тургенева, художник-маринист Алексей Петрович Боголюбов:

В доме у Виардо я познакомился с музыкантами Сен-Сансом, Сарасатом (скрипачом), с Золя, Полем Бурже, Ренаном и пр. Все шло под эту кровлю высокого художества, считая честью быть у гениальной певицы и музыкантки <…>. Бывали тут и литературные утра, организованные И.С. Тургеневым для усиления средств русской учащейся в Париже молодежи, которую он поддерживал, не зная отказа, причем иногда был бессовестно эксплуатируем. <1877 г.)

<…> До сих пор в Париже были только частные сходки художников в мастерской художника Н.Д. Дмитриева (Оренбургского). Но радостная весть, что Плевна пала, что война шла к концу, нас ободрила, и мы порешили, в день ее взятия, основать в Париже «Общество взаимного вспомоществования русских художников» Сейчас собрали картины, рисунки для лотереи, которую успешно разыграли <…>. Выделили из всего 5 тысяч франков и отправили их через графа Адлерберга (министра Двора) государю императору, прося принять для раненых нашу лепту от нового Общества русских художников в Париже. Получив благодарственный ответ, мы получили и гражданство. Написали устав, над которым немало потрудился И.С. Тургенев, как секретарь, и барон Гораций Гинцбург, как кассир. Князь Орлов принял председательство Общества. Все художники и много русских сделались членами плевненского достопамятного дня. Тут материально много помог нам барон Гораций Осипович Гинцбург. У него был сын, художник, который, к несчастью, умер. И он отдал нам его мастерскую как даровое помещение и положил первый денежный фонд для составления капитала Общества.

Иван Сергеевич Тургенев увековечил себя тем, что был секретарем нашего парижского Общества русских художников, где он состоял и основателем и, конечно, являлся самой крупной единицей на всех наших вечерних собраниях, которые он любезно посещал с полным простодушием своей богатой натуры. Бывало, станет он читать что-либо из своих сочинений – все замрет кругом, и мы жадно ловим каждый его жест руки и не налюбуемся на выразительность его глаз и лица. Подчас велись и рассказы, почти всегда шутливые, полные русского юмора. Но редко говорилось о художестве в смысле его критики. Однако раз в силу того, что я сообщил несколько моих наблюдений над А.А. Ивановым <…> Тургенев невольно перешел к оценке его картины «Явление Спасителя народу». И тут так же, как и в печати, утверждал, что Иванов только был труженик, пожалуй, мыслитель-идеалист, но самобытным никогда не был и нового ничего не проявил, что, пожалуй, следует идти его путем труда и честности художественной, но все-таки надо «создавать себя», но не быть подражателем. Последнее, пожалуй, справедливо, но общее положение Ивана Сергеевича об Иванове совершенно ложно, Иванов был классический деятель, полный глубокомыслия, несмотря на свои фокусы и причуды. Тургенев хотел от него блеска красок, движения фигур, но это не была задача, которую взял для исполнения художник, который, точно, не блистал колоритом, но обладал в высшей степени подражанием натуре и владел самым строгим рисунком, разве присущим Энгру. Взгляните на его пейзажи, на уголок воды, радужно дробящейся кругами около нагих фигур, взгляните на оливы, даль картины, и, право, только слепой скажет, что это не натурально и не глубоко прочувствовано. Есть люди, которые бросали в лицо Иванову упрек, что, 23 года работая картину, можно было съездить в Палестину, но не в римскую долину Фраскати. И это вздор! Художник воспроизводит природу, какую он чувствует и в которой живет. И картина его, будучи умна и писана с натуры, с строго выполненным историческим сюжетом, уже есть произведение великого творчества!

Всем известно, что натура Ивана Сергеевича была сильно впечатлительная и даже с подчинением тому человеку, в которого он уверует. (Белинский, Пушкин, Анненков, граф <А.К.> Толстой, Виардо и пр., и пр.). Таким был около него много лет Луи Виардо, умный и глубокий изучатель двух школ по преимуществу – староиспанской и голландской. Благодаря своему знанию Виардо собрал у себя почти задаром весьма почтенную коллекцию <…>. Не раз случалось бывать мне с ним и Виардо в парижских салонах. И здесь-то я убедился, что Тургенев никогда не смотрел своими глазами, но всегда приглядывался к мнению Виардо и публики[123] [БОГОЛЮБОВ С. 450, 452–454].

Знаменательно, что самым последним выездом к тому времени уже тяжело больного Тургенева в свет было посещение Новогодней елки в Обществе русских художников в Париже.

С именем Ивана Сергеевича Тургенева связана также и история возникновения одной из крупнейших русских библиотек в Западной Европе. В 1875 году в Париже усилиями революционера Германа Лопатина появилась русская библиотека-читальня. Тургеневу, который состоял с Лопатиным в дружеских отношениях, горячо одобрил эту инициативу. Он жертвовал библиотеке книги, оказывал помощь деньгами, не раз вносил за библиотеку плату за наем помещения. По его инициативе и с его участием устраивались литературно-музыкальные утренники в доме Виардо, сбор от которых Тургенев передавал библиотеке. После смерти Тургенева в 1883 году общее собрание членов библиотеки постановило присвоить ей имя писателя, заботам которого она обязана своим существованием[124].

Друг и биограф Тургенева Петр Анненков говорил:

Он представлял из себя европейски культурного человека, которому нужен был шум и говор большого, политически развитого центра цивилизации, интересные знакомства, неожиданные встречи, прения о задачах стоящей минуты – даже анекдоты и говор толпы, конечно не ради их содержания, а ради того, что они отражают настроение людей, их создавших или повторяющих, и рисуют столько же их самих, сколько и тех, которые сделались предметом их злословия. <…> В натуре Тургенева не было пищи и элементов для долгой поддержки созерцания: он искал событий, живых лиц, волн и разбросанности действительного, работающего, борющегося существования [ФОКИН. С. 24].

Присущий европейски культурному человеку тип самосознания – «европеизм», произрастал изнутри его отечественной культуры.

<…> Тургенева прежде всего соблазняло внешнее устройство Европы. В то время, как у нас царило невежество, крепостное право, бедность, тупая бездеятельность, беспомощность и безответственность среди многомиллионного населения, и всем этим ужасам, по-видимому, не предвиделось конца, в Европе шла живая и непрерывная работа. Там каждый день приносил новый луч света, новую победу над тьмой. И не только в практической, но и в теоретической сфере [ШЕСТОВ].

Он внимательно всматривался, сопоставлял и перенимал все то, что казалось ему нужным и полезным для прогрессивного развития в лучшую сторону русской жизни. Один из столпов русского западничества XIX века – Константин Кавелин, писал на сей счет:

Вынуждены будем, по примеру европейцев, вдуматься в источники зла, которое нас гложет. Тогда нетрудно будет указать и на средства, как его устранить или ослабить. Такой путь будет европейским, и только когда мы на него ступим, зародится и у нас европейская наука. <…> Очень вероятно, что выводы эти будут иные, чем те, до каких додумалась Европа; но, несмотря на то, знание, наука будут у нас тогда несравненно более европейскими, чем теперь, когда мы без критики принимаем результаты исследований, сделанных в Европе. Предвидеть у нас другие выводы можно потому, что условия жизни и развития в Европе и у нас совсем иные. Там до совершенства выработана теория общего, отвлеченного, потому что оно было слабо и требовало поддержки; наше больное место – пассивность, стертость нравственной личности. Поэтому нам предстоит выработать теорию личного, индивидуального, личной самодеятельности [КАВЕЛИН (I). С.317].

В упомянутой выше заметке «Вместо вступления» Тургенев писал:

Я хочу <…> заявить, что я другого пути перед собой не видел. Я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом с тем, что я возненавидел; для этого у меня, вероятно, недоставало надлежащей выдержки, твердости характера. Мне необходимо нужно было удалиться от моего врага затем, чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был – крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил всё, против чего я решился бороться до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться… Это была моя аннибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда. Я и на Запад ушел для того, чтобы лучше ее исполнить. И я не думаю, чтобы мое западничество лишило меня всякого сочувствия к русской жизни, всякого понимания ее особенностей и нужд. «Записки охотника»[125], эти, в свое время новые, впоследствии далеко опереженные этюды, были написаны мною за границей; некоторые из них – в тяжелые минуты раздумья о том: вернуться ли мне на родину, или нет? [ТУР-ПСС. Т. 11. С. 7–9].

Вернуться на родину Тургенев не решился, хотя наезжал в Россию регулярно. Но вместе с тем он оставался на Западе, не потому что стал совсем уже по его выражению европеус, и отнюдь ни из политических протестных соображений, как его приятели – Герцен, Огарев, Лавров или Бакунин, а по глубоко личным, так сказать семейным обстоятельствам. Как мыслитель Тургенев не проводил резкой черты между Россией и Западом, Россией и Европой. Он однозначно относил Россию к «европейской семье» и не видел в ее самобытности нечто «особое», отличное от самобытности итальянцев, французов, немцев и др. европейских народов. То обстоятельство, что Россия – страна евразийская, им, как и никем другим из русских мыслителей того врем, в расчет не принималось. Его друг и постоянный оппонент Александр Иванович Герцен держался иной точки зрения, полагая, что у русских «свой особый путь» в Светлое Будущее, отличный от того, по которому движутся западноевропейские народы, в духовном плане находящиеся, по его убеждению, в процессе стагнации. По Герцену выходило, что русским надобно перестать критически смотреть на свою исконно-посконную действительность, тем более предаваться нигилистическим настроениям, ибо

«сам Запад» указал, чем мы должны заниматься, «сам Запад» заинтересовался нашей самобытностью и рекомендовал нам ее как следует поискать, «сам Запад» нуждается в освежающей струе национального пара, поднимающейся с нашей почвы [КАНТОР (I)];

…сам Запад повернул угасающий фонарь свой на наш народный быт и бросил луч на клад, лежавший под ногами нашими» [ГЕРЦЕН. Т. 14. С. 183].

Тургенев оспаривал эту точку зрения «ославянофилившегося в Европе» Герцена. В письме ему от 13(8) 1862 г. он говорит:

Не могу также принять твое обвинение в нигилизме. (Кстати – вот судьба: я же швырнул этот камень – и меня же он бьет в голову). Я не нигилист – потому только, что я, насколько хватает моего понимания, вижу трагическую сторону в судьбах всей европейской семьи (включая, разумеется, и Россию). Я все-таки европеус – и люблю знамя, верую в знамя, под которое я стал с молодости [ТУР-ПСП. Т. 5. С. 131].

Несколькими годами позже, полемизируя с «рьяными, но малосведущими патриотами», – славянофилами и «почвенниками»[126], которые постоянно твердили об опасности влияния европейской цивилизации на российскую ментальность, вплоть до нивелирования ее, Тургенев писал:

Скажу также, что я никогда не признавал той неприступной черты, которую иные заботливые и даже рьяные, но малосведущие патриоты непременно хотят провести между Россией и Западной Европой, той Европой, с которою порода, язык, вера так тесно ее связывают. Не составляет ли наша, славянская раса – в глазах филолога, этнографа – одной из главных ветвей индогерманского племени? И если нельзя отрицать воздействия Греции на Рим и обоих их вместе – на германо-романский мир, то на каком же основании не допускается воздействие этого – что ни говори – родственного, однородного мира на нас? Неужели же мы так мало самобытны, так слабы, что должны бояться всякого постороннего влияния и с детским ужасом отмахиваться от него, как бы он нас не испортил? Я этого не полагаю: я полагаю, напротив, что нас хоть в семи водах мой, – нашей, русской сути из нас не вывести. Да и что бы мы были, в противном случае, за плохонький народец! Я сужу по собственному опыту: преданность моя началам, выработанным западною жизнию, не помешала мне живо чувствовать и ревниво оберегать чистоту русской речи [ТУР-ПСС. Т. 11. С. 11].

По мнению Льва Шестова:

Сам Тургенев едва ли отдавал себе ясный отчет в том, что с ним происходит. Он только смутно чувствовал, что европейский костюм не совсем ловко сидит на его русской фигуре, но ему всегда казалось, что время возьмет свое – по поговорке – стерпится, слюбится. Если и вспоминались ему прежние сны, он отгонял их от себя: он хотел быть взрослым и стыдился всего, что напоминало ему детство и юность. Первым признаком возмужалости в Европе считалось и до сих пор считается способность положительного мышления. И Тургенев во всех своих произведениях по мере сил своих старается доказать, что он не хуже любого европейца умеет «трезво» смотреть на жизнь и ее задачи. <…> Тургенев соблазнился простотой и ясностью положительных теорий и всячески старался в своих произведениях по возможности давать читателям отчетливые и определенные суждения [ШЕСТОВ].

В полемике же с оппонентами, стоящими на позициях русской исключительности: будь то славянофилы, например, И. Аксаков, или сблизившиеся с ними во взглядах на будущность России анархо-синдикалисты и социалисты М. Бакунин и А. Герцен, утверждавшие в 60-х годах ХIХ в., что русский народ, обладая якобы особого рода «духовностью», по этой причине

чужд западным идеалам <…>. У него выработались свои идеалы, и составляет он в настоящее время могучий, своеобразный, крепко в себе заключенный и сплоченный мир, дышащий весеннею свежестью – и чувствуется в нем стремительное движение вперед[127],

– Тургенев последовательно и неколебимо отстаивал свое – «русского европейца», видение проблемы, полагая просвещенство и свободу единственной альтернативой для постепенного развития российского общества в сторону прогрессивного либерализма[128]. Он утверждал:

Ничто так не освобождает человека, как знание, и нигде так свобода не нужна, как в деле художества, поэзии: недаром даже на казенном языке художества зовутся «вольными», свободными. Может ли человек «схватывать», «уловлять» то, что его окружает, если он связан внутри себя? Пушкин это глубоко чувствовал; недаром <…> он сказал:

…дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум…

Отсутствием подобной свободы объясняется, между прочим, и то, почему ни один из

славянофилов, несмотря на их несомненные дарования[129], не создал никогда ничего живого… Нет! без правдивости, без образования, без свободы в обширнейшем смысле – в отношении к самому себе, к своим предвзятым идеям и системам, даже к своему народу, к своей истории, – немыслим истинный художник; без этого воздуха дышать нельзя [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 85].

Годом раньше он высказывал подобного рода мысли А.И. Герцену – в письмах от 30 ноября (12) декабря и 13 (25) декабря 1867 г.:

Что касается самой твоей статьи – то ведь это между нами старый спор[130]; по моему понятию, ни Европа не так стара, ни Россия не так молода, как ты их представляешь: мы сидим в одном мешке и никакого за нами «специально нового слова» не предвидится. Но дай бог тебе прожить сто лет – и ты умрешь последним славянофилом – и будешь писать статьи умные, забавные, парадоксальные, глубокие, которых нельзя будет не дочесть до конца. Сожалею я только о том, что ты почел нужным нарядиться в платье, не совсем тебе подходящее. Верь мне – или не верь – как угодно, – но для так называемого воздействия на европейскую публику – всякие статьи бесполезны…[131] <…> Явись, напр., великий русский живописец – его картина будет лучшей пропагандой, чем тысячи рассуждений о способностях нашего племени к искусству[132]. Люди – вообще – порода грубая и нисколько не нуждающаяся ни в справедливости, ни в беспристрастии: а ударь их по глазам или по карману… это другое дело.

Но, впрочем, я, может быть, ошибаюсь – а ты прав: посмотрим. Во всяком случае <…> теперь действительно поставлен вопрос, а о том, кому одолеть: науке или религии, – к какой тут стати – Россия?

…ты, романтик[133] и художник… веришь – в народ, в особую породу людей, в известную расу: ведь это в своем роде та же «троеручица»! И всё это по милости придуманных господами философами и навязанных <…> этому народу совершенно чуждых ему демократически-социальных тенденций – вроде «общины» и «артели»! От общины Россия не знает как отчураться, а что до артели – я никогда не забуду выражения лица, с которым мне сказал в нынешнем году один мещанин: «кто артели не знавал, не знает петли». <…> Нет, брат, как ни вертись – а старик Гёте прав: der Mensch (der europäische Mensch) ist nicht geboren frei zu sein (нем)[134] – почему? Это вопрос физиологический – а общества рабов с подразделением на классы попадаются на каждом шагу в природе (пчелы и т. д.) – и изо всех европейских народов именно русский менее всех других нуждается в свободе. Русский человек, самому себе предоставленный – неминуемо вырастает в старообрядца — вот куда его гнет – его прет – а вы сами лично достаточно обожглись на этом вопросе, чтобы не знать, какая там глушь, и темь, и тирания. Что же делать? Я отвечаю, как Скриб: prenez mon ours[135] – возьмите науку, цивилизацию – и лечите этой гомеопатией мало-помалу. А то, пожалуй, дойдешь до того, что будешь, как Ив<ан> Сер<геевич> Аксаков, рекомендовать Европе для совершенного исцеления – обратиться в православие^8. Вера в народность – есть тоже своего рода вера в бога, есть религия – и ты – непоследовательный славянофил – чему я лично, впрочем, очень рад [ТУРПСП. Т. 8. С. 77–78 и 84–85].

В свете вышеприведенных высказываний Тургенева приведем характеристику его как мыслителя, которую дал в статье «И.С. Тургенев, как политический мыслитель» видный русский либерал ХХ в. Петр Струве:

… странное сочетание стремления ввысь, в мир вечных «идей», с трезвым, а подчас и разъедающим анализом низменной действительности ярко сказалось и в художественном творчестве, и в политическом мышлении Тургенева [СТРУВЕ П.Б. С. 212].

Благодаря такому вот «трезвому», аналитическому подходу к реалиям бытия, Тургенев и в другие:

Русские европейцы понимали, что Европа – «вещь реальная», живущая не чудесным образом, а трудом, неустанными усилиями, что, только преодолевая свои недостатки и слабости, борясь сама с собой, она чего-то достигает. Любя Европу, они отнюдь ее не сакрализировали, как, впрочем, и свое отечество, а потому, не умиляясь рабской безропотности и долготерпению русского народа, верили, что и Россия способна включиться в этот процесс самопреодоления и самосовершенствования [КАНТОР (I). С. 16].

К описанию его мировоззрения вполне, на наш взгляд, приложимы идеи, высказанные в 30-х годах ХХ столетия Николаем Бердяевым, философом, который как никто другой из русских мыслителей после Ивана Тургенева, понимал, что одиночество является приспешником самопознания личности, возможностью постоянно быть для себя открытием. Одиночество духа ведет к свободе отчужденности от действительности, поэтому человеческое «Я» – субстанция гораздо более таинственная чем реальный мир. Бердяев также считал, что:

Культура всегда национальна, никогда не интернациональна, и вместе с тем она сверхнациональна по своим достижениям и универсальна по своим основам. Универсальные основы человеческой культуры не романо-германские, а античные. Русская культура также имеет свои основы в культуре греческой, как и культура европейских народов. Мы принадлежим не только Востоку, но и Западу через наследие эллинства. Мы платоники. Западные люди по преимуществу аристотелевцы. На нас почил эллинский дух, универсальный эллинский гений. <…> Русским людям нужно прививать благородное почитание творческих усилий духа, уважение к мысли, любовь к человеческому качеству [БЕРДЯЕВ].

Можно полагать, основываясь на всем корпусе высказываний Ивана Тургенева, что он вполне мог подписаться под всеми этими утверждениями. Что же касается позиции Тургенева в «еврейском вопросе», то детальных высказываний его на этот счет не сохранилось. Несомненно, однако, что в отличие от славянофилов, он явно стоял за «западный» подход к его решению, ведущий, как, например, во Франции, к полному уравнению евреев в гражданских правах с христианами. Более подробно речь об этом пойдет ниже. Возможно, что в молодости Тургенев разделял точку зрения Бруно Бауэра, заявлявшего в статье «Die Juden-Frage» (см. Гл. I):

Мы должны эмансипировать самих себя, прежде чем сможем эмансипировать других[136].

В любом случае как «постепеновец» он должен был придерживаться точки зрения, что эмансипация евреев в России, ведущая к уравнению их в правах с христианским населением, будет являться следствием общей либерализации общественно-политической жизни в стране. По крайней мере процессы, происходившие в Российской империи в начальный период эпохи «Великих реформ», позволяли русским либералам предполагать, что «еврейский вопрос» будет решаться с учетом положительного примера западных стран.

Несмотря на свое декларативное «западничество» и постоянную критику со стороны консервативного лагеря, Тургенев в русской славянофильской прессе непременно воспринимался

как великий русский художник, и, по природе своей, наперекор своему воспитанию и так называемым “убеждениям”, вполне русский человек» [АКСАКОВ И. (I). С. 220],

Примечательно в этой связи, что и у демократов-западников он тоже был

<…> истинный художник, и художник преимущественно русский. Русская национальность выражается как в создавании русских типов, так и в отношении самого художника к создаваемым им типам» [ПИСАРЕВ. С. 19].

Однако сам Тургенев считал, что он сумел нечто создать не вопреки, а благодаря тому, что он европеус, и прежде всего потому, что именно из Европы пришла идея личностного начала и свободы, без которой не состоялось бы и русское искусство[137]. Отъезд на Запад укрепил и выстроил его душу. Как замечал друг и биограф писателя Павел Анненков

Европейская жизнь много помогла ему в этом труде над собой. Вообще говоря, Европа была для него землей обновления: корни всех его стремлений, основы для воспитания воли и характера, а также и развития самой мысли заложены были в ее почве… [АННЕНКОВ. С 316].

Самосознание себя как «русского европейца» позволило Тургеневу найти и общественно-художественную позицию, с которой мог он понять и оценить явления русской жизни. На Западе он поверил в себя и в Россию. Его «западничество», вопреки пристрастному утверждению Достоевского[138],

выражалось не в презрении к России, а в отрицании ее отсталости и патриархальности: оно было во многом утопической и, без всякого сомнения, оптимистической верой в будущее русского народа, которому суждено было, по мнению западников, стать одной из ведущих культурных наций Европы и всего мира. Это и есть тот самый западнический взгляд, благодаря которому Тургенев написал «Записки охотника» такими, каковы они есть» [ЩУКИН (I). С. 125].

Вне всякого сомнения, можно утверждать, что:

Удивление современников (как же он остался русским писателем!) Тургенев сознавал, но считал, что именно западничество есть немаловажная, а то и определяющая тенденция русской натуры. В <…> рассказе «Хорь и Калиныч» (своего рода увертюре тургеневского творчества) он пишет, что из своих бесед с русским мужиком вынес одно убежденье – «убежденье, что Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях. Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед. Что хорошо – то ему и нравится, что разумно – того ему и подавай, а откуда оно идет, – ему все равно. Его здравый смысл охотно подтрунит над сухопарым немецким рассудком; но немцы, по словам Хоря, любопытный народец, и поучиться у них он готов». Именно этой способностью к усвоению чужих смыслов русский народ относится к европейской культуре, выросшей на усвоении греко-римского наследства. Но для художника этот культурный билингвизм, состояние <…> находимости-вненаходимости в своей культуре, то есть способность чувствовать себя представителем своей культуры и одновременно способность взглянуть на нее со стороны, с высшей или по крайней мере равной точки зрения, и создает художественное, бинокулярное зрение, позволяющее увидеть и понять свое родное.

«Вторжение инородного начала (расового или культурно-сословного) обычно только и делает большого человека полновластным хозяином национальной культуры. Тому первый пример – Пушкин, потомок «арапа Петра Великого» и правнук Христины фон Шеберх…» [ВИЛЬМОНТ. С. 49].

Но именно Пушкина Гоголь называл единственным истинным явлением русского духа, причем в его восходящем к совершенству «развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет».

Все вышесказанное объясняет и поразительную русскость «европейца» Тургенева, <который> утвердил, следуя за создателями отечественной словесности, те ключевые темы, фигуры и коллизии русской жизни, которые во многом определили направление и проблематику возникавшей великой литературы. <…> все творчество Тургенева – это желание увидеть, как вносятся духовность и разум в косную российскую действительность.

И славянофилы, и западники испугались реальных бед и противоречий современного им Запада. Путь Европы показался им сомнительным, проблематичным, не дающим гарантированного вхождения в «царство правды и счастья». От идеализации европейского мира они пришли к идеализации себя как носителей и, главное, осуществителей высшей идеи, до которой додумался Запад, – социализма и прочего революционаризма (тут можно назвать и Герцена, и Бакунина, и Огарева). Антитезой этой романтической (славянофильской и западнической) идеализации социального развития человечества нужно назвать тот реалистический и исторический взгляд на судьбу России и Запада, которому была важнее живая действительность, а не утопические упования на возможность существования где-то некоего идеального мироустройства. Выразили этот взгляд те <мыслители>, которые знали себя, исходили из своих потребностей, из реальных нужд народа, – кого <можно> назва<ть> «русскими европейцами» [КАНТОР (I). С. 201–203, 223 и 9].

При всем своем демократизме и свободолюбии, горячем желании либерализации общественной жизни в России, по свидетельству Петра Лаврова – русского мыслителя и революционера народнического толка, близко общавшегося с писателем на Западе:

<…> Иван Сергеевич «не был никогда ни социалистом, ни революционером». Он никогда не верил, чтобы революционеры могли поднять народ против правительства, как не верил, чтобы народ мог осуществить свои «сны» о «батюшке Степане Тимофеевиче»; но история его научила, что никакие «реформы свыше» не даются без давления, и энергического давления снизу на власть; он искал силы, которая была бы способна произвести это давление, и в разные периоды его жизни ему представлялось, что эта сила может появиться в разных элементах русского общества. Как только он мог заподозрить, что новый элемент может сделаться подобной силою, он сочувственно относился к этому элементу и готов был даже содействовать ему в той мере, в какой терял надежду, чтобы то же историческое дело могли сделать другие элементы, ему более близкие и симпатичные [ЛАВРОВ П.].

Английский мыслитель, историк идей один из основателей современной либеральной политической философии сэр Исайя Берлин, полагал, что Тургенев не только был «по своему темпераменту аполитичен», но и «по характеру являлся осторожным, рассудительным, боящимся крайностей человеком, склонным в критические моменты вести себя уклончиво», в связи с этим

он не заявлял никакой политической программы, не отстаивал никакой конкретной доктрины» [BERLIN], [КАТZ Е. P. 174].

Молодость Тургенева прошла в стране, где в отличие от государств Западной Европы сохранялась абсолютистская монархическая форма правления (самодержавие). Опорой русского самодержавия являлась землевладельческая аристократия, власть которой держалась не только на владении земельными угодьями, но и на архаических (феодальных) социальных отношениях – крепостном праве, в рамках которого более 80 % населения Российской империи находилось на положении сельскохозяйственных рабов у своих помещиков[139]. В исторической литературе существует мнение, что:

Крепостные отношения в России практически не имеют аналогов в других странах по степени угнетенного положения народа, по степени насилия над личностью, при этом узаконенного правительством и благословляемого официальной церковью. Все силы государственного аппарата и казенной пропаганды были направлены на утверждение незыблемости в стране крепостных порядков. Миллионы русских крестьян, их плоть, труд и сама жизнь стали собственностью господ, а сама Россия раскололась на две непримиримые части – рабов и рабовладельцев, у которых не было и не могло быть ни единых интересов, ни единых целей, но все было не просто противоположное, но враждебное друг другу – и быт, и культура, и сам разговорный язык. Не испытав внешнего завоевания, Россия при крепостном праве оказалась под гнетом, который сопутствует только иноплеменному нашествию. Более того, реальность крепостного права делает неизбежным вывод о том, что никакие внешние иноземные завоеватели не могли бы причинить народу столько унижений и зла, сколько принесли ему единокровные поработители. Ведь преследованию подвергались не только люди, оказавшиеся у себя на родине лишенными всяких прав – закрепощение сопровождалось последовательным уничтожением национальной культуры русского народа, которое превратилось в одно из направлений внутренней государственной политики[140].

По мнению одного из современных отечественных историков:

Объективный анализ истории происхождения крепостного права свидетельствует, что в том виде, каким оно предстаёт с начала XVIII века и до самой его отмены – во второй половине XIX столетия – крепостничество являлось ничем иным, как социальным произволом власти[141]. Его настоящие причины лежали не в экономических нуждах государства, которым крепостнические порядки прямо противоречили, а в личных интересах правителей империи, часто случайных узурпаторов на троне, и окружающей их дворянской бюрократии. Крепостное рабство стало преступной взяткой, которой правительство покупало дворянскую поддержку и лояльность [КЕРЖЕНЦЕВ. С.248].

Боясь потерять под напором наступающей капиталистической эры свои сословные привилегии, землевладельческая аристократия – класс, к которому, отметим, по рождению принадлежал и Тургенев, всячески тормозила социальные преобразования в русском обществе. Атмосфера «николаевской эпохи» по оценке Тургенева была столь удушающей, что

тогда не только писать было невозможно, дышать было тяжело. <…> Бросишь вокруг себя мысленный взор; взяточничество процветает, крепостное право стоит, как скала, суда нет <…> какая-то темная туча постоянно висит над всем… учёным литературным ведомством <…> страх и приниженность во всём, хоть рукой махни [ТУР-ПСС. Т. 11. С. 45][142].

Кардинальное изменение ситуации произошло через шесть лет после восхождения на престол императора Александр II. 19 февраля (3 марта) 1861 года он подписал в Петербурге Манифест «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» и «Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости». Эти законодательные акты, окончательно покончившие с крепостным правом, открывали широкую дорогу другим социальным реформам, в том числе и серьезным послаблениям в отношении ограничиваемого в гражданских правах еврейского населения. Здесь следует особо подчеркнуть уникальную роль, которую сыграл в деле освобождения русских крестьян Иван Тургенев. Писатель принимал горячее участие в обсуждении готовившейся Крестьянской реформы, участвовал в разработке различных коллективных писем, проектов адресов на имя Александра II. В своей «Записке о крепостном праве», анонимно напечатанной в 1857 г. в «Парижском обозрении» («Revue de Paris»), он призвал российское дворянство выполнить свой долг перед своими «менее счастливыми братьями», а царя – инициировать реформу:

Из пятидесяти миллионов крепостных, населяющих обширные пространства России, четырнадцать миллионов, как говорят, принадлежат одному только царствующему дому. Не ему ли и подобает взять на себя инициативу, подать всем пример великодушия и сломить всякое противодействие, не столько именем высшей власти, сколько во имя карающей справедливости и отомщенной гуманности? [ТУР-ПССиП. Т. 12. С. 547].

С первых месяцев издания герценовского «Колокола» Тургенев был его деятельным сотрудником. Сам он в «Колоколе» не писал, но помогал в сборе материалов и их подготовке к печати. Его оценка деятельности Герцена и роли «Колокола» для России были очень высокими. Так, например, в письме А.И. Герцену в Лондон от 26 декабря 1857 (7 января 1858 г.) он сообщает:

Кстати еще – вот тебе анекдот, который, однако, ты не разглашай. Актеров в Москве вздумали прижать, отнять у них их собственные деньги; они решились отправить от себя депутатом старика Щепкина искать правды у Гедеонова (молока от козла). Тот, разумеется, и слышать не хочет; «тогда», – говорит Щ<епкин>, – «придется пожаловаться министру». – Не смейте! – «В таком случае», – возразил Щ<епкин>, – «остается пожаловаться – «Колоколу». – Гедеонов вспыхнул – и кончил тем, что деньги возвратил актерам. Вот, брат, какие штуки выкидывает твой «Колокол»!

<…> Боткин, с которым я вижусь каждый день, совершенно симпатизирует твоей деятельности и велит тебе сказать, что, по его мнению, ты и твои издания – составляют эпоху в жизни России [ТУР-ПСП. Т. 3. С. 285].

При всем этом, если Герцен заявлял себя как радикальный социалист, то Иван Тургенев, отметим еще раз, был типичный либерал-постепеновец. Петр Боборыкин, хорошо их знавший, и сам вполне «русский европеец», приводит очень яркое сравнение личностей Герцена и Тургенева. Он пишет:

Но и тогда, каким я находил Герцена как сына своей эпохи, как писателя и общественного деятеля второй половины XIX века, он выдержал бы сравнение с кем угодно из выдающихся людей в России и за границей, с какими меня сталкивала жизнь до той эпохи.

<…> В нем и тогда чувствовался всего более и общечеловек и европеец, который сам пережил и перестрадал все «проклятые» вопросы XIX века и поднялся над всем тем, чем удовлетворялось большинство его сверстников, не исключая, быть может, и такого изысканного европейца, каким был или казался Тургенев.

Тургенев был, пожалуй, в общем тоньше его образован, имел более разностороннюю словесную эрудицию и по древней литературе, и по новой, но он в разговорах с вами оставался первее всего умным собеседником, редко во что клал душу, на много вопросов и совсем как бы не желал откликаться.

Как я замечал и выше, вы <…> всегда чувствовали между собою и Тургеневым какую-то перегородку, и не потому, чтобы он вас так поражал глубиной своего ума и знаний, а потому, что он не жил так запросами своей эпохи, как Герцен, даже и за два месяца до своей смерти.

У Герцена была такая же привычка прохаживаться насчет Тургенева, как у другого его приятеля, Григоровича, который и до смерти, и после смерти Тургенева был неистощим в анекдотах и юмористических определениях натуры и характера Ивана Сергеевича. Но с Григоровичем можно было и до смерти сохранять внешнее приятельство, а с такой личностью, как Герцен, принципиальная рознь должна была рано или поздно всплыть наверх, что и случилось. <…> Герцен и в последние годы не потерял веры в устои народной экономической жизни, в общину, в артель. Он остался таким же пламенным обличителем буржуазной культуры. А Тургенев не хотел быть ничем иным, как западником и умеренным либералом <курсив – мой, МУр> [БОБОРЫКИН. C. 828, 832–833].

Здесь надо помнить, что уже с ХVIII в.:

В Россию проникает идеология либерализма. Она выражала мировоззренческую позицию личности, которая принимала мир таким, каков он есть, и, предполагая желательным его неуклонное совершенствование, не ожидала пришествия Царства Божия на землю, а провозглашала пафос трезвого, деловитого труда в условиях “серой” обыденности[143]. Эта идеология быстро завоевала симпатию русских европейцев, которым импонировала похвала индивидуальности, признаваемой либералами целью и двигателем исторического прогресса[144]. Но в силу того, что передовые европейские идеи накладывались на неразвитые общественные отношения и формы культурной жизни, либерализм в России соседствовал не только с апофеозом первозданной природы, как на Западе, но и с идеализацией патриархально-аграрного общества [ЩУКИН (III). С. 86–89].

По поводу русского либерализма и Тургенева как выразителя либеральных идей известный историк и литературовед Михаил Карпович писал:

Говорить о русском либерализме довольно трудно. В тот период, который мы обсуждали, то есть 1860–1870-е гг., на русском горизонте он не имел ясных очертаний. Он не был сильным движением, не имел опоры в массах, но не будем забывать о том, что и революционное движение не имело тогда опоры в массах. Однако для радикального революционного движения, особенно в его конспиративной форме (а такое движение в России и существовало), опора на широкие массы менее необходима, чем для умеренного конституционного движения. В этом есть некий парадокс, но я убежден, что это правильный парадокс. В первоначальном значении парадокс – это истина, которая на первый взгляд не похожа на истину. Так и обстоит дело в отношении этой проблемы.

<…> Бердяев, например, говорил о «бесцветности» прозападного русского либерализма. И действительно, по сравнению с другими течениями, оно было если не бесцветным, то менее ярким. Консервативные славянофилы, с одной стороны, революционеры-народники, с другой, даже некоторые крайние реакционеры настаивали на своеобразии и исключительности России, на ее отличиях от западного мира, ее особой миссии и т. д. Другими словами, их можно считать выразителями «нативизма» в русской интеллектуальной истории. Естественно, что поэтому они казались более оригинальными, чем либералы-западники.

С другой стороны, либералы, исходя из своих предпосылок, подчеркивали сущностное сходство русской исторической судьбы с судьбами Запада. Поэтому они сами провоцировали нападки противников, в глазах которых были просто подражателями Запада, игнорирующими уникальность и оригинальность национальной индивидуальности России. Другими словами, на них стояло клеймо чужаков. Более того, я уверен, что по самой природе кредо либерализма, не только российского, но любого, не так эффектно, как кредо консерватизма или кредо революционеров. Это интеллектуальный средний путь, стремление к синтезу между крайними противоположностями. А такой синтез часто кажется нежелательным компромиссом[145].

<…> Без компромисса нет демократии. Тот, кто знает, как достичь компромисса, достоин похвалы. В России же это, скорее, порок. Я думаю, это наследие рассматриваемого периода, потому что для тогдашних радикалов слово «либерал» было позорным, как и слово «компромисс». Очень смеялись над таким качеством, как [пропуск в тексте], которое означало умеренность и нечто похожее на точность и пунктуальность. В конце концов, что плохого в умеренности и пунктуальности? Но это была смешная характеристика для «слабых в коленках» либералов, которые всегда стремились к умеренности и точности.

<…> Типичные либеральные добродетели, как терпимость и способность смотреть на вещи с разных сторон, тоже подвергались насмешкам. Говорили: «А, это один из тех, кто всегда говорит: с одной стороны, с другой стороны». Да, в конечном счете, настоящее обсуждение серьезной проблемы требует, чтобы ее рассматривали с одной стороны и с другой стороны. Определенная степень релятивизма и скептицизма (очевидно, что либералы не должны увлекаться широкими обобщениями), апелляция к здравому смыслу и т. п. – все это добродетели, лишенные драматизма и эффектности.

Маловероятно – на самом деле, я должен сказать: невероятно, – что либерализм способен создать всеобъемлющую философию жизни, некий Weltanschauung, мировоззрение, которое легло бы в основу политической деятельности, грандиозную концептуальную схему, что-то подобное марксизму, например монистическую теорию истории. Либералы, именно потому, что они либералы, больше склонны к плюрализму, нежели к монизму, и это опять-таки отличает их и от радикалов, и, по крайней мере, от определенных направлений консерватизма, и, конечно, от некоторых реакционных философов.

Либерализм склонен к дифференциации различных областей человеческой деятельности, что противоречит тоталитарной тенденции обеих крайностей. Либералы склонны отдавать Богу Богово, а кесарю – кесарево, что работает в том же направлении.

<…> В первой половине XIX в. в Европе еще встречались красноречивые, сильные выразители либерального кредо. Джефферсон в Америке, Бенджамен Констан или Токвиль во Франции, Джон Стюарт Милль в Англии. «О свободе» Милля – последний великий документ либеральной философии.

<…> Иван Тургенев, <…> жил как раз в этот период и, я думаю, являлся истинным представителем либерализма, а в некотором отношении – типичным русским либералом. <…> Совершенно очевидна тесная связь между западничеством Тургенева и его либерализмом <…>.

<…> Тургенев рассматривал рабство как нравственное зло, несовместимое с человеческим достоинством. Другими словами, большее значение он придавал правам человеческой личности, нежели социальной справедливости. <…> довольно характерно для Тургенева и его либерализма то, что при обсуждении крестьянского вопроса он демонстрировал некий рационализм. В отличие от славянофилов, а позже и в отличие от Герцена, у него не было никаких иллюзий относительно замечательных качеств и возможностей русской сельской общины. В короткой записке по крестьянскому вопросу, написанной в 1842 г., сразу по возвращении в Россию, Тургенев, полемизируя со славянофилами, в частности, говорит: мир (русский термин, обозначающий сельскую общину) сводит к нулю права личности, а за них он боролся и будет бороться до конц. Единственно из-за того, что «мир», в понимании Тургенева, подавляет личность крестьянина, он выступал против «мира».

<…> В период, последовавший за 1848 г., мы находим Тургенева в жесткой оппозиции и к революционным рабочим, которые, по его мнению, презирают культуру, видя в ней буржуазную роскошь, и к авторитарной реакции <…> во Франции, которая также попирает права и свободы личности. В обоих случаях по одной и той же причине движение неприемлемо для Тургенева: оно разрушает и оскорбляет права личности.

<…> В период реформ, то есть и во время царствования Александра II, и даже за некоторое время до этого, Тургенев снова оказался в России. Поначалу в нем возродился оптимизм, на некоторое время угасший под влиянием событий 1848 г. Он попытался принять некоторое участие в интеллектуальном и социальном сдвиге, который происходил в России в то время. Но действовал он довольно своеобразно. Есть свидетельство, что с конца 1850-х и в начале 1860-х гг. он серьезно размышлял над двумя проектами, обсуждая их с другими людьми, хотя ни один из них не осуществился. Один проект – организовать экономический журнал, который убедил бы провинциальное дворянство в необходимости освобождения крестьян. Дело в том, что в это время правительство уже подало сигнал к обсуждению освобождения крестьян, и для этого в разных частях страны сформировали так называемые губернские комитеты. Тургенева пугали невежество и низкий культурный уровень, которые демонстрировали многие помещики, он видел в них большую опасность для успешного проведения реформы. Экономический журнал, в котором он хотел принять самое активное участие и в который пригласил бы также других компетентных людей, должен был играть важную роль в просвещении дворян ради их собственных интересов.

Почти одновременно он разрабатывал другой проект, касающийся организации просветительского общества для образования крестьян. Так что, как видите, в обоих случаях он действовал во имя разума. Невежество и недостаток культуры Тургенев рассматривал как главную беду России. Это, конечно, далеко от тех планов, которые вынашивали такие радикалы, как, скажем, Чернышевский и даже Герцен, – более определенные в политическом смысле и более радикальные, чем умеренная схема Тургенева.

Несмотря на зарождающиеся различия, Тургенев в период с конца 1850-х и до 1862 г. создал временный союз между двумя группами, которые примерно можно обозначить так: Герцен, с одной стороны, и молодые радикалы, группировавшиеся вокруг журнала «Современник», с другой. Союз с Герценом имел форму тайного участия Тургенева в журнале «Колокол». Тайного потому, что Тургенев не являлся политическим эмигрантом и не мог участвовать в деятельности журнала открыто. На самом деле он практически не писал в «Колокол», а выступал неким тайным иностранным корреспондентом Герцена. Живя в России, имея всевозможные связи в литературных и аристократических кругах, а также в правительстве, он мог добывать интересную информацию и сообщать ее Герцену, который использовал эти материалы в своих статьях, жаля правительство, нападая на реакционеров и т. д.

<…> Тургенев сильно разочаровался в правительстве, но, несмотря на это, оставался лояльным по отношению к нему. Он не хотел порывать отношения и начинать открытую критику, так как глубоко разуверился в том, что в России возможна конструктивная революция, и так же глубоко боялся революции разрушительной.

Тургенев обвинял молодых радикалов в том, что своими глупыми действиями они провоцируют и усиливают реакцию в стране. В целом он считал, что революционное движение, развивавшееся в России в 1860-х гг., приносит больше вреда, чем пользы, и ведет к нежелательным последствиям. Он одинаково жестко был настроен и против реакции правительства, и против революционеров, которые несли почти такую же ответственность за ту тяжелую ситуацию, которая казалась ему порочным кругом: сильная реакция усиливает революционное движение, растущее революционное движение усиливает реакцию.

<…> В 1860-х гг. программа Тургенева была следующей. Он предлагал не революционные действия, а давление на правительство со стороны просвещенного общественного мнения. Он рассматривал такое давление как некую лояльную правительству оппозицию. Оппозиция, к примеру, должна признать, что освобождение крестьян – положительное дело огромной важности. Но в то же время правительству надо указать на то, что дело освобождения необходимо довести до конца, делая некоторые добавления и усовершенствования, для того, как он выражался, чтобы привести все государственные учреждения в России к гармонии с теми радикальными переменами, которые произошли в связи с этой реформой. Это, конечно, означало полное реформирование всей администрации, судебной власти, финансов и т. д. Правительство должно закончить дело, начатое им самим, и в этом его поддержит общественное мнение.

<…> В 1870-е и в начале 1880-х гг. Тургенев предстает разочарованным человеком, но все еще верит в либерализм. Революционное движение, вместо того чтобы ослабевать, развивалось и становилось все более и более ожесточенным. Этого Тургенев, конечно, не мог принять. С другой стороны, реакция тоже усиливалась, и, вместо того чтобы последовать совету Тургенева продолжать реформы, правительство начало урезать то, что уже было сделано. Положение умеренного либерала в такой ситуации оказывалось крайне несчастливым, но Тургенев крепко держался на своей первоначальной позиции. Его отношение к русским революционерам в то время было в чем-то двойственным. Оно интересно главным образом с точки зрения собственного интеллектуального и эмоционального склада Тургенева. Он не одобрял цели революционеров и методы, которыми они действовали, но его привлекали личности, в особенности их самоотверженность.

<…> В 1881 г., совсем незадолго до смерти, Тургенев опубликовал во Франции очень интересную статью. Она была напечатана в марте 1881 г. в «La Revue Politique et Litteraire», сразу после убийства революционерами Александра II и восшествия на престол нового императора, Александра III. Статья анонимная. Автор говорит о партии, которую называет партией либеральных конституционалистов и представителем которой себя чувствует. Говорит о той российской ситуации, в которой они находятся, занимая место между ультранационалистами, то есть консервативной партией, и нигилистами, или революционной партией. Но он, тем не менее, думает, что обязанность либеральных конституционалистов, столь же трудная, как их позиция, состоит в том, чтобы обратиться к новому императору и попытаться убедить его в том, что либеральные реформы, не представляя никакой угрозы трону, могут только укрепить положение монархии. Он выражает надежду на то, что либералы могут достичь успеха, если обратятся к Александру III. Среди прочего Тургенев пытается подчеркнуть: в своем желании реформ для России либералы никоим образом не руководствовались простым желанием подражать Западной Европе. Они на самом деле чувствуют, что необходимы глубокие изменения в политической организации России. И как типичный западник, он добавляет: русские принадлежат той же расе, что и все остальные европейские народы. Их образование и цивилизация такие же, как и в западноевропейских странах. Их нужды – такие же, их язык подчиняется, как он полагает, правилам той же грамматики. И он задает уместный вопрос: так почему политическая жизнь русского народа не может быть организована на тех же основах конституционализма, какие разделяют соседние западноевропейские страны?

Это можно считать политическим завещанием Тургенева… [КАРПОВИЧ].

Тургенев, как либерал, человек умеренных взглядов, симпатизировавший Александру Второму и одобрявший его политику реформ, всякий раз выступал против обличительно-резкого тона герценовских материалов, излишней критики им правительственных решений. В том же письме А.И. Герцену он пишет:

Не брани, пожалуйста, Александра Николаевича – а то его и без того жестоко бранят в Петербурге все реаки <реакционеры> – за что же его эдак с двух сторон тузить – эдак он, пожалуй, и дух потеряет[146] [ТУР-ПСП. Т. С. 3. С. 285–286].

Император «дух» не потерял и провел крестьянскую реформу, а за ней и целый ряд других – см. Гл. II, кардинально изменивших общественно-политический уклад российской жизни.

Ходили слухи, будто бы Александр II признавался, что «Записки охотника» Тургенева были одним из главных двигателей его крестьянской реформы. А М.М. Ковалевский в своих «Воспоминания об И.С. Тургеневе» [И.С.Т.-ВВСОВ. С. 134–148], впервые напечатанных в 1883 г., утверждал, что «некоторые англичане и французы до сих пор не прочь думать, что крестьян освободили у нас потому, что Тургенев написал свои “Записки охотника”» [ПРОКУДИН. С. 227].

Хотя все видные русские писатели второй половины ХIХ в. выступали против крепостного права и ратовали за его уничтожение, именно за Иваном Тургеневым навсегда осталась слава непримиримого борца с крепостничеством, которое он считал своим «личным врагом». Эдмон де Гонкур 2 марта 1872 г. записывает в дневнике следующее признание Тургенева:

Будь я человеком тщеславным, я попросил бы, чтобы на моей могиле написали лишь одно: что моя книга содействовала освобождению крепостных [ГОНКУР. Т. II. С. 151–152][147].

В этих словах,

которые из всех русских знаменитостей ХIХ в. произнес лишь Иван Тургенев, он предстает пред нами – его потомками, как истинный европеец, одно из самых крепких и живописных звеньев той великой цепи, которая связывает нас, русских, с жизнью человечества [МЕРЕЖКОВСКИЙ].

27-го СЕНТЯБРЯ 1883 г.

(На смерть И.С. Тургенева)

Вот благородное угасло сердце…

«Гамлет»

Своей мы гордостью и славой

Тебя недаром признаем;

За человеческое право

Являлся честным ты бойцом.

Когда, исполненный смиренья,

Народ наш в рабстве изнывал,

Великий день освобожденья

К нему ты страстно призывал.

Корыстных, суетных, беспечных

Твой голос смелый устыдил…

Любить в глубоко человечных

Своих созданьях ты учил.

На скорбь людскую и страданья

Ты находил в душе ответ;

Ты мысль будить, будить сознанье

Не уставал на склоне лет.

<…>

Да, человек он был! – словами

Поэта скажет край родной,

С благоговением цветами

Венчая холм могильный твой.

Алексей Плещеев

Глава III. Иван Тургенев в глазах современников и потомков

Счастливец! из доступных миру

Ты наслаждений взять умел

Всё, чем прекрасен наш удел:

Бог дал тебе свободу, лиру

И женской любящей душой

Благословил твой путь земной.

Н. Некрасов. Тургеневу (21 июля 1856)

По силе своего поэтического таланта Тургенев не уступает никому из ныне живущих писателей Европы <…>, и чем глубже вчитываешься в его сочинения, тем больше поражаешься его дарованию и мастерству <…>. Нация, которая <…> породила такого писателя – и не его одного, – поистине может оправдать любые надежды.

Юлиан Шмидт[148]

Но ты, наш друг, учитель и поэт,

Средь нас живешь! Сверкает над тобою

Бессмертия нетленный, чистый свет!

Константин Бальмонт «Памяти И.С. Тургенева»

Из всех литературных знаменитостей ХIХ века Иван Тургенев выделяется прежде всего тем, что, будучи самым известным на Западе в 1860–1880-х гг. русским беллетристом, он не только

один из первых открыл удивленному Западу всю глубину, всю прелесть и силу русского духа [МЕРЕЖКОВСКИЙ (I)],

– но и лично вошел в современную ему европейскую литературную жизнь, оставив в ней заметный след. В глазах современников Тургенев был первым и по сей день, пожалуй, остался единственным из русских писателей, кто тесно сдружился с Западным литературным и интеллектуальным сообществом в лице его ведущих представителей. В культурологическом плане, Иван Тургенев, всем восприятием рецепцией своей личности современными ему западными литераторами и критиками, наглядно иллюстрирует точку зрения Михаила Бахтина, что:

Чужая культура только в глазах другой культуры раскрывает себя полнее и глубже <…>. Один смысл раскрывает свои глубины, встретившись и соприкоснувшись с другим, чужим смыслом: между ними начинается как бы диалог, который преодолевает замкнутость и односторонность этих смыслов, этих культур [БАХТИН. С. 354].

Существует мнение, что:

И.С. Тургенев интересовал западного читателя не только своими образами русской жизни, но и тем ещё, что эти образы помогали лучше понять и себя, и окружающую действительность [ТОМАН. С.67].

Именно на Западе, в преддверии «La Belle Époque»[149], Иван Тургенев познакомился с евреями, в большинстве своем видными общественными деятелями, литераторами, издателями, художниками и врачами. Примечательно, что, как уже отмечалось, он не придавал какого-либо особого значения этно-религиозному происхождению этих своих знакомых и ничем не выделял их из общего круга общения. В то же самое время и в тех же сферах Тургенев не менее тесно общался с лицами, известными своими антисемитскими настроениями, например, писателями Альфонсом Доде, Жюлем Верном, братьями Гонкурами, а из русских литераторов, подолгу обретавшихся за рубежом, – с графом Алексеем Константиновичем Толстым, Афанасием Фетом, Болеславом Маркевичем, Иваном Гончаровым и др.

Среди многочисленных русских эмигрантов-революционеров, с которыми поддерживал отношения Тургенев, оголтелый антисемитизм манифестировал Михаил Бакунин – см. в Гл. I[150].

Сам по себе «еврейский вопрос», столь живо дискутировавшийся на Западе в свете широкой волны эмансипации еврейства и связанных с нею общественно-политических проблем, явно не интересовал Тургенева. Отчасти это, видимо, было связано с тем, что, как он утверждал в письмах П.В. Анненкову от 25 марта (6 апреля) 1862 г., а затем Герцену от 23 октября (4 ноября) 1862 г.:

политической искры, к сожалению, во мне нет. Я вполне согласен с тобою, что я – не политическая натура [ТУР-ПСП. Т. 5. 45 и С. 123].

Вместе с тем, по мнению историков, Тургенев был,

одним из самых светлых русских политических умов. Поразительна проницательность и верность его суждений, сохранивших до наших дней всю свою содержательность и свежесть[151].

Эта точка зрения легко подтверждается при детальном знакомстве с письмами Тургенева к Герцену. Скорее всего, на фоне бурных политических событий, происходивших в Европе и России «еврейский вопрос» не представлялся Тургеневу и ни особенно важным, и не слишком интересным. Во всех странах, включая Российскую империю, по ходу развития общеевропейской тенденции либерализации общества он постепенно решался самым благоприятным образом, – см. об этом в Гл. IV. К тому же, исповедуя, как свободомыслящий либерал, принцип терпимости к различным взглядам и мнениям, Тургенев, скорее всего, не находил ничего предосудительного в антиеврейских высказываниях своих французских друзей и знакомых. Такого рода манера поведения с его стороны вполне соответствовало правилам хорошего тона того времени. Даже в самом либеральном обществе над евреями охотно подтрунивали, относились к ним свысока, порой с оттенком презрения… Такие выдающиеся фигуры, как Гейне, Мендельсон-Бартольди, Мейербер, Иоганн Якоби, Кремьё, Лассаль или же Бертольд Ауэрбах часто становились объектами антисемитских нападок. Неприязненно, а подчас и грубо антисемитски позволяли себе высказываться о евреях самые видные представители западноевропейского интеллектуального сообщества, такие, например, как писатель-демократ Виктор Гюго, которого Тургенев недолюбливал, или же его большой поклонник, знаменитый философ, историк религий и писатель Эрнст Ренан, писавший в частности:

Если все нации во все века преследуют кого-либо, то, конечно, должна же быть этому какая-то причина. До нашего времени еврей втирался всюду, требуя себе общего права; он сохранял свой особый статус; он хотел получить гарантии, какими все пользуются, а сверх того, и изъятия в свою пользу… Он хотел пользоваться преимуществами нации, не будучи нацией… Нации <…> созданы крестьянами и воинами; евреи ничем не участвовали в их учреждении… Несправедливо требовать себе прав члена семьи в доме, который вы не строили <…>

<…> Евреи оказали миру столько добра и причинили ему столько зла, что мир к ним никогда не будет относиться справедливо. Мы слишком в долгу перед ними и в то же время слишком хорошо видим их недостатки для того, чтобы самый вид их нам не досаждал. <…> этот «человек скорбей», вечно жалующийся, подставляющий под удары свою спину с терпением, которое само по себе нас раздражает; это создание, которому чужды все наши инстинкты чести, гордости, славы, деликатности и искусства… [РЕНАН. С. 27].

«Бросившись вниз головой», по его собственному выражению, «в немецкое море», Тургенев сначала (1838)

учился в Берлинском университете, несколько лет прожил в Баден-Бадене, писал стихи («Немец») и вел переписку на немецком языке (с Беттиной фон Арним[152], Паулем Хейзе, Юлиусом Роденбергом и своим многолетним другом, художником и писателем Людвигом Пичем), был знаком с огромным количеством поэтов, переводчиков, литературных критиков и художников; кроме уже перечисленных в круг знакомых Тургенева входили Эдуард Мёрике, Теодор Шторм, Густав Фрейтаг[153], Бертольд Ауэрбах, Фридрих Боденштедт, Людвиг Фридлендер, Пауль и Рудольф Линдау, Адольф Менцель. <…> Благодаря тесным связям с ведущими деятелями немецкоязычных литературных кругов Тургенев был хорошо осведомлен о многообразной рецепции русской литературы в Германии. Как свидетельствуют его письма литературному критику Юлиану Шмидту или близкому другу Людвигу Пичу, он пристально следил за этой рецепцией и не раз пытался повлиять на то, как воспринимаются немецкими читателями его собственные произведения и сочинения других русских писателей. Так, например, <…> в 1881 году посылает влиятельному издателю журнала «Гренцботен» («Grenzboten») Шмидту роман Толстого «Война и мир» с рекомендательным письмом. Шмидту он постоянно отправлял немецкие и французские переводы собственных произведений, так как ему была очень важна их литературно-критическая оценка. «Сочинение Ю. Шмидта обо мне («Iwan Turgenjew» в журнале «Preußische Jahrbücher» 1868) – несомненно, самое лучшее, что написано о моей скромной персоне, и я очень благодарен ему», – пишет Тургенев Пичу в письме от 17 (29)1868 г. В упомянутом эссе Шмидт называет Тургенева писателем, которому нет равных в Европе по силе поэтического таланта. О том, что Тургенев сознательно и активно взял на себя роль литературного посредника, свидетельствуют многие из его писем коллегам по перу и критикам. Так, в письме Морицу Некеру от 16 (28).04.1879 г. он пишет, что видит свою важнейшую писательскую задачу в том, чтобы ближе познакомить европейцев с Россией.

<…> Произведения Тургенева очень быстро переводились на немецкий язык. Благодаря «Запискам охотника» он моментально получил известность в Европе, прежде всего во Франции и Германии. «Записки охотника» были переведены на немецкий язык Августом Видертом в том же 1852 году, когда были изданы в России (сначала перевод появился в газетах и журналах, в 1854 году первая часть вышла отдельной книгой; вторая часть была издана в 1855 году в переводе Августа Больца, содержащем ошибки). Необычайную популярность у немецких читателей приобрело двухтомное издание рассказов Тургенева в переводе Фридриха Боденштедта (1864–1865). С конца 1860-х годов каждое издательство считало своим долгом опубликовать на немецком языке какого-нибудь русского автора – и по возможности Тургенева, – невзирая на конкуренцию с другими издательствами. Так, в 1877 году, спустя всего несколько месяцев после публикации в России романа «Новь», один за другим появились пять его немецких переводов. Переводить Тургенева брались многие: <переводы> Вильгельма Вольфсона, Вильгельма Хенкеля, Боденштедта, <…> Видерта и Морица Гартмана <…> очень высоко ценил сам Тургенев <…>. Произведения Тургенева очень быстро переводились на немецкий язык. Благодаря «Запискам охотника» он моментально получил известность в Европе, прежде всего во Франции и Германии. «Записки охотника» были переведены на немецкий язык Августом Видертом в том же 1852 году, когда были изданы в России (сначала перевод появился в газетах и журналах, в 1854 году первая часть вышла отдельной книгой; вторая часть была издана в 1855 году <…>. Необычайную популярность у немецких читателей приобрело двухтомное издание рассказов Тургенева в переводе Фридриха Боденштедта (1864–1865). С конца 1860-х годов каждое издательство считало своим долгом опубликовать на немецком языке какого-нибудь русского автора – и по возможности Тургенева, – невзирая на конкуренцию с другими издательствами. Так, в 1877 году, спустя всего несколько месяцев после публикации в России романа «Новь», один за другим появились пять его немецких переводов.

<…> Внушительное количество переводов свидетельствует о большой популярности Тургенева в Германии, где с середины 1870-х до середины 1880-х годов он был самым известным русским прозаиком[154]. Еще и в 1890 году критик Виктор Хен констатирует «культ Тургенева» в Германии, а один из рецензентов «Журнала иностранной литературы» («Magazin für die Literatur des Auslandes») писал в 1877 году, что издатели и переводчики неистово набрасываются на все сочинения Тургенева <…>. «Записки охотника» и романы «Отцы и дети», «Дым», «Новь» принесли Тургеневу славу компетентного «биографа русского народа» и надежного информатора о культурных и общественных условиях и тенденциях в России. Благодаря своему «мягкому юмору», <…> мастерству лирического пейзажа и тонкого психологического портрета Тургенев оказался близок немецкому «поэтическому реализму», в особенности творчеству Теодора Шторма, которого он нередко напоминал немецким читателям и критикам. Этнографические описания в «Записках охотника» вызывали в памяти ключевой для становления немецкого реализма жанр деревенского рассказа (Dorfgeschichte). Не случайно одним из важнейших собеседников Тургенева был Бертольд Ауэрбах <…>, самый значительный автор немецких деревенских рассказов. Литературное влияние Тургенева испытали прежде всего Фонтане и некоторые поздние реалисты, например Леопольд фон Захер-Мазох и Мария фон Эбнер-Эшенбах. В начале 1880х годов интерес к творчеству Тургенева начинает угасать <…>. С 1885 года главными представителями современной русской литературы начинают считать в Германии Толстого и Достоевского [ЛЕМАН][155].

В Англии, которую Тургенев впервые посетил в 1857 году, он познакомился с поэтом Альфредом Теннисоном, знаменитым романистом Чарльзом Диккенсом и Томасом Карлейлем, писателем и выдающимся философом, историком и публицистом. Об их первой встрече Тургенев писал Полине Виардо, 6 июня 1857 г. из Лондона:

Я провел вечер у Томаса Карлейля. Он много спрашивал меня о положении России, о покойном императоре Николае, которого он упорно считает великим человеком; мне пришлось говорить по-английски, и, клянусь, это было не так-то просто. В конце концов я кое-как выпутался. Карлейль – человек большого ума и своеобразия, но он стареет и, старея, запутывается в одном парадоксе: дурные стороны свободы, с которыми он сталкивается, кажутся ему невыносимыми, и он принялся проповедовать покорность, покорность вопреки всему. Он очень любит русских, потому что они, согласно его идее, в высшей степени обладают способностью повиноваться, и ему было неприятно услышать от меня, что эта способность не так безоговорочна, как он себе вообразил. «Вы отняли у меня иллюзию», – воскликнул он. Теперь он пишет историю Фридриха Великого, который с юности был его героем именно потому, что умел подчинять себе других. Есть такая русская пословица: обжегшись на молоке, дуют на воду. Хотел бы я увидеть Карлейля в шкуре русского, хотя бы неделю; он бы запел по-другому. Впрочем, он очень милый и добродушный, как и его жена [ТУР-ПСП. Т. 3. С. 373].

Находясь в Лондоне, Тургенев сблизился и с такой литературной знаменитостью «викторианской эпохи», как Джордж Элиот. С ней и ее мужем Джорджем Генри Льюисом у него сложились очень теплые отношения. В контексте темы настоящей книги особо подчеркнем, что Джордж Элиот, считающаяся классиком мировой литературы, выступала как декларативный филосемит, активно призывая – с христианских и гуманистических позиций, к уважению религиозных предписаний иудаизма и каких-либо ограничений евреев в гражданских правах. Подобную точку зрения разделял и ее гражданский муж Дж. Г. Льюс, известный в ХIХ в. писатель и публицист, биограф Гёте. Вот что пишет в своих мемуарах о двух «Джорджах» – Льюисе и Элиот, Петр Боборыкин:

Льюис – автор «Физиологии обыденной жизни», как я сейчас сказал, не был уже в то время редактором основанного им «Fortnightly Review». Знакомство с ним, кроме того, что он сам тогда представлял собою для людей моего поколения, тем более привлекало меня, что он жил maritalement с романисткой, известной уже тогда всей Европе под мужским псевдонимом Джордж Элиот. Ее настоящей девической фамилии никто тогда из нас хорошенько не знал. Но известно было многим, что она была девицей, когда сошлась с ним. Их настоящему браку мешало, кажется, то, что сам Льюис не был свободен. Льюис жил в пригороде Лондона, в комфортабельном коттедже, где они с Джордж Элиот принимали каждую неделю в дообеденные часы. Вся тогдашняя свободомыслящая интеллигенция ездила к автору «Адама Бида» и «Мидльмарча», не смущаясь тем, что она не была подлинной мистрис Льюис.

При отце жил и его уже очень взрослый сын от первого брака – и всегда был тут во время этих приемов. Никогда я не встречал англичанина с такой наружностью, тоном и манерами, как Льюис. Он ни малейшим образом не смахивал на британца: еще не старый брюнет, с лохматой головой и бородой, смуглый, очень живой, громогласный, с нервными движениями, – он скорее напоминал немца из профессоров или даже русского, южанина. Тогда я еще не знал доподлинно, что он был еврейского происхождения[156]. Зато знаменитая его подруга была англичанка чистой крови, на вид не моложе его, очень некрасивая, с типичной респектабельностью всего облика, с тихими манерами, молчаливая, кроткая и донельзя скромная. Как хозяйка настоящего литературного салона – она вела себя с трогательной скромностью. Не знаю, происходило ли это от одной только слишком развитой застенчивости. Отчасти – вероятно. Но если что-нибудь ее заинтересовывало в общей беседе, она вставляла свой вопрос или замечание, в которых сейчас же проявлялись ее высокая развитость и начитанность. Для меня как пылкого тогда позитивиста было особенно дорого то, что эта писательница, прежде чем составить себе имя романистки, так сама себя развила в философском смысле и сделалась последовательницей учения Огюста Конта. Но я знал уже, когда ехал в Лондон с письмом к Льюису, что Джордж Элиот – позитивистка из так называемых «верующих», то есть последовательница «Религии человечества», установленной Контом под конец его жизни.

<…> Сам Льюис вряд ли тогда причислял себя к верующим позитивистам, но он был, несомненно, почитатель «Системы» Огюста Конта и едва ли не единственный тогда англичанин, до такой степени защищавший научное мировоззрение. Он был вообще поборником свободных идей, идущих в особенности из Германии, которую он прекрасно знал и давно уже сделался там популярен своей книгой о Гете.

Встреться я с ним в Берлине или Вене, я бы никогда и не подумал, что он англичанин. Разве акцент выдал бы его, да и то не очень. По-немецки и по-французски он говорил совершенно свободно.

Салон Льюиса и Дж. Элиот нашел я в тот сезон, конечно, самым замечательным по своей любви к умственной свободе, по отсутствию британского «cant’a» (то есть лицемерия) и национальной или сословной нетерпимости. Тут действительно все дышало идейной жизнью, демократическими симпатиями и смелостью своих убеждений [БОБОРЫКИН (II)].

Под влиянием своего интимного друга, немецкого еврея Эммануэля Оскара Дейча, – ученого-ориенталиста, знатока древнееврейского и арабского языков, работавшего в Национальной библиотеке Британского музея[157], Джордж Элиот занялась изучением иврита, погрузилась в книги об иудаизме, а затем стала посещать службы в лондонской синагоге, где «впечатлила главного раввина своим подробным знанием обычаев и практики еврейского вероучения». Результатом увлечения иудаикой и иудаизмом стал последний роман писательницы «Даниель Деронда» (1876), названный по имени главного героя-еврея. Главная героиня романа, Гвендолин Харлет, историками литературы часто «отождествляется с автопортретом Джордж Элиот, тайно влюбленной в недосягаемого еврея, который в ответ на ее чувства заявил: «Я иду на Восток… идея, которой я всецело предан, – это восстановить политическое существование моего народа, снова сделать его нацией».

Роман «Даниель Деронда», являющий первым проеврейским и просионистским художественным произведением в мировой литературе, имел в свое время большой политический резонанс. Книга продавалась в огромных количествах и быстро была переведена на немецкий, французский, итальянский голландский, русский (1877) языки, а также, что особенно важно, – на идиш, наречие еврейской черты оседлости в России, – см. обо всем этом [LEBRECHT].

«Даниель Деронда» был восторженно принят еврейской читательской аудиторией, в том числе одной из корреспонденток Тургенева американской писательницей Эммой Лазарус (см. о ней в Гл. VII) и стал настольной книгой основателей сионистского движения[158].

При всем том, однако, в нееврейской среде декларативная филосемитская тенденциозность романа порой вызывала негативную реакцию. Даже Дж. Г. Льюс, муж и единомышленник Джордж Элиот, считал, что наличествующий в романе «еврейский элемент» никому не может понравиться, а издатель книги Джон Блэквуд, заметил, что «даже ее волшебное перо» не может сразу сделать еврейскую тему в романе популярной. Однако же:

Ни один из романов Джордж Элиот не имел такого громадного сенсационного успеха и не возбудил столько разноречивых толков, как «Даниэль Деронда». Евреи со всех концов Европы откликнулись на это горячее защитительное слово, сказанное в их пользу великой писательницей. <…> но многим <эта книга> не нравилась, именно из-за ее отношения к евреям. Эта часть романа подвергалась горячим осуждениям, и многие недоумевали, каким образом Джордж Элиот могла выбрать такой сюжет. Сама она заранее предвидела подобное отношение к своему роману. Она пишет Бичер-Стоу:

«Что касается еврейского элемента в “Деронде”, то я с самого начала, еще когда писала его, предвидела, что он встретит много порицания и враждебного отношения. Но именно потому, что отношение христиан к евреям так бессмысленно и так противоречит духу нашей религии, я чувствовала потребность написать о евреях… Может ли быть что-нибудь возмутительнее, чем когда так называемые развитые люди занимаются глупыми шутками о едении свинины и выказывают полное незнание той связи, которая существует между всей нашей цивилизацией и историей того народа, над которым они изощряют свое остроумие» [ДАВЫДОВА][159].

В историческом литературоведении существует мнение, что:

«Даниель Деронда» – роман, скорее не принятый критикой как на родине писательницы, так и в России. За редким исключением отзывы на него сводились к следующему: Половина книги посвящена отвлеченным тирадам и анализу чувств и идей действующих лиц, которые должны были бы сами собой рисоваться в уме читателей. Ее произведение перестает быть романом, но становится трактатом о нравственности: мы имеем дело не с людьми, но с рассеченными трупами <…>. Приговор английской прессы об этом романе был далеко не такой лестный, как о <предыдущей книге Элиот, – М.У.> «Миддльмарче». <…> Следует отдать справедливость некоторым качествам автора: чистоте и энергии ее слога, силе, с которой она умеет изображать иные характеры, наконец ее добросовестности. Но только следует избегать сравнений вполне неуместных, а потому досадных. У Джорджа Элиота нет ни реализма Бальзака, Флобера или Золя, ни силы воображения Тургенева, ни жара и страсти Диккенса <…>: она не умеет завязать и развязать интригу, а что касается Жорж-Занд, с которой ее слишком часто сравнивали, то у ней общего с ней только первая половина имени[160].

Роман не был принят и бесспорным почитателем писательницы И.С. Тургеневым; в «Воспоминаниях об И.С. Тургеневе» М.М. Ковалевского рассказывается о дискуссии об этом романе, возникшей между писателем и мужем Дж. Элиот, Дж. Г. Льюисом:

«Даниель Деронда», предпоследний роман знаменитой английской писательницы, появился в печати за шесть месяцев до приезда Тургенева в Англию. Льюис был в восторге от него, уверяя всех и каждого, что никогда ничего лучшего не выходило из-под пера его жены. Английская критика между тем отнеслась к роману сдержанно и холодно <…>. Не находя отголоска своим восторгам даже в тесном кружке ближайших приятелей, Льюис с жадностью набросился на Тургенева, желая разузнать, что он думает о романе. «Представьте себе, – сказал он ему, – что вы назначены в присяжную комиссию и что вашему решению подлежит вопрос о том, какое из произведений моей жены должно быть поставлено во главе остальных? Скажите, в пользу какого из ее романов подали бы вы ваш голос?» – «Несомненно в пользу “Мельницы на Флоссе”, – ответил Тургенев, – это самое безыскусственное и художественное из сочинений вашей жены». Льюис начал спорить, утверждать, что Тургенев недостаточно вчитался в «Даниеля Деронду», что сам он как следует оценил это произведение только после неоднократного чтения. Все было бесполезно» [КОВАЛЕВСКИЙ. С. 136].

Существует мнение, что холодные отзывы о романе «Даниель Деронда» как английской критики, так и Тургенева имели место по той причине, что эта книга —

наименее реалистический из романов Дж. Элиот. Масса мистических совпадений, странный сюжет о еврее, который, узнав, что он еврей, а не англичанин, почему-то не расстроился, а связал это со своим дальнейшим жизненным предназначением, – вот малая часть упреков как английской, так и русской критики в адрес этого романа. И в то же время это очень «джордж элиотовский роман», своего рода классический роман воспитания, роман о поиске себя, главные герои которого способны меняться на протяжении повествования. Гвендолин – от холодной и бесчувственной красавицы, которая выходит замуж по расчету, убеждая себя, что тем самым спасает от голода мать и сестер, – до человека растерянного, не уверенного в себе и не видящего дальнейшего пути. Даниель Деронда – от героя, не знающего, кто он (в том числе находящегося в неведении относительно своего происхождения), к герою, знающему, кто он и зачем живет. Гвендолин остается вдовой, а Даниель женится – не на ней, за что его и роман тоже упрекает критика. В романе слишком много совпадений, и потому он не вполне реалистический – зато предвосхищающий другую поэтическую систему, в которой будет место символам и мистицизму. Все это виделось читателям нехарактерным для английской писательницы, и в этом смысле Тургенев просто был не одинок. Экспериментальная сторона натуры Дж. Элиот плохо сочеталась как с представлением о женской прозе, так и с самим обликом писательницы, которая между тем всю свою творческую жизнь только и делала, что экспериментировала с различными вариациями романного жанра [САМОРОД. С. 140–142].[161]

Примечательно, что в обсуждение юдофильской и сионистской тенденции романа «Даниель Деронда» Тургенев, судя по мемуарному тексту Максима Ковалевского, предпочел не вступать. Весьма показательно, что и сам Ковалевский, известный в российском интеллектуальном существе как горячий сторонник равноправия евреев, эту тему обошел стороной, хотя именно она и является «изюминкой» всего романа Элиот.

В Париже, тоже в шестидесятых годах, Тургенев, по выражению его биографа Бориса Зайцева, особенно

«широко» встретился с французскими писателями <…> на обедах в ресторане Маньи, куда ввел его Шарль Эдмонд. Там бывали: <Мериме >, Сент-Бев, Теофиль Готье, Флобер, Гонкуры, Тэн, Ренан, Поль де Сен Виктор и др. Тогда Тургенева знали во Франции только как автора «Записок охотника», но писатели встретили как «своего», равного по чину – почтительным приветствием на первом же обеде [ЗАЙЦЕВ].

Знаменитые западноевропейские критики (И. Тэн, Э. Ренан, Г. Брандес, Карлейль и др.) причисляли его к числу первых писателей того времени, – см. [ЭСБЭ. Т. 34. С. 97].

Ипполит Тэн – историк и философ, литературовед и искусствовед, человек энциклопедических знаний в разных областях культуры, игравший видную роль в интеллектуальной жизни Франции второй половины ХIХ в. писал о Тургеневе Брандесу: «Можно всех немцев в ступе истолочь, и все равно не добудешь капли его дарования» [И.С.Т.-ВВСОВ. С. 282].

Сам датчанин Георг Брандес – крупнейший литературный критик эпохи натурализма (или критического реализма) ХIХ – нач. ХХ века, являл собой яркий пример аккультурированного еврея, завоевавшего общественное признание и большой авторитет на всеевропейской культурной сцене. В частности, именно Г. Брандесу, автору «Русских впечатлений» (1888) и ряда статей, очерков и заметок об общественно-политической и культурной жизни, литературе и искусстве России, удалось сыграть главную роль в пропаганде русской культуры в скандинавских странах.

<…> Один из ведущих европейских литературных критиков, теоретиков и историков литературы, Брандес пользовался в России широкой известностью. За период с 1902 по 1914 гг. «Собрание сочинений» Брандеса на русском языке выходило дважды: в 1902–1903 гг. в Киеве (в 12 тт.) и в 1906–1914. в Санкт-Петербурге (в 20 тт.). В скандинавских странах с именем Брандеса связан период наиболее плодотворного развития литературы и искусства. В начатом им в 1871 г. в Копенгагенском университете курсе лекций «Главные течения европейской литературы ХIХ века» (издавался с 1872 по 1890 г.) Брандес обратился к писателям скандинавских стран с призывом покончить с национальным романтизмом, идеализировавшим прошлое, и создать реалистическую литературу, обращенную к современности. Под лозунгами «свобода исследования» и «обсуждение проблем» Брандесу удалось объединить лучшие силы творческой интеллигенции в Дании, Норвегии и Швеции для решения актуальных проблем культурного развития в этих странах. Возглавляемое Брандесом общественно-политическое и литературное движение получило название «Современный прорыв» (Det moderne gennembrud), а литературное творчество участников этого движения – «литература прорыва». Литературно-эстетическим форумом сторонников Брандеса стал журнал «Девятнадцатый век» (Det nittende Aarhundrede, 1874–1877). Во многом именно благодаря Брандесу скандинавская литература в конце ХIХ в. сумела «прорваться» сквозь культурную отсталость и стала оказывать влияние на мировую литературу.

Другая, не менее важная сторона литературно-критической деятельности Брандеса – пропаганда лучших достижений европейской культуры. В сочинениях и лекциях Брандеса, который был не только замечательным ученым, но и, как свидетельствовали современники, выдающимся оратором своего времени, неизменно высоко оцениваются писатели, отстаивающие либеральные идеи, идеалы «свободы и прогресса».

<…> С середины 1870-х гг. Брандес регулярно публиковал в журнале «Девятнадцатый век» статьи и рецензии, посвященные русской литературе, в частности, рецензировал вышедшие в переводах на датский язык «Дым» (1875), «Дворянское гнездо», (1875), «Записки охотника» (1876). <Относясь к Тургеневу>, как к «первому среди русских писателей», открывшему для европейцев «богатую психологию целой расы людей и сделавшему это глубоко прочувствованной душой, хотя это чувство никогда не затемняло ясности рассказа», <Брандес> в предисловии ко второму изданию «Литературы эмигрантов» (1877) поставил <его> в один ряд с классиками мировой литературы.

<…> В 1881 г. в России началась публикация самого значительного и революционного сочинения Брандеса «Главные течения европейской литературы ХIХ века». Отрывки из него впервые появились в переводах с немецкого в радикально-демократическом журнале «Дело» еще в 1877 г., вызвав большой интерес у читателей, а в начале 1880-х гг. были полностью опубликованы на немецком языке первые четыре книги из шести (с них и осуществлялся перевод на русский). <…> эстетические манифесты Брандеса, призывавшего к созданию реалистической социально-критической, тенденциозной литературы, находили отклик у многих представителей российской интеллигенции.

<…> Важным событием в истории культурных связей между Россией и Скандинавией стало посещение Брандесом в 1887 г. Санкт-Петербурга и Москвы, оставившее яркий след в творческой биографии критика. В 1886 г., находясь в Варшаве, Брандес получил приглашение Петербургского Союза русских писателей посетить Санкт-Петербург и прочитать несколько публичных лекций на французском языке при условии, что четвертая часть причитавшегося докладчику гонорара поступила бы в «Общество для пособия нуждающимся литератором и ученым» (1859–1922), среди учредителей которого были И.С. Тургенев, Н.Г. Чернышевский, Н.А. Некрасов и др.

<…> В многочисленных письмах и книге воспоминаний «Жизнь» (1–3, 1905–1908) Брандес писал о своем преклонении перед «великими русскими писателями». В юные годы его потрясло знакомство с творчеством Лермонтова, у которого, как и у «Гейне, Киркегора и Гёте», он «нашел все то, что любил, понимал и чем восхищался». «Еще мальчиком я прочел “Евгения Онегина” и “Героя нашего времени”. Причем последнее произведение вызвало переворот в моей душе. Посредством Мериме я познакомился с Гоголем и Тургеневым».

<…> Весьма показательна оценка Брандесом Тургенева, Достоевского и Толстого, которым уделяется в книге больше всего внимания. Каждый из них, в глазах Брандеса, великолепный художник слова, мастер психологического анализа, знаток человеческой души. Однако самое почетное место он все же отводит Тургеневу, который по своему мироощущению кажется Брандесу наиболее близким европейскому читателю, и, главное, по его твердому убеждению, из всех троих «наиболее выдающимся художником и мыслителем»[162]. Брандес дает высокую оценку искусству Тургенева, которому, «как никому другому, удалось изобразить людей разных слоев общества и описать их психологию». В европейской литературе, по мнению критика, нет более тонких психологических исследований, более совершенных описаний действующих лиц, более глубоких характеристик, чем тургеневские. Как и у многих других русских писателей, «волна меланхолии» проходит через все книги Тургенева. Но если мрачная серьезность Толстого коренится в его религиозной вере в судьбу, то грусть Тургенева носит не религиозный, а, скорее, философский характер, это «настроение мыслителя, который понял, что все идеалы человечества – справедливость, разум, добро, счастье, – безразличны природе и никогда не обретут собственной божественной власти». В то же время она обусловлена социально, это грусть патриота, который «горевал о своем отечестве и отчаивался в нем». Особую же полноту и оригинальность придает мировоззрению писателя то, что он «любит человеческую природу, о которой имеет столь невысокое мнение и которой так мало доверяет». Анализируя романы «Накануне», «Рудин», «Дым», «Отцы и дети», «Новь», «Стихотворения в прозе», Брандес констатирует, что многие из них, как, например, «Отцы и дети», стали образцом для подражания у европейских писателей. Именно у Тургенева, автора великолепной реалистической прозы, Брандес призывает учиться скандинавских прозаиков [СЕРГЕЕВ А.В.].

В 1874 году, прочитав во французском переводе «Живые мощи», Ипполит Тэн написал Тургеневу:

Какой шедевр! Жму вашу руку с уважением и восхищением и, если бы осмелился, обнял вас. Какой урок для нас, и какая свежесть, какая глубина, какое целомудрие! Насколько это показывает, что наши источники иссякли! А рядом – неисчерпаемый, полноводный ручей. Как жаль, что вы не француз! [ГЕНЕРАЛОВА (I)], [ZVIGUILSKY (I)].

Друг и биограф Тургенева Павел Анненков в своих воспоминаниях «Молодость Тургенева. 1840–1856» пишет:

Тотчас же по переводе его рассказа «Живые мощи», Ж. Занд писала ему: «Маire! Nous devons aller tous a votre ecole»[163]. «Странно и дико, – прибавлял Тургенев, сообщая по секрету этот отзыв знаменитого романиста, – но все-таки приятно выслушать такое мнение». Вообще он никак не соглашался принять титул представителя эпического творчества в Европе, какой немецкие и французские друзья его готовы были предложить ему, и почти разделял мнение «Аллгемейне Цейтунг» (тогда еще Аугсбургской <газеты>), которая ядовито и насмешливо говорила о поклонении немцев «московской» эстетике. Успех своих рассказов он постоянно объяснял новостью предметов, им затрагиваемых, и тем, что в них своя и чужестранная публика встретили еще не ожидаемые и не подозреваемые ими начала морали и своеобычной красоты. Скромность его в этом отношении выдержала искушения, перед которыми мог бы потерять голову менее твердый человек. Напрасно большинство знаменитостей европейского мира слали ему одна за другой свои приветы. Карлейль утверждал, что более трогательного рассказа, чем «Муму», ему еще не приходилось читать; старый Гизо выразил желание познакомиться с автором «Дневника лишнего человека» – психического этюда, по его мнению, раскрывающего неведомые глубины человеческой души; молодой и торжествующий тогда Гамбетта приглашал его на парламентские завтраки и толковал о делах родины своего гостя. Известно, что Тэн в своей «Истории революции» сослался однажды на те же «Живые мощи» как на образец воспроизведения истины народного понимания жизни; не менее известно также и то, что Ламартин при описании своей встречи с Тургеневым достиг такого пафоса, который близко стоял к комизму[164].

Как критик Ипполит Тэн всегда тонко раскрывал художественные качества разбираемого им произведения литературы или искусства. С некоторыми из его оценок Тургенев соглашался. Считался он и с мнениями Тэна насчет своих собственных произведений и радовался его положительным отзывам о них. Так, сообщая <П.В.> Анненкову о том, какое впечатление произвел рассказ «Отчаянный» во Франции, Тургенев писал: «Французским lettres <фр., просвещенным людям> эта вещь понравилась; Тэн меня даже сконфузил своими комплиментами» (письмо от 13/25 февраля 1882 г.) [ЛН. Т.73. Кн. 1. С. 416–417].

В последнем слове на траурной церемонии, состоявшейся в помещении парижского Северного вокзала перед отправкой гроба с останками Тургенева на родину, Ренан, по свидетельству Генри Джеймса, сказал, что

Сознание его не было сознанием индивидуума, к которому судьба отнеслась более или менее благосклонно; в нем до известной степени воплощалось сознание всего его народа. Еще до своего рождения он жил уже целые тысячелетия, бесконечные смены грёз воплотились в его сердце. Никто еще не являлся, подобно ему, воплощением целой расы: поколения предков, погруженных в многовековой сон и лишенных речи, воплотились в нем и обрели выражение [ДЖЕЙМС Г.].

Среди историков литературы бытует мнение, что

ключевую роль в признании Тургенева на Западе сыграла книжка Эжена Мельхиора де Вогюэ, который одно время работал в дипломатической миссии в Петербурге. Целая глава его «Русского романа», вышедшего в Париже в 1886 году, была посвящена Тургеневу[165]. Иван Сергеевич был назван там посланником русского гения, который явился в Европу. Цитирую Вогюэ: «Своим примером он демонстрировал высокие художественные достоинства этого гения». Благодаря этому автору и другим французским критикам и писателям Тургенев задолго до Достоевского, Толстого и Чехова репрезентировал для европейского читателя странную, загадочную русскую душу и русскую литературу [ВДОВИН А.].

Однако не меньшую роль в популяризации личности Тургенева и его беллетристики – особенно в англоязычном мире! – сыграли литературно-критические статьи Генри Фозергилла Чорли, ведущего литературного и музыкального критика Викторианской эпохи, и Генри Джеймса[166] – знаменитого англоязычного литератора[167], виднейшего представителя англо-американской культуры рубежа XIX и XX веков[168].

Уже в 1862 году Г.Ф. Чорли, давая общую оценку творчества Тургенева[169], писал:

Нет нужды объяснять читателям <…>, что русские романы г. Тургенева занимают почетное место среди малой прозы нашего столетия и что он стоит на одном уровне с такими писателями, как Андерсен, Ауэрбах, Тепфер, Готорн и Ирвинг, – и замечателен, как и все названные писатели, национальным колоритом своих рассказов, а также тонкой наблюдательностью и глубиной чувства. Преобладание минорного тона, каким бы унылым он ни был, придает этим произведениям достоверность <…>. Изображение жизни и общества у г. Тургенева зачастую превращается в изучение неудач и разочарований. Подобные настроения, быть может, в известной степени характерны для благородных и мыслящих людей, рожденных в такой стране, как Россия. Возможно, в повестях Тургенева недостаточно действия для того, чтобы удовлетворить молодежь, предпочитающую сильные эмоции; в то время как те, кто более умудрен жизненными испытаниями и опытом, пытаясь избавиться от своих забот, хотели бы видеть больше солнечного света, чем показывает наш автор. Однако настоящие читатели, те, кто предпочитает общение с истинным художником поддельному блеску и надувательству ремесленника, признáют достоинство русских романов г. Тургенева и будут рады, что число их пополнилось [УОДДИНГТОН. С. 69–70].

Г.Ф. Чорли скончался в 1872 г., а три года спустя молодой литературный критик и начинающий романист из Нового Света Генри Джеймс, желая обосноваться в Европе, перебрался на жительство в Париж, тогдашнюю культурную столицу мира.

В письмах, Джеймс не раз признавался, что предпочитает Европу Америке; «Европа» <…> неизменно означала для него свободу: от семьи, от кембриджской провинциальности, от пуританских взглядов. <…> Разумеется, любовь к Европе не отменяла сложное и не всегда однозначное к ней отношение. В раннем письме 1872 г. Джеймс, например, пишет: «Я преувеличиваю достоинства Европы. Это, в конце концов, такой же мир и Италия ничуть не более абсолютна, чем Массачусетс <…>. Сложная судьба – быть американцем, и она предполагает большую ответственность: бороться с преувеличенным мнением о ценности Европы. Это было бы надувательством: приехать сюда и обнаружить, что мировых проблем здесь не меньше, но намного больше. Но я готов рискнуть» – см. [ТLof HJ] <…> Америка и американский характер у Джеймса неизменно соотносятся с европейскими ценностями и укладом жизни; на отношение к Европе, которое менялось и эволюционировало в разные периоды его жизни, проецировалось достаточно рано обретенное им самоощущение неамериканца в Америке и неевропейца в Европе. В этом смысле фигура Ивана Тургенева, с которым его свела судьба в 1870-е гг., была важной не в последнюю очередь потому, что Тургенев для Джеймса был одновременно писателем абсолютно европейским и столь же абсолютно неевропейским[170].

<…> Тургенев стал для тридцатидвухлетнего Джеймса своеобразным “окном в Европу” <…>. Тургенев был близок Флоберу, Эдмонду Гонкуру, Золя и Доде (c 1874 г. в Париже устраивались знаменитые холостяцкие «обеды пяти» с его участием), был знаком с Жорж Санд, Мопассаном и Франсом. Покровитель начинающих литераторов, он ввел Джеймса в свой парижский круг. Еще до их знакомства Джеймс увлеченно читал русского писателя, разумеется, на французском. <…> В Баден-Бадене Джеймс читает Тургенева в немецком переводе и в 1874 г. пишет восторженную рецензию для «Норт америкен ревью» <…> – солидного американского журнала[171].

<…> В 1878 г. <…> Джеймс убирает немецкие переводы из названия, переименовывает <рецензию> в «Иван Тургенев» («Ivan Turgeniéff») и включает в <книгу> «Французские поэты и прозаики» [JAMES H. Р. 269–321] <…> – свой первый сборник критических статей <…>, опубликованный лондонским издательством. Прочитанный по-немецки русский писатель Тургенев оказывается под одной обложкой с Мюссе, Готье, Бодлером, Бальзаком, Ж. Санд, Флобером, Мериме и др. <…> включение Тургенева в книгу о французской литературе без сопроводительных объяснений можно рассматривать как самостоятельное высказывание: Тургенев интегрирован в европейскую культуру настолько, что место, занимаемое им в книге Джеймса, совершенно органично. Все это делает в глазах Джеймса Тургенева европейцем par excellence – именно «европейцем», читаемым на французском, но и на немецком, проживающим во Франции, но все-таки не-французом – в наименьшей степени парижанином из всех парижан, как Джеймс заметит в другом месте.

<…> В то же самое время Джеймс то и дело подчеркивает принадлежность Тургенева к русской культуре, которая представляется как культура принципиально, подчеркнуто неевропейская. <…> Тургенев – проводник в западный мир иноязыкой и потому как бы немой страны. Он представляет культуру, которая всегда нуждается в переводе, культуру «смутно представляемых множеств», в отличие от индивидуалистической и индивидуализированной Европы.

И хотя в этом отношении Тургенев – иной не только по отношению к Европе, но и к западному миру вообще, именно «смутное», неопределенное, неоформленное неожиданно сближает русскую культуру с американской. Еще в рецензии 1874 г. Джеймс подчеркивал, что русское общество – главный предмет изображения в романах Тургенева, «как и наше, находится в процессе формирования, так же, как и русский характер, который претерпевает море изменений (a sea of change)» и поэтому не укладывается в готовые, конвенциональные литературные схемы.

<…> Принадлежность Тургенева неевропейской культуре определяет его оригинальность и даже превосходство (более широкий горизонт, открытость и готовность к эксперименту) – момент немаловажный для становления собственной писательской идентичности Джеймса.

<…> Национальная идентичность Тургенева, которую Джеймс конструировал в критике 1870–1880-х гг., была, без сомнения, связана с опытом самоопределения и самопознания; в Тургеневе Джеймс мог увидеть и узнать собственную литературную судьбу – complex fate – судьбу космополита, в котором европейское и неевропейское могут меняться местами (сам Джеймс в России до конца XIX в. считался английским писателем). Тургенев помещается Джеймсом между Европой, Россией и Америкой или, точнее, между Европой, с одной стороны, Россией и Америкой как не-Европой, с другой. В то же время Европа, занимая предсказуемую срединную позицию как пространство культурного перевода и диалога, становится местом встречи Джеймса и Тургенева и в прямом, и в переносном смысле [УРАКОВА (I)].

Тургенев, воспринимавший американца как «очень милого, разумного и талантливого человека – с оттенком “tristesse” (англ., грусти)»[172], в процессе их личного общения сильно повлиял на представления Джеймса о форме построения литературного повествования, показав ему на примере собственных произведений, что в беллетристике характер важнее фабулы, ибо интересный характер – сам по себе сюжет. По воспоминаниям современников, в те годы американец «открыто провозглашает себя учеником Тургенева»[173]. В письме к одному своему американскому другу от 3 февраля 1876 г. Джеймс ссылаясь на слова Тургенева, рассказывает о его творческом методе:

На днях снова был у Тургенева (он написал мне очаровательную записку <…>, в которой сообщал, что все еще болен, и просил меня зайти). Я пошел и провел с ним весь, весьма дождливый, день. Вот уж кто amour d’homme <фр., милейший человек>. Говорил он, больше чем когда-либо прежде, о том, как пишет, и сказал, что никогда ничего и никого не придумывает. В его рассказах все начинается с какого-нибудь наблюденного им характера, хотя часто этот характер, давший толчок рассказу, может затем оказаться второстепенным персонажем. Более того, он сказал, что никогда не вкладывает ничего придуманного ни в героев, ни в обстоятельства. По его мнению весь интерес, вся поэзия, вся красота, все своеобычное и т. д. уже есть в тех людях и обстоятельствах – в тех, кого он наблюдал, – причем в значительно большей мере, нежели он может придумать, и что (качество, в котором он видит ограниченность своего таланта) черты слишком raffinè <фр., утонченные> слова и выражения слишком яркие или слишком закругленные вызывают у него инстинктивное mèfiance <фр., недоверие >; ему кажется, что они не могут быть верными, – а то, к чему он в конечном итоге стремится, – это верно передать индивидуальный тип человека. Короче, он в общем рассказал мне, как протекает его творческий процесс, и сделал это бесподобно тонко и совершенно откровенно… [ТLof HJ. V. 2. P. 26]

Следуя по стопам русского мэтра, опубликовавшего цикл «Таинственных повестей», о которых шла речь пойдет ниже, Джеймс возрождает в английской литературе жанр мистического рассказа о привидениях, придавая ему жуткую психологическую достоверность путём изощрённого, многословного и досконального пересказа ощущений «ненадёжного рассказчика». В таком ключе написана его знаменитая повесть «Поворот винта» (1898), по мотивам которой была создана опера Бенджамина Бриттена (1954).

В качестве критика и теоретика литературы Джеймс посвятил Ивану Тургеневу целый ряд статей. В них он утверждал в частности, что Тургенев-беллетрист, останется в мировой литературе уже только благодаря своему поразительному умению создавать и изображать человеческий характер сразу в двух направлениях одновременно: и как личность, очень индивидуальный, индивидуализированный феномен, и в то же время как тип, то есть нечто большее, выходящее за пределы личности.

Воспоминания, принадлежащие перу Генри Джеймса, занимают особое место в обширном мемуарном наследии свидетелей времени, писавших об И.С. Тургеневе, – см., например, [И.С.Т.-ВВСОВ]. Их первым русским публикатором[174] было подчеркнуто в предисловии, что они особо привлекают «своей задушевностью и тонкой художественной оценкой» [БАТУРИНСКИЙ]. Из цитируемых ниже фрагментов мемуарного очерка Генри Джеймса «Иван Тургенев»[175] явствует, что когда он, молодой американский литератор, познакомился с русским писателем, то увидел в нем не экзотический типаж представителя «славянской расы», обретающегося на литературной сцене Парижа, – тогдашней культурной столицы мира, а уникальную личность. Перед его «духовными очами»[176] предстал человек, который «обладает прекрасными благами как таковыми и практически действует ради прекрасного как такового», т. е. не только образом мыслей, но и всем своим поведением в быту реализует античный принцип «калогатии»[177], интегрированный в европейскую христианскую культуру. Выступая как носитель западноевропейской культурной традиции, Джеймс писал, что:

Гений Тургенева воплощает для нас гений славянской расы, его голос – голос тех смутно представляемых нами миллионов, которые, как нам сегодня все чаще кажется, в туманных пространствах севера ждут своего часа, чтобы вступить на арену цивилизации. Многое, очень многое в сочинениях Тургенева говорит в пользу этой мысли, и, несомненно, он с необычайной яркостью обрисовал душевный склад своих соотечественников. Обстоятельства заставили его стать гражданином мира, но всеми своими корнями он по-прежнему был в родной почве. Превратное мнение о России и русских, с которым он беспрестанно сталкивался в других странах Европы, – не исключая и страну, где провел последние десять лет жизни, – в известной мере вновь возбудили в нем те глубокие чувства, которые большинство окружавших его на чужбине людей не могли с ним разделить: воспоминания детства, ощущение неоглядных русских просторов, радость и гордость за родной язык.

<…> При всем том он отнюдь не был проводником, тем паче рупором, чьих-то идей; и убеждения были его собственные, и голос. Он был человеком, в самом полном смысле этого слова, и те, кому выпало счастье знать его, вспоминают сегодня о нем, как о выдающемся, достойнейшем человеке.

<…> Он был необычайно содержательный, чарующий собеседник; его лицо, наружность, нрав, присущая ему внимательность в отношениях с людьми – все это оставило в памяти его друзей образ, в котором его литературный талант был завершающей чертой, не затмевая притом всего остального.

<…> Предельно простой, естественный, скромный, он настолько был чужд каких бы то ни было притязаний и так называемого сознания своей исключительности <…>. Все хорошее, все благотворное находило в нем отклик; он интересовался положительно всем и вместе с тем никогда не стремился приводить примеры из собственной жизни, что столь свойственно не только большим, но даже малым знаменитостям. Тщеславия в нем не было и следа, как не было и мысли о том, что ему надобно «играть роль» или «поддерживать свой престиж». Он с такой же легкостью подтрунивал над собой, как и над другими, и с таким веселым смехом рассказывал о себе забавные анекдоты, что в глазах его друзей даже странности его становились поистине драгоценны. Помню, с какой улыбкой и интонацией он однажды повторил мне эпитет, придуманный для него Гюставом Флобером (которого он нежно любил), – эпитет, долженствовавший характеризовать безмерную мягкость и всегдашнюю нерешительность, присущие Тургеневу, как и многим его героям. Он был в восторге от добродушно-язвительной остроты Флобера, больше даже, нежели сам Флобер, и признавал за ней немалую долю истины. Тургенев отличался необычайной естественностью – ни прежде, ни после я не встречал человека в такой мере свободного от какой бы то ни было позы – во всяком случае среди тех, кто, подобно ему, принадлежал к высокообразованному кругу. Как все недюжинные люди, он соединял в себе много различных свойств, но более всего в нем поражало сочетание простоты с умудренностью, которая приходит как следствие разносторонних наблюдений.

<…> <Когда-то> я почел правильным назвать его аристократом духа, но после нашего знакомства подобное определение показалось мне попросту бессодержательным. Такого рода формулы вовсе не шли к Тургеневу, хотя назвать его демократом (притом что его политическим идеалом была демократическая республика) означало бы аттестовать его не менее поверхностно. Он чувствовал и понимал жизнь в ее противоречиях – человек с богатым воображением, с умением мыслить отвлеченно, далекий всякой узости и буквализма. В нем не было ни грана, ни песчинки тенденциозности <…>. Наши англо-саксонские – протестантские, исполненные морализма и условностей – мерки были ему полностью чужды; он судил обо всем со свободой и непосредственностью, которые всегда действовали на меня словно струя свежего воздуха. Чувство прекрасного, любовь к правде и справедливости составляли самую основу его натуры, и все же половина прелести общения с ним заключалась в окружающей его атмосфере, где ходульные фразы и категорические оценки звучали бы попросту смешно.

<…> При его исключительной скромности вряд ли он придавал вес тому, что могли бы о нем сказать, к тому же у него сложилось мнение, что ему не суждено дождаться здравых суждений о своих книгах, в особенности за границей. При мне он ни разу не упомянул те отзывы, которые, насколько помнится, появлялись о его романах в Англии. Ему было известно, что во Франции у него не так уж много читателей; спрос на его произведения был невелик, и он не питал никаких иллюзий насчет своей популярности. Он с удовольствием узнал, что в Соединенных Штатах есть немало просвещенных читателей, которые с нетерпением ожидают выхода в свет каждой его вещи, но, мне кажется, так и не поверил утверждениям одного, а, возможно, даже двух наиболее рьяных из числа этих поклонников, будто он может похвалиться тем, что «принят» в Америке. По моему впечатлению, он думал о критике то же, что думают о ней все сколько-нибудь серьезные писатели; а именно: она доставляет удовольствие, занятие и доход тем, кто ею промышляет (и в этом плане приносит большую пользу), и, хотя возможно, порою имеет смысл для читателей, для самого художника никакого смысла в ней нет [ДЖЕЙМС Г.].

Интересно, что этими «рьяными поклонниками» являлся никто иной, как родной отец писателя Генри Джеймс-старший[178]. Этот теолог-сведенборгианец, публицист и общественный деятель писал Тургеневу в Баден-Баден:

Восхищение Вашим гением, выраженное моим сыном, разделяет здесь огромное множество просвещенных людей[179].

К их числу, несомненно, относился и американский писатель норвежского происхождения Хьялмар Бойесен, посетивший Тургенева осенью 1873 г. В своих воспоминаниях об этой встрече X. Бойесен писал:

Воспользовавшись удобным моментом разговора, я рассказал ему о том, что он имеет в Америке многих горячих поклонников. <…> Мне часто приходилось слышать о сходстве между русскими и американцами. И те и другие представляют нации будущего, пред каждой из них лежат великие возможности. Мы привыкли к мысли, что наше общество не обладает определившимися, ясно очерченными типами, что вечно движущаяся поверхность американской жизни не годится для художественных эффектов, не поддается художественной обработке. Вероятно, русские думали то же о своей стране, пока не явился Тургенев и не показал им, что кажущаяся монотонность жизни представляла в действительности великую одухотворенную картину. Когда у нас появится великий беллетрист – а он должен появиться, – он даст нам подобный же урок. А в настоящее время Россия опередила Америку – ибо у нас нет Тургенева[180] [ДЖЕЙМС Г.].

Генри Джеймс-младший особо отмечал, что Тургенев

много читал по-английски и знал английский язык удивительно хорошо – пожалуй, слишком хорошо, как я неоднократно думал, так как он любил говорить на нем с англичанами и американцами: притом, что справлялся с этим отменно, его речь утрачивала ту легкость и живость, с какими он выражал свои мысли по-французски.

У Тургенева, как я уже говорил, не было предвзятых мнений – разве что одно-единственное: кажется, он был убежден, что англичане и американцы не способны чисто говорить по-французски. Сам он превосходно знал Шекспира и в свое время избороздил английскую литературу вдоль и поперек. <…> Говорить по-английски ему удавалось не часто, так что, когда выпадал такой случай, он нередко употреблял в разговоре фразы, попадавшиеся ему в прочитанных английских книгах. Это придавало его английскому разговору своеобразную и неожиданную литературную окраску. <…> Из английских писателей (современных) он, помнится, с наибольшим восхищением говорил о Диккенсе <…>, очень высоко ценил его умение создавать живые рельефные образы. <…> В равной степени он восхищался Д<жон> Эллиот, с которой он познакомился в Лондоне во время франко-прусской войны. Д<жон> Эллиот, в свою очередь, была очень высокого мнения о таланте Тургенева. <…>. Но особенно он интересовался новой французской школой, – я имею в виду молодое поколение поборников реализма, «внуков Бальзака». С большинством из них он состоял в приятельских отношениях, а с Гюставом Флобером, наиболее крупным и примечательным писателем, был в большой дружбе. Разумеется, он принимал их не без оговорок и не без разбору, не говоря уже о том, что за ним стояли его необъятное славянское воображение и германская культура, доступ в которую был ему широко открыт, тогда как «внуки Бальзака», судя по всему, не могли туда свободно за ним следовать. Однако он с огромным сочувствием относился к их экспериментам, к их направлению в целом, числя, очевидно, и себя среди тех, кто считает, что наилучший; путь для романиста – тщательное изучение жизни. О том, что выходило из-под пера приверженцев противоположного течения, он иной раз бывал весьма низкого мнения. Правда, он редко позволял себе выражать свое неодобрение, разве что по поводу общественной несправедливости или произвола; резкие слова и приговоры не часто слетали у него с языка.

<…> Его заботили вопросы формы – правда, не в такой мере, как Флобера или Эдмона де Гонкура, и у него были свои ярко выраженные симпатии. К госпоже Жорж Санд – возглавлявшей и представлявшей старую, романтическую школу – он относился с большим уважением <…>. В ее характере ему виделось большое благородство и искренность. Нежнейшую привязанность, как уже говорилось, он питал к Гюставу Флоберу, отвечавшему ему тем же, и с исключительным интересом следил за его смелыми экспериментами по части формы и выбора сюжетов, всегда предугадывая, когда того ожидала неудача. В те месяцы, которые Флобер имел обыкновение проводить в Париже, Тургенев почти каждое воскресенье отправлялся к нему в самый конец улицы Фобур Сент Оноре и однажды, любезно взяв меня с собой, представил автору «Мадам Бовари» <…>. Именно на флоберовских вечерах в пустоватой и необжитой маленькой гостиной под самой крышей дома, в кругу постоянных участников этих воскресных собраний <…> талант Тургенева-рассказчика раскрывался с исключительным блеском. <…> он был прост, естественен, неисчерпаем; о чем бы он ни говорил, все отмечала печать его изысканного воображения. В этой маленькой, наполненной клубами табачного дыма комнате обсуждались, главным образом, вопросы литературного вкуса, вопросы мастерства и формы, и во всем, что касалось эстетики, собеседники придерживались, по большей части, самых крайних взглядов. Разговор на тему об отношении искусства и нравственности, или вопрос о том, должен ли роман преподать читателю урок, мог быть воспринят ими только как наивный и неуместный. Для них это был вчерашний день и незачем было вновь к нему возвращаться! Их союз скрепляло единое для всех убеждение, что искусство и мораль совершенно различные категории и последняя имеет с первым так же мало общего, как с астрономией или эмбриологией. От романа требуется лишь одно – быть хорошо написанным; в этом достоинстве заключены все остальные.

<…> Он как никто другой желал, чтобы искусство было искусством – всегда, неизменно, неуклонно. Для него это так же не нуждалось в доказательствах, как положение о том, что закон всегда должен быть законом, а лекарство – лекарством. Он первым был готов подтвердить тот факт, что требование всяческих запретов и ограничений исходит не от художников, а исключительно от покупателей, издателей, читателей. <…> <При этом> он вовсе не казался человеком, связанным какими-либо формулами, и уж отнюдь не производил впечатления ревнителя или адепта каких бы то ни было установлений. Его взгляд на отношение искусства к жизни прежде всего и лучше всего выражен в его творениях. Он ни на мгновение не забывал о бесконечном многообразии жизни и, решая <…> вопрос: <«Должен ли роман быть «нравственным» или «безнравственным?»>, не стал бы требовать для искусства каких-то особых вольностей – вольностей, за которые так ратовали его французские confrères <фр., собратья>. Вот это понимание Тургеневым всего многообразия жизни, знание ее необычных, ее малодоступных сторон; широта горизонта несравненно более широкого, нежели парижский горизонт, столь знакомый, столь начисто лишенный таинственности, столь exploité <фр., использованный>, и выделяли его среди тех, с кем он встречался у Флобера. Он, как говорится, не был весь как на ладони, у него еще многое оставалось за душой, в ее запасах. И прежде всего была Россия, что <…> составляло огромный запас.

<Уже> при первой встрече Тургенев произвел на меня <огромное> впечатление, <и оно> не потускнело даже тогда, когда я убедился, что имею дело с поистине гениальным человеком. Он, несомненно, обладал замечательным умом, но был, сверх того, еще и обаятельный, мягкий красивый мужчина. А что может быть привлекательнее такого сочетания – глубокой, нежной, любящей души, исполненной высшей чуткости, которой отличаются все гениальные натуры, с чисто русской могучей красотой. При таком сложении была бы естественна и даже уместна некоторая грубоватость, но грубости в его натуре не было и следа. <…> Тургенев был очень высок ростом, широкого и крепкого сложения, с благородно очерченной головой, и, хотя черты лица не отличались правильностью, иначе как прекрасным я не могу его назвать. Оно принадлежало к чисто русскому типу: все в нем было крупное. В выражении этого лица была особая мягкость, подернутая славянской мечтательностью, а глаза, эти добрейшие в мире глаза, смотрели проницательно и грустно. Густые, ниспадающие прямыми прядями, седые волосы отливали серебром; борода, которую он коротко стриг, была того же цвета. От всей его рослой фигуры, неизменно привлекавшей к себе внимание, где бы он ни появлялся, веяло силой, но при этом глубоко таимой, словно из скромности. Тургенев сам старался забыть, насколько он силен. Он был способен краснеть, как шестнадцатилетний юноша. Внешним формам учтивости и церемониям он не придавал значения и ровно столько заботился о «манерах», сколько это необходимо человеку с естественной perstance <фр., величественностью>. При его благородной внешности никакие «манеры» были ему не нужны. Все, что он делал, он делал удивительно просто и нимало не претендовал на непогрешимость. Напротив, я не знаю никого другого, кто в такой же мере был бы способен принимать замечания без тени раздражения. Дружелюбный, искренний, неизменно благожелательный, он казался воплощением доброты в самом широком и самом глубоком смысле этого слова.

<…> Когда я познакомился с Тургеневым, он – после переезда из Баден-Бадена, вызванного Франко-прусской войной, – уже некоторое время жил на Монмартре в большом, стоящем особняком доме, который снимал вместе со своими давнишними друзьями – госпожой Полиной Виардо и ее мужем. Иван Сергеич занимал верхний этаж, и я с нежностью вспоминаю небольшой зеленый кабинет, где мне выпало счастье провести в упоительных беседах с ним столько незабвенных и невозвратимых часов. Все в этой комнате было зеленое, и прежде всего стены, не оклеенные обоями, а обитые тканью. Портьеры тоже были зеленые, как и огромный, столь излюбленный русскими, диван, сооруженный, по-видимому, под стать великану-хозяину, так что людям помельче приходилось не столько сидеть на нем, сколько лежать. Помню характерный парижский белесый свет, проникавший с улицы сквозь окна, завешенные снизу как в ателье художников. В первые годы нашего знакомства он падал на несколько превосходных картин современной французской школы, среди которых выделялось полотно Теодора Руссо, чрезвычайно ценимое Тургеневым. Он очень любил живопись и тонко в ней разбирался.

<…> У него всегда можно было встретить какого-нибудь молодого соотечественника или соотечественницу, в которых он принимал участие, и эмигранты, равно как почитатели обоего пола, постоянно обращались к нему за помощью. <…> Правда, насколько мне известно от его давних и близких знакомых, эти увлечения чаще всего себя не оправдывали, а между тем он был склонен se monter la tête <фр., безмерно увлекаться> своими подопечными. <…> Иван Сергеич, <…> неоднократно открывал удивительные таланты, которые, как правило, оказывались мыльными пузырями. <…> способность Тургенева заблуждаться проистекала не от недостатка вкуса – который, как уже говорилось, был у него безупречный, – а от великодушия <…>. Он принимал живейшее участие во всех посещавших его молодых русских, они интересовали его больше всего на свете. Их всегда преследовали несчастья, они испытывали нужду и острое недовольство существующими порядками, которые и самому Тургеневу были ненавистны. Изучение русского характера, как известно всем читателям Тургенева, полностью его увлекало и поглощало. Необычайно многосторонний, но не устоявшийся, не до конца развившийся, характер этот с самыми различными задатками и свойствами, неотделимыми друг от друга, открывался перед ним как некий таинственный простор, в котором пока еще невозможно отличить высокие достоинства от слабостей. Впрочем, последние он ясно видел и говорил о них, как я сам однажды слышал, с негодованием, делавшим ему честь, и искренностью, поразившей меня (ведь дело шло о его соотечественниках!), <Речь идет об одной из крупнейших русских слабостей – недостаточном правдолюбии>, которую он считал в высшей степени пагубной и к которой, как человек сам глубоко правдивый, относился наименее терпимо.

Молодые соотечественники, искавшие счастья в чужих краях, волновали воображение Тургенева и будили в нем сочувствие, и нетрудно понять, что при существующих обстоятельствах они вызывали глубокий отклик в его душе. Они очень выделялись на фоне Парижа, с его блистательным однообразием и полным отсутствием неожиданностей (по крайней мере для тех, кто с этим городом давно знаком), и представали перед Тургеневым, словно герои его книг, в таких соотношениях и ситуациях, в которых особенно полно раскрывались. За долгие годы перед ним прошла целая вереница удивительных русских типов. <…> В Париже, насколько могу судить, Тургенев писал мало; ему хорошо работалось в летние месяцы, которые он проводил в Буживиле, и во время поездок в Россию, куда он собирался каждый год. <…> В России, в самой ее глубине, у него было имение, и там, в деревенской тиши, среди сцен и образов, придавших такое неповторимое очарование «Запискам охотника», ничто не мешало ему писать.

<…> Тургенев обладал крупным состоянием – очень существенное для писателя обстоятельство. Для Тургенева оно оказалось весьма благодатным и, думается, немало содействовало тонкому мастерству его прозы. Он мог писать, сообразуясь со своим вкусом и настроением духа; ему не было нужды менять, тем паче искажать свои замыслы под воздействием сторонних соображений (не считая, конечно, русской цензуры) и ему никогда не угрожала опасность стать литературным поденщиком. По правде говоря, если учесть, что материальные затруднения не подгоняли его, а сам он вовсе не был чужд многообразных искушений лености, то нельзя не подивиться его трудолюбию – достаточно взглянуть на длинный список его произведений. Как бы там ни было, в Париже он не отказывался от приглашений на полуденный завтрак. Он любил завтракать au cabaret <фр., в кафе> и не раздумывая соглашался на совместную трапезу. Правда, справедливости ради следует добавить, что он никогда не являлся с первого раза. <…> Друзьям нередко приходилось его ждать, но в конце концов он никогда не обманывал их ожиданий. Тургенев очень любил удивительные парижские déjeuner <фр., завтраки> – любил, я имею в виду, как пиршества ума. Он был очень умерен в пище и часто за завтраком почти ничего не ел, зато находил, что это превосходный повод для беседы, и даже если вы в принципе были с ним на сей счет не согласны, то, оказавшись его сотрапезником, быстро меняли свое мнение. <…> Во всяком случае, тот, кому выпадало счастье завтракать с Тургеневым, не находил полуденный час для этого неудобным. Любой час был удобен для встречи с человеком, который воплотил в себе все лучшие стороны человеческой натуры.

Есть в Париже несколько мест, нераздельно связанных в моей памяти со встречами, в которых участвовал Тургенев, и, всякий раз проходя мимо них, я вновь слышу, о чем он тогда говорил. Вот кафе на Avenue de l’Opèra, справа по выходу с бульвара – новое, роскошное заведение с неимоверно мягкими диванчиками – где мы однажды просидели с ним за более чем скромным завтраком чуть ли не до вечера и где, беседуя со мной, он высказал столько полезного и интересного, что я и сейчас с нежностью перебираю в мыслях все подробности этого свидания. В воображении встает декабрьский день, по-парижски сырой и серый; в его сумрачном свете зал кажется еще наряднее и радушнее; смеркается, зажигают лампы; за столиками появляются завсегдатаи – кто выпить абсента, кто сыграть партию в домино, – а мы все сидим и сидим за утренней трапезой. Тургенев говорит почти исключительно о России, о нигилистах, о попадающихся среди них замечательных личностях, о странных своих посетителях, о мрачных перспективах своей отчизны. Когда он бывал в ударе, то умел, как никто другой, дать толчок воображению слушателей. Меня, во всяком случае, его слова в такие минуты необыкновенно волновали и вдохновляли, и я расставался с ним в состоянии «подспудного» воодушевления, с чувством, что получил мощный заряд бесценных суждений и мыслей; при таком расположении духа шагаешь, помахивая тросточкой, легко перепрыгиваешь канавы, неизвестно почему останавливаешься, словно пораженный чем-то, и вперяешь взгляд в витрину, в которой на самом деле ровным счетом ничего не видишь.

Всего интереснее были рассказы Тургенева о его собственной литературной работе, о том, как он пишет. То, что мне довелось слышать от него об этом, не уступало по значению ни замечательным результатам его творчества, ни трудной цели, которое оно преследовало, – показать жизнь такой, какая она есть. В основе произведения лежала не фабула – о ней он думал в последнюю очередь, – а изображение характеров. Вначале перед ним возникал персонаж или группа персонажей – личностей, которых ему хотелось увидеть в действии, поскольку он полагал, что действия этих лиц будут своеобразны и интересны. Они возникали в его воображении рельефные, исполненные жизни, и ему не терпелось как можно глубже постичь и показать их присущие им свойства. <…> У Тургенева герои всегда делают именно то, что наиболее полно выявляет их натуру, но, как отмечал он сам, недостаток его метода – в чем его не раз упрекали – это отсутствие «архитектоники», т. е. искусного построения. Владеть не только отменным строительным материалом, но и искусством строить, архитектоникой, <…> – несомненно, великое дело. Но, если читаешь Тургенева, зная, как рождались, вернее, как создавались его рассказы, то видишь его художественный метод буквально в каждой строке. Сюжет, в обычном понимании слова, – вымышленная цепь событий, долженствующая <…> «поражать и захватывать» – почти отсутствует. Все сводится к отношениям небольшой группы лиц – отношениям, которые складываются не как итог заранее обдуманного плана, а как неизбежное следствие характеров этих персонажей. Произведения искусства создаются различными путями; писались и впредь будут писаться рассказы, даже превосходные, в которых движение сюжета подобно танцу: одно па сменяется другим – и чем каждое замысловатее и стремительнее, тем, разумеется, лучше, – образуя некую, составленную распорядителем, фигуру. Фигура эта, надо полагать, всегда будет пользоваться успехом у многих читателей, так как, будучи достаточно похожей на жизнь, она все-таки не слишком на нее похожа.

<…> Я не так давно перечитал романы и рассказы Тургенева и вновь поразился тому, как поэзия сочетается у него с правдой жизни. Говоря о Тургеневе, нельзя забывать, что наблюдатель и поэт слиты в нем нераздельно. Поэтическое чувство, чрезвычайно своеобразное и сильное, не покидало его никогда. Им навеяны рассказы, написанные Тургеневым в последние годы жизни, после романа «Новь», – рассказы, где столько фантастического и потустороннего. Им проникнуты многие его раздумья, видения, сентенции, вошедшие в «Senilia» <«Стихотворения в прозе»>.

<…> Однажды, помнится, говоря об Омэ – провинциальном аптекаре из «Мадам Бовари», педанте, щеголявшем «просвещенными мнениями», – Тургенев заметил: исключительная сила образа этого маленького нормандца в том, что он одновременно и индивидуальность, со всеми ее особенностями, и тип. В этом же сочетании кроется исключительная сила тургеневского изображения характеров: его герои неповторимо воплощают в себе единичное, но в то же время столь же отчетливо и общее.

<…> После первого года знакомства с Тургеневым, мне уже не доводилось так часто встречаться с ним. В Париже я бывал сравнительно редко, и не всегда заставал там Тургенева. Но я старался не упускать возможности увидеться с ним, и судьба, большей частью, мне в этом благоприятствовала. Два или три раза он приезжал в Лондон, но на досадно короткий срок. Отправляясь поохотиться в Кембриджское графство, он останавливался в Лондоне и на пути туда и на возвратном пути. Ему нравились англичане, хотя я не убежден, что ему нравилась их столица, где он провел мрачную зиму 1870–71 г. <…> Его терзали приступы подагры, и порою он не находил себе места от боли, но говорил он о своих страданиях пленительно – иного слова я не подберу, – как и обо всем прочем. Привычка наблюдать так укоренилась в нем, что даже в своих мучительных ощущениях он подмечал разного рода любопытные черты, находил для них аналогии и очень тонко анализировал. Несколько раз я посещал его в Буживале, городке, расположенном вверх по Сене, где он выстроил себе очень просторное и красивое, но, к сожалению, темноватое внутри шале, рядом с виллой той семьи, которой посвятил свою жизнь. Это прелестное место; оба дома стоят посредине длинного пологого склона, спускающегося к реке и увенчанного лесистым гребнем. В некотором отдалении слева, высоко над окаймленным лесами горизонтом, тянется романтический виадук Марли. Чудесное имение! Там, в Буживале, я и видел его в последний раз, в ноябре 1882 г.

<…> может создаться впечатление, будто Иван Тургенев офранцузился. Но это отнюдь не так: жизнь в столице Франции была для него не столько необходимостью, сколько случайностью. Париж оказывал на Тургенева немалое воздействие в одних отношениях, но никакого – в других, а благодаря замечательной русской привычке постоянно освежать ум и память, он всегда держал окна открытыми на широкие просторы, раскинувшиеся далеко за парижскую banlieue <фр., городская черта> [ДЖЕЙМС Г.].

Примечательно, что данная Г. Джеймсом портретная характеристика Тургенева, описание особенностей его характера, манеры общения и поведения в парижском обществе – как французском, так и русском, полностью совпадают с описаниями в многочисленных воспоминаниях других свидетелей времени, см., например, [И.С.Т.-ВВСОВ].

В 1878 году на Международного литературного конгресса в Париже Виктор Гюго был избран почетным президентом этой организации, а И.С. Тургенев ее вице-президентом. Максим Ковалевский оставил интересные воспоминания об этом событии:

Два дня спустя я встретил Ивана Сергеевича на конгрессе, который, по предложению <Эдмона> Абу, избрал его своим действительным президентом (почетным считался Виктор Гюго). Как председатель Тургенев был из рук вон плох. Абу постоянно дергал его сзади, напоминая ему об его обязанностях. Я не видал его никогда в более затруднительном положении. Он просто недоумевал, что ему делать, чтобы прекратить шум и разговоры в разных концах залы (собрание заседало в Grand Orient – парижском храме масонов). Он то вставал, собираясь что-то сказать, и не говорил ничего, то давал голос не в очередь и, наконец, к довершению собственного смущения, уронил звонок. «Что это за председатель, – послышались ему голоса соседей, – когда он не умеет даже держать звонка». Бедный Иван Сергеевич стал извиняться, ссылаясь на то, что обстановка, в которой он провел большую часть жизни, не могла приучить его к практике «дебатирующих собраний» (assemblées délibérantes). Когда в ближайшем заседании ему самому пришлось высказаться по вопросу о гарантиях французской литературной собственности в России, и он открыто стал на сторону переводчиков против авторов, то в собрании поднялся такой гам, что Ивану Сергеевичу не удалось и досказать до конца своей мысли. <…> Если как председатель Тургенев потерпел полное фиаско, то как литератор он мог похвалиться большим успехом. В начале и конце сессии его окружали писатели разных стран, уверяя его, например, – как он сам мне это рассказывал, – что в Бразилии имя его столь же популярно, как имя Виктора Гюго <…>.

Торжественное заседание Литературного конгресса, состоявшееся в Шателэ, было также для него триумфом. За исключением речи Гюго, ни одна не была покрыта такими дружными аплодисментами, как коротенькая, просто написанная и еще проще прочтенная аллокуция Тургенева. Иван Сергеевич вспоминал в ней о том, как сто лет назад в Париже Фонвизин был свидетелем овации, устроенной Вольтеру в театре, и ставил этот факт в параллель с приемом, какой литераторы всего мира делают в его присутствии Гюго. Отправляясь от этого, он обозревал в немногих словах весь ход развития русской словесности от Фонвизина и до Льва Толстого включительно и указывал, что внесено ею нового в литературный капитал человечества. Безыскусственность и искренность, с какой Тургенев произнес все это, сделали на собрание тем большее впечатление, что перед этим ему только и слышались что громоносные раскаты Гюго – ambassadeurs de l’esprit humain, rois de la pensée (фр., послы человеческого разума, цари мысли), эпитеты, правда, весьма лестные, но которых все же не могли принять за чистую монету девять десятых присутствовавших. Слишком уже были они далеки от представительства, а тем более от царения над человеческой мыслью [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 134–13].

18 июня 1879 года Ивана Сергеевича Тургенева удостоили звания почётного доктора Оксфордского университета. Примечательно, что до него университет не оказывал такой чести ни одному беллетристу. В этой связи звучат диссонансом утверждения Генри Джеймса, что, мол-де, Тургенев «едва ли придавал большое значение тому, что о нем говорили, ибо заранее не ожидал большого понимания, в особенности за границей, среди иностранцев» и что «рыночный спрос на его книги был не велик».

Следует также отметить, что невиданная доселе международная слава русского писателя в России отнюдь не всеми воспринимались с должным уважением. Напротив, для консервативно настроенных представителей русского общества – славянофилов, почвенников и иже с ними, они были чем-то вроде красной тряпки для быка. Наиболее известны скандалезные высказывания Федора Достоевского на сей счет (см. Гл. IV), однако в воспоминаниях современников можно найти упоминания и о других негативных оценках «русского европейца». Максим Ковалевский, например, пишет, что:

Когда умер Флобер, Тургенев согласился на назначение его в комиссию по устройству памятника великому французскому писателю. Исполняя возложенные на него обязанности, он, между прочим, обратился и к русским читателям с приглашением принять участие в подписке на сооружение памятника. <…> Многим памятен еще тот ряд обвинений, который посыпался за это на Тургенева со стороны наших московских народолюбцев, увидевших чуть не измену русским интересам в этом вполне понятном желании: привлечь к чествованию человека ему близкого и дорогого всех его почитателей, где бы они ни жили. Но чего русские читатели, вероятно, не знают – это то, что одновременно Тургенев получил из Москвы несколько анонимных писем, в которых его называли «лакеем и прихлебателем Виктора Гюго [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 145–146].

Более подробно об этом инциденте речь пойдет в Гл. VI.

В ХХ в. горячий интерес к Тургеневу, как выразителю своего рода «русской идеи» на Западе, остыл. Другие русские гении – Лев Толстой, Достоевский, Чехов, оттеснили его от магистральных направлений литературоведческого дискурса. При всем этом Тургенев отнюдь не остался в тени забвения, его по-прежнему читали и изучали. Джон Голсуорси – один из самых известных английский писателей первой трети ХХ в., писал:

Критики обычно предлинно рассуждают об оторванности Тургенева от его родной русской культуры, о разнице меду ним и стихийном гигантом Гоголем и другим аморфным гигантом – Достоевским. Старательно причисляя И.С. Тургенева к западникам, они не замечали, что не столько Запад повлиял на него, сколько он на Запад. И.С. Тургенев достиг исключительного положения сам по себе: он был поэтом от природы, самым утонченным поэтом, который когда-либо писал романы. Именно это отличало И.С. Тургенева от его великих русских современников и объясняло его выдающееся место в литературе и влияние на Запад [ГОЛСУОРСИ. Т. 11. С. 397].

С большим пиететом относился к личности И.С. Тургенева и другой классик мировой литературы ХХ в. – немецкий романист Томас Манн.

Способность к самоосуждению, способность стать палачом своих собственных убеждений – вот что восхищает его в Тургеневе, в котором он видит истинного эстета в самом лучшем смысле этого слова, свободного от всякой тенденциозности и политического волюнтаризма [ТОМАН. С. 74].

Примечательно в этой связи, что в знаменитом романе Эрнста Хемингуэя «И восходит солнце» (он же «Фиеста»), увидевшем свет в 1926 г., один из героев в Париже читает «Записки охотника (sic!).

Иностранные авторы, все, без исключения, превозносят Тургенева как выдающуюся личность: энциклопедиста, гуманиста, русского патриота и одновременно «гражданина мира». Оценки же российских свидетелей времени куда более сдержанны и дифференцированны, по сравнению с тем, что мы читаем у западных мемуаристов – см., например, [ФОКИН], [И.С.Т.-ВВСОВ]. Лишь в короткий период – с середины 50-х по начало 60-х годов, Тургенев находился на вершине славы и был как бы вне критики.

Существует большое число воспоминаний, в которых его современники рассказывают об особенностях личности Тургенева. Примечательна в них – неприязненная реакция русских авторов на уживавшиеся в манерах Тургеневе европеизме и барственности – т. е. те качеств его личности, которые столь восхищали знакомых с писателем иностранцев. Знаменитый историк литературы и литературный критик кн. Дмитрий Святополк-Мирский писал по этому поводу, что:

Тургенев гораздо лучше чувствовал себя среди французских confreres (собратьев), чем среди равных ему русских писателей (с большинством из которых, в том числе с Толстым, Достоевским и Некрасовым, он раньше или позже рассорился), и впечатление, которое он производил на иностранцев, разительно отличается от того, которое он производил на русских. Иностранцы бывали очарованы изяществом, шармом и простотой его манер. С русскими он бывал высокомерен и заносчив, и даже те, кто ему поклонялись, не могли не заметить этих неприятных черт его характера. Он был огромного роста и двигался легко и непринужденно, но его пискливый голос при львиной наружности производил странное впечатление [СВЯТ-МИР. С. 329].

В своей фундаментальной «История русской литературы»[181] Святополк-Мирский подробно характеризует жизненный путь Тургенева и критически разбирает его прозу:

Вскоре после появления некролога Гоголю, написанного Тургеневым по мнению полиции в слишком восторженном тоне, Тургенев был арестован и сослан к себе в деревню, где пробыл полтора года (1852–1853). После этого он вернулся в Петербург, уже в полной славе. Он стал центром литературного мира. Несколько лет он был фактическим главой петербургской литературы, и его суждения и решения имели силу закона. Первые годы царствования Александра II были временем расцвета популярности Тургенева. Никому так на пользу не пошел прогрессистско-реформистский энтузиазм, овладевший русским обществом, как ему. Он стал признанным выразителем общественного мнения. Его идеи казались равнодействующей всеобщих устремлений. Он касался именно тех струн, которые будили отклик у современников. В ранних очерках и рассказах он обличил крепостное право; в Рудине (1855) поклонился идеализму старшего поколения, одновременно вскрыв его непрактичность; в Дворянском гнезде (1858) прославил все, что было благородного в православных идеалах старого дворянства; в Накануне (1860) сделал попытку написать героическую фигуру девушки нового поколения. О нем не спорили. Добролюбов и Чернышевский, вожди передового направления, избрали его творчество для текстов своих журналистских проповедей. Его искусство отвечало потребностям каждого. Оно было гражданственным, но не «тенденциозным». Оно описывало жизнь, какая они говорило о самых жгучих вопросах сегодняшнего дня. В его произведениях все было правдой, и вместе с тем они были исполнены поэзии и красоты. Они удовлетворяли и левых, и правых. Это был тот средний язык, средний стиль, который тщетно искали в сороковые годы. Он одинаково избегал бездн гротескной карикатуры и сентиментального «человеколюбия», он был совершенен. Тургенев был очень чувствителен к своему успеху, особенно к похвалам молодого поколения и прогрессивного общественного мнения, выразителем которого он казался и стремился быть. Единственное, в чем его упрекали (скорее даже не его, а поскольку все свято верили в фотографическую верность, с которой Тургенев изображал русскую жизнь, то виновата была именно эта жизнь), это в том, что, создав столь прекрасную галерею героинь, он не создал русского героя. <…> И тут Тургенев решил исправить этот недостаток и создать настоящего русского человека действия – героя молодого поколения. Он сделал им Базарова, героя-нигилиста из Отцов и детей (1861). Тургенев создавал его с любовью и восхищением, но результаты о казались неожиданными. Радикалы были возмущены. Это, говорили они, карикатура, а не герой. Этот нигилист со своим воинствующим материализмом, с его отрицанием всех религиозных и эстетических ценностей, с его верой только в лягушек (препарирование лягушек было мистическим ритуалом для дарвинистского натурализма и антиспиритуализма), есть карикатура на молодое поколение, сделанная в угоду реакционерам. Радикалы устроили настоящую травлю Тургенева, объявив, что он «исписался». Правда, немного позже самый молодой и крайний из радикалов, блестящий критик Писарев, отменил приговор своих старших собратьев, принял название «нигилист» и признал в Базарове идеал, которому надо следовать. Но это позднее признание со стороны крайне левых не утешило Тургенева и не залечило глубокой раны, нанесенной ему приемом, который встретил Базаров у старших радикалов. Это был для него удар в самое сердце; он решил навсегда покинуть Россию и русскую литературу. Он был за границей, когда появились Отцы и дети и началась его травля. Там он и остался, под сенью г-жи Виардо, сначала в Баден-Бадене, а после 1871 года – в Париже, возвращаясь в Россию только изредка и на короткое время. Решение оставить литературу было высказано в фрагменте лирической прозы под названием Довольно, где он дал волю своему пессимизму и разочарованию. Однако литературу он не оставил и продолжал писать до самой своей смерти. Н о в огромном большинстве своих поздних произведений он отвернулся от современной России, которая ему опротивела из-за своего непонимания, и обратился к временам своего детства, к старой дореформенной России. Большинство его произведений после 1862 г. – это или откровенно мемуары, или сочинения, построенные на материале прежнего опыта. <…> Еще два раза он обращался к проблемам дня в своих больших романах. В Дыме (1867) он дал полную волю своей желчи и обиде на все классы русского общества; в романе Новь (1876) попытался создать картину революционного движения семидесятых годов. Но оба романа только выявили его все возрастающее отчуждение от России, первый своей бессильной горечью, второй – недостаточной информированностью и отсутствием всякого чувства реальности в изображении могучего движения семидесятых годов. Однако постепенно по мере того, как стихали партийные страсти – по крайней мере, в литературе – Тургенев опять занял свое место (популярность его ранних вещей никогда не уменьшалась). Возрождение «эстетики» в конце семидесятых годов способствовало возрождению его популярности, и последний его приезд в Россию в 1880 г. стал триумфом.

Вскоре после своей последней поездки в Россию Тургенев заболел. Он умер 22 августа 1883 г. в Буживале, близ Парижа [СВЯТ-МИР. С. 325–328].

Итак, в отличие от доброжелательной Запада, на своей родине Тургенев являлся объектом критики, порой очень жесткой. Касалась она главным образом его общественной позиции и идейного содержания его романов 60-х – 70-х годов. В качестве мировой знаменитости Тургенев тоже далеко не у всех вызывал чувство национальной гордости. Если на Западе:

<Людвиг> Пич – «первый фельетонист» Германии по определению самого Тургенева[182] – употребляет все ресурсы своего красноречивого пера, чтобы убедить немецкого читателя в том, что в эпоху обостряющегося в европейских странах национализма творческое содружество Тургенева и П. Виардо в Баден-Бадене служит примером того, как в стремлении к «прекрасной и чисто человеческой культуре» через воздействие искусства можно стать выше узких и односторонних национальных интересов [СУНДКВИСТ. C. 507],

– то в России такого рода активность писателя часто ставилась ему в упрек. В первую очередь это касается славянофилов и всякого рода традиционалистов, которые в своем противостоянии «либерально-демократическому принципу прогресса, основанному на логических схемах разума», старались «оспорить представления русских прогрессистов об особом, основанном на знаниях и науке устройстве Европы» [МУСИХИН. С. 72]. В русской критике начала ХХ в. высказывалось даже мнение, что два других русских классика, друзья молодости Тургенева, – Достоевский и Толстой,

более всего ненавидели в своем знаменитом собрате европейца. <…> с Достоевского было достаточно уже того, что Тургенев рядился в европейское платье и старался быть похожим на западного человека. <…> С виду удовлетворенный прогрессист, «постепеновец» Тургенев вызывал в нем чувство злобы и ненависти. Он мог бы повторить слова Толстого о Тургеневе «я ненавижу его демократические ляжки»… [ШЕСТОВ].

При этом как художника они оба его ставили очень высоко, не пытаясь оспорить общепризнанного факта, что Тургенев – «великий талант»: беллетрист, стоящий «выше всякой критики», всероссийская знаменитость и духовный авторитет, «представитель и выразитель, – по утверждению Николая Лескова [НОВ-СТРОГ. С. 102], – умственного и нравственного роста России». Особое недовольство в российском литературном обществе и соответственно – попреки, вызывало то обстоятельство, что тургенев в основном живет за границей. Вот, например, в каких выражениях, и с каким чувством друг Тургенева, поэт и живописец Яков Полонский, описывает в 1877 г. свое посещение в Париже театрального представления – с участием Полины Виардо[183], на котором присутствовал и Тургенев:

«И.С. Тургеневу (Туда, в Париж, где я когда-то…)»

Вот дом – громада. Из сеней

На тротуар и мостовую

Ложится просвет полосой;

Из-под балкона, головой

Курчавясь, кажут грудь нагую

Шесть статуй – шесть кариатид;

Свет газовых рожков скользит

Кой-где по мрамору их тела;

Полураскрыв уста, оне

Прижались к каменной стене,

И никому до них нет дела…

Вот – лестница осаждена…

Идут, сгибаются колена,

Ступенек не видать – одна

С площадки мраморной видна

Тебе знакомая арена:

Звездятся люстры; их кайма

Из хрусталей, как бахрома

Из радужных огней, сверкает;

Раздвинув занавес, ведет

В громадный зал широкий вход,

И тесную толпу стесняет.

Толпа рассыпалась – и вот

Шуршит атлас, пестрят наряды,

Круглятся плечи бледных дам –

Затылки – профили – а там,

Из-за высокой балюстрады,

Уже виднеются певцы,

Артисты-гении, певицы,

Которым пышные столицы

Несут алмазы и венцы.

И ты в толпе – уж за рядами

Кудрей и лысин мне видна

Твоя густая седина;

Ты искоса повел глазами –

Быть узнанным тщеславный страх

Читаю я в твоих глазах…

От русских барынь, от туристов,

От доморощенных артистов

Еще хранит тебя судьба…

Но – чу! гремят рукоплесканья,

Ты дрогнул – жадное вниманье

Приподнимает складки лба;

(Как будто что тебя толкнуло!)

Ты тяжело привстал со стула,

В перчатке сжатою рукой

Прижал к глазам лорнет двойной

И побледнел:

«Она» выходит…

Уже вдали, как эхо, бродит

Последних плесков гул, и – вот

Хор по струнам смычками водит –

Она вошла – она поет.

О, это вкрадчивое пенье!

В нем пламя скрыто – нет спасенья!

Восторг, похожий на испуг,

Уже захватывает дух –

Опять весь зал гремит и плещет…

Ты замер… Сладко замирать,

Когда, как бы ожив, опять

Пришла любовь с тобой страдать –

И на груди твоей трепещет…

Ты молча голову склонил,

Как юноша, лишенный сил

Перед разлукой…

Но – быть может –

(Кто знает?!) грустною мечтой

Перелетел ты в край родной,

Туда, где все тебя тревожит,

И слава, и судьба друзей,

И тот народ, что от цепей

Страдал и – без цепей страдает…

Повеся нос, потупя взор,

Быть может, слышишь ты – качает

Свои вершины темный бор —

Несутся крики – кто-то скачет –

А там, в глуши, стучит топор –

А там, в избе, ребенок плачет…

Быть может, вдруг перед тобой

Возникла тусклая картина –

Необозримая равнина,

Застывшая во мгле ночной.

Как бледно-озаренный рой

Бесов, над снежной пеленой

Несется вьюга; – коченеет,

Теряясь в непроглядной мгле,

Блуждающий обоз… Чернеет,

Как призрак, в нищенском селе

Пустая церковь; тускло рдеет

Окно с затычкой – пар валит

Из кабака; из-под дерюги

Мужик вздыхает: «Вот-те на!»

Иль «караул!» хрипит со сна,

Под музыку крещенской вьюги.

Быть может, видишь ты свой дом,

Забитый ставнями кругом, —

Гнилой забор – оранжерею —

И ту заглохшую аллею,

С неподметенною листвой,

Где пахнет детской стариной

И где теперь еще, быть может,

Когда луна светла, как день,

Блуждает молодая тень —

Тот бледный призрак, что тревожит

Сердца, когда поет она

Перед толпой, окружена

Лучами славы…[184]

Отметим, что будучи вполне укорененным в Европе, имея широкий круг общения с представителями западноевропейских элит, Тургенев временами чувствовал там себя очень неуютно. Так, например, в период обострения международной обстановки из-за русско-турецкой войны на Балканах, которая на Западе воспринималась как выражение имперски-захватнических амбиций Российской империи[185], Тургенев писал своим друзьям А.Ф. Писемскому и Я.П. Полонскому:

26 октября (7 ноября) 1876 г. (Париж)

Жить русскому за границей… невесело: невесело видеть, до какой степени все нас ненавидят, все, не исключая даже французов! Россия должна замкнуться в самое себя и не рассчитывать ни на какое внешнее сочувствие [ТУР-ПСП.Т. 15 Кн.1. С. 200].

Европа нас ненавидит – вся Европа без исключения; мы одни – и должны остаться одни»[186] (Я.П. Полонскому 26 октября (7 ноября) 1876) [ТУР-ПСП.Т. 15 Кн.1. С. 201].

Хотя многие русские, в том числе и литературные знаменитости второй половины ХIХ столетия, надолго оседали в Западной Европе[187], непреложным нормативом общественного мнения являлось убеждение, что русский писатель непременно должен творить в гуще народной жизни. Тем не менее, судя по литературным описаниям, нередко простой, самый что ни на есть «корневой» русский человек исповедовал принцип: «рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше». Все тот же Яков Полонский в ярко и живо написанных воспоминаниях «И.С. Тургенев у себя в его последний приезд на родину» приводит такой вот забавный эпизод, иллюстрирующий эту тему:

Весь июнь Тургенев был в самом веселом настроении духа – был здоров, говорлив, и даже песни спасских крестьянок, которые по найму работали в саду и, возвращаясь домой с граблями на плечах, хором орали песни, радовали его до глубины души. При этом не могу не заметить, что, судя по летним нарядам спасских баб, никак нельзя заключить о их бедности, а судя по лицам и голосам – о их нуждах и голодании.

«Когда у меня в Спасском гостил английский писатель Рольстон, – говорил Тургенев, – он, слушая эти горластые песни и видя этих баб, работающих, пляшущих и дующих водку, заключил, что в России запаса физических сил в народе – непочатый край.

Но вот история! С Рольстоном мы ходили по избам, где он рассматривал каждый предмет и записывал у себя в книжечке его название; крестьяне вообразили, что он делает им перепись и хочет их переманить к себе, в Англию; долго они ждали, когда же их туда перевезут, и не вытерпели: пришли ко мне толпой и говорят: а когда же это мы в Англию перекочуем? Барин, что приезжал за нами, нам очень полюбился – должно быть, добрый; мы за ним охотно, со всей душой, куда хошь… А что он приезжал звать нас в английскую землю – это мы знаем. Веришь ли ты, – заключил Иван Сергеевич, – что мне большого труда стоило их урезонить и доказать всю несбыточность их нелепой фантазии» [ПОЛОНСКИЙ Я.П. (II)].

Исключительно интересны и такие вот записанные Полонским высказывания Тургенева о «народе»:

Иван Сергеевич не раз в воскресные дни заходил в свою церковь к обедне и не мог не заметить, что в церкви стоят старухи, дряхлые старики да бабы с грудными детьми и ни одного мужика, ни одного взрослого парня.

В разъяснение этого факта вот что я слышал от священника.

– Ни православных праздников, ни воскресных дней крестьяне наши не справляют, а выдумывают свои собственные праздники, и таких праздников у них в год до пятидесяти. В эти праздники они пропивают все, что только возможно, приучают не только девок, но и малолетних детей водку пить. Проповедей не слушают, на половину не платят требы и думают, что стоит им только пожаловаться на священника – его тотчас же переведут в другой приход. И они правы, ибо в правдивости их не сомневается и архиерей. Без суда и допроса переводят нас, священников, с насиженного места на другое, так что и заниматься хозяйством охоты нет, ибо ничего в нашем быту нет прочного.

– Во всем Спасском не наберешь и двух грамотных, а таких, чтоб писать могли – ни единого! В сельской школе нет ни одной девочки, мальчики – и те на папиросы рвут свои азбуки и очень скоро забывают грамоту.

Но я должен сказать правду – крестьяне недолюбливали своего священника и ему не верили.

Иван Сергеевич, напротив, сколько я мог заметить, пользовался <…> благорасположением <крестьян>, и даже, что очень редко, их откровенностью. Много бы он мог сделать для своих крестьян, если бы чужбина не отняла его от нас. В свой последний приезд в Россию и в следующий 1882 год, когда он в Спасское писал к жене моей, видно, как начинал он заботиться и о своей богадельне, и о своей школе, и даже о здоровье крестьян. Для школы им была рекомендована одна учительница, которая, как слышал я, в последнее время даже девочек приохотила учиться грамоте. Для того, чтоб крестьяне не оставались без медицинской помощи, он велел выдавать 200 руб. в год тому из мценских врачей, кто возьмется заезжать в Спасское и заходить к больным.

<…> Во все наше пребывание в Спасском, и Тургенев, и я были очень рады, что наш репетитор Коцын бескорыстно и горячо взялся за лечение крестьян, и с таким успехом, и такое вдруг заслужил их доверие, что каждое утро, в известные часы, ехали и ползли к нему больные. Пустая летом школа превратилась в приемную больных и в аптеку. К террасе не раз приходили старики, старухи и бабы с детьми, чтобы узнать, когда им можно будет видеть лекаря.

<…> Слава о нашем студенте-лекаре прошла и в другие деревни, и к Тургеневу в усадьбу стали приводить больных верст за 15, за 20.

Коцын, еврей по происхождению[188], даже с богатых мужиков, когда они ему совали в руку деньги, ничего не брал, да к тому же это был, очевидно, медик по призванию. Вне уроков, и утром, и за обеденным столом, и вечером за чаем, он только и говорил, что о своих больных – никакого иного разговора у него с нами или с Тургеневым и не было.

Однажды за обедом Тургенев сказал Коцыну: «Разные бывают врачи; я знал одного уездного врача; раз с его больным случился обморок; «за доктором, скорей за доктором!» – кричал этот уездный врач, которого вся практика заключалась по большей части в освидетельствовании мертвых тел. А то один помещик лечил крестьян. Его и спрашивают, знает ли он медицину? – Нет, отвечал он, – я лечу не по медицине, а по филантропии… Раз он прописал одному мужику вымазаться дегтем и напиться меду – через несколько дней узнает от жены больного, что ему легче. Ох! Только уж трудновато ему было, бедному… как вымазался он медом-то, от мух и отбою не было… да и деготь-то показался ему не вкусен… Уж не оттого ли он и выздоровел, что сделал наоборот?» – иронически заметил Иван Сергеевич.

<…> Судя по всему, что рассказывал Тургенев о русских крестьянах, он был далеко от них не в восторге; но Иван Сергеевич судил о народе только по тем образчикам, которые встречал он у себя в Спасском, да в степных имениях Орловской и Тульской губерний. Он никогда по России не путешествовал, он не знал и сотой доли всей России и только по необычайной своей проницательности многое в ней угадывал; но ничто его так не приводило в негодование, как модная мысль, что мы должны учиться у народа. – Учить его, – говорил он, – это я понимаю, а учиться! чему учиться?! – Русский простой мужик, – уже позднее говорил мне Тургенев, – вовсе не так и жалостлив, как его описывают, да и не может он никого так любить, потому что он и к самому себе равнодушен. На его месте, всякий – и француз, и немец, и испанец, и всякий был бы безжалостен. Я помню, однажды, на охоте – я и мужик со мной охотились, – подошли к оврагу, поросшему кустами. Страшный был овраг. Вдруг слышу: в овраге кто-то кричит и плачет, – голос ребяческий. Я тотчас же бросился разыскивать, кто кричит; но в то время, как мы спускались, с противоположной стороны оврага, заметили мы, к тому же месту спускается другой мужик. Мы приостановились и видим, как этот мужик вывел из оврага какого-то мальчика. – Ишь, отец за им пришел! – заметил мой спутник. Мы вернулись, я его спрашиваю: – Почему же ты знаешь, что это его отец? – А то кто же? нешто кроме отца кто-нибудь пошел бы? да ни за что… ни в жизнь! – И это правда; мой проводник – тот бы на крик не пошел.

Я заметил Ивану Сергеевичу, что и этот случай обобщать не следует.

– Удивительно! – продолжал Тургенев, – в России все наоборот, все не так, как за границей. Там чем плодороднее почва, тем богаче жители, а у нас – чем она плодороднее, тем они беднее, а чем хуже, тем богаче. Там, чем добрее, щедрее и честнее владелец, тем более его уважают, ценят и любят; здесь же, напротив, чем он лучше – тем ему хуже, и тем недружелюбнее, тем подозрительнее к нему относятся.

Недаром для Ивана Сергеевича, по его собственному признанию, русский народ был чем-то вроде сфинкса или загадки.

<…> 1-го августа, например, было так сыро и холодно, что Тургенев пришел ко мне и говорит:

– Ну, брат, я с сегодняшнего дня буду природу называть хавроньей, и везде, вместо слова «природа», ставить слово: «хавронья». Попадется книга под заглавием: «Бог и природа» – буду читать: «Бог и хавронья».

– Лучше уж попросту назови ее свиньей, и вместо слов: «на лоне природы» пиши – «на лоне свиньи»…

– Да… надо только эту свинью в руки взять, – задумавшись произнес Тургенев.

– Да как же ты ее в руки возьмешь?

– Да так, как взяли ее французы: заставили ее расти, цвести и плоды приносить… В этом-то и задача культуры – уметь победить природу и заставить ее служить себе… Из хавроньи сделать кормилицу, так сказать, приурочить ее к человеку и его потребностям.

Кажется мне, что на это я сказал ему:

– Ну, брат, наша русская природа не из таких, чтоб можно было так же легко, как французам, запречь ее и поехать. Нам нужно в двадцать раз больше ума и силы воли, чтоб заставить ее так же расти, цвести и плоды приносить, иначе сказать, вполне вознаграждать того, кто над нею работает.

– То-то и есть! Весь вопрос в том – будет ли Васька Буслаев на это способен?

– Васька Буслаев?

– Да… Читал ли ты былину о Ваське Буслаеве? Васька этот – тип русского народа… Я высоко ставлю эту поэму… Тот, кому она пришла в голову – живи он в наше время, был бы величайшим из русских поэтов.

И Тургенев стал анализировать характер и подвиги Васьки Буслаева, этого в своем роде нигилиста, которому все нипочем…

Нашим крайним славянофилам едва ли бы понравился этот анализ Тургенева[189] [ПОЛОНСКИЙ Я.П. (II)].

Как отмечалось выше, во фрагменте из «Истории русской литературы» Святополка-Мирского, также и у «западников» всех мастей взгляды Тургенева вызывали резкое неприятие. После появления «Отцов и детей» – ныне всемирно признанного шедевра русской прозы, Тургенев в отечественной печати стал объектом жесткой критики как «справа», так и «слева». Русская общественность в целом была шокирована и уязвлена в первую очередь образом одного из главных героев романа – Евгения Васильевича Базарова.

Феномен Базарова состоит именно в том, что этот неоднозначный герой не просто совершает в жизни ряд поступков, как прочие персонажи, но проживает свою жизнь как поступок, чего лишены другие <…>. Однако поступок этот, придающий яркость нарративной траектории существования, оказывается, как констатирует сам Базаров, «не нужен России». Кризисное существование Базарова явилось литературным следствием того, что «в “Отцах и детях” схвачен самый момент перелома» (в российской общественной жизни); при этом «перспектива развития не оборвана, оставлены в силе различные возможности» [МАНН Ю.В. (II). С. 64–65]. Индивидуальная идентичность и национальная уподобляются, как это вообще свойственно российской классике [ТЮПА. С. 66].

Образ Базарова – единственный у Тургенева деятельный, активный, прагматичный тип русского человека (sic!), мало кому пришелся по душе, более того – задел за живое и «почвенников» и «западников». Либеральная критика не могла простить писателю того, что представители аристократии, потомственные дворяне изображены иронически, что «плебей» Базаров все время издевается над ними и морально оказывается выше их. Демократы же восприняли главного героя романа как злую пародию. Критик Антонович, сотрудничавший в журнале «Современник», даже назвал Базарова «Асмодеем нашего времени». Никто не хотел признать в Базарове новый образ «Героя нашего времени». Михаил Антонович язвительно писал:

Евгений Васильевич Базаров, медик, юноша, умный, прилежный, знающий свое дело, самоуверенный до дерзости, но глупый, любящий кутеж и крепкие напитки, проникнутый самыми дикими понятиями и нерассудительный до того, что его все дурачат, даже простые мужички. Сердца у него вовсе нет; он бесчувственен – как камень, холоден – как лед и свиреп – как тигр[190].

Его оппонент Дмитрий Писарев, попеняв Антоновичу за то, что он якобы

употребил все силы своей диалектики на то, чтобы доказать, что роман Тургенева плох,

– со своей стороны утверждал «нетипичность» главного героя тургеневского романа, мол-де:

Личность Базарова замыкается в самой себе, потому что вне ее и вокруг нее почти нет вовсе родственных ей элементов[191].

Подробно об актуальной полемике по поводу «Отцов и детей» см. в [РОМ-И.С.Т.] и «Примечаниях» к [ТУР-ПСС. Т. 7], где, в частности, отмечено, что

Роман Тургенева, замысел которого теснейшим образом связан с действительностью шестидесятых годов прошлого века, остается живым и в известном смысле по-прежнему злободневным явлением в русской литературе. В связи с этим особенно примечательны горячие споры о его значении и идейном содержании, порождаемые подчас крайне односторонним подходом к некоторым вопросам его творческой истории [ТУР-ПСС. Т. 7. С. 455–456].

Весьма прохладно были встречены и в целом не поняты все последующие романы писателя, особенно «Дым» (1867) – самый злободневный и полемичный роман Тургенева, в котором нет даже намека на положительного героя.

Отличительной особенностью «Дыма» является множество выведенных в нем персонажей, почти всегда списанных с реальных исторических лиц. В этом романе выведены Бакунин и графиня Е.Ф. Салиас, фаворитка царя, А.С. Долгорукая и ее муж, генерал П.П. Альбединский, министр двора, граф Адлерберг, славянофил А.И. Кошелев и многие другие. Когда Тургенев пишет о госпоже X, «известной некогда красавице и всероссийской умнице, давным-давно превратившейся в дрянной сморчок, от которого отдавало постным маслом и выдохшимся ядом», – он явно имеет в виду А.О. Смирнову-Россет <…> – А.Г. Цейтлин. Дым (1959).

«Дым» представлял собою роман-памфлет. Трагическая его сатиричность передавала глубокую грусть автора, расставшегося с надеждами на политическое возрождение страны, на демократизацию ее строя, которые он питал в преддверии реформ. Беспощадное осуждение людей новой эпохи воспринималось как напоминание о типе Базарова, о трагической судьбе лучших представителей этого типа – Добролюбова и Чернышевского – и выражало последовательно отрицательное отношение писателя к реакции, парализующей развитие в обществе свежих творческих сил. – Л. М. Лотман. И.С. Тургенев (1982).

После выхода «Дыма» в свет критика самых разных направлений отнеслась к нему холодно: ее не удовлетворила ни идеологическая, ни художественная сторона романа. Говорили о нечеткости авторской позиции, называли «Дым» романом антипатий, в котором Тургенев выступил в роли пассивного, ко всему равнодушного человека.

Революционно-демократическая критика обращала внимание на сатирический памфлет по адресу революционной эмиграции и упрекала Тургенева в повороте вправо, зачисляя роман в разряд антинигилистических произведений. Либералы были недовольны сатирическим изображением «верхов». Русские «почвенники» (Достоевский, Н.Н. Страхов) возмущались западническими монологами Потугина. Отождествляя героя с автором, они упрекали Тургенева в презрительном отношении к России, в клевете на русский народ и его историю. С разных сторон высказывались суждения, что талант Тургенева иссяк, что роман его лишен художественного единства. <…>

В романе «Дым» Тургенев изображает особое состояние мира, периодически повторяющееся: люди потеряли ясную, освещавшую их жизнь цель, смысл жизни заволокло дымом. Герои живут и действуют как будто впотьмах: спорят, ссорятся, суетятся, бросаются в крайности. Им кажется, что они попали во власть каких-то темных стихийных сил. Как отчаявшиеся путники, сбившиеся с дороги, они мечутся в поисках ее, натыкаясь друг на друга и разбегаясь в стороны. Их жизнью правит слепой случай. В лихорадочной скачке мыслей одна идея сменяет другую, но никто не знает, куда примкнуть, на чем укрепиться, где бросить якорь. – Ю. В. Лебедев. Тургенев (1990)[192].

Пореформенная эпоха требовала от русского писателя декларативной принадлежности к определенным идеологическим направлениям и партиям. Тургенев, как отмечалось выше, определенно был «западником», «прогрессистом» и вполне либералом[193]. Свою общественно-политическую позицию Тургенев в периодической печати, как публицист, не манифестировал, озвучивая ее, причем всегда в дискурсивной форме, в беллетристике. В романах «Отцы и дети», «Накануне», «Дым», «Новь» он обращается к актуальной проблематике своего времени, с исключительным мастерством сплетая в своих текстах злободневную иронию, а порой и сарказм, с тонким лиризмом, любовную линию с темой общественного служения. В частности пятый по счёту роман Тургенева «Дым» (1867), действие которого происходит на водах в Баден-Бадене, где проводят время представители русского высшего света и генералитета, в России был воспринят общественностью резко критически. Друживший с Тургеневым Ги де Мопассан писал, что в этом романе Тургенев показал

успех революционных умов, а вместе с тем – их слабость и причины их бессилия <…> Он подвергся тогда нападению сразу с двух сторон; его беспристрастность возбудила против него обе соперничающих фракции [МОПАССАН].

Своим нежеланием обострять идейную полемику, как и стремлением, оставаться «над схваткой», Тургенев очень раздражал как консерваторов, считавших его слишком прогрессивным, так и радикальных демократов, не принимавших его умеренные взгляды «постепеновца». Не менее важным является и то обстоятельство, что общественность ждала от Тургенева актуальной публицистики на злобу дня, – что-то подобное «Дневнику писателя» Достоевского, а он выступать в этом качестве не желал. По словам одного из его доброжелателей – представителя «левой» (народнической) мысли Николая Михайловского:

Тургенев служил идеалам свободы и просвещения самым, так сказать, фактом своего существования, наличностью своего первостепенного таланта и своей не русской только, а европейской славы. Ни для кого не было тайной, куда направлены симпатии этой красы и гордости русской литературы, и из змеиных и жабьих нор не раз раздавались за это зловещие шипения по его адресу[194].

Нападки на писателя привели к возникновению «особого» в своем роде отношения русской читающей публики к Тургеневу, Николай Михайловский писал об этом феномене в 1877 г.:

Охлаждение русских читателей к г. Тургеневу ни для кого не составляет тайны, и меньше всех – для самого г. Тургенева. Охладела не какая-нибудь литературная партия, не какой-нибудь определенный разряд людей – охлаждение всеобщее. Надо правду сказать, что тут действительно замешалось одно недоразумение, пожалуй, даже пустячное, которое нельзя, однако, устранить ни грациозным жестом, ни приятной улыбкой, потому что лежит оно, может быть, больше в самом г. Тургеневе, чем в читателях. Г. Тургенев – не то, чтобы в самом деле Самсон, но все-таки сила, навсегда вписавшая свое имя в историю русской литературы. Но какие странные, невозможные требования предъявляются этой силе публикой! Русская беллетристика не клином сошлась на г. Тургеневе. Есть у нас и другие крупные таланты, не ниже тургеневского, с которыми, однако, читатели не обходятся так деспотически. Если новое произведение, например, Толстого, Достоевского, вызывает иногда сожаление, что автор взял не ту тему, которую по тем или другим соображениям должен был взять, если даже кое-кто берется при этом указывать им сюжеты, достойные их пера, то все эти требования, сожаления, указания предъявляются применительно к свойствам таланта писателя или к кругу знакомых ему явлений.

В общем, мы своих наличных любимых писателей знаем удовлетворительно. Знаем, на какие явления они по свойствам своих талантов лучше всего отзываются, знаем, что они любят и чего не любят, знаем, какие явления им наиболее знакомы, и потому редко предъявляем им какие-нибудь неразумные требования. Совсем не то с г. Тургеневым. От него требуется, чтобы он, как выражается полупьяный купец в одном рассказе Горбунова, «ловил момент». Печатает, например, г. Тургенев «Вешние воды» – историю двух любовей одного слабого человека: любовные дела и слабые люди изучены им до тонкости, изображает он их мастерски, а публика говорит: не того мы ждали от Тургенева! Печатает много других вещей различного достоинства, а публика все свое: должен ловить момент! Замечательно, что требования эти не останавливаются даже всеобщим охлаждением; а когда г. Тургенев попытается удовлетворить им и даст что-нибудь вроде «Дыма» или «Нови», публика остается недовольна, вернее, неудовлетворена, но разве только «Новь» окончательно убедит читателей в несправедливости, неисполнимости и даже оскорбительности требования: лови момент. Оскорбительно оно не потому, конечно, что, как думали когда-то и как думают теперь разве какие-нибудь пятиалтынные критики, поэзия не обязана знать «злобы дня», что поэты «рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв». Собственно, об этом даже толковать не стоит, потому что где же они, эти поэты, пробавляющиеся исключительно вдохновением и сладкими звуками? Их нет. <…> Но от г. Тургенева требуется не простая отзывчивость на то, что в нас и кругом нас делается, что нас волнует и тревожит. Это-то мы рассчитываем получить и от Толстого, и от Достоевского, и от Островского, и от Некрасова, и от Щедрина. От г. Тургенева требуется нечто иное, что именно – трудно сказать, да и едва ли сами требующие ясно себе представляют. Тургенев, видите ли, должен уловить каждое нарождающееся на Руси общественное влияние (более или менее крупное, разумеется) в его типичнейших представителях, проникнуться им, ввести его в свою плоть и кровь и затем выпустить в виде ярких, характерных образов, да еще с некоторой перспективой, с некоторым поучением на придачу. Он должен сказать какое-то «слово», которое вдруг все разъяснит, всему укажет свое место. Ближе говоря, предлагаемая г. Тургеневу специальность состоит в изображении так называемых «новых людей», не тех или других, а вообще новых, то есть и тех, которые были новыми лет пятнадцать тому назад, и нынешних новых. Другим писателям предоставляется вся совокупность политических, экономических, нравственных условий, породивших тех или других «новых», а с г. Тургенева требуются только они. Странная специальность вообще, но еще страннее навязывать ее именно г. Тургеневу[195].

Во всех станах российского политического бомонда – среди консерваторов, почвенников и либералов, Тургенев имел и злословящих по его адресу Зоилов, и строгих, но доброжелательных критиков-Аристархов, и многочисленных горячих поклонников своего таланта. Последним литературная слава Тургенева справедливо расценивалась как явление знаковое, свидетельствующее о возможности большой русской удачи. Например, в 1878 году Петр Боборыкин, писал, обращаясь к русскому читателю:

Он один только из русских сделался достоянием всего Старого и Нового Света. У немцев, у англичан, у американцев (не говоря уже о французах) он теперь свой человек. К этому постыдно относиться с пренебрежением; популярность Тургенева основана на; таких высоких мотивах, что в нем даже враги нашего отечества видят выражение лучших сторон русской интеллигенции, самых светлых и двигательных упований нашего общества.

Он был едва ли не единственным русским человеком, в котором вы (особенно если вы сами писатель) видели всегда художника-европейца, живущего известными идеалами мыслителя и наблюдателя, а не русского, находящегося на службе, или занятого делами, или же занятого теми или иными сословными, хозяйственными и светскими интересами.

Не только женщинам, но и мужчинам он всегда, здоровый, на досуге, занятый или в постеле, отвечал на каждое письмо, по-европейски, иногда кратко, иногда обстоятельно, но всегда отвечал. Это в русском человеке дворянского происхождения великая редкость. Потому-то его корреспонденция и будет так огромна. В ней окажется много писем без особенного интереса для его личности; эти тысячи ответов покажут, как человечно и благовоспитанно относился он ко всем, кто обращался к нему… [БОБОРЫКИН (I)].

Когда в том же 1878 году Тургенев, глубоко этим уязвленный нападками на него в печати, заявил было, что хочет навсегда «положить перо», в его защиту с «правого» фланга литературного сообщества выступил Николай Лесков – писатель тоже всегда по жизни ощущавший себя чужим среди своих[196]. Примечательно, что Лесков опубликовал свой панегирик в адрес Тургенева в журнале «Церковно-общественный вестник», с которым он много и плодотворно сотрудничал в 1870–1880-е годы и где в то время печатался его цикл статей «Чудеса и знамения. Наблюдения, опыты и заметки» (1878). Публикация увидела свет именно в тот переломный период, когда автор «Отцов и детей» объявил о своем намерении прекратить литературную деятельность, – см. [НОВ-СТРОГ. С. 99–100]. Заявление Лескова о громадной роли Тургенева в духовно-нравственной жизни страны адресовано было в первую очередь тем, кем «многократно, грубо и недостойно оскорбляем наш благородный писатель». По его утверждению либералы действовали «грубо, нахально и безразборчиво»; консерваторы «язвили его злоехидно». Тех и других Лесков уподобляет, используя сравнение Виктора Гюго, хищным волкам, «которые со злости хватались зубами за свой собственный хвост».

«Осмеять можно все, – пишет Лесков, – как все можно до известной степени опошлить» [НОВ-СТРОГ. С. 102].

Впоследствии Лесков в статье «О куфельном мужике и проч.» (1886), определив тургеневскую литературную позицию как «гуманистическую», задался вопросом: «Который же из трех русских классиков больший и которого учение истинней?»:

Когда скончался Ф.М. Достоевский, многие писатели называли его в печати «учителем», и даже «великим учителем», чего, быть может, не следовало, «ибо один у нас учитель» (Мф. 23, 8–10); но потом, когда смерть постигла И.С. Тургенева, – этого опять именовали «учителем», и тоже «великим учителем». Теперь графа Льва Николаевича Толстого уже при жизни его называют и просто «учителем» и тоже «великим учителем»… (По словам г. Вл. Соловьева, Достоевский есть тоже еще и «нравственный вождь русского народа».) Скольких мы имеем теперь «великих учителей»! Который же из них трех больший и которого учение истинней? Это достойно себе уяснить, так как учения названных трех великих российских учителей в весьма важных и существенных положениях между собою не согласны. Достоевский был православист, Тургенев – гуманист, Л. Толстой – моралист и христианин-практик. Которому же из этих направлений наших трех учителей мы более научаемся и которому последуем?.. Есть долг и надобность уяснить себе: «все ли учители» (I Коринф. 12, 29)… [ЛЕСКОВ-СС. Т. 11. С. 143].

В некрологе на смерть Тургенева Салтыков-Щедрин писал, что:

Литературная деятельность Тургенева имела для нашего общества руководящее значение, наравне с деятельностью Некрасова, Белинского и Добролюбова. И как ни замечателен сам по себе художественный талант его, но не в нем заключается тайна той глубокой симпатии и сердечных привязанностей, которые он сумел пробудить к себе во всех мыслящих русских людях, а в том, что воспроизведенные им жизненные образы были полны глубоких поучений. Тургенев был человек высокоразвитый, убежденный и никогда не покидавший почвы общечеловеческих идеалов. Идеалы эти он проводил в русскую жизнь с тем сознательным постоянством, которое и составляет его главную и неоцененную заслугу перед русским обществом. В этом смысле он является прямым продолжателем Пушкина и других соперников в русской литературе не знает. Так что ежели Пушкин имел полное основание сказать о себе, что он пробуждал «добрые чувства», то же самое и с такою же справедливостью мог сказать о себе и Тургенев. Это были не какие-нибудь условные «добрые чувства», согласные с тем или другим преходящим веянием, но те простые, всем доступные общечеловеческие «добрые чувства», в основе которых лежит глубокая вера в торжество света, добра и нравственной красоты [САЛТ-ЩЕД. Т. 9. С. 457–458].

Соредактор Салтыкова-Щедрина по «Отечественным запискам» Николай Михайловский, которого даже Достоевский, склонный всех критиков «шпилить», считал «одним из самых искренних публицистов», в статье-некрологе «О Тургеневе» (1883) и десятью годами позже в очерке «Памяти Тургенева» (1893) дал, с позиции человека «тургеневской эпохи», развернутую характеристику личности и творчества ушедшего в мир иной писателя:

Тургенев умер… Смерть эта никого не поразила, потому что давно уже стали появляться в газетах известия о тяжких страданиях маститого художника. Но, никого не поразив, весть о смерти Тургенева всех огорчила, и едва ли найдется хоть один образованный, «интеллигентный» русский человек, который при получении скорбной вести не помянул бы покойника добром за полученные от него художественные наслаждения и толчки работе мысли. Тургенев умер не внезапно – известия о его смерти ждали чуть не со дня на день. Он умер в таком возрасте, в котором европейские писатели и вообще деятели еще ухитряются быть молодыми духом и телом, но до которого редко доживают крупные русские люди, почему-то гораздо скорее изнашивающиеся. Тургенев дал русской литературе все, что мог дать, и какова бы ни была художественная красота его последних произведений, но никто уже не ждал от него чего-нибудь приблизительно равного по значению его старым вещам. Таким образом, все, кажется, сложилось так, чтобы по возможности смягчить утрату, придать ей сглаженные, не режущие и не колющие контуры. И все-таки больно… Слишком многим обязано русское общество этому человеку, чтобы с простою объективностью отнестись к его смерти, какие бы смягчающие обстоятельства ни предъявляли в свое оправдание судьба и законы естества. Но этого мало. Заслуга Тургенева не только в прошлом. Он был нужен и в настоящем, в нашем скудном настоящем.

<…> И Тургеневу случалось впадать в ошибки, порождать недоразумения и самому делаться их жертвою, как он сам с горечью печатно рассказывал, вспоминая литературно-политический эпизод с «Отцами и детьми». Но это были именно недоразумения, и Тургенев сам говорит о том удивлении и отвращении, с которым он, по приезде после «Отцов и детей» из-за границы, встречал любезности разных мракобесов. Недоразумения порождались личными слабостями покойника, которые могут быть тому или другому более или менее досадны и неприятны, но не должны и просто даже не могут заслонить собою его громадные заслуги. Тургенев никогда не был Савлом. Его никогда не было в рядах разношерстной литературной когорты гонителей истины и гасителей света, этой когорты палачей, поигрывающих плетью, шутов, позванивающих бубенчиками дурацкого колпака, и юродивых, самодовольно, напоказ бренчащих веригами. Он всегда оставался верен несколько неопределенным, но светлым идеалам свободы и просвещения, с которыми выступил на литературное поприще. Мимоходом сказать, этой неопределенности и вместе светозарности идеалов Тургенева вполне соответствовали некоторые особенности его несравненного таланта. Это был талант (независимо, конечно, от других его свойств), так сказать, музыкальный, а музыка, как известно, вызывает неопределенные, но хорошие, приятные, светлые волнения. Понятно, что эта музыкальность таланта Тургенева должна была особенно проявляться в мелких вещах, где она не заслонялась для читателя возбуждениями умственного и нравственного характера. Любопытно, что в передаче музыкальных ощущений Тургенев решительно не имеет соперников: состязание «певцов» в «Записках охотника», игра Лемма в «Дворянском гнезде», игра волшебной скрипки в «Песни торжествующей любви» – в своем роде шедевры. Дело тут те в слоге, не в «стиле», по крайней мере не в нем одном, а в специальной черте самого характера творчества, а эта специальная черта находилась в свою очередь в тесной связи со всем душевным обликом художника, неопределенным, но светлым[197].

… Тургенев никогда не мечтал о выработке лично ему принадлежащего миросозерцания, об основании своей собственной секты или школы. Он, примкнув еще в молодости к группе западников, которая в то время представляла собою нечто живое и цельное, остался западником до самой смерти. Но западником в первоначальном, старом смысле, в смысле общего уважения к европейской культуре, независимо от происходящих внутри ее жестоких и часто кровавых распрей религиозных, международных, сословных, партийных. На той возвышенной, но и вполне неопределенной точке зрения, с которой исчезают эти распри и виден лишь общий абрис европейской цивилизации, Тургенев мог оставаться только благодаря своему постоянному пребыванию за границей. На первый взгляд это может показаться странным или даже прямо неверным, потому что где же могут яснее чувствоваться внутренние противоречия западной жизни, острая борьба ее элементов, как не среди нее самой? Именно ведь поэтому и невозможен никакой западник на самом Западе. Я решаюсь, однако, утверждать, что, кроме, конечно, личных и вообще интимных обстоятельств, тянувших Тургенева во Францию, его влекло туда почти бессознательно еще и потому, что там именно он мог сохранить свое широкое, но неопределенное западничество, с которым он сжился смолоду и расстаться с которым ему было труднее, чем кому-нибудь. <…> Это отнюдь не был человек твердых решений, борьбы, действия, но он не был и созерцательной натурой. Он любил жизнь, любил вращаться среди ее разнообразных красок и звуков, искал общения с нею для своего большого ума и высокого художественного дарования, но по возможности без активного, ответственного вмешательства в нее. Это он и получал за границей, где сложная общественно-политическая жизнь оставалась ему все-таки настолько чужою, что никакого активного вмешательства с его стороны не требовала и даже не допускала. Он мог дышать там уже готовою общею атмосферою свободы и просвещения, которая составляла идеал западничества, вместе с тем совершенно устраняясь от борьбы частных элементов. Относительно житейской практики его мнений никто не спрашивал, его решений никто не ждал. Иное положение его было в России. Общая атмосфера была здесь совсем другая <…>. Человеку с именем и значением Тургенева непременно пришлось бы занять то или другое воинствующее положение в этих сложных обстоятельствах, что мы и видели на пушкинском празднике и непосредственно вслед за этим, когда Тургеневу навязали роль чуть ли не политического вождя. Это было совсем не по нем, и он не пошел на ту блестящую удочку, на которую так охотно кинулся его соперник в «пушкинские дни» – Достоевский.

<…> Проживая за границей, Тургенев оставался, однако, русским, интересовался всем, что делается на родине, и не раз откликался на наши злобы дня. Немудрено, что, наблюдая русскую жизнь издалека, он впадал в ошибки <…>. Каковы бы ни были эти ошибки в публицистическом смысле, сочинения Тургенева остаются неиссякаемым источником художественного наслаждения и собранием тончайших наблюдений и исследований в области движений человеческой души[198].

Тонкий художник, интеллектуал и отзывчивый на чужую боль человек Иван Тургенев и во всей полноте своей личности, и в образах героев своих произведений явил Западу неведомый ему доселе тип высокой русской духовности. Он же первым показал, что при всех своих национальных особенностях русская духовность, как и все западное мировидение, базируется на презумпции триединства истины, добра и красоты – принципе, который был сформулирован в классическом периоде античной философии как проблема калокагатии[199].

Итак, И.С. Тургенев был открыт Западом, и именно по нему там было составлено первое впечатление о русском искусстве, русском стиле, русской эстетике и образе русского писателя. В 1893 г. Дмитрий Мережковский, наиболее авторитетный литературный критик и мыслитель из круга русских символистов в своей знаменитой книге «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893) писал:

Конечно, Тургенев, как все истинные поэты, знал жизнь и людей. Холодный наблюдатель, с горечью познавший пошлость и уродство действительности, утонченный современный скептик, он в то же время – властелин полуфантастического, ему одному доступного мира. Вспомните поэмы в прозе, как будто полные гармонии и совершенства пушкинского стиха: «Живые мощи», «Бежин луг», «Довольно», «Призраки», «Собака», в особенности «Песнь торжествующей любви» и «Стихотворения в прозе». Вот где неподражаемый, оригинальный Тургенев, сам себе не знающий цены, вот где он царь обаятельного мира. Здесь комизм, уродство бытовых типов, людская пошлость служат ему, только чтобы отметить красоту фантастического. Рядом с Фетом, Тютчевым, Полонским, Майковым он продолжал дело Пушкина, он раздвигал пределы нашего русского понимания красоты, завоевал целые области еще неведомой чувствительности, открыл новые звуки, новые стороны русского языка.

Как непреодолимо в Тургеневе тяготение к фантастическому, видно из женских фигур его больших общественных романов. Это бесплотные и бескровные призраки, родные сестры Морелла и Лигейя из новелл Эдгара Поэ^42. Таких идеальных девушек и женщин ни в России и нигде на земле не бывало. Тургенев на этих женских видениях, которые находятся иногда в неприятной дисгармонии с реальной обстановкой романа, отдыхает от пошлости и уродства живых, нефантастических людей, от близких его уму – не сердцу – вопросов дня.

Кроме женщин природа – область, где он никогда не изменяет себе. Как поэт верит в сверхъестественную жизнь природы! Как этот скептик XIX века умеет смотреть на нее детскими очами. Он владеет тайнами языка, которые неожиданно и неотразимо, где бы мы ни были, что бы мы ни чувствовали, вызывают в нас очарование природы с ясностью галлюцинации: и негу весны, и меланхолию осени, и бледно-зеленое небо над снегами Финстераангорн[200], и тишину заросшего пруда в захолустье старосветских помещиков. Говоря о природе, Тургенев всегда умеет найти сочетания слов, самых обыкновенных русских слов, которые вдруг меняются, делаются новыми, только что в первый раз произнесенными и неожиданно близкими сердцу: они оказывают на душу действие властное, чудотворное, как настоящие поэтические заклинания: нельзя им противиться, нельзя сразу не увидеть того, что поэт хочет нам показать.

<…> Тургенев – великий русский художник-импрессионист. И в силу этой важнейшей и бессознательнейшей черты своего творчества, <…> он истинный провозвестник нового идеального искусства, грядущего в России на смену утилитарному пошлому реализму [МЕРЕЖКОВСКИЙ (II)].

Таким образом, Мережковский – апологет нарождающегося русского модернизма, был убежден и декларировал, что Тургенев с его «тяготением к фантастическому» исключительно важен для дальнейшего развития в России новых литературных направлений, – см. [ВДОВИН А. (I)].

Однако в начале ХХ в. ситуация меняется. Хотя Тургенев официально стал классиком русской литературы и введен в учебные программы, одновременно с этим он, другим авторитетом эпохи модернизма – Юлием Айхенвальдом, был объявлен «устаревшим». Василий Розанов, разделявший эту точку зрения, писал:

Имя Тургенева без вражды, без полемики, без ясных причин, тихо замерло в сознании живущего сейчас поколения. Мало кого называли так редко, как его, в литературе, в беседах истекших двух десятилетий. Конечно, печаталась всякая записочка, подписанная его именем; никакое воспоминание о нем не получало отказа в печатном станке. Но это все знаки академического почтения. Тургенев вошел в то безмолвие исторического почитания, где так же тихо, как в могильном склепе. Его статуя поставлена в пантеон русской славы, поставлена видно и вечно; ее созерцают, но с нею не переговариваются ни о чем живом живые люди[201].

По-иному оценивал тургеневское наследие мыслитель и поэт-символист Николай Минский[202], состоявший, как и В.В. Розанов, в Петербургском религиозно-философском обществе и когда-то в молодости весьма подпортивший репутацию Тургенева в глазах российской власти[203]:

Теперь, мне кажется, станет понятным, почему слава Тургенева в последние годы как бы умалилась по сравнению со славой Достоевского и Толстого. В эпоху <…> борьбы и революции творчество страстной субъективности должно было больше задевать душу читателя, нежели творчества гармонии и созерцания. Пророки реформации, какими следует считать Толстого и Достоевского, больше волновали нашу совесть, нежели художники Ренессанса, каким был Тургенев. Но ведь период борьбы, исканий и разрушения будет длиться не вечно, и русская революция вступит фазис созидания и Ренессанса. В это, будем надеяться, недалекое время обаяние тургеневского слова достигнет нового могущества, и голубое задумчиво-грустная сияние его гения разгорится над русской литературой с новой силой. Тургеневу <может быть> принадлежит будущее[204].

В Советской России именно такое видение Тургенева стало нормативным и тургеневоведению был дан зеленый свет. Однако на Западе, в том числе в интеллектуальных кругах Русского зарубежья в целом возобладала точка зрения, которую озвучил в своей «Истории русской литературы» Святополк-Мирский:

<…> В свое время Тургенев считался вождем общественного мнения по социальным вопросам; сегодня это кажется странным и непонятным. Давно уже то, за что он боролся, потеряло всякий интерес. В отличие от Толстого или Достоевского <…> Тургенев уже не только не учитель, но и не бродильное начало. Творения его превратились в чистое искусство и, пожалуй, от этого превращения больше выиграли, нежели потеряли. Они заняли постоянное место в русской традиции, место, которое не подвержено переменам вкуса или переворотам во времени. Мы ищем в них не мудрости, не руководства; невозможно представить себе время, когда Певцы, Затишье, Первая любовь или Отцы и дети перестанут быть любимейшим наслаждением русских читателей [СВЯТ-МИР. С. 344–345].

У Тургенева-беллетриста, тем не менее, оставалось много горячих поклонников среди русских эмигрантских и зарубежных литературных знаменитостей.

В 1933 г. русская эмиграция отмечала 50-летие со дня кончины И.С. Тургенева, умершего на чужбине, и этот факт, в том числе, определял повышенное внимание русской гуманитарной эмиграции к дням памяти своего земляка. В русской эмигрантской периодике 1933-го г. опубликовано несколько статей о И.С. Тургеневе, в том числе Г.В. Адамовича, К.Д. Баль монта, А.Л. Бема, М.А. Алданова, П.Н. Милюкова. С высоты прожитого и пережитого в изгнании русские писатели, литературоведы, историки заново переосмысливали творческое, общественное наследие и жизнь И.С. Тургенева, на новом уровне поднимая темы, обозначенные Д.С. Мережковским в дореволюционных работах, о конфликте писателя с Ф.М. Достоевским и Л.Н. Толстым, о его отношении к революции и др. В одном из самых популярных изданий Русского зарубежья – парижской еженедельной газете «Последние новости» № 4547 за 1933 г. под большим заголовком «50-летие смерти И.С. Тургенева» вышли четыре статьи, посвященные этому событию, в том числе статья <…> Г.В. Адамовича «О Тургеневе» <…>.

Г.В. Адамович разделяет поток тургеневского творчества на два течения: подводное и наружное. Наружное течение выносит на свет общественные романы, подводное – сцены любви и смерти в них, повести и стихи в прозе. Чем ближе к старости становился И.С. Тургенев («самый умный из послегоголевских писателей») – резюмирует автор статьи, – тем тяжелее ему было противостоять и своей творческой природе, и своей эпохе. Пытаясь «столковаться» с ней, ему приходилось идти «на сделку с писательской совестью», поэтому – полагает Г.В. Адамович – тургеневские книги, имевшие наибольший успех, теперь кажутся «пустоватыми» по сравнению с теми, где писатель «оставался самим собой». <…> Г.В. Адамович называет И.С. Тургенева грустным и неясным писателем (особенно грустным тогда, когда пробует шутить, дабы шуткой «прикрыть свое смущение, свою растерянность»), призывая не рассматривать его особенно «пристально», а сохранить ту память, которую «он сам хотел оставить по себе людям» [ТИШИНА (II). С. 65–68].

Работа А.Л. Бема «Мысли о Тургеневе» с подзаголовком «3 сен тября н. ст. 1883–1933 гг.», посвящена рецепции тургеневского творчества. Памятная тургеневская дата подвигла литературоведа перечитать тургеневские произведения и «оживить прежние впечатления». С первых же строк статьи А.Л. Бем признается:

Тургенев никогда не принадлежал к моим «любимым» писателям, даже больше, было в нем что-то мне чуждое. Я, конечно, не говорю о его оценке как историк литературы. Его место в литературе, его значение я знал и отдавал ему должное. Но дело шло о внутреннем сродстве, о том, что заставляет к писателю вновь и вновь возвращаться, что делает его звеном в собственном духовном развитии. Иногда очень трудно объяснить, что определяет такое значение в личной жизни писателя, но впечатление остается на всю жизнь, мощное и неизгладимое.

<…> Жизнь и творчество Тургенева – подлинная трагедия, до сих пор неосознанная надлежащим образом человечеством. Он сам больше всего сделал для того, чтобы остаться непонятым. Ибо сам себя он понимал меньше всего. Кажется, Боткин в связи с тургеневским Фаустом писал ему, что он не знает, в чем сила его творчества. Он убеждал его отказаться от современности, а дать волю своему лирическому чувству, другими словами, довериться непосредственному инстинкту своего творчества. Фауст представлялся ему именно таким непосредственным выявлением творческого гения Тургенева. Но в том-то и была трагедия Тургенева, что он редко отдавался своему непосредственному чувству. Уже по самой природе своей он был необычайно к себе недоверчив и мнителен. Редко кто с такой настойчивостью добивался предварительного суждения друзей о новых вещах своих, мало кто так болезненно воспринимал отзывы после появления их в печати. И с необычайной податливостью менял Тургенев места, вызвавшие возражения, отказывался от целых страниц, встретивших отрицательное суждение. Может быть, именно это отсутствие веры в себя и толкнуло в дальнейшем творчество Тургенева на ложный путь. Необычайный успех Записок охотника, воспринятых на фоне борьбы за отмену крепостного права, внушил Тургеневу мысль об общественном служении его музы. Конечно, не так грубо было им воспринято свое призвание, но он всегда гордился, что в его романах отражается общественное движение его времени. А в сущности, Записки охотника ничего общего с «аннибаловой клятвой» не имели, и вся их сила – в непосредственной художественной силе Тургенева. Достоевский был совершенно прав, когда ни словом не обмолвился о заслугах Тургенева в борьбе с крепостным правом, но не побоялся поставить Записки охотника, по непосредственному выражению в них национального русского гения, в один ряд с произведениями Пушкина и Гоголя, а привходящий эпизод об Антропке назвать вещью «поистине гениальной». Во внутреннем сознании Тургенева произошло неправильное перемещение в оценке своего собственного творчества, а в силу общего «направленческого» характера русской литературы под этим углом зрения воспринимался и воспринимается Тургенев и до сих пор. <…> в широком сознании русского читателя Тургенев остался и остается все еще автором русского общественного романа. А эта сторона как раз и перестала находить живой отклик, воспринималась как обязательный материал школьного обучения. А «настоящий» Тургенев оставался, да и остается неизвестным. Да, по существу, он и недоступен для того возраста, когда принято читать Тургенева. Только имея позади долгую жизнь испытаний и разочарований, только постигнув на собственном опыте обманчивость счастья и приблизившись в жизненном опыте к тому пределу, когда начинаешь понимать, что существует «соблазн счастья», преодоление которого требует, может быть, наибольшего мужества и твердости, начинаешь понимать Тургенева. Но тогда становишься доступным и тому чувству грусти, которым овеяно его творчество и его жизнь [БЕМ А.Л.].

С огромным пиететом к имени Тургенева относился один из старейших русских символистов Константин Бальмонт, величавший его в свойственное ему выспоренной манере выражаться,

«первым поэтом русской прозы, равного которому доныне еще не было», «родным братом» и «полноправным наследником» А.С. Пушкина. И.С. Тургенев для К.Д. Бальмонта – «самый русский» прозаик, лучше других постигший «серебряный речной разлив родной нашей речи» и лучше других понявший «основные черты нашего народа и прихотливый ход нашей истории», равно как и «самый русский» поэт – А.С. Пушкин.

На чужбину, на Запад, по К.Д. Бальмонту, И.С. Тургенева откинули «русская грубость» и «русское кривопонимание», отчего писатель «всю жизнь томился этой разорванностью». И.С. Тургенев – «великан с серебряной головой» – занимает, уверен поэт, свое особое место как «лучший восхвалитель девического и женского лика», как «самый верный друг женщины».

Слова К. Д. Бальмонта об отношении И.С. Тургенева к христианству в контексте его мировоззренческих конфликтов с Ф.М. Достоевским и Л.Н. Толстым удивительным образом перекликаются с мнением Д.С. Мережковского: И.С. Тургенев с его кротостью, добротой, прямодушием, честностью, прощением обид, благородством, щедростью и любовью христианином был, и «неизмеримо больше», чем «два великие его сверстника» – Ф.М. Достоевский с его «демоническими христианскими порывами» и Л.Н. Толстой с «пресным поддельным буддийским христианством». Тургенев – художник, по К.Д. Бальмонту, – тот «глубокий колодец, в который глядится Бог…», <…> один из лучших художников русской прозы, который всю жизнь оставался поэтом [ТИШИНА (II). С. 75–77].

Писатель Марк Алданов в статье «При чтении Тургенева (несколько заметок)» провел компаративную параллель между ним и Александром Герценом. Как публицист Тургенев для Алданова «не бог весть какой», по сравнению с блестящим публицистом Герценом, однако «как большой художник и очень умный человек он видел и понимал многое такое, чего не видело и не понимало большинство его современников». Так, например, в письме Герцену от 13 (25) декабря 1867 Тургенев, по мнению Алданова, «наметил те пределы, в которые жизнь замкнет политику на очень долгие десятилетия», – то есть «самому себе предоставленный русский человек», свергнув старую власть в 1917 г., оказался в «глуши, тьме и тирании» первых лет установления советской власти. Однако «хваленая» писателем наука – по выражению Алданова – «в одной чрезвычайно ученой стране» не оказалась спасительным лекарством против этих трех признаков «старообрядчества». Значение Тургенева как беллетриста Алданов видит еще и в том, что он:

всю жизнь искал новых форм в искусстве – это и само по себе заслуга немалая. Если не ошибаюсь, и сейчас не существует ни одной такой формы, которой он не испробовал бы. Иногда кажется, что он предвидел и кинематограф: «Сон, например, чисто кинематографический рассказ. Разумеется, не все его искания были удачны. Надо, однако ценить больших писателей по тому лучшему, что они дали. Совершенно справедливо говорит Б. К. Зайцев, что «в золотом веке нашей литературы место Тургенева в числе четырех – пяти первых [АЛДАНОВ (II)].

Знаменитый русский филолог и литературовед Михаил Бахтин в книге «Проблемы поэтики Достоевского» (1963) писал:

«Тургеневский сказ полновесно значим, и в нем один голос, непосредственно выражающий авторский замысел. Здесь перед нами простой композиционный прием… Преломлять свои мысли в чужом слове Тургенев не любил и не умел. Двуголосое слово ему плохо удавалось».

Бахтин т. о. выводит Тургенева из сферы «двуголосого слова», этой полифонии, как он называет основную черту романов Достоевского. <…> И благодаря Бахтину, в литературоведении XX века закрепилось мнение о том, что Тургенев монологичный, недостаточно интересный, не такой гибкий, как, например, Достоевский [ВДОВИН А. (I)].

О таинственных повестях как о художественном единстве впервые заговорил выдающийся русский литературовед Лев Васильевич Пумпянский. Он посвятил им отдельную статью «Группа таинственных повестей» (1929) и включил в нее одиннадцать произведений, разделив их на три подгруппы. В первой сверхъестественное находится в центре повествования «Призраки» (1863), «Собака» (1866), «Сон» и «Рассказ отца Алексея» (1877). К ним примыкают еще четыре, в которых таинственное выполняет функцию важной детали: «Фауст» (1855), «Несчастная» (1868), «Песнь торжествующей любви» (1881), «Клара Милич» (1882). Последняя подгруппа – «Стук… стук… стук!..» (1870), «Часы» (1875). И в наше время факт обращения Тургенева к теме «таинственного» вызывает особенный интерес у исследователей, – см. например, [ТОПОРОВ (I) и (II)], [АРИНИНА], [БЕЛЯЕВА И. (I)], [ГОЛОВКО], [КОНЫШЕВ]. Общепринятым является мнение, что тургеневский цикл «Таинственных повестей» был им создан отнюдь не случайно. Его нельзя объяснить лишь интересом писателя к сверхъестественному, в частности – спиритизму, который возник в конце XIX века в России и на Западе. Куда более важную роль здесь играли психофизиологические особенности личности Тургенева, определяющие характер его мироощущения и специфику «поведенческих структур» [ТОПОРОВ (II). С. 370].

Известный тургеневовед и исследователь «таинственных повестей» А.Б. Муратов писал:

Тема неведомого, странного, страшного, непонятного – одна из основных тем творчества Тургенева вообще и в той или иной мере присутствует в каждом произведении писателя. С этой точки зрения все они “таинственные”. Но очевидно, что когда речь идет о “таинственных повестях” как об относительно самостоятельном явлении, то следует иметь в виду группу повестей и рассказов, в которых эта тема становится центральной»[205].

Однако в ХIХ в. критики усматривали этой тургеневской прозе поворот писателя от реалистического, «позитивного» изображения реальности в сторону мистицизма, таинственности и идеализма. В этой связи популярный в те годы поэт и переводчик Петр Исаевич Вейнберг поместил в сатирическом журнале «Будильник» нечто вроде открытого письма Тургеневу в стихах:

Я прочитал твою «Собаку»,

И с этих пор

В моем мозгу скребется что-то,

Как твой Трезор.

Скребется днем, скребется ночью,

Не отстает

И очень странные вопросы

Мне задает:

«Что значит русский литератор?

Зачем, зачем

По большей части он кончает

Черт знает чем?»

Огромная область научного тургеневоведения, возникшая в ХХ столетии, постоянно пополняется новыми исследованиями, которые подвергают ревизии и переоценке прежние о характере прозы Тургенева. Так, например, уже

в конце ХХ века, начиная с 1980–1990-х годов, и в Соединенных Штатах, и в Великобритании (там всегда было очень сильное тургеневоведение), и во Франции, где тоже всегда очень хорошо изучали Тургенева, и в России появились попытки <…> усложнить наше восприятие Тургенева.

<…> И немецкие, и французские, и англоязычные исследователи заговорили о том, что он разрабатывал в своих текстах особый тип психологизма, который <…> невозможно назвать монологичным. У Тургенева всегда есть подтекст, всегда есть игра точками зрения, всегда есть очень разные взгляды на одного и того же персонажа. Его авторская позиция очень тщательно скрыта в произведениях, в романах, и это можно сравнить с тем, как Достоевский, по Бахтину, дистанцируется от своих героев и передоверяет им самим высказывать свою точку зрения, свою философию. С другой стороны, исследователи заговорили о Тургеневе как о странном, ночном, мистическом, идеалистическом авторе. Фактически это было повторение на новом витке того, что ранее, в конце XIX века, говорили символисты [ВДОВИН А. (I)].

Глава IV. Тургеневская эпоха в контексте эмансипации европейского еврейства в ХIХ столетии

Предубеждение против евреев врождённо каждому христианину.

Иван Аксаков (1862)

Я – вор! Я – рыцарь шайки той,

Из всех племен, наречий, наций,

Что исповедует разбой

Под видом честных спекуляций!

Николай Некрасов «Современники» (1875)

Жиды! Жиды, какое это слово

Какой народ, что шаг то чудеса.

Послушать Христиан – ревниво и сурово

На них глядят святые небеса.

Победней нет, проклятей нет народа

Нет никому, такой как к ним вражды.

Но где есть Бог, есть чувство, мысль, свобода

Везде они – жиды, жиды, жиды!

Лев Мей (1860)

Процесс эмансипации евреев – «Хаскала»[206], начался в результате усвоения идей Просвещений и Великой французской революции европейским обществом и по окончанию наполеоновских войн затронул все западноевропейские страны.

По мере того как буржуазное, промышленное и светское общество со всеобщими юридическими правами приходило в Европе на смену иерархическому обществу средних веков, эмансипация евреев становилась неизбежной: было немыслимо, чтобы целая группа людей, играющая первостепенную роль в области товарообмена и производства, оставалась в зависимости от особого режима и специальных законов. Накануне Французской революции эта эмансипация подготавливалась во всех странах Западной Европы в процессе взаимообмена гуманистических идей эпохи, которые распространятся вплоть до царской империи, где Александр I предпримет попытки улучшить положение рассеянного народа, предполагая даже взять на себя роль его всеобщего покровителя. Но именно революционной Франции принадлежит честь предложить миру картину полной эмансипации, соответствующей Декларации прав человека, и этому примеру последовало большинство других стран в то время, коша они оказывались под властью наполеоновской Франции. Это дало основания французской революционной идеологии приписать себе все заслуги в деле еврейской эмансипации [ПОЛЯКОВ Л. С. 25].

С конца 1830-х и по начало 1880-х годов – эпоха, на которую приходится жизнь и деятельность Тургенева, на общественно-политической и культурной сцене западноевропейских государств появилось большое число представителей эмансипированного еврейства. Само по себе это обстоятельство являлось феноменом, свидетельствующим о разрушении вековечного феодального социума, в котором евреи как «парии»[207] находились в условиях культурно-правовой изоляции и формально не участвовали в политической жизни христианского общества. Еврейская эмансипация шла под знаменем Великой французской революции, которая в числе прочих своих либерально-демократических актов в 1791 г. утвердила юридическое равенство евреев перед Законом. Это обстоятельство способствовало тяготению основной массы аккультурированых[208] евреев к так называемому «левому» лагерю, что вкупе с их общественно-политической активностью не могло не вызывать страха и опасений у представителей другой части политического спектра. «Правые» – националистически настроенные традиционалисты, клерикалы, монархисты и иже с ними, выказывали неприкрытую враждебность к евреям-чужеродцам, идеологически мотивированную стереотипами вековечного христианского антисемитизма. Одним из апологетов расового антисемитизма, в этих кругах являлся крупнейший ученый-востоковед ХIХ века Пауль Антон де Лагард, который утверждал, что Германия должна создать «национальную» форму христианства, очищенную от семитских элементов, и настаивал на том, что евреи являются «вредителями и паразитами», которых следует уничтожать «как можно скорее и основательно»[209].

…процесс освобождения и <быстрое внедрение> евреев <во все социальные институции> вызывает глубокое смущение во многих душах и пробуждает чувство новой неясной угрозы, напоминающей о средневековых легендах, сотканных вокруг «народа-богоубийцы»: приспособленные к вкусам эпохи, т. е. утратив религиозный аспект и политизировавшись, в своем окончательном виде они получат название «Протоколы сионских мудрецов»[210] [ПОЛЯКОВ Л. С. 26].

Со своей стороны либералы и – на «левом» фланге, социалисты, анархо-синдикалисты и революционные демократы, декларировавшие просвещенческие принципы «свободы равенства и братства», ратовали за построение гражданского общества, в котором независимо от религиозной принадлежности все равны перед законом и имеют одинаковые гражданские права. Однако в их рядах повсеместно звучало недовольство «евреями-эксплуататорами», высказывалась жесткая критика еврейской предпринимательской активности, особенно в кредитно-банковской сфере. Сам «еврейский вопрос» левые, как правило, предпочитали не выдвигать на повестку дня, но, если уж вступали в дискуссию, то выказывали толерантные взгляды, поддерживая в целом устремления евреев к гражданскому равноправию. Однако, как уже отмечалось выше, и в этом лагере имели место ярко проявлявшиеся антисемитские тенденции. Их выразителями выступали видные мыслители-демократы: социалисты Фурье и Дюрринг, анархисты Прудон, Марр и Бакунин, либерал Трейчке и др. Основные антиеврейские тезисы у них строились на презумпции антагонистической моральной и культурной ориентации евреев – представителей чужеродной для европейцев («арийские народы») семитской расы. При этом евреи объявлялись носителями всех грехов капиталистического общества, им приписывались такие пороки, как исключительное своекорыстие, торгашество, жажда наживы, обожествление денег и т. п. (см. Гл. I).

Что касается позиции власть имущих, то и монархические, и республиканские правительства Западного мира, начиная с 20-х годов ХIХ в., в целом проводили политику, способствующую еврейской эмансипации и уравнению евреев в гражданских правах с христианским населением.

Эмансипация несла в себе аккультурацию евреев, что предполагало принятие ими частично или, желательно, целиком культуры народа, среди которого они проживают, при сохранении своей религиозной идентичности. Если не эмансипированные евреи были отдельным народом с собственной культурой и религией, имели собственные общины, школы и профессии, иначе одевались, писали и говорили, то аккультурация превращала их в немцев, французов, датчан… «Моисеева закона». Иудаизм же в этих странах становился третьей равноправной государственной религией наравне с христианскими конфессиями – католицизмом и протестантизмом. Однако, как утверждал Карл Маркс в статье «К еврейскому вопросу» (см. об этом в Гл. I), при сохранении религии даже в форме «частного дела» граждан, «еврейский вопрос» отнюдь не исчезнет, поскольку будет сохраняться идейная между христианским и еврейским сообществами.

В ХIX в. для характеристики процессов эмансипации тех или иных народов широко употреблялся термин «ассимиляция», который подразумевает гораздо более радикальное их приспособление, чем аккультурация, граничащее с поглощением в среде титульного народа того или иного государства. В этом случае евреям со стороны европейских элит предлагалось (по умолчанию) полностью отказаться от своей национальной идентичности, чтобы в культурном отношении они стали немцами, французами и т. д. Некоторые сторонники ассимиляции предполагали, что эмансипированное еврейское сообщество примет, в конце концов, христианство и благодаря смешанным бракам в итоге исчезнет. К ассимиляции евреев призывали и социалисты, которые вслед за своим учителем Карлом Марксом полагали «еврейство химерической национальностью».

Включившееся в движение Хаскала евреи были не только потребителями европейской культуры, но и сами стремились участвовать в ней. Наиболее талантливые представители аккультурированного еврейства очень скоро стали играть заметную роль в искусстве, науке и литературе. Во второй трети XIX века в культурной и общественной жизни Парижа, Вены, Берлина и Праги самое активное участие принимали аккультурированные еврейские элиты[211].

Участие эмансипированных евреев в экономической, научной и культурной жизни западноевропейских стран в целом поощрялось их правящими кругами, но, одновременно, встречало резкое недовольство традиционалистов, – см. например, [ХДЕРИ]. Выразителями антиеврейских настроений на культурной сцене выступали также и многие интеллектуалы. В первую очередь речь идет о «немецких романтиках» – таких, например, как поэты Ахим фон Арним, Клеменс Брентано, филологи-фольклористы братья Гримм. В своих романтических фантазиях они особое место уделяли «корням» и «почве» – т. е. исконно немецкой сущности, и для них евреи представляли чужеродное семя.

На политической арене антиеврейские позиции занимали националисты и клерикалы – как католики, так и протестанты. В семидесятых годах XIX в. в только что объединенной Бисмарком в империю Германии (Второй Рейх) развернулась жаркая полемике по «еврейскому вопросу»[212]. Именно в это время для характеристики отношения христиан к евреям-иудаистам стали использоваться такие понятия, как антисемитизм и его антоним – филосемитизм. Оба эти понятия появились практически одновременно. Немецкий журналист Вильгельм Марр – политический анархист, противник капитализма и страстный борец против еврейского засилья, впервые употребил термин «антисемитизм» взамен аналогичных ему понятий «антииудаизм» и «юдофобия» в своем памфлете «Путь к победе германства над еврейством» («Der Weg zum Sieg des Germanenthums über das Judenthum», 1880 г.)[213]. Этот термин, несмотря на его псевдонаучность – семитами Марр считал лишь «расовых» евреев (sic!)[214] – прочно вошел в международную политико-публицистическую лексику, – см. [PUSCHNER], [ХДЕРИ].

Значительный резонанс в среде немецкой социал-демократии получили идеи философа и политэконома Евгения Дюрринга, согласно которому причиной социального неравенства, эксплуатации и нищеты является насилие. Социалистическое преобразование общества, по Дюрингу, должно исключать революционный переворот и идти в духе мелкобуржуазного социализма Прудона, путём кооперирования мелких производителей. В своей апологии «еврейского засилья» в экономической и общественной жизни народов мира Дюрринг[215] приобрел стойкую репутацию отъявленного антисемита. С жесткой критикой его идей и личности выступали такие разные мыслители как Фридрих Ницше:

В самых священных местах науки можно было услышать хриплый, возмущённый лай патологически нездоровых собак, лживость и ярость «благородных» фарисеев. Я ещё раз напоминаю моим читателям, имеющим уши, о том берлинском апостоле мести Евгении Дюринге, который в сегодняшней Германии использует неприличнейшую и отвратительнейшую шумиху о морали. Дюринг – первейший горлопан из тех, кто сегодня есть среди равных ему антисемитов [ЙОНКИС],

– и Фридрих Энгельс. Этот основоположник научного коммунизма в своей знаменитой книге «Анти-Дюрринг»[216], писал, характеризуя Дюринга:

Он не может изготовить свою философию действительности, не навязав предварительно своего отвращения к табаку, кошкам и к евреям – в качестве всеобщего закона – всему остальному человечеству, включая евреев. Его «действительно критическая точка зрения» по отношению к другим людям состоит в том, чтобы упорно приписывать им вещи, которых они никогда не говорили и которые представляют собой собственный фабрикат г-на Дюринга.

Другой поклонник марксизма, национал-эконом и классик немецкой социологии Вернер Зомбарт в начале ХХ в. развивал теорию, согласно которой именно евреи создавали в Западной Европе предпосылки для развития капитализма современного типа. Делалось это ими, в частности, путём разрушения патриархальных принципов «традиционного» общества. По мере увеличения роли евреев в хозяйственной жизни Англии, Франции, Германии, Швеции, Польши… писал Зобат, на них со всех сторон сыплются стереотипные обвинения в «обмане» и в том, что они «лишают пропитания жителей страны»:

Главным образом здесь подразумеваются не формальные правонарушения, а разрушение обычаев, норм морали в области торговли – традиций, сложившихся в феодальном христианском обществе.

<…> Всё увеличивающаяся скорость изменений хозяйственной жизни достигает в развитом капитализме такого предела, что традиция, нарушенная каждым конкретным изменением, не успевает восстанавливаться. В результате, капиталистическому предприятию чуждо всё органическое, естественно выросшее, основанное на опыте человечества. Оно чисто рационалистически конструируется, является искусственным механизмом. Конкретно это осуществляется благодаря процессу, который Зомбарт называет «подчинением хозяйственной жизни торговым операциям». Вексель, ценные бумаги, биржа придают развитому капитализму анонимный, безличный характер. Если раньше, например, долг имел характер отношения двух конкретных людей, кроме денежной стороны включал в себя и чувство благодарности, то в форме векселя он отрывается от человеческих отношений, полностью теряет личный характер. А биржа, «рынок ценных бумаг», подчиняет этому новому духу всю хозяйственную жизнь в национальном и мировом масштабе.

Возникшее в средние века и сохранившееся в раннем капитализме мировоззрение исходило – беря за модель земледелие – из представления об «участке», с которого человек имеет право «кормиться». Это могла быть и определенная сфера деятельности, которую охраняли, например, гильдии и цеха. В связи с этим считались морально недопустимыми все приёмы, имевшие целью получить прибыль за счёт другого – посягательство на его «участок». Например, реклама или конкуренция с понижением цен, тем более продажа ниже себестоимости, для захвата рынков. Часто отвергалось применение машин, так как они могли многих лишить работы. Все виды подобного поведения считались «нехристианскими» (нем., unchristlich). Основой было представление о «справедливой цене», которая давала бы возможность производителю поддерживать традиционно сложившийся уровень жизни. Стремиться к большему, повышая цены или увеличивая размеры деятельности – считалось, как правило, неморальным и бессмысленным.

Высокоразвитый капитализм разрушает эти «патриархальные» черты. Более того, антитеза почти каждой из них относится к числу его самых характерных признаков, обеспечивающих его сказочную производительность: неограниченная конкуренция, свобода торговли, реклама, принцип «время – деньги» <…>. За эту производительность приходится, однако, расплачиваться тем, что человек подчиняется интересам и логике развития «организаций», теряет чувство своей значительности, осмысленности своей жизни. «Капитализм – это деконкретизация мира, сведение его к абстрактному принципу денег; разрушение конкретности, многообразия», формулирует Зомбарт. Капитализм добивается продуктивности, о которой люди предшествующих веков не могли и мечтать, заменяя живой человеческий труд и самого человека машиной, но зато человеческое общество он приспосабливает к машине, делает его стандартизованным и механизированным.

Именно эти новые черты, как утверждает Зомбарт, евреи и привносили в хозяйственную жизнь. Он подробно анализирует те жалобы, которые раздаются по адресу евреев.

<…> Зомбарт полагает, что евреи заложили также основу для подчинения хозяйственной жизни торговым операциям, что он считает одной из основных черт развитого капитализма. Евреи создали вексель и биржу. Внедрение векселя в хозяйственную жизнь Зомбарт связывает с необходимостью тайны, анонимности в финансовых операциях евреев, часто подвергавшихся преследованиям.

<…> Наконец, благодаря своим интернациональным связям, евреи способствовали денационализации хозяйственной жизни: интересы не только конкретных людей, но и государств стали подчиняться интересам международных трестов и банковских домов. Типичным примером такого интернационального банковского дома являлся банк, созданный Амшелем Ротшильдом. В XIX в. его сыновья возглавили банки в крупнейших городах Европы: Натан – в Лондоне, Джеймс – в Париже, Соломон – в Вене, Карл – в Неаполе, Ансельм – во Франкфурте[217].

Теоретические работы Зомбарта, пользовавшиеся огромной популярностью в дореволюционной России, вобрали в себя огромный эмпирический материал, иллюстрирующий все архетипические представления о евреях в ХIХ в. как хозяевах «золотого мешка» и врагов христианского традиционализма.

К середине ХIХ в. Германской и Австро-Венгерской империях, а в последней, напомним, имелась вторая по численности – после России, еврейская диаспора, евреи были практически уравнены в правах с христианами и официально считались «немцами Моисеева закона»[218]. При этом ситуация с «еврейским вопросом» оставалась далекой от идиллической картины «доброжелательной толерантности», более того, по сути своей, как и ранее, была конфронтационной. В антисемитизме, как форме мировоззрения, не видели ничего зазорного. Политические партии, газеты, профсоюзы с гордостью называли себя антисемитскими, поднимали антисемитизм как флаг, даже если их основная программа и цели были куда шире еврейского вопроса. Антисемитизм вместе с национализмом, антипрогрессизмом и христианской религиозностью[219] являлся частью национальной самоидентификации консервативных движений, напуганных ростом капитализма, – см. [KARP-SUTCLIFFE].

Можно доказательно утверждать, что в ХIХ в. «еврейский вопрос» в странах Западной Европы, повсеместно использовался правоконсервативными силами, клерикалами и вышеназванными представителями левого лагеря в спекулятивных целях, в первую очередь – для продвижения и упрочнения своих общественно-политических позиций.

Социальные процессы, сотрясавшие западноевропейские страны, оказывали ощутимое влияние и на восточную часть Европы. В Российской империи, где проживала большая часть европейских евреев[220], процесс их эмансипации начался с более чем сорокалетним запозданием, – см. [КЛИЕР (I)], [НАТАНС], [ПОЛЯКОВ Л.], [КАНДЕЛЬ].

«Тургеневская эпоха» охватывает период царствования четырех русских императоров. Писатель родился на 18-ом году правления императора Александра I (1818), его молодость и становление как всероссийской литературной знаменитости пришлись на «Николаевскую эпоху», а стяжание мировой литературной славы – на годы правления Александра II «Освободителя»; ушел Тургенев из жизни на втором году правления императора Александра III (1883).

В эпоху правления сугубого традиционалиста императора Николая I «еврейского вопроса» в российском общественно-политическом дискурсе как бы не существовало. Он оставался в сфере сугубо правительственных проблем, подконтрольных Двору Его

Величества и исключавших какое-либо общественное обсуждение. К моменту появления на свет И.С. Тургенева (1818) и затем, всю первую половину его жизни,

Еврейское население черты оседлости[221] жило замкнутой жизнью‚ стараясь оградить себя от внешнего влияния‚ а образованные евреи с университетскими дипломами насчитывались тогда единицами. Их контакты с русской интеллигенцией были редкими‚ их интересы не совпадали с интересами русского общества‚ они не разбирались в оппозиционных настроениях того времени [КАНДЕЛЬ].

В общем и целом, евреи в России были определены как особая, не подчиняющаяся общим нормам и правилам поведения и в конечном итоге «вредная» группа населения. «Еврейский фанатизм» и «еврейская эксплуатация» прочно вошли в бюрократический лексикон. Принятое в 1804 году «Положение о евреях» определяло двоякую задачу властей по отношению к ним: «исправить» самих евреев (в частности, превратив их в землепашцев) и оградить их соседей от последствий еврейского «паразитического» образа жизни. <…>

Культурная инаковость евреев была законодательно отмечена властями печатью отсталости и варварства. Об этом, в частности, свидетельствует закрепление за ними статуса инородцев в 1835 году (во втором «Положении о евреях»). Евреи были единственной проживавшей на Западе империи этнической группой, получившей такой статус. На первый взгляд, общим с другими инородцами («восточными», в основном кочевыми) у евреев было только то, что они исповедовали нехристианскую религию. В то же время с юридической точки зрения статус инородца определялся скорее не религиозными или этническими отличиями от «коренных жителей», а различиями в укладе жизни (при понимании, что инородцы находятся на более низкой ступени развития) [ГОЛЬДИН (II). С. 342–347].

Согласно точке зрения современных историков:

Поскольку Николай I в принципе стремился к построению в России цивилизованного правовому государству, его деятельность отличалась обилием законотворчества. И еврейский вопрос не стал здесь исключением. На эту тему при Николае Павловиче было принято порядка 600 законодательных актов. Причем в значительной степени в выработке этих актов принимал участие сам император!

В итоге российское законодательство пополнилось вопиющими образцами законодательного ограничения прав еврейского населения по самым различным вопросам жизнедеятельности. Например, в 1834 г. был издан специальный указ, запрещавший допускать евреев к подрядным работам в обеих столицах.

В 1835 г. эти законы были систематизированы в очередное «Положение о евреях», в основе которого, хотя и лежало половинчатое Положение 1804 г., но которое еще более жестко ограничило права евреев в России. Так, например, еврейским купцам законодательно было запрещено пользоваться правом повсеместной торговли, хотя 1/3 членов государственного совета высказалась «за». Евреям предписывался определенный, выше 12–13 лет, возраст для вступления в брак и пр.

Однако особое место император уделял вопросам воинской службы.

Рекрутчину император рассматривал как действенный способ, во-первых, заставить евреев послужить России в прямом смысле этого слова, а во-вторых, как способ оторвать их от иудаизма и обратить в православие.

Свой самый страшный для евреев указ Николай I подписал 26 авг. 1827 г. – о введении для евреев воинской повинности. По этому указу принимались к призыву еврейские дети в возрасте от 12 лет, которых до 18 лет отправляли в специальные батальоны кантонистов. До этого евреи, как прочие купцы и мещане, выплачивали рекрутский налог.

Институт кантонистов существовал в России с 1805 г. Однако, при императоре Александре I туда направляли солдатских сыновей, числившихся за военным ведомством, детей польских повстанцев, раскольников, цыган и прочих бродяг. Однако, поскольку раньше евреи не подлежали призыву на военную службу, институт кантонистов их не коснулся. Но с 1827 г. все изменилось. Более того, Николай I настоял на том, что еврейские общины должны были поставлять в российскую армию рекрутов в три, а потом и в пять раз больше (в процентном отношении к общине), чем христиане.

Квота призыва для еврейских общин составляла 10 рекрутов с 1 тыс. мужчин ежегодно, а для христиан – 7 с 1 тыс. через год.

Годы пребывания в кантонистах евреям не засчитывались в срок военной службы (25 лет). От еврейских общин, кроме того, требовали расплачиваться “штрафным” числом рекрутов за податные недоимки, за членовредительство и побег призывника (по два за каждого), причем разрешено было пополнять требуемое количество призывников малолетними. Эти обязанности возлагались на еврейские кагалы, т. е. органы самоуправления, которые с этого момента стали обладать не только судебными и фискальными, но еще и полицейскими функциями.

В общинах, естественно, процветала практика, когда богатые евреи откупались от призыва, и основное бремя рекрутчины пало на беднейшие слои.

Официально от призыва освобождались семьи раввинов, купцов и старшин кагала на время их каденции, а также еврейские сельскохозяйственные колонисты, которых с каждым годом становилось в результате все больше. Очень часто план по призыву в еврейских общинах выполнялся за счет малолетних. В основном сдавали детей-сирот, детей вдов (порой в обход закона – единственных сыновей), бедняков, а также детей 7–8 лет, которых по ложной присяге 12 свидетелей записывали в 12-летние.

Вскоре власти разрешили семьям заменять своего рекрута единоверцем-«добровольцем» из того же уезда, а с 1853 г. – евреями из других общин, не имевшими местных свидетельств и паспортов.

<…> Справедливости ради нужно сказать, что не все еврейские дети, попадавшие в кантонистские батальоны, оказывались в школах кантонистов, где учащиеся в основном и проходили круги ада. Однако среди евреев это число достигало 70–80 %. В целом евреи составляли 10–13 % всех кантонистов. Немногих не попавших в школы кантонистов определяли в села на постой, либо в ученики к ремесленникам, где они находились до 18 лет, когда их призывали на службу.

Попавших же в школы ждали очень тяжелые испытания не только в физическом, но и в моральном плане.

Военной службе евреев, как уже говорилось, власти придавали значение и как воспитательной мере, направленной на искоренение в их среде фанатизма, т. е. на обращение их в христианство. Именно поэтому еврейских детей направляли в особенно суровые по режиму школы, находящиеся, как правило, за тысячи верст от “черты оседлости”, а отданных на постой в села поручали особенно рьяным в смысле отправления православных религиозных культов, хозяевам.

В обязанности и этих хозяев, и унтер-офицеров – воспитателей в кантонистских школах входило обращение евреев в христианство. Начальников ждала награда за каждого новообращенного, и часто моральное и физическое воздействие офицеров, дядек – унтеров и конвоиров сводило около половины партии еще на пути к месту квартирования батальона в могилу.

В школе кантонистам запрещалось переписываться с родителями, говорить на родном языке, молиться, у них отбирали и сжигали молитвенники и другие предметы религиозного культа (тфиллин, цицит). Наряду с военной муштрой, обучением грамоте и счету, основным предметом был «закон Божий».

В 1843 г. правительство усилило меры по обращению кантонистов в христианство. В частности, крещеный еврей, профессор петербургской духовной академии В. Левисон составил для этой цели специальный «Катехизис» – руководство для наставления в вопросах веры. Противившихся крещению лишали еды, сна, пороли, окунали в воду до обмороков, выставляли раздетыми на мороз и т. п. В этих ситуациях часты были случаи самоубийства еврейских детей. При этом еврей, отказавшийся креститься и выдержавший все муки школы кантонистов имел немного шансов продвинуться по службе. Очередное воинское звание, начиная с унтер-офицерского евреям присваивались только за особую доблесть и с высочайшего разрешения Его Императорского Величества.

<…> При крещении детям меняли имена и давали фамилии по имени крестного отца, а имевшим ярко выраженную еврейскую внешность – фамилии, образованные от еврейских корней (Руфкин, Гершкин). Многие крещеные кантонисты продолжали втайне исповедовать иудаизм, а некоторые возвращались к нему после завершения 25-летней службы.

Выкрестов лучше одевали, кормили, освобождали от муштры. Со временем военное начальство сообразило, что трудно ожидать большого героизма от рядовых, которые знают лишь притеснения. В 1832 г. Николай I разрешил производить евреев в унтер-офицеры, но лишь «за отличия в сражениях против неприятеля». Еще через 4 года было разрешено награждать евреев за боевые подвиги военными орденами, а в 1837 г. комитет министров предложил дать право жительства в Николаеве и Севастополе престарелым родителям евреев-матросов, отбывающих там службу. Однако и тут государь наложил резолюцию: «Дозволять одним вдовым матерям». Солдатам – евреям было разрешено вступать в брак, но с условием, чтобы их дети зачислялись в кантонисты.

<…> В середине 40-х гг. императором было дано очередное поручение тщательно проанализировать все стороны жизни евреев в России с тем, чтобы прийти к однозначному выводу о способах эффективной интеграции евреев в российское гражданское общество. Результатом этих исследований стал секретный законодательный акт – «Положение о евреях 1844 года».

Главной проблемой во взаимоотношениях евреев и остального населения империи провозглашалось «отчуждение евреев от общего гражданского устройства и от полезного труда». Причинами этого вредного явления, согласно Положения 1844 г. являлись: засилье талмудического учения в системе еврейского образования и кагалов в ущерб общей системе управления; непререкаемый авторитет раввинов; внешний вид, связанный с ношением национальной одежды (кипы, лапсердака); широкое распространение непроизводительного труда среди евреев и как следствие – большой процент лиц без определенных занятий в еврейских общинах.

Образование еврейских детей и юношества носило действительно национально-религиозную окраску. Такое положение вещей побудило в конце 30-х гг. ХIХ в. министра народного просвещения Уварова возложить на правительство деятельную заботу о еврейском образовании. Уварова поддержало значительная часть представителей еврейской интеллигенции, исповедующая принципы Гаскалы. <…> Уварову также удалось убедить в необходимости реформы императора, который, однако, видел в этих реформах только способ разрушить устои еврейского быта, тесно связанного с религиозными устоями. В конечном итоге, именно это и привело к краху всей идеи «казенных школ».

Если ортодоксы и хасиды с самого начала с тревогой наблюдали за деятельностью реформаторов, усматривая в ней стремление власти, отвлечь еврейскую молодежь от религии, то уже к середине 40-х гг. даже представители просвещенных еврейских кругов заняли отрицательную позицию.

<…> В итоге планы Уварова потерпели провал – они не нашли понимания в еврейской среде. Массового принятия основ окружающей культуры, а также массовых крещений, как это было в Германии, в России не произошло [ЭНГЕЛЬ. Тема 6].

Александр II взошел на трон 18 февраля 1855 год, в самый разгар Крымской или, как ее часто называют, Восточной войны России против Англии, Франции, Турции и Сардинского королевства (1853–1856). Проигранная Россией Крымская война показала необходимость кардинальных изменений в социально-экономической – в первую очередь тут на повестке дня стоял вопрос об отмене крепостного права – и политической сферах. Немедленного разрешения требовал и национально-конфессиональный вопрос. Было понятно, что необходимо объединить страну, модернизировать ее, реформировать ее экономику и политику в соответствии с требованиями времени. Естественно, что реформы, проводимые в стране не имеющей выборной парламентской системы, по инициативе ее абсолютного монарха, не могли быть полными и последовательными. Тем не менее, они кардинально затронули все сферы общественной жизни Российской империи:

в экономике: Манифестом от 19 февраля (3 марта) 1861 года было отменено крепостное право и упразднено крепостническое хозяйствование, препятствовавшее ее позитивной динамике и тормозившее развитие капитализма.

<…> В целом реформа 1861 г. была для России самой важной из реформ за всю ее историю. Она послужила юридической гранью между двумя крупнейшими эпохами российской истории – феодализма и капитализма. <…> Главным из этих условий явилось личное освобождение 23 млн. помещичьих крестьян, которые и образовали рынок наемной рабочей силы, – здесь и ниже [ТРОИЦКИЙ Н.];

во внутренней политике: поскольку успешно управлять огромной страной из единого центра новых экономических и политических условиях стало невозможно, была осуществлена губернская и земская реформа, которая бы обеспечила участие в управлении регионами выборных представителей от всех слоев общества;

в финансовой системе: Александр II повелел отменить с 1 января 1863 г. откупную систему, при которой отдавался на откуп частным лицам сбор косвенных налогов с населения за соль, табак, вино и т. д. Вместо откупов, изобиловавших злоупотреблениями, была введена более цивилизованная акцизная система, которая регулировала поступление косвенных налогов в казну, а не в карманы откупщиков. В том же 1860 г. был учрежден единый Государственный банк России (вместо прежнего многообразия кредитных учреждений) и упорядочен государственный бюджет: впервые в стране начала публиковаться роспись доходов и расходов;

в сфере народного образования: нарождающиеся капиталистические отношения настоятельно требовали подготовки квалифицированных кадров, повышения образовательного уровня населения в целом.

18 июня 1863 г. был принят новый университетский устав. Он возвращал университетам автономию, впервые дарованную при Александре I в 1804 г. и отмененную в 1835 г. при Николае I. С 1863 г. все вопросы жизни любого университета (включая присуждение ученых степеней и званий, заграничные командировки ученых, открытие одних и закрытие других кафедр) решал его Совет, а должности ректора, проректоров, деканов, профессоров становились выборными, как в 1804–1835 гг. 19 ноября 1864 г. Александр II утвердил и новый устав гимназий. Купцы, мещане, крестьяне вновь получили право учиться в гимназиях, которое было им предоставлено в 1803 г. Александром I и отнято в 1828 г. Николаем I. <…> В начале 70-х годов стало наконец возможным в России высшее образование для женщин;

в армии: огромная армия, построенная на муштре и долгосрочной (25 лет) службе части населения, вооруженная устаревшим оружием, применявшая устаревшие стратегические и тактические схемы ведения военных операций, была по существу не боеспособна. Поэтому преобразования в армии носили особенно радикальный характер. Они растянулись на 12 лет, с 1862 по 1874, но столь взаимосвязаны, что специалисты обычно воспринимают их как единую военную реформу. <…> Инициатором и руководителем военной реформы был Дмитрий Алексеевич Милютин[222] – генерал (будущий фельдмаршал) по службе и либерал по убеждениям, <…> Милютин сумел придать военной реформе столь необходимые тогда в России рационализм и культуру. <…> Были облегчены условия солдатской службы, отменены телесные наказания от кнута и шпицрутенов до розог. Улучшилась боевая подготовка войск. В отличие от николаевского времени, солдат стали готовить больше к войне, чем к парадам.

<…> С 1862 г. началось перевооружение армии нарезным (вместо гладкоствольного) оружием. <…> более современной стала подготовка офицеров. <…> Главным из всех военных преобразований стала реформа комплектования армии. <…> 1 января 1874 г. был принят закон, который заменял систему рекрутских наборов всеобщей воинской повинностью. Закон 1874 г. значительно сократил сроки военной службы: вместо 25-летней рекрутчины, для солдат – 6 лет действительной службы, после чего их переводили в запас на 9 лет, а затем в ополчение; для матросов – 7 лет действительной службы и 3 года запаса. Лица с образованием служили еще меньше: окончившие вузы – 6 месяцев, гимназии – 1,5 года, начальные школы – 4 года. Фактически 6–7 лет служили только неграмотные, но они-то и составляли тогда абсолютное большинство (80 %) призывников. Новый закон позволял государству держать в мирное время уменьшенную кадровую армию с запасом обученных резервов, а в случае войны, призвав запас и ополчение, получить массовую армию;

в судебной системе: проведены преобразования обеспечившие, независимость судей, введения адвокатуры, бессословного суда присяжных и пр.

В России до 1864 г. отсутствовал институт адвокатуры. Николай I, считавший, что именно адвокаты «погубили Францию» в конце XVIII в., прямо говорил: «Пока я буду царствовать, России не нужны адвокаты, без них проживем». Так и получилось. «В судах черна неправдой черной» (по выражению А.С. Хомякова) Россия была веками, но после отмены крепостного права оставаться такой она не могла. Александр II это понял и, к чести его (а главное, к благу России), <…> 20 ноября 1864 г. <…> утвердил новые Судебные уставы. Они вводили вместо феодальных сословных судов цивилизованные судебные учреждения, общие для лиц всех сословий с одним и тем же порядком судопроизводства.

Отныне впервые в России утверждались четыре краеугольных принципа современного права: независимость суда от администрации, несменяемость судей, гласность и состязательность судопроизводства. <…> Созданы были три типа судов: мировой суд, окружной суд и судебная палата.

<…> Единой кассационной инстанцией для всех судов империи являлся Сенат – с двумя департаментами: уголовным и гражданским. Он мог отменить решение любого суда (кроме Верховного уголовного), после чего дело возвращалось на вторичное рассмотрение того же или другого суда;

в сфере межнациональных отношений: Россия, разросшаяся за счет присоединения государственных образований и территорий Кавказа и Закавказья, а в 1870-х гг. и Средней Азии, из конгломерата национально-религиозных групп, объединенных военной силой, присягой царю и наличием в некоторых случаях внешней опасности, превращается в имперское государство, стремящееся к созданию единой российской нации, путем слияния своих народов – в первую очередь славянского происхождения, в национальную общность.

Развитие капитализма требовало участия всех субъектов экономической жизни империи в решении проблем ее хозяйственного и политического управления [ЗАЙНЧКОВСКИЙ (I)]. В немалой степени это обстоятельство касалось и евреев – крупнейшего неславянского этноса, проживавшего на территории Российской империи и практически не участвовавшего в экономической и культурно-общественной жизни страны. Рассматривая процессы, происходившие в «черте оседлости» в «Тургеневскую эпоху» с точки зрения вкладываемого в понятие еврей содержания, следует выделить четыре <…> компонента: существовавшие и прежде религиозный и социальный, а также вновь появившиеся культурный, а затем и политический. Во второй половине XIX века к этим четырем компонентам добавились расовый и идеологический.

Утверждение слова еврей как нормы в официальной терминологии отражает важность религиозного компонента. Религиозная принадлежность – исповедание иудаизма – являлась для властей базовым и главным отличием и определением евреев, при этом евреи сначала рассматривались как единая группа нехристиан <…>. Опираясь на существовавшую традицию, государство со времен Екатерины II считало, что «евреи, по самому существу своей религии, суть противники христианства и притом противники опасные для господствующей церкви ввиду предполагаемого в них прозелитизма». В то же время самый известный текст, написанный русским чиновником о евреях, – «Мнение…» Гавриила Романовича Державина (1800) [ДЕРЖАВИН] опирается в оценке евреев на интерпретацию «самого Священного писания» <…>. «С одной стороны называется избранным от Бога, с другой – родом неблагодарным, строптивым, неверным и развращенным», – говорит о еврейском народе Державин. Библейская история доказывает, по его мнению, склонность евреев к мятежам и смутам. Религиозное образование евреев (здесь Державин переходит от древности к реалиям современной ему еврейской жизни, добытым эмпирическим путем), извращая с помощью толкования Талмуда «начальные основания их чистого богослужения и нравственности», поощряет простой народ «к одним пустым обрядам и к ненависти к другим народам». «В помрачении своем» евреи ожидают Мессию, который возродит храм Соломона и их древнее могущество. Среди мер, предлагаемых Державиным по отношению к евреям, с тем чтобы уменьшить их потенциальный «вред», упоминается строжайший запрет обращать в свою веру христиан, а также поддерживать сношения с Палестиной.

Культурное определение евреев было тесно связано как с религиозным и социально-экономическим определениями, так и с тем антропологическим и культурным изумлением, которое евреи вызывали у русских администраторов. По словам могилевского губернатора Михаила Васильевича Каховского (1773 год), «евреи – народ хотя и трезвый, но ленивый, обманчивый, сонливый, суеверный, к нечистоте приобвыклый, в домостроительстве неискусный». Г.Р. Державин пытается дать более пространную и взвешенную оценку положительных и отрицательных качеств евреев:

«Жиды умны, проницательны, догадливы, проворны, учтивы, услужливы, трезвы, воздержаны, не сластолюбивы, и прочее; но, с другой стороны, неопрятны, вонючи, праздны, ленивы, хитры, любостяжательны, пронырливы, коварны, злы и тому подобное». В этом описании Державина несомненные способности и достоинства евреев потенциально опасны для окружающего христианского населения.

<Таким образом> уже в конце XVIII – начале XIX века <т. е. к моменту появления на свет И.С. Тургенева (sic!) – М.У.> евреи были определены как особая, не подчиняющаяся общим нормам и правилам поведения и в конечном итоге «вредная» группа населения. «Еврейский фанатизм» и «еврейская эксплуатация» прочно вошли в бюрократический лексикон. Принятое в 1804 году «Положение о евреях» определяло двоякую задачу властей по отношению к ним: «исправить» самих евреев (в частности, превратив их в землепашцев) и оградить их соседей от последствий еврейского «паразитического» образа жизни.

Культурная инаковость евреев была законодательно отмечена властями печатью отсталости и варварства. Об этом, в частности, свидетельствует закрепление за ними статуса инородцев в 1835 году (во втором «Положении о евреях»). Евреи были единственной проживавшей на Западе империи этнической группой, получившей такой статус. На первый взгляд, общим с другими инородцами («восточными», в основном кочевыми) у евреев было только то, что они исповедовали нехристианскую религию. В то же время с юридической точки зрения статус инородца определялся скорее не религиозными или этническими отличиями от «коренных жителей», а различиями в укладе жизни (при понимании, что инородцы находятся на более низкой ступени развития).

На рубеже 50–60-х годов XIX века русское общество вступило в эру инициированных самодержавием реформ, целью которых была быстрая экономическая и общественная модернизация страны. Правительственная политика по отношению к евреям при Александре II [АЛЕКСАНДР II], [ЯКОВЛЕВ А.И.] <…> ставила своей целью «слияние этой нации с коренным населением, поскольку моральное состояние евреев позволит это». Теперь цель «слияния» должна была быть достигнута «выборочной интеграцией» (выражение Б. Натанса [НАТАНС]) отдельных категорий еврейского населения с русским обществом. Правительственные меры в отношении евреев (разрешение отдельным их категориям, более готовым к интеграции, покидать черту оседлости, предоставление получившим образование евреям равных с христианами возможностей) можно рассматривать как часть Великих реформ, которые были связаны с ними идейно и персонально – фигурами проводивших реформы бюрократов и чиновников.

В результате процессов модернизации и принятых правительством шагов евреи «внезапно» появились на авансцене русской жизни – и как численно заметная группа, и как влиятельная часть экономической и интеллектуальной элиты. За сорок лет (1859–1897) число евреев в губерниях европейской России за пределами черты оседлости увеличилось в 10 раз (с 11 900 до 128 000). Эти данные не включают евреев Прибалтики (более 80 тыс.) и «незаконно» проживающих евреев – по оценке, только в Санкт-Петербурге в конце XIX века проживало около 70 тыс. евреев. Если в 1865 году евреи составляли 3 % всех учащихся гимназий, то через пятнадцать лет – 12 % (и более трети – в черте оседлости). Еврейская «плутократия», владеющая банками и строящая железные дороги, стала неотъемлемой частью экономической жизни страны.

Религиозное определение еврея как человека, исповедующего иудаизм, по-прежнему оставалось для правительства основным и в эпоху реформ. Еврей, перешедший в христианство, немедленно переставал рассматриваться законом как еврей, и накладываемые на евреев ограничения его уже не касались. Это не означало, однако, что он воспринимался обществом как «свой», причем власти также неохотно разрешали евреям менять фамилии на «нееврейские» [ГОЛЬДИН (II). С. 342–347, 349, 352–353].

Либеральные реформы в отношении евреев Александра II:

<…> Фактически правительство Александра II выполнило необходимые условия для обеспечения капиталистических реформ в России применительно к еврейскому населению: были сняты практически все ограничения на купцов 1 гильдии, были даны все возможности для получения евреями престижного образования и престижных профессий, что открывало им путь к реальной мягкой интеграции в российское капиталистическое общество.

<Вместе с тем, как и раньше,> евреям отказывалось в праве называться народом с присущими ему традициями, обычаями, бытовыми пристрастиями (причем народом, равным прочим, населяющим империю) и пр., а вся проблема уводилась в русло межрелигиозной конфронтации с сопутствующими ей проблемами экономического и политического характера.

<…> В целом реформы 60–70-х гг. 19 века сыграли выдающуюся роль в истории евреев России. Они дали толчок к разрушению патриархальной еврейской общины, реальной интеграции части еврейского населения с русским обществом, привели к созданию довольно обширного класса еврейской интеллигенции. В то же время эти реформы в силу своей половинчатости создали предпосылки для активизации антисемитских тенденций в русском обществе (евреи продолжали восприниматься как неравноправная и беззащитная часть населения империи) и не привели к необратимости произошедших изменений [ЭНГЕЛЬ].

Писатель Марк Алданов (о нем см. [УРАЛ (III)]) – большой почитатель личности императора Александра II, автор романа «Истоки» об эпохе «Великих реформ», в статье «Русские евреи в 70–80-х годах» писал:

Будет вполне естественно, если будущее историографы русской интеллигенции, как дружеские расположенные к евреям, так и антисемиты, начнут новую главу ее истории, с тех лет, когда евреи стали приобщаться к русской культуре, так как роль евреев в культурной и политической русской жизни в течение последнего столетия было очень велика. Главу эту следует начинать с конца 70-х и начала 80-х годов минувшего века. Целое поколение русских евреев к этому времени уже принимало участие в русском революционном движении, хотя их роль в движении была незначительной. Среди революционеров конца 70-х годов евреи были, но численно их было немного и командных высот в русском революционном движении они не занимали. <…>

Относительно второстепенная роль, которую евреи играли в революционном движении того времени не, объясняется, разумеется, прежде всего тем обстоятельством, что лишь незадолго до того евреи вообще стали приобщаться к русской культуре. Но тут действовали и другие причины. Русские евреи в то время гораздо меньше ненавидели царя и Царское правительство, чем в последние годы.

Александр II не был антисемитом. Можно, пожалуй, при желании даже сказать, что он был расположен к евреям, особенно в первую половину своего царствования. В законах о судебной реформе, осуществленной в 1864 г., не имеется нигде каких-либо ограничений для евреев. В училища и гимназии евреи принимались на равных правах с другими учащимися. Евреи имели право держать экзамены и получать офицерские чины. Они также могли получать дворянское звание и нередко получали его. Получив чин действительного статского советника или тайного советника, орден св. Владимира или первую степень какого-нибудь другого ордена, еврей становился дворянином.

Несправедливости для евреев были связаны с отбыванием воинской службы. Немногим известно, что при Николае I евреев солдат была пропорционально больше в отношении численности еврейского населения, чем солдат-христиан, так как при рекрутском наборе евреи обязывались поставлять 10 солдат на тысячу, а христиане – только 7. Этим объясняется, что в войнах 1828, 1830 и 1854–55 годов принимало участие очень много евреев. Но с введением всеобщей воинской повинности эта несправедливость отпала. Почти все позднейшие ограничения евреев были проведены уже в царствование Александра III.

Можно, во всяком случае, утверждать, что в эпоху Александра II вся богатая еврейская буржуазия была совершенно лояльно настроена по отношению к монархии. Именно в это время создались крупные состояния Гинцбурга, Поляковых, Бродских, Зайцевых, Болоховских, Ашкенази. <…> В начале царствования Александра II откупщик Евзель Гинцбург основал в Петербурге свой банк, который вскоре занял в столице первое место в банковской сфере <…>. Владелец нового банка стал гессенским консулом в Петербурге, и он оказал немало услуг гессенскому великому герцогу в Дармштадте. За это Гинцбурги получили в 1871 г. от великого герцогства баронский титул. Супруга Александра II <Мария Александровна> была сестрой великого герцога Гессенского, и Александр II, который никогда ни в чем не отказывал своим бедным немецким родичам, немногим позже, по просьбе великого герцога, утвердил баронский титул Гинцбургов и в пределах России.

Дом барона Горация Гинцбурга, второго члена баронской династии, посещали выдающиеся представители русской интеллигенции: Тургенев[223], Гончаров, Салтыков, братья Рубинштейны, Спасович, Стасов[224]. Гораций Гинцбург поддерживал добрые отношения с высшей аристократией и даже некоторыми членами царствующего дома, особенно с принцем Ольденбургским.

Почти в то же время другой еврей, Самуил Поляков, приступил к сооружению железных дорог. Он построил 6 железнодорожных линий. Гораций Гинцбург был одним из учредителей Института Экспериментальной Медицины и Археологического Института. Поляковы жертвовали на лицей цесаревича Николая, на училище Дельвига, на дом студента имени Александра II. Поляковы пожертвовали не менее двух миллионов рублей на благотворительные цели. Эти евреи искренне любили царя и горько плакали, когда первого марта он был убит. Как бы странно это ни звучало, но также были настроены и многие бедные евреи, которые не пользовались никаким почетом, не получали ни титулов, ни медалей.

Русско-еврейский писатель Лев Леванда (автор весьма плохих романов на русском языке <…>) отнюдь не был состоятельным человеком, но в 60-х годах он был стопроцентным монархистом. <…> в 1864 году он был редактором «Виленских Губернских Ведомостей», что было бы абсолютно невозможно во времена Александра III или Николая II. Леванда писал в высшей степени консервативные и даже реакционные статьи, подчас вызывавшие решительная возмущение в русской либеральной печати.

<…> <При всем этом> Леванда подчеркивал свою принадлежность к еврейству, защищая своих книгах и статьях евреев, он в то же время отмечал их приверженность царскому трону <…>. Одна из его статей даже привела в восторг известного реакционного журналиста Каткова, писавшего, что в евреях «Россия могла бы приобрести полтора или два миллиона преданных и лояльных граждан». Правда, Катков при этом выдвинул неожиданное и, можно сказать, нелепое в устах такого умного человека условие: «Чтобы евреи молились на русском языке»! Один из романов Леванды «Горячее время» заканчивается призывом к евреям: «Пробудитесь под скипетром Александра II!»

<…> Я не взялся бы обосновать эту мысль, но думаю, что и евреи-революционеры в ту пору не испытывали к Александру II той ненависти, которую испытывали к нему некоторые русские террористы-дворяне, как Герман Лопатин, Екатерина Брешковская или Вера Фигнер. Социал-психолог мог бы заметить, что революционеры, вышедшие из народных низов, сохранили в глубине своей души память о том, что всё же Александр II освободил крестьян от рабства, – в то время, как для русских дворян цареубийство было в какой-то мере «традицией» (вспомним судьбу Петра III и Павла I). <Вот и> несколько евреев, принимавших участие в покушении на жизнь Александра II, сочли нужным подчеркивать, что в мировоззрение доминировал социалистический, а не революционный и террористический элемент.

По-видимому, у многих революционеров-евреев было на первом плане стремление к социальной справедливости, укрепившись в них от сознания, в каких тяжких экономических условиях находилась в России преобладающая часть еврейского населения. Нужно сказать, что даже русская полиция не рассматривала тогда евреев как специфически революционный элемент. <…> Я абсолютно не склонен все это изображать как идиллию. Экономическое положение еврейских народных масс при Александре II было ужасно. Но, по-видимому, евреи обладают двумя <исторически – М.У.>, сложившимися характерными особенностями: стремлением к социальной справедливости и чувством благодарности, – или, по меньшей мере, отсутствием слишком острой враждебности к тем властителям, которые проявляют к ним доброту или просто терпимость [АЛДАН (III). С. 49–51].

Александр Солженицын в своем анализе состояния «еврейского вопроса» в годы правления Александра II делает упор на доброжелательное в целом отношение русской общественности к вхождению евреев в русскую жизнь:

В 70-х годах началось сотрудничество новых еврейских публицистов – <…> Л. Леванды, критика С. Венгерова, поэта Н. Минского – в общей русской печати (Минский <…> в русско-турецкую войну собирался ехать воевать за братьев-славян). <…> Тем временем центр еврейской интеллигенции переместился из Одессы в Петербург, там выдвигались новые литераторы, адвокаты – как руководители общественного мнения.

А рядом с развитием еврейской печати не могла не начать развиваться и еврейская литература – сперва на иврите, потом на идише, потом и на русском, стимулируясь образцами русской литературы. При Александре II «немало было еврейских писателей, которые убеждали своих единоверцев учиться русскому языку и смотреть на Россию, как на свою родину».

В условиях 60–70-х годов еврейские просветители, ещё столь немногочисленные и окружённые русской культурой, и не могли двинуться иначе, как – к ассимиляции, «по тому направлению, которое при аналогичных условиях привело интеллигентных евреев Западной Европы к односторонней ассимиляции с господствующим народом», – с той, однако, разницей, что в странах Европы общекультурный уровень коренного народа всегда бывал уже более высок, а в условиях России ассимилироваться предстояло не с русским народом, которого ещё слабо коснулась культура, и не с российским же правящим классом (по оппозиции, по неприятию) – а только с малочисленной же русской интеллигенцией, зато – вполне уже и секулярной, отринувшей и своего Бога. Так же рвали теперь с еврейской религиозностью и еврейские просветители, «не находя другой связи со своим народом, совершенно уходили от него, духовно считая себя единственно русскими гражданами».

Устанавливалось и «житейское сближение между интеллигентными группами русского и еврейского общества». К тому вело и общее оживление, движение, жизнь вне черты оседлости некоторой категории евреев, к тому и развитие железнодорожного сообщения (и поездки за границу), – «всё это способствовало более тесному общению еврейского гетто с окружающим миром».

Итак, вообще «среди просвещённого еврейства стал усиливаться <…> процесс уподобления всему русскому». «Европейское образование, знание русского языка стали необходимыми жизненными потребностями», «все бросились на изучение русского языка и русской литературы; каждый думал только о том, чтобы скорее породниться и совершенно слиться с окружающей средою», не только усвоить русский язык, но ратовали «за полное обрусение и проникновение “русским духом”, чтобы “еврей ничем, кроме религии, не отличался от прочих граждан”».

В те годы обрусение русских евреев было «весьма желанным» и для российского правительства. Русскими властями «общение с русской молодёжью было признано вернейшим средством перевоспитания еврейского юношества, искоренение в нём “вражды к христианам”».

Однако в описываемое время «к “русской гражданственности” приобщались лишь отдельные небольшие группы еврейского общества, и притом в более крупных торгово-промышленных центрах <…>». А «широкая масса оставалась в стороне от новых веяний <…> она была изолирована не только от русского общества, но и от еврейской интеллигенции». Еврейская народная масса и в 60–70-е годы ещё оставалась вне ассимиляции, и угрожал отрыв от неё еврейской интеллигенции. <…> Да и в самой еврейской интеллигенции уже в конце 60-х годов прозвучали тревожные голоса против такого бы обращения евреев-интеллигентов просто в русских патриотов.

<В> те же 70-е годы <…> и отношение к евреям русского общества, в высшем взлёте александровских реформ – самое благожелательное.

<С>1874 года, <после принятия нового> воинского устава и образовательных льгот от него, – резко усилился приток евреев в общие, средние и высшие учебные заведения. Скачок этот был очень заметен. И <…> в 1875 и министерство народного просвещения указало правительству на «невозможность поместить всех евреев, стремящихся в общие учебные заведения, без стеснения христианского населения». <…>

Однако примечательная черта эпохи состояла в том, что настороженное (но никак не враждебное) отношение к проекту полного еврейского равноправия проявляла пресса, разумеется, больше правая, а не круги правительственные. В прессе можно было прочесть: как можно «дать все права гражданства этому <…> упорно фанатическому племени и допустить его к высшим административным постам! <…> Только образование <…> и общественный прогресс могу искренне сблизить [евреев] с христианами <…>. Введите их в общую семью цивилизации – и мы первые скажем им слово любви и примирения». «Цивилизация вообще выиграет от этого сближения, которое обещает ей содействие племени умного и энергичного <…> евреи <…> придут к убеждению» что пора сбросить иго нетерпимости, к которой привели слишком строгие толкования талмудистов». Или: «Пока образование не приведёт евреев к мысли, что надо жить не только на счёт русского общества, но и для пользы этого общества, до тех пор не может быть и речи о большей равноправности, чем та, которая существует». Или: «если и возможно дарование евреям гражданских прав, то во всяком случае их никак нельзя допускать к таким должностям, “где власти их подчиняется быт христиан, где они могут иметь влияние на администрацию и законодательство христианской страны”»[225].

<Итак,> в России обстановка шла <к предоставлением евреям политических и гражданских прав>. С 1880 наступила и «диктатура сердца» Лорис-Меликова – и велики и основательны стали надежды российского еврейства на несомненное, вот уже близкое получение равноправия, канун его.

И в этот-то момент – народовольцы убили Александра II, перешибив в России много либеральных процессов, в том числе и движение к полному уравнению евреев [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 172–178, 183].

А вот видение ситуации в области положения евреев в «эпоху великих реформ», в представлении современных еврейских историков.

В Российской империи 1860–1870-х гг.:

Либерализация законодательства о занятости предоставляла евреям возможность вырваться за черту <оседлости>, используя профессиональный фактор. Однако для всего этого требовался определенный уровень образования. После выхода закона о предоставлении права повсеместного жительства в империи лицам с высшим образованием евреи в массовом порядке стали поступать в общеобразовательные гимназии, а затем в ВУЗы. То, что не могли сделать никакие репрессии и специальные образовательные программы для евреев, сделало естественное развитие капитализма и либерализация законодательства в части права жительства для лиц с высшим образованием. Если в 1865 г. еврейские гимназисты составляли 3,3 % всех учащихся, то в 1880 г. – 12 %. Если в 1865 г. во всех российских университетах обучалось 129 евреев (3,2 % всех студентов), то в 1881 г. – 783 (8,8 %).

Такой бурный рост <образовательного уровня евреев> встретил сопротивление как со стороны министерства народного образования и местных попечителей учебных округов, так и со стороны руководства еврейских общин. Первые, кроме обычного антисемитизма опасались распространения среди еврейской молодежи революционных веяний и утверждали, что еврейские студенты и учащиеся не поддаются влиянию педагогов. Вторые испытывали влияние проблемы отцов и детей, поскольку образованные дети уезжали за пределы черты и не стремились жить традиционной еврейской жизнью.

Более того, многие из них действительно оказались под влиянием модных тогда либеральных и даже революционных течений. Часть вступила в революционные организации «Народная воля», «Земля и воля», «Черный передел» и пр. и уходили в «народ», искренне полагая, что просвещение крестьян и подъем их на освободительную борьбу спасет Отчизну. Эти люди формально не порывали с иудаизмом, но фактически не соблюдали никаких религиозных обрядов, де-факто порвав со своими общинами.

<…> Развитие капитализма и перемены в хозяйственном укладе еврейского местечка требовали от евреев большей мобильности, выхода из гетто, экономической интеграции в российское общество. Новые экономические условия предоставляли для этого большие возможности [ЭНГЕЛЬ],

– и инициативные и хорошо мотивированные представители российского еврейства не преминули ими воспользоваться, что, естественно, не осталось незамеченным в бурлящем от крутых нововведений русском обществе.

В начальные годы правления Александра II газеты и журналы проявили небывалый интерес к еврейской проблеме, заговорили о той пользе‚ которую могло бы получить государство от равноправных евреев. Одним из первых опубликовал восторженную статью в «Одесском вестнике» хирург Н. Пирогов‚ сравнив успехи учеников еврейской религиозной школы Талмуд-Тора с печальным положением дел в христианских приходских училищах. <…> Пирогов не побоялся поставить в пример русскому обществу традиционное стремление евреев к грамоте. «Еврей считает своей священнейшею обязанностью научить грамоте своего сына‚ едва он начинает лепетать. У него нет ни споров‚ ни журнальной полемики о том‚ нужна ли его народу грамотность. В его мыслях тот‚ кто отвергает грамотность‚ отвергает и закон <…>. И эта тождественность‚ в глазах моих‚ есть самая высокая сторона еврея».

<…> На статью Пирогова откликнулись журналисты и‚ в свою очередь‚ расширили эту тему. «Воображение не в силах представить никаких ужасов‚ никаких жестокостей‚ никаких казней‚ – писали в «Русском вестнике». – Все они в свое время перепробованы на этом отверженном племени… Нападать на евреев прошла пора‚ и прошла навеки…» А в газете «Русский инвалид» выразились совсем уж однозначно: «Не позабудем врожденной способности евреев к наукам‚ искусствам и знаниям‚ и‚ дав им место среди нас‚ воспользуемся их энергиею‚ находчивостью‚ изворотливостью‚ как новым средством‚ чтобы удовлетворить ежедневно разрастающимся нуждам общества!»

В 1858 году редактор петербургского журнала «Иллюстрация» напечатал статью с грубыми антисемитскими выпадами. Ему ответили в газетах врачи-евреи М. Горвиц и И. Чацкин, и тогда редактор «Иллюстрации» заявил в своем журнале, что «некто ребе Чацкин и ребе Горвиц» подкуплены еврейским «золотом». <…> за оскорбленных заступилась российская интеллигенция. Более 150 человек опубликовали протест‚ среди подписавших его – писатели И. Тургенев‚ Н. Чернышевский‚ Т. Шевченко‚ П. Мельников-Печерский‚ И. Аксаков‚ историки С. Соловьев и Н. Костомаров‚ актер М. Щепкин. «В лице г.г. Горвица и Чацкина‚– писали они‚ – оскорблено всё общество‚ вся русская литература»[226].

<Вскоре, однако,> многие интеллигенты‚ готовые прежде посочувствовать «отверженному племен» обнаружили детей и юношей этого «племени» в гимназиях и университетах‚ еврейских банкиров‚ купцов и промышленников во главе банков и крупнейших компаний‚ еврейских инженеров – на строительстве железных дорог‚ еврейских журналистов – в русских газетах‚ адвокатов – в судах‚ врачей – в больницах‚ а представительниц прекрасного пола этого «отверженного племени», в роскошных нарядах из Парижа, на балах и в ложах театров. Уже восхищались скульптурами Марка Антокольского‚ аплодировали на концертах скрипачу Генриху Венявскому и виолончелисту Карлу Давыдову‚ посылали детей в столичные консерватории‚ которые основали Антон и Николай Рубинштейны‚ с почтением говорили о скрипичной школе профессора Петербургской консерватории Леопольда Ауэра‚ откуда выходили прославившиеся на весь мир музыканты.

Внедрение <евреев> в русское общество продолжалось. «Все стали сознавать себя гражданами своей родины‚ все получили новое отечество‚ – писал еврейский юноша с преувеличением‚ естественным для восторженного состояния. – Каждый молодой человек был преисполнен самых светлых надежд и подготовлялся самоотверженно служить той родине‚ которая так матерински протянула руки своим пасынкам. Все набросились на изучение русского языка и русской литературы; каждый думал только о том‚ чтобы поскорее породниться и совершенно слиться с окружающей средой…» В этом стремлении к скорейшему «слиянию» не очень заботились о национальном самосохранении; самые прыткие‚ как обычно‚ уже забегали вперед, предлагая брать русских кормилиц для грудных детей‚ чтобы «еврейские семейства теснее примкнули к русскому элементу».

Евреи-ассимиляторы заговорили о том‚ что «евреев‚ как нации‚ не существует», и они давно «считают себя русскими Моисеева вероисповедания». «Правительство стремится к тому‚ чтобы‚ не нарушая нашей веры‚ облагородить и обрусить нас‚ то есть сделать нас истинно счастливыми гражданами‚– уверяли очередные оптимисты. – Через самое малое время религиозная вражда потеряет свое жало, водворится исподволь мир‚ братство и любовь». В еврейской газете «День» писали о необходимости «проникнуться русским национальным духом и русскими формами жизни» а поэт Йегуда Лейб Гордон выдвинул популярный по тем временам призыв: «Будь евреем у себя дома и человеком на улице».

Но «слияния» не получалось. Велико было расстояние между русским дворянином и местечковым евреем‚ и вдруг этот чужак объявился поблизости – удачливый выскочка‚ который благодаря богатству и способностям попал в закрытое для него прежде общество, вызывая там раздражение. Менялся со временем его облик‚ менялись манеры‚ но проглядывал порой всё тот же местечковый еврей‚ которого выдавало плохое знание русского языка.

Эту характерную особенность <сразу же> отметили русские писатели. У И. Лажечникова: «О вей, о вей! Не знаю, как и помоць». У М. Салтыкова-Щедрина еврей-откупщик провозглашает с энтузиазмом при виде новобранцев: «По царке (по чарке)! По две царки на каздого ратника зертвую! За веру!» У Н. Некрасова хор евреев-финансистов поёт: «Денежки – добрый товар. Вы поселяйтесь на жительство‚ Где не достанет правительство‚ И поживайте‚ как царрр!»

Объявившись во внутренних губерниях‚ еврейские купцы‚ банкиры и промышленники усиливали конкуренцию в торговле‚ фабричном производстве и банковском деле‚ а евреи-интеллигенты‚ выпускники университетов‚ успешно конкурировали с христианами в сфере свободных профессий. Выяснилось вдруг‚ что мост между народами нельзя строить с одной только стороны. В этом деле нужны два партнера‚ один из которых желал бы раствориться без остатка в другом народе‚ отбросив с облегчением национальные отличия‚ а другой, как минимум, не возражал бы против того‚ чтобы в его народе кто-то растворялся‚ и не отпихивал от себя нежелательных пришельцев.

Конечно‚ каждый отдельный еврей мог в душе считать себя русским по воспитанию и культуре, благополучно прожить жизнь с таким комфортным ощущением‚ но в какой-то момент количество этих пришельцев превысило некую критическую величину‚ и общество стало реагировать на неожиданное вторжение «восторжествовавших жидов и жидишек». «Москва провоняла чесноком, – писали в русской газете в 1873 году. – Поезд привозит новые и новые толпы жалких‚ оборванных‚ грязных и вонючих еврейских женщин‚ детей и их не менее оборванных отцов и братьев. Неужели все они ремесленники или имеют высшее образование‚ что находятся в Москве?..» Сбывалось остережение еврейского писателя И.Л. Переца 1852–1915: «Давно пришла пора и пробил час, и надо выйти на улицу, – вот только люди на этой улице отнюдь не ждут нас». Куда девался прежний гуманизм либерального общества? Что стало с терпимостью и сочувствием к «отверженному племени»? Снова заговорили в печати о походе против евреев‚ снова обвинили Талмуд, призвав к “уничтожению и искоренению еврейских обрядов”‚ после чего можно будет «отменить для евреев всякие ограничения».

Казалось‚ возвращаются старые времена с их нетерпимостью и насильственными мерами воздействия‚ но в России уже появилась еврейская интеллигенция‚ воспитанная на идеалах русской культуры‚ и ее представителей ранили высказывания тогдашних властителей дум‚ перед которыми они прежде преклонялись. Славянофил И<ван> Аксаков‚ пользовавшийся огромным влиянием в русском обществе‚ писал в газете‚ что «не об эмансипации евреев следует толковать‚ а об эмансипации русских от евреев». Особенно <усердствовал на стезе юдофобии> Ф. Достоевский, один из крупнейших писателей того времени. <…> его высказывания о пагубной роли евреев производили тяжелое впечатление на еврейскую интеллигенцию‚ которая шла на сближение с русским народом. <Достоевский>, заявляя: «Я вовсе не враг евреев‚ и никогда им не был», <одновременно провозглашал, что он> «за полнейшее равенство прав (евреев) с коренным населением»‚ но лишь после того‚ как «еврейский народ докажет способность свою принять и воспользоваться правами этими без ущерба коренному населению»[227].

Во время войны с Турцией возросли славянофильские настроения в обществе, ухудшилось отношение к евреям. Не успела закончиться та война‚ еврейские солдаты не излечились еще от полученных ран‚ как в городе Калише Царства Польского произошел еврейский погром. Толпа громила синагогу‚ лавки и дома евреев‚ а петербургская газета «Новое время» сообщила об этом в игривой форме: «Полудети-католики преисправно кровянили морды жидят и жидовок». Эта газета выделялась юдофобскими выступлениями‚ публиковала любой слух‚ порочащий евреев‚ перепечатывала любую клевету из любого источника.

В 1880 году редактор «Нового времени» А. Суворин опубликовал статью «Жид идет!» – это заглавие стало лозунгом времени‚ определив антиеврейскую политику на несколько десятилетий вперед [КАНДЕЛЬ. 4].

Реформы Александра II преобразовали жизнь всех народов Российской империи, открыли перед ними новые возможности в строительстве общероссийского национального Дома на основе русской культуры. Однако, ни у кого из населявших Россию более чем 170-ти языцев, кроме евреев (sic!), они не вызвали желания приобщиться к великой русской культуре в ущерб своей собственной. Для понимания всей специфики русско-еврейских отношений того времени этот исторический факт, как нам представляется, заслуживает особого внимания. Он во многом объясняет реакцию неприятия всех форм обрусения и аккультурации евреев со стороны многих русских интеллектуалов. На еврейском вопросе как отягчающем факторе русской жизни, так или иначе, заострялись основные идейные полемики того времени. Антиеврейские настроения выказывали не только правые, т. е. консерваторы-охранители всех мастей, но и представители передовой, демократически настроенной русской интеллигенции, т. н. «шестидесятники».

Революционеры-народники – как члены «Народной Воли», так и «Чёрного Передела», стремящиеся к низвержению царизма и уничтожению помещичьего землевладения, тоже видели в экономической активности русских евреев только эксплуататорскую составляющую, и в своем стремлении к революции были готовы поднять народное движение на какой угодно почве, в том числе и антисемитской [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 194–195].

Эмансипация евреев в России проводилась по западноевропейским калькам, и реакция русского общества на вхождение культурную среду евреев была в целом такой же, как и на Западе. В православной среде имели место аналогичные западным антисемитским стандартам опасения, звучали похожие обвинения и выдвигались, а чаще заимствовались сходные идеологемы для их обоснования. Российские евреи попадали под удар с двух сторон. Хотя истинными эксплуататорами крестьянского населения аграрно-феодальной России в первую очередь являлись дворяне-помещики, консерваторы-охранители, стоявшие на страже их интересов, все беды валили на «евреев-эксплуататоров», которые якобы «завладели экономическим господством». Эта тенденция просматривается и у А. Солженицына в книге «200 лет вместе»: приводя подборку свидетельств еврейского засилье в экономике Юго-Западного края [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 195–202], автор предпочитает не упоминать об огромной материальной выгоде, которую получали помещики, давая возможность еврейским предпринимателям выжимать все соки из крестьян. Евреи не только делали «доходными» помещичьи угодья, но и служили громоотводом для народного гнева. Игнорирует Солженицын и еврейских мастеровых, коих во многие разы было больше «евреев-эксплуататоров». Вот что пишет о такого рода евреях Николай Лесков:

Когда в сороковых годах по указу императора Николая были отобраны крестьяне у однодворцев, поместные дворяне увидели, что и их крепостному праву пришел последний час и что их рабовладельчество теперь тоже есть только уж вопрос времени. Увидав это, они перестали заводить у себя на дворе своих портных, своих сапожников, шорников и т. п. Крепостные ремесленники стали в подборе, и в мастеровых скоро ощутился большой недостаток. Единственным ученым мастеровым в селах стал только грубый кузнец, который едва умел сварить сломанный лемех у мужичьей сохи или наклепать порхницу на мельничный жернов! Но и то как это делалось! Наверно не многим лучше, якоже бысть во дни Ноевы… Даже чтобы подковать порядочную лошадь, не испортить ей копыт и раковины, приходилось искать мастера за целые десятки верст.

Во всем остальном, начиная от потерянного ключа и остановившихся часов до необходимости починить обувь и носильное платье, за всем надо было относиться в губернский город, отстоящий иногда на сотни верст от деревни, где жил помещик. Все это стало делать жизнь дворян, особенно не великопоместных, крайне неудобною, и слухменые евреи не упустили об этом прослышать, а как прослышали, так сейчас же и сообразили, что в этом есть для них благоприятного. Они немедленно появились в великорусских помещичьих деревнях с предложением своих услуг. Шло это таким образом: еврей-галантерейщик, торговавший «в развоз» с двух или трех повозок, узнав, что в России сельским господам нужны мастера, повел с собою в качестве приказчиков евреев портных, часовщиков и слесарей. Один торговал, – другие работали «починки». Круглый год они совершали правильное течение «по знакомым господам» в губерниях Воронежской, Курской, Орловской, Тульской и Калужской, а «знакомые господа» их не только укрывали, но они им были рады и часто их нетерпеливо к себе ждали. Всякая поломка и починка откладывалась в небогатом помещичьем доме до прихода знакомого Берки или Шмульки, который аккуратно являлся в свое время, раскидывал где-нибудь в указанном ему уголке или чулане свою портативную мастерскую и начинал мастерить. Брался он решительно за все, что хоть как-нибудь подходило под его занятия. Он чинил и тяжелый замок у амбара, с невероятною силою неуклюжего ключника, поправлял и легкий дамский веер, он выводил каким-то своим, особенно секретным, мылом пятна из жилетов и сюртуков жирно обедавшего барина и артистически штопал тонкую ткань протершейся наследственной французской или турецкой шали. Словом, приход евреев к великорусскому помещику средней руки был весьма желанным домашним событием, после которого все порасстроившееся в домашнем хозяйстве и туалете приводилось руками мастерового-еврея в порядок. Еврея отсюда не только не гнали, а удерживали, и он едва успевал окончить работу в одном месте, как его уже нетерпеливо тащили в другое и потом в третье, где он тоже был нужен. Притом все хвалились, что цены задельной платы у евреев были гораздо ниже цен русских мастеров, живших далеко в губернских городах.

Это, разумеется, располагало великорусских помещиков к перехожим евреям, а те с своей стороны ценили русский привет и хлебосольство. Путешествовавшим евреям давали угол, хлеба, молока, овощей, гарнец овса для их кляч и плошку или свечку, при свете которых евреи-мастера производили свой энциклопедические занятия, чуть не во всех родах искусства [ЛЕСКОВ-ЕвР].

Что касается либеральных демократов и умеренных народников социалистической ориентации, то они, как их западные единомышленники, выступая в теории за политическое равноправие всех и вся, в реальности столкнулись с необходимостью преодолевать в этом вопросе свои собственные глубоко укорененные в подсознании антисемитские предрассудки.

Двойственность, продемонстрированная многими представителями русской интеллигенции в еврейском вопросе, показала, что её гражданская позиция пришла в противоречие как с глубоко укоренившимися этническими и религиозными предрассудками, так и с неоднозначно воспринимаемым опытом близкого контакта с представителями другой культуры.

<…> Русское общество середины XIX в. ещё не было знакомо с типом интеллигентного и образованного еврея. Напротив, не без влияния литературы и государственной идеологии, сложился образ еврея как безнравственного человека с приземлёнными интересами, опасного общественного паразита, неспособного ни к какому творчеству.

<…> писательская среда, как и всё русское общество, была заражена антисемитскими предрассудками, и из-под пера многих <популярных> русских писателей[228] <…> появлялось немало негативных образов евреев, представляемых врагами всего, что было дорого русскому человеку, носителями наиболее омерзительных христианину качеств. Образы эти показывали полное незнание быта и нравов обитателей еврейских местечек.

<…> Очевидно, что для русских писателей «еврейский вопрос» превращался в своеобразный тест на либеральность, толерантность и веротерпимость, но, прежде чем нести эти ценности в общество, нужно было вырастить их в себе. И здесь скрывалось много подводных камней, т. к. многие понимали толерантность как необходимость вырастить в себе любовь к защищаемому ими народу, притом, что об этом народе знали мало [ЗЕМЦОВА].

Либерализации тогдашнего общества в плане появлению возможности вести открытые дискуссии на самые разные социально-политические темы способствовало принятие в 1865 г. нового закона о печати, упразднившего цензуру, свирепствовавшую при Николае I. По новому закону:

Цензурировались лишь брошюры и небольшие по объему произведения. Книги оригинальные объемом свыше 160 страниц и переводные объемом свыше 320 страниц цензуре не подвергались. Издатели отвечали перед судом за издание противозаконных текстов. Газеты и журналы, получившие лицензию, издавались также без цензуры. В случае нарушений пунктов закона делались предупреждения. После третьего предупреждения издание закрывалось. По сравнению с <предыдующей и последующими> эпох<ами> или советским режимом состояние печатного дела в России переживало эру невиданного либерализма [ЭНГЕЛЬ].

В атмосфере невиданной доселе на Святой Руси свободы слова в 1860-х годах на страницах русской печати развернулась жаркая идеологическая полемика. В ней «еврейский вопрос» становится одним приоритетных и не сходит с актуальной политической повестки дня в течение всех последующих 57 лет существования Российской империи. В числе одной их наиболее острых тем этого дискурса являлся вопрос о еврейской идентичности и возможности отказа от нее путем интеграции еврея в нееврейскую культуру. Здесь мнения поляризовались особенно четко. Консерваторы-охранители такую возможность отрицали, более того, считали еврейскую аккультурацию вредной для русской национальной самобытности. Либеральные демократы, напротив, приветствовали вовлечение еврейских масс в дело общероссийского строительства, полагая, что еврейский интеллектуальный потенциал и деловая активность, ускорят процесс модернизации российской экономики.

Консервативно-охранительское направление русской мысли того времени, как, впрочем, в последующее столетие – вплоть до наших дней, во многом базировалось на славянофильских идеях и концепциях, оформившихся в 30–40-х годах ХIХ в. (см. Гл. II). В Германии и Австро-Венгрии националистические, расистские, антисемитские и пангерманистские настроения вылились в конце ХIХ в. в достаточно активное на общественной сцене «народное движение» («Völkische Bewegung»). Нечто подобное, хотя и в значительно меньших масштабах, имело место и в Российской империи. Например, под патронажем Николая II в 1905 г. был создан «Союз русского народа», программа которого основывалась на поддержке самодержавия, русском великодержавном национализме, антисемитизме и православном шовинизме, – см. [СВо внутриполитической области российские консерваторы-охранители отстаивали незыблемость самодержавия, настаивали на укреплении позиций дворянства – основы государства и сохранении сословного деления общества. Они резко критически воспринимали развитие капиталистических отношений в России и все либеральные реформы, ратовали за неприкосновенность частной собственности, сохранение помещичьего землевладения и общины.

Их основными идеологами, помимо старых славянофилов, были К.П. Победоносцев, граф Д.А. Толстой, М.Н. Катков, Ф.М. Достоевский, кн. В.П. Мещерский. М.Н. Катков, который по утверждению Льва Толстого в молодые годы: «был даровитый, образованный, передовой человек <…> из кружка Герцена» [МАКОВИЦКИЙ. Т. 1. С. 274], в качестве издателя и главного редактора самой многотиражной русской газеты того времени «Московские ведомости», проводил на ее страницах консервативно-оппозиционную политику по отношению к реформам Александра II. Впоследствии он обеспечивал идеологическую поддержку контрреформам Александра III, включая проведение ряда националистических акций по устранению «инородцев» из состава кабинета министров[229]. В свою очередь член Государственного совета (с 1872 г.), профессор права Константин Победоносцев, в 1880 г. ставший обер-прокурором Святейшего синода[230]:

Краеугольным камнем своей программы <…> считал вопрос о церкви и государстве. Борьбу этих начал он признавал знаменательнейшим явлением своего времени, утверждая, что «Церковь, как общество верующих, не отделяет и не может отделять себя от государства как общества, соединенного в гражданский союз» [ГРОССМАН-ЛП. С. 61]

Распространению идей консерваторов-охранителей способствовали чиновничье-бюрократический аппарат, церковь и правая печать. Так, например, М.Н. Катков в газете «Московские ведомости» подталкивал деятельность правительства в реакционном направлении, формулировал основные идеи консерватизма и формировал в этом духе общественное мнение. Все консерваторы-семидесятники, ненавидя социальный прогресс, отстаивали незыблемость «уваровской триады»: самодержавие, православие и народность. И, будучи идейными христианскими юдофобами[231], ратовали за сохранение политики государственного антисемитизма в Российской империи. Им вторили известные русские писатели, поэты и ученые славянофильской ориентации – И. Аксаков, Н. Костомаров, ярый украинофил Пантелеймон Кулиш и др. Они публиковали статьи, в которых утверждалось, что евреи из-за своей религии стоят якобы особняком от других народов, что они являются угнетателями русского и украинского крестьянства и пр. Особенно усердствовал Иван Аксаков

В 70-е годы одним из апологетов теоретического

антисемитизма в русской прессе стал крещеный еврей Я. Брафман, опубликовавший ряд антисемитских статей и утверждавший, что Талмуд – это «гражданско-политический кодекс, устанавливающий раздельность, поддерживающий фанатизм и невежество и во всех своих определениях идущий против течения политического и нравственного развития христианских стран»[232] [ЭНГЕЛЬ].

Иван Сергеевич Тургенев по происхождению был столбовой дворянин, отпрыск знатного и древнего рода.

Род Тургеневых восходил к татарскому мурзе – Льву Тургену, и начиная с XVI века Тургеневы участвовали в военной и политической жизни на службе у великих князей московских. Среди них был «мученик» Петр Тургенев, казненный самозванцем Дмитрием за то, что отказался признать его царем. В XVIII веке знаменитый род стал угасать, его состояние быстро уменьшалось. Закат Тургеневых совпал с расцветом Лутовиновых. Эта семья, происходившая из Литвы, была менее известна, но богата[233].

В Орловской губернии, где Тургенев родился и провел свои юношеские годы, евреи не проживали[234], как, впрочем, и по всей европейской России, за границами «черты оседлости». Поэтому представления молодого Тургенева о евреях и еврействе были, без всякого сомнения, чисто умозрительными. Они формировались из тех образов, что бытовали в русском общественном сознании, ставшими к тому времени неотъемлемой частью русской ментальности[235]. Как и у других европейских народов, в русском фольклоре сложились устойчивые представления о евреях и еврействе, носящие юдофобский характер [MONDRY (I) и (II)], [ГОЛЬДИН]. Естественно, что в русской литературе ХIХ в. еврей, в большинстве случаев, изображается как «частность и обособление»: некий чуждый элемент, который пытается причинить вред русскому человеку или как угроза обществу. Александр Пушкин, например, в «Истории села Горюхина», конец «баснословных времен» народной счастливой жизни символически связал с именно евреем, который привез в село погибель:

въехала в село плетеная крытая бричка, заложенная парою кляч едва живых; на козлах сидел оборванный жид – а из брички высунулась голова в картузе и казалось с любопытством смотрела на веселящийся народ. Жители встретили повозку смехом и грубыми насмешками. (NB. Свернув трубкою воскраия одежд, безумцы глумились над еврейским возницею и восклицали смехотворно: «Жид, жид, ешь свиное ухо!..» Летопись Горюхинского Дьячка) [ПУШКИН. Т. 5. С. 132].

Существует авторитетное мнение, что по большей части:

В статьях русских журналистов и писателей, зачастую имевших весьма отдаленное представление о еврейском быте и культуре, а то и просто понаслышке судивших об этом экзотическом предмете, доля вымысла заметно преобладает над историческими фактами. Можно с уверенностью утверждать, что подавляющее большинство произведений русских литераторов в той или иной мере способствовало возникновению и укоренению в сознании русской публики того, что следовало бы назвать «мифом о еврее». Первая половина XIX в. представляется в этом смысле особенно важной, так как именно в данный период формировались существенные черты «мифа о еврее», без которых многие особенности дальнейшего развития названной мифологемы на русский почве остаются непонятными. Вот почему печатной продукции александровского и николаевского царствований, где так или иначе затрагивалась еврейская проблематика (в частности, периодике этих эпох), следует уделять гораздо более пристальное внимание [РОГАЧ].

Приоритет в ознакомлении просвещенного российского общества начала ХIХ в. с тем, что являют собой «евреи», принадлежит не этническим русским, а художникам и литератора польского происхождения, обретавшимся в Петербурге с начала 1800-х гг. [ГОЛЬДИН (I). С. 340–391]. Речь идет об Александре Орловском (1777–1832), переехавшем в 1802 г. из Варшавы в Петербург и выпускнике Императорской Академии художеств Рудольфа Жуковского (1814–1886), являвшихся модными русскими художником, рисовальщиками и графиками.

<Именно> выходцы из Польши <…> играют в русском культурном контексте роль «экспертов», знатоков «еврейского вопроса», <и> вводят его в культурный обиход России. <…> существующее в польском контексте отношение к «еврею» играет для русского понимания «еврея» важную роль и во многом формирует его.

Орловский сделал в 1798 г. зарисовку «Резня Праги», на которой изображены русские солдаты, штыками приканчивающие в 1794 г., во время штурма восставшей Варшавы, евреев варшавского пригорода Праги. Евреи на этом рисунке хорошо узнаваемы по длинным бородам и традиционным одеяниям, и абсолютно понятно, что симпатии художника на стороне беззащитных жертв – евреев. Считается, что именно Орловский перенес в Россию польскую традицию изображения евреев – в частности, в жанровых сценах.

<…> Жуковский был автором известной литографии «Домашняя жизнь белорусских евреев» (1840-е гг.), заявлявшейся как часть серии «Еврейские народные сцены». Жанровая сценка, иллюстрирующая хорошо известный еврейский анекдот о козе, которую раввин советует вывести из дома, дает зрителю возможность понять, насколько велика осведомленность автора в «домашней жизни евреев» <…>.

Творчество выдающихся русских литераторов польского происхождения Фаддея Булгарина (1789–1859) и Осипа Сенковского (1800–1858)[236] дает нам возможность проследить, как польский культурный контекст помогает создать русский текстуальный дискурс о «еврее». И Булгарин, и Сенковский стояли у истоков русской культурной юдофобии, вводя в свои тексты полный антисемитских стереотипов образ «еврея» [ГОЛЬДИН (II). С. 340].

Две крупнейшие общественно-политические газеты первой половины ХIХ в. официозной направленности – «Санкт-Петербургские ведомости» и «Московские ведомости», никогда не обходили вниманием еврейскую тему, охотно печатали сведения о евреях из других стран.

Из частных газет заслуживает тщательного изучения «Северная пчела» Ф.В. Булгарина и Н.И. Греча, где помещались прямые оценочные высказывания в адрес еврейской нации (см. хотя бы булгаринский фельетон в № 80 от 10 апреля 1 843 г.; любопытна также заметка «Еврейские негры» в № 186 от 22 августа 1841 г.). Кстати, в творчестве Булгарина – одного из самых читаемых авторов второй четверти XIX в. – еврейская тема занимает значительное место. Евреи появляются в его романах («Димитрий Самозванец») и драмах («Бегство Станислава Лещинского из Данцига»), в анекдотах («Комары: Всякая всячина: Рой первый». СПб.: 1842. С. 2–17) и мемуарах («Воспоминания». СПб.: 1846–1849. Ч. 1–6. Passim), научных трудах («Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях: История». СПб.: 1837. Ч. II. С. 288); интерес у писателя вызывает как еврейское мистическое учение («Кабалистик» // Булгарин Ф.В. Сочинения. СПб.: 1836. Ч. 1. С. 290–303), так и реально существовавшие исторические лица («Эстерка» //Булгарин Ф.В. Сочинения. СПб.: 1830. Ч. IV. С. 69–138). Разумеется, еврейские мотивы и персонажи встречаются отнюдь не только у одного Булгарина. Вообще говоря, спектр еврейской проблематики в русской литературе рассматриваемого периода весьма насыщен: от «Опытов священной поэзии» Ф.Н. Глинки (1826) до «Гайдамака» О.М. Сомова (1826), а также романа В.Т. Нарежного «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова», запрещенного цензурой, в частности, потому, что «многие из простолюдинов, и в том числе жид Янька, отличаются честными и безукоризненными поступками» [РОГАЧ. С. 235–236].

Как и в странах Западной Европы, отношение русских людей к евреям носило, как правило, характер подозрительно-недоверчивой неприязни, – см. [РЛОЕВ], [SAFRAN], [MONDRY (I) и (II)].

Устное народное творчество – уникальная энциклопедия, в ней сосредоточено знание этноса об окружающем мире, знание, которое накапливалось на протяжении веков. Его достоверность находится в сложном соотношении менталитета конкретного народа и времени; за рамками этих координат достоверность может подвергаться сомнению, а порой и вовсе нивелироваться.

Согласно современным научным исследованиям в них: изображается преимущественно отрицательный опыт контактов русского народа с евреями. Евреи в обозначенных жанрах именуются жидами. Представление, свойственное традиционной культуре, о родстве евреев и нечистой силы нашло отражение и в пословицах («Черти и жиды – дети сатаны», «С жидом знаться – с чертом связаться», «Жид, как бес: никогда не показывается» <…>). Родство с нечистой силой может быть представлено и в переносной форме: «Не ищи жида – сам придет» (то же самое русский народ говорит и о нечистой силе). Сотрудничество с евреями радует не Бога, а его антагонистов («Служба жиду на радость бесам»). Даже само появление еврея в доме воспринимается негативно («Жид в хату, ангелы из хаты»).

Немногочисленны и паремии, характеризующие телесные состояния или связанные с ними явления. Отличие евреев от русских заключается в сильном запахе («От него цыбулькой, чесноком пахнет», т. е. он из жидов). Упоминается и кулинарное ограничение евреев, вызывающее насмешку («Жид свиное ухо съел»). Чертой евреев, по которой их отличают от других, считается их манера писать («Он, – т. е. жид, от стены пишет»). Весьма популярным оказалось изображение в пословицах и поговорках черт еврейского характера, причем все сплошь отрицательные. Так, им приписывается способность лгать, ложь – буквально их пища («Жид с обмана сыт», «Жиду верить, что воду ситом мерить», «Жид правды боится, как заяц бубна»). Выражение жидовская душа означает лживого человека. С этой же позиции оценивается и принятие евреями православной веры: оно, по мнению русского народа, неискреннее («Жид крещеный, что вор прощеный», «Чтобы выгоды добиться, жид всегда готов креститься»). Если изменяется материальное состояние еврея, то оно влияет и на его модель поведения («Льстив жид в бедности, нахален в равности, изверг при властности»).

Ярко выраженной изображается способность евреев посягать на чужое, отбирать последнее («Жид не волк – в пустой сарай не заберется», «Пока при капитале – у жида ты в похвале; как он тебя обобрал, так тебя же из дому погнал», «Где жид проскачет, там мужик плачет», «Около жидов богатых все мужики в заплатах»). Жадность евреев вошла в пословицу («В жида как в дырявый мешок, никогда полностью не насыпешь»). Действие евреев, изначально кажущееся заслуживающим одобрения, на самом деле может привести к беде («Жид водкой угостит, а потом и споит»). Любви евреев должно остерегаться («Любовь жида хуже петли»). Торговля изображена настоящим призванием евреев («Жид на ярмарке – что поп на крестинах»). Даже такая черта как предприимчивость оценена в пословице отрицательно («Жид в деле, как пиявка в теле»). Еще одна черта характера евреев – их продажность («Любят в плен жиды сдаваться, чтоб врагу потом продаться», эта пословица являет разницу характеров с русскими в поговорках «Русские не сдаются», «И один в поле воин»). Пострадавший еврей чаще оказывается справедливо наказанным («Жид скажет, что бит, а за что – не скажет»), но и здесь подчеркнута склонность евреев ко лжи. Не обойден вниманием и изображаемый евреями пессимистический жизненный настрой («Жид, как свинья: ничего не болит, а все стонет»). Кроме того, евреям приписывается злость, их невозможно переделать («Нет рыбы без кости, а жида без злости», «Легче козла живого сожрать, чем жида переделать»).

В пословицах представлена выработанная веками модель поведения русского народа с евреями («Жидовского добра в дом не бери и жиду правды не говори», «Бойся жида пуще огня: вода огонь потушит, а жид тебя задушит», «Дай жиду потачку, всю жизнь будешь таскать для него тачку»). Даже проживание еврея в населенном пункте потенциально опасно («Где хата жида, там всей деревне беда»). Поэтому пословица советует держаться подальше от представителей этого народа («Хочешь жить – гони жида, а не то будет беда!», «Чтоб не прогневался Бог, не пускай жида на порог»), отстаивать собственные интересы («Кто жиду волю дает, тот сам себя предает»). Пословица советует не работать на евреев («Кто служит жиду – не минует беду»). Весьма опасны евреи в большом количестве («Жид, что крыса – силен стаей»). Среди евреев были и лекари, чьими услугами пользовались русские, но народная мудрость советует держаться подальше и от лекарей («У жида лечиться – смерти покориться») [КРАЮШКИНА. С. 79–81].

Говоря неприязненном отношении русских к евреям, следует принимать во внимание, что традиционные представления русских и о других народах, как правило, являются острокритическими и редко доброжелательными. Как отмечал еще Гоголь, здесь «уже в самом образе выраженья, отразилось много народных свойств наших». Шопенгауэр – мыслитель, высоко ценимый Тургеневым, утверждал:

Нельзя не признать, что в национальном характере мало хороших черт: ведь субъектом его является толпа. Попросту говоря, человеческая ограниченность, извращенность и испорченность принимают в разных странах разные формы, которые и именуются национальным характером. Когда опротивеет один, мы пускаемся расхваливать другой, пока с тем не случится того же. Каждая нация насмехается над другими, и все они в одинаковой мере правы.

Поскольку перу Тургенева принадлежит рассказ «Жид», в котором фигурирует еврей-шпион – подробно о нем речь пойдет ниже, отметим, что особо распространенным литературным типажом в рассказах, романах и пьесах эпохи «романтизма» был «еврей-шпион».

Не случайно первое знакомство русской литературы с подлинными евреями началось со шпионов. Нет оснований винить русскую литературу в предвзятой вражде к евреям, в слепой расовой ненависти. Русская, точнее – великорусская интеллигенция, дворянская, помещичья по своему происхождению, евреев не знала, не видела и не могла видеть, потому что евреев в России тогда еще почти не было. Отдельные евреи только случайно могли попасться на глаза дворянину-писателю. О евреях русская интеллигенция судила по мимолетным впечатлениям и по западноевропейской литературе. Но литературные евреи были не те, что униженно сгибались перед помещиком и предлагали свой товар. Первое непосредственное знакомство с евреями свели русские офицеры в эпоху наполеоновских войн и походов через Европу. Русская армия в Польше, Австрии, восточной Пруссии видела евреев только в образе факторов, не брезгающих никаким видом товара, и шпионов. Легенда о всеобщем еврейском шпионстве имеет за собой многолетнюю историческую традицию. Еврей-шпион был необходимой принадлежностью военных рассказов и анекдотов; оттуда он перешел и в литературу[237] [ЗАСЛ Д.].

В изображении евреев как презренных и комичных «типов» в русской литературе сложилась особого рода традиция. Нельзя при этом не отметить

особую важность визуальной «каталогизации» огромной империи, отличающейся невероятным разнообразием природного и этнографического материала, который должен был быть осмыслен как визуально, так и текстуально. Как и в польском контексте, в русском визуальном дискурсе изображение евреев как части «визуальных каталогов» представляло собой достаточно распространенное явление. <…> Взгляд художника (и зрителя), очевидно, должен быть нейтральным, как всегда, бывает при изображении «типов», но это отнюдь не означает сочувствия изображаемым им людям. Если мы сравним такой нейтральный взгляд с каноническим примером русского текстуального дискурса – «Мнением» Г.Р. Державина (1800), мы обнаружим много общего в нейтральной, но отнюдь не доброжелательной «каталогизации» качеств и черт «еврея»: «Жиды умны, проницательны, догадливы, проворны, учтивы, услужливы, трезвы, воздержанны, не сластолюбивы, и прочее; но, с другой стороны, неопрятны, вонючи, праздны, ленивы, хитры, любостяжательны, пронырливы, коварны, злы», – и т. п.

Так же, как и авторы «визуальных каталогов», Державин стремится через рациональное описание включить евреев в понятную ему картину мира, «овладеть» ими как частью реальности. И так же, как и визуальные «каталогизаторы», он подменяет живых людей и сложную реальность носящими еврейское платье условными и усредненными фигурами – несомненно, остающимися для автора (и для читателя – зрителя) чужаками.

<Первая половина ХIХ в. – это эпоха романтизма>. Как культурный тип, еврей прежде всего является для романтизма персонажем экзотическим и странным. Его внешний вид должен поражать русского зрителя и читателя (мужчины носят высокие шапки и непонятного назначения пейсы, которые они «раздвигают» и «напускают на лицо», видимо, желая скрыть свои мысли, женщины «ходят в чалмах»). Этой внешней экзотичности, отображающей культурную чуждость «еврея» на литографии Жуковского, полностью соответствует роль евреев в художественных текстах Ф.В. Булгарина – например, в романе «Мазепа» мы встречаем «всезнающих жидов, всесветных лазутчиков». Далее Булгарин (напомним, «эксперт» по евреям для русской публики своей эпохи) продолжает: «Жиды толпами показались среди народа, как гадины, выползающие из нор при появлении солнца».

<…> на литографии художника Л.А. Белоусова (1806–1854) «Еврейская корчма» (1840-е гг.) мы видим жанровую сценку, представляющую общеизвестную сферу экономической деятельности евреев. Сцена изображает евреев и местных крестьян, пьющих и едящих за единственным столом корчмы. Хозяин наблюдает за ними, стоя за уставленной бутылками стойкой. Картина Белоусова (подчеркнуто «нейтральная», как и требует жанр отображения «типов») сама по себе не вызывает отрицательных эмоций, но если мы сравним ее с популярным романом эпохи – «Мазепой» Ф.В. Булгарина (1833–1834), то обнаружим совсем иные коннотации, связанные с той же сценой: «Жилище каждого жида есть шинок и заезжий дом. Для жида, как известно, нет ничего заветного. Он все готов продать из барышей <…> Крепкие же напитки жид имеет в доме всегда, как заряды в крепости. Вино омрачает разум, следовательно, оно есть самое надежное оружие в руках плута, живущего на счет других».

<…> «Криминально-демоническая роль», выполняемая в русской литературе эпохи романтизма евреем – святотатцем, заговорщиком, предателем, отравителем, контрабандистом и шпионом, – модифицируется во второй половине XIX в., но «восточность» еврея остается неизменным признаком его имманентной чуждости [ГОЛЬДИН (II). С. 340–388].

По прошествии добрых ста пятидесяти лет Абрам Терц – единственный в истории отечественной литературы русский писатель (Андрей Синявский), взявший себе еврейские имя и фамилию в качестве псевдонима, в статье «Литературный процесс в России» (1974) писал:

Еврей в народном понимании – это бес. Это – черт, проникший нелегальным путем в праведное тело России и сделавший все не так, как надо. Еврей – объективированный первородный грех России, от которого она все время хочет и не может очиститься <…> Это, если угодно, метафизика русской души, которая пытается <…> вернуться в первоначальное, русское состояние. А все не получается – все какой-то «жид» мешает и путает все карты. «Жид» – он где-то между нами, позади нас и, случается, иногда – внутри нас самих. «Жид» – посреди зудит, он ввинчивается повсюду и все портит. «Не жидись!» – это сказано с сердцем, с сознанием, что русский человек не должен, не может быть плохим[238]. «Жиды одолели!» – как вши, как тараканы. Как бы от них избавиться! Жида надо вылавливать, распознавать. Жид – это скрытый раздражитель мирной российской жизни, которая, не будь жидов, пошла бы по-маслу <…>. И мы были бы в раю, когда б не эти бесы[239].

А вот для примера, в качестве иллюстрации к этим «тезисам», эпизод из рассказа И.С. Тургенева «Конец Чертопахова» (1872):

– Что там такое происходит? – спросил он свойственным ему начальственным тоном у старой бабы, стоявшей у порога своей избы.

Опершись о притолоку и как бы дремля, посматривала баба в направлении кабака. Белоголовый мальчишка в ситцевой рубашонке, с кипарисным крестиком на голой грудке, сидел, растопыря ножки и сжав кулачонки, между ее лаптями; цыпленок тут же долбил задеревенелую корку ржаного хлеба.

– А господь ведает, батюшка, – отвечала старуха, – и, наклонившись вперед, положила свою сморщенную темную руку на голову мальчишки, – слышно, наши ребята жида бьют.

– Как жида? какого жида?

– А господь его ведает, батюшка. Проявился у нас жид какой-то; и отколе его принесло – кто его знает? Вася, иди, сударик, к маме; кш, кш, поскудный! Баба спугнула цыпленка, а Вася ухватился за ее паневу.

– Так вот его и бьют, сударь ты мой.

– Как бьют? за что?

– А не знаю, батюшка. Стало, за дело. Да и как не бить? Ведь он, батюшка, Христа распял! Чертопханов гикнул, вытянул лошадь нагайкой по шее, помчался прямо на толпу – и, ворвавшись в нее, начал той же самой нагайкой без разбору лупить мужиков направо и налево, приговаривая прерывистым голосом:

– Само…управство! Само…у…правство! Закон должен наказывать, а не част…ны…е ли…ца! Закон! Закон!! За…ко…он!!!

Двух минут не прошло, как уже вся толпа отхлынула в разные стороны – и на земле, перед дверью кабака, оказалось небольшое, худощавое, черномазое существо в нанковом кафтане, растрепанное и истерзанное… Бледное лицо, закатившиеся глаза, раскрытый рот… Что это? замирание ужаса или уже самая смерть?

– Это вы зачем жида убили? – громогласно воскликнул Чертопханов, грозно потрясая нагайкой.

Толпа слабо загудела в ответ. Иной мужик держался за плечо, другой за бок, третий за нос.

– Здоров драться-то! – послышалось в задних рядах.

– С нагайкой-то! этак-то всякий! – промолвил другой голос.

– Жида зачем убили? – спрашиваю я вас, азиаты оглашенные! – повторил Чертопханов. Но тут лежавшее на земле существо проворно вскочило на ноги и, забежав за Чертопханова, судорожно ухватилось за край его седла. Дружный хохот грянул среди толпы.

– Живуч! – послышалось опять в задних рядах.

– Та же кошка!

– Васе высокоблагоуродие, заступитесь, спасите! – лепетал между тем несчастный жид, всею грудью прижимаясь к ноге Чертопханова, – а то они убьют, убьют меня, васе высокоблагоуродие!

– За что они тебя? – спросил Чертопханов.

– Да ей зе богу не могу сказать! Тут вот у них скотинка помирать стала… так они и подозревают… <курсив мой – М.У> а я зе… [ТУР-ПСС. Т. 3. С. 299–300].

В небольшой статье «Евреи в русской литературе», относящейся к раннему периоду советскому литературной критики (1928 год), Давид Заславский писал:

Для великорусской литературы первой половины XIX-го века еврей был чужеродным элементом; он стоял поэтому за пределами литературы. Но Гоголь принес в русскую литературу мотивы, быт, настроения Украины. С ним пришли казаки и казачки с хуторов близ Диканьки, мелкие помещики из Миргорода, буйные запорожцы из славной Сечи. И вместе со всем этим пестрым народом пришли в литературу евреи. Они мелькают то здесь, то там в рассказах, всюду на заднем плане, как необходимая деталь украинского жанра, как второстепенные персонажи без слов. Это живые невымышленные евреи, и отношения к ним нельзя свести к упрощенной формуле благородного русского дворянства: «я дал ему злата и проклял его». На сорочинской ярмарке «пьяный жид давал бабе киселя». Это характерная деталь, как не менее характерна и другая деталь. Если хотите видеть Степана Ивановича Курочку из Гадяча, то идите на базар: он «разговаривает с отцом Антипом или с жидом-откупщиком». Ивана Федоровича Шпоньку «от Могилева до Гадяча» везет жид за 40 рублей. Иван Иванович Перерепенко говорит: «Хороший табак жид делает в Сорочинцах. Я не знаю, что он кладет туда, а такое душистое». Иван Никифорович Довгочхун «никак не пропустит жида с товарами, чтобы не купить у него элексира в разных баночках против насекомых, выбранив наперед его хорошенько за то, что он исповедует еврейскую веру». Евреи-извозчики, евреи-портные, евреи-торговцы попадаются во всех рассказах Гоголя. Ни одного шпиона, ни одного торговца живым товаром, ни одной красавицы-еврейки, соблазняющей доверчивого христианина. Весь этот дешевый реквизит русской литературы отсутствует в украинских повестях Гоголя. Но есть зато «жид Янкель» исторического романа. К современным ему евреям, мелким ремесленникам и торгашам Гоголь мог относиться с ироническим безразличием или с добродушной насмешкой. Он и говорит о них так, как его старосветские помещики, без ненависти и злобы, с естественным пренебрежением пана к фактору – еврею. Другое дело – исторические евреи на Украине. Они играли слишком большую роль в судьбах казачества, чтобы можно было отнестись к ним с безразличием. «Тарас Бульба» – это героическая поэма Запорожья. Она воспевает украинское казачество в его борьбе с исконными врагами – поляками и жидами. И отношение к евреям может быть только такое, как к врагу [ЗАСЛ Д.].

Как писатель Гоголь был для Ивана Тургенева харизматической фигурой. После его кончины Тургенев писал Полине Виардо 21 февраля 1852 г.:

…Нас поразило великое несчастие: Гоголь умер в Москве, – умер, предав все сожжению, все – 2-й том «Мертвых душ», массу оконченных и начатых вещей, – одним словом, все. Вам трудно будет оценить, как велика эта столь жестокая, всеобъемлющая потеря. Нет русского, сердце которого не обливалось бы кровью в настоящую минуту. Для нас это был более, чем только писатель: он раскрыл нам себя самих. Он во многих отношениях был для нас продолжателем Петра Великого. Быть может, вам покажутся слова эти, – как написанные под влиянием горя, – преувеличением. Но вы не знаете его; вам известны только самые незначительные из его произведений; но если б даже вы знали их все, то и тогда вам трудно было бы понять, чем он был для нас. Надо быть русским, чтобы это чувствовать. Самые проницательные умы из иностранцев, как, например, Меримэ, видели в Гоголе только юмориста на английский манер. Его историческое значение совершенно ускользает от них. Повторяю, надо быть русским, чтобы понимать, кого мы лишились… [ТУР-ПСП. Т. 2. С. 386].

Николай Гоголь и Иван Тургенев впервые встретились в 1835 г., в стенах Петербургского университета, а в 20 октября 1851 г. состоялось их личное знакомство. О своих посещениях Гоголя И.С. Тургенев в 1869 г. опубликовал воспоминания, см. – «Гоголь» [ТУР-ПСС. Т. 11. С. 57–74]. В беседах со своими знакомыми Гоголь часто называл имя Тургенева. По свидетельству Е.А. Черкасской, Гоголь месяца за два до смерти сказал: «Во всей теперешней литературе больше всех таланту у Тургенева»[240]. На смерть Гоголя Тургенев откликнулся небольшой статьей «Письмо из Петербурга», которая, будучи опубликованной вопреки цензурному запрету, послужила поводом для его ареста и высылки из Петербурга в Спасское-Лутовиново. Николай I собственноручно начертал: «…за явное ослушание посадить его на месяц под арест и выслать на жительство на родину под присмотр»[241]. Иван Тургенев 1 мая 1852 г. писал об этом повелении супругам Виардо:

Я, по высочайшему повелению, посажен под арест в полицейскую часть за то, что напечатал в одной московской газете несколько строк о Гоголе. Это только послужило предлогом – статья сама по себе совершенно незначительна. Но на меня уже давно смотрят косо и потому привязались к первому представившемуся случаю… Хотели заглушить все, что говорилось по поводу смерти Гоголя, – и кстати обрадовались случаю подвергнуть вместе с тем запрещению и мою литературную деятельность [ТУР-ПСП. Т. 2. С. 391].

В своей ранней прозе Тургенев, несомненно, находился под влиянием Гоголя, что особенно заметно в рассказе «Жид», опубликованном в 1847 г. в «Современнике». Портрет его главного героя – еврея-шпиона Гиршеля, в основных своих чертах настолько повторяет образ гоголевского Янкеля из «Тараса Бульбы»[242], что:

Если бы художественная жизнь 1840-х годов подчинялась стандартам нашего времени, Гоголь должен был бы подать на Тургенева в суд за нарушение авторских прав, настолько близок был образ Гиршеля к образу Янкеля. <…> Тургеневым буквально копируется одеяние обоих персонажей, их склонность к поднятию юбок верхней одежды; их хрупкое телосложение, рыжие волосы и веснушки; их неугомонную резвость; их трусость, выражающуюся в приседаниях и бегстве <..> перед лицом опасности; и их комические манеры – от моргающих глаз и перекошенных лиц до летающих песов и бессмысленно растопыренных пальцев [LIVAK. Р. 49].

События, описываемые в рассказе, относятся к 1813 году, когда под Данцигом, где русская армия добивает остатки засевших в городе наполеоновских войск. Рассказчиком выступает отставной полковник Николай Ильич, которого

все чрезвычайно любили и уважали <…> за его доброту, здравый смысл и снисходительность к нашей братье молодежи,

Николай Ильич и внешне хорош собой: он

был высокого роста, плечист и дороден; его смуглое лицо, «одно из славных русских лиц»[243] <…>, прямодушный, умный взгляд, кроткая улыбка, мужественный и звучный голос – все в нем нравилось и привлекало.

«Жид Гиршель», как и Янкель в «Тарасе Бульбе», напротив, личность, малосимпатичная, а его комически неказистое «еврейское тело» (см. «The Jew’s Body» [GILMAN], а также [MONDRY (I) и (II)], [SAFRAN]), как положено в европейской традиции изображения евреев[244], резко контрастирует с телосложением героя-христианина:

росту был он небольшого, худенький, рябой, рыжий, беспрестанно моргал крошечными, тоже рыжими глазками, нос имел кривой и длинный и все покашливал [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 109].

Если Николай Ильич – воплощение лучших качеств русского характера – незлобивости, доброжелательства и добропорядочности, то «фактор» (комиссионер, исполнитель частных поручений) Гиршель – носитель самых страшных пороков: он предлагает за деньги родную дочь-красавицу офицеру российской армии, и еще, конечно же, шпионит – срисовывает план русского военного лагеря. Подробно описывая поведение Гиршеля в критической для него ситуации, Тургенев попутно делает обобщающие замечания по части этнопсихологии: сообщает, например, читателю о наличии

обыкновенного, жидовской натуре свойственного, тревожного испуга [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 120].

В литературном отношении рассказ «Жид» великолепен, особенно в части мастерски сведенных воедино линий комического и трагического в оценке поведения приговоренного к повешению еврея и всей ситуации в целом.

Примечательно, что рассказ «Жид» был впервые опубликован без указания имени автора.

Можно думать, что, печатая рассказ без подписи автора (и дважды подчеркивая это в своих письмах), Некрасов выполнял просьбу самого Тургенева. В последующих изданиях текст рассказа оставался без сколько-нибудь значительных изменений. Тургенев ограничивался внесением мелких стилистических и лексических исправлений [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 578].

Существует мнение, что «русским читателям времен Тургенева, которые хорошо обучены были искусству чтения между строк», критически-обличительный подтекст рассказа был понятен [LIVAK. Р. 49]. Тем не менее, «Жид» не стал литературной «бомбой», хотя и заслужил доброжелательные отзывы критиков:

В статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» Белинский, заканчивая «критический перечень всего сколько-нибудь замечательного, что явилось в прошлом году по части романов, повестей и рассказов», назвал и новый рассказ Тургенева. <…> В 1857 г. Дружинине своей статье о повестях и рассказах Тургенева посвятил «Жиду» несколько похвальных строк: «Повесть “Жид”, набросанная в 1846 году, замечательна по крайней простоте замысла и изложения; она, очевидно, написана в светлые минуты для г. Тургенева и оттого стоит войти в собрание “избранных произведений” нашего автора, если ему когда-нибудь вздумается издать в свет подобное собрание» [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 578].

Западная же критика оценила рассказ очень высоко.

И<пполит> Тэн, сравнивая Тургенева с Дж<ордж> Элпот и отдавая предпочтение русскому романисту, <…> писал 19 июля н. ст. 1877 г.: «…этот писатель совершенный стилист, и, единственный в своем роде в мире, стилист простой; наконец, он краток, и, добавлю я в заключение, он великий поэт». В подтверждение своих суждений И. Тэн называл «Призраки», «Жид» и «Новь» [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 578–579].

В ХХ и ХХI вв. рассказ «Жид», в силу своей проникновенной художественности и необычности в подаче еврейской темы, привлекает к себе особое внимание литературных критиков. Например, в статье «Русская ласка» (1913) его как пример отображения образа еврея в русской прозе выделил Владимир (Зеэв) Жаботинский, – см. о нем, как русском журналисте начала ХХ в., в [MARKISH]:

У Тургенева есть рассказ «Жид», неправдоподобный до наивности: читая, видишь ясно, что автор нигде ничего подобного не подсмотрел и не мог подсмотреть, а выдумал, как выдумывал сказки о призраках, – и что выдумал, и с каким чувством нарисовал и раскрасил! Старый жид, конечно, шпион, а кроме того, продает еще офицерам свою дочку. Зато дочь, конечно, красавица. Это понятно. Нельзя же совсем обездолить несчастное племя. Надо ж ему хоть товар оставить, которым он мог бы торговать [ЖАБОТ].

Жаботинский, несомненно, прав в том, что

в те годы Тургенев мало что знал о евреях вообще, а возможно, даже никогда не встречался с ними лично[245]. Свидетельство тому – мемуары журналиста и революционера Исаака Павловского-Яковлева, из которых следует, что в первых изданиях рассказа был эпизод, повествующий о том, как еврейка вырывала своего поросёнка из рук погромщиков. А когда Тургеневу объяснили, что евреи не едят свинины, он свалил вину за ошибку на своего дядю, от которого якобы услышал эту историю. Правда, в следующих изданиях поросенок превратился в утку и трех куриц [АЛЕКСЕЕВ].

Подробное герменевтическое исследование образов в тургеневском рассказе «Жид» приводится в статьях «“Всегда питал и питаю живое сочувствие к евреям”: Ambivalenzen des antisemitischen Diskurses bei I.S. Turgenev[246]» (2001) [SELJAK], и «Преступление и наказание Ивана Тургенева: “Евреи” и тайные прелести либерализма» (2009) [LIVAK]. Автор первой статьи – Антон Сельяк, тщательно анализирует особенности амбивалентного отношения Тургенева к еврейству в целом: использование в личной переписке с русскими корреспондентами ксенонима «жид», а с еврейскими – этнонима «еврей», о чем более подробно у нас речь пойдет ниже, юдофобских клише типа «еврейские проценты», «скупы как жиды». Одновременно он особо – как «знаковое», выделяет заявление Тургенева, сделанное им в письме к Г.И. Богрову от 14 (26) марта 1882 г.:

я <…> всегда питал и питаю живое сочувствие к евреям» [ПССиП. Т. 13. Кн. 1. С. 219].

Обращаясь к рассказу «Жид», Сельяк, пожалуй, первым из исследователей, отмечает «зооморфные» метафоры, коими Тургенев пользуется при описании поведения еврейских персонажей: красавица-еврейка, дочь Гиршеля, когда корнет ей

кинул несколько червонцев на колени; <…> подхватила их проворно, как кошка.

<…> она нагнулась и ускользнула, как змея [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 112 и 113].

Поведение Гиршеля Тургенев уподобляет «зайцу:

Гиршель беспрестанно останавливался, вздрагивал, как заяц, внимательно рассматривал окрестность…

Он затрясся, как лист, и испустил болезненный, заячий крик.

Он заметался, как пойманный зверок, разинул рот, глухо захрипел, даже запрыгал на месте, судорожно размахивая локтями [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 116 и 120].

Сельяк полагает, что, используя в рассказе традиционные юдофобские клише типа «жульнический гешефт», «жадность до денег», «шпионство», «продажность», «угодничество» и т. п., Тургенев подчеркивает двойственность переживания своего главного героя – Николая Ильича. «Жид» вызывает у него одновременно два противоположных чувства – отвращение: «Гиршель был мне гадок», и сострадание. Повинуясь последнему чувству, он, вопреки Закона, вступается за осужденного и даже вступает в спор с судьей-генералом, и, в конце концов, был отправлен им под арест за неподчинение:

– Нельзя. Закон повелевает, – возразил генерал отрывисто и не без волненья, – другим в пример. – Ради бога… – Господин корнет, извольте отправиться на свой пост, – сказал генерал и повелительно указал мне рукою на дверь. <…>

– Иванов, – крикнул я ему, – сбегай, пожалуйста, туда к ним: прикажи им подождать, скажи, что я пошел просить генерала. – Слушаю-с… Иванов побежал.

Нас к генералу не пустили. Напрасно я просил, убеждал, наконец даже бранился…

<…> К нам подошел адъютант. – Господин корнет, – сказал он мне, – его превосходительство приказал арестовать вас.

Я просидел две недели под арестом [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 120–122].

Леонид Ливак – автор второй статьи, в свою очередь отмечает, что обстановка и сюжет этой тургеневской повести в историко-литературном контексте неоригинальны. Более того, они явно списаны с «Тараса Бульбы» Николая Гоголя, который в то время здравствовал и находился в расцвете сил. И действительно, осада Данцига напоминает осаду Дубно в «Тарасе Бульбе», где казацкий лагерь точно так же «заражен» еврейскими искусителями и шпионами. Романтический треугольник повести с участием отца-еврея, его красавицы дочери и молодого христианина – это уже в гоголевском романе к тому времени избитое клише, и Тургенев, явно сознательно, направляет читателя по знакомому ему пути. Ливак также доказывает, что тургеневский Гиршель – типичный собирательный гоголевский образ «еврея». На нем все тот же «еврейский костюм», он имеет склонность к поднятию юбок верхней одежды, хрупкое телосложение, рыжие волосы и веснушки. Его отличают: неугомонная резвость и одновременно трусость, выражающаяся, как у гоголевского Янкеля, в приседаниях и бегстве перед лицом опасности, и, конечно же, комические манеры – моргающие глаза и кривляющееся маска лица с «летающих» пейсами, бессмысленно растопыренные пальцы на руках…

При этом, как и Гоголь, Тургенев отказывается от исторической точности. Заставляя своих «евреев» встать на сторону французов, он тем самым игнорирует большое количество известных в то время фактов, о систематической помощи русской армии со стороны польских и литовских евреев.

Но почему такой политически и эстетически амбициозный журнал, как «Современник», – задается вопросом Ливак, – настолько заинтересовался, казалось бы, явно шаблонной вещью, что Некрасов тратит почти год на лоббирование цензуры для его публикации? И что могло беспокоить цензоров в такой простой и предсказуемой истории, как «Жид»? Неужели скандальная ситуация отца, занимающегося проституцией своей дочери? Но автор обращается со своей пикантной темой осторожно, четко возлагая вину на стереотипно жадного и аморального еврея, а сострадательного христианина делает своего рода ангелом хранителем девушки, чья честь остается нетронутой. Ответ на эти вопросы исследователь находит в оригинальной идейной трактовке сюжета. По его мнению, избитый временем рецепт сюжета и неприкрытое подражание «Тарасу Бульбе» – это своего рода дымовая завеса, хотя и достаточно прозрачная, что и настораживало придирчивых цензоров. На самом деле повествование приглашает читателя к осмыслению проблемы наказания за преступление – темы весьма щекотливой в репрессивную «николаевскую» эпоху. Рассказчик, Николай Ильич намекает, что его разногласия с судьей-генералом носят, о необходимости применения смертной казни за шпионаж, усугубляемый аморальным бытовым поведением обвиняемого, носили, так сказать, «этический» характер. Его оппонент «немецкого происхождения, честный и добрый[247], но суровый исполнитель правил <…>, ставит «исполнение долга выше сострадания» и приказывает вешать «по законам». Здесь, по мнению Ливака, налицо конфликтное противопоставление Закона и Милосердия. Немец-генерал, он же судья, олицетворяет жестокость Иеговы – «Бога иудеев»:

к несчастию Гиршеля, генерал исполнение долга ставил выше сострадания [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 118].

Молодой корнет, как незлобивый русский человек, взывает к милости, всепрощению, т. е. – христианскому отношению к еврею: «И милость к падшим призывал». Примечательно – это подчеркивает Антон Сельяк, что, говоря о Гиршеле, немец-генерал называет его не иначе как «еврей», и в обращении использует любезные выражения, а корнет-дворянин всегда зовет Гиршеля «жид» и разговаривает с ним в грубо-презрительном тоне.

Можно с уверенностью полагать, что писатель хорошо понимал, что слово «еврей» – это этноним и имеет нейтральную коннотацию, а «жид» – ксеноним, а потому всегда звучит уничижительно. Для обоснования нашей точки зрения приведем статью из еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона, объясняющую этимологию и исторически сложившиеся формы употребления слова «жид»:

Жид, Жидовин (польск. żyd, żydowin; чешск. žid; словенск. źid и т. д.) – славянская форма лат. judaeus и древнее русское народное название еврея, удержавшееся в русском законодательстве до конца 18 в.; название «жидовин» употребляется также в официальных документах 17 века. <…> Ж. как презрительное название – более позднего происхождения; оно возникло, когда вместе со средневековой религиозной письменностью в Московскую и Южную Русь проникло представление о еврее как о коварном, низком существе, что и отразилось в ряде пословиц и поговорок. В русской прогрессивной печати название Ж. исчезает начиная с воцарения Александра II, и когда в 1861 г. малороссийский журнал «Основа» стал употреблять название Ж., это вызвало в печати и обществе глубокое негодование; по этому поводу редакция выступила с ответом, объяснив, что Ж. в народном украинском представлении не имеет общего с бранным термином Ж. – Ныне употребление Ж. в украинской и русинской печати сделалось обычным. У других славянских народов Ж. до сих пор сохранился как народное название, хотя имеется и другой термин: евреин у болгар, starozakonny у поляков и т. д. – Ср.: Систематический указатель; Даль, Словарь русск. Языка [ЕЭБ-Э].

В общественно-политической публицистике тургеневской эпохи левые – народники, социалисты, либералы и иже с ними, пользовались только «официальным», нейтральным (и с некоторым оттенком уважительности) термином «еврей», а правые – православные клерикалы, националисты, консерваторы-охранители и др., «общенародным» и всегда в их устах неприязненным «жид». Вот, например, отрывок из стихотворения знаменитого «шестидесятника» – поэта-сатирика и революционного демократа Василия Курочкина, одного из самых популярных представителей резко критического, обличительного направления в русской поэзии 60–70-х гг.

Мы смехом грудь друзей колышим,

Вы желчью льётесь на врагов.

Мы с вами под диктовку пишем

Несходных нравами богов;

Мы – под диктовку доброй феи;

Вы – гнома злобы и вражды;

Для нас евреи суть евреи,

Для вас евреи суть жиды.

Возвращаясь к анализу рассказа «Жид», отметим, что, на наш взгляд, Тургенев в описываемой им ситуации диалога генерала с корнетом сопоставляет поведение отнюдь не как столкновение «немца и русского»[248] – т. е. двух разных национальных характеров и культур, а в сугубо этическом плане, как конфликт между Законом и Благодатью. Просматривается здесь и еще одна линия – обвинения иудеев в адрес христиан, что они лишь декларируют, но в жизни не исполняют евангельский принцип всепрощения. Так, например, красавица Сара, дочь Гиршеля, проклинает палачей отца не как «русских», а как «христиан»:

– Так будьте же вы прокляты, – закричала она по-немецки, – прокляты, трижды прокляты, вы и весь ненавистный род ваш, проклятием Дафана и Авирона, проклятием бедности, бесплодия и насильственной, позорной смерти! Пускай же земля раскроется под вашими ногами, безбожники, безжалостные, кровожадные псы… [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 123].

Ливак полагает, что прямой «просвещенческо-гуманистический» посыл Тургенева читателю о том, что христианская мораль должна лежать в основе государственного Закона, на самом деле маскирует либеральный пафос рассказа. Тургенев на герменевтическом уровне ставит под сомнение – в интерпретации Ливака, способность христианства обеспечить гуманистическое законодательство, ибо оно, как всякая религия, враждебно инославию, в первую очередь – еврейскому. Поскольку Россия – теократическое государство, в котором православие является официальной религией, а царь – божественно назначенным ее охранителем, то такое сочетание церковной и гражданской власти подразумевает, невозможность равенства всех граждан перед Законом.

Напомним, что Тургенев – человек неверующий. В письме Полине Виардо от 19 октября 1847 г. он обосновывает свое акаталептическое мировоззрение обличением христианства, заявляя, что ему претит

кровавая, мрачная, бесчеловечная сторона этой религии, которая должна была бы вся состоять из любви и милосердия [ТУР-ПСП. Т. 1. С. 366].

Весьма примечательно, что 19 декабря 1847 г. – т. е. в том же месяце, когда в журнале «Современник» увидел свет рассказ «Жид», он пишет Полине Виардо:

я хочу истины, а не спасения; я чаю его от своего ума, а не от благодати [ТУР-ПСП. Т. 1. С. 377].

Основываясь на этом, считает Ливак, мы можем предположить, что христианское послание, прочитывающееся в рассказе «Жид», на самом деле показное и служит для отвода глаз цензоров, а пафос темы «Мне отмщение и аз воздам» сугубо либеральный, созвучный светской программе «Современника».

Что же касается самого описания суда над евреем, то, по мнению Ливака, мы находим подобные сцены в самых различных произведениях мировой литературы – «Венецианском купце» Шекспира, например, или «Еврее в терновнике» братьев Гримм. Однако все, что в пьесе Шекспира или сказке братьев Гримм трактуется как комическое и нравоучительное событие (еврей-плут сам обманут), в «Жиде» является трагедией, и навсегда запечатлевается в памяти рассказчика. Сцены суда и казни в «Жиде» строятся на контрасте между явной виной Гиршеля, усугубленной его аморальным поведением по отношению к дочери, его комическим обликом, и одновременно непреодолимым ужасом перед перспективой насильственной смерти. Разрыв с традицией бездушного издевательского отношения к нехристям-евреям, примером которой является смеющаяся погромная толпа православных казаков в «Тарасе Бульбе», акаталептик и либерал Тургенев демонстрирует в форме эмпатии: сострадание, которое участники и исполнители казни невольно испытывают к еврею, который в своем поведением «был действительно смешон, несмотря на весь ужас его положения», притупляет у них все другие эмоции:

Минуты через две явился Гиршель в сопровождении Силявки и трех солдат. Бедный жид был в оцепенении и едва переступал ногами. Силявка прошел мимо меня в лагерь и скоро вернулся с веревкой в руках. На грубого, но не злом его лице изображалось странное, ожесточенное сострадание. При виде веревки жид замахал руками, присел и зарыдал. Солдаты молча стояли около него и угрюмо смотрели в землю. Я приблизился к Гиршелю, заговорил с ним; он рыдал, как ребенок, и даже не посмотрел на меня. Я махнул рукой, ушел к себе, бросился на ковер – и закрыл глаза… <…>

Солдаты взяли Гиршеля под руки. Я тогда понял, почему смеялись они над жидом <…>. Мучительная тоска разлуки с жизнью, дочерью, семейством выражалась у несчастного жида такими странными, уродливыми телодвижениями, криками, прыжками, что мы все улыбались невольно, хотя и жутко, страшно жутко было нам. Бедняк замирал от страху…

– Ой, ой, ой! – кричал он, – ой… стойте! я расскажу, много расскажу. Господин унтер-вахмистр, вы меня знаете. Я фактор, честный фактор. Не хватайте меня; постойте еще минутку, минуточку, маленькую минуточку постойте! Пустите меня: я бедный еврей. Сара… где Сара? О, я знаю! она у господина квартир-поручика (бог знает, почему он меня пожаловал в такой небывалый чин). Господин квартир-поручик! Я не отхожу от палатки. (Солдаты взялись было за Гиршеля… он оглушительно взвизгнул и выскользнул у них из рук.) Ваше превосходительство, помилуйте несчастного отца семейства! Я дам десять червонцев, пятнадцать дам, ваше превосходительство!.. (Его потащили к березе.) Пощадите! змилуйтесь! господин квартир-поручик! сиятельство ваше! господин обер-генерал и главный шеф! На жида надели петлю… Я закрыл глаза и бросился бежать.

Весь эпизод казни написан как призыв к состраданию самых очерствелых сердцем натур. Эмпатия корнета не поколеблена даже омерзительным с этической точки зрения поведением Гиршеля, предлагавшего ему дочь в наложницы, чтобы выкупить свою жизнь. Это подчеркивается патетической интонацией рассказа Николая Ильича о его тогдашней реакции на поведение своих солдат:

Они стали в кружок и, представьте, господа! смеялись, смеялись над бедным Гиршелем! Я вспыхнул и крикнул на них, – здесь и выше [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 120–123].

По ходу своих рассуждений Ливак приходит к выводу, что Тургенев, изобразив в своем рассказе «жида Гиршеля» по образу и подобию «жида Янкеля», преследовал цель, укорить Гоголя, манифестирующего в те годы свою религиозность, за отсутствие пресловутого «христианского сострадания» в описании сцены погрома и избиения евреев в «Тарасе Бульбе». Напомним также, что в письме Белинского Гоголю от 15 июля 1847 г. высказаны мысли вполне созвучные этическому пафосу рассказа Тургенева:

Россия видит своё спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение[249].

В исследованиях российских филологов предпринимаются попытки прочтения рассказа «Жид» в культурно-историческом контексте, – см. [ДАНИЛЕВСКИЙ (I)] или же интерпретировать в контексте позитивистских умонастроений той эпохи. При этом высказывается предположение, что

главный смысл рассказа опять же не в протесте против смертной казни и не в защите прав «униженных» и «оскорбленных». Глазами именно «простодушного» рассказчика, который не способен к глубоким исследованиям «подвалов психики», пристально рассматривается, как умирает человек. Описание сделано подробно, обстоятельно. Художественный метод, каким пользуется в данном случае Тургенев, – физиологический очерк почти в буквальном смысле этого слова: автора интересует физиология смерти).

Неглубокий, но по-своему гуманный рассказчик пристально наблюдает самый акт смерти, как бы останавливаясь в недоумении перед этим трагическим, непостижимым для его разума, но угнетающим чувства явлением. Но что же такое смерть? Во второй половине 40-х гг., когда в борьбе с идеализмом утверждалась материалистическая философия, под этим вопросом подразумевался другой, его уточняющий: продолжается ли после физической смерти жизнь духа, существует ли бессмертие души?

Рассказчик не задумывается и по замыслу Тургенева не должен задумываться над этим вопросом. Его функция – непосредственная передача увиденного, и чем ближе к натуре, тем лучше.

Но для автора в этом вопросе и ответе на него заключен смысл рассказа. Прямого ответа, который бы содержался в словах героев, рассказчика или автора, Тургенев не дает, но это и закономерно для художественного произведения. Ответ содержится в структуре рассказа, отборе материала, художественном методе, определяемом в конечном счете мировоззрением писателя, тесно связанным с эпохой, которая его формирует [ГИТЛИЦ. С. 64–65].

Со своей стороны, оценивая с этической точки зрения пафос трагизма в рассказе «Жид», мы склонны утверждать, что Тургенев выступает в нем с позиции человека, сопереживающего и сочувствующего. И это при том, что в личном плане евреев Тургенев в то время не знает, а в религиозно-культурном – знаком лишь с жидами, симпатизировать коим человеку его круга и грешно, и смешно. Однако, если вслед за Лотманом [ЛОТМАН Ю.М. (III). С. 9] и [ГИТЛИЦ. С. 64–65] рассматривать

текст как материально закрепленную в слове мысль, отразившую модель мира и сознание художника в момент его работы над рассказом,

– то отношение повествователя – Николая Ильича, к рассказываемой им молодежи трагической истории можно отождествить с авторской позицией. Жиды в рассказе Тургенева – не этнографический материал, а люди, с присущими всем людям качествами: красотой и уродством, льстивой убогостью и гордостью, отчаянием и презрением… А значит относится к ним должно по-людски, что в те времена являлось синонимом – по-христиански, и для большинства православных звучало как нонсенс. В таком ракурсе видения сам Иван Тургенев предстает первым и единственным (sic!) писателем, проявляющим чувство эмпатии к жидам, среди всех русских литераторов первой половины ХIХ века. Не исключено, что именно по этой причине Тургенев, имя которого в литературе в 1847 г. было уже достаточно известно, пожелал издать свой рассказ при условии анонимности.

Глава V. Тургенев vs Достоевский

Человек есть мера всех вещей…

Протагор

Пусть у нас мерой всех вещей будет главным образом Бог, гораздо более, чем какой-либо человек, вопреки утверждению некоторых. Поэтому, кто хочет стать любезным богу, непременно должен, насколько возможно, ему уподобиться.

Платон «Законы»

Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья.

Георгий Иванов

Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лед и пламень.

Не столь различны меж собой.

Александр Пушкин

Хорошо известно, что межличностные отношения в артистической среде всегда конфликтны. Писатели отнюдь не являют собой исключения из общего правила. Напротив, поскольку литература, особенно ее публицистическая составляющая, как никакая другая область художественной деятельности, связана с общественно-политической актуальностью, в литературной среде к личностным амбициям, зависти, симпатиям и антипатиям, т. е. ко всему «человеческому», а нередко и «слишком человеческому», приплюсовываются еще и вражда на идейной почве. Все вышесказанное вполне применимо и к такому вершинному явлению отечественной культуры, как русские писатели-классики второй половины ХIХ века. В молодости Тургенев, Достоевский, Лев Толстой, Некрасов, Гончаров и Салтыков-Щедрин тесно общались и во многом были единомышленниками. Однако к середине 60-х годов все они уже состояли друг с другом в большей или меньшей степени неприязненных отношениях. Последняя ссора Тургенева со Львом Толстым весной 1861 года чуть было не закончилась дуэлью. Они помирились лишь через семнадцать лет. 6 апреля 1878 году Толстой написал Ивану Сергеевичу письмо о том, что он к нему никакой вражды не имеет:

Дай бог, чтобы в вас было то же самое. По правде сказать, зная, как вы добры, я почти уверен, что ваше враждебное чувство ко мне прошло еще прежде моего. Если так, то, пожалуйста, подадимте друг другу руки и, пожалуйста, совсем до конца простите мне все, в чем я был виноват перед вами. Мне так естественно помнить о вас только одно хорошее, потому что этого хорошего было так много в отношении меня [ТОЛСТОЙ Л. Т. 62. С. 406].

Тургенев, находившийся в то время в Париже, ответил ему 8 мая:

Я только сегодня получил Ваше письмо <…>. Оно меня очень обрадовало и тронуло. С величайшей охотой готов возобновить нашу прежнюю дружбу и крепко жму протянутую мне Вами руку. Вы совершенно правы, не предполагая во мне враждебных чувств к Вам; если они и были, то давным-давно исчезли – а осталось одно воспоминание о Вас, как о человеке, к которому я был искренне привязан, и о писателе, первые шаги которого мне пришлось приветствовать раньше других, каждое новое произведение которого всегда возбуждало во мне живейший интерес. – Душевно радуюсь прекращению возникших между нами недоразумений. Я надеюсь нынешним летом попасть в Орловскую губернию, – и тогда мы, конечно, увидимся. А до тех пор желаю Вам всего хорошего – и еще раз дружески жму Вашу руку [ТУР-ПСП. Т. 16. Кн. 1. С. 112–113].

Свидание состоялось в Ясной Поляне 8 августа 1878 г.[250] Позднее, в письме академику Александру Пыпину от 10 января 1884 г. Толстой говорит:

Я ничего не пишу о Тургеневе, потому что слишком многое и все в одной связи имею сказать о нем. Я и всегда любил его; но после его смерти только оценил его, как следует. <…> Не могу, однако, удержаться не сказать то, что я думаю о нем. Главное в нем – это его правдивость. По-моему, в каждом произведении словесном (включая и художественное) есть три фактора: 1) кто и какой человек говорит? 2) как? – хорошо или дурно он говорит, и 3) говорит ли он то, что думает и совершенно то самое, то, что думает и чувствует. – Различные сочетания этих 3-х факторов определяют для меня все произведения мысли человеческой. Тургенев прекрасный человек (не очень глубокий, очень слабый, но добрый, хороший человек), который хорошо говорит всегда то, самое то, что он думает и чувствует. <…> и потому воздействие Тургенева на нашу литературу было самое хорошее и плодотворное… Он жил, искал и в произведениях своих высказывал то, чтò он нашел – все, чтò нашел. Он не употреблял свой талант (уменье хорошо изображать) на то, что<-бы> скрывать свою душу, как это делали и делают, а на то, чтобы всю ее выворотить наружу. Ему нечего было бояться. По-моему, в его жизни и произведениях есть три фазиса: 1) вера в красоту (женскую любовь – искусство). Это выражено во многих и многих его вещах; 2) сомнение в этом и сомнение во всем. И это выражено и трогательно, и прелестно в «Довольно», и 3) не формулированная, как будто нарочно из боязни захватать ее (он сам говорит где-то, что сильно и действительно в нем только бессознательное), не формулированная двигавшая им и в жизни, и в писаниях, вера в добро – любовь и самоотвержение, выраженная всеми его типами самоотверженных и ярче, и прелестнее всего в ДонКихоте, где парадоксальность и особенность формы освобождала его от его стыдливости перед ролью проповедника добра. Много еще хотелось бы сказать про него. Я очень жалел, что мне помешали говорить о нем [ТОЛСТОЙ Л. Т. 63. С. 149–150][251].

В своей программной статье «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893), подводящей с позиций народившегося русского модернизма итог грандиозному успеху русской литературы в ХIХ столетии, Дмитрий Мережковский, говоря о послепушкинской эпохе и об атмосфере, царившей на русской литературной сцене 60-х, 70-х годов, писал:

Во втором поколении русских писателей чувство беспомощного одиночества не только не уменьшается, а, скорее, возрастает. Творец Обломова всю жизнь оставался каким-то литературным отшельником, нелюдимым и недоступным. Достоевский, произносящий пламенную речь о всечеловеческой примиряющей терпимости русского народа на пушкинских празднествах, пишет на одного из величайших русских поэтов и самых законных наследников Пушкина, вдохновляемый ненавистью к западникам, карикатуру Кармазинова в «Бесах». Некрасов, Щедрин и весь собранный ими кружок питает непримиримую и, заметьте, опять-таки не личную, а бескорыстную гражданскую ненависть к «жестокому таланту», к Достоевскому. Тургенев, по собственному признанию, чувствует инстинктивное, даже физиологическое отвращение к поэзии Некрасова. О печальной и столь характерной для русской литературы вражде Толстого и Тургенева <речь шла выше – М.У.>.

<…> Русские рецензенты шестидесятых годов, как дикари-островитяне, о которых рассказывают путешественники, пожирали ни в чем, в сущности, не виновного Фета или Полонского на страницах «Отечественных записок». Но не такой же ли кровавой местью отплатили впоследствии гражданским поэтам и беспечные обитатели поэтического острова? Между Некрасовым и Майковым так же, как между западником Тургеневым и народным мистиком Достоевским, между Тургеневым и Толстым не было той живой, терпимой и всепримиряющей среды, того культурного воздуха, где противоположные оригинальные темпераменты, соприкасаясь, усиливают друг друга и возбуждают к деятельности [МЕРЕЖКОВСКИЙ (ИИ)].

Что касается ссоры двух «птенцов гнезда Белинского» – Ивана Тургенева и Федора Достоевского, имевшей место на двадцатом году близкого знакомства, то она развела их на всю оставшуюся жизнь. Более того, случившись в 1867 г. по незначительному, в сущности, поводу, ссора эта сразу же переросла во вражду и после кончины писателей, именно в этом качестве стала достоянием исследовательских практик историков литературы[252]. Данное обстоятельство указывает на сложную по своей структуре подоплеку конфликта Тургенева с Достоевским.

В 1883 году – сейчас же после смерти Тургенева, пережившего Достоевского на два с половиной года – появились воспоминания Евгения Гаршина, в которых сообщался ряд фактов о взаимоотношениях обоих писателей[253]. Воспоминания эти вызвали вскоре статью Ореста Миллера. «Несколько слов о взаимных отношениях Достоевского и Тургенева»[254]; в этой статье были опровергнуты многие выводы Евг. Гаршина. Уточнением тех же воспоминаний должна была служить «Архивная справка» в «Русском Архиве»[255], в которой разъяснялась история присылки в Московскую Чертковскую Библиотеку копии отрывка известного письма Достоевского, посвященного его столкновению с Тургеневым в 1867 году в Бадене и опубликованного в 1902 г. П.И. Бартеневым[256]. Немало страниц посвятили этому вопросу и позднейшие мемуаристы и исследователи И.Я. Павловский, И.И. Иванов, Н.М. Гутьяр [PAVLOVSKY. С. 37–56], [ИВАНОВ И.И. С. 626–660], [ГУТЬЯР. С. 323–336]. Это только наиболее крупные статьи. Целая же масса мелких заметок на эту тему из года в год наводняла русскую и иностранную прессу [ИОВ. С. 5–6].

В 1920 году в русском зарубежье увидела свет книжка «Тургенев и Достоевский. История одной вражды» молодого историка литературы Юрия Никольского[257], написанная им в 1913–1917, полностью посвященная этой теме, – см. [НИКОЛЬСКИЙ Ю.А.].

Исследуя отношения И.С. Тургенева и Ф.М. Достоевского – от дружеского знакомства, через конфликт и многолетнюю ссору до примирения на Пушкинских торжествах в 1880, Никольский предполагал «построить филос<овскую> схему этих отношений, исходя из различного мировоззрения обоих писателей» (письмо к А.Ф. Кони от 6 февр. 1916 – ИРЛИ, ф. 134. оп. 3, № 1193), при этом счел «необходимым смотреть на ссору, становясь на сторону Достоевского». Отношение писателей к проблемам детерминированности, «свободы воли» и «своеволия», идеальной гармонической личности – та призма, сквозь которую Никольский увидел в Тургеневе язычника, а в Достоевском – ортодоксального христианина, ставящего человека в центре, но показывающего пагубность для этого человека своеволия [НИКОЛЬСКИЙ Ю.А.-БС].

В общем и целом, причину вражды между писателями автор вполне аргументировано свел как к различию их мировоззрений, так и «психологической несовместимости» натур.

Книга Юрия Никольского, не утратившая, отметим, и сегодня своего научного и познавательного значения, привлекла к себе должное внимание историков литературы. Известный в русском зарубежье богослов-патролог и историк литературы[258] Георгий Флоровский в своей критической рецензии писал:

Автор пытается вскрыть глубинные корни психологического конфликта, возведя его к «волевой противоположности», к <…> бытийной полярности двух существ. Совершенно справедливо определять Тургенева, как «детерминиста», а Достоевского, как исповедника свободной воли, и сопоставлять это с бессилием, бесхарактерностью первого и активностью (хотя бы только потенциальной) второго. Но такая характеристика Никольского слишком схематична, направлена, так сказать, на внеопытные глубины «интеллигибельного» характера, на душу an sиch, тогда как психологически-объяснительное значение имеет лишь «эмпирический характер». По этой причине автор не схватывает пункта пересечения отдельных воззрений Тургенева, возбуждавших отталкивание в Достоевском: атеизма, русофобства[259] и германофильства. Несомненно, что «раздражал» Достоевского с а м ж и в о й Тургенев, а не те или другие его мысли. Ю.А. Никольский сам это отмечает, и все же не делает попытки показать, как же представлялся Достоевскому – Тургенев-человек, ограничиваясь поверхностными замечаниями о «завистливых» чувствах к барину, помещику, баловню судьбы и пр. от этого остается неясным «карикатурный» образ Карамзинова: историко-литературные сопоставления, весьма любопытные, не могут заменить раскрытия и освещения того процесса, в силу которого живые впечатления от действительного лица претворились в художественный лже-портрет. «столкновение личностей – событие иррациональное», и это нельзя обойти простой ссылкой на неизбежность схематического подхода; схемы бывают разные, полезные и вредные, и автор, по нашему мнению, неудачно выбрал путь изолирующей абстракции, там, где следовал прибегнуть к сочувственной интуиции. <…> он совершенно обходит то обстоятельство, что ни с одним Достоевским поссорился и враждовал Тургенев, а и с Толстым, и с Герценом – это одно уже должно было подсказать, что в эмпирическом облике Тургенева крылось что-то такое, что толкало на разрыв. Эта была та самая suffиcance <англ., достаточность> «линяющего» западного человека, которая делала Герцену непосильной жизнь на «тинистом» Западе, и с которой в Карлсруэ и Бужевале привольно уживался Тургенев. И если следовать настоянию Тургенева – «судить не по односторонним изветам, а по результатам целой жизни и деятельности», то нельзя замолчать того отталкивания, которое внушил Тургенев зараз трем гениальнейшим (именно в качестве людей) из своих современников. <…> Герцен <…> смело мог бы адресовать <…> Тургеневу: «С настоящим вы не можете быть в разладе, вы знаете…что если прошедшее было так и так; настоящее должно быть так и так и привести к такому-то будущему… Вы знаете… куда идти, куда вести». Конечно, это – детерминизм, но не в виде отвлеченных формул, как и не в виде «онтологического» – «ноуменального» ядра личности, а в виде той атмосферы, которую человек носит повсюду с собой, и которая сквозит во всяком его слове и жесте, в самой его походке. В данном случае этот «детерминизм» проявляется у Тургенева в его доктринерской вере в genus europeum <лат., европейский гений> и несомненной принадлежности к ней русского народа, и в тех легковесных пожеланиях и оценках, которые она подсказывала ему по отношению к злобам дня, в поверхностном и легкомысленном train’е[260] жизни. Вот что возмущало Достоевского, как Толстого и Герцена – безответственность Тургенева за себя в его собственных глазах. На этой глубине исследователь и должен остановиться, стараясь найти психологические корни конфликта; тогда он, действительно, зараз избегнет и пошловатого анекдотизма, принимающего поводы и симптомы за причины, и абстрактного схематизма «вещей в себе», не «объясняющего» ровно ничего.

«Вражда» Тургенева и Достоевского не была только иррациональным столкновением полярным человеческих монад; как историко-бытовой факт, она была обнаружением глубокого психологического расщепления русской интеллигенции – не знавших определенно «куда идти, куда вести», и не искавших пути. Не вокруг «теоретической» проблемы «свободы воли» рождались неприязненные порывы, а вокруг вопроса – ч т о д е л а т ь? не случайно «западники» отвечали в сущности – «ничего»: <…>, ведь есть прогресс и genus europeum. Не один Тургенев был «трусом»; вспомним – от Грановского, горячо любимого, нежного «благородного», Герцена властно оттолкнула его «боязнь консеквентности», его желание во что бы то ни стало помирить для своего интимного обихода расплывчатую веру в Бога и атеистическую мудрость левого гегельянства.

<…> Судить и понять непривлекательный конфликт: Тургенев – Достоевский – можно, конечно, лишь по результатам «всей жизни и деятельности», но это значит, не перечислить все факты, а – раздвинуть перспективы [ФЛОРОВСКИЙ].

Книга Никольского, как и ее проблематика, заинтересовала также советских литературоведов[261]. В 20-е годы был опубликован целый ряд статей, в большей или меньшей степени затрагивающих озвученную в ней тему[262]. При этом, естественно, советские ученые по-иному интерпретировали фактические подробности «Истории одной вражды». Так, например, такой авторитетный с дореволюционных времен литературный критик, как

А.Г. Горнфельд в рец<ензии> на книгу оспаривал мысль Никольского о том, что главной причиной вражды было расхождение в убеждениях, считая, что в этом есть доля истины, «но только доля и не самая важная» («Летопись Дома литераторов». 1921. № 2. С. 2) [НИКОЛЬСКИЙ Ю.А.-БС].

В целом же советские литературоведы 20-х годов основной упор делали на анализ социальной подкладки конфликта Тургенева и Достоевского, противоречия писателей, по их мнению, якобы «вытекавшие из их классового антагонизма», редуцировались некоторыми из них до простой схемы типа «Богатый барин Тургенев» – «Малообеспеченный разночинец Достоевский», см., например, такой пассаж во вступительной статье Н.Ф. Бель чикова[263]«Тургенев и Достоевский»:

Спор Тургенева с Достоевским, их вражда – спор двух социальных групп, враждебных друг друга. Оба они – представители непримиримых мировоззрений: один – необеспеченный, униженный мещанин-разночинец, другой – привилегированный дворянин, высокомерный барин.

<…> Личный спор писателей есть спор двух социальных групп.

<…> Разрыв Достоевского с Тургеневым и борьба с ним – не случайность, не каприз настроения, а обусловленное социально и потому неизбежное явление [ИОВ. С. 5, 6, 8].

Примечательно, что Любовь Федоровна Достоевская, в главе XXIV «Достоевский и Тургенев» своей автобиографической книги «Достоевский в изображении его дочери» (Dostoïevsky Aиmée. Vie de Dostoïevsky par sa fille), изданной в 1926 г. в Париже на французском языке, напротив, особый упор сделала на якобы равнозначности социальных статусов ее отца с Иваном Тургеневым. Он пишет:

Тургенев принадлежал к этому потомственному дворянству, так же как Достоевский, Толстой и большинство писателей этой эпохи[264].

Такого рода точка зрения представляется несостоятельной. Ныне реконструировано генеалогическое древо рода Достоевских, согласно которому родоначальником этой фамилии

является Данило (Данилей) Иванович Иртищ (Ртищевич, Иртищевич, Артищевич), боярин Пинского князя Федора Ивановича Ярославича… 6 октября 1506 года князь Пинский… пожаловал своему боярину Даниле Ивановичу Иртищевичу несколько имений, в том числе «Достоев», расположенный к северо-востоку от Пинска, между реками Пиной и Яцольдой, на границе бывшего Кобринского уезда [САРАСКИНА (ИИ)].

Впоследствии, однако, шляхтичи Достоевские переселились в Малороссию, где перешли в духовное сословие. Отметим также, что во всех польских гербовниках упоминается фамилия Достоевский, как относящаяся к представителям неродовитой литовской шляхты. С переходом в духовное сословие шляхетство Достоевских и вовсе было утеряно. Прадед и дед писателя по отцовской линии являлись униатскими священниками [ХРД]. Михаил Андреевич Достоевский – отец будущего писателя, родился в Малороссии (село Войтовцы Подольской губернии) в семье священника-униата[265]. В 1802 г. он был определен в православную духовную семинарию, а в 1809 г. отправлен, по окончании класса риторики, в московское отделение Медико-хирургической академии на казенное содержание. В августе 1812 г. Михаил Андреевич был командирован в военный госпиталь, с 1813 г. служил в Бородинском пехотном полку, в 1816 г. был удостоен звания штаб-лекаря, в 1819 г. переведен ординатором в Московский военный госпиталь, в январе 1821 г. после увольнения в декабре 1820 г. из военной службы, определен в Московскую больницу для бедных на должность «лекаря при отделении приходящих больных женск<ого> пола».

Мать Ф.М. Достоевского – Мария Федоровна (урожд. Нечаева; 1800–1837) и вовсе являлась дочерью московского купца 3-й гильдии.

Достоевские стали дворянским родом, записанным в третью часть родословной книги московского потомственного дворянства только в 1828 г., когда Федору Михайловичу было неполных семь лет. Это позволило Достоевскому-отцу приобрести пару имений и, выйдя после кончины жены в отставку, стать в одном из них помещиком. За исключением Ивана Гончарова – выходца из богатого купеческого рода, знаменитые русские литераторы, современники Достоевского, являли собой, говоря его словами, «продукт нашего барства», «gentilhomme russe et citoyen du monde»[266] [ФМД-ПСС. Т. 21. С. 8]. Все они – Дмитрий Григорович, Иван Тургенев, Иван Панаев, Алексей Писемский, граф Лев Толстой, Николай Некрасов, Федор Тютчев, Николай Лесков, Александр Герцен, Михаил Салтыков-Щедрин… – были представителями родовитых дворянских семей, многие из них – помещиками: «наши проприетеры[267]» по ироническому выражению Достоевского. Таким образом, Федор Михайлович Достоевский был не только по рождению разночинцем[268], но и

исторически молодым гражданином России. Только одно поколение отделяло его от предков, живших на территории соседнего государства, в перекрестье наречий и вер [ВОЛГИН (I). С. 43],

В свою очередь Иван Сергеевич Тургенев по всем родовым линиям – коренной русак и «столбовой дворянин»[269]. Сам «европеизм» Тургенева был исконно русским явлением, проистекавшим из распространенного во второй половины ХVIII века вольтерьянского вольнодумства просвещенных русских бар. Как писала в статье «Из воспоминаний об И.С. Тургеневе» (1904) литератор Елена Ивановна Апрелева (урожд. Бларамберг)[270]:

Он был и остался большим барином в силу своего происхождения и той сферы материального обеспечения, в которой вырос, в силу привычки благовоспитанности, от которой не мог, да и не желал отрешаться; но барство его проявлялось не в оскорбительном высокомерии в обхождении с теми, кто стоял ниже по происхождению или состоянию, а в брезгливом отношении ко всему мелкому, пошлому, наглому, лживому и продажному [ФОКИН].

С Достоевским все обстоит гораздо сложнее. Его исступленно-декларируемая русскость, неприязнь к Западу[271]:

Болезненно обостренное отношение к Польше[272], вдохновенная защита вселенской миссии православия, глубокое недоверие к намерениям римской курии… Все это, помимо прочего, могло быть еще и следствием «отказа от наследства» – тем более мучительного, чем глубже переплелись старые и новые корни… [ВОЛГИН (I). С. 43].

В таком ракурсе видения Федор Достоевский, несомненно, должен был чувствовать себя некомфортно в обществе «западника» Тургенева и других литераторов 40-х годов. Худородность – по тем аристократическим временам, когда разночинная молодежь еще только начинала осваивать русскую литературную сцену, была болезненным для самолюбивого человека фактом его биографии. Сознание своей социальной незначительности и расщепленность национального самосознания – относятся к числу психологических парадоксов личности Достоевского. Ниже мы еще вернемся к обсуждению этого вопроса. Здесь же отметим, что все означенные обстоятельства, без сомнения, превращают Достоевского в «болезненно-самолюбивого литератора», когда он:

Из убогой обстановки Марьинской больницы, из замкнутого мирка Инженерного замка, из бедности и неизвестности, <…> вдруг попадает в «высший свет» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 378].

Заключительной работой первого советского десятилетия явилась книга «История одной вражды. Переписка Достоевского и Тургенева», увидевшая свет в 1928 году, – см. [ИОВ], в которой

к теме вражды Достоевского и Тургенева обратился И.С. Зильберштейн, впервые опубликовавший их переписку и сопроводивший ее большим предисловием и специальной статьей «Встреча Достоевского с Тургеневым в Бадене в 1867 г.». Исследователю удалось разыскать и привлечь новые биографические документы и материалы для освещения эпизода ссоры.

В 1930–1950-е годы тема «Тургенев и Достоевский» почти не привлекала специального внимания исследователей.

Интерес к этой теме оживился в 1960–1980-е годы в связи с предпринятыми в это время Пушкинским Домом академическими изданиями Полных собраний сочинений Тургенева и Достоевского.

Существенно расширив круг традиционных тем («История вражды», «Призраки», «Отцы и дети», «Дым» в восприятии Достоевского; пародия на Тургенева в «Бесах»), литературоведы обратились к сравнительно-типологическому изучению творчества двух писателей. Здесь прежде всего следует упомянуть интересные статьи В.В. Виноградова «Тургенев и школа молодого Достоевского (конец 40-х годов XИX века) [ВИНОГРАДОВ] и Г.А. Бялого «О психологической манере Тургенева (Тургенев и Достоевский)» и др. [БЯЛЫЙ (И) – (ИИИ)]. В.В. Виноградов отметил влияние «Бедных людей» на поэтику молодого Тургенева, также разрабатывавшего в конце 1840-х – начале 1850-х годов тему маленького, забитого и униженного человека.

Г.А. Бялый убедительно показал черты сходства и различия в художественной разработке писателями образов «лишних людей» и «Подпольного человека», с одной стороны («дневник лишнего человека» – «Записки из подполья»), и «новых людей» с другой (Базаров – Раскольников).

«Укоренившееся представление о кардинальной противоположности психологической манеры Тургенева и Достоевского сильно преувеличено, – пишет исследователь. – Не могло не быть значительного сходства у писателей, подходивших к человеку, прежде всего со стороны его идейного мира, ставивших своей целью изучение форм сознания современного человека, недовольного жизнью и измученного ею». Г.А. Бялый отмечает также принципиальное различие психологического метода у Тургенева и Достоевского: Тургенев при анализе того или иного социально-психологического явления «стремится выяснить его сущность и природу, он хочет показать, что представляет собою этот тип как культурно-историческое явление, каковы главные черты его характера, как этот характер проявляется в обычной жизни и в тех чрезвычайных обстоятельствах, которые безошибочно проверяют жизненную ценность человека <…>. Цель Достоевского иная, он идет дальше Тургенева и применяет другой метод выяснения сущности социально-психологических явлений. Для него эта сущность раскрывается не в сегодняшнем состоянии факта, а в том, к чему он ведет, во что может и должен прорасти при крайнем развитии его характерных свойств. Понять явление для Достоевского – значит довести его до предела, до “последней стены”».

Глубокая статья Г.А. Бялого, содержащая тонкие наблюдения и научные обобщения, открывает перспективы для сравнительного изучения творчества Тургенева и Достоевского 1870-х годов.

Некоторыми авторами затронут сложный вопрос о возможном влиянии Достоевского на позднего Тургенева (см. «Ученые записки» и «Труды» Орловского и Курского педагогических институтов за 1970-е годы).

<…> Личным и творческим взаимоотношениям Тургенева и Достоевского в 1860–1870-е годы посвящены <многие> обстоятельные статьи <…>[273] [БУДАНОВА. С. 3–5].

Помимо разве что Льва Толстого, ни один другой писатель из плеяды «гениев и талантов» второй половины XIX в. не мог сравниться с Тургеневым по силе эстетического воздействия на читателя. По воспоминаниям Душана Маковицкого – запись от 21 марта 1907 г., Толстой говорил:

Достоевский не был так изящен, как Тургенев, но был серьезный. Он много пережил, передумал. Умел устоять, чтобы не льстить толпе [МАКОВИЦКИЙ. Кн. 2. С. 399].

По мнению Юрия Лотмана, если

приглядеться внимательнее, <то> делается очевидным единство всей прозы зрелого Тургенева, с одной стороны, и ее своеобразие при сопоставлении с такими явлениями русского общественного романа, как проза Толстого или Достоевского, с другой. <…> Формальным признаком отличия является отсутствие в произведениях Тургенева мотива возрождения, его заменяет мотив абсолютного конца – смерти[274]. Смерть героя (или ее сюжетные адекваты) почти обязательно завершает развитие действия у Тургенева. При этом смерть в сюжетном движении романов и повестей Тургенева выступает в двойном свете. С точки зрения героев, она неожиданна и сюжетно не мотивирована. Тургенев сознательно усиливает эту черту <…>. У читателя даже возникает чувство, что автор просто не знал, как ему показать своего героя в действии, и он вынужден был прибегнуть к своеобразному deus ex machиna[275], чтобы искусственно развязать сюжетные узлы. Однако эта «бессмысленность» и «немотивированность» гибели героев, сметающая все их планы и расчеты, для самого автора глубоко мотивированна. Сюжетное повествование Тургенева строится на столкновении осмысленности и бессмысленности. Противопоставление это задано еще Гоголем, его столкновением «существователей» и «небокоптителей», бытие которых лишено смысла, с человеком, имеющим цель. Чем возвышеннее, благороднее и, что для Гоголя очень важно, национальнее <курив мой – М.У.> эта цель, тем осмысленнее индивидуальное существование. <…> При наличии высокой цели и полном слиянии личных устремлений с нею индивидуальная гибель обретает черты «высокой трагедии». Она получает смысл. И гибель Остапа, и смерть на костре Тараса не воспринимаются как доказательства бессмысленности их предшествующих устремлений – напротив, именно конец их жизни освещает ее предшествующее течение высоким смыслом. Трагедия гоголевской смерти в том и заключалась, что сам он считал, что еще не разгадал своего предназначения, что высшими силами ему предначертано высокое предназначение; он винил себя в том, что еще не нашел ждущего его пути, и боялся безвременной смерти. <…> Трагедия героев Тургенева в том, что смерть не вытекает из их деятельности, а ею не предусматривается, она не входит в расчеты[276]. Героический сюжет у Гоголя – отрицание смерти, и Гоголь, именно потому, что боялся в своем реальном бытии смерти, искал возможности «смерть попрать».

Для Тургенева именно героизм утверждает неизбежность обессмысливающей его концовки. Герои, чья жизнь не имеет смысла, в произведениях Тургенева не умирают. Лишь только жизнь Кистера, благодаря его любви к Маше, обретает смысл, как он уже у Тургенева обречен пасть жертвой бессмысленного Лучкова («Бретёр»).

Поскольку мифологический сюжет строится на неслучайности и осмысленности событий (смысл мифа именно в том, что хаотическую случайность эмпирической жизни он возводит к закономерно-осмысленной модели), романы и повести Тургенева в русской литературе XИX в. играли демифологизирующую, отрезвляющую роль. Но поэтому же они звучали как выпадающие из общей структуры «русского романа». Их легко можно было осмыслить как романы «неуспеха», т. е. увидеть в них негативно реализованную европейскую модель. Это, конечно, искажало подлинную тургеневскую структуру, смысл которой не в успехе или неуспехе героев на жизненном поприще, а в осмысленности или бессмысленности их существования.

Эффект бессмысленности возникает при взгляде «из другого мира», с точки зрения наблюдателя, не понимающего или не принимающего мотивировок, целей и логики того мира, в. который он врывается или который он наблюдает.

<…> У Тургенева, который <…> выступает как демифологизатор по отношению к романным схемам своего времени, имеется своя мифология. Сюжеты его произведений разыгрываются – и это уже неоднократно отмечалось – в трех планах: во-первых, это современно-бытовой, во-вторых, архетипический и, в-третьих, космический.

Первый план реализует коллизии, в которых автор стремится отразить наиболее животрепещущие аспекты современности. Здесь его интересуют типы, в которых он видит воплощение тенденций бурлящей вокруг него жизни и старается быть предельно злободневным. Второй план раскрывает в новом старое или, вернее, вечное. Типы современности оказываются лишь актуализациями вечных характеров, уже созданных великими гениями искусства. Злободневное оказывается лишь кажимостью, а вечное – сущностью. И если в первом случае сюжет развивается как отношение персонажей между собой, то во втором – как отношение персонажей к их архетипам, текста – к тому, что стоит за ним.

Третий план – космический, природный. С его точки зрения оба предшествующих бессмысленны. Своим присутствием он «отменяет» их. Реализуется он как смерть. В тексте его носитель – конец.

Последовательное вторжение одного плана в другой меняет мотивировки, показывает случайное как закономерное, а кажущееся закономерным разоблачает как «человеческий балаган».

<…> Проза Тургенева своим глубинным пластом идет в ином русле, чем ведущие тенденции русского романа XИX в. И этот пласт предсказывал прозу <…> русских символистов. Однако другие пласты повествовательной прозы Тургенева не только развивались «в русле века», но во многом были понятнее читателю, чем сложные структуры романов Толстого и Достоевского. Это определило своеобразный феномен. Тургенев читался как бы на нескольких уровнях: одни читатели сосредоточивали внимание на злободневном изображении идейных конфликтов и считали возможным «не замечать» концовки или относить их за счет «непоследовательности» автора. Так, например, Писарев считал смерть Базарова легко элиминируемым элементом сюжета, лишь искажающим правдивость романа. В отношении персонажей к архетипам можно было усматривать литературную полемику (например, с романтизмом). Структура расслаивалась, и различные ее уровни имели различную историко-литературную судьбу.

На самом же деле Тургенев составлял своими романами и повестями необходимое дополнение к единому и едино-различному целому, которое называется русской прозой XIX в., дорисовывая ее сюжетное пространство [ЛОТМАН Ю.М. (II). С. 729–730].

Существует мнение, что

тургеневская стратегия так и осталась незамеченной современниками. Они не угадали «код Гоголя», позволивший Тургеневу, на которого со всех сторон давила необходимость так или иначе реагировать на борьбу нигилистов с антинигилистами, народников с радикалами, сохранить прежнюю идеологическую неоднозначность, сопутствующие ей сдержанность и лиризм, вновь подняться над злобой дня и <…> исполнить столь важную для него песнь торжествующей любви. Тургенев стал не только литературным отцом русского романа, каким его обычно привыкли видеть – без «Отцов и детей» вряд ли бы появился роман <Чернышевского> «Что делать?», а без них, в свою очередь, не было бы «Записок из подполья» (1864) – своеобразного пролога к «великому пятикнижию» Достоевского. Эту линию можно было бы продолжить, включив сюда и западных последователей Тургенева [БЕРЖАЙТЕ. С. 49–51].

В контексте темы «Тургенев vs Достоевский» нельзя не особо не отметить, что в плане сугубо литературном Тургенев уже в 70-е годы

приобрел значение «писателя для писателей». Его произведения открывали перед литературой новые перспективы, на него смотрели, как на мастера, авторитетного судью в вопросах искусства, и он ощущал свою ответственность за его судьбы [ЛОТМАН Ю.М. (II). С. 726].

Кроме того, как отмечалось выше, Тургенев уже при жизни стал на Западе литературной знаменитостью. В этот же период Достоевский за рубежом был не известен, отсюда проистекает и его желчная ревность к всеевропейской славе Тургенева. Ситуация кардинальным образом изменилась в ХХ в. Хотя русская литература во многом пошла по пути, проложенном Тургеневым[277], его западнический либерализм не являлся более предметом актуального дискурса в русском обществе. Достоевский же, напротив, оставаясь на литературной сцене «одиноким утесом»[278], обрел харизму «духовного отца» русской персоналистической философии, стал властителем умов ориентированной на христианские ценности русской интеллектуальной элиты.

На Западе в эпоху модернизма литературная слава Тургенева сильно потускнела, а его востребованность в качестве «писателя для писателей» сошла на нет. Влияние же Достоевского-писателя трудно переоценить: будучи признанным основоположником экспрессионизма в литературе, он нашел в литературном мире множество горячих последователей. Одновременно Достоевский был признан всемирно значимым мыслителем, стоявшим у истоков экзистенциальной философии – самого значительного мировоззренческого направления ХХ столетия. К началу 20-х годов ХХ в. в западной литературной критике обозначилась тенденция

возвышения одного большого писателя за счет принижения другого. Поклонники Достоевского обычно противопоставляют его как гения-провидца представителю «золотой середины» Тургеневу; поклонники Тургенева пишут о его светлом таланте, противостоящем безысходному мраку Достоевского. <…> Д. Голсуорси в статье «Силуэты шести писателей» вспоминал, что, когда английские критики в начале ХХ в. «открыли (увы, с запозданием) новый светоч русской литературы – Достоевского», в Англии «стало модно говорить <…> с пренебрежением о Тургеневе». «Казалось бы, – иронизирует Голсуорси, – для обоих талантов хватит места, но в литературном мире принято гасить один светильник прежде, чем зажечь другой» [БУДАНОВА. С. 3–5].

В свете такого рода ситуации монография Нины Будановой «Достоевский и Тургенев: Творческий диалог» [БУДАНОВА], увидевшая свет в конце 80-х годов прошлого века, была написана под лозунгом «Пусть же одновременно ярко горят оба светильника русской литературы. Обобщив накопленный в научной литературе материал по данной тематике, Буданова попыталась нивелировать устоявшийся в литературоведении тезис об идейном антагонизме и личной вражде двух классиков русской литературы.

В ХХI веке из научных публикаций по данной теме наиболее интересными представляются статьи Р.Г. Назирова «Вражда как сотрудничество» (2005) и Дагне Бержайте «Перечитывая Тургенева: заметки на полях его последнего романа» (2018). В первой работе автор, идя по стопам Будановой, опять возвращается к вопросу об идейно-художественном взаимообмене Достоевского и Тургенева. По его мнению, такого рода взаимообмен представлял собой непрерывный процесс, который

протекал незаметно вследствие разности их художественных систем, но сами-то <писатели> этот обмен, несомненно, замечали: они как бы заключили молчаливое соглашение, по которому обмен стал формой их соперничества. При этом Тургенев всегда смягчал и артистически «облагораживал» материал, взятый у Достоевского; последний, напротив, гиперболически драматизировал и заострял тургеневские элементы [НАЗИРОВ. С. 176].

В статье Бержайте, посвященной главным образом анализу аллюзий из произведений М.Л. Михайлова («Вместе»), Достоевского (Бесы») и Гоголя («Старосветские помещики») в романе Тургенева «Новь», на примере его романа «Дым» затронута также тема «спора» Тургенева и Достоевского:

Роман «Дым» <…> выделяется большей символичностью и подчеркнуто развернутой, по-тургеневски ностальгически рассказанной историей неосуществленной любви, в которой, как в зеркале, отражается движение исторического времени. Особое значение приобретает последняя, совсем неожиданная, после многоточия следующая фраза романа: «Та девочка, которую поручили его <имеется в виду Потугина – Д.Б.> попечениям, недавно умерла». Ведь о той безымянной девочке во всем романе упоминалось всего лишь вскользь: когда-то Ирина поручила Потугину позаботиться о чужой девочке-сиротке. Последняя фраза романа еще раз доказывает, что в тексте литературного произведения нет ничего случайного. Но из-за нее становится не совсем понятным, почему, как считают многие, Ф.М. Достоевский в знаменитом баденском споре[279] так обиделся на Тургенева, приписав ему слова того же самого Потугина о том, что «… если бы такой вышел приказ, что вместе с исчезновением какого-либо народа с лица земли немедленно должно было бы исчезнуть из Хрустального дворца все то, что тот народ выдумал, – наша матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы преспокойно осталось на своем месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут – эти наши знаменитые продукты – не нами выдуманы» (Тургенев 1968, 86). Даже если Тургенев и на самом деле подтвердил, что придерживается той же точки зрения, что и его персонаж Потугин, как такой писатель, как Достоевский, еще в «Униженных и оскорбленных» (1861), а потом в «Преступлении и наказании» (1866) и вслед за «Дымом» написанном «Вечном муже» (1870) настойчиво вводивший мотив смерти девочки, так легко поверил словам литературного героя, который не сумел сберечь доверенного ему ребенка? Это только подтверждает, что в основе спора Достоевского с Тургеневым были другие, более приземленные причины[280] [БЕРЖАЙТЕ (II). С. 45].

Работы западных ученых ХХ в. собраны в подборке, опубликованной на сайте «О Достоевском и Тургеневе»[281] библиотеки Вассарского колледжа (Vassar College) – элитного частного университета в штате Нью-Йорк (США). Среди них выделяется статья профессора Русской школы Норвичского университета (США) Н.В. Первушина «О Достоевском и Тургеневе» (1983) [ПЕРВУШИН].

Итак, «Тургенев и Достоевский» – тема, привлекающая к себе внимание исследователей на протяжении уже более ста лет, является «многоуровневой». В ней напластовываются, не будучи поглощаемыми одна другой, проблемы, возникшие по самым разным поводам: из-за мелких обид, социального неравенства, конфликта на мировоззренческой почве, профессиональной ревности и соперничества за место на литературном Олимпе, глубинной личной неприязни и взаимовлияния. Одно цепляется за другое, поэтому любое оценочное умозаключение, касающееся «вражды» двух классиков русской литературы, неизбежно вызывает возражение. Здесь нельзя не вспомнить высказывание о. Павла Флоренского о том,

что истина есть такое суждение, которое содержит в себе и предел всех отменений его, или, иначе, истина есть суждение само-противоречивое [ФЛОРЕНСКИЙ. С. 147].

Знакомство Тургенева с Достоевским состоялось в ноябре 1845 г. в кружке Белинского. Достоевскому исполнилось 25 лет и, в тот год он был опьянен успехом, который выпал на его долю после публикации в «Петербургском сборнике» Николая Некрасова романа «Бедные люди» (1846), написанного им в 1844–1845 годах. Тургенев был старше Достоевского всего на три года, но к этому времени уже, что называется, «имел имя» на российской литературной сцене. О возникшей между ними с первой встречи симпатии Федор Достоевский писал 16 ноября 1845 г. своему брату Николаю:

Ну, брат, никогда, я думаю, слава моя не дойдет до такой апогеи, как теперь. Всюду почтение неимоверное, любопытство насчет меня страшное. Я познакомился с бездной народу самого порядочного. <…> Все меня принимают как чудо. Я не могу даже раскрыть рта, чтобы во всех углах не повторяли, что Достоев<ский> то-то сказал, Достоев<ский> то-то хочет делать. Белинский любит меня как нельзя более. На днях воротился из Парижа поэт Тургенев[282] (ты, верно, слыхал) и с первого раза привязался ко мне такою привязанностию, такою дружбой, что Белинский объясняет ее тем, что Тургенев влюбился в меня. Тургенев с первого раза привязался ко мне такою привязанностию, такою дружбой, что Белинский объясняет ее тем, что Тургенев влюбился в меня. Но, брат, что это за человек? Я тоже едва ль не влюбился в него. Поэт, талант, аристократ, красавец, богач, умен, образован, 25 лет <Тургеневу было уже 27 лет – М.У.>, — я не знаю, в чем природа отказала ему? Наконец: характер неистощимо прямой, прекрасный, выработанный в доброй школе. Прочти его повесть в «От<ечественных> записк<ах>» «Андрей Колосов»[283] — это он сам, хотя и не думал тут себя выставлять. характер неистощимо прямой, прекрасный, выработанный в доброй школе» [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 115].

Достоевский явно с большим пиететом воспринимал в то время лирику Тургенева, поскольку ставит эпиграфом к своей повести «Белые ночи» последние строки из тургеневского стихотворения «Цветок»:

…Иль был он создан для того,

Чтобы побыть хотя мгновенье.

В соседстве сердца твоего?..

Само это стихотворение может служить образным выражением их личных отношений. В первые месяцы знакомства Тургенева и Достоевского вполне можно было назвать «добрыми друзьями», однако вскоре характер их дружбы стал иной. Произошло это из-за свойственной Тургеневу насмешливости, манеры иронического подтрунивания над находящимися с ним в близких отношениях людьми. В своих воспоминаниях французский генерал Батист Фори (1917) пишет:

Тургенева обычно представляют себе «исполненным добродушия и юмора, наивности и простоты». Что он был и прост, и добродушен – в этом не может быть никакого сомнения; но он часто бывал насмешлив, и его истинная благожелательность не была лишена некоторой язвительности [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 279].

Насмешливость, как форма поведения, и по сей день является характеристикой российского литературного сообщества. Литераторы, как никто другой из представителей артистического мира, всегда «шутили метко и умно», подчас – язвительно и жестоко, не брезговали распространять сплетни и рассказывать друг о друге анекдоты. Такова специфическая форма жизнедеятельности профессиональной литературной среды, а также и ее окружения – литературной богемы. Кроме, того по словам свидетелей времени, Тургенев:

Говорят, в юности <…> был очень вспыльчив; с возрастом он стал сдержаннее и утверждал, что вот уже много лет, как он ни разу не вспылил [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 279][284].

У матери Ивана Сергеевича – Варвары Петровны Тургеневой также было свое особое мнение касательно характера ее любимого сына:

Ты эгоист из всех эгоистов. А ежели ты и отдашь, что у тебя не попросят, то не от щедрости. Ты рад сбыть деньги куды бы то ни было, чтобы тебе их не считать, не записывать. Есть у тебя – будешь роскошничать, нет – будешь нуждаться… Ты будешь со временем муж, отец. – О! Нет! Пророчу тебе: ты не будешь любим женою. Ты не умеешь любить, т. е. ты будешь горячо любить – не жену, т. е. не женщину, а свое удовольствие [ТДиМ. С.].

Более того, в биографии Тургенева имеется одно обстоятельство, парадоксальным образом характеризующие его чуть ли не как бретера.

В силу известного пушкиноцентризма русской литературы напомним, что А.С. Пушкин участвовал примерно в 30-ти дуэльных эпизодах: далеко не все они были доведены до барьера, чаще вызов приводил лишь к церемониальным объяснениям, включая и первый вызов Дантеса, следующий конфликт с которым, точнее с его приемным отцом Геккерном, закончился так трагично. Почвой для поединков были не литературные, а светские столкновения, хотя среди противников встречались и писатели <…> Так или иначе Пушкин создал устойчивое представление о русском поэте как о дуэлисте. Далее шли А.С. Грибоедов, М.Ю. Лермонтов и И.С. Тургенев.

<…> Поэт-дуэлист вводит соответствующий сюжет и в свои произведения: сразу вспоминаются пушкинские «Евгений Онегин», «Выстрел», «Капитанская дочка». Таков же и И.С. Тургенев, который, в отличие от Пушкина, более вращался в среде, чуждой дуэли: помещицы, словесники, разночинцы. Но всякий читатель поразится, сколь часто в его произведениях дело идет к дуэли, это один из самых устойчивых авторских мотивов. Значит, в сознании нашего поэта дуэль застряла как очень яркий образ, приобрела свойства устойчивого, но и подвижного стереотипа поведения.

Мог ли сочинитель дуэли Базарова и Павла Кирсанова в жизни обойтись без подобных эпизодов? Конечно же, нет. Более того, кто знает, возникла бы и эта дуэль в самом известном его романе, если бы именно в дни работы над «Отцами и детьми» не произошел конфликт с Л.Н. Толстым – 27 мая 1861 г. в имении А. А. Фета, из чьих воспоминаний вырастает вся ситуация, закрепленная и в письмах ее участников. Вообще завершение «Отцов и детей» и их первая публикация шли под знаком дуэли с будущим автором «Войны и мира»: конфликт 27 мая имел свое продолжение, ряд несостыковок и интриг, в результате чего он разрешился лишь осенью того же года. К счастью, все разъяснилось, но писатели прервали дружеские отношения, возобновившиеся лишь незадолго до кончины И.С. Тургенева <…>.

Ради восстановления колорита отметим, что в этом эпизоде было два вызова: сначала Толстой посылает вызов Тургеневу, не удовлетворившись его устным извинением за прямую угрозу в духе Кирсанова с его палкой, а затем осенью уже сам Тургенев вызывал Толстого, узнав о распространении неких списков, якобы распущенных Толстым. Таков накал страстей, не приведший к поединку, но окрасивший все завершение работы над «Отцами и детьми».

Пристрастная в своих воспоминаниях А.Я. Панаева сообщила о едва ли бывшем эпизоде дуэли между Толстым и Тургеневым в Париже весной 1857 г.: «Знаешь ли, Некрасов, какую штуку выкинул сейчас со мною Толстой? Он сделал мне вызов. – Если бы даже был самый серьезный предлог, то вам стреляться невозможно! – дрожащим голосом сказал Некрасов» [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. И. С. 151]. Якобы стараниями Некрасова инцидент был исчерпан, но все это лишь панаевская легенда, впрочем, подтверждающая наше наблюдение о некоем дуэльном ореоле вокруг Тургенева.

<…> Готовность поэта к дуэли подчеркивает в мемуарах и Е.Я. Колбасин, литератор из «Современника», ездивший вместе с Тургеневым в Лондон летом 1859 г.: «Выпрямился и, не говоря ни слова, со всего размаха ударил кулаком в грудь джентльмена в бархатном плаще так сильно, что тот отшатнулся назад. <…> достал из кармана свою карточку с адресом и сунул ему в руку. “Завтра явится к вам секундант от этого господина”, – сказал я Тургеневу. “Не бойтесь, не явится, англичанину пока не дашь в зубы, до тех пор он не уважает вас”» [Тургенев: ИИ, 26]. Типичный западник! Рядом описан еще один подобный эпизод; скорее всего такое поведение Тургенева было для него обычным…

Говоря в письме Толстому о том, что <дуэлянтство – М.У.> «далеко от привычек его жизни» [ФЕТ. Т. 1. С 374], Тургенев был, с одной стороны, прав, поскольку, действительно не был бретером и не страдал показной воинственностью. А с другой – Тургенев не только грезил поединками в своих текстах, стало быть, образно переживал дуэли, но и совсем недавно уже был на грани дуэли, причем тоже с русским классиком – И.А. Гончаровым [АНИКИН. С. 135–137].

Финалом этого конфликта стал состоявшийся 29 марта 1860 г. по требованию Тургенева третейский суд, на котором экспертами выступили Павел Анненков, Александр Дружинин, Степан Дудышкин и Александр Никитенко. Рассмотрев суть дела, они отвергли обвинения в плагиате. Их вердикт гласил:

…произведения Тургенева и Гончарова как возникшие на одной и той же русской почве должны были тем самым иметь несколько схожих положений, случайно совпадать в некоторых мыслях и выражениях, что оправдывает и извиняет обе стороны [ТУР-ПСП. Т. 4. С. 472].

После суда Тургенев объявил, что отныне его дружеские отношения с Гончаровым прекращаются.

По утверждению Дмитрия Васильевича Григоровича – писателя не Бог весть какого таланта, но чрезвычайно общительного и легко сходящегося с людьми, Тургенев являл собой человека деликатного, доброжелательного до услужливости и, в случае возникновения разного рода обид, весьма отходчивого:

Характер Тургенева отличался полным отсутствием задора; его скорее можно было упрекнуть в крайней мягкости и уступчивости.

В терпимости и снисхождении Тургенев доходил иногда до самоунижения, возбуждавшего справедливую досаду его искренних друзей.

Одно время он был увлечен Писемским. Писемский, при всем его уме и таланте, олицетворял тип провинциального жуира и не мог похвастать утонченностью воспитания; подчас он был нестерпимо груб и циничен, не стеснялся плевать – не по-американски, в сторону, а по русскому обычаю – куда ни попало; не стеснялся разваливаться на чужом диване с грязными сапогами, – словом, ни с какой стороны не должен был нравиться Тургеневу, человеку воспитанному и деликатному. Но его прельстила оригинальность Писемского. Когда Ив. Серг. увлекался, на него находило точно затмение, и он терял чувство меры.

Раз был он с Писемским где-то на вечере. К концу ужина Писемский, имевший слабость к горячительным напиткам, впал в состояние, близкое к невменяемости. Тургенев взялся проводить его до дому. Когда они вышли на улицу, дождь лил ливмя. Дорогой Писемский, которого Тургенев поддерживал под руку, потерял калошу; Тургенев вытащил ее из грязи и не выпускал ее из рук, пока не довел Писемского до его квартиры и не сдал его прислуге вместе с калошей.

Недостаток воли в характере Тургенева и его мягкость вошли почти в поговорку между литераторами; несравненно меньше упоминалось о доброте его сердца; она между тем отмечает, можно сказать, каждый шаг его жизни. Я не помню, чтобы встречал когда-нибудь человека с большею терпимостью, более склонного скоро забывать направленный против него неделикатный поступок. Раз только в жизни у него достало настолько характера, чтобы сохранить до конца неприязненное чувство к лицу, с которым прежде находился он на приятельской ноге, – лицо это был Некрасов [ФОКИН. С. 7 и 9], [ГРИГОРОВИЧ][285].

При всей своей «крайней мягкости и уступчивости», Тургенев, однако, не лишен был присущей всякому большому художнику эгоцентрической амбициозности, что отмечалось в мемуарах многих его современников. Так, например, князь Хлодвиг цу Гогенлоэ-Шиллингфюрст – виднейший государственный деятель Германии второй половины XIX в., отмечал в своем дневнике:

Париж. (21 марта) 2 апреля 1876 г.

В Тургеневе есть что-то от самодовольства, знаменитого писателя, но только в очень небольшой и не раздражающей мере. К тому же он любезен и естественен [И.С.Т.-НМИ. С. 436].

К сказанному выше можно добавить – как важное биографическое обстоятельство, тот факт, что Иван Тургенев к середине 60-х годов рассорился со всеми своими друзьями молодости: Герценом, Бакуниным, Львом и Алексеем Толстыми, Гончаровым, Некрасовым, Салтыковым-Щедриным, а в 1867 году и с Федором Достоевским.

Федор Михайлович Достоевский по своему психофизическому образу, да и внешне, был прямой противоположностью Ивану Сергеевичу Тургеневу. Большинство свидетелей времени характеризуют его невысокого роста, щуплого, человека с неуживчивым скверным характером. Во многом виной этому была эпилепсия, которой от страдал с молодых лет. Борис Парамонов, опираясь на диагноз Фрейда [ПАРАМОНОВ (I). С.349], полагает, что эта тяжелая болезнь была

у него не органического, а истерического происхождения. Неоднократно описывая эпилептические припадки, Достоевский всякий раз говорил, что самому припадку предшествует мгновение ни с чем не сравнимого блаженства, какого-то внеземного осияния, когда кажется, что вот-вот поймешь последнюю тайну бытия. Это неземное блаженство и срывается в припадок: человеку не дано удержаться на такой высоте [ПАРАМОНОВ (II). С.229].

Все эти качества личности писателя вкупе с его мизантропией стали притчей во языцах мемуаристики. Если охарактеризовать начало дружбы Тургенева с Достоевским знаменитой пушкинской строкой из «Евгения Онегина», вынесенной в эпиграф этой главы, т. е. представить их как две противоположности, две противоборствующие индивидуальные стихии, то легко можно предположить, что эти «птенцы гнезда Белинского» никак не могли безмятежно уживаться друг с другом.

Здесь мы позволим себе вернуться к годам молодости обоих писателей, к тому периоду их жизни, когда они оба всецело находились под влиянием «неистового Виссариона». Известно, что Белинский, – как впоследствии и Иван Тургенев (sic!)[286]:

сильно привязывался к молодым даровитым людям; ему хотелось, чтобы они заслуживали общее уважение помимо своего таланта, как безукоризненные, хорошие и честные люди, чтобы никто не мог упрекнуть их в каком-нибудь нравственном недостатке. Он говорил: «Господа, человеческие слабости всем присущи и прощаются, а с нас взыщут с неумолимой строгостью за них, да и имеют право относиться так к нам, потому что мы обличаем печатно пошлость, развращение, эгоизм общественной жизни; значит, мы объявили себя непричастными к этим недостаткам, так и надо быть осмотрительными в своих поступках; иначе какой прок выйдет из того, что мы пишем? – мы сами будем подрывать веру в наши слова!» [ПАНАЕВА. С. 147–148].

К концу 1850-х годов, когда «птенцы гнезда Белинского» собрались под сенью «Современника»,

…в Петербурге именно к 47-му году возник журнал «Современник» – его ведут Некрасов и Панаев, но в устройстве его самое близкое участие принял Тургенев. «Современник» издавался и ранее – принадлежал Плетневу. Но теперь новые люди приобрели его, и все пошло по-иному. Не только для художнической жизни самого Тургенева, но и вообще для русской литературы оказался нужен некий центр. Накопились силы – им надлежало выступить. Такие писатели, как Тургенев, Толстой, Островский, Некрасов, Гончаров, <Достоевский> должны же появляться вместе – они и появились. У них и критик появился собственный – Белинский, правда, скоро умерший, однако, он печатал много в «Современнике». Для Тургенева этот журнал связан с блистательной страницей его художества – там стали появляться «Записки Охотника». В первом же номере – «Хорь и Калиныч», доныне открывающий бесчисленные издания знаменитой книги. Рассказ вышел скромно, в отделе «смеси»! И подзаголовок («Из записок охотника»), прибавил Панаев, редактор, «с целью расположить читателя к снисхождению». Успех «Хоря» оказался огромным. <…> Тургенев, ничего не соображая, ничего сознательно не делая, на самом деле повернул на очень свежий путь, на путь нужный, важнейший: пора было дать просто, поэтично и любовно Россию. Россию барско-крестьянскую, орловскую, мценскую, с разными Бежиными лугами, певцами и Касьянами с Красивой Мечи. Изображалось тут и крепостное право. Но главное – любование нехитрыми (нередко обаятельными) народными русскими людьми, любование полями, лесами, зорями, лугами России. «Записки Охотника» поэзия, а не политика. Пусть из поэзии делаются жизненные выводы, поэзия остается сама по себе, над всем. От крепостного права следа не осталось. Художество маленьких тургеневских очерков не потускнело [ЗАЙЦЕВ].

Именно в те счастливые годы надежд и упований, в самом начале своей литературной карьеры Федор Достоевский заявил себя в обществе как конфузливый и болезненный человек со скверным характером. Вот, например, иллюстрирующий сей факт фрагмент из «Воспоминаний» Авдотьи Панаевой:

Достоевский пришел к нам в первый раз вечером с Некрасовым и Григоровичем, который только что вступал на литературное поприще. С первого взгляда на Достоевского видно было, что это страшно нервный и впечатлительный молодой человек. Он был худенький, маленький, белокурый, с болезненным цветом лица; небольшие серые глаза его как-то тревожно переходили с предмета на предмет, а бледные губы нервно передергивались.

Почти все присутствовавшие тогда у нас уже были ему знакомы, но он, видимо, был сконфужен и не вмешивался в общий разговор. Все старались занять его, чтобы уничтожить его застенчивость и показать ему, что он член кружка. С этого вечера Достоевский часто приходил вечером к нам. Застенчивость его прошла[287], он даже выказывал какую-то задорность, со всеми заводил споры, очевидно из одного упрямства противоречил другим. По молодости и нервности, он не умел владеть собой и слишком явно высказывал свое авторское самолюбие и высокое мнение о своем писательском таланте. Ошеломленный неожиданным блистательным первым своим шагом на литературном поприще и засыпанный похвалами компетентных людей в литературе, он, как впечатлительный человек, не мог скрыть своей гордости перед другими молодыми литераторами, которые скромно выступили на это поприще с своими произведениями. С появлением молодых литераторов в кружке беда была попасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своею раздражительностью и высокомерным тоном, что он несравненно выше их по своему таланту. И пошли перемывать ему косточки, раздражать его самолюбие уколами в разговорах; особенно на это был мастер Тургенев – он нарочно втягивал в спор Достоевского и доводил его до высшей степени раздражения. Тот лез на стену и защищал с азартом иногда нелепые взгляды на вещи, которые сболтнул в горячности, а Тургенев их подхватывал и потешался.

У Достоевского явилась страшная подозрительность вследствие того, что один приятель передавал ему все, что говорилось в кружке лично о нем и о его «Бедных людях». Приятель Достоевского, как говорят, из любви к искусству, передавал всем кто о ком что сказал. Достоевский заподозрил всех в зависти к его таланту и почти в каждом слове, сказанном без всякого умысла, находил, что желают умалить его произведение, нанести ему обиду. Он приходил уже к нам с накипевшей злобой, придирался к словам, чтобы излить на завистников всю желчь, душившую его. Вместо того чтобы снисходительнее смотреть на больного, нервного человека, его еще сильнее раздражали насмешками [ПАНАЕВА].

Как издавна водится в литературной среде, где всяк – остряк, благодаря своим «странностям», Достоевский стал мишенью для сплетен и вышучивания.

Появились эпиграммы, пошли слухи о непомерных требованиях Достоевского к издателям (например, обвести особой каймой текст его повести, как самой важной в петербургском сборнике). У него создалось впечатление, что над ним издеваются. И. Павловский вспоминает следующую сценку: у Тургенева собрались Белинский, Герцен, Огарев и др. Кто-то сделал промах в игре в карты, и все захохотали. В это время Достоевский как раз входил в комнату; он остановился и быстро выбежал из комнаты. Хозяин побежал за ним на двор и спросил его, что с ним, на что Достоевский ответил: «Это несносно. Куда я не покажусь, все надо мной смеются… вы и ваши гости подняли меня на смех. И не стыдно вам?»

Тургенев и Некрасов в шутках и эпиграммах подчеркивали не только тщеславие Достоевского, но намекали на его болезненную нервность <…>.

Это было первое разочарование Достоевского в Тургеневе и начало его неприязни. В слухах и насмешках Достоевский обвинил именно Тургенева, хотя роль Белинского и Некрасова была гораздо более важной в падении престижа молодого писателя, произведения которого после «Бедных людей» не были оценены и поняты Белинским [ПЕРВУШИН. С. 310–311].

Панаева в своих мемуарах описывает такой вот эпизод:

Однажды явился в редакцию Достоевский, пожелавший переговорить с Некрасовым. Он был в очень возбужденном состоянии. Я ушла из кабинета Некрасова и слышала из столовой, что оба они страшно горячились; когда Достоевский выбежал из кабинета в переднюю, то был бледен как полотно и никак не мог попасть в рукав пальто, которое ему подавал лакей; Достоевский вырвал пальто из его рук и выскочил на лестницу. Войдя к Некрасову, я нашла его в таком же разгоряченном состоянии.

– Достоевский просто сошел с ума! – сказал Некрасов мне дрожащим от волнения голосом.

– Явился ко мне с угрозами, чтобы я не смел печатать мой разбор его сочинения в следующем номере. И кто это ему наврал, будто бы я всюду читаю сочиненный мною на него пасквиль в стихах! До бешенства дошел [ПАНАЕВА].

А вот, что вспоминал о молодом Федоре Достоевском сам Некрасов:

В минуты сильной робости он имел привычку съеживаться, уходить в себя до такой степени, что обыкновенная застенчивость не могла подать о состоянии его ни малейшего понятия. Оно могло быть только охарактеризовано им же самим изобретенным словом «стушеваться». Лицо его все вдруг основывалось, глаза исчезали под веками, голова уходила в плечи, голос всегда удушливый, окончательно лишался ясности и свободы, звуча так, как будто гениальный человек находился в пустой бочке, недостаточно наполненной воздухом, и притом его жесты, отрывочные слова, взгляды и беспрестанные движения губ, выражающие подозрительность и опасение, имели что-то до такой степени трагическое, что смеяться не было возможности [ЧУКОВСКИЙ. С. 356].

Несмотря на морализаторские наставления Белинского, ироничный по характеру Тургенев, конечно же, должен был «цеплять» Достоевского, ранить его болезненное самолюбие. Недаром же Белинский не раз «бранил» его за то, что этим

он раздражает Достоевского и подзадоривает больного человека [В.Г.БЕЛ. С. 601].

После громкого успеха первого романа Достоевского «Бедные люди», когда его автор, что называется, задрал нос, Тургенев написал вместе с Некрасовым сатирическое стихотворение «Послание Белинского к Достоевскому». В нем, в частности, были такие строки:

Рыцарь горестной фигуры!

Достоевский, юный пыщ,

На носу литературы

Рдеешь ты, как новый прыщ[288]

Естественно, обидчивый Достоевский почувствовал себя «униженным и оскорбленным» и с этих пор комплекс «непонятого и гонимого» обществом человека стал непременной частью его самовидения:

всю свою жизнь он был униженным: царским правительством, каторжным начальством, издателями, литературными врагами – и литературными друзьями. Да-да, и друзьями. Здесь надо привести одну давнюю работу Корнея Чуковского, в которой дана умелая сводка этого сюжета.

Чуковский обнаружил в бумагах Некрасова отрывок из документальной повести, описывающей события вокруг литературного дебюта Достоевского: шумный успех его первой вещи «Бедные люди» и последующие неудачи, не только литературные, но и житейские. Главной из последних было неумение Достоевского поставить себя в обществе литераторов – людей, как известно, злоязычных и обладающих острым чувством юмора. В их кругу талантливый молодой автор очень скоро сделался предметом всеобщих насмешек. А Достоевский потерялся, успех вскружил ему голову, и, судя по многим свидетельствам, он действительно порой бывал смешон. Посмеяться же любят как раз над тем человеком, превосходство которого так или иначе ощутимо.

Самое интересное во всем этом, может быть, то, что Достоевский и сам был юморист первостатейный; но он умел острить и смеяться задним числом, на бумаге, обладал качеством, которое называется «юмор на лестнице».

<…> Но в обществе молодой гений держать себя не умел [ПАРАМОНОВ (I). С. 354].

Если Белинского и Некрасова заносчивость Достоевского раздражала в чисто личном, эмоциональном плане, то высокомерная ирония представителей родовитого дворянства Тургенева, Панаева, Сологуба, можно полагать, включала в себя еще и чувство сословной неприязни к разночинцу, вознамерившемуся занять равноправное с ними положение на российском литературном Олимпе. Урок был жестоким и Достоевский запомнил его на всю жизнь, компенсируя в зрелые годы, когда он уже «достиг апогея своей славы, – славы, может быть, не вполне хвалебной, но очень громкой всероссийской»[289], былые унижения жесткой критикой «помещичьей литературы» – см., например, его письмо Н. Страхову от 18/30 мая 1871 г. [ФМД-ПСС. Т.29. С. 216], и злейшей пародией на Тургенева в своем романе «Бесы», о коей речь пойдет ниже.

В социально-историческом плане важно отметить, что в то время как Толстой <и Тургенев – М.У.> был<и> аристократами <…> культурно укоренен<ными> во французской цивилизации и в XVIII-вековой цивилизации русского дворянства, Достоевский был плебеем и демократом до мозга костей. Он принадлежал к той же исторической и общественной формации, что создала Белинского, Некрасова и Григорьева, и отсюда идет, среди прочего, отсутствие всякой грации, всякого изящества, внешнего и внутреннего, характерное для всего его творчества, вместе с отсутствием сдержанности, дисциплины, достоинства и патологическим избытком застенчивости и неловкости[290].

Примечательную запись оставила в своем дневнике в 1880 году, т. е. за год до смерти Достоевского, Елена Андреевна Штакеншнейдер, мемуаристка, потомственная хозяйка знаменитого петербургского литературного салона[291] которой в 1870-х – начале 1880-х гг. посещали видные русские литераторы – Григорович, Тургенев, Достоевский, Б. Маркевич, А. Майков, Н. Страхов, Гончаров, Я. Полонский и др.:

Он знает все изгибы души человеческой, предвидит судьбы мира, а изящной красоты от пошлой не отличит. Оттого ему и не удаются женские лица, разве одни только мещанские. Многие, со страхом подходя к нему, не видят, как много в нем мещанского, не пошлого, нет, пошл он никогда не бывает, и пошлого в нем нет, но он мещанин. Да, мещанин. Не дворянин, не семинарист, не купец, не человек случайный, вроде художника или ученого, а именно мещанин. И вот этот мещанин – глубочайший мыслитель и гениальный писатель [ШТАКЕН. С.438].

Иван Тургенев, завсегдатай литературных салонов[292], которые держали светские женщины – Юлия Абаза, Авдотья Елагина, Мария и Елена Штакеншнейдер, Антонина Блудова, Авдотья Панаева и др., был в них душою общества. Он слыл остроумным человеком, блистательным рассказчиком, готовым для развлечения дам, на ходу выдумать занятную историю и вполне жуиром. Один из хороших знакомых Тургенева, историк и публицист, академик Борис Чичерин пишет:

Всегда оживленная, мягкая речь его была и разнообразна, и занимательна. В женском обществе к этому присоединялись не совсем приятные черты: он позировал, хотел играть роль, чересчур увлекался фантазией, выкидывал разные штуки.

По свидетельству Якова Полонского:

Тургенев всегда более или менее оживал в дамском обществе, особливо, если встречал в нем ум, красоту и образованность.

Авдотья Панаева, которая, отметим, Тургенева не любила, пишет, что он якобы говорил Некрасову:

– Ты ведь понятия не имеешь о светских женщинах, а они одни только могут вдохновлять поэта. Почему Пушкин и Лермонтов так много писали? Потому что постоянно вращались в обществе светских женщин. Я сам испытал, как много значит изящная обстановка женщины для нас – писателей. Сколько раз мне казалось, что я до безумия влюблен в женщину, но вдруг от ее платья пахнет кухонным чадом – и вся иллюзия пропала. А сидя в салоне светской женщины, ничто не нарушит твое поэтическое настроение, от каждого грациозного движения светской женщины ты вдыхаешь тончайший аромат… вокруг все дышит изяществом, – здесь и выше [ФОКИН. С. 28].

В свою очередь Федор Достоевский, тоже нередкий гость литературных салонов, являл собой полную противоположность Тургеневу. Он также пользовался благосклонностью салонных интеллектуалок, был в числе «званных» и «желанных» гостей, но на людях вел себя скованно, выказывал себя мрачным угрюмцем, и им требовалось немало усилий, чтобы заставить его разговориться. Впрочем, эти усилия всегда оправдывались удивительной глубиной, страстностью и проникновенностью его речений. По воспоминаниям З.А. Трубецкой:

Когда Достоевский бывал в великосветских салонах, в том числе у Анны Павловны Философовой, он всегда, если происходила какая-нибудь великосветская беседа, уединялся, садился где-нибудь в углу и погружался в свои мысли. Он как будто засыпал, хотя на самом деле слышал все, что говорили в салоне. Поэтому те, кто первый раз видел Достоевского на великосветских приемах, были очень удивлены, когда он, как будто спавший до этого, вдруг вскакивал и, страшно волнуясь, вмешивался в происходивший разговор или беседу и мог при этом прочесть целую лекцию [БЕЛОВ С.В.].

Вспыльчивость Достоевского, зачастую по самым пустяшным поводам, была одной из малосимпатичных качеств его личности. В 1902 г. в журнале «Исторический вестник» (№ 2) писатель и публицист Леонид Оболенский рассказал о своих встречах с Достоевским в конце 1870-х гг.:

…На одном из <литературных> обедов мне пришлось увидеть, до какой крайней, болезненной нервности мог доходить Ф.М. Достоевский. Вот этот эпизод:

Николай Степанович Курочкин, брат бывшего редактора «Искры», Василия Степановича (в то время уже умершего), сидел за столом против Федора Михайловича и рассказывал двум-трем соседям, внимательно его слушавшим, свои любопытные наблюдения над жизнеспособностью очень талантливых людей (Николай Степанович был одновременно – и поэт, и врач). Между прочим, он привел в пример Салтыкова (Щедрина), которого исследовал, как врач, еще в то время, когда тот был совсем молодым человеком, и нашел у него такой порок сердца, от которого давно умер бы всякий «обыкновенный» смертный. Между тем, Салтыков живет и усиленно работает.

Вдруг Достоевский с криком и почти с пеной у рта набросился на Курочкина. Трудно даже было понять его мысль и причину гнева. Он кричал, что современные врачи и физиологи перепутали все понятия! Что сердце не есть комок мускулов, а важная духовно-нравственная сила и т. д. и т. д. Курочкин пытался возразить спокойно, что он говорил только о «сердце» в анатомическом смысле, но Достоевский не унимался. Тогда Курочкин пожал плечами и замолчал; примолкли и все окружающие, с тревогой смотря на великого романиста, который, как известно, страдал падучей болезнью. Его раздражение могло кончиться припадком, а это было бы, конечно, весьма мучительно для обедавших.

Мало-помалу Достоевский стих и успокоился, а Курочкин не продолжал разговора.

<В другой раз на одном из таких же> обедов два молодых и горячих сотрудников «Недели» <…> стали упрекать Достоевского за то, что он печатает свои романы в «Русском вестнике» и этим содействует распространению журнала, направления которого, конечно, не может разделить. Достоевский стал горячо оправдываться тем, что ему нужно жить и кормить семью, а между тем журналы с более симпатичным направлением отказались его печатать. <…>

Таким образом, болезненная нервность нашего великого романиста может быть объясняема и не одной болезнью, а всеми теми нравственными пытками, каким ему приходилось подвергаться в то время <…>. А если прибавить к этому, что при его роковой болезни ему приходилось работать почти, как чернорабочему, да и тут встречать отказы в приеме работы, что ему приходилось страшно нуждаться, вечно занимать, вечно должать, – то покажется удивительным, как еще мог жить и работать этот великий, гениальный человек! Кто видел квартирку, в которой он жил с семьей перед смертью, эту бедную, жалкую квартирку, тот поймет все это еще больше[293].

По причине своей вспыльчивости и болезненной обидчивости в литературном сообществе Достоевский, по его собственному выражению, «завел процесс со всею литературою, журналами и критиками» и во многом на этой почве перессорился почти со всеми. Все бывшие друзья, включая Тургенева, Некрасова, Белинского, стали его врагами. К концу жизни положение не улучшилось[294].

15 октября 1880 года в письме к П. Гусевой Достоевский сообщает: «С «Огоньком» я не знаюсь, да и заметьте тоже, что ни с одной Редакцией не знаюсь. Почти все мне враги – не знаю за что», а 18 октября 1880 года, т. е. через три дня, в письме к М. Поливановой Достоевский пишет, что к нему приносят начинающие писатели свои рукописи и просят «пристроить их в какой-нибудь журнал, Вы де со всеми редакциями знакомы, а я ни с одной не знаком, да и не хочу знаться… И всех то я обозлил, все то меня ненавидят. Здесь в литературе и журналах не только ругают меня как собаки, но под рукой пускают на меня разные клеветливые и недостойные сплетни» [ГРИШИН. С. 13].

Самым парадоксальным образом в душе Достоевского плебейская неприязнь к русским барам из числа своих собратьев по литературному ремеслу уживалась с тягой к аристократии и мечтой самому стать помещиком: только ранняя смерть помешала ему приобрести имение! Его угнетало и злило также и то, что его конкуренты на писательской сцене, в первую очередь Иван Тургенев и Лев Толстой, в своем творчестве свободные люди, т. к. материально не зависят от работодателей – редакторов, владельцев журналов и издательств, а он сам, по сути, – «пролетарий литературного труда». Еще в конце 60-х годов он писал брату Михаилу Михайловичу:

Ты пишешь мне беспрерывно такие известия, что Гончаров, например, взял 7000 за свой роман (по-моему, отвратительный)[295], и Тургеневу за его «Дворянское гнездо» (я наконец прочел. Чрезвычайно хорошо) сам Катков (у которого я прошу 100 руб. с листа) давал 4000 рублей, то есть по 400 рублей с листа. Друг мой! Я очень хорошо знаю, что я пишу хуже Тургенева, но ведь не слишком же хуже, и, наконец, я надеюсь написать совсем не хуже. За что же я-то, с моими нуждами, беру только 100 руб., а Тургенев, у которого 2000 душ, по 400? От бедности я принужден торопиться, а писать для денег, следовательно, непременно портить [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 325].

Для правильной оценки материального положения русских литераторов следует учитывать, что

до середины 1890-х гг. писатели (за немногими исключениями) с трудом обеспечивали себе прожиточный минимум. Как правило, достаточно зарабатывали только литераторы, которым удалось стать редакторами или постоянными сотрудниками журнала или газеты, регулярно получающими жалованье и имеющими гарантированный сбыт своей литературной продукции. Приведем несколько примеров. Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов за редакционную работу в «Современнике» получали в начале 1860-хгг. по 5–6 тыс. р. в год, <…> соредакторы «Отечественных записок» (М.Е. Салтыков-Щедрин, <…> и Н.К. Михайловский) в начале 1880-х г. только за редактуру (не считая гонораров за публикации) – около 10 тыс. р. в год каждый; <…> редактор «Гражданина» Ф.М. Достоевский – 3 тыс. р. в год; А.С. Суворин в 1872 г., работая публицистом и фельетонистом в «Санкт-Петербургских ведомостях», – 4,5 тыс. р. в год и т. п.

Авторы, не входившие в состав редакций периодических изданий, зарабатывали меньше. Даже И.С. Тургенев, чьи произведения оплачивались по максимальной ставке, получал за год 4 тыс. р., Н.С. Лесков – 2 тыс. р., А.П. Чехов в конце 1880-х и в 1890-х гг. – 3,5–4 тыс. р. И.А. Гончаров считал (еще в 1858 г.), что женатому человеку «в Петербурге надо получать не менее двух тысяч руб. серебром, чтобы жить безбедно» (Достоевские, например, издерживали в год более 3 тыс. р.), однако средние профессиональные литераторы зарабатывали за год не более 1–1,5 тыс. рублей. Это означает, что писатель, получающий по ставкам 1870–1880-х гг. 60 р. за печатный лист, должен был написать за год 20 печ. л. (то есть целую книгу), чтобы заработать 1200 р.232. Если учесть, что часть его текстов могла не попасть в печать из-за внутриредакционных или цензурных причин, то реально ему приходилось писать еще больше, не говоря уже о том, что периодические издания нередко затягивали выплату гонорара. Для сравнения укажем, что в описываемый период столоначальник (чиновник среднего ранга) получал в год более 1500 р., старший учитель в гимназии – более 1000 р., даже земские врачи и статистики – 1000–1200 р. Невысокие гонорары беллетристов в России можно объяснить тем фактом, что социальная потребность в отечественной литературе была не очень сильной: одни (более 80 % населения) вообще не читали, другие читали иностранную книгу в подлиннике, третьи – в переводе. Читатели русской книги (интеллигенция, чиновничество, купечество, мелкое и среднее провинциальное дворянство) были немногочисленны и не очень платежеспособны.

Поскольку беллетристу, исходя из существовавших ставок, трудно было заработать себе на жизнь, он был обречен на многописание и спешку. <…> Н.С. Лесков писал: «В России литературою деньги добываются трудно, и кому надо много – тому приходится и писать много <…>». И даже о периоде конца XIX в. Вас. И. Немирович-Данченко вспоминал в таких выражениях: «Нам, литературному пролетариату, время – деньги, и уж очень-то щедро тратить его не приходилось. Случалось продавать самые дорогие сердцу авторскому произведения на корню, и наша совесть маячила, потому что работалось впроголодь и впрохолодь. Да еще на каждый наш рубль десяток ртов было разинуто» [РЕЙТБЛАТ].

Достоевский, нигде не служил жил исключительно литературным трудом: величина его максимальной гонорарной ставки составляла 125 (1860-е гг.) – 250 (1870-е гг.) рублей печ. лист, тогда как у коллег-проприеторов – Тургенева и Льва Толстого, 300–600 рублей печ. лист, соответственно [РЕЙТБЛАТ][296]. Достоевский же только в 1880 г. за «Братьев Карамазовых» стал получать у прижимистого Каткова[297] по 300 рублей за лист.

Всю свою жизнь Федор Достоевский постоянно нуждался в деньгах, а значит – опять-таки зависел от щедрот сильных мира сего. В профессионально-бытовом плане он, как беллетрист, оставался обреченным «на многописание и спешку», а на стезе общественно-политической публицистики являлся, конечно, «не продажным писакой», но, несомненно, сугубо ангажированным власть имущими литератором. Его охранительная риторика, ура-патриотизм и монархизм во многом определялись требованиями вельможного «социального заказа»[298], хотя:

Чему он верил, он верил со страстью, он весь отдавался своим мыслям; чего он не признавал, то он часто ненавидел. Он был последователен и, раз вышедши на известный путь, мог воротиться с него только после тяжелой, упорной борьбы и нравственной ломки»[299].

Вместе с тем существует мнение, что, являясь ангажированным писателем, Достоевский

предпринял последнюю в русской литературе попытку осуществить «идейное опекунство» над властью. Но почему сама тенденция оказалась столь живучей? Русское самодержавие, как это ни странно, на протяжении веков так и не выработало своей собственной, адекватной себе и закреплённой «литературно» идеологии. Оно строит свою моральную деятельность на традиции и предании, на силе исторической инерции или, в лучшем случае, на эффектных формулах вроде уваровской[300]. Как историческая данность оно вовсе не совпадает с тем, что «предлагали» ему – в разное время – <…> Карамзин, Пушкин, Гоголь и Достоевский. В момент кризиса (а именно такой момент имеет место в 1880 году) могло казаться, что в силу собственной «безыдейности» власть примет и санкционирует одну из предлагаемых ей «чужих» идеологических доктрин. И славянофилы вроде Ивана Аксакова, и либералы «тургеневского» типа могли надеяться (и надеялись), что выбор падёт именно на них. Мог надеяться на это и Достоевский. Он предлагает свою собственную «подстановку». Но всерьёз принять идеал<ы Достоевского, высказанные им в частности в> Пушкинской речи, означало бы для самодержавия изменить свою собственную историческую природу [ВОЛГИН (II). С. 363].

Примечательно, что Тургенев, никогда не выступавший как политический обозреватель-публицист, имел, однако, в Западной Европе репутацию мудрого политика. Вышеупомянутый князь Гогенлоэ-Шиллингсфюрст столь высоко ценил его воззрения, касающиеся насущных проблем российского общества, что записал:

Если бы я был царем Александром, я поручил бы Тургеневу составить Кабинет» [И.С.Т.-НМИ. С. 438].

Во Франции, Леон Гамбетта – один из основателей Третьей республики, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 гг. даже попытался привлечь писателя в качестве авторитетного в глазах, как русской, так и западной общественности посредника к переговорам со вступившим на престол Александром III.

Политические воззрения Достоевского-публициста, – а он в «Дневнике писателя» горячо откликался на все важные международные события, напротив, ни у кого на Западе понимания не встречали. Его многочисленные ура-патриотические заявления и лозунги типа: «Константинополь должен быть наш, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 83], как и убеждение о провиденциальной роли русского народа, в художественной форме озвученное в «Бесах» (Часть 2. Гл. 1) одним из главных героев романа – Иваном Павловичем Шатовым:

Знаете ли вы <…>, кто теперь на всей земле единственный народ-«богоносец», грядущий обновить и спасти мир именем нового бога и кому единому даны ключи жизни и нового слова… Знаете ли вы, кто этот народ и как ему имя? <…>…Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою. Кто теряет эту веру, тот уже не народ. Но истина одна, а стало быть, только единый из народов и может иметь бога истинного, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов. Единый народ-«богоносец» – это русский народ [ДФМ-ПСС. Т. 10. С. 196 и 200],

– вызывали колкие насмешки в русской и зарубежной печати.

Российские правящие круги, благосклонно относясь к идейным лозунгам Достоевского, отнюдь не стремились претворять их в жизнь. В их глазах Достоевский был не политик, а, что называется, «политический мыслитель»; он оперировал представлениями, по большей части являвшимися плодами его богатой писательской фантазии, а его футуристические идеи носили чисто визионерский характер. Поэтому никакого влияния на реальную политику Достоевский не оказывал. Однако:

Его вклад в так называемую русскую идею <…> – миф об особом предназначении России и об особом, высшем ее положении в исторических судьбах человечества <…> – колоссален. Одна из составляющих этого мифа, чрезвычайно льстящая национальному самолюбию, – мысль Достоевского о всечеловечности русских, о мировом их призвании, о способности их развязать и разрешить узел мировых проблем, каким он виделся в то время Достоевскому. Эта тема ярче всего была разработана Достоевским в его знаменитой Пушкинской речи, и речь эту сейчас тяжело читать [ПАРАМОНОВ. (II). С. 225].

Давая в письме к М.М. Стасюлевичу от 13 июня 1880 г. критическую оценку пушкинской речи Достоевского с либерально-западнических позиций («Г-да славянофилы нас еще не проглотили»), Тургенев определил также свой репрезентативный образ как русского человека:

Не знаю, кто у Вас в «В<естнике> Е<вропы>» будет писать о Пушкинских праздниках, но не мешало бы заметить ему следующее: и в речи Ив. Аксакова, во всех газетах сказано, что лично я совершенно покорился речи Достоевского и вполне одобряю. Но это не так, и я еще не закричал: ты победил, галилеянин! Эта очень умная, блестящая и хитроискусная, при всей страстности, речь всецело покоится на фальши, но фальши крайне приятной для русского самолюбия. Алеко Пушкина чисто байроновская фигура – а вовсе не тип современного русского скитальца; характеристика Татьяны очень тонка – но ужели же одни русские жены пребывают – верны своим старым мужьям? А главное: «Мы скажем последние слова Европе, мы ее ей же подарим – потому что Пушкин гениально воссоздал Шекспира, Гете и др.»? Но ведь он их воссоздал, а не создал – и мы точно так же не создадим новую Европу – как он не создал Шекспира и др. И к чему этот всечеловек, которому так неистово хлопала публика? Да быть им вовсе и не желательно: лучше быть оригинальным русским человеком, чем этим безличным всечеловеком. Опять всё та же гордыня под личиною смирения. Может быть, европейцам оттого и труднее та ассимиляция, которую возводят в какое гениальное всемирное творчество – что они оригинальнее нас. Но понятно, что публика сомлела от этих комплиментов; да и речь была действительно замечательная по красивости и такту [ТУР-ПСПис. Т. 12. С. 271–272][301].

Успешную «попытку осуществить “идейное опекунство” над властью» реализовали в эпоху царствования Александра III друзья-покровители Достоевского – политики из консервативно-охранительного лагеря, такие, в частности, как Катков, кн. Мещерский и Победоносцев. Для придания особого идейного содержания своим политическим амбициям они умело использовали и гениальное перо Достоевского-публициста, и его имидж «христианского мыслителя». Катков, например, щедро оплачивает его наиболее резонансное публицистическое выступление – знаменитую Пушкинскую речь, немало не смущаясь несовпадением ряда выказанных в ней концептуальных идей с пропагандируемым им и Победоносцевым политическим курсом[302]. Для его партии эта речь Достоевского была нужна

только как временное подспорье, как идущая в руки карта в их тактической игре. <А вот сам Достоевский> нужен Победоносцеву и нужен Каткову. Он – их формальный союзник, единственная серьёзная литературная сила с их стороны. Они ни в коем случае не желают обострять разномыслие. <…> Появление Речи в газете Каткова воспринималось как политический жест, как акт идейной солидарности. <…> Охранительная пресса настойчиво сопрягает <их> имена [ВОЛГИН (II). С. 364, 363 и 725].

Естественно, что как писатель Достоевский завидовал творческой свободе и финансовой независимости собратьев по перу из числа проприеторов. Об этом, в частности, свидетельствует Всеволод Соловьев:

Скажите мне, скажите прямо – как вы думаете: завидую ли я Льву Толстому? <…> обвиняют в зависти… И кто же? старые друзья, которые знают меня лет двадцать… <…> Эта мысль так в них засела, что они даже не могут скрыть ее – проговариваются в каждом слове. <…> И знаете ли, ведь я действительно завидую, но только не так, о, совсем не так, как они думают! Я завидую его обстоятельствам, и именно вот теперь… Мне тяжело так работать, как я работаю, тяжело спешить… Господи, и всю-то жизнь!.. <…> Я не говорю об этом никогда, не признаюсь; но это меня очень мучит. Ну, а он обеспечен, ему нечего о завтрашнем дне думать, он может отделывать каждую свою вещь, а это большая штука – когда вещь полежит уже готовая и потом перечтешь ее и исправишь. Вот и завидую… завидую, голубчик! [СОЛОВЬЕВ Вс. С.].

Если смотреть на дружеское окружение зрелого Достоевского, то бросается в глаза, что оно в основном состоит из женщин. В «Воспоминаниях» А.Г. <…> есть такие строчки:

Достоевской Федор Михайлович имел много искренних друзей среди женщин, и они охотно поверяли ему свои тайны и сомнения и просили дружеского совета, в котором никогда не получали отказа. Напротив того, Федор Михайлович с сердечною добротою входил в интересы женщин и искренне высказывал свои мнения, рискуя иногда огорчить свою собеседницу. Но доверявшиеся ему чутьем понимали, что редко кто понимал так глубоко женскую душу и ее страдания, как понимал и угадывал их Федор Михайлович [ДОСТОЕВСКАЯ А.Г. С. 258].

Напротив, с мужчинами, даже в своем кругу, Достоевский чувствовал себя не в своей тарелке, словно всегда ждал от них подвоха, язвительного укуса, и в любой момент готовился огрызнуться[303]. Одним из примеров является его отношение к Ивану Гончарову, с которым он был по жизни близко знаком и, несмотря близость мировоззрения – автор «Обломова» был по своим убеждениям типичный русский консерватор-охранитель, при всем своем публично выказываемом уважении и дружелюбии, явно терпеть не мог. Так, например, он писал своему другу А.Е. Врангелю 9 ноября 1856 г. о Гончарове: «С душою чиновника, без идей, и с глазами вареной рыбы, которого Бог, будто на смех, одарил блестящим талантом». Очевидно, под влиянием этих неблагоприятных отзывов Достоевского о личности весьма уважаемого им, впрочем, писателя сложилось и отрицательное мнение о личности Гончарова жены писателя А.Г. Достоевской.

«Как-то раз в парке мы встретили писателя И.А. Гончарова, – вспоминает А.Г. Достоевская о встрече в Баден-Бадене в июле 1867 г., – с которым муж и познакомил меня. Видом своим он мне напомнил петербургских чиновников, разговор его тоже показался мне заурядным, так что я была несколько разочарована новым знакомством и даже не хотела верить тому, что это – автор “Обломова”, романа, которым я восхищалась»[304].

Достоевский всегда внимательнейшим образом и даже ревниво следил за творчеством Гончарова, с которым почти в один год дебютировал на литературном поприще: их романы – «Бедные люди» и «Обыкновенная история» появились, практически в одно время: в 1846-м и в начале 1847 года. Гончаров – отпрыск очень богатой купеческой фамилии, к тому же, в отличие от Достоевского, служивший и занимавший высокие должности в цензурном комитете (он имел чин «действительный статский советник»), был человеком весьма состоятельным. Все это явно болезненно ранило самолюбие, не пожелавшего служить, а потому вечно нуждавшегося Достоевского, ко всему прочему страдавшего игроманией. Например, в письме из Женевы от 6 (28) августа 1867 г. он с завистливым сарказмом рассказывает А.Н. Майкову:

В самом начале, как только что я приехал в Баден, на другой же день я встретил в воксале Гончарова. Как конфузился меня вначале Иван Александрович. Этот статский или действительный статский советник[305] тоже поигрывал. Но так оказалось, что скрыться нельзя, а к тому же я сам играю с слишком грубою откровенностию, то он и перестал от меня скрываться. Играл он с лихорадочным жаром (в маленькую, на серебро), играл все 2 недели, которые прожил в Бадене, и, кажется, значительно проигрался. Но дай Бог ему здоровья, милому человеку: когда я проигрался дотла (а он видел в моих руках много золота) он дал мне, по просьбе моей, 60 франков взаймы. Осуждал он, должно быть, меня ужасно: «Зачем я всё проиграл, а не половину, как он?» [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 208–210] [306].

Проигравшись, Достоевский вынужден был повсюду, у кого мог, одалживать деньги на жизнь. Ссудил ему 50 талеров (вместо испрошенных 100) и Тургенев, по случаю чего Достоевский послал ему благодарственное письмо:

20/8 августа 1865 г. (Висбаден)

Благодарю Вас, добрейший Иван Сергеевич, за Вашу присылку 50 та леров. Хоть и не помогли они мне радикально, но все-таки очень помогли. Надеюсь, скоро возвратить Вам. Благодарю Вас за пожелания, но они отчасти не удобоисполнимы для меня. Да к тому-же я простудился вероятно еще в вагоне, и с самого Берлина чувствую себя каждый день в лихорадке. Во всяком случае надеюсь весьма скоро с Вами увидеться. А покамест искренно жму

Вашу руку и пребываю

Ваш весь

Ф. Достоевский [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 129].

Потому саркастическое изображение Тургеневым баден-баденских игроков из числа русских туристов в увидевшем только что свет романе «Дым», несомненно, было воспринято им тогда крайне болезненно. Возможно даже, что он увидел в этом очередную «шутку» Тургенева в его адрес. Все предыдущие произведения Тургенева Достоевский встречал на ура, более того, выпрашивал у него новые работы, желая видеть именитого писателя в числе авторов своего журнала «Эпоха». Даже размежевавшись с Тургеневым на идейном поле и прервав после баден-баденовской ссоры с ним личные отношения, он продолжал восторгаться его ранними произведениями. Если обратиться к черновикам «Дневника писателя» за 1876 г., то там мы найдем свидетельство о том, с каким восторгом Достоевский отзывается «Дворянском гнезде», не забывая, в тоже время лягнуть его автора за «Дым» за «с любовью нарисованный» им образ Потугина, мировоззрение которого он, несмотря на очевидную несостоятельность такого рода мнения, приписывал Тургеневу:

«Дворянское гнездо» Тургенева есть произведение вечное [и принадлежит всемирной литературе, – почему?]. Потому что тут сбылся, впервые с необыкновенным достижением и законченностью, пророческий сон всех поэтов наших и всех страдающих мыслию русских людей, гадающих о будущем, со-слияние оторвавшегося общества русского с душою и силой народной. Хоть в литературе, да сбылся. Тургенев и во всех произведениях своих брался за этот тип, но почти везде портил и добился цели лишь в «Дворянском гнезде». Вся поэтическая мысль [всех произведений его это типа] этого произведения заключается в образе простодушного, сильного духом и телом, кроткого и тихого человека, честного и целомудренного в ближайшем кровяном <?> столкновении со всем нравственно-грязным, изломанным, фальшивым, наносным, заимствованным и оторвавшимся от правды народной. Оттого безмерное страдание, но и не мщение. Кроткий человек не мстит, проходит мимо, но примириться со злом и сделать хоть малейшую нравственную уступку ему в душе своей он не может. <…> Страдания его не описываются, но вы чувствуете их всем сердцем своим, потому что страдаете ведь и вы, и вы догадываетесь под конец, что сцена свидания этого несчастного с другою несчастною в отдаленном монастыре (в шесть пли 8 строк!) потрясает [вашу] душу <…> навеки [кто бы вы ни были, если же вы раз почувствовали и это чувство], впечатление безмерно для вас плодотворное, ибо весь этот герой и вся <…> правда <?> его – есть всего только народ, тип народный, вы это чувствуете и понимаете всем сердцем вашим, а потому невольно и хотя бы даже бессознательно преклоняетесь перед правдой народной, так сказать, принуждены преклониться. [Вот высшая польза искусства. А главное, тут – пророчество, возможность соединения с народом. Уж меня-то не заподозрят в лести г-ну Ив. Тургеневу. Выставил же я это произведение его, потому что считаю эту поэму, из всех поэм всей русской литературы, самым высшим оправданием правды и красоты народной]. Выставил же я произведение г-на Тургенева и потому еще, что г-н Ив. Тургенев, сколько известно, один из самых [ярых] односторонних западников по убеждениям своим и представил нам позднее дрянной и глупенький тип – Потугина, с любовью нарисованный [и представляющий] олицетворяющий собою идеал сороковых годов ненавистника России и народа русского, со всею ограниченностью сороковых годов, разумеется [ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 189–190].

Если принять во внимание, что в ХIХ веке разномыслие, или, как тогда говорили, различие «образа мыслей», отнюдь не являлось причиной для разрыва личных отношений и большинство полемистов, исключая, конечно, Достоевского, сохраняли светские и дружеские связи со своими оппонентами, – сам Иван Тургенев здесь лучший пример[307], то можно согласится с правотой его объяснения причины той ярой неприязни, что выказывал к нему Достоевский. В письме M.A. Милютиной от 3(15) декабря 1872 г. следующим образом говорит о подоплеке баден-баденской ссоры:

Поступок Достоевского не удивил меня нисколько. Он возненавидел меня уже тогда, когда мы оба были молоды и начинали свою литературную карьеру[308] – хотя я ничем не заслужил этой ненависти; но беспричинные страсти, говорят, самые сильные и продолжительные. Д<остоевский> позволил себе нечто худшее, чем пародию «Призраков»; в тех же «Бесах» он представил меня под именем Кармазинова тайно сочувствующим нечаевской партии. Странно только то, что он выбрал для пародии единственную повесть, помещенную мною в издаваемом некогда им журнале «Эпохе», повесть, за которую он осыпал меня благодарственными и похвальными письмами![309] Эти письма сохранились у меня. Вот было бы забавно напечатать их![310] Но он знает, что я этого не сделаю. Ему бы по крайней мере следовало, прежде чем клеветать на меня, заплатить мне занятые у меня деньги; он полагает, что можно обойтись и без этого: это дело его совести[311]. А мне остается сожалеть, что он употребляет свой несомненный талант на удовлетворение таких нехороших чувств; видно, он мало ценит его, коли унижается до памфлета[312] [ТУР-ПСП. Т. 12. С. 71].

Тургенев считал недопустимым выводить реальных лиц, тем более живого современника автора «Бесов», в качестве персонажа художественного произведения. Сам он аллюзиями на реальных лиц пользовался с большой деликатностью, не доводя до личных оскорблений и стремясь лишь к типизации. Для возмущения у Тургенева имелась и другая веская причина. Ни для кого не было секретом, что он, друг Герцена, Бакунина, Лаврова, Лопатина, Утина и др. эмигрантов-революционеров, состоит под подозрением у правительства. В своих воспоминаниях Герман Лопатин передает рассказ Тургенева о том, почему он, как-то раз, вынужден был поторопиться с отъездом за границу:

Приезжал флигель-адъютант его величества с деликатнейшим вопросом: его величество интересуется знать, когда вы думаете, Иван Сергеевич, отбыть за границу? А на такой вопрос, – сказал Иван Сергеевич, – может быть только один ответ: “сегодня или завтра”, а затем собрать свои вещи и отправиться» [И.С.Т.-НМИ. С. 440]

В этой связи художественная репрезентация его образа Достоевским как «нечаевца», т. е., по выражению П. Лаврова, человека «симпатизирующего людям насильственного и кровавого переворота» [ЛАВРОВ П.], превращалась в политический донос.

Начиная с 1850-х годов, Тургенев бывал в Петербурге лишь наездами. Но, находясь за границей, он вел активную переписку: нынче опубликовано более 4500 писем Тургенева. Среди адресатов нередко встречается и «любезнейший Федор Михайлович». Тон писем к Достоевскому всегда чрезвычайно вежливый и дружелюбный. Тургенев сетовал, что, живя за границей, превратился в «обленившегося буржуя». Достоевский, со своей стороны, постоянно жаловался «милейшему Ивану Сергеевичу» на житейские трудности и безденежье. Мягкосердечный Тургенев ему сочувствовал, переживал, что Достоевский вынужден работать свыше человеческих сил:

Я часто думаю о вас все это время, обо всех ударах, которые вас поразили, – искренно радуюсь тому, что вы не дали им разбить вас в конец. Боюсь я только за ваше здоровье, как бы оно не пострадало от излишних трудов [ТУР-ПСП. Т. 6. С. 53].

Достоевский задумал издание журнала «Эпоха» и просил, просто умолял Тургенева прислать его новую повесть «Призраки». Достоевский считал, что тургеневская повесть обеспечит интерес читателей, а значит, и финансовый успех. Однако в письме брату Михаилу откровенно заявил: «Призраки», по-моему, в них много дряни: что-то гаденькое, больное, старческое, неверующее от бессилия, одним словом, весь Тургенев с его убеждениями, но поэзия многое выкупит». Повесть «Призраки» была опубликована в первом номере журнала «Эпоха» в марте 1864 года.

В апреле 1867 года Достоевский, обремененный на родине долгами и преследуемый кредиторами, выехал с молодой женой, точнее – бежал, за границу. Обстоятельства своего отъезда он подробно изложил Аполлону Майкову в письме из Женевы от 16 (28) августа 1867 г.:

Вы знаете, как я выехал и с какими причинами. Главных причин две: 1) спасать не только здоровье, но даже жизнь. Припадки стали уж повторяться каждую неделю, а чувствовать и сознавать ясно это нервное и мозговое расстройство было невыносимо. Рассудок действительно расстроивался, – это истина. Я это чувствовал; а расстройство нервов доводило иногда меня до бешеных минут. 2-я причина – мои обстоятельства: кредиторы ждать больше не могли, и в то время, как я выезжал, уж было подано ко взысканию <…> – немного меня не захватили. Оно, положим, – (и говорю не для красы и не для словца) – долговое отделение с одной стороны было бы мне даже очень полезно: действительность, материал, второй «Мертвый дом», одним словом, материалу было бы по крайней мере на 4 или на 5 тысяч рублей, но ведь я только что женился и, кроме того, выдержал ли бы я душное лето в доме Тарасова?[313] Это составляло неразрешимый вопрос. Если же бы мне писать в доме Тарасова, при припадках усиленных, было нельзя, то чем бы я расплатился с долгами? А обуза наросла страшная. Я поехал, но уезжал я тогда с смертью в душе: в заграницу я не верил, то есть я верил, что нравственное влияние заграницы будет очень дурное: один, без материалу, с юным созданием, которое с наивною радостию стремилось разделить со мною странническую жизнь; но ведь я видел, что в этой наивной радости много неопытного и первой горячки, и это меня смущало и мучило очень. Я боялся, что Анна Григорьевна соскучится вдвоем со мною. А ведь мы действительно до сих пор только одни вдвоем. На себя же я не надеялся: характер мой больной, и я предвидел, что она со мной измучается. (NВ. Правда, Анна Григорьевна оказалась сильнее и глубже, чем я ее знал и рассчитывал, и во многих случаях была просто ангелом-хранителем моим; но в то же время, много детского и двадцатилетнего, что прекрасно и естественно необходимо, но чему я вряд ли имею силы и способности ответить. Всё это мне мерещилось при отъезде, и, хотя, повторяю, Анна Григорьевна оказалась и сильнее, и лучше, чем я думал, но я все-таки и до сих пор не спокоен). Наконец, наши малые средства смущали меня: поехали мы со средствами весьма невеликими и задолжав вперед ТРИ (!) тысячи Каткову. Я, правда, рассчитывал тотчас же, выехав за границу, приняться немедленно за работу. Что ж оказалось? Ничего или почти ничего до сих пор не сделал и только теперь принимаюсь за работу серьезно и окончательно. Правда, насчет того, что ничего не сделал, я еще в сомнении: зато прочувствовалось и много кой-чего выдумалось; но написанного, но черного на белом еще немного,7 а ведь черное на белом и есть окончательное; за него только и платят [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 204–205].

Далее Достоевский сообщает, что:

Проезжая недалеко от Бадена, я вздумал туда завернуть. Соблазнительная мысль меня мучила: пожертвовать 10 луидоров и, может быть, выиграю хоть 2000 франков лишних, а ведь это на 4 месяца житья <…>. Гаже всего, что мне и прежде случалось иногда выигрывать. А хуже всего, что натура моя подлая и слишком страстная: везде-то и во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил. Бес тотчас же сыграл со мной штуку: я, дня в три, выиграл 4000 франков, с необыкновенною легкостию. <…> Анна Григорьевна умоляла меня удовольствоваться 4000 тысячами франков и тотчас уехать. Но ведь такая легкая и возможная возможность поправить всё! А примеры-то? Кроме «собственного выигрыша ежедневно видишь, как другие берут по 20000, 30000 франков. (Проигравшихся не видишь). Чем они святые? мне деньги нужнее их. Я рискнул дальше и проиграл. Стал свои последние проигрывать, раздражаясь до лихорадки, – проиграл. Стал закладывать платье. Анна Григорьевна всё свое заложила, последние вещицы <…>. Наконец, довольно, всё было проиграно. (О, как подлы при этом немцы, какие все до единого ростовщики, мерзавцы и надувалы! Хозяйка квартиры, понимая, что нам покамест, до получения денег, некуда ехать, набавила цену!) Наконец, надо было спасаться, уезжать из Бадена. Опять написал Каткову, опять попросил 500 рублей (не говоря об обстоятельствах, но письмо было из Бадена, и он, наверно, кое что понял). Ну-с, ведь прислал! Прислал! <…>

Гончаров всё мне говорил о Тургеневе, так что я, хоть и откладывал заходить к Тургеневу, решился наконец ему сделать визит. Я пошел утром в 12 часов и застал его за завтраком. Откровенно Вам скажу: я и прежде не любил этого человека лично. <…> а главное, его книга «Дым» меня раздражила. Он сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги состоит в фразе: «Если б провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве». Он объявил мне, что это его основное убеждение о России[314]. Нашел я его страшно раздраженным неудачею «Дыма». А я, признаюсь, и не знал всех подробностей неудачи. <…> не знал, что его везде отхлестали и что в Москве, в клубе, кажется, собирали уже подписку имен, чтоб протестовать против его «Дыма»[315]. Он это мне сам рассказывал. Признаюсь Вам, что я никак не мог представить себе, что можно так наивно и неловко выказывать все раны своего самолюбия, как Тургенев. И эти люди тщеславятся, между прочим, тем, что они атеисты! Он объявил мне, что он окончательный атеист. Но боже мой: деизм нам дал Христа, то есть до того высокое представление человека, что его понять нельзя без благоговения и нельзя не верить, что это идеал человечества вековечный! А что же они-то, Тургеневы, Герцены, <…> Чернышевские, нам представили? Вместо высочайшей красоты божией, на которую они плюют, все они до того пакостно самолюбивы, до того бесстыдно раздражительны, легкомысленно горды, что просто непонятно: на что они надеются и кто за ними пойдет? Ругал он Россию и русских безобразно, ужасно. Но вот что я заметил: все эти либералишки и прогрессисты, преимущественно школы еще Белинского, ругать Россию находят первым своим удовольствием и удовлетворением. Разница в том, что последователи Чернышевского просто ругают Россию и откровенно желают ей провалиться (преимущественно провалиться!). Эти же, отпрыски Белинского, прибавляют, что они любят Россию. А между тем не только всё, что есть в России чуть-чуть самобытного, им ненавистно, так что они его отрицают и тотчас же с наслаждением обращают в карикатуру <…> Заметил я, что Тургенев, например (равно как и все, долго не бывшие в России), решительно фактов не знают (хотя и читают газеты) и до того грубо потеряли всякое чутье России, таких обыкновенных фактов не понимают, которые даже ж наш русский нигилист уже не отрицает, а только карикатурит по-своему. Между прочим, Тургенев говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая – это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности – свинство ц глупость. <…> Я посоветовал ему, для удобства, выписать 3 из Парижа телескоп. – Для чего? – спросил он. – Отсюда далеко, – отвечал я; – Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно. Он ужасно рассердился. Видя его так раздраженным, я действительно с чрезвычайно удавшеюся наивностию сказал ему: «А ведь я не ожидал, что все эти критики на Вас и неуспех “Дыма” до такой степени раздражат Вас; ей-богу, не стоит того, плюньте на всё». «Да я вовсе не раздражен, что Вы!» – и покраснел. Я перебил разговор; заговорили о домашних и личных делах, я взял шапку и как-то, совсем без намерения, к слову, высказал, что накопилось в три месяца в душе от немцев: «Знаете ли, какие здесь плуты и мошенники встречаются. Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет. Ну вот Вы говорите про цивилизацию; ну что сделала им цивилизация и чем они так очень-то могут перед нами похвастаться!». Он побледнел (буквально, ничего, ничего не преувеличиваю!) и сказал мне: «Говоря так, Вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я и сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим!» Я ответил: «Хоть я читал “Дым” и говорил с Вами теперь целый час, но все-таки я никак не мог ожидать, что Вы это скажете, а потому извините, что я Вас оскорбил». Затем мы распрощались весьма вежливо, и я дал себе слово более к Тургеневу ни ногой никогда. <…> Во все 7 недель я встретился с ним одни только раз в вокзале. Мы поглядели друг на друга, но ни он, ни я не захотели друг другу поклониться.

Может быть, Вам покажется неприятным, голубчик Аполлон Николаевич, эта злорадность, с которой я Вам описываю Тургенева, и то, как мы друг друга оскорбляли. Но, ей-богу, я не в силах; он слишком оскорбил меня своими убеждениями. Лично мне всё равно, хотя с своим генеральством он и не очень привлекателен; но нельзя же слушать такие ругательства на Россию от русского изменника, который бы мог быть полезен. Его ползание перед немцами и ненависть к русским я заметил давно, еще четыре года назад. Но теперешнее раздражение и остервенение до пены у рта на Россию происходит единственно от неуспеха «Дыма» и что Россия осмелилась не признать его гением. Тут одно самолюбие, и это тем пакостнее [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 207–212].

Не надо быть особо искушенным в психологии, чтобы увидеть из текста этого письма, что написано оно человеком болезненно-раздражительным и к тому же подавленным свалившимися на его голову невзгодами. И что ссора его с хорошим многолетним знакомым произошла именно в тот «решительно, пакостный и скверный» для него день, которыми, увы, столь изобиловала вся его жизнь. Бросается в глаза и то обстоятельство, что в письме Тургенев говорит цитатами из Тургенева, т. е., как уже отмечалось, Достоевский отождествляет высказывания тургеневского персонажа – Созонта Ивановича Потугина, со словами автора. Такого рода прием нельзя считать дозволительным. В противном случае, опираясь на высказывания героев романов Достоевского, его самого без труда можно было бы причислить к идейным вдохновителям русского радикализма всех мастей. Очевидно также, что в горячке тех трагических для него дней Достоевский пристрастно и чересчур субъективно прочел и воспринял «Дым», по сути своей являющийся сатирическим романом-памфлетом, превратно истолковал его идейную направленность.

Со своей стороны Тургенев

совсем не понял шедевр Достоевского «Преступление и наказание», гротескно сравнивая впечатление, производимое на него романом, с «продолжительной холерной коликой», не понял роман «Подросток», резко отозвавшись о нем, назвав его «хаосом», «кислятиной и больничной вонью», «никому не нужным» невнятным «бормотанием» и «психологическим ковырянием». В этих пристрастных, желчных и несправедливых оценках сказалось не только полемическое раздражение Тургенева, но и принципиальное несогласие с творческим методом Достоевского, парадоксальным порой, с точки зрения Тургенева, крайностями его психологизма. Тургенев во многом субъективно, в соответствии со своим уравновешенным психическим складом, ошибочно воспринимал трагический мир героев Достоевского как своего рода болезненную апологию страдания. С.Л. Толстой приводит в своих мемуарах характерное несправедливое суждение Тургенева о «психологизме» Достоевского: «Насколько я помню, он так говорил про него, – вспоминал С.Л. Толстой: “Знаете, что такое обратное общее место? Когда человек влюблен, у него бьется сердце, когда он сердится, он краснеет и т. д. Это все общие места. У Достоевского все делается наоборот. Например, человек встретил льва. Что он сделает? Он, естественно, побледнеет и постарается убежать или скрыться. Во всяком простом рассказе у Жюля Верна, например, так и будет сказано. А Достоевский скажет наоборот: человек покраснел и остался на месте. Это будет обратное общее место… А затем у Достоевского через каждые две страницы его герои – в бреду, в исступлении, в лихорадке. Ведь ‘этого не бывает’”»[316].

Возникновению после баден-баденского инцидента вражды между писателями – в основном проявлявшейся со стороны Достоевского (sic!), способствовали два обстоятельство. Первое – то, что Аполлон Майков сделал сугубо личное, во многих отношениях даже интимное письмо к нему, как близкому другу, достоянием общественности. Второе же – это стремление Достоевского-публициста, очертя голову бросившегося в бой во имя «русского дела», как можно крепче «прищучить» Тургенева, являвшегося в его глазах символом губительного для России «современного дешевого либерализма»[317] и космополитизма. Таким образом, застарелой неприязни к другу молодости Достоевский, вполне по-большевистски, придал статус идейного антагонизма. В результате через пять лет после ссоры, из которых он четыре года вполне комфортно проживал за границей, в ненавистной ему якобы Германии[318], Достоевский публикует политический роман-памфлет «Бесы» (1872). В нем он жестко и язвительно пародирует ряд произведений Тургенева – «Дым», «Призраки», «Довольно», «По поводу “Отцов и детей”», «Казнь Тропмана» и др., а в образе Семена Петровича Кармазинова – беспринципного, тщеславного и устаревшего в творческом плане литератора, рисует карикатуру на него самого.

Кармазинова я читал с детства. Его повести и рассказы известны всему прошлому и даже нынешнему поколению; я же упивался ими; они были наслаждением моего отрочества и моей молодости. Потом я несколько охладел к его перу; повести с направлением, которые он всё писал в последнее время, мне уже не так понравились, как первые <…> Вообще говоря, если осмелюсь выразить и мое мнение в таком щекотливом деле, все эти наши господа таланты средней руки, принимаемые, по обыкновению, при жизни их чуть не за гениев, – не только исчезают чуть не бесследно и как-то вдруг из памяти людей, когда умирают, но случается, что даже и при жизни их, чуть лишь подрастет новое поколение, сменяющее то, при котором они действовали, – забываются и пренебрегаются всеми непостижимо скоро. <…> О, тут совсем не то, что с Пушкиными, Гоголями, Мольерами, Вольтерами, со всеми этими деятелями, приходившими сказать свое новое слово! Правда и то, что и сами эти господа таланты средней руки, на склоне почтенных лет своих, обыкновенно самым жалким образом у нас исписываются, совсем даже и не замечая того.

<…> «Шедевры» Кармазинова, в первую очередь, нечто под названием «Mercи»[319], широко представлены в романе в пародийном переложении хроникера, который едко высмеивает такие качества «великого писателя», как непонимание жизни, позерство, неискренность, напыщенность, преувеличенное тщеславие, самомнение и самолюбие. Существенно и то, что Кармазинов не любит Россию, равнодушен к народу: «На мой век Европы хватит, я думаю», – вот его платформа, абсолютно неприемлемая Достоевским. И еще одно обвинение предъявлено Кармазинову, которое, наверное, никто, кроме как Достоевский, не мог высказать: «Объявляю заранее: я преклоняюсь пред величием гения; но к чему же эти господа наши гении в конце своих славных лет поступают иногда совершенно как маленькие мальчики? Ну что же в том, что он Кармазинов и вышел с осанкою пятерых камергеров? Разве можно продержать на одной статье такую публику, как наша, целый час? Вообще я сделал замечание, что будь разгений, но в публичном легком литературном чтении нельзя занимать собою публику более двадцати минут безнаказанно[320].

Тургенев всё сказанное о нем Достоевским Аполлону Майкову напрочь отрицал, – см. его письмо П.И. Бартеневу от 22 декабря 1867 (3 января 1868) из Баден-Бадена[321], в котором он, в частности, пишет:

я вынужденным нахожусь объявить с своей стороны, что выражать свои задушевные убеждения пред г. Достоевским я уже потому полагал бы неуместным, что считаю его за человека, вследствие болезненных припадков и других причин, не вполне обладающего собственными умственными способностями; впрочем, это мнение мое разделяется многими другими лицами. Виделся я с г-м Достоевским, как уже сказано, всего один раз. Он высидел у меня не более часа и, облегчив свое сердце жестокою бранью против немцев, против меня и моей последней книги, удалился; я почти не имел времени и никакой охоты возражать ему: я, повторяю, обращался с ним, как с больным. Вероятно, расстроенному его воображению представились те доводы, которые он предполагал услыхать от меня, и он написал на меня свое… донесение потомству [ТУР-ПСП. Т. 8. С. 88],

Будучи убежден в психической неадекватности Достоевского, Тургенев посчитал для себя невозможным вступать с ним в полемику. Лишь только после выхода в свет «Бесов» он, глубоко уязвленный, в письме к их общему с Достоевским другу поэту Якову Полонскому от 24 апреля (6 мая) 1872 г. высказался насчет нападок своего старого приятеля обстоятельно и жестко:

Мне сказывали, что Достоевский «вывел» меня… <как персонаж в «Бесах» – М.У.> Что ж! Пускай забавляется. Он пришел ко мне лет 5 тому назад в Бадене – не с тем, чтобы выплатить мне деньги, которые у меня занял – а чтобы обругать меня на чем <свет> стоит за «Дым», который, по его мнению, подлежал сожжению от руки палача. Я слушал молча всю эту филиппику – и что же узнаю? Что будто я ему выразил всякие преступные мнения, которые он поспешил сообщить Бартеневу! (Б<артенев>, действительно, мне написал об этом). Это была бы просто-напросто клевета – если бы Достоевский не был сумасшедшим – в чем я нисколько не сомневаюсь. Быть может, ему это всё померещилось. Но, боже мой, какие мелкие дрязги! [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 86–87].

В таком же духе – справедливо полагая «Бесов» пасквилем на свою особу, высказывался Тургенев в письмах и к другим своим корреспондентам, – см., например, цитируемое выше письмо M.A. Ми лютиной от 3(15) декабря 1872 г. или же С.К. Кавелиной от 21 декабря 1872 (2 января 1873) г. В последнем Тургенев, как бы между прочим, пишет, о Достоевском, что тот «так аристофановски выводит меня в Бесах, в Русском вестнике»[322] [ТУР-ПСП. Т. 12. С. 83].

Не имея «политического темперамента» и не будучи, по его собственным словам, публицистом, либерал[323]-«западник» Тургенев, а значит в глазах Достоевского – заклятый идейный враг[324], предпочитал за лучшее не вступать в открытую полемику со своим хулителем. Зато это сделал его во многом единомышленник Константин Дмитриевич Кавелин – выдающийся либеральный мыслитель, историк, государствовед, социолог и публицист. В имевшей большой общественный резонанс статье «Письмо Ф.М. Дос тоевскому» (1880), он жестко и аргументировано критикует великодержавный национализм Достоевского:

Славянофилы сороковых годов, а за ними и вы, осуждая западных христиан, опустили из виду, что они, хотя и недостаточно, неправильно, представляют, однако, собою деятельную, преобразовательную сторону христианства в мире. По мысли западных европейцев, христианство призвано исправить, улучшить, обновить не только отдельного человека, но и целый быть людей, воспитать не только отшельников, но и людей, живущих в мире, посреди ежедневных дрязг и соблазнов. По европейскому идеалу, христианин не должен удаляться от мира, чтоб соблюсти свою чистоту и святость, а призван жить в мире, бороться со злом и победить его. В католичестве, созданном гением романских народов, вы видите только уродливое устройство церкви по образцу светского государства, с духовным императором во главе, а в протестантизме, концепции христианства по духу германских народов, только одностороннюю безграничную свободу индивидуальной мысли, приводящей в конце концов к атеизму; но, ведь, кроме папы и атеизма, западная Европа произвела и многое другое, под несомненным влиянием христианства. Вы сами себе противоречите, преклоняясь перед европейской наукой, искусством, литературой, в которых веет тот же дух, который породил и католичество, и протестантизм. Идя последовательно, вы должны, отвергнув одно, отвергнуть и другое: середины нет – и быть не может.

Подобно славянофилам сороковых годов, вы считаете наши народные качества признанным, несомненным фактом, и приписываете их тому, что наш народ проникся православною верою и глубоко носит ее в своем сердце.

Прежде всего замечу, что приписывать целому народу нравственные качества, особливо принадлежа к нему по рождению, воспитанию, всею жизнью и всеми симпатиями, – едва ли можно. Какой же народ не считает себя самым лучшим, самым нравственным в мире? С другой стороны, став раз на такую точку зрения, можно, вопреки истине и здравому смыслу, признать целые народы безнравственными, даже преимущественно наклонными к безнравственным поступкам известного рода, как это высказывалось и высказывается.

Вы будите превозносить простоту, кротость, смирение, незлобивость, сердечную доброту русского народа; а другой, не с меньшим основанием, укажет на его наклонность к воровству, обманам, плутовству, пьянству, на дикое и безобразное отношение к женщине; вам приведут множество примеров свирепой жестокости и бесчеловечия. Кто же прав: те ли, которые превозносят нравственные качества русского народа до небес, или те, которые смешивают его с грязью? Каждому не раз случалось останавливаться в раздумье перед этим вопросом. Да он и не разрешим! Рассуждая о нравственности и безнравственности, мы обращаем внимание не на то, как народ относится к предмету своих верований и убеждений, а на то, что составляет их предмет; а это что есть всецело результат школы, которую прошел народ, влияний извне, словом – его истории, развития и культуры. Поэтому, чтоб правильно оценить народ, следует говорить не о его нравственных достоинствах или недостатках, которые могут изменяться, а о характеристических свойствах и особенностях его духовной природы, которые придают ему отличную от всех других физиономию и, несмотря на все превратности судьбы, удерживаются чрез всю его историю.

Есть ли такие характерные черты у русского народа? Несомненно, есть, как у всякого, даже самого ничтожного племени, осужденного историей на поглощение другою национальностью. Но если вы меня спросите, в чем они, по моему мнению, заключаются, то я, к стыду моему и к великому соблазну для многих, не сумею дать вам ясного, точного, категорического ответа. Я не в состоянии уловить в духовной физиономии русского народа ни одной черты, которую мог бы с совершенной уверенностью признать за основную, типическую принадлежность его характера, а не известного его исторического возраста, или обстоятельств и обстановки, в которых он жил и живет.

Что русский народ богато одарен от природы – это едва ли может подлежать какому-либо сомнению и признается даже нашими недоброжелателями и врагами. Но в чем именно состоит эта природная даровитость, – вот что, мне кажется, ускользает от определения. Мне скажут: большая живость, подвижность, юркость и бойкость ума, способность трезво относиться ко всему, ширина размаха? Но это признаки всякого даровитого народа в юности. Разве древние греки не были точно такими же в свое время? Мы, говорят, страшные реалисты. На эту черту многие указывают как на основную в русском национальном характере; но пусть мне укажут народ, более русских способный увлекаться отвлеченными идеями, воздушными замками, иллюзиями и утопиями всякого рода? Какие же мы реалисты! Мы пока просто живые юноши. Указывают также на нашу удивительную находчивость в самых разнообразных обстоятельствах, уменье к ним приладиться, уменье примениться к разным людям и народам. Но можно ли назвать эти свойства основными чертами национального характера? Стоит вспомнить о территории, на которой мы сидим, о народах и племенах, которые нас окружают, о многострадальных судьбах русского народа, чтоб тотчас же понять, откуда у него взялись эти черты. Если б он их в себе не выработал веками, то мы бы теперь с вами и не рассуждали о русском народе: его бы вовсе не существовало. Притом, в юности все выносится и вытерпливается легче, бодрей, веселей, чем в средовые года и в старости. Вы указываете, и совершенно справедливо, на необыкновенную отзывчивость русского народа, необыкновенную его способность «перевоплощения в гения чужих наций, перевоплощения почти совершенного». И эта несомненная и драгоценнейшая способность русского народа – увы! – не более, как свойство чрезвычайно даровитого и умного, даже не юношеского, а младенческого народа: молодой человек, даже юноша, как только сколько-нибудь сложился и имеет что-нибудь сказать свое и от себя, теряет мало помалу эту способность. Словом, какую выдающуюся черту русского народа ни взять, все доказывают замечательную его даровитость и в то же время большую его юность, – возраст, когда еще нельзя угадать, какая у талантливого юноши выработается духовная физиономия, когда он сложится и возмужает.

Эта-то неопределенность, невыясненность характера нашей духовной природы и заставляет меня с недоверием отнестись к вашей основной мысли, будто бы мы пропитаны христианским духом. Что многие из наших высоких нравственных качеств плод христианства – не подлежит сомнению. Через всю нашу историю тянутся густой вереницей, рассеянные по всему лицу русской земли, христианские подвижники, святые, отрекшиеся от мира, удалившиеся в пустыню и посвятившие себя посту, молитве и религиозному созерцанию; между мирянами еще недавно можно было встретить в семьях, городах и крестьянских избах немало типов поразительной нравственной красоты, своим искренним благочестием, чистотою, простотою и кротостью переносивших мысль во времена апостольские. Всем, кто их знал, они памятны и никогда не забудутся. Но заметьте, что все они – и иноки, и миряне – чуждались мира, сторонились от него и уходили от волнующегося житейского моря в молитву и созерцание. Ежедневная, будничная, практическая жизнь шла своим порядком и едва ли согласовалась с учением Христа, когда благочестивые люди от нее удалялись и не хотели принимать в ней участия. Что-нибудь из двух: или исповедание Христова учения несовместимо с жизнью и деятельностью в миру; в таком случае, как же русский народ мог быть пропитан христианскими началами? – или, напротив, народам нет спасения, если они не проникнутся в своей публичной жизни и частном быту истинами христианства; но в таком случае, значит, наша ежедневная, будничная жизнь не была ими проникнута, если святые люди от нее удалялись в дебри, леса, пустыни, и находили спасение лишь в отчуждении от мира.

Не могу я признать хранителем христианской правды простой народ, внушающий мне полное участие, сочувствие и сострадание в горькой доле, которую он несет, – потому что, как только человеку из простого народа удается выцарапаться из нужды и нажить деньгу, он тотчас же обращается в кулака, ничуть не лучше «жида», которого вы так не любите. Вглядитесь пристальнее в типы простых русских людей, которые нас так подкупают и действительно прекрасны: ведь это нравственная красота младенчествующего народа! Первою их добродетелью считается, совершенно по-восточному, устраниться от зла и соблазна, по возможности ни во что не мешаться, не участвовать ни в каких общественных делах. «Человек смирный», «простяк» – это человек всеми уважаемый за чистоту нравов, за глубокую честность, правдивость и благочестие, но который именно потому всегда держит себя в стороне и только занимается своим личным делом: в общественных делах или в общественную должность он никуда не годится, потому что всегда молчит и всем во всем уступает. Дельцами бывают поэтому одни люди бойкие, смышленые, оборотливые, почти всегда нравственности сомнительной, или прямо нечестные. Таких людей, как Алеко, вы считаете разорвавшими связь с народом из гордости? Помилуйте! Да это те же восточные люди, которые из «великой печали сердца» от непорядков в общественной и частной жизни, или из любви к европейскому общественному и домашнему строю, бросали все и удалялись, кто заграницу, кто на житье в деревню. Это те же пустынножители и обитатели скитов, те же «смирные люди» наших сел, только с другими идеалами. Будь европеец на их месте, он стал бы осуществлять, по мере возможности, свои идеалы в большом или малом круге действий, который отвела ему судьба, боролся бы сколько хватает сил, с обстановкой, и скоро ли, долго ли, а в конце концов перестроил бы ее на свой лад; мы же, восточные люди, бежим от жизни и ея напастей, предпочитая остаться верными нравственному идеалу во всей его полноте и не имея потребности или не умея водворить его, хотя бы отчасти, в окружающей действительности, исподволь, продолжительным, выдержанным, упорным трудом.

– Стало быть, скажете вы мне, и вы тоже мечтаете о том, чтоб мы стали европейцами? – Я мечтаю, отвечу я вам, только о том, чтоб мы перестали говорить о нравственной, душевной, христианской правде, и начали поступать, действовать, жить по этой правде! Чрез это мы не обратимся в европейцев, но перестанем быть восточными людьми, и будем в самом деле тем, что мы есть по природе, – русскими [КАВЕЛИН (II)].

Говоря об идейной подоплеке «вражды» Тургенева и Достоевского, нельзя не напомнить читателю, что великая русская литература, явившая себя миру во второй половины ХIХ в., возникла в авторитарно-теократического государства, где 90 % населения составляла неграмотная масса рабов – крепостные крестьяне. Развиваясь в условиях отсутствия в стране свободы слова, собраний и печати, литература в России вбирает в себя философию, политику, эстетику и этику и таким образом становится ведущей формой общественного сознания.

У нас в изящной словесности да в критике на художественные произведения отразилась вся сумма идей наших об обществе и личности,

– утверждал один из ведущих литературных критиков-шестидесятников Дмитрий Писарев [ПИСАР. С. 192].

По этой причине русская литература, куда в большей степени заявляла себя выразителем общественно-политических настроений общества, чем западноевропейские литературные школы, а русская публика видела в писателях, непременно, выразителей тех или иных идей, духовных учителей и защитников. Каждый крупный русский писатель второй половины ХIХ века отражал в своем творчестве некое идейное направление, являлся выразителем определенного и по большей части политизированного – в видении российской действительности и роли русского народа в настоящем и будущем, мировоззрения. Поэтому «вражда» Тургенева и Достоевского выходит за рамки «факта биографии», а выступает как исторический феномен, изучение и анализ которого дает дополнительную возможность высветить узловые направления мировоззренческого дискурса эпохи «Великих реформ».

24 марта (5 апреля) 1870 г. Достоевский из Дрездена писал по поводу «Бесов» критику и философу Николаю Страхову:

На вещь, которую я теперь пишу в «Русский вестник», я сильно надеюсь, но не с художественной, а тенденциозной стороны; хочется высказать несколько мыслей, хотя бы при этом пострадала художественность. Но меня увлекает накопившееся в уме и сердце; пусть выйдет хоть памфлет, но я выскажусь. Надеюсь на успех[325] [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн. 1. С. 111–112].

Тургенев, следуя в русле общей тенденции «русского романа», тем не менее, как никто другой из его русских собратьев по перу, испытывал на себе влияние западноевропейского натурализма, в первую очередь – французского, с присущей этому направлению, помимо скрупулезной фиксации явлений действительности, эстетизму[326]. По этой причине как-то раз, когда

один из случайных посетителей <…>, принадлежащий к тогдашнему молодому поколению, упрекнул Тургенева «отсутствием направления» в его повестях; тем, что он «не проводит точно и строго определенных идей», подразумевая, разумеется, идеи, излюбленные шестидесятыми годами,

– он заявил ему в ответ, что, мол-де, не пристало:

Художнику – проводить идеи <…> его дело – образы, образное понимание и передача существующего, а не теории о будущем, не проповедь, не пропаганда[327].

Этим своим ответом, скорее всего импульсивным, недостаточно обдуманным, он выставил себя в ложном свете, поскольку воленс-ноленс подтвердил точку зрения оппонента, характеризовавшего всю его беллетристику как «чистое искусство». На самом же деле все романы Тургенева наполнены «определенными идеями», и так же, как и у Достоевского, часто писались на злобу дня. Но, как отмечалось выше, позиция «постепеновца», занятая Тургеневым в русском общественном дискурсе, раздражала настроенных на радикальные перемены в обществе критиков-«шестидесятников». Конфликт с ними привел, в частности, к разрыву Тургенева с «Современником», где отделом литературной критики заправляли неприемлющие гегелевско-шеллингианскую эстетическую традицию позитивисты:

Тургенев не признавал за <…> писаниями <корифеев петербургской передовой печати> никакой обаятельности, никакой деловитости содержания и даже никакой даровитости изложения. О статьях Добролюбова, например, он говорил, что это «желчная размазня, которая может приходиться по вкусу лишь тому, у кого нет ни вкуса, ни толку, или вкус испорчен, как у малокровной девицы, пожирающей мел и штукатурку, а толк выворочен наизнанку». Доводилось упоминать и об охлаждении его к «Современнику».

– Убежал, Иван Сергеевич! убежал! – всякий раз, что возникала о том речь, одобрительно твердил Боткин.

– И прах со своих ног отряхаю! – горячо отзывался Тургенев, прибавляя, что он не мог далее выдерживать «публицистики» «Современника», что она его «коробила» <…> – Оставаться на одном поле с их «публицистикой»? Пусть обходятся своим собственным ядом.

И на вопрос одного из собеседников того дня, будто они уж так ядовиты? – Тургенев отвечал, смеясь:

– Чернышевский – настоящий змий, но это еще простая змея: есть у них Добролюбов – тот будет очковая.

– Для полноты коллекции Петербургу не достает лишь гремучей, – заметил тот же собеседник.

– Имеется и гремучая: Писарев. Тоже ядовит, но возвещает о своем приближении[328].

Наиболее ярким примером, иллюстрирующим ожидания русской демократической общественности при появлении на свет нового литературного произведения, может служить рецепция им повести Тургенева «Вешние воды» (1872).

Название нового произведения Тургенева стало широко известно в литературных кругах задолго до его появления в печати, сразу же после того, как около 3 декабря рукопись поступила в распоряжение редактора «Вестника Европы» М.М. Стасюлевича. О том, какого рода ожидания название новой повести возбудило в читательской аудитории, свидетельствует, в частности, письмо Б.М. Маркевича к М.Н. Каткову от 5 декабря: «Кстати: Тургенев третьего дня прислал туда <в «Вестник Европы»> новое свое произведение “Вешние воды”. Раб Тургенева Павел Анненков, не читавший еще оного, впрочем, глубокомысленно говорит, что оно должно произвести большую сенсацию, так как по заглавию следует понимать, что оно изображает первые моменты движения нынешнего царствования. Побачим!».

Возможно, именно эти «обманутые» ожидания читателей отчасти послужили причиной целой череды резко отрицательных откликов в периодической печати, обрушившихся на писателя в скором времени после выхода повести в свет. Разочарование – таков лейтмотив большинства статей и фельетонов, один за другим появлявшихся на протяжении января в обеих столицах.

Первым во всеуслышание об этом заговорил В.П. Буренин, открывший 8 января свой регулярный обзор «Журналистика» в «Санкт-Петербургских ведомостях» многоговорящим подзаголовком: «Нечто о том, как публика ждала новую повесть г. Тургенева, и о самой повести “Вешние воды”». «Самая крупная литературная новость за наступивший год, – так начал он свою статью, – разумеется, повесть г. Тургенева “Вешние воды”. Об этой повести, еще до ее появления в печати, носились в обществе некоторые толки и даже слагались легенды. Многие почтенные и юные почитатели знаменитого автора возомнили, что в имеющем появиться произведении г. Тургенев скажет некоторое “слово” о последнем движении нашей жизни, изобразит какого-либо героя или героиню». По словам Буренина, «ожидания даже до того простирались, что некоторые начали поговаривать об окончательной устарелости типа Базарова и, подобно тем пустым сосудам, о которых говорит Потугин, заранее ластились к будущему роману г. Тургенева, в сладкой надежде, что из этого романа в их полую внутренность изольется живая вода какого-нибудь нового изма. Иные из таких пустых сосудов даже трепетали от мысли, каким измом окрестит их г. Тургенев. Будет ли этот изм столь же выразителен и знаменателен, как нигилизм?

Вострепещет ли мир от страха, услышав новый термин жизненного направления данной минуты? <…> Словом, ожидания и предположения ввиду скорого появления нового произведения г. Тургенева были самые разнообразные и живые». Однако, отмечает критик далее, когда наконец 1 января в 8 часов утра повесть появилась, «все на нее жадно накинулись, проглотили ее за один прием и… разочаровались. Оказалось, что г. Тургенев не оправдал ни одного из вышеупомянутых предположений и ожиданий <…>» [ЛУКИНА. С. 446–447].

В схожей разочарованно-критической тональности о «Вешних водах» отозвались и другие издания. Напротив, реакция поклонников «чистого искусства», была самая восторженная.

<…> Полонский <…> спешит поделиться впечатлением, произведенным на него «Вешними водами».<…> повесть произвела на Полонского сильное впечатление, заставив замирать «от восторга и боли» и пробудив дорогие его сердцу воспоминания о собственной молодости, о любви и о сватовстве к восемнадцатилетней красавице, ставшей вскоре его женой, <…> с которой он познакомился во время своего пребывания в Париже летом 1858 года и на которой после скоропалительного романа 14 июля женился. «Вспомни, <писал> он, – что я когда-то в Париже прожил поэтически-очаровательные дни и ночи, когда был женихом дочери русского дьячка – моей покойной жены <…>». <…> В подтверждение успеха «Вешних вод» среди читателей Полонский приводит мнение своего приятеля Шатковского, который, как он пишет, «тоже от твоей повести чуть с ума не сошел».

Появление «Вешних вод», ожидавшееся <…> вызвало оживленные толки в самых разных кругах. Показательно, например, свидетельство Б.М. Маркевича, который в письме к М.Н. Каткову от 11 января 1872 года сообщал, что его разговор с Александром ИИ на большом бале в Зимнем дворце начался «с новой повести Тургенева». О жгучем интересе публики к «Вешним водам» одновременно с Полонским Тургеневу сообщал и П.В. Анненков, также подметивший расхождение в оценках простых читателей и критиков: «…повесть Ваша имеет большой, даже восторженный успех в публике, который не отражается в литературе, где все толкуют, что в ней нет никакого вопроса». Интерес был настолько сильным, что М.М. Стасюлевич вскоре принял решение о напечатании дополнительного тиража январской книжки «Вестника Европы». Как явствует из дальнейшего изложения Полонского, повесть действительно никого не оставила равнодушным. При этом он отмечает «резкую противуположность в суждениях».

<…> А 10 января во втором номере «Гражданина» за подписью «М.» появилась в высшей степени положительная рецензия самого Маркевича, в начале которой он прямо заявил: «С самого начала своей литературной деятельности и по сей день <…> ничего более художественного не создавал еще г. Тургенев!». «Вешние воды», по его мнению, «в силу своей художественной правды, своей беспощадной объективности и какой-то скульптурной рельефности», представляют «один из самых блестящих этюдов человеческого сердца, какие когда-либо выливались из человеческого пера».

<…> более всего Маркевич оценил и «с горячею и тем большею радостью» приветствовал «художественность» нового произведения Тургенева, отсутствие в нем «задней мысли», «притязания на решение какого-либо “настоятельного”, “современного”, “животрепещущего” вопроса». <…> «Здесь нет ни малейшего “гражданского мотива”, – писал Маркевич, – ни вздора об этих не отыскавшихся “новых людях”, ни тени хотя бы потугинского, болезненного и бесплодного, самого отрицательного смеха, – и слава Богу! Живописец русский, живописец по преимуществу, скидывает с себя на этот раз не всегда в пору сидевшие на нем ризы, – и предстает пред нами только живописцем. И каким живописцем!..» [ЛУКИНА. С. 459–461].

По иронии судьбы рецензия, напечатанная в идейно враждебном Тургеневу крайне правом «Гражданине», являлась едва ли не единственным благожелательным откликом на «Вешние воды» в печати, а ее автор Болеслав Маркевич, изобретатель ходового и по сей день выражения «мошенники пера и разбойники печати», тогда адресованного им представителям либеральной прессы, имел в широких кругах интеллигенции малопочтенную репутацию ретрограда[329].

Примечательно, что если в России Тургенев не протестовал, когда его причисляли к представителям «чистого искусства», то на Западе он всегда отстаивал «идейность», советуя, например, Ги де Мопассану – своему любимцу и протеже, непременно определиться в его писаниях с направлением. Как иллюстрация различия западной и российской литературно-общественной ментальности звучит ответ Мопассана, на тургеневский вопрос: Какого же направления будет держаться журнал, который тот собирался издавать? – Никакого (sic!).

Говоря об отношениях Тургенева и Достоевского в плане историко-литературном, нельзя не отметить в своем проявлении удивительную «однотипность» общественной реакции на их произведения, выказываемую русским читателем. Как и в случае Тургенева, беллетристика Федора Достоевского в начале его литературного пути была воспринята критикой – «на ура», затем – все более и более неприязненно. Так же как и Тургенев:

Достоевский не мог пожаловаться на равнодушие к себе литературы и критики <…> своего времени. По одному первому его произведению, глубоко им истолкованному, Белинский верно угадал общие масштабы его дарования – пример критической проницательности, каких мы немного знаем в истории всей мировой литературы. Однако тогда, когда Достоевский создавал одно за другим свои величайшие произведения, после смерти Белинского и Добролюбова, его взаимоотношения как писателя с мыслящими современниками, приобрели более драматический характер [ФРИДЛЕНДЕР. С. 14].

Жаркие полемические баталии, развернувшиеся в почти бесцензурной в те годы русской периодике вокруг фигуры Достоевского, сводились отнюдь не только к идейной борьбе «западников» с «почвенниками» и славянофилами, либералов с консерваторами-охранителями.

Не только почвенническая общественно-политическая утопия Достоевского, во многом туманная, реакционная и противоречивая, но и создававшиеся им художественные картины, даже самый метод его художественного мышления вызывали у читателей 1870–1880-х годов известное сопротивление, вели ко множеству недоуменных вопросов.

Мир, нарисованный уже в «Преступлении и наказании», а в еще большей степени в «Идиоте», в «Бесах», «Подростке», «Братьях Карамазовых», казался многим современникам писателя, а затем и первым его ценителям за рубежом искусственным и фантастическим, характеры, нарисованные в этих романах, – исключительными, нарочито взвинченными и неправдоподобными, композиция произведений русского романиста – хаотической и неясной. Н.К. Михайловский, в известной статье которого «Жестокий талант» (1882) отражены многие из подобных недоумений, упрекал Достоевского в нарочитой жестокости, из-за которой он подвергает своих героев, а вместе с ними и читателя, ненужным мучениям. Произведения Достоевского представлялись многим его истолкователям в 1880-х годах всего лишь блестящими психологическими штудиями различных сложных случаев душевных болезней, ценными прежде всего со специальной – медицински-психиатрической или криминалистической – точки зрения. А М. де Вогюэ, автор известной книги «Русский роман» (1886), сделавший много для распространения в Западной Европе славы Достоевского и других русских романистов XIX в., видел значение «Идиота» и «Братьев Карамазовых» не столько в анализе социальных, нравственных и психологических проблем, порожденных общими условиями жизни человечества и имеющих широкое, общечеловеческое значение, сколько в отражении особых, незнакомых западному человеку метафизических свойств «русской души» [ФРИДЛЕНДЕР. С. 14–15].

При сопоставлении тональности выпадов в адрес обоих писателей выясняется, что в 40-х годах, именно Достоевского упрекали в том, что он, мол-де,

недостаточно глубоко изучают действительность, не отличают в должной мере существенное от несущественного и поэтому отражают в своих произведениях не главные жизненные вопросы, а мелочные. Достоевский доказывал, что «искусство не нуждается в направлении, искусство само себе цель, автор должен только хлопотать о художественности, а идея придет сама собой, ибо она необходимое условие художественности». Писатель должен брать свои образы из действительности, но он должен осмыслить и типизировать эту действительность [ГРИШИН. С. 62].

Однако в 1860-е гг., после каторги и последовавшим за ней мировоззренческим «переломом», Достоевский в издаваемом им журнале «Эпоха» уже декларирует, что литература должна иметь «направление».

После выпуска первого номера Достоевский в заслугу своему журналу ставил то, что он «отзывается на потребности общества» и обещал в дальнейшем «обращать внимание на все современные явления жизни». <…> <Он>пишет, что «литература есть одно из главных проявлений русской сознательной жизни», <…>, <что> «Для каждого ясно, что не за искусство для искусства мы стоим». Это замечание было верным. Журнал братьев Достоевских занимался разрешением злободневных общественных вопросов, так как по мысли Достоевского, страна нуждалась «в честном, прямом и, главное, верном слове о нашем народе», потому что «вопрос о народе в настоящее время есть вопрос о жизни». <…> <При этом, однако>, полемизируя с Добролюбовым, Достоевский пишет о вреде утилитарного подхода к искусству, потому что предвзятое мнение ведет к тенденциозности, нарушая гармонию формы и содержания. Слабое произведение «никогда и ни под каким видом не достигает своей цели; мало того: более вредит делу, чем приносит пользы». Поэтому «Первое дело: не стеснять искусство разными целями, не предписывать ему законов, не сбивать его с толку, потому что у него и без того много подводных камней, много соблазнов и уклонений, неразлучных с исторической жизнью человека». <…> Достоевский полагает, что требование утилитаристов изображать жизнь такой, какой она есть – неверно, потому что человеку недоступна сущность вещей, а воспринимает он действительность так, как она отражается в его сознании. Но, с другой стороны, он возражает против ухода от жизни. Если неправы утилитаристы, требуя от (Искусства «прямой непосредственной пользы», то неправы и те писатели, которые игнорируют общественные нужды и творят под лозунгом «служенье муз не терпит суеты». «Нам потому иногда кажется, что искусство уклоняется от действительности, что действительно есть сумасшедшие поэты и прозаики, которые прерывают всякое сношение с действительностью, действительно умирают для настоящего, обращаются в каких-то древних греков или средневековых рыцарей и прокисают в средневековых легендах. Такое превращение возможно, но поэт-художник, поступивший таким образом, есть сумасшедший вполне». Искусство связано с жизнью: «Начиная с начала мира до настоящего времени, ‘искусство никогда не оставляло человека, всегда отвечало его потребностям и его идеалу, всегда помогало ему в отыскании этого идеала, – рождалось с человеком, развивалось рядом с его исторической жизнью». Искусство оказывает определенное влияние па жизнь: «Искусство много может помочь иному делу своим содействием, потому что заключает в себе огромные средства и великие силы». «Художественность есть самый лучший, самый убедительный, самый бесспорный и наиболее понятный для массы способ представления в образах именно того самого дела, о котором вы хлопочете». «Искусство всегда современно и действительно, никогда не существовало иначе и, главное, не может иначе существовать». «Искусства несовременного, не соответствующего современным потребностям и совсем быть не может. Если оно и есть, то оно не искусство». «Наши поэты и художники действительно могут уклоняться с настоящего пути, или вследствие непонимания своих гражданских обязанностей, или вследствие неимения общественного чутья, или от разрозненности общественных интересов, от несозрелости, от непонимания действительности, от некоторых исторических причин, от не совсем еще сформировавшегося общества».

Обращаясь к поздним статьям Достоевского, мы видим, что в 70-е годы его взгляды на литературу мало изменились. <…> Он полагал, что искусство должно быть тесно связано с жизнью, задачей искусства должно быть «не описание случайностей жизни, а общая их идея зорко угаданная и верно снятая со всего многоразличия жизненных явлений». Здесь Достоевский выступает против натурализма. Писатель должен уметь типизировать и находить главное в жизненных явлениях [ГРИШИН. С. 64, 67, 68].

На первый взгляд современная писателю литературная критика, относилась к Достоевскому-беллетристу и его эстетической позиции весьма благосклонно. Даже оппозиционно настроенные к его идейным воззрениям критики, группировавшиеся вокруг некрасовского журнала «Отечественные записки», публично заявляли, что «г. Достоевский есть один из наших талантливейших беллетристов»[330]. Однако, если внимательно вчитываться в их статьи, становится очевидным, что новаторские стилистические и смысловые приемы (полифония, диалогизм, семантическая многоуровневость) Достоевского его современники не понимали и не принимали. Касается это всех литературных критиков – как из правоохранительного, так и оппозиционного ему либерально-демократического лагеря, – см. об этом в [ЕРМАКОВ И.]. Например, Всеволод Соловьев, автор единственного безоговорочно положительного отзыва на первую часть книги Достоевского «Подросток» («Санкт-Петербургские ведомости». 1875. 1 февраля; 1 марта), констатировал, что «значительная часть» читающей публики «просто-напросто боится его романов»[331].

В сопоставительном контексте весьма примечательно, что и Тургенев – «западник»-постепеновец, и Достоевский – консерватор-охранитель, оба, до конца их жизни, были объектами бичующей сатиры друга их молодости Михаила Салтыкова-Щедрина [ИВАНОВ-РАЗ. С. 79–84].

Если уж говорить об идейной «вражде» среди писателей, то ярчайший пример такового рода отношений на русской литературной сцене являет собой поведение Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина:

Н.А. Соловьев-Несмелов в письме к И. Сурикову от 1 января 1880 г. передает следующий эпизод <…>: «Нынче ел (т. е. обедал) в трактире с двумя пишущими, из которых один сообщает другому: “Вчера, говорит, был у М.Е. Щедрина – вот и великий талант; как человек, к прискорбию, разлагается, целый вечер все ругал то Тургенева, то Достоевского <…>. Достоевского поносил и блаженненьким, и юродивым, и так, говорю, целый вечер… Тяжело было слушать”»[332].

Даже после кончины Достоевского Салтыков-Щедрин не раз с жестким сарказмом поминал его ура-патриотические лозунги, в том числе и по «еврейскому вопросу». Например, в заметке «Июльские веяния» (1882) он пишет:

Но у нас вследствие укоренившейся привычки говорить псевдонимами понятия самые простые и вразумительные получают загадочный смысл. У нас выражение «народная политика» означает совсем не общее довольство и преуспеяние, а, во-первых, «жизнь духа», во-вторых, «дух жизни» и, в-третьих, «оздоровление корней»[333]. Или, говоря другими словами: мели, Емеля, твоя неделя.

Вот эта-то «народная политика» и взялась покончить с еврейским вопросом. Она всегда и за все бралась с легкостью изумительной. И «ключей» требовала, и Босфору грозила, и в Константинополе единство касс устроить собиралась[334], и на кратчайший путь в Индию указывала. Но нельзя сказать, чтобы с успехом. Если б она меньше хвасталась, не так громко кричала, сбираясь на рать, поменьше говорила стихами и потрезвее смотрела на свою задачу – быть может, она чего-нибудь и достигла бы. Но она всегда продавала шкуру медведя, не убивши его, – понятно, что ни «ключи», ни «проливы» не давались ей, как клад [САЛТЩЕД. Т. 15. Кн. 2. С. 234].

В конце своей статьи Салтыков-Щедрин без экивоков обвиняет выразителей «народной политики», т. е. Достоевского, Каткова, Аксакова и иже с ними, в том, что они ничего о жизни русского еврейства не знают, а все соображения их носят умозрительный характер:

Но во всяком случае, в бесчеловечной путанице, которая на наших глазах так трагически разыгралась, имеет громадное значение то, что нападающая сторона, относительно еврейского вопроса, ходит в совершенных потемках, не имея никаких твердых фактов, кроме предания (нельзя же, в самом деле, серьезно преследовать людей за то, что они носят пейсы и неправильно произносят русскую речь!).

В самом деле, что мы знаем о еврействе, кроме концессионерских безобразий и проделок евреев-арендаторов и евреев-шинкарей? Имеем ли мы хотя приблизительное понятие о той бесчисленной массе евреев-мастеровых и евреев – мелких торговцев, которая кишит в грязи жидовских местечек и неистово плодится, несмотря на печать проклятия и на вечно присущую угрозу голодной смерти? Испуганные, доведшие свои потребности до минимума, эти злосчастные существа молят только забвения и безвестности и получают в ответ поругание…

Даже в литературу нашу только с недавнего времени начали проникать лучи, освещающие этот агонизирующий мир. Да и теперь едва ли можно указать на что-нибудь подходящее <…> Знать – вот что нужно прежде всего, а знание несомненно приведет за собой и чувство человечности. В этом чувстве, как в гармоническом целом, сливаются те качества, благодаря которым отношения между людьми являются прочными и доброкачественными. А именно: справедливость, сознание братства и любовь [САЛТ-ЩЕД. Т. 15. Кн. 2. С. 239–240].

Отношения же Салтыкова-Щедрина с Иваном Тургеневым в последние два года его жизни улучшились, о чем свидетельствует, например, его письмо от 6 марта 1882 (Петербург), в котором он обращается к своему адресату как к единомышленнику:

Многоуважаемый Иван Сергеевич.

Я сделал распоряжение, чтоб Вам послали 100 р., о которых Вы мне писали, для передачи автору присланного Вами сатирического очерка[335]. Очерк этот я постараюсь поместить летом, потому что его надо исправлять, а теперь у меня для этого нет времени. Летом же я обыкновенно месяца на три умолкаю <…>. Устал ужасно. Да и ругают меня как-то совсем неестественно. Хорошо еще, что я не читаю газет и только в «Московских ведомостях» узнаю, что я безнравственный идиот. Каторжная моя жизнь. Вот Островский так счастливец. Только лавры и розы обвивают его чело, а с тех пор, как брат его сделался министром[336], он и сам стал благообразнее. Лицо чистое, лучистое, обхождение мягкое, слова круглые, учтивые. На днях, по случаю какого-то юбилея (он как-то особенно часто юбилеи справляет), небольшая компания (а в том числе и я) пригласила его обедать[337], так все удивились, какой он сделался высокопоставленный. Сидит скромно, говорит благосклонно и понимает, что заслужил, чтоб его чествовали. И ежели в его присутствии выражаются свободно, то не делает вида, что ему неловко, а лишь внутренно не одобряет. Словом сказать, словно во дворце родился. Квас перестал пить, потому что производит ветра, а к брату царедворцы ездят, и, между прочим, будущий министр народного просвещения, Тертий Филиппов[338] <…>.

За этим обедом рассказывали: <П.А.> Валуев написал роман («Лорин»), да и боится; что̀, ежели обругают! Пригласил к себе Буренина, поил чаем, и хорошими, но не самыми лучшими сигарами угощал. Выпросил у него книжку стихов и подарил «Лорина». Буренин, как истинный подлец, говорит: конечно, я должен теперь хвалить (и похвалил), но после – отыграюсь (и отыграется). Я собственно этого романа не читал, но говорят все, что неслыханная пакость. На обеде был, между прочим, И.А. Гончаров и тихо завидовал, что у него нет брата-министра.

Виницкая[339] прислала мне повесть совсем нецензурную. Я боюсь, что она – сумасшедшая. Пишет, чтоб я никому об ней не говорил и адреса ее никому не сообщал. Не нимфоманка ли она? Вам я сообщаю ее новый адрес: rue Gay-Lussac, hôtel d’Egypte. Но, ради бога, не говорите, что от меня узнали. Я спрашивал ее, не нужно ли ей денег, и ответа не получил. Как бы она не утопилась или не повесилась. <…>

До свидания. Будете ли Вы в Петербурге или отдумали? Я за границу нынче не еду. Нанимаем дачу в Ораниенбауме.

Весь Ваш

М. Салтыков [САЛТ-ЩЕД. Т. 19. Кн. 2.].

Возвращаясь вновь драме отношений Тургенева с Достоевским, отметим – как «знаковый» момент, что, критически относясь к стилистике и целому ряду художественных образов Достоевского, Тургенев, тем не менее, считал его выдающимся русским писателем. Представляя иностранному читателю русскую литературу, Тургенев продвигал на Запад и Достоевского. Об этом свидетельствует следующее его письмо своему «недругу» от 28 марта (9 апреля) 1877 г., Париж:

Милостивый Государь, Федор Михайлович!

Мой хороший приятель, известный литератор и знаток Русского языка, Г-н Эмиль Дюран, получил от редакции «Revue des Deux Mondes» поручение составить монографии (биографические и литературно-критические) о выдающихся представителях Русской словесности – и с этой целью отправился в Россию. – Вы, конечно, стоите в этом случае на первом плане – и он меня просил снабдить его рекомендательным письмом к Вам, что я исполняю с тем большей охотой, что личное знакомство с Г-ном Дюраном, как с человеком в высшей степени добросовестным, образованным и умным, не может не доставить Вам самим большое удовольствие.

Я решился написать Вам это письмо, несмотря на возникшие между нами недоразумения, вследствие которых наши личные отношения прекратились. Вы, я уверен, не сомневаетесь в том, что недоразумения эти не могли иметь никакого влияния на мое мнение о Вашем первоклассном таланте и о том высоком месте, которое Вы по праву занимаете в нашей литературе. В надежде на радушие приема, которое Вы окажете Г-ну Дюрану и на Ваше сочувствие к самой цели его путешествия, прошу Вас принять уверение в совершенном уважении, с которым честь имею пребыть

Вашим покорнейшим слугою

Ив. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 15. Кн. 2. С. 109].

Это письмо свидетельствует о важной черте характера Тургенева – его способности ставить общественный интерес превыше личных обид и антипатий. Можно также полагать, что для Тургенева это была своего рода попытка наладить отношения со старым приятелем, т. к. после баден-баденской ссоры они друг с другом больше не общались. Но со стороны злопамятного Достоевского ответного шага навстречу не последовало. Последний раз писатели свиделись в 1880 году на торжествах в честь открытия памятника Пушкину в Москве. В своей «Пушкинской речи» Достоевский объявил Лизу Калитину из «Дворянского гнезда» Тургенева светлым лицом русской литературы, поставив ее в один ряд с Татьяной Лариной из «Евгения Онегина». Речь вызвала бурный отклик, а Тургенев, по утверждению Достоевского, в слезах бросился его обнимать

Однако и этот столь свойственный русскому характеру эмоциональный порыв отнюдь не погасил застарелую вражду. Никакого примирения, несмотря на хлопоты общих друзей, не состоялось. Вот что пишет В.В. Стасов в указанной выше мемуарной статье «Из воспоминаний о И.С. Тургеневе», насчет его беседы с Тургеневым:

о Пушкинском торжестве в Москве, откуда Тургенев только незадолго перед тем воротился. Сначала ему не хотелось об этом распространяться, так досадно было; но когда он потом услыхал, что я думаю о всем, происходившем на открытии памятника, судя по русским газетам, он мало-помалу разговорился и рассказал, как ему была противна речь Достоевского, от которой сходили у нас с ума тысячи народа, чуть не вся интеллигенция, как ему была невыносима вся ложь и фальшь проповеди Достоевского, его мистические разглагольствования о «русском все-человеке», о русской «все-женщине Татьяне» и обо всем остальном трансцендентальном и завиральном сумбуре Достоевского, дошедшего тогда до последних чертиков своей российской мистики. Тургенев был в сильной досаде, в сильном негодовании на изумительный энтузиазм, обуявший не только всю русскую толпу, но и всю русскую интеллигенцию [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 114].

После смерти Достоевского Тургенев в личной переписке продолжал отзываться о нем в крайне неприязненном тоне. Более того, именно с его легкой руки в литературной среде появился упорный слух о «Ставрогинском грехе» Достоевского[340], т. е. о растлении им некоей маленькой девочки. Эту историю Тургенев поведал начинающему тогда поэту Николаю Минскому, когда тот посетил его в июле 1880 г. в Бужевале. В мемуарах Минского все это изложено следующим образом:

Летом 1880 года я был в Париже и, воспользовавшись рекомендательным письмом от редактора «Вестника Европы», М.М. Стасюлевича, навестил Тургенева. Я знал от Стасюлевича, что он отзывался с похвалой о первых моих стихотворениях, напечатанных в «Вестнике Европы»[341].

Тургенев ждал меня. Я приехал к нему днем в Буживаль, где он жил на даче у Виардо. Консьерж сказал мне, что Тургенев в саду, в павильоне. Я постучался в павильон и вошел. Навстречу мне поднялся высокий старик, в котором я по портретам узнал Тургенева и обратился к нему по-русски.

К удивлению моему, старик улыбнулся и сказал мне по-французски, что он Виардо, а что Тургенев тут рядом, в другом павильоне. Сходство между Виардо и Тургеневым было поразительное.

Когда, однако, я вошел к Тургеневу во второй павильон, то увидел перед собой человека не то что высокого, а гигантского роста, широкоплечего, с густыми седыми волосами, остриженными по-русски, в скобку, с седой бородой, и с простым лицом славянского и даже чисто крестьянского типа.

Не дав мне опомниться, он вдруг заговорил о себе в слишком интимном тоне:

– Ведь вот меня почему-то считают чувственником, – сообщил он мне. – Женщины пишут мне любовные письма. А на самом деле у меня совсем нет темперамента. Виардо говорит, что я рыба.

Тургенев <…> стал сыпать анекдотами и рассказами, увлекая меня необычайным блеском и талантом передачи разных воспоминаний.

Прежде всего он рассказал мне о своей единственной встрече с Пушкиным.

– Видел я его в книжной лавке Смирдина[342], когда он уходил, надевая шинель. А как вы думаете, – вдруг спросил он у меня, – какого у него были цвета волосы?

Я ответил, что представляю себе Пушкина брюнетом в связи с его происхождением.

– Ошибаетесь, – сказал Тургенев. – У Пушкина были светлые курчавые волосы.

И тут же, взяв карандаш и бумагу, Тургенев нарисовал очень похожий профиль Пушкина и отдал мне рисунок. К сожалению, я дал этот рисунок граверу Матэ и, где он теперь находится, не могу сказать.

После того Тургенев стал рассказывать с большим юмором о еженедельных собраниях у Краевского, издателя «Отечественных записок».

Речь немедленно перешла на Толстого.

– На меня клевещут, – сказал Тургенев, – будто я старался утаить от французов творчество Толстого и будто на вопрос, что следует перевести из него на французский язык, я указал на сравнительно слабую вещь, «Семейное счастье». Неправда. По моей инициативе перевели «Войну и мир», и перевод этот я дал Флоберу. Флобер, увидав перед собой два толстых тома, рассказал мне анекдот о крестьянке: доктор прописал ей ванну, и когда ванна была приготовлена, она с ужасом спросила: «Неужели я должна все это выпить?» Во время чтения «Войны и мира» Флобер, однако, переменил свое отношение к роману и несколько раз присылал мне записки с выражением своего восторга перед «русским Гомером».

– Я очень высоко ставлю Толстого, – продолжал Тургенев, – и есть страницы, как, например, описание свидания Анны Карениной с сыном, которые я читаю, застегнувшись на все пуговицы.

Беседа перешла на Достоевского.

Тургенев понизил голос и заговорил несколько торжественным тоном:

Жил я, – начал он, – в Петербурге в гостинице. Однажды утром входит ко мне Достоевский в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и, не глядя на меня, начинает как бы читать наизусть заученный рассказ: “Вам известно, – говорит он, – что в “Дневнике писателя” я вел кампанию против одной портнихи, мучившей свою малолетнюю ученицу”». Очевидно, речь шла о деле Корниловой, о котором писал Достоевский, ее падчерице (а не ученице) было шесть лет (на самом деле Достоевский защищал Корнилову, но эти детали можно приписать ошибкам памяти Тургенева). Читаем дальше устный рассказ Тургенева в передаче Минского: «“Я добился того, – якобы говорит Тургеневу Достоевский, – что ученица была отпущена на волю. Я подобрал девочку – и растлил ее. Долго я не знал, как наказать себя за этот гнусный поступок, и наконец придумал следующую кару: пойду я к человеку, самому для меня ненавистному на свете, …и откровенно расскажу ему про этот случай. Вот почему я пришел к вам”. Сказав это, Достоевский поднялся и, не прощаясь, вышел из комнаты».

Вернувшись в Петербург, я передал этот рассказ Тургенева о Достоевском Максиму Белинскому (Иерониму Ясинскому), и он переделал его в повесть. Я должен сознаться, что, когда Тургенев рассказывал мне об этом инциденте, мне казалось, что он не столько вспоминает, сколько сочиняет. Слишком рассказ был литературно отшлифован, для того чтобы быть верной передачей подлинного события.

Тургенев еще долго говорил о Достоевском в весьма недружелюбном тоне, рассказывал, что Достоевский развратничал по ночам, а утром бегал в Новодевичий и часами клал земные поклоны. Рассказывал он еще другие анекдотические подробности о разврате Достоевского, но о них лучше умолчать [САПОЖКОВ].

Если у Тургенева, по его словам, «не было темперамента», то в характере Достоевского это качество проявлялось в избытке: касалось это и такой интимной сферы как сексуальность. Известно, что Белинский и Тургенев, дружески опекавшие молодого писателя, пеняли ему любовные излишества. Об этом упоминает и сам Достоевский в письме брату Михаилу Михайловичу от 16 ноября 1845 г., сетуя одновременно на дороговизну интимных услуг в Ст. – Петербурге:

Минушки, Кларушки, Марианны и т. п. похорошели донельзя, но стоят страшных денег. На днях Тургенев и Белинский разбранили меня в прах за беспорядочную жизнь. Эти господа уж и не сознают, как любить меня, влюблены в меня все до одного. Мои долги на прежней точке [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 116].

История «Ставрогинского греха» Достоевского какое-то время существовал в виде окололитературного фольклора, дополняемая рассказами Д. Григоровича и К.В. Назарьевой – корреспондента и горячей почитательницы Достоевского.

Пристрастие к анекдоту, умело выхваченному из родного ему литературного или театрального быта, было отличительной чертой Григоровича, его второй натурой, его непреодолимой слабостью. По свидетельству Авд<отьи> Панаевой, он «обладал талантом комически рассказывать разные бывалые и небывалые сцены о каждом своем знакомом». И он рассказывал их с артистическим самозабвением, «захлебываясь и со слезами смеха на глазах», часто без всякого злого умысла, – сплетничал благодушно и обаятельно, кому угодно о ком угодно: Достоевскому о Некрасове, Белинскому и Тургеневу о Достоевском, Фету о Тургеневе и Толстом, Александру Дюма о Некрасове и Панаевой. Последствия сплошь и рядом были, конечно, далеко не веселые [КОМАРОВИЧ].

Согласно Назарьевой, в «одной литературной компании однажды возник разговор о возможности для порядочного человека совершить несомненно постыдное деяние», и Достоевский якобы сказал:

Я знал очень порядочного человека, который однажды познакомился на улице с гувернанткой и увлек не только ее самую, но и несовершеннолетнюю девочку, к которой гувернантка была приставлена. Как назвать этого господина? – Ну, конечно, мерзавцем… – Ну, так этим мерзавцем, – перебил Достоевский, – был я сам! Я был мерзавцем… Все могут быть мерзавцами под влиянием обстоятельств и настроений… [ВИКТОРОВИЧ].

Но в 1908 году несколько петербургских периодических изданий опубликовали попавший в поле их зрения сенсационный материал, расценив, впрочем, его при обсуждении как сплетню. В 1913 году история получила продолжение. В октябрьском номере журнала «Современный мир» было опубликовано письмо Н. Страхова к Л. Толстому, написанное еще в ноябре 1883 года. Здесь «Ставрогинский грех» вновь приписывался Достоевскому со ссылкой на другой источник. Речь шла об аналогичном признании Достоевского профессору Дерптского университета П. Висковатову, который якобы и рассказал все это Страхову. С этого времени ставрогинский сюжет прочно приклеился к биографии Достоевского. Иероним Ясинский – ныне забытый, а в конце ХIХ – начале ХХ в. весьма популярный писатель и журналист, имевший при всем при том репутацию сплетника и пасквилянта, с которым Минский поделился тургеневским рассказом, сначала использовал его в своей повести «Исповедь», а потом вставил, как реальное событие (sic!), в мемуарную книгу «Роман моей жизни. Книга воспоминаний» (1926). Вот как звучит этот фрагмент:

Пришел он <Достоевский> внезапно к Тургеневу, который только что приехал из Парижа, остановился в гостинице Демут и лежал в лонг-шезе больной подагрою. Ноги его были укутаны теплым пледом, и он ел пожарскую котлетку и запивал красным вином.

– Признаюсь, не ожидал вашего посещения, Федор Михайлович, – начал Тургенев, – но очень рад, что вы вспомнили старое и навестили меня.

– А уж не поверите, Иван Сергеевич, как я счастлив, что вы так ласково встречаете меня! – нервно заговорил Достоевский. – Великан мысли, первоклассный европейский писатель, можно сказать, гений! И в особенности вы обрадуетесь, когда узнаете, по какой причине я удивил вас своим неожиданным посещением, и, как вы утверждаете, обрадовал. Ах, Иван Сергеевич, я пришел к вам, дабы высотою ваших этических взглядов измерить бездну моей низости!

– Что вы говорите, Федор Михайлович? Не хотите ли позавтракать?

– Нет, мерси боку, Иван Сергеевич, душа моя вопит и даже как бы смердит. Я хотел было в Лавру к знакомому и чтимому мною иеромонаху (он назвал имя) прийти и выплакаться на его груди. Но решил предпочесть вас, ибо иеромонах отличается добротою, с одной стороны, а с другой стороны, он был уличаем, за свою снисходительность, в хранении между листами святой библии бесстыднейших порнографических карточек, что хотя оказалось демонической интригой одного послушника, однако я, по зрелом размышлении, смутился и предпочел обратиться к вам.

– С исповедью, Федор Михайлович? Да что вы, Господь с вами!

– О, если бы Господь был со мною вчера, когда бил шестой час…

– Что же случилось?

– А случилось именно в шестом часу мне, гулявши по Летнему саду, встретить гувернантку, француженку, и с нею прехорошенькую длинноножку, с этакими, знаете, голенькими коленками и едва ли тринадцати лет – оказалось же двенадцать. У меня же было в кармане полученных мною утром от Вольфа шестьсот рублей. Бес внезапно овладел мною, и я, все же не столь хорошо зная французский язык, как вы, обратился к гувернантке с дерзким предложением. Тут именно было хорошо то, что внезапно и, главное, дерзко. Тут она должна была или размахнуться и дать в морду или принять. Но она в ответ улыбнулась, подала руку, как знакомому, и заговорила, как бы век зная меня. Мы сели в боковой аллее на скамейке, а девочка стала играть обручем. Оказалось, что француженке смертельно надо ехать обратно в Швейцарию, и она нуждается в двухстах рублях. Когда же я сказал, что дам пятьсот, она запрыгала от радости, подозвала воспитанницу, велела поцеловать доброго дядю, и мы отправились, как вам сказать, Иван Сергеевич, в истинный рай, где, по совершении, и начался для меня ад. Я вижу, как гневно загорелись ваши глаза, Иван Сергеевич. Можно сказать, гениальные глаза, выражение которых я никогда не забуду до конца дней моих! Но позвольте, однако, посвятить вас в дальнейшее и изобразить вам наиболее возмутительнейшие подробности…

Тургенев не дал ему договорить, выпрямился на лонгшезе и, указав пальцем в дверь, закричал:

– Федор Михайлович, уходите!

А Достоевский быстро повернулся, пошел к дверям и, уходя, посмотрел на Тургенева не только счастливым, а даже каким-то блаженным взглядом.

– А ведь это я все изобрел-с, Иван Сергеевич, единственно из любви к вам и для вашего развлечения.

Рассказывая об этом свидании, Тургенев заключал всегда с уверенностью, что, конечно, «старый сатир» и ханжа все это, действительно, выдумал, да, вероятно, и про иеромонаха… [ЯСИНСКИЙ С. 168–169].

Примечательно, что в очень ценных в фактографическом отношении записках хрониста и архивариуса русской литературной закулисы Федора Фидлера также – как несомненный факт (sic!) – упоминается о «ставрогинском преступлении» Достоевского. Более того, рассказывает об этом Семен Афанасьевич Венгеров – авторитетнейший историк и библиограф русской литературы, являвшийся в частности редактором отдела истории русской литературы энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона:

5 апреля (23 марта) [1907]. <…> Вечером мы (Баранцевич, Кремлев, Лихачев, Либрович, Шапир[343] и прочие) ужинали в ресторане «Метрополь». Осуждающе говорили о порнографических сочинениях современных молодых беллетристов и о сексуальных извращениях. Венгеров вспомнил о Достоевском, который насиловал детей, и на вопрос Григоровича, почему он находит в этом удовольствие, ответил: «Потому что им больно!» [ФИДЛЕР].

По прошествии двух лет после кончины Достоевского философ и публицист Николай Страхов – многолетний посетитель его дома, друг и единомышленник, в письме Льву Толстому с циничной откровенностью высказал свое «отвращение» к личности покойного писателя. Свои чувства он аргументировал в форме свидетельств очевидца целым рядом обстоятельств:

28 ноября 1883 г. Санкт-Петербург.

Напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, небольшое письмо, хотя тема у меня богатейшая. Но и нездоровится, и очень долго бы было вполне развить эту тему. Вы, верно, уже получили теперь Биографию Достоевского – прошу Вашего внимания и снисхождения – скажите, как Вы ее находите. И поэтому-то случаю хочу исповедаться перед Вами. Все время писания я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство. Пособите мне найти от него выход. Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким, и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Сам же он, как Руссо, считал себя лучшим из людей, и самым счастливым. По случаю биографии я живо вспомнил все эти черты. В Швейцарии, при мне, он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: «Я ведь тоже человек!» Помню, как тогда же мне было поразительно, что это было сказано проповеднику гуманности и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии о правах человека.

Такие сцены были с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости. Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случилось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми, и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов[344]стал мне рассказывать, как он похвалялся, что соблудил в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка. Заметьте при этом, что, при животном сладострастии, у него не было никакого вкуса, никакого чувства женской красоты и прелести. Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, – это герои Записок из подполья, Свидригайлов в Прест<уплении> и Нак<азании>и Ставрогин в Бесах; одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, но Д<остоевский> здесь ее читал многим[345].

При такой натуре он был очень расположен к сладкой сентиментальности, к высоким и гуманным мечтаниям, и эти мечтания – его направление, его литературная муза и дорога. В сущности, впрочем, все его романы составляют самооправдание, доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости.

Как мне тяжело, что я не могу отделаться от этих мыслей, что не умею найти точки примирения! Разве я злюсь? Завидую? Желаю ему зла? Нисколько; я только готов плакать, что это воспоминание, которое могло бы быть светлым, – только давит меня!

Припоминаю Ваши слова, что люди, которые слишком хорошо нас знают, естественно, не любят нас. Но это бывает и иначе. Можно, при близком знакомстве узнать в человеке черту, за которую ему потом будешь все прощать. Движение истинной доброты, искра настоящей сердечной теплоты, даже одна минута настоящего раскаяния – может все загладить; и если бы я вспомнил что-нибудь подобное у Д<остоевского>, я бы простил его и радовался бы на него. Но одно возведение себя в прекрасного человека, одна головная и литературная гуманность – Боже, как это противно!

Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя.

Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение, и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Д<остоевскому> Но не нахожу и не нахожу!

Вот маленький комментарий к моей Биографии; я мог бы записать и рассказать и эту сторону в Д<остоевском>; много случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всем! <…>

Еще давно, в августе, я послал Вам в Ясную еврейскую Библию. Прошу Вас, не поленитесь – черкните, получили ли Вы ее? У меня есть если не сомнение, то возможность сомнения в том, дошла ли она до Вас.

Простите меня и прошу Вас, помните мою преданность. Теперь, хоть и нездоровится, чувствую себя недурно, освободясь от тяжелой работы. Но лучше ли я стал, Бог ведает – а ведь это главное.

Всей душою Ваш

Н. Страхов[346].

Впервые об этом письме шла речь в статье «Сплетня о Достоевском» Вл. Боцяновского в газете «Русское слово» (1908. № 159.11 июня). Как свидетельствует Душан Маковицкий в «Яснополянских записках»:

Я рассказал Софье Андреевне про фельетон в «Руси» «Сплетня о Достоевском», где опровергается, что Достоевский будто бы был безнравственной жизни, как недавно вспоминала Софья Андреевна, опираясь на письмо Н.Н. Страхова.

Л.Н.: не знал, что такие вещи говорились о Достоевском:

– Нехорошо было со стороны Страхова [МАКОВИЦКИЙ. Т. 3. C. 133].

Публикация полного текста этого письма в октябрьском выпуске журнала «Современный мир» 1913 года, – т. е. через 17 лет после кончины Н.Н. Страхова, вызвала резкую реакцию негодования со стороны Анны Григорьевны Достоевской. В ответ на ее обращение к целому ряду здравствующих еще в то время знакомых Федора Достоевского, ими, как горячими почитателями его личности, был составлен протест против «письма-клеветы Страхова», в котором дезавуировались все его обвинения. Этот протест, однако, не был напечатан отдельно[347], а был положен А.Г. Достоевской в основу специальной главы в ее книге «Воспоминаний», озаглавленной «Ответ Страхову» [ДОСТОЕВСКАЯ А.Г. С. 416–426]. Об истории «клеветнического письма» Страхова графу Л.Н. Толстому см. в [РОЗЕНБЛЮМ. С. 30–45], [ЗАХАРОВ В.Н.] и [РУБЛЕВ].

Говоря в сопоставительном плане об историях, рассказываемых про Тургенева и Достоевского современниками, нельзя не отметить, что с Тургеневым не связано никаких, порочащих его образ происшествий[348]. Достоевский же является фигурантом столь «скверного анекдота», что о нем помнят до сих пор. История «Ставрогинского греха» непременно всплывает при обсуждении исследователями жизни и творчества писателя, в том числе в виде комментариев к его роману «Бесы», письмам и т. д., – см. об этом в [СВИНЦ], [ВИКТОРОВИЧ], [ЯКОВЛЕВ Л.] и [УРАЛ-МОНД]. Даже у Томаса Манна, большого, отметим, поклонника Достоевского[349], имеется весьма эмоциональное высказывание на сей счет:

… объективность как бы клинического изучения чужой души и проникновения в нее у Достоевского – лишь некая видимость; на самом же деле его творчество – скорее психологическая лирика в самом широком смысле этого слова, исповедь и леденящее кровь признание, беспощадное раскрытие преступных глубин собственной совести, – таков источник огромной нравственной убедительности, страшной религиозной мощи его науки о душе.

<…>

Нет сомнений, что подсознание и даже сознание этого художника-титана было постоянно отягощено тяжким чувством вины, преступности, и чувство это отнюдь не было только ипохондрией. Оно было связано с его болезнью, «святой», мистической kat’exochen[350], а именно – эпилепсией. С юных лет страдал он этим недугом; после того как в 1849 году, двадцати восьми лет от роду, он был без достаточных оснований обвинен в участии в политическом заговоре и испытал потрясение смертного приговора (он уже стоял на эшафоте и смотрел смерти в глаза, когда в последнюю минуту пришло помилование, заменившее смертную казнь четырьмя годами сибирской каторги) – итак, после этого события его болезнь роковым образом усилилась. Припадки случались обычно раз в месяц, но бывали и чаще, иногда даже по два раза в неделю. Он много раз описывал их, либо от собственного имени, либо перенося свою болезнь на те персонажи своих романов, психология которых привлекала особенно пристальное его внимание – на страшного Смердякова, на героя «Идиота» – князя Мышкина, на исступленного нигилиста Кириллова из «Бесов». По его описаниям, падучей свойственны два характерные состояния: божественное чувство восторга, внутреннего просветления, гармони и высочайшего блаженства и следующий за ним приступ конвульсий, который начинается страшным, невообразимым, ни на что не похожим воплем; вслед за приступом наступает состояние ужасающей депрессии, глубокого отупения, полнейшей душевной пустоты. Для природы эпилепсии эта реакция кажется мне еще характернее, чем предшествующее приступу состояние восторженности. Достоевский утверждает, что это бесконечно сильное и сладостное чувство; «не знаю, – говорил он, – длится ли это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но, верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него!» А следующее за припадком похмелье, по признанию великого эпилептика, выражалось у него в том, что он «чувствовал себя преступником», ему казалось, будто над ним тяготеет неведомая вина, тяжкое злодейство. Не знаю, что думают о «святой болезни» невропатологи[351], но она, мне кажется, уходит корнями в сексуальную сферу и представляет собой проявление сексуальной динамики в виде взрыва, преобразованную, трансформированную форму полового акта, мистическое извращение[352]. Повторяю, в этом смысле даже более убедительным доказательством мне кажется наступающее после припадка состояние раскаяния и опустошенности, чем предшествующие ему мгновения блаженства, ради которых можно отдать всю жизнь. Нет сомнения, что, как бы болезнь ни угрожала духовным силам Достоевского, его гений теснейшим образом связан с нею и ею окрашен, что его психологическое ясновидение, его знание душевного мира преступника, того, что апокалипсис называет «сатанинскими глубинами», и прежде всего его способность создать ощущение некоей таинственной вины, которая как бы является фоном существования его порою чудовищных персонажей, – что все это непосредственным образом связано с его недугом. В прошлом Свидригайлова («Преступление и наказание») есть «уголовное дело, с примесью зверского и, так сказать, фантастического душегубства, за которое он весьма и весьма мог бы прогуляться в Сибирь». Более или менее пытливому воображению предоставляется разгадать, о чем идет речь, – по всей видимости, о каком-нибудь преступлении на половой почве, быть может, о растлении ребенка; ибо ведь как раз это и есть тайна, или часть тайны, холодного и высокомерно-презрительного Ставрогина из «Бесов», сверхчеловека, на которого молятся, простираясь во прахе, более слабые натуры, и который, быть может, принадлежит к наиболее жутким и влекущим образам мировой литературы. Известен фрагмент из этого романа, опубликованный позднее, – «Исповедь Ставрогина», где последний рассказывает, между прочим, о растлении маленькой девочки. Очевидно, это гнусное преступление постоянно занимало нравственную мысль писателя. Утверждают, что однажды Достоевский в разговоре со своим знаменитым собратом по перу Тургеневым, которого он ненавидел и презирал за его западнические симпатии, признался в собственном грехе подобного рода; разумеется, это была ложь, которой он хотел испугать и смутить ясного духом, гуманного и глубоко чуждого всяким «сатанинским глубинам» Тургенева. Как-то раз в Петербурге – ему было лет сорок с небольшим, и он был автором книги, над которой плакал сам царь – Достоевский в одном знакомом доме, в присутствии детей, совсем юных девочек, рассказывал сцену из задуманного им еще в молодости романа, где некий помещик, богатый, почтенный и тонко образованный человек, внезапно вспоминает, как двадцать лет назад, после разгульной ночи, да к тому же подзадоренный пьяными товарищами, он изнасиловал десятилетнюю девочку.

– Федор Михайлович! – воскликнула хозяйка дома, всплеснув руками. – Помилосердствуйте, Ведь дети тут!

Да, он, наверно, был поразительным человеком для современников, этот Федор Михайлович <…> [МАНН Т. С. 330, 332–333].

После смерти Достоевского Тургенев писал Салтыкову-Щедрину 24 сентября 1882 г.:

Прочел я также статью Михайловского о Достоевском[353]. Он верно подметил основную черту его творчества. Он мог бы вспомнить, что и во французской литературе было схожее явление – и именно пресловутый маркиз де Сад. Этот даже книгу написал «Toutments et supplices» <«Казни и пытки»>, он с особенным наслаждением настаивает на развратной неге, доставляемой нанесением изысканных мук и страданий. Достоевский тоже в одном из своих романов тщательно расписывает удовольствия одного любителя… И как подумаешь, что по этом нашем де Саде все российские архиереи совершали панихиду и даже предики читали о вселюбии этого всечеловека! Поистине в странное живем мы время! [ТУР-ПСПис. Т. 13. Кн. 2. С. 49].

Итак, сопоставляя художественные образы Тургенева и Достоевского, можно, согласиться с Марком Алдановым в том, что в русской литературе Иван Тургенев является ярчайший выразителем античной концепции калогатии, понимаемой им сугубо персоналистически – как гармоническое состояние внешнего и внутреннего начал, которое во всех ситуациях бытия становится непременным условием красоты человеческой личности. В статье «Гамлет и Дон-Кихот»[354], например, Тургенев пишет:

Все люди живут – сознательно или бессознательно – в силу своего принципа, своего идеала, т. е. в силу того, что они почитают правдой, красотою, добром.

Всё пройдет, всё исчезнет, высочайший сан, власть, всеобъемлющий гений, всё рассыплется прахом…

Всё великое земное

Разлетается, как дым…

Но добрые дела не разлетятся дымом; они долговечнее самой сияющей красоты; «Все минется, – сказал Апостол, – одна любовь останется»[355] [ТУР-ПСС. Т. V. С. 331 и 348].

С Достоевским – этим, по определению Марка Алданова «черным бриллиантом русской литературы», все обстоит намного сложнее, ибо антиномически – до парадоксальности (sic!), переплетено и запутано.

Здесь мне хочется привести высказывание о Достоевском одного прочно забытого, но в свое время очень известного литературоведа – В.Ф. Переверзева, талантливого исследователя, несколько увлекшегося социологизацией литературы, но, как покажет приводимая цитата, проникновенно понимавшего Достоевского и в психологической его глубине, и в социальной проекции таковой:

«Чувства обиды, унижения, оскорбления клокочут в душе разлагающегося мещанства, разрешаясь истерической борьбой за честь, принимающей болезненные патологические формы… Вот эта катастрофичность и накладывает на все творчество Достоевского печать трагизма, делает его творчество таким мучительным, мрачным, его талант – «жестоким талантом»… Мотивы его творчества складываются из многообразных проявлений патологической борьбы за честь.

<…> Униженный и оскорбленный, рвущийся унизить и оскорбить, мученик, жаждущий мучить, мучитель, ищущий страдания, оскорбитель и преступник, ищущий оскорбления и наказания, – вот стержневой образ, вокруг которого вращается все творчество Достоевского, образ мещанина, корчащегося под двойным прессом сословного бесправия и капиталистической конкуренции».

Конечно, слова о мещанстве под двойным гнетом, будучи фактически верны и нелишни, не раскрывают Достоевского; тут напрашивается в противопоставление известный аргумент: если Достоевский и был мещанином, страдающим от аристократии и капитализма, то почему не каждый такой мещанин – Достоевский? Но Переверзев очень хорошо – кратко и почти исчерпывающе – объяснил психологию героев Достоевского, да и самого автора. Прочитайте в знаменитом письме Страхова к Толстому, как Достоевский в Швейцарии измывался над официантом, и вы увидите, что гений в этом отношении недалеко ушел от продуктов своей творческой фантазии. Но, и еще раз но, – в том- то и заключался гений Достоевского, что был он не только «мещанином», не только носителем психологии определенного социального слоя – а народным, национальным писателем. Достоевский вскрыл психологию русских как нации. В приведенном описании, как это ни больно признать, мы узнаем не мелкобуржуазные, а национальные русские комплексы. Это комплексы людей, живущих в стране, обреченной на так называемое догоняющее развитие. А если мы вспомним при этом пресловутый российско-советский империализм, то разве не возникнет тот же образ униженного, Находящего компенсацию в унижении других? <…> И ведь Достоевскому, при всей его глубине, тоже были свойственны такие мелкие чувства. Чего стоит только лозунг его публицистики: «Константинополь должен быть наш». Этот Константинополь, пресловутый Царьград вовлек Россию в первую мировую войну и привел в конечном счете к катастрофе 1917 года. Поистине, на каждого мудреца довольно простоты [ПАРАМОНОВ (II). С. 226–227].

В свете вышеизложенного весьма показательным является отличия, обнаруживаемые при сопоставлении эпитетов, используемых двумя этими писателями который в своих письмах, публицистике и дневниках для характеристики чужеродцев. Если Иван Сергеевич Тургенев, как правило, не допускает ксенофобских высказываний в адрес не русских людей, то в эпистолярии Федора Михайловича Достоевского, на страницах его записных книжек, а также публицистических статей очень часто встречаются ксенонимы – определения и эпитеты, отражающие оскорбительно-неприязненную характеристику различных европейских наций и этносов. Заявляя от имени ни больше ни меньше как всего (sic!) русского народа:

Наше назначение быть другом народов. Служить им, тем самым мы наиболее русские. Все души народов совокупить себе [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 278],

– Достоевский при этом постоянно манифестирует презрение и враждебность по отношению к немцам, французам, евреям и полякам. Знаменитый польский писатель Стефан Жеромский, испытавший очевидное творческое воздействие со стороны Достоевского, в очерке Снобизм и прогресс (Snobizm i postęp) назвал его не иначе как духовный отец черной сотни, чисто московский мистик, свирепый пророк [МАЛЬЦЕВ. С. 55].

В польском достоевсковедении однозначно констатируется, что:

Достоевский выступает как отъявленный националист и популяризатор идеи великой Российской империи, враг немцев, поляков и евреев [ПШЕБИНДА. С. 81–82],

– и, как «парадокс Достоевского», ставится вопрос:

Как это возможно, что именно он, как никто другой среди великих писателей, выражающий огромное сочувствие к страдающим соотечественникам, так примитивно презирал иностранцев?» [УГЛИК. С.136].

И действительно, ведь ни один из русских классиков, кроме Достоевского, не выказывал себя ксенофобом или позволял себе смеяться над людьми, поставленными в маргинальные условия[356].

Не менее болезненной в контексте парадоксальной ксенофобии Достоевского является еврейская тема, от обсуждения которой – отметим еще раз, Тургенев всегда дистанцировался.

Как политический публицист Достоевский во многом задавал тон дискурсу о «еврейском вопросе»[357] на российской общественно-политической сцене эпохи «Великих реформ». И здесь его голос опять-таки звучал резким диссонансом среди высказываний других выдающихся современников:

породы людей, получивших первоначальную идею от своих основателей и подчиняясь ей исключительно в продолжение нескольких поколений, впоследствии должны необходимо выродиться в нечто особливое от человечества, как от целого, и даже, при лучших условиях, в нечто враждебное человечеству, как целому, – мысль эта верна и глубока. Таковы, например, евреи, начиная с Авраама и до наших дней, когда они обратились в жидов. Христос (кроме его остального значения) был поправкою этой идеи, расширив ее в всечеловечность. Но евреи не захотели поправки, остались во всей своей прежней узости и прямолинейности, а потому вместо всечеловечности обратились во врагов человечества, отрицая всех, кроме себя, и действительно теперь остаются носителями антихриста, и, уж конечно, восторжествуют на некоторое время. Это так очевидно, что спорить нельзя: они ломятся, они идут, они же заполонили всю Европу; всё эгоистическое, всё враждебное человечеству, все дурные страсти человечества – за них, как им не восторжествовать на гибель миру! [ДФМ-ПСС. Т. 30. С. 191–192][358].

Жид. Бисмарки, Биконсфильды, французская республика и Гамбетта и т. д. – всё это, как сила, один только мираж, и чем дальше, тем больше. Господин и им, и всему, и Европе один только жид и его банк. И вот услышим: вдруг он скажет veto и Бисмарк отлетит как скошенная былинка. Жид и банк господни теперь всему: и Европе, и просвещению, и цивилизации, и социализму. Социализму особенно, ибо им он с корнем вырвет христианство и разрушит ее цивилизацию. И когда останется лишь одно безначалие, тут жид и станет во главе всего. Ибо, проповедуя социализм, он останется меж собой в единении, а когда погибнет всё богатство Европы, останется банк жида. Антихрист придет и станет на безначалии [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 59][359].

Не будучи ни знатоком еврейской жизни, как Николай Лесков, не имея, в отличие от Льва Толстого, ни малейшего представления об особенностях иудейского вероисповедания, ни обладая опытом личного общения с эмансипированными евреями, как Тургенев, Достоевский, этот великий гуманист, страдатель во Христе за все человечество, сподобился еще при жизни заслужить стойкую репутацию антисемита (юдофоба)[360]. Интересным документом, свидетельствующим о неоднозначном отношении к личности писателя в различных слоях российского общества, являются воспоминания Екатерины Летковой-Султановой – активной общественницы с большими связями в литературно-артистических кругах, имевшей в демократической среде, особенно среди курсисток, репутацию «дамы-патронессы либерального толка»[361]:

Достоевский занимал слишком большое место в общественной и политической жизни того времени, чтобы молодежь так или иначе не отзывалась на его слова и приговоры. В студенческих кружках и собраниях постоянно раздавалось имя Достоевского. Каждый номер «Дневника писателя» давал повод к необузданнейшим спорам. Отношение к так называемому «еврейскому вопросу», отношение, бывшее для нас своего рода лакмусовой бумажкой на порядочность, – в «Дневнике писателя» было совершенно неприемлемо и недопустимо: «Жид, жидовщина, жидовское царство, жидовская идея, охватывающая весь мир…». Все эти слова взрывали молодежь, как искры порох[362]. Достоевскому ставили в вину, что турецкую войну, жестокую и возмутительную, как все войны, он приветствовал с восторгом. «Мы необходимы и неминуемы и для всего восточного христианства, и для всей судьбы будущего православия на земле, для единения его… Россия – предводительница православия, покровительница и охранительница его… Царьград будет наш…».

Все эти слова принимались известной частью общества с энтузиазмом, – молодежь же отчаянно боролась с обаянием имени Достоевского, с негодованием приводила его проповедь «союза царя с народом своим», его оправдание войны и высокомерие… «если мы захотим, то нас не победят!!»

Вот непосредственное впечатление рядовой курсистки о том «событии», как называли речь Достоевского.

Конечно, это было событие, о котором говорили самые разные люди и которое вспоминают и до сих пор. По внешнему впечатлению кажется, ничто не может встать рядом с тем днем 8 июня 1880 года,

когда в громадном зале бывшего Дворянского собрания, битком набитом интеллигентной публикой, раздался такой рев, что, казалось, стены здания рухнут. Все записавшие этот день сходятся на этом. Но, право, не все, далеко не все одинаково восприняли вдохновенно сказанные слова, прозвучавшие в этом зале с такой неслыханной до того времени художественной мощью. Речь была так сказана, что тот, кто сам не слыхал ее, не сможет объяснить произведенного ею впечатления на большинство публики. Но была и другая часть, вероятно, меньшая, та левая молодежь, которая сразу встала на дыбы от почти первых же слов Достоевского. Отчасти этому содействовало, может быть, то, что Достоевский явился на Пушкинский праздник не как писатель Достоевский, один из славных потомков Пушкина, а как представитель Славянского благотворительного общества. Это, может быть, создало предвзятую точку зрения, так как – повторяю – молодежь в то время непрерывно вела счеты с Достоевским и относилась к нему с неугасаемо критическим отношением после его «патриотических» статей в «Дневнике писателя». О «Бесах» я уже и не говорю [ЛЕТКОВА].

Революционер-народник Петр Ткачев, печатавшийся до своего бегства за границу (1873 г.) в журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха» (первая половина 1860-х гг.) в статье о «Бесах» под заглавием «Больные люди» (Дело. 1873. № 3, 4) утверждал, что этот роман есть

отречение» Достоевского от прежних идеалов, клевета на «новых людей», неспособность писателя к «объективному наблюдению», – Достоевский лишь «созерцает собственные внутренности». «Бесы» Ткачев квалифицирует как инсинуацию, клевету, фантастические измышления Достоевского. И хотя в следующей статье о «Подростке» «Литературное попурри» (Дело. 1876. № 4–8) Ткачев называет Достоевского «одним из замечательнейших и <…> одним из первокласнейших художников нашего времени», однако в дальнейшем он сводит на нет эту высокую оценку, <…> осуждая Достоевского за его идейную позицию, ведущую, по мнению критика, к художественным просчетам: «…Почти все действующие лица в его произведениях являются людьми односторонними, не вполне нормальными, весьма сильно смахивающими на пациентов из сумасшедшего дома <…>. Автор не в состоянии создать целостного, всесторонне гармонически развитого художественного характера <…> значение г. Достоевского как художника с чисто эстетической точки зрения очень и очень невелико. <…> У него нет объективности, всегда он что-нибудь да вложит от себя, что-нибудь приукрасит, преувеличит и исказит и его субъективно-пристрастное отношение к наблюдаемым явлениям переходит за пределы всякого благоразумия и приличия»[363].

В этой связи нельзя не задаться мучительным вопросом:

Откуда такие ошибки у гениального человека? [ПАРАМОНОВ. С. 22].

Отчего у великого русского писателя – «всечеловека», проповедующего грядущее братство всех народов во Христе, столько брезгливости в отношении к полякам и вообще к «другим»? [КУШ-ТОГУЛ].

Однозначного ответа здесь нет и быть не может. Поэтому уже второе столетие эта тема является самой болезненной в научном достоевсковедении. Подробнейший анализ ее истории и состояния вопроса на сегодняшний день читатель найдет в книге «Достоевский и евреи» [УРАЛ-МОНД].

Выдающийся русский философ-персоналист Николай Бердяев, автор книги «Миросозерцание Достоевского» (1923) [БЕРДЯЕВ (I)], утверждавший, что «перед Создателем за свое бытие в мире русский народ может оправдаться Достоевским», писал по этому поводу:

Культивирование нелюбви и отвращения к другим народам есть грех, в котором следует каяться. Народы, расы, культурные миры не могут быть исключительными носителями зла и лжи. Это совсем не христианская точка зрения. Христианство не допускает такого рода географического и этнографического распределения добра и зла, света и тьмы. Перед лицом Божьим добро и зло, истина и ложь не распределены по Востоку и Западу, Азии и Европе. Христианство, а не люди XIX века, принесло в мир сознание, что ныне нет эллина и иудея. Ненависть к западному христианству, к католичеству есть грех и человекоубийство, есть отрицание души западных народов, отвержение источников их жизни и спасения[364].<…>

Национальное сознание Достоевского наиболее противоречиво, и полно противоречий его отношение к Западу. С одной стороны, он решительный универсалист, для него русский человек – всечеловек, призвание России мировое, Россия не есть замкнутый и самодовлеющий мир. Достоевский наиболее яркий выразитель русского мессианского сознания. Русский народ – народ-богоносец. Русскому народу свойственна всемирная отзывчивость. С другой стороны, Достоевский обнаруживает настоящую ксенофобию, он терпеть не может евреев, поляков, французов и имеет уклон к национализму [БЕРДЯЕВ (II)].

Подробно тема этно-национальной проблематики у Тургенева» будет рассмотрена ниже, в Гл. VI. В заключение же этой главы отметим, что «жиды», сильно досаждавшие Достоевскому, никак не фигурировали в его выпадах против Тургенева, который, напротив, «всегда питал <…> живое сочувствие к евреям» [ТУР-ПСПис. Т. 13. Кн. 1. С. 18]. А вот с немцами, по мнению Достоевского, его коллега-писатель, признанный «певец русской души», демонстрировал полное духовное сродство. Сам же Достоевский относился к немцам, в том числе и российским, крайне неприязненно:

Я не боюсь онемечиться, потому что ненавижу всех немцев… [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн. 1. С. 25].

То обстоятельство, что Тургенев затем вполне «офранцузился», ничего не меняло, ибо для Достоевского и:

Французы, ей-богу, такой народ, от которого тошнит. <…> Француз тих, честен, вежлив, но фальшив и деньги у него – всё. Идеала никакого [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 27].

Да и вообще ничего их обоих в идейном плане связывать не могло, ибо Тургенев – русский либерал и «европеус», а согласно представлениям Достоевского:

Наш либерал не может не быть в то же самое время закоренелым врагом России и сознательным. Пусть хоть что-нибудь удастся в России или в чем-нибудь ей выгода – и в нем уж яд разливается. <…> русского либерала нельзя никак считать чем-нибудь иначе, как застарелым и ретроградным. Это – так называемое прежде «образованное общество», сбор всего отрешившегося от России, не понимавшего ее и офранцузившегося – вот что либерал русский, а стало быть, ретроград [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 258 и 259].

Что касается отношения русских и европейцев, то Достоевский, вполне, как и Тургенев, признавая, что: «нам от Европы никак нельзя отказаться. Европа нам второе отечество», – тем не менее всегда выказывал себя изоляционистом с выраженным комплексом «национальной неполноценности:

Мы в Европе лишь стрюцкие», <…> все на нас в Европе смотрят с насмешкой, а на лучших и бесспорно умных русских в Европе смотрят с высокомерным снисхождением. <…> Не хотели европейцы нас почесть за своих ни за что, ни за какие жертвы и ни в каком случае: Grattez, дескать, lе russe et vous verrez le tartare[365], и так и доселе. Мы у них в пословицу вошли. И чем больше мы им в угоду презирали нашу национальность, тем более они презирали нас самих. Мы виляли пред ними, мы подобострастно исповедовали им наши «европейские» взгляды и убеждения, а они свысока нас не слушали и обыкновенно прибавляли с учтивой усмешкой, как бы желая поскорее отвязаться, что мы это всё у них «не так поняли». Они именно удивлялись тому, как это мы, будучи такими татарами (les tartares), никак не можем стать русскими; мы же никогда не могли растолковать им, что мы хотим быть не русскими, а общечеловеками. Правда, в последнее время они что-то даже поняли. Они поняли, что мы чего-то хотим, чего-то им страшного и опасного; поняли, что нас много, восемьдесят миллионов, что мы знаем и понимаем все европейские идеи, а что они наших русских идей не знают, а если и узнают, то не поймут; что мы говорим на всех языках[366], а что они говорят лишь на одних своих, – ну и многое еще они стали смекать и подозревать. Кончилось тем, что они прямо обозвали нас врагами и будущими сокрушителями европейской цивилизации. Вот как они поняли нашу страстную цель стать общечеловеками! [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 22, 23].

Как это не парадоксально, но именно в реальности Иван Тургенев, которого Достоевский отождествлял с ненавистным ему литературным персонажем Потугиным из тургеневского романа «Дым», и был тем человеком, который на своем примере демонстрировал правоту его тезиса, что

чем сильнее и самостоятельнее развились бы мы в национальном духе нашем, тем сильнее и ближе отозвались бы европейской душе и, породнившись с нею, стали бы тотчас ей понятнее. Тогда не отвертывались бы от нас высокомерно, а выслушивали бы нас [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 23].

Другое дело, что сугубому реалисту Тургеневу чуждо и неприятно было ура-патриотическое визионерство Достоевского, мечтавшего, – пусть даже и с оговоркой, мол «Это была шутка», – о том, что безграмотные миллионы вчерашних рабов, с которыми он себя в своих фантазиях отождествлял – «Мы»,

непременно произнес<ут> в Европе такое слово, которого там еще не слыхали. Мы убедимся тогда, что настоящее социальное слово несет в себе не кто иной, как народ наш, что в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого, всеединения уже с полным уважением к национальным личностям и к сохранению их, к сохранению полной свободы людей и с указанием, в чем именно эта свобода и заключается, – единение любви, гарантированное уже делом, живым примером, потребностью на деле истинного братства, а не гильотиной, не миллионами отрубленных голов… [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 23].

По иронии судьбы эта надежда Достоевского оправдалась, но, увы, совсем по иному сценарию: кое-кто «из подростков, из юного поколения» претворил в жизнь «потребность всеединения человеческого» опять-таки «гильотиной» да «миллионами отрубленных голов». Что же касается Тургенева, то никаких иллюзий в отношении «всемирности» русского народа и его призвания: «произнес<ти> в Европе такое слово, которого там еще не слыхали», – он не питал, а напротив, полагал, что русские, оставаясь самими собой, должны перенимать все лучшее в западной культуре и на этой основе, следуя вмести со всеми европейскими народами по пути социального прогресса, мало помалу обустраивать Россию.

В заключении этой главы приведем точку зрения еще одного критиков «тургеневской эпохи» символистского направления, видного религиозного мыслителя и деятеля русской культуры ХХ в. Дмитрия Философова:

Одна из причин лежит, конечно, в самом Тургеневе, в его характере, миросозерцании, в свойствах его натуры. Культурный скептик, западник, поклонник формы, он ненавидел все слишком резкое, стихийное. Мистика, славянофильство, национализм претили ему. В нем не было никакого «юродства», никаких выкрикиваний, пророчеств, и все нарушающее каноны эстетики, все уродливое по внешности его оскорбляло. Циклопические постройки Толстого, Достоевского, Рихарда Вагнера казались ему возвращением к варварству, чего он боялся, как огня. Невинная, полезная для пищеварения, музыка г-жи Виардо забавляла его, ни в чем не мешала ему. Вагнер же предъявляет громадные требования. Его надо было или отвергнуть целиком, пожертвовать чем – то очень ценным, изменить внутренний стиль души, пожертвовать ясностью Аполлона, во имя стихийного Диониса. Если бы Достоевский любил музыку, – а он, кажется, был к ней равнодушен, – он, вероятно, или превознес бы Вагнера, или обрушился бы на него с последней яростью и ненавистью. Но никогда бы он не ограничился шуточкой и брезгливым отзывом Тургенева. У Толстого отношение к музыке стихийное. Он знает ее ядовитые чары, ее уничтожающую личность силу, ее глубокую связь с полом. «Крейцерова Соната» – произведение человека, сознанием борющегося с властью «Музыки», но естеством своим ее еще не преодолевшего. Таким образом, весь душевный облик, стиль тургеневской личности, цельной и неповторимой, в достаточной мере объясняет влечение Тургенева к безмятежному «Воеводе», серому «Кузьке» и невинной оперетке г-жи Виардо, влечение к ясному, простому, только человеческому, боязнь титанического, стихийного.

Но можно расширить вопрос. Можно поставить вопрос о неправедном суде современников. Я убежден, что если ознакомиться с интимными письмами Толстого или Достоевского, то мы найдем такие же несправедливые оценки современности. Здесь что-то фатальное. Люди видят друг друга только во времени, а не в пространстве. Нужна перспектива времени, чтобы объективно взглянуть на титана, определить его рост, освободиться от его уничтожающей нас тяжести. Тургеневу, Достоевскому, Толстому было просто тесно жить «в одной квартире», в одно время, на том же пространстве, и они инстинктивно отталкивали друг друга, чтобы иметь просвет, воздух. Вокруг крепостей большое пространство земли оставляется пустым, незастроенным. Так и вокруг цитадели титана должна быть пустота.

Отсюда нетерпимость талантливых людей, их слепота по отношению друг к другу. Отсюда их постоянное недовольство окружающим.

Глава VI. «Всяк кулик своё болото хвалит»: национальная проблематика в беллетристике и переписке Ивана Тургенева

…чужой национальности никто, в сущности, не понимает.

В.П. Боткин – И.С. Тургеневу, от 11 (23) июля 1863 г.

Л.Н. сказал <…>, что ненависть к евреям как к народу – нехорошее чувство, что это народная гордость (национальное высокомерие). Как можно исключать целый народ и приписывать всем его членам известные дурные, исключительные свойства? <…> Еще скорее можно относиться предубежденно к одному человеку, чем к целому народу.

Душан Маковицкий. У Толстого. 1904–1910[367]

Как умный человек, обладавший тонким нрав ственным и художественным чутьем и разно сторонним образованием, Тургенев, ненавидя от души фанатическое византийское славянофильство, приписывающее славянскому или, вернее, русскому племени какую-то провиденциальную роль в истории и стремящееся изолировать его от влияния западной цивилизации, – Тургенев, говорю я, не мог не видеть национальных особенностей племени и не признавать за ними глубокого культурно-исторического значения. Но в то же время, как человек развитый и европейски образованный, как ум, стоящий выше предрассудков, он всем своим существом был предан европейской цивилизации, европейским политическим идеа лам и философской мысли и страстно желал широкого и свободного водворения их в своем отечестве.

Мемуарист Н.М.[368]

Одной из знаковых характеристик второй половины ХIХ в. является радикальная постановка «национального вопроса» в европейских странах. Великая французская революция и наполеоновские войны дали толчок к пробуждению национального самосознания народов, являвшихся гражданами многонациональных государств – Российской, Австро-Венгерской, Османской, Германской и Британской империй. На актуальной политической повестке дня появилась тема освободительной борьбы народов, стремящихся к созданию собственных независимых государств: итальянцев – против австрийцев, греков, сербов, румын и болгар – против турок, поляков – против русских. Активно пропагандировались и получали «научное» обоснование идеи исторической уникальности, избранности или превосходства одних народов или «рас» над другими. Не прекращалась также ожесточенная идейная борьба между различными христианскими конфессиями: в Германии между католиками и протестантами, в России – между католиками и православными. Как одно из следствий раздоров в христианском мире, во второй половине ХIХ в. вековечный христианский антисемитизм обрел новые формы: обличения европейского еврейства и иудаизма стали включать в себя и чисто расистскую аргументацию. В такой идейной атмосфере Иван Тургенев, человек и писатель очень чуткий ко всему, что составляет динамику повседневной жизни, делал особый акцент на национальной проблематике в своих произведениях и переписке. Этот факт отмечают многие известные ученые-тургеневоведы[369]. Однако единственным на сегодняшний день исследованием, полностью посвященным данной теме, является работа Елены Фоминой «Национальная характерология в прозе И.С. Тургенева» [ФОМИНА].

Национальные характеры в его творчестве преподносились с помощью сложной системы оценок, маскирующих точку зрения автора[370]. Тем не менее, уже простое читательское обращение к текстам писателя убеждает в том, что его как русского писателя интересовали, прежде всего, русские герои, и именно им отводилась главенствующая роль в выстраиваемой им иерархии национальных типов. В этом отношении не лишена оснований интерпретация его творчества почвенником Н.Н. Страховым, заметившим, что везде, где у Тургенева изображаются европейцы (немцы, французы, поляки и др.) и даже представители родственных славянских народов, – душевный склад этих людей оказывается беднее «русской души». Так, в болгарине Инсарове, при всей авторской симпатии, отсутствуют сердечная мягкость и широта ума, свойственные Берсеневу и Шубину, немцы и немки, выводимые Тургеневым, часто грубы и комичны, поляки (например, Малевский в «Первой любви») рисуются в полном соответствии с негативным польским стереотипом. В то же время «…тайное сочувствие к русскому складу ума и сердца»[371] беспрестанно сквозит в образах его русских героев – Лизы Калитиной из «Дворянского гнезда», «Хоря и Калиныча», «Аси» и др. [ФОМИНА. С. 10].

Нельзя также упускать из вида, что Тургенев, представляя Западу русскую литературу, при этом одновременно уже всей своей личностью заявлял особую оригинальность русской культуры и русского национального характера в целом. Недаром о. Николай Кладницкий в поминальном слове на панихиде по почившему И.С. Тургеневу особо отметил, что пореформенная Россия видела в нем своего:

великого <…> соотечественника, прославившего и себя, и свою родину своими дивными творениями; они стяжали ему венец неувядаемой славы и поставили его, а вместе с ним и наше родное слово, наряду с величайшими современными писаниями и писателями, не только у нас в России, но и далеко за ее пределами. Кто из вас, читая его дивные творения, не восхищался свежестью, легкостью, изяществом и, так сказать, благоуханием его слова, а вместе и его светлою, незлобивою душою, его добрым, кротким сердцем и, вообще, его высокою, симпатичною личностью, которая вся отражалась в его творениях? Кому из вас неизвестно также, с каким лестным для пашей национальности сочувствием отнеслись к покойному все лучшие и просвещеннейшие люди Запада, поставившие Тургенева наряду с величайшими современными поэтами! Итак, слава Тургенева есть слава нашей родины, и потому она не может быть чужда никому из нас. Такие люди не умирают в памяти потомства [СТАСЮЛЕВИЧ. С. 258].

Исследователи-тургеневеды всегда, как правило, отмечают, что практически во всех произведениях писателя присутствует, а то и стихийно властвует

…иррациональное, не поддающееся точному учету разума, невместное с «нормальным», ломающее логически необходимые явления, швыряющее людей, как песчинки, против их воли, делающее из них рабов, трепетно замирающих перед тем, что не достойно уважения, охватывающее их столь могучей страстью к тем или иным кумирам, что разрывают они все связи с прошлым, настоящим и, одержимые избранной идеей, стихийно влекутся ею <…>. Во всем «тайная игра судьбы» – такова была философия жизни Тургенева, бросающая отсвет на его раннее и предсмертное творчество [БРОДСКИЙ. С. 44–45].

По мнению мемуариста Е.М. Феоктистова, состоявшим в 40-х – начале 60-х годов в дружественных отношениях с Иваном Тургеневым (подробнее о нем речь пойдет ниже):

Герцен, проживая за границей, продолжал обсуждать русские события с точки зрения европейских революционеров, пред которыми он (а также и его друзья) привык благоговеть, когда еще проживал в Москве. Недалеко ушел от Герцена и Тургенев. Конечно, он никогда и ничего не проповедовал, потому что – как уже заметил я выше – был большим индифферентом в политике, но он продолжал смотреть на Россию как на что-то грубое, дикое и безобразное.

Сердце его не лежало к ней. «Увы, надо признаться, что он Россию не любит», – говорил мне один из ближайших к нему людей, поверенный самых сокровенных его дум, п. В. Анненков. Впрочем, и сам Тургенев не стеснялся открыто развивать мысль о том, что русский народ по сравнению с другими европейскими народами принадлежит к разряду жестоко обиженных природой. Он судил так не только о России, но вообще о всем славянстве. Неудивительно, что при таком отрицательном отношении к России Иван Сергеевич мог спокойно выслушивать дикие разглагольствования наших нигилистов. Он находил, конечно, их теории нелепыми, спорил с ними, удивлялся фанатизму этих людей, но они не вызывали в нем омерзения, он не отворачивался от них с негодованием и ужасом. В сущности, предмет спора оставлял его довольно равнодушным. Зная его очень близко, я мог заметить, что не политические ереси, а только ереси в области искусства заставляли его выходить из себя [ФЕОКТИСТОВ. С. 55][372].

Такого рода точку зрения Феоктистов высказывал в своих «Воспоминаниях» в конце жизни, будучи уже тайным советником и сенатором, исповедующим крайне правые национал-охрани-тельские взгляды. На самом деле отношение Тургенева к русским и русскому характеру было отнюдь не «плоско-осудительным». Так, например, 16 октября 1852 г., возражая своему оппоненту-славянофилу Константину Аксакову, который, противопоставив народ и образованные слои русского общества, называл представителей последних за подражание Западной Европе «людьми-обезьянами»[373], он пишет:

Соглашаясь совершенно с Вашими замечаниями насчет моих «Записок <охотника>» – и приняв их к сведению для будущих моих работ – я не могу разделять Вашего мнения насчет «людей-обезьян, которые не годятся в дело для искусства…». Обезьяны добровольные и главное – самодовольные – да… Но я не могу отрицать ни истории, ни собственного права жить <…>. Трудно объяснить всё это в коротком письме… Но я знаю, что здесь именно та точка, на которой мы расходимся с Вами в нашем воззрении на русскую жизнь и на русское искусство – я вижу трагическую судьбу <русского> племени, великую общественную драму там, где Вы находите успокоение и прибежище эпоса. [ТУР-ПСП. Т. 2. С. 151].

Кроме того, из всех национальных характеров, которые довелось Тургеневу наблюдать, русский представлялся ему одним из наиболее сложных, «многоуровневых».

В его представлении – как писателя и публициста,

именно русский характер <…> оказывается в наибольшей степени подвержен влиянию иррациональных порывов, именно русские персонажи острее, чем все остальные ощущают жизненный трагизм или же наглядно демонстрируют его своим жизненным примером. Стихия изображается в разных обличьях – это может быть роковая любовь, разрушительные порывы в характере самого героя, потусторонние силы и т. д. – но почти всегда ее вмешательство в жизнь персонажа оканчивается фатально <…>. Она преследует русских героев независимо от уровня их культуры и сословной принадлежности, что объединяет их в некое единство <…>. Различные русские типы объединяет общая черта – иррациональность, обусловленность характера спонтанными порывами, которые они не в силах побороть [ФОМИНА. С. 35–36].

Здесь опять-таки напрашивается сравнение с Достоевским, утвердившим в мировом сознании такого рода иррациональность вкупе со стихийностью в качестве главных знаковых черт русского характера. Если Тургенев – «гений меры»[374] – стремился в целом к гармонизации отмечаемых им экстремальных черт русского характера, то Достоевский, напротив, гиперболизировал их, доводя все странное и необычное в психическом состоянии и поведении своих героев до крайней черты, а то и сумасшествия. За такого рода пристрастие к «психологическим ковырянием» Достоевского критиковал сугубый реалист Тургенев:

у Достоевского через каждые две страницы его герои – в бреду, в исступлении, в лихорадке. Ведь «этого не бывает»[375],

– резко осуждали писатели толстовской школы, – см. об это в [УРАЛ (III)]. В частности, Марк Алданов был убежден,

что Достоевский ни в коей мере не представляет русской литературы, и что иностранцы жестоко заблуждаются, принимая его за правдивого и достоверного художника российской действительности. Для Алданова Достоевский – прежде всего исключение, он стоит особняком, эту мысль он наиболее веско аргументирует в статье <«Сто лет русской художественной прозы»>, адресованной американским читателям и задуманной как вступление к антологии русской прозы. Здесь он подчеркивает, что Достоевский отошел от традиций великой русской прозы в первую очередь потому, что он не является писателем-реалистом. Его всегда привлекало все странное, необычное (Алданов употребляет слово unusual), в то время как русская литература всегда тяготела к простоте. <…> Отход Достоевского от традиций Алданов видел и в призыве к войне, так как русская литература является, по его словам, «наименее империалистической» и самой миролюбивой из всех литератур[376]. <…> Алданов считает Достоевского ответственным в тиражировании таких вздорных клише, как русская душа[377] и максимализм. <…> Главное же заключалось в том, что Достоевский был абсолютно чужд принципам «красоты-добра» («kalos-kagathos»), которым служит, по мнению Алданова, вся русская литература[378]: «Я утверждаю, что почти все лучшее в русской культуре всегда служило идее “красоты-добра” <…> самые замечательные мыслители России (конечно, не одной России) в своем творчестве руководились именно добром и красотой. В русском же искусстве эти ценности часто и тесно перекрещивались с идеями судьбы и случая. И я нахожу, что это в сто раз лучше всех “бескрайностей” и “безмерностей”, которых в русской культуре, к счастью, почти нет и никогда не было, – или же во всяком случае было не больше, чем на Западе»[379].

Достоевский, писал Алданов, сам того не желая,

причинил огромный вред России, изобразив своих героев эксцентричными, склонными к мистике и крайностям, издерганными и неуравновешенными, заставив многих поверить, будто все русские и в самом деле похожи на них, – здесь и выше [ТАСИС. С. 386, 387, 390, 391].

В свете обсуждавшегося в предыдущей главе тематического параллелизму у Тургенева и Достоевского отметим, что сумасшествие, как крайняя форма иррационального поведения русских также весьма интересовало и Тургенева, особенно в поздний период его творчества. См., например, рассказ «Отчаянный» [ТУР-ПСС. Т. 10. С. 26–46] и его подробный анализ в работе [ГОЛОВКО (III)].

Проблема русского национального характера возникла перед Тургеневым уже на раннем этапе творчества. Однако

в произведениях 1840-х – 1850-х гг. речь шла не о национальном характере как таковом, а о различных национальных типах, «русскость» которых становилась фоном для социальных и психологических обобщений. Тем не менее, уже в этот период были обозначены все основные черты тургеневского «русского» характера, выведенного затем в романах, а также в повестях и рассказах 1860-х – 1880-х гг. <…> Чем менее герой образован и чем ниже стоит на социальной лестнице, тем более обнажается у Тургенева иррациональная и – одновременно – разрушительная сущность этих сил: от роковой любви у «интеллектуальных» типов до непостижимых «громадных сил» русского крестьянина, способных разрушить и все окружающее, и его самого.

Ближе всего к самому автору стоит тип образованного дворянина 1840-х гг., доминирующей чертой которого является склонность к рефлексии, интеллектуализации чувств и «выстраиванию» собственной жизни. Тургенев оценивает героев этого типа как людей глубоко одаренных, но «патологических» (определение из повести «Переписка») – как правило, болезненно самолюбивых, не умеющих налаживать связи с окружающим миром и неспособных себя реализовать. Логическим завершением жизни таких героев становится преждевременная смерть – в буквальном или социальном смысле (Гамлет Щигровского уезда в одноименном рассказе). Она может наступить в результате болезни (Чулкатурин в «Дневнике лишнего человека», Алексей Петрович в повести «Переписка», позднее – Базаров в «Отцах и детях», внезапно умирающий от тифа) или роковой случайности [ФОМИНА. С. 37].

Русские герои из благородных у Тургенева – это люди широко образованные, с незаурядными способностями, но имеющие такие «типовые» особенности, как пассивность, флегматизм и т. п. Вот, например Гагин в повести «Ася»: «русская душа, правдивая, честная, простая, но, к сожалению, немного вялая, без цепкости и внутреннего жара».

У крестьян, которых Тургенев в «Записках охотника» изобразил с большой симпатией, подчеркивая их одаренность (ср. знаменитое песенное состязание рядчика с Яковом-турком в рассказе «Певцы»), чуткость к красоте («Бежин луг»), при всем многообразии типов гармоничные личности, такие как Хорь, Калиныч, однодворец Овсяников, встречаются редко. Чаще всего личности мало-мальски незаурядные выказывают склонность к бродяжничеству (Ермолай в рассказе «Ермолай и мельничиха»), пьянству (Ермолай; «Певцы»), сектантству (Касьян с Красивой Мечи) или же опять-таки сумасшествию (Степушка в рассказе «Малиновая вода»).

В то же время рассказчика порой неприятно поражают в них «невольные проявления какой-то угрюмой свирепости» (Ермолай) – свидетельство той самой силы, которая может погубить как ее носителя, так и его окружающих. Несокрушимая стихийная сила – признак богатой одаренности русской натуры, но, вместе с тем, это сила слепая, разрушительная и страшная.

<…> <Вместе с тем> Тургенев, как и многие его современники, развивал миф о русском смирении, ставя эту черту национального характера чрезвычайно высоко. Однако при этом он не был горд русским смирением, не делал его исключительным. Этот шаг, как кажется, не без влияния тургеневских трактовок, позднее совершил Достоевский, считавший русский народ самым смиренным в мире (см. [БЕРДЯЕВ (II)]). Отсутствие у Тургенева дидактизма сделало его интерпретацию русского характера менее радикальной <…> [ФОМИНА. С. 38–39, 57].

Следует помнить одно из определений жизненной позиции у Тургенева: по его словам, это «Жизнь для искусства». Как мыслитель и общественник он чутко откликался на все вызовы своего времени, но, по большому счету, жил в искусстве и для искусства. Уже только по этой причине в тургеневском патриотизме, говоря словами Федора Степуна, «нет ни политического империализма, ни вероисповеднического шовинизма, ни пренебрежительного отношения к Европе»[380]. В его национальной позиции главным является стремление в мировом культурном контексте утвердить русского человека как полноправного представителя европейской семьи народов. У Тургенева

«русский человек» как в лучших, так и в негативных своих проявлениях близок «вечным» образам мировой литературы <…>. Герои Шекспира, Гете и др. авторов – считал писатель – родственны «русскому» характеру, и именно потому «Фауст», «…несмотря на свою германскую наружность», оказывался, с его точки зрения, «понятнее» русским, «чем всякому другому народу» [ТУР-ПСС. Т. 1. С. 220], а шекспировские типы – «ближе <…> нам, чем французам, скажем более – чем англичанам» [ТУР-ПСС. Т. 12. С. 327]. В оценке писателя русские становились подлинными носителями «европейской» психологии, перешедшей в их «плоть и кровь» («Речь о Шекспире», 1864) <…>[381]. Утверждения о подобной психологической преемственности и притязания на духовное первенство русских представляются оборотной стороной нелицеприятного знания о России, высказанного, в частности, в «Дыме». Речи Потугина о культурной и экономической отсталости России во многом отражали горькие размышления самого автора, и чем яснее было осознание собственных бед, тем настоятельнее требовалась их символическая компенсация. У Тургенева она выразилась, с одной стороны, в представлении о трагизме «русского характера», а с другой – в преимущественно ироническом изображении инонациональных типов. Это, разумеется, не отменяло «русские» недостатки и не исключало положительных героев-иностранцев, однако, в конечном счете, «русский характер», даже в самых негативных своих проявлениях, оказывался сложнее и богаче по сравнению с иноэтничными тургеневскими героями [ФОМИНА. С. 58].

Михаил Стасюлевич, издатель и друг Тургенева, находившийся близ него в последние дни его жизни и сопровождавшего гроб с телом писателя от границ Российской империи до Петербурга, в своих воспоминаниях, особо выделяет – как беспримерное событие! – тот факт, что у гроба Тургенева стояла «вся Россия»:

Тут нельзя даже было заметить различия между окраинами и коренною Россией: все сошлись в глубоком уважении к имени того, кто силою одного таланта поставил русский язык и русскую мысль на новую для них высоту. – Вот, великий русификатор, – думалось мне в то время, когда я стоял у гроба в Ковне и Вильне, а предо мною далеко в обе стороны простиралась толпа людей, черты которых в большинстве говорили об их далеко не великорусском происхождении и в речи слышался посторонний акцент [СТАСЮЛЕВИЧ. С. 267][382].

Безудержный всплеск национализма XIX в. подталкивал правящие круги имперских государств к проведению политики насильственной ассимиляции «нетитульных» народов. В Германии и Австрии это была германизация, в Османской империи – тюркизация, в Российской – русификация, см. [RENNER]. Проводившаяся царским правительством на западных окраинах страны – в Польше, Литве, Финляндии, Белоруссии, на Украине – в тогдашней Малороссии[383], русификация (в языковом и в культурно-религиозном плане) носила ярко выраженный репрессивный характер[384], поскольку наталкивались на упорное сопротивления со стороны местного населения. По этой причине в либерально-демократических слоях русского общества такая политика в целом не одобрялась, и слово «русификатор» здесь считалось если не бранным, то малопочтенным. В свете всего вышесказанного определение Стасюлевича «великий русификатор» применительно к личности Тургенева должно было звучать как нонсенс, в первую очередь для «людей, черты которых в большинстве говорили об их далеко не великорусском происхождении». Однако евреи, судя по всему, не видели в произведениях покойного писателя чего-то обидного, задевающего их национальное достоинство. Напротив, даже малейшая возможность укорить Тургенева в неприязни к еврейству, встречала решительный отпор со стороны еврейских интеллектуалов. Вот только один пример.

В русско-еврейском журнале «Еврейское обозрение», который выходил в С.-Петербурге в 1884 г., есть любопытная статья «Из подонков современного общества». Значительная часть статьи посвящена Тургеневу, в частности подробному анализу рассказа «Жид». Цель автора видна очень явственно – защищать Тургенева от обвинений в антисемитских тенденциях в рассказе «Жид». <…> Автор статьи подчеркивает: «Скорее всего, Тургенев, выросший в глуши Орловской губернии, вовсе не имел понятия о евреях. До своего пребывания за границей он, как большинство образованных русских бар того времени, вероятно, знал какого-нибудь еврея-фактора, случайно попавшего за «черту», и слыхал о еврее Мендельсоне. О том, что между этими двумя крайними степенями нравственного и умственного состояния находится еще целая масса и умных и глупых, и честных и бесчестных, и невежественных и образованных, – словом, целая народность со всем разнообразием представляемых ее типов и индивидов, об этом едва ли подозревал Тургенев в то время, когда он писал своего «Жида». Автор статьи отмечает мастерское изображение Тургеневым образа фактора Гиршеля, далее он говорит, что <…> в факторы обыкновенно попадают ловкие пройдохи, умеющие зорко высматривать свою добычу, но при всем том, они почти всегда влачат самое жалкое существование, остаются всю жизнь нищими горемыками». Именно таким жалким нищим и был Гиршель. Надо отметить, что из всех статей, посвященных «Жиду», единственно автор вышеупомянутой статьи убедительно показывает, что вся тяжкая жизнь Гиршеля, его профессия фактора-шпиона не вытравили в нем нежности и любви к жене и детям. Во имя своей семьи он совершает грехи. Статья в «Еврейском обозрении» имеет подзаголовок «Литературные параллели». Дав подробный анализ рассказа «Жид», автор заключает: «Да, неизящен и крайне несимпатичен этот жид, но, спрашивается, много ли симпатичнее его другие, с виду внушающие нам гораздо меньше отвращения?» Автор сравнивает Гиршеля с Павлом Ивановичем Чичиковым, который не торгует честью дочерей, потому что у него их нет, но зато торгует своей собственной честью пять раз в день. «Гиршель засален и грязен; Чичиков даже любит чистоту и опрятность, и когда ему удается стянуть куш даже вытирает свою персону одеколоном; на вид Гиршель грязнейший субъект, на которого никакой «порядочный» человек не посмотрит без отвращения, а Чичиков – джентльмен, с которым целуются сливки высшего провинциального общества; а между тем на Гиршеле нет и десятой доли той нравственной грязи, которая покоится на личности милейшего Павла Ивановича». И еще одна, менее косвенная параллель есть в статье. Сравниваются Гиршель и Сарра с некрасовским персонажем «Папаши» и его дочерью Наташей. И оказывается, что некрасовский образ намного более мерзкий, чем образ Гиршеля. Одна из целей автора статьи, как он ее формулирует, – «очистить память великого художника <…> от всякой тени подозрения в пристрастном отношении к рисуемым им типам». Следует отметить, что так же, как когда-то Тургенев не подписал «Жид» своей фамилией, а поставил ***, так и автор вышерассмотренной статьи не поставил свою подпись, а его фамилия скрывается за тремя звездочками [ВАЛЬДМАН (II). С. 186–188], см. об этом также [ROSENSHIELD].

Тургенев, как и большинство его современников, придерживался точки зрения, согласно которой русские, играя роль титульной нации, объединяют вокруг себя все остальные народы империи. Особенно показательно в этом плане его представление об украинцах или, как их тогда официально именовали, малороссах.

Идея об общности русских и малороссов^88 возникла вскоре после того, как в 1654 г. Левобережная Украина – Гетманщина – перешла под власть московского царя <…>. Впоследствии такой взгляд был принят не только русскими, но и большей частью малороссийских дворян. Когда к концу XVIII – нач. XIX в. память о Гетманщине в их среде значительно ослабела, они уже не мыслили себя отдельно от России и охотно интегрировались в русское сообщество, тем более что никаких препятствий для этого не существовало. Региональный малороссийский патриотизм, который возродился в результате Наполеоновских войн и распространения романтизма, также, как правило, не предполагал идей об отделении от России, о чем свидетельствует и творчество малороссийских писателей 1810-х – 1830-х гг.

Малороссийские (а за ними и русские) авторы поэтизировали свой регион и языковые и культурные особенности малороссов. Сюжеты и образы из украинского фольклора послужили основой для произведений <…> опиравшегося на эту традицию Гоголя, чьи «Вечера на хуторе близ Диканьки» во многом продолжали <…> традицию романтической фантастики. Эти и многие другие авторы изображали Малороссию как особое идиллическое и фантастическое пространство, где живет «племя поющее и пляшущее» <…>. Перелом произошел после польского восстания 1830–1831 гг., когда, с одной стороны, Н. Г. Устряловым был выдвинут тезис о триединой русской нации, а с другой – усилился малороссийский патриотизм, что вскоре привело к возникновению украинофильства и к конфликту этой идеологии с общерусской концепцией (см. подробнее [МИЛЛЕР]).

В русской образованной среде представление о единстве русской и украинской наций в 1840-е гг. разделялось большинством, независимо от политических взглядов и убеждений. <…> В.Г. Белинский, который не просто поддержал идею об общей народности восточных славян, но и утверждал в ряде своих статей и писем, что малороссы уступают русским как культурно, так и интеллектуально. <…> Он видел единственный путь их развития в следовании более развитой русской культуре.

В рецензии на сборник «Ластовка», вышедший в Петербурге по-украински (1841) <…> Белинский приводит много цитат из сборника, призванных продемонстрировать убожество языка и мысли украинских авторов. Подытоживает он отзыв шовинистической оценкой: «Хороша литература, которая только и дышит, что простоватостию крестьянского языка и дубоватостию крестьянского ума!» [ФОМИНА. С. 86–87].

Тургенев, солидаризуясь в целом с презумпцией верховенства великоросской культуры в славянской среде, не был, однако, категоричен в своих оценках и никогда не заявлял о превосходстве русских над другими нациями (этносами, народами), в том числе малороссами.

В романе «Рудин» (1856) Тургенев в речи «желчного» героя Пигасова, которому он отказывает в справедливости суждений, спародировал высказывания Белинского о малороссах. Высмеивая украинскую культуру, Пигасов в своем глумлении пользуется теми же приемами, что и Белинский в рецензии на сборник «Ластовка» [ФОМИНА. С. 88]:

– Если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом <…> – Разве вы знаете по-малороссийски? – Нимало; да оно и не нужно <…> Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: «Дума»; потом начать так: «Гой, ты доля моя, доля!» или: «Седе казачино Наливайко^90 на кургане!», а там: «По-пид горою, по-пид зеленою, грае, грае воропае, гоп! гоп!» или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно заплачет, – такая чувствительная душа! <…> Вы говорите язык… Да разве существует малороссийский язык? Я попросил раз одного хохла перевести следующую, первую попавшуюся мне фразу: «Грамматика есть искусство правильно читать и писать». Знаете, как он это перевел: «Храматыка е выскусьтво правыльно чытаты ы пысаты…»

Что ж, это язык, по-вашему? самостоятельный язык? Да скорей, чем с этим согласиться, я готов позволить лучшего своего друга истолочь в ступе… [ТУР-ПСС. Т. 5. С. 215–216].

Этот фрагмент задел за живое украинофилов. Видный идеолог этого движения – историк, прозаик, поэт и публицист Пантелеймон Кулиш[385] воспринял уничижительную реплику Пигасова за мнение самого автора. Подобного рода казусы в отношении Тургенева имели место постоянно. Напомним, что и Достоевский был до глубины души возмущен критическими в отношении России высказываниями Потугина в «Дыме», которые тоже полностью отождествил с мировоззренческими идеями Тургенева.

Тургенев же – это видно из полного текста его рецензии, вовсе не стремился задеть с русификаторских позиций малороссов. Более того, он проявлял живой интерес к украинофильству как культурному явлению в славянском мире, дружил с Тарасом Шевченко [ДУДКО] и Марко Вовчек[386]. Об этой русско-украинской писательнице, выступавшей в частности в защиту прав евреев, он с большим пиететом отзывается в письме И.В. Павлову от 15(26) февраля 1859 г.:

Я здесь с недавних пор погрузился в малороссийскую жизнь. Познакомился с Шевченкой, с г-жею Маркович (она пишет под именем: Марко Вовчок) и со многими другими, большей частью весьма либеральными хохлами. Сама г-жа Маркович весьма замечательная, оригинальная и самородная натура (ей лет 25); на днях мне прочли ее довольно большую повесть под названием: «Институтка» – от которой я пришел в совершенный восторг: этакой свежести и силы еще, кажется, не было – и всё это растет само из земли как деревцо. Я имею намерение перевести эту «Институтку», хотя и не скрываю от себя трудности этой задачи [ТУР-ПСП. Т. 4. С. 20]

Но при всем этом Тургенев не считал украинскую литературу в сравнении с русской значимым явлением в художественном отношении.

В своих «Воспоминаниях о Шевченко» (1876), ставших предисловием к пражскому изданию «Кобзаря», он оценивает украинскую литературу невысоко, а рассказывается об украинском поэте не только сочувственно, но и иронически. <…> Первая встреча писателя с Шевченко, о котором Тургенев был наслышан еще до его ареста, произошла в 1859 г. Тургенев выделяет в облике украинского поэта два полюса. С одной стороны, он пишет об «оригинальном и сильном таланте», о страстности его натуры, но, с другой, признается, что «едва ли кто-нибудь из нас признавал за ним то громадное, чуть не мировое значение, которое, не обинуясь, придавали ему находившиеся в Петербурге малороссы». Тургенев подчеркивает и наивное самолюбие поэта-самородка, и его необразованность («Читал Шевченко, я полагаю, очень мало, – (даже Гоголь был ему лишь поверхностно известен), а знал еще меньше того…»), и пьянство. Вывод, который следует из такой двойной оценки: самобытности украинской культуры отрицать нельзя, но она провинциальна и не может равняться с европейской.

В художественном творчестве Тургенев не раз говорит о «малоросском» провинциализме и ограниченности, хотя точка зрения автора, как правило, маскируется позицией его героев.

<…> Таким образом, несмотря на содействие украинофилам и неоднократные заявления писателя о том, что русские и малороссы представляют собой «две родные, но противуположные народности» [ТУР-ПСС. Т. 3. С. 364], Тургенев, как и большинство его современников, разделял идею о русско-украинском единстве и своим творчеством способствовал ее закреплению в культуре [ФОМИНА. С. 89, 92][387].

Возвращаясь к характеристике «великий русификатор» в статье-некрологе Стасюлевича, отметим, что она, несомненно, воспринималась современниками как его – либерала и демократа[388], саркастический выпад в адрес тех критиков Тургенева, кто вменял ему в вину «отсутствие национального чувства» и симпатию в отношении «бунтовщиков поляков»[389]. Речь идет о польском восстании 1863 года. В атмосфере «Великих реформ», когда русское общество наконец-то почувствовало себя нацией, оно воспринимало польских мятежниках уже не как «жертв самовластия», а врагов, стремящихся разрушить целостность государства. Впоследствии Михаил Катков, стоявший тогда еще на «западнических» позициях, вспоминал:

Что спасло Россию в 1863 году? Другими словами: в чем была опасность, которая угрожала ей? Последствия показали, что угрожавшая ей опасность заключалась в ней самой. Истинной опасностью для нее был упадок ее общественного духа и политическая безнравственность, которая сознательно и бессознательно овладевала умами. Дела наши усиленным ходом шли в направлении антинациональном и вели неизбежно к разложению цельного государства. Вот зло, которым страдала Россия и которым поспешили воспользоваться внутренняя измена и расчет иностранных правительств. Россия была на волос от гибели не потому чтобы она в действительности была немощна, а потому, что она была больна мнением, находилась под властью ошибки и сама налагала на себя руки. Россия была спасена пробудившимся в ней патриотическим духом, и этим прежде всего она обязана своим врагам, которые слишком рано сочли ее за мертвое, преданное разложению тело. <…> Впервые явилось русское общественное мнение; с небывалой прежде силой заявило себя общее русское дело, для всех обязательное и свое для всякого, в котором правительство и общество чувствовали себя солидарными[390].

Павел Анненков писал Ивану Тургеневу 1(13) февраля 1863 г:

Общество решилось принять войну, если война будет предложена <Западом> – это очевидно. Из этого следует, что оно развязывает руки правительству и уже согласилось молчаливо ни от чего ни приходить в ужас, какой бы ужас ни был. <…> Затем от последнего копииста до светлейших особ – все заняты чтением журналов – и, хотите верьте, хотите нет, – известия о расправах повстанцев и ругательства иностранных газет, обращенные к России, держат всех в удивительно напряженном состоянии и всех собирают в кучу. <…> мерещится всем раздробление и попирание государства. Или я жестоко ошибаюсь – или это настоящая историческая минута в нашей жизни [АННЕНКОВ (III). Кн. 1. С. 135].

Другой «западник»-либерал В.П. Боткин, обращаясь своему старому другу и единомышленнику И.С. Тургеневу[391], в письме от 11 (23) июля 1863 г. заявлял:

Нас польский бунт застал в период сантиментально-космополитических воззрений, мы забывали в них существенные интересы нашего отечества, в нас было так мало политического и государственного смысла, что мы готовы были прервать и разрушить все движение нашей истории и готовы были желать восстановления Польши, не думая о том, что этим поставим в постоянную опасность и смуту наши западные провинции с перспективою лишиться их и многого другого. <…> Лучше неравный бой, чем добровольное и постыдное отречение от коренных интересов своего отечества. <…> Нам нечего говорить об этом с Европою, там нас не поймут, чужой национальности никто, в сущности, не понимает. Для государственной крепости и значения России она должна владеть Польшей, – это факт, и об этом не стоит говорит. Мы можем удивляться решимости и героизму поляков, бьющихся за свою самостоятельность, можем приходить в омерзение от их лжи, клевет и коварных действий, – какова бы ни была Россия, – мы прежде всего русские и должны стоять за интересы своей родины, как поляки стоят за свои. Прежде всякой гуманности и отвлеченных требований справедливости – идет желание существовать, не стыдясь своего существования.

<…> Прости меня, любезный друг Иван Сергеевич, что я все продолжаю тебе писать об этом предмете, – но что мне делать, когда он охватил все мое существо [БРОДСКИЙ (II)].

На почве единой патриотической ненависти к полякам, как «губителям отечества», союз между западниками и славянофилами оформился не только в журналистике, но и в практической деятельности: ближайшими помощниками «западника» Н.А. Ми лютина в его преобразованиях в царстве Польском стали славянофилы

А.Ф. Гильфердинг, А.И. Кошелев, Ю.Ф. Самарин и др. «Благодетельный мятеж» – так окрестил события 1863 года Иван Аксаков, также считавший, что они являют собой

эпизод русской истории, в котором именно русскому обществу пришлось принять самое деятельное участие, а русскому правительству опереться преимущественно на содействие русского общества и русской печати[392].

При всем этом в кругах славянофильски ориентированных мыслителей, грезивших о всеславянском братстве, полонофобия встречала целый ряд интеллектуальных возражений.

Стереотипный образ поляков как народа, «стоящего на высшей степени цивилизации сравнительно с Россией», был, по свидетельству Д.А. Милютина, весьма распространен в русском обществе. Современники неоднократно фиксировали проявления русского комплекса неполноценности по отношению к полякам в быту, во всяком случае в Западном крае. Показателен скандал из-за статьи Н.Н. Страхова «Роковой вопрос», в результате которого в 1863 г. был закрыт вполне националистический журнал братьев М.М. и Ф.М. Достоевских «Время». Страхов, в частности, написал: «Очевидно, наше дело было бы вполне оправдано, если бы мы могли отвечать полякам так: “Вы ошибаетесь в своем высоком значении; вы ослеплены своею польскою цивилизациею, и в этом ослеплении не хотите или не умеете видеть, что с вами борется и соперничает не азиатское варварство, а другая цивилизация, более крепкая и твердая, наша русская цивилизация” (здесь и во всех последующих цитатах курсив авторов. – С.С.). Сказать это легко; но спрашивается, чем мы можем доказать это? Кроме нас, русских, никто не поверит нашим притязаниям, потому что мы не можем их ясно оправдать, не можем выставить никаких очевидных и для всех убедительных признаков, проявлений, результатов, которые заставили бы признать действительность нашей русской цивилизации. Все у нас только в зародыше, в зачатке; все в первичных, неясных формах; все чревато будущим, но неопределенно и хаотично в настоящем. Вместо фактов мы должны оправдываться предположениями, вместо результатов надеждами, вместо того, что есть, тем, что будет или может быть». Эти слова были встречены бурей возмущения (даже со стороны людей, которых нельзя заподозрить в квасном патриотизме), восприняты как пощечина русскому общественному мнению, несмотря на то что исходили из уст правоверного националиста: Страхов задел больное место.

Главная претензия русских националистов к полякам – обвинение последних в предательстве «славянского дела» (Польша – «главная препона панславизма» (А.А. Киреев), «Иуда» славянства (Ф.И. Тютчев)[393]предательстве не только политическом, но и религиозно-культурно-историческом, историософском. Поляки продали свое славянское первородство, став частью западной цивилизации, более того, передовым отрядом католицизма в борьбе против центра славянской цивилизации – православной России. «Польша, оставаясь славянскою, сделалась вполне членом латиногерманской семьи народов, единственной славянскою страною, вступившею в эту семью всецело и свободно, не в силу материального завоевания, а добровольным принятием западноевропейских стихий в основу своей собственной, славянской жизни». «Ни одно из племен славянских не отдавало себя на службу латинству так беззаветно, как польское»[394]. Тем не менее националисты-славянофилы выражали надежду, что Польша еще способна переродиться и вернуться к своему славянскому естеству: «Далее самоубийства ни отдельное лицо, ни народ идти не может. Польша дошла до этого предела, но переродиться в племя неславянское, изменить свою природу или променять ее на другую она все-таки не смогла. <…> Как две души, заключенные в одном теле, славянство и латинство вели и доселе ведут внутри самой Польши борьбу непримиримую, на жизнь и смерть. <…> Окончательное разрешение польского вопроса <…> немыслимо без коренного, духовного их возрождения. Нужно, чтобы Польша отреклась от своего союза с латинством и, наконец, помирилась бы с мыслью быть только собою, то есть одним из племен славянских, служащим одному с ними историческому призванию; нужно, с другой стороны, чтобы Россия решилась и сумела сделаться вполне сама собою, то есть историческим представительством православно-славянской стихии. Иными словами: нужно торжество не военное и не дипломатическое, а торжество, свободно признанное, одного просветительного начала над другим»[395] [СЕРГЕЕВ С.М.].

Видный славянофил Алексей Хомяков писал в стихотворении «Ода» (конец 1830-х гг.):

Да будут прокляты сраженья,

Одноплеменников раздор

И перешедший в поколенья

Вражды бессмысленный позор…

Да будут прокляты преданья,

Веков исчезнувший обман,

И повесть мщенья и страданья,

Вина неисцелимых ран!

И взор поэта вдохновенный

Уж видит новый век чудес…

Он видит: гордо над вселенной,

До свода синего небес,

Орлы славянские взлетают

Широким дерзостным крылом,

Но мощную главу склоняют

Пред старшим северным орлом.

Их тверд союз, горят перуны,

И будущих баянов струны

Поют согласье и покой!..

Подобного рода идеи озвучивал в своих патриотических стихотворениях и политической публицистике Федор Тютчев – близкий Тургеневу по жизни человек и высоко ценимый им поэт[396]. Но столь чаемые романтиками-славянофилами «согласье и покой» так и не наступили: поляки продолжали бороться за восстановление своей государственности[397]. А русские национал-патриоты обвинять их в том, что в

обреченной на поражение борьбе против России поляки не гнушаются никакими средствами, они неблагодарны, коварны, лицемерны, лживы. «Иезуитская двуличность, вкрадчивость и вероломство» – вот, по мнению <либерала-«западника»> Д. Милютина, «отличительные черты польского характера, которые особенно антипатичны для нас, русских».

Как ни парадоксально, но в Российской империи поляки, несмотря на культивируемые в их среде русофобию и сепаратистские настроения, нисколько не ущемлялись в гражданских правах и занимали самые высокие государственные должности. Однако в общественно-политическом дискурсе вплоть до начала Первой мировой войны они являлись объектом злобных, по большей части клеветнических нападок со стороны публицистов национал-охранителей. В их представлении по своей «вредоносности» для Империи и степени враждебности по отношению к русским поляки немногим уступали евреям.

«Поляки крайне старательно протираются во все ткани русского общества, они очень цепко – почти с еврейской жадностью – захватывают общественные и казенные должности <…>, – рисует пугающую картину М.О. Меньшиков[398]. – Целые ведомства притом столь важные, как путей сообщения, финансов, внутренних дел и пр., наводнены поляками. <…> Поляки-чиновники бойко говорят по-русски, носят русские мундиры и ордена, кричат, когда надо, “ура” и прикладываются даже к руке православного священника, но между собою и дома они говорят по-польски, детей воспитывают по-польски, читают польские газеты и книги – совершенно как иностранцы, живущие временно в России». А главное, по мнению Меньшикова, поляки занимаются тайным вредительством: «Гибельная их роль в подготовке Цусимы, в постройке негодных пушек и лафетов для кораблей слишком памятна. <…> Громадные железнодорожные линии коренной России в руках поляков и всеобщая железнодорожная забастовка 1905 г., проделанная главным образом польскими инженерами, прошла для них безнаказанно. Один из превосходительных польских инженеров пытался – и чуть было не успел – разобщить маньчжурскую армию с Россией…». В качестве доказательства польского коварства националистические публицисты и даже государственные деятели ссылались на так называемый «Польский катехизис», якобы подлинную памятку польского патриота с указаниями, как и чем вредить России[399]. С легкой руки Каткова они искали в русском революционном движении и даже в крестьянских волнениях следы «польской интриги». В предельно сгущенном образе польское двуличие обрисовано, например, в «Наставлении русского своему сыну перед отправлением его на службу в Юго-Западные русские области» («Вестник Западной России», 1865 г.): «Поляки и полякующие <…> обладают неподражаемым искусством ослеплять своей лестию <…> лиц, стоящих на высших степенях администрации. Поэтому в продолжение твоей службы берегись всемерно поляков и полякующих, служащих в одном с тобою ведомстве, вкравшихся своим угодничеством и лестию в доверие твоих начальников – тем более что такие поляки и полякующие, приблизившись к высшим степеням управления, обыкновенно выведывают государственные тайны, сообщают их темными путями врагам России, даже передают в самых верных копиях иностранным журналистам тайные правительственные постановления, а для отклонения от себя подозрения в столь подлой измене отечеству, помрачив прежде злословием и клеветами пред начальством талантливых и ревностных русских чиновников, – на них наводят подозрение в этой измене. В обращении с поляками и полякующими опытное благоразумие требует сдержанности во всех отношениях: оно внушает не входить с ними в искренние связи, не верить им даже тогда, когда они пред русскими бранят своих братий. Как ласкательство, лесть и мнимая их откровенность, так и порицание ими своих соотичей, не более как искусство выведать от русских задушевные тайны, похожие на обольщения, коими блудница Далила выведала от Самсона тайну непреодолимой его силы телесной». Коварство и ложь – пороки, преимущественно приписываемые слабому полу, и потому образ «блудницы Далилы» прямиком ведет автора «Наставления…» к теме «обольстительных полячек»: «…с женою полькою ты поселишь в твоем доме ад. Прежде всего, посредством угождения твоему вкусу, твоим склонностям и увлечениям, жена полячка овладеет тобою до того, что ты пристрастишься к ней до безумия, затем, экзальтированная ксендзами до фанатизма, подстрекаемая и руководимая ими в деле пропаганды, не даст тебе ни минуты покоя, усиливаясь совратить тебя с пути чести, веры и долга, умертвить в тебе веру и чистые истины православного учения церкви, сделать тебя равнодушным, индифферентным к нему, и постепенно, всеми женскими хитростями доведет тебя не только до проступков, упущений и пристрастий по службе, но даже до лихоимства и измены государственным интересам. Она будет шпионкою всех твоих действий, всех порученностей, возлагаемых на тебя начальством, будет передавать об этом сведения ксендзам и своим соотичам – тайным врагам России. Если пойдут у тебя дети, то жена полячка то насмешками над одеждою православных священников и над обрядами, то конфектами и лакомствами, то гневом и бранью, то прельщениями и хитростью будет стараться совратить детей твоих в иезуитский папизм, поселить в них ненависть против православной церкви и всего русского и сделает их если не явными, то тайными папистами». Здесь в утрированном виде выражено повсеместно распространенное (как среди русских, так и среди поляков) убеждение, что именно женщины являются главной нравственной силой «полонизма»[400].

Более мягкий вариант русской критики польского характера подчеркивал свойственные ему «кичливость», «мечтательность», «нетерпеливость», «безрассудство», склонность к анархии и т. д. – это практически всеобщие штампы русской публицистики и даже научно-популярной литературы, призванные обосновать невозможность для поляков политической самостоятельности. Сочувственными сетованиями: «мы же вам добра желаем!», «вы же без нас пропадете!» буквально переполнены сочинения мэтров русского национализма (например, И. Аксакова и М. Погодина) <…>[401].

В противовес образу «кичливого» и «безрассудного» «ляха» формировался образ «верного», «терпеливого» «росса»: если качества первого предопределили утрату Польшей независимости, то качества второго обеспечили России ее государственное могущество.

Важно отметить, что полон фобия в ее открытой форме не проникала в язык официоза или научной литературы, не являлась она и сколь-либо значимым элементом народной культуры, оставаясь достоянием ангажированной публицистики и беллетристики (образы поляков у Ф.М. Достоевского, Н.С. Лескова, И.С. Тургенева и др.) и даже среди националистов часто смягчалась панславистскими иллюзиями. «Абсолютным» врагом для русских поляки так и не сделались[402] [СЕРГЕЕВ С.М.].

Позиция Тургенева в отношении Польши и поляков весьма показательна с точки зрения характеристики его политического мировоззрения, как русского, в целом. С точки зрения польского патриота, чающего воссоздания независимой Речи Посполитой, Тургенев, безусловно, русский националист, ибо он манифестирует себя человеком русской культуры, носителем русского языка и верноподданным гражданином Российской империи. Более того, все эти три характеристики для него являются определяющими, в тех ситуациях, когда он находится в чужеродном окружении, и заявляет себя иностранцам как «личность». Однако, полагая, что «единая и неделимая» Российская империя должна быть державой, доминирующей в Восточной Европе, Тургенев оставался при этом либеральным мыслителем, выступающим против любых крайностей, будь то жестокость и унижение человеческого достоинства усмиренных поляков-бунтовщиков, или же безудержное восхваление и возвеличивание всего «русского». Как беллетрист, Тургенев, в отличие от того же Достоевского, ни в чем не проявляет себя как шовинист. Он никогда не декларирует русскую исключительность. Показывая же в своих произведениях достоинства русского характера, Тургенев не обезличивает их до обобщенных характеристик типа «Вот какие русские все молодцы!», а приписывает конкретным лицам в качестве детали их психологического портрета.

В 1840-х годах Тургенев, живший в Париже, заявлял себя, судя по его переписке с Полиной и Луи Виардо, как полонофил и демократ-интернационалист:

К черту всякое национальное чувство! Для честного человека есть только одно отечество – демократия, а если русские победят, ей будет нанесен смертельный удар [ТУР-ПСП. Т. 1. С. 405].

Несомненно, что для ненавидевшего николаевскую Россию Тургенева, сочувственное отношение к восставшим против имперского владычества полякам и венграм[403] являлось своего рода протестом против имперских амбиций и поддержкой угнетенных меньшинств. Продолжая внимательно следить за действиями польского сопротивления в Париже,

писатель несколькими годами позже, во время Спасской ссылки, принимается изучать польский язык – своего рода атрибут той оппозиционности, которая в русской культуре этих лет ассоциируется с польской идентичностью.

Однако с началом царствования Александра II, на фоне подготовки крестьянской реформы и конкуренции за лояльность крестьян Западного края, которых патриоты стремились представить русскими, оградив их тем самым от польского влияния, а также на фоне начавшихся в царстве Польском беспорядков в 1861 г., польская проблема все более идеологизировалась. Прежние полонофилы, включая властные круги <…>, переосмыслили свое <дружественное> отношение к Польше (см. подробнее [ДОЛБИЛОВ (II). С. 127–174]). Отношение Тургенева к польской проблеме в этом контексте также эволюционировало. В письмах 1861 г. он опасается «бунта» и подчеркивает неприемлемость такого развития событий для обеих сторон:

…в Париже распространился слух, – пишет он Е. Ламберт, – будто в Варшаве вспыхнул бунт. Сохрани нас бог от эдакой беды! – Бунт в Царстве <Польском> может только жестоко повредить и Польше, и России, как всякий бунт и всякий заговор. Не такими путями должны мы идти вперед. Надеюсь, что этот слух окажется ложным» [ТУР-ПСП. Т. 4. С. 296].

<…> С началом польского восстания 1863 г. трагизм происходящего становится для Тургенева еще более очевидным. Он резко отрицательно отзывается об агрессивных действиях русских войск и захлестнувшем русское общество шовинизме, однако скорейшее усмирение мятежных поляков является, с его точки зрения, единственно верным выходом в сложившейся ситуации.

В 1863 г. в газете «День» была опубликована анонимная корреспонденция из Парижа, автор которой приписывал Тургеневу насмешливые высказывания о поляках в связи с подавлением польского восстания. Это была клевета, которую Тургенев поспешил публично опровергнуть, написав открытое письмо редактору И. С. Аксакову. В письме говорилось, что автор «вполне разделяет» мнение редакции по поводу польского вопроса, т. е. считает, что Польша не должна отделяться от России, но при этом Тургенев настаивал на уважительном отношении к «бунтовщикам»: «Я убежден, что мы должны бороться с поляками, но не должны ни оскорблять их, ни смеяться над ними и пр.» [ТУР-ПСП. Т. 5. С. 197].

Результатом стало демонстративное отдаление Тургенева от идеологического контекста и временное прекращение отношений как с симпатизирующим полякам Герценом, так и с одним из главных проводников идеи русификации польского края – Катковым.

В творчестве Тургенев также избегает этой темы, а в тех случаях, когда о ней заходит речь, ее интерпретация, как правило, становится резко негативной.

<…> Характеризуя персонажей-поляков в <своих> произведениях, Тургенев действует предельно аккуратно: вводит множество точек зрения на персонажа, затушевывающих его собственную оценку, тем самым достигая иллюзии отстраненности автора и «объективности» повествования. <…> Это особенно наглядно проявляется в описании Сельвинского <в повести «Затишье»>. <…> претенциозность поведения Стельчинского трактуется не как внешний признак, а как свойство натуры: «Он у губернатора служит, очень любезный молодой человек. Он не здешний. Немножко фат, но это у них всех в крови» [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 430]. <Т. о.> «фатовство» Стельчинского <здесь> преподносится как характерная польская черта <…>.

Фактически перед нами образец отрицательного героя, который дискредитируется во всех смыслах – для того, чтобы на его фоне был утвержден противоречивый русский характер. Эта прагматика образа еще раз подтверждает тезис о том, что герои-поляки в русской литературе привлекались для осмысления собственных национальных особенностей. Причем для этой цели Тургенев избирает негативный польский стереотип, утверждающий кичливость, трусость и легкомыслие поляков.

Далее эта трактовка развивается в повести «Первая любовь». Изображения поляков графа Малевского и Стельчинского почти дословно совпадают. Малевский описывается как «очень красивый и щегольски одетый брюнет, с выразительными карими глазами, узким белым носиком и тонкими усиками над крошечным ртом» [ТУР-ПСС. Т. 6. С. 319]. <…> добавляются еще и приспособляемость, изворотливость и склонность к доносительству. Эти черты, по Тургеневу, представляют собой не что иное, как прагматизм в самом низменном его проявлении. Здесь он трактуется как хитрость, оказывающаяся бессильной и жалкой перед той самой стихией, которая ассоциируется у Тургенева с русским началом. С точки зрения персонажа-подростка, <…> в Малевском <…> «чудится что-то сомнительное, <…> фальшивое» [ТУР-ПСС. Т. 6. С. 327]. Эта фальшь воспринимается как «природное» свойство: «Он имел репутацию отличного мистификатора и славился своим умением дурачить людей на маскарадах, чему весьма способствовала та почти бессознательная лживость, которою было проникнуто всё его существо…» [ТУР-ПСС. Т. 6. С. 349].

Линия, заданная Тургеневым в изображении поляков, оказалась в русской литературе весьма продуктивной. Достаточно вспомнить пана Врублевского – любовника Грушеньки в «Братьях Карамазовых», в котором акцентируются те же качества, что и у тургеневских героев: кичливость, жадность, хитрость, шулерство. Совпадают даже отдельные детали – например, «два претоненькие востренькие усика» [ДФМ-ПСС. Т. 9. С. 468], или замеченный Митей «смазной сапог с толстою и грязною подошвой» [ДФМ-ПСС. Т. 9. С. 470].

После польского восстания 1863 г., когда антипольские и прямо полонофобские настроения в русском обществе достигли своего апогея, трактовка поляков в тургеневском творчестве наоборот становится более сдержанной. Спустя семь лет после польских событий публикуется повесть «Степной король Лир», где управляющий – поляк Квицинский – хоть и не является положительным героем, все же изображается более нейтрально, чем Стельчинский и Малевский. Тургенев по-прежнему выделяет его польскую гордость, но здесь она трактуется как чувство собственного достоинства. Важно также, что на первый план выступает качество, ранее отрицавшееся: Квицинский – прежде всего европеец. В нем подчеркиваются сухость, рационализм, стремление к порядку. Правда, в сопоставлении с главным героем повести Харловым, который олицетворяет собой русский тип, – поляк-европеец вновь терпит поражение. Однако, в отличие от предыдущих случаев, здесь этот конфликт понимается как попытка обуздать первобытную, разрушительную силу с помощью узкого рационализма, который не способен ей противостоять.

<…> Таким образом, несмотря на перемену в оценке поляков после событий 1863 г., позиция, выраженная в художественном творчестве Тургенева, остается неизменной: польский персонаж противопоставляется русскому и неизбежно ему проигрывает[404].

<В целом> на сдержанность публичных оценок «польского вопроса» влияло стремление Тургенева проявлять осторожность по отношению к болезненной и острой общественной проблеме. Наиболее ярко противоречие между публичным и непубличным литературным поведением отразилось в тургеневском подходе к еврейской теме <…> [ФОМИНА. С. 94–100].

Как уже отмечалось, в середине ХIХ века популярными становятся различного рода «расовые» теории. В трудах основоположников расового антисемитизма – Прудона, де Лагарда, Вагнера, Марра, а в конце ХIХ в. – Х.С. Чемберлена, еврейский народ однозначно классифицировался как «вредная раса». Расовый подход можно проследить в крических высказываниях о евреях и «еврейском вопросе» у Федора Достоевского, см. об этом в [УРАЛ-МОНД]. Не сохранилось никаких документальных свидетельств, подтверждающих знакомство Тургенева с трудами означенных мыслителей. Говорить о том, что он в какой-то степени находился под впечатлением их идей, можно лишь опосредованно.

В конце 1870-х годов, когда Тургеневу оставалось жить уже совсем немного, он делает набросок так называемой «Новой повести». Она так и не получила названия, он не успел ее написать. <…> он рисует генеалогическое древо главной героини этой новой повести, которую зовут Сабина. Из этого генеалогического древа видно, что происхождение у героини очень сложное. В ней смешана разная кровь – русская, итальянская, французская. И рядом с этим древом Тургенев производит математические подсчеты. Он записывает в процентах, сколько какой крови есть у героини. Оказывается, и он это записывает, что у нее 50 % русской крови, 25 % французской крови, 25 % итальянской крови. Биологическая основа вот такого расчета Тургенева совершенно очевидна. <…> в 1870-е годы <…> когда Тургенев создает вот этот набросок, генетическая теория наследственности уже вовсю циркулирует в публичном пространстве, <…> базовые законы наследственности и генетики уже открыты[405] [ВДОВИН А. (II)-(5)].

Однако по эпистолярию Тургенева невозможно насколько глубоко он был знаком с современными ему исследованиями в этой области. Скорее всего, достаточно поверхностно, и это обстоятельство, говоря о национальной характерологии Тургенев, следует учитывать в первую очередь. Несомненным здесь является лишь тот факт, что в своих представлениях о «нациях» и «народах» Тургенев во многом опирается на европейскую литературную традицию и русское культурное мифотворчество. При этом

национальные, этнические характеристики и образы русских, немцев, евреев или поляков у <него>, как правило, многослойны и неоднозначны. Редко можно встретить в прозе Тургенева какого-то немца или какого-то еврея, который окрашен только белой краской или только черной. Это крайне редкий случай, в отличие, скажем, от Достоевского, у которого если в тексте появляется еврей или поляк, то на 90 % этот персонаж будет окрашен какой-то негативной, черной краской. У Тургенева это не так. У Тургенева всегда есть, конечно, ирония повествователя или какого-то героя, который высказывается об этничности персонажа, но некоторая авторская позиция все-таки постоянно нейтрализует эту однозначность [ВДОВИН А. (II)-(5)].

Как уже отмечалось выше,

Тургенев на протяжении долгих лет, а фактически – всю свою сознательную жизнь был тесно связан с Германией и ее культурой. Достаточно рано освоив немецкий язык, он с 1838 по 1841 гг. изучал философию в Берлине, где сблизился с представителями русской и немецкой интеллигенции – Станкевичем, Бакуниным, проф. Вердером, Ф. фон Энзе, Б<еттиной фон> Арним и др. В ходе последовавших затем визитов в Берлин, а в дальнейшем и переселения в Баден-Баден в 1863 г. контакты Тургенева с немецкой культурой и ее деятелями расширились и углубились, что наложило отпечаток на его мировоззрение и творчество.

<…> Окончательное оформление представлений о «немецком характере», сопровождавшееся переоценкой собственного культурного опыта, произошло у Тургенева уже после возвращения в Россию и было обусловлено русским идеологическим контекстом второй половины 1840-х гг. и взаимодействием писателя с предшествующей литературной традицией, <которая, однако,> была Тургеневым во многом переосмыслена.

Активное формирование немецких стереотипов в русской литературе пришлось на 1820-е – 1830-е гг., что было обусловлено как рецепцией в России творчества немецких романтиков, так и становлением массовой беллетристики <…>. Изображение немецких героев в произведениях Н.А. Полевого <…>, а также у Пушкина, Лермонтова и Гоголя предвосхитили дальнейшее развитие немецкой темы в русской литературе. При всем различии типажей (ср. типы романтического мечтателя / мечтательницы, семьянина / хозяйки и др.), немцы неизменно изображались с иронией <…>, направленной, главным образом, на те качества, которые присутствовали и в немецких и французских сочинениях <…>. Немцам приписывались оторванность от жизни, мечтательность, уход от реальности, а в бытовом отношении – замкнутость в семейном кругу и гражданская пассивность.

<…> Тургенев развивает подобные воззрения в своих «Письмах из Берлина» (1847), изображающих – фактически – предреволюционную ситуацию в Германии, но с полной убежденностью автора в невозможности такого развития событий.

<…> Оценка немецкого характера, построенная на оксюморонном сближении различных сфер человеческой деятельности, будет затем вплоть до деталей воспроизведена Тургеневым в его рецензии на русский перевод «Вильгельма Телля» (1843). Главный герой шиллеровской драмы, с его точки зрения, является олицетворением «немецкого характера»: «Он человек необыкновенный, но вместе с тем филистер: он настоящий немец… Гегель походил лицом, в одно и то же время, на древнего грека и на самодовольного сапожника» [ТУР-ПСС. Т. I. С. 189].

<…> <По Тургеневу> в каждом великом деятеле культуры покоится немецкий бюргер – самодовольный и эгоистичный. Отсутствие противоречия между бытовой и культурной сферами писатель поясняет «немецким» рационализмом, тем самым выдвигая другой тезис о «немецком характере», актуальный уже в связи с русским социальным фоном 1840-х гг.

В публицистике и литературе этих лет наряду с романтическими типажами распространяется негативный тип расчетливого карьериста, заботящегося только о чине и положении в обществе, в глубине души презирающего «все русское» (пушкинский Германн предвосхитил эту линию в трактовке немецкой темы). Откликом на нее Тургенева стало изображение героев-карьеристов в рассказе «Чертопханов и Недопюскин» (1849) и в пьесе «Холостяк» (1849).

В конце 1850-х гг., в преддверии крестьянской реформы, когда был опубликован «Обломов», проблема «русских немцев» обострилась на фоне роста русского патриотизма. Речь шла как о проблеме немцев у власти, которые, как предполагалось, могли отклонить Александра II от намеченного либерального курса: «Они дельнее барства, они честнее чиновничества, оттого-то мы и боимся их; они собьют с толку императора, который стоит беспомощно, и шаткое, едва складывающееся общественное мнение» <…>, так и о простых обрусевших немцах, в которых видели лишь подданных, ищущих личных выгод, равнодушных к проблемам русского народа. Негласная иерархия национальностей, с русской нацией во главе, а также низкий статус, который занимали в ней «русские немцы», стала в этот период особенно очевидна. В этих условиях усиливалось и русофильство русских немцев, стремившихся дистанцироваться от собственных национальных корней <…>. Стремление к обрусению вызывало лишь бо́льшую иронию и презрение как в русской среде, так и со стороны других конкурирующих за «русизм» этнических групп. <См., например,> эпиграмму Н. Ф. Щербины <…> «Бергу[406] и другим немцам-славянофилам» (1858):

Тепленько немцам у славян —

И немцы все славянофилы:

Немудрено, что наш кафтан

И мурмолка их сердцу милы…

Несли мы, Берг, почти что век

Опеку немцев не по силам…

Я слишком русский человек,

Чтоб сделаться славянофилом.

Дискредитация немецкого русофильства (и одновременно – славянофильства через его сближение с немцами) отражает общие настроения второй половины 1850-х гг. У Тургенева стремление немцев к обрусению вызывало резкое неприятие, а в их патриотизме он видел фальшь и стремление к личным выгодам[407].

Идею о непротиворечивости «немецкого сознания», оттеняющей трагизм русского характера, писатель развивает в «Якове Пасынкове» (1855) и в «Фаусте» (1856). В этих произведениях Тургенев проводит резкую границу между вовлеченностью русских героев в немецкую культуру и «немецкой» ментальностью, основываясь на отношении русского и немецкого героев к искусству, которое являлось для Тургенева главной человеческой ценностью. Несмотря на то, что уровень культуры у русских и немецких персонажей в этих текстах совпадает, Тургенев оценивает их по-разному: русских романтиков – высоко, а немцев – с нескрываемой иронией.

<…> Если «русский европеец», с точки зрения писателя, был органичен в своей взаимосвязи с западноевропейским контекстом, то стремление «русского немца» к тотальному обрусению расценивалось как национальная «мимикрия». На фоне роста массового патриотизма в последующие годы, а также обострения национальных вопросов после польского восстания 1863 г. эта черта «русского немца» неизменно подчеркивается в героях поздних произведений Тургенева. Вместе с тем, настойчивая демонстрация собственного «европеизма» в поздний период творчества свидетельствует о том, что отношение писателя к немцам все время колебалось между двумя полюсами: идеей о необходимости ученичества у более развитого европейского народа, с одной стороны, и ощущением собственного национального (и социального) превосходства – с другой. Это колебание, характеризующее эволюцию тургеневских трактовок немецкого характера в целом, отразилось в ироническом обыгрывании оппозиции «наставники – ученики» применительно к русским и немецким героям в произведениях Тургенева 1840-х – 1850-х гг.

<…> Таким образом, на фоне активного утверждения идей о неотделимости русской интеллигенции от немецкого культурного наследия, писатель учитывает и антинемецкие мифы: от изображения «филистеров» он переходит к героям циничным и беспринципным. Если первая линия, повествующая о немецких «наставниках», завершается романом «Дворянское гнездо», то другая получит свое развитие в последующих произведениях Тургенева, что будет во многом связано с процессом объединения Германии, спровоцировавшим мощный антинемецкий дискурс в России и других европейских странах [ФОМИНА. С. 58, 60, 63–65, 67, 80].

С начала 1860-х годов трактовка немецких образов в произведениях Тургенева становится сильно зависимой от актуальной политической ситуации в Европе.

«Пронемецкие» симпатии Тургенева особенно ярко проявляются в статьях этого периода, в первую очередь, в его корреспонденциях о Франко-прусской войне, в которых он подчеркивает «цивилизованность» немцев и «варварство» французов. На фоне перевеса профранцузской позиции в русской периодике Тургенев выдвигает собственную концепцию происходящих событий, которая заключается в следующем: Пруссия взяла на себя благородное дело освобождения Европы от репрессивного режима Наполеона III, и ее нельзя винить в том, что, воюя с Францией, она присоединяет к себе остальные немецкие государства – это «факт – столь же непреложный и неотвратимый, как всякое физиологическое, геологическое явление» [ТУР-ПСС. Т. 10. С. 322]. Даже щекотливый вопрос об аннексии Эльзаса и Лотарингии, столь остро обсуждавшийся в России («У нас принято с пеной у рта кричать против этого немецкого захвата»), писатель оправдывает, хотя и не одобряет.

После Сентябрьской революции акценты смещаются. Теперь сочувствие Тургенева – на стороне Франции, однако он по-прежнему считает, что ее поражение было закономерно и необходимо. Цивилизованность немцев и варварство французов становятся сквозным мотивом в первой части его «Корреспонденций». Эти качества, по мнению Тургенева, проявляются как в способе ведения войны, так и в пропагандистских кампаниях, и в отношениях обеих сторон к немецким / французским диаспорам на их территории:

«…французы опьянели жаждой мести, крови, что каждый из них словно голову потерял, – это несомненно. Не говорю уже о сценах в Палате депутатов, на парижских улицах; но сегодня пришла весть, что все немцы изгоняются (за исключением, конечно, австрийцев) из пределов Франции! Подобного варварского нарушения международного права Европа не видала со времени первого Наполеона [ТУР-ПСС. Т. 10. С. 314]».

В отличие от французов, немцы изображаются подлинными представителями цивилизации. Причем качества, которые в русском национальном дискурсе (в том числе, у самого Тургенева) традиционно оценивались негативно, здесь превращаются в достоинства. Схематичность мышления превращается в «строгую правильность и ясность замысла» / «математическую точность», усердие и аккуратность – в «точность исполнения», приводящую к блестящим результатам, умеренность – в «просвещенность» и «гуманизм» и т. д. Характерным образом, эта оценка кардинально изменилась после победы немцев и завершения объединения Германии, а в творчестве этого периода Тургенев, независимо от своих политических симпатий, продолжал развивать негативную трактовку «немецкого характера».

<…> Немецкий национализм, <…> а также коммерциализация общества в результате проведенных Бисмарком реформ, вызывали резко негативное отношение писателя, выраженное, в частности, в «Вешних водах» (1871). Образ Карла Клюбера – самодовольного и беспринципного комми – навлек на писателя недовольство практически всего образованного немецкого общества [ФОМИНА. С. 58, 60, 63–65, 67, 80].

11(23) февраля 1872 г. Тургенев, сообщая Анненкову, что издатель петербургской немецкой газеты «Nordische Presse» «желает поместить перевод “Вешних вод” в фельетоне своего журнала и просит моего согласия», заканчивает свое сообщение вопросом: «Но как проглотят немецкие читатели г-на Клюбера и прочие неприятности, сказанные их расе <курсив мой – М.У.>?» Предчувствия Тургенева, что появление немецкого перевода повести вызовет нападки со стороны обиженных немцев, оправдались. В немецкой печати в его адрес были высказаны резкие упреки и даже обвинения в ненависти к Германии, к немецкому народу. В письме к своему другу, художнику Л. Пичу, которому «Вешние воды» тоже не понравились, Тургенев, утверждая отсутствие у него какой-либо предвзятости в отношении немцев, замечает:

Какими вы – все немцы – стали неженками, обидчивыми, как старые девы, после ваших великих успехов! Вы не в состоянии перенести, что я в моей последней повести чуточку вас поцарапал? Но ведь своему родному народу – который я ведь, конечно, люблю – мне случалось наносить и не такие удар. А некий критик в с. – петербургской (немецкой) газете кричит караул и призывает всех офицеров немецкой армии стереть с лица земли клеветника и наглого лгуна – то есть меня! До сих пор я думал, что немцы более спокойны и объективны. Вот я и должен похвалить своих русских. <…> Моя последняя повесть довольно плоха, но самое лучшее и правдивое в ней – как раз эти немногочисленные щипки [ТУР-ПСП. Т.9. С. 226].

Особняком стоит в галерее «немецких портретов»

образ Ивана Демьяновича Ратча. В не понятой и не оцененной соотечественниками при его жизни повести «Несчастная» (1869)[408] писатель изобразил немца – русского националиста, ставшего более ярым националистом, чем любые славянофилы русского происхождения, и показал, как этот национализм замешивается на материально выгодном антисемитизме. Можно сказать, здесь угадан прообраз российско-немецкого нациста за полстолетия до того, как этот тип человека стал массовым явлением и угрозой историческому бытию человечества.

Появление монстра Ивана Демьяновича Ратча (повесть «Несчастная») обставлено поначалу юмористически, почти шутовски и вроде бы без особой неприязни. «Когда г. Ратч смеялся, белые глаза его как-то странно и беспокойно бегали из стороны в сторону». И восклицания его слишком громогласно и навязчиво апеллируют к русскому духу, и сам себя этот персонаж аттестует следующим образом: «…старик Ратч – простяк, русак, хоть и не по происхождению, а по духу, ха-ха! При крещении наречен Иоганн Дитрих, а кличка моя – Иван Демьянов! Что на уме, то и на языке; сердце, как говорится, на ладошке, церемониев этих разных не знаю и знать не хочу! Ну их!» Поначалу это классический комедийный немец, не раз выводившийся в русской литературе, злоупотребляющий русскими пословицами и поговорками к месту и не к месту (от генерала Андрея Карловича Р. из «Капитанской дочки» до негоцианта Фридриха Фридриховича Шульца из «Островитян» Лескова; все это люди благородные и высокопорядочные, порой лучше окружающих их русских персонажей). И жена его поначалу выглядит вышедшей из водевильного, комедийного ряда, она тоже «здешняя немка, дочь колбасника… мясника…». Зовут ее Элеонора Карповна, и напоминает она «взору добрый кусок говядины, только что выложенный мясником на опрятный мраморный стол». Но г. Ратч настойчиво подчеркивает русскость своей супруги, так преувеличивая эту добродетель, что у читателя появляется чувство неясной тревоги. Г. Ратч восклицает: «“– Славянка она у меня, черт меня совсем возьми, хоть и германской крови! Элеонора Карповна, вы славянка? Элеонора Карповна рассердилась. – Я надворная советница, вот кто я! И, стало быть, я русская дама, и все, что вы теперь будете говорить… – То есть как она Россию любит, просто беда! – перебил Иван Демьяныч. – Вроде землетрясенья, ха-ха!”». Любовь, которая грозит землетрясеньем, то есть глобальной катастрофой, настораживает. Заметим также, что в важные минуты супруги переговариваются друг с другом по-немецки. Но все бы прозвучало лишь в духе более или менее критического осуждения комического немецкого русопятства, если бы на сцену не выступила несколько неожиданная для Тургенева героиня: глубоко страдающая девушка, падчерица Ратча с библейским именем Сусанна. «Все члены семейства г. Ратча смотрели самодовольными и добродушными здоровяками; ее красивое, но уже отцветающее лицо носило отпечаток уныния, гордости и болезненности. Те, явные плебеи, держали себя непринужденно, пожалуй, грубо, но просто; тоскливая тревога сказывалась во всем ее несомненно аристократическом существе. В самой ее наружности не замечалось склада, свойственного германской породе; она скорее напоминала уроженцев юга. Чрезвычайно густые черные волосы без всякого блеска, впалые, тоже черные и тусклые, но прекрасные глаза, низкий выпуклый лоб, орлиный нос, зеленоватая бледность гладкой кожи, какая-то трагическая черта около тонких губ и в слегка углубленных щеках, что-то резкое и в то же время беспомощное в движениях, изящество без грации…». Кто же она? Это стоит пояснения. «Разве она… еврейка?» – спрашивает рассказчик. Собеседник отвечает, слегка смущаясь: «Ее мать была, кажется, еврейского происхождения». Введение в русскую прозу еврейки как героини было весьма необычно. Как правило, до Тургенева евреи – маргинальные персонажи (у Гоголя, Пушкина, Лермонтова, самого Тургенева в раннем рассказе «Жид», причем данные скорее безоценочно, если не считать стихийного юдофобства гоголевских казаков). В этой повести еврейка – не только героиня повествования, но положительная героиня, трагическая героиня. Сила многих ее высказываний напоминает Ревекку из «Айвенго» Вальтера Скотта, этот роман она читает вслух своему любимому (литературная параллель, сознательно акцентируемая Тургеневым). Да и Ратч понимает, что перед ним представительница высокой культуры, проявившей себя не только в древности (Библия!), но и в современной жизни Европы.

<…> <Особо отметим>, что именно Тургеневу принадлежит честь вполне сознательного использования определенного эстетического принципа для анализа явлений российской действительности – в контексте символов мировой культуры, в сравнении с великими образами европейской литературы, как в прямом соотнесении («Гамлет Щигровского уезда», «Фауст», «Степной король Лир»), так и в косвенных параллелях, внутренней рифмовке, становящихся средством характеристики героев (Рудин рифмуется с Вечным Жидом, Ася – с Гретхен и Миньоной, Инсаров – с Дон Кихотом, Базаров – с Фаустом и Мефистофелем одновременно: как человек познания и дух отрицания в одном лице и т. п.). Этот принцип стал характерным для русской классики (от Л. Толстого и Достоевского до А. Платонова и М. Булгакова). Поэтому любопытен культурный контекст, в который помещает Тургенев свою Сусанну. Первое сравнение явное – это еврейка Ревекка из вальтер-скоттовского «Айвенго», девушка гордая, самоотверженная, истинная героиня этого романа из рыцарской эпохи. Кстати, Айвенго связывает свою жизнь не с Ревеккой, а с пустой и холодной леди Ровеной. Заметим, что и Фустов, человек, любимый Сусанной, по сути дела отказывается от нее. Второе сравнение дорогого стоит! Тургенев сравнивает еврейку Сусанну с пушкинской Татьяной, по общему мнению, идеалом русской женщины, российской «вечной женственностью»: «Она бросила на меня быстрый неровный взгляд и, опустив свои черные ресницы, села близ окна, “как Татьяна” (пушкинский “Онегин” был тогда у каждого из нас в свежей памяти)». Разумеется, для почвенно-ориентированных российских литераторов постановка рядом с Татьяной Лариной героини-еврейки была шокирующей. И наконец, третье сравнение – смыслообразующее: это, конечно, библейская тема «Сусанны и старцев». Два старца одержимы похотью к благородной и богобоязненной Сусанне, которая еще в доме родителей была научена «закону Моисееву» (Дан. 13, 3). Старцы подглядывают за ней, когда она стала мыться в саду, отослав служанок, и тут же начинают склонять ее на блуд: «Вот, двери сада заперты и никто нас не видит, и мы имеем похотение к тебе, поэтому согласись с нами и побудь с нами. Если же не так, то мы будем свидетельствовать против тебя, что с тобою был юноша, и ты поэтому отослала от себя служанок твоих» (Дан. 13, 20–21). Они и вправду оклеветали ее, и спасает несчастную женщину от смерти лишь пророк Даниил. Сюжет этот весьма известен в культуре; скажем, его использовал Рембрандт в своей знаменитой картине.

Во время визита рассказчика в дом г. Ратча заходит речь о музыке: «Что такое? “Роберт-Дьявол” Мейербера! – возопил подошедший к нам Иван Демьяныч, – пари держу, что вещь отличная! Он жид, а все жиды, так же как и чехи, урожденные музыканты! особенно жиды. Не правда ли, Сусанна Ивановна? Ась? Ха-ха-ха-ха!» Употребляя слово «жиды» вместо «евреи», слово в русском языке бранное, он сознательно оскорбляет свою падчерицу – причем оскорбление идет не на уровне невежественного непонимания, кто такие евреи, а на расово-зоологическом уровне. Тургенев описывает до сих пор работающую модель, много проясняющую в антисемитизме, которым столь отличалась Германия[409] и которому не чужда была и Россия[410]. Увидеть его истоки помогает Тургенев. Название повести «Несчастная», звучащее немного странно, становится понятным, когда мы понимаем, что девушка чувствует себя неотрывной частицей «вечно гонимого племени» («О, бедное, бедное мое племя, племя вечных странников, проклятие лежит на тебе!» – горестно восклицает девушка). Но именно гонимых в русском народе зовут «несчастными». Кто же виноват в несчастной судьбе Сусанны? Ее мать была дочерью еврейского живописца, выписанного из зарубежья богатым русским барином Иваном Матвеевичем Колтовским. Проживший всю жизнь холостяком, он соблазнил дочь живописца, но родившегося ребенка, Сусанну, не удочерил, хотя приблизил к себе «как лектриссу» (она ему читала) и дал европейское образование. Чтобы, однако, «устроить судьбу» соблазненной, выдал мать Сусанны замуж за г. Ратча, который был чем-то вроде управляющего. Началась несчастная жизнь, появился на свет сын от г. Ратча, и мать вскоре скончалась. Сусанну отчим ненавидел. Думая через эту женитьбу «войти в силу», иметь возможность воровать без наказания, он как-то просил Сусанну заступиться за него перед барином, ее настоящим отцом, но девушка из гордости отказалась. С тех пор – ненависть, поначалу скрываемая. Потом отец Сусанны умер. Имение наследовал его брат, еще больший сластолюбец, предтеча старика Карамазова. Игравший в национализм, он «сам называл себя русаком, смеялся над немецкой одеждой, которую, однако, носил». Подлаживаясь к новому хозяину, и. г. Ратч «с того же времени… стал русским патриотом». Новый барин воспылал постыдной страстью к своей племяннице, Ратч всячески содействовал барскому капризу. Но со стороны девушки последовал еще более резкий отказ. Тем временем г. Ратч женился на московской немке. Дядя Сусанны перед смертью раскис и наградил племянницу увеличенной пенсией в своем завещании, добавив, что она прекращается в случае ее замужества, а в случае ее «смерти она должна перейти к г. Ратчу». Вот тут-то и завязывается социально-психологический, почти детективный узел, развязку которого довелось увидеть рассказчику. Г. Ратч пользовался пенсией Сусанны, но распускал всякие чернящие девушку слухи, чтоб помешать любому ее возможному браку; он ненавидел ее, но не решался разорвать отношения и просто позволить ей уйти жить самостоятельно – невыгодно! Когда дело доходило до решительных объяснений, пасовал, имитируя добродушие и шутливость, хотя, видимо, не случайно сын от первого брака называет своего отца (г. Ратча) «жидомор». И вот рассказчик наблюдает, как на решительный отпор девушки в споре этот «жидомор» отступает, похохатывая по своему обыкновению: «“– Вот, подите вы, ха-ха-ха! Кажется, не первый десяток живем мы с этою барышней, а никогда она не может понять, когда я шутку шучу и когда говорю в суриозе! Да и вы, почтеннейший, кажется, недоумеваете… Ха-ха-ха! Значит, вы еще старика Ратча не знаете! “Нет… Я теперь тебя знаю”, – думал я не без некоторого страха и омерзения». Сусанна мешает «нормальной жизни» г. Ратча самим своим присутствием, строгим взглядом, высокой духовностью. Затаенное желание уничтожить падчерицу и страх перед возможным наказанием, боязнь потерять ее пенсию раньше времени – вот что угадывает рассказчик в словах и мимике г. Ратча, к которому отныне испытывает «страх и омерзение». И случайно ли, что как только возникает ситуация, которая определенно чревата браком Сусанны, она умирает?.. Глядя на нее, лежащую в гробу, рассказчик приходит к твердому выводу: «Эта девушка умерла насильственной смертью… это несомненно». А перед этим визитом он убеждал Фустова, обманутого жениха оклеветанной девушки, что она убита: «Ты должен узнать, как это случилось; тут, может быть, преступление скрывается. От этих людей всего ожидать следует… Это все на чистую воду вывести следует. Вспомни, что стоит в ее тетрадке: пенсия прекращается в случае замужества, а в случае смерти переходит к Ратчу». Об этом же на поминках кричит и подгулявший гость: «Уморил девку, немчура треклятая… полицию подкупил…». Хотя не исключено и самоубийство, ибо девушка потрясена тем, что любящий ее человек поверил клевете. Тургенев ироничен и прозорлив. Фустов вскорости забывает свою бывшую любовь, ибо не в состоянии жить в непрестанном духовном напряжении («природа его была так устроена, что не могла долго выносить печальные ощущения… Уж больно нормальная была природа!»). Но и г. Ратчу смерть Сусанны приносит не много выгоды, дела его «приняли оборот неблагоприятный», хотя двоих новых своих сыновей «он, “коренной русак”, окрестил Брячеславом и Вячеславом, но дом его сгорел, он принужден был подать в отставку» и т. п. Как и в прошлой, так и в будущей истории Германии и России от уничтожения или изгнания евреев мало выгадывали их гонители, ибо собственное разрушение нелюди носили в самих себе: внутреннюю неполноценность, глупость и нерасторопность не преодолеть внешними средствами. Но преступление г. Ратча подтверждается рассказчиком косвенно, он сообщает о продолжающемся распространении клеветы об умершей девушке, а клевета – это самооправдание подлецов и преступников [КАНТОР (IV). С. 421, 424–428].

В 1893 г. Константин Бальмонт прочитал в «Обществе любителей российской словесности» стихотворение «Памяти И.С. Тургенева», одна из строф которого посвящена «тургеневским девушкам», среди которых им упомянута и «еврейка» Сусанна:

Но там вдали, где роща так туманна,

Где луч едва трепещет над тропой, –

Елена, Ася, Маша, Лиза, Марианна,

И Ася, и несчастная Сусанна —

Собралися воздушною толпой.

Итак, в XIX веке идет бурный процесс формирования национальных государств, сопровождающийся по мере укрепления национального самосознания элит, отторжением, а то и категорическим неприятием инородной инаковости – всего чужого и чуждого. Наблюдая этот всплеск националистических амбиций, Артур Шопенгауэр писал, что все нации ругают друг друга и каждая по-своему права, и напоминал современникам,

что в национальном характере мало хороших черт, ведь субъектом его является толпа. <…> Самая дешевая гордость – национальная. Кто обладает крупными личными достоинствами, тот, постоянно наблюдая свою нацию, прежде всего подмечает ее недостатки. Но убогий человек, не имеющий ничего, чем он мог бы гордиться, хватается за единственно возможное и гордится своей нацией; он готов с чувством умиления защищать все ее недостатки и глупости[411].

В антологии «С Тургеневым во Франции» [С-ТУР-во-ФРАН], можно найти примеры того, как индивидуальные особенности личности Тургенева представляются характеристиками сугубо национальными. По свидетельству братьев Гонкуров, Тургенев – «кроткий великан, любезный варвар с седой шевелюрой» – обольщал своих французских друзей «сочетанием наивности и лукавства» – качеств, в которых они видели «все обаяние славянской расы» (С. 335). Литератор, дипломат и ученый виконт Мельхиор де Вогюэ пишет:

Иван Сергеевич воплощал в себе исконные добродетели русского народа: наивную доброту, чистосердечие, простодушие, смирение, покорность судьбе. Это была, как говорится, душа Божья; этот могучий ум совмещался с незлобивым сердцем ребенка» (С. 436).

И хотя Батист Фори, читая Тургенева,

часто задавался вопросом, каким образом в России такая нищета и такие противоречия могли сочетаться с подобным величием» (С. 485),

– человеческую значительность и неотразимость Тургенева его французские друзья невольно экстраполировали на Россию и русский народ. Сам Тургенев в разговорах со своими французскими собеседниками нисколько не идеализирует Россию, но даже, когда речь идет об отсутствии у русских столь очевидной для европейцев ценности, как гражданское сознание, находит у неё особого рода достоинства. В дневнике Гонкуров приведен следующий эпизод, характеризующий в частности особый интерес Тургенева к национальной характерологии:

Воскресенье, 5 марта

Сегодня Тургенев вошел к Флоберу со словами: «Никогда еще я не видел так ясно, как вчера, насколько различны человеческие расы… Я думал об этом всю ночь! Ведьмы с вами, не правда ли, люди одной профессии, собратья по перу… А вот вчера, на представлении «Госпожи Каверле», когда я услыхал со сцены, как молодой человек говорит любовнику своей матери, обнявшему его сестру: «Я запрещаю вам целовать эту девушку…», во мне шевельнулось возмущение! И если бы в зале находилось пятьсот русских, все они почувствовали бы то же самое возмущение. А вот ни у Флобера, ни у кого из сидевших со мной в ложе не возникло такого чувства!.. И я об этом раздумывал всю ночь. Да, вы люди латинской расы, в вас еще жив дух римлян с их преклонением перед священным правом; словом, вы люди закона… А мы не таковы… Как бы вам это объяснить? Представьте себе, что у нас в России как бы стоят по кругу все старые русские, а позади них толпятся молодые русские. Старики говорят свое «да» или «нет», а те, что стоят позади, соглашаются с ними. И вот перед этими «да» и «нет» закон бессилен, он просто не существует; ибо у нас, русских, закон не кристаллизуется, как у вас. Например, воровство в России – дело нередкое, но если человек, совершив хоть и двадцать краж, признается в них и будет доказано, что на преступление его толкнул голод, толкнула нужда, – его оправдают… Да, вы – люди закона, люди чести, а мы хотя у нас и самовластье, мы люди…».

Он ищет нужное слово, и я подсказываю ему: – Более человечные!

– Да, именно! – подтверждает он. – Мы менее связаны условностями, мы люди более человечные! <…>[412]

А вот другой поворот национальной темы – и опять акцент смещается с очевидного порока в сторону несомненного достоинства: «… хотя русский народ и склонен ко лжи, как всякий народ, долгое время пребывавший в рабстве, но в искусстве он ценит жизненную правду» (С. 344). Своей «русскостью» Тургенев был вдвойне интересен деятелям французской культуры[413]. В устных рассказах Тургенева русский мир, в том числе его литературная сцена, представали столь живыми и колоритными, что, когда он, например, описывал русских литераторов, у Гонкура даже возникает «жалость к <…> французской богеме» (С. 337). Недаром литературный критик и беллетрист Поль Бурже, достигший в последней трети ХIХ в. громкой известности своими психологическими романами, включив Тургенева – единственного не француза (sic!) – в число главных выразителей духа современности, подчеркивал, что в тургеневских произведениях читатель находит «чуждые себе способы чувствовать и мыслить» (С. 460), – см. [РЕБЕЛЬ Г. (IV)].

Вместе с дифирамбами Тургеневу в указанной антологии также можно сыскать немало высокомерно-уничижительных высказываний французских писателей и интеллектуалов того времени о немецкой и английской культуре. В частности, Проспер Мериме, друг Тургенева[414], писатель, весьма интересовавшийся русской литературой, задаваясь риторическим вопросом:

А знал ли Пушкин немецкий язык, нравилась ли ему немецкая литература?» – тут же отвечает на него следующим образом: «Хочется верить, что нет. В нем не ощущается никакой связи с немецкими авторами. У них мысли половинчатые, и выражены они тоже наполовину. В противоположность им Пушкин всегда знает, что он хочет сказать» (С. 275).

Констатируя несомненное влияние на Пушкина поэзии Байрона, Мериме, по всей видимости, недолюбливавший «коварных островитян» (С. 281), замечает:

Но лорд Байрон был англичанином, следовательно, ему не хватало вкуса <…>. Это был болтун (мысли у него разбросаны, он только в их выражении лаконичен и потому неясен). Пушкин, наоборот, лапидарен и в содержании, и в форме, и это потому, что у него был вкус. Но откуда он у него? <…> Дар ли это природы или следствие образования? Объясните мне» (С. 277).

Батист Фори цитирует высказывание Ипполита Тэна о Тургеневе:

Можно всех немцев в ступе истолочь, и все равно не добудешь капли его дарования» (С. 485).

Эжен-Мельхиор де Вогюэ, рассказывая о годах учебы Тургенева, дает такое, например, ироническое, но нелестное в целом определение интеллектуальных особенностей славян:

Существовало такое убеждение, что для остепенения легковесных славянских мозгов необходимо прибавить к ним малую толику немецкого свинца» (С. 440).

Тургенев – вполне дитя своего века и, несмотря на ряд личных особенностей, связанных с его характером, – таких как добродушие, доброжелательность, терпимость и интерес к чужеродному, он в своих оценках иноплеменников мало чем отличается от друживших с ним европейских знаменитостей. Единственное его сугубо личное качество – это отсутствие русского национального чванства при, одновременно, «полном уважением к национальным личностям и к сохранению их» – как это декларировал Достоевский. При этом, однако, он не прочь – именно как русский, подчеркнуть, например, что

…французы слабо одарены поэтическими способностями. Ум француза остер и быстр, а воображение тупо и неизменно <…> в красоте он прежде всего ищет красивости, и, при всей своей физической и моральной отваге, он робок и нерешителен в деле поэтического создания… или уже, как В. Гюго в последних его произведениях, сознательно и упорно становится головою вниз <…> Словом, французы так же легко обходятся без правды в искусстве, как без свободы в общественной жизни» [С-ТУР-во-ФРАН. С. 179].

До вхождения в парижское литературное сообщество Тургеневу казалось, что оно выглядит «крайне мелко, прозаично, пусто и бесталанно». Так, 3(15) января 1857 года он писал Льву Толстому:

Французики мне не по сердцу; они, может быть, отличные солдаты и администраторы – но у всех у них в голове только один переулочек, по которому шныряют все те же, раз навсегда принятые мысли. Всё не ихнее им кажется дико – и глупо. «Ali! le lecteur Franзais ne saurait admettre cela!»[415] Сказавши эти слова, француз даже не может представить себе, что Вы что-нибудь возразите. Бог с ними! [ТУР-ПСП. Т. 3. С. 181].

В «Письмах о франко-прусской войне» Тургенева имеется такая вот его обличительная характеристика французов:

Я и прежде замечал, что французы менее всего интересуются истиной – c’est le cadet de leurs soucis[416]. В литературе, например, в художестве они очень ценят остроумие, воображение, вкус, изобретательность – особенно остроумие. Но есть ли во всем этом правда? Ба! было бы занятно. Ни один из их писателей не решился сказать им в лицо полной, беззаветной правды, как, например, у нас Гоголь, у англичан Теккерей; именно им как французам, а не как людям вообще. Те редкие сочинения, в которых авторы пытались указать своим согражданам на их коренные недостатки, игнорируются публикой, как, например, «Революция» Э. Кине, и в более скромной сфере – последний роман Флобера. С этим нежеланием знать правду у себя дома соединяется еще большее нежелание, лень узнать, что происходит у других, у соседей. Это неинтересно для француза, да и что может быть интересного у чужих? И притом кому же неизвестно, что французы – «самый ученый, самый передовой народ в свете, представитель цивилизации и сражается за идеи»? [ТУР-ПСС. Т. С. 318].

А вот высказывания об англичанах, о швейцарцах и немцах из [С-ТУР-во-ФРАН]:

Англичане, в общем, неплохие люди, но все они – даже самые умные – ведут очень суровый образ жизни» (С. 97); «…народ, живущий постоянно среди этих красот <…> самый безнадежно-скучный и наименее одаренный народ, какой я только знаю» (С. 114); «…из всех европейских народов немцы наименее тонко чувствуют искусство – за исключением музыки» (С. 344).

Друг Тургенева литератор Елисей Колбасин в своих воспоминаниях о писателе приводит такой вот пикантный эпизод:

За два дня до нашего отъезда Тургенев предложил мне пойти вместе с ним в театр. Мы опоздали, поэтому возле нас не было публики. Протянув руку через маленькое проволочное окошечко, Иван Сергеевич получил два билета и, сосчитав сдачу, сказал мне, что кассир обсчитал себя. И вот рука снова протянулась в окошечко, и начались переговоры по этому поводу, в эту самую минуту к кассе подошел господин в богатом бархатном плаще, в цилиндре, такого громадного роста, что даже Тургенев был на полголовы ниже его. Подождав несколько секунд, этот господин без всякой церемонии схватил согнувшегося у окошечка Тургенева и оттолкнул его, протягивая свою руку в окошечко. Надо было видеть, что произошло с нашим Тургеневым: он выпрямился и, не говоря ни слова, со всего размаха ударил кулаком в грудь джентльмена в бархатном плаще так сильно, что тот отшатнулся назад. Я думал, что произойдет ужасная сцена, но, к удивлению моему, громадный джентльмен осклабил свои белые зубы и молча глядел на Тургенева, который, укоряя его в невежестве, торопливо достал из кармана свою карточку со своим адресом и сунул ему в руку, после чего мы удалились смотреть сценическое представление. «Завтра явится к вам секундант от этого господина», – сказал я Тургеневу, когда мы возвращались домой. «Не бойтесь, не явится, англичанину пока не дашь в зубы, до тех пор он не уважает вас. Вот этот джентльмен, по всему видно, из самого высшего круга, поверьте, уважает теперь меня за то, что я ему дал сдачи» [И.С.Т.-ВВСОВ. Т.2. С. 22–24].

Заканчивая на этом эпизоде представление высказываний «европеуса» Тургенева о западных европейцах, еще раз подчеркнем, что пятидесятилетняя «тургеневская эпоха» – это

время роста и становления национального самосознания, <когда>, соответственно, и личностное самоопределение происходило в том числе посредством национальной самоидентификации – через противопоставление инонациональному. «Свое», как правило, ближе «чужого», и, при всем критическом относительно русских реалий пафосе тургеневского творчества, при всем его последовательном и убежденном западничестве, он ощущал себя и был русским человеком и именно в качестве такового воспринимался западноевропейскими друзьями [РЕБЕЛЬ Г. (IV)].

Переходя от национальной характерологии западноевропейцев титульных наций у Тургенева к еврейской теме, напомним, что в первой половине ХIХ века процесс еврейской эмансипации находился в начальной стадии и евреи еще не начали активно заявлять себя на культурной, финансовой и общественной сценах европейских столиц. Во многом и по этой причине евреи в глазах широких слоев общества, особенно в клерикальных кругах, все еще оставались маргиналами, презираемым национальным меньшинством. Использование в публичной сфере традиционных антисемитских клише считалось вполне допустимым и, говоря современным языком, «политкорректным», а потому было общераспространенным явлением. Например, в романах нелюбимого Тургеневым Оноре де Бальзака – самого значительного французского беллетриста первой половины ХIХ в., во всю подличают отвратительные в моральном и физическом отношении еврейские дельцы. Бальзаковский еврей Гобсек – стал нарицательной культурологической фигурой, эталонным образом «скупца». Другой бальзаковский герой, барон Нусинген – явная карикатура на «Великого барона» Джеймса Ротшильда, являвшегося самым богатым, после императора Наполеона III, человеком Франции.

Клиентами банка семейства Ротшильдов были не только монархи Европы, но и два русских писателя-классика Александр Герцен и Иван Тургенев. Если в банке Ротшильдов у Тургенева был лишь свой счет да с представителями этого дома он вел деловую переписку по поводу своих картин [ТУР-ПСС. Т. 10. С. 153], то Герцен именно благодаря поддержке Джеймса Ротшильда сумел избежать полного разорения и, благодаря этому, финансировать издание своего «Колокола». История «вмешательства» Ротшильдов в судьбу русского писателя-изгнанника начинается с того момента, когда Герцен отказался по требованию царя вернуться в Россию. За это, по решению Петербургского уголовного суда от 18 декабря 1850 года, его лишили «всех прав состояния» и объявили «вечным изгнанником». Однако ещё до вынесения приговора по негласному распоряжению царя был наложен арест на все его имущество в России. Однако Герцен успел обналичить у Джеймса Ротшильда полученные под залог наследственного имения «билеты московской сохранной казны», а когда банкир столкнулся с отказом русских чиновников платить по законным документам, писатель решил сыграть на его самолюбии:

Для меня, – сказал я ему, – мало удивительного в том, что Николай, в наказание мне, хочет стянуть деньги моей матери или меня поймать ими на удочку; но я не мог себе представить, чтоб ваше имя имело так мало веса в России. Билеты ваши, а не моей матери; подписываясь на них, она их передала предъявителю (au porteur), но с тех пор, как вы расписались на них, этот porteur – вы, и вам-то нагло отвечают: «Деньги ваши, но барин платить не велел» [ГЕРЦЕН. Т. 10. С. 137].

Расчёт Герцена оправдался: Джеймс Ротшильд отказался принять во внимание внутриполитические мотивы царя в ущерб репутации своего банка. От его имени до сведения Николая I было доведено, что либо банку Ротшильдов будет выплачена причитающаяся сумма, либо, в случае отказа, «он подвергнет дело обсуждению юрисконсультов и советует очень подумать о последствиях отказа, особенно странного в то время, когда русское правительство хлопочет заключить через него новый заем <…> в случае дальнейших проволочек он должен будет дать гласность этому делу через журналы, для предупреждения других капиталистов». И царь посчитал за лучшее заплатить. С тех пор Герцен с Ротшильдом были «в наилучших отношениях»: в Герцене тот

любил <…> поле сражения, на котором он побил Николая <…> и <…> несколько раз рассказывал <…> подробности дела, слегка улыбаясь, но великодушно щадя побитого противника» [ГЕРЦЕН. Т. 10. С. 140].

Нельзя не отметить, что в западноевропейской литературе первой половины ХIХ столетия в описании и оценке евреев преобладает такого же рода неприязненно-уничижительная тенденциозность, что в русской литературе этого времени. Так, например, английский литературный гений 1830-х – 1860-х гг., высоко чтимый Тургеневым романист Чарльз Диккенс, создал самый отвратительный еврейский персонаж во всей английской литературе – мерзкого главаря воровской шайки, злого и жестокого Феджина (роман «Оливер Твист», 1837). Примечательно, что образ Феджина навлек на Диккенса настолько серьезные обвинения в антисемитизме со стороны его соотечественников, что он вынужден был публично оправдываться. В 1854 г. он писал по этому поводу: ««Мне не известно ни одной причины, по которой евреи могли бы счесть меня своим врагом». В 1867–1868 гг., готовя новое переиздание «Оливера Твиста», Диккенс подверг свой роман автоцензуре[417]: он исключил большинство упоминаний о Феджине как о «еврее», либо вычеркнув их, либо заменив их на «Феджин» и «он». Кроме того, он удалил акценты на еврейство Феджина в публичных чтениях романа, опуская манерность гнусавого голоса и специфический язык тела, которые он включал в более ранние чтения, – см. об этом [MEYER S.].

В драме «Кромвель» Виктора Гюго – другой мировой знаменитости ХIХ в. и хорошего знакомого Ивана Тургенева, раввин Манассия жаждет гибели христиан, а в «Марии Тюдор» звучит стереотипная средневековая антисемитская сентенция: «Ложь и воровство – в этом весь еврей!». Великий французский фантаст Жюль Верн в романе «Гектор Сервадак» самыми черными красками обрисовал образ еврея: «Скряга и стяжатель с чёрствым сердцем и гибкой спиной, словно созданной для низких поклонов. Деньги притягивали его как магнит железо, а со своих должников такой Шейлок готов был содрать шкуру».

Знаменитые немецкие сказочники и ученые-фольклористы Братья Гримм составили «Словарь немецкого языка», где у слова «Еврей» («Der Jude») было дано такого рода примечание: «Среди их неприятных черт особенно выделяется их нечистоплотность, а также их алчность. <…> “Грязный, как еврей; воняет, как еврей”»[418].

Однако ко второй половине ХIХ в. ситуация резко изменилась. Во многих странах Западной Европы евреи, получившие право участвовать в общественно-политической жизни, стали активно использовать открывшиеся перед ними возможности, чтобы преуспеть и подняться на верхние ступени социальной лестницы. В банковском и издательском деле, журналистике, музыке, изобразительном искусстве, науке и литературе появились громкие еврейские имена. В газетах и журналах с разных идейных позиций шло обсуждение «еврейского вопроса». Использование в публичной сфере антисемитских клише стало расцениваться как знаковый признак крайней реакционности. Для русского общества дискурс на еврейскую тему стал совершенно новым явлением, т. к. в «николаевскую» эпоху о евреях дозволялось писать или что-то осудительно-уничижительное, или – ничего.

Публичное обсуждение острых вопросов во все времена неизбежно ставит проблему автоцензуры, которая в отдельных случаях начинает полностью определять публичное поведение – вплоть до замалчивания «неудобной» темы и вытеснения ее в непубличную сферу. Таким предметом <…> в русской культуре XIX–XX вв. <…> была еврейская тема – говорить о ней было неловко <или, как с начала 30-х гг. в СССР, невозможно – М.У.>, и ее <многие публицисты> старались деликатно обойти стороной. <…>.

Необходимость выстраивания своего отношения к евреям и, одновременно, введения автоцензуры была осознана в русской литературе далеко не сразу. До 1830-х – 1840-х гг. русские авторы – начиная с Пушкина, Гоголя и Лермонтова и заканчивая массовыми беллетристами, изображали евреев негативно и <подобно западным писателям – М.У.>, не испытывали при этом никаких внутренних неудобств. Лишь во второй половине 1850-х гг., в результате развернувшихся в русских журналах дискуссий по еврейскому вопросу, публичные проявления юдофобии <в либерально-демократических кругах> стали считаться социально неприемлемыми. Сочувственное или, по меньшей мере, сдержанное отношение к угнетенным евреям <здесь> выдвигается в этот период как норма публичного поведения. <Одновременно> возникало раздвоение между публичным и непубличным дискурсами, затронувшее в той или иной степени большую часть русского общества [ФОМИНА. С. 101][419],

– включая, конечно же, и Тургенева. Будучи человеком политически грамотным и весьма информированным, Тургенев видел, что в Западной Европе еврейская эмансипация во многом шла «сверху», т. е. встречала одобрение и поддержку со стороны правящих кругов. По всей видимости, он считал, что и в Российской империи для решения «еврейского вопроса» нужно лишь одно «громкое царское слово, которое народ услышал бы в церквах». Не желая, образно говоря, толочь воду в ступе, он полностью устранился от участия в публичном дискурсе на эту тему. Исключением здесь является лишь один случай.

В 1858 г. на страницах российских журналов развернулась полемика по еврейскому вопросу между редактором «Иллюстрации» В. Зотовым и корреспондентами «Атенея» (И. Чацкин) и «Вестника Европы» (М. Горвиц). Отправной точкой послужила апологетическая парижская статья о еврейском магнате из России г-не N. (Е.Г. Гинцбурге). Автор статьи, упоминая о бесправии русских евреев, тем более восхищался успехами и великодушием Гинцбурга, известного своей обширной благотворительностью. На этот хвалебный отзыв анонимно откликнулся Зотов, подчеркнув, что обогащение «западно-русского жида» произошло нечестными путями (Гинцбург нажил свое состояние торговлей алкоголем). Зотов в своей статье продвигал расхожие представления о том, что еврей в России вреден как таковой и потому не заслуживает равных с остальным населением прав.

В ответ в поддержку евреев выступил анонимный корреспондент «Русского инвалида»; завязалась полемика, в которую вскоре включились Чацкин и Горвиц. Зотов перешел на личности и высмеял их еврейство, говоря также о том, что их статьи были оплачены и что они являются прямыми агентами нечестно разбогатевшего N. Эта грубая клевета повлекла за собой серию литературных протестов, опубликованных практически во всех крупных изданиях того времени. Наряду со многими деятелями культуры, Тургенев одним из первых осудил позицию «Иллюстрации» и тоже подписал против нее протест. Однако интерпретировать красноречивый жест писателя как однозначное проявление юдофильства было бы <…> неверно. Протест этот <…> в самом общем виде отразил стремление общества того времени к «прогрессу» и одновременно поставил вопрос о способах ведения литературной полемики. <Он> всецело сосредотачивался не на предмете полемики (равноправие евреев, о котором тут не говорилось ни слова), а на неприемлемых способах ее ведения – на оскорбительном тоне и клевете, возведенной Зотовым на своих оппонентов. Еврейство Горвица и Чацкина при этом отодвигалось на задний план. Ключевой проблемой, которую ставил перед русскими журналами этот документ, был вопрос о том, каждое ли мнение достойно быть обнародованным в условиях свободы слова, и чем эта свобода должна ограничиваться. Проблема эта была общелитературной и не имела к национальному вопросу прямого отношения. Авторы протеста приходили к выводу, что главной запрещающей инстанцией в новой литературной ситуации должна стать не государственная цензура, а личная ответственность автора перед обществом.

Характерно, однако, что проблема моральных запретов и автоцензуры ставится здесь именно на примере еврейской темы. Ее обсуждение, исходя из этого документа, требовало особого самоограничения, которое отчасти затронуло и поведение самих защитников: они предпочли уклониться от прямого обсуждения еврейского вопроса, обойдя щекотливый национальный аспект и переведя все в литературный и общеэтический план.

Такой подход свидетельствовал не столько о юдофильстве подписавших протест, сколько о травматичном восприятии и табуированности еврейской темы. В момент подготовки крестьянской реформы более существенным для деятелей русской культуры был факт угнетения русских крестьян. Публичные высказывания о евреях также определялись общими либеральными тенденциями эпохи, однако в отношении к этому слою все же срабатывал защитный механизм. В этом сказывались застарелые убеждения в чуждости евреев русскому населению, особенно ярко проявившиеся в непубличной сфере.

Так, задумав изобразить еврейского богача Абеля Прейсса в <«Новой повести»> и, по традиции, написав на него «формуляр» – составленный для себя предварительный список характерных черт героя, Тургенев, при всех отрицательных чертах этого персонажа, планирует сделать его в финале жертвой убийства. Абель Прейсс – «Жиденок из большого семейства, довольно образованного (на сантиментальный манер); <…> осторожный эпикуреец. Он хотя и жид, а скучал сухостью и мелкотою денежных дел; на большие спекуляции у него недоставало духа. Сердце чрезвычайно доброе, даже мягкое, а безнравственность безграничная: границ его разврата никто не знал – ни он сам – разве боязнь погубить свое здоровье удерживала его. Однако однажды зимой в 4 часа утра видели его <…> голым с веткой камелии в заднице. <…> Никого он так бешено не полюбил, как Сабину. Когда он встретился с ней впервые, ей было всего 13 л<ет> (в 1853), а ему 58 л<ет> <…> неопрятные глазки (хотя он сам был всегда очень чист), говорил гнусливо, имел темные зубы, короткие красные пальцы <…> (Прейсс – поклонник Мейербера[420].) <В итоге его душит злодей Шарль – возлюбленный Сабины, чтобы завладеть его богатством>», – см. [ТУР-ПСС. Т. 11. С. 232–233].

Таким образом, смертью, проявляющей человеческую сущность героя, планировалось компенсировать и его патологическую чувственность, и любовь к деньгам. Однако образ еврейского богача, бывшего излюбленной мишенью антисемитов, все же был слишком рискован для выведения его на публику, поэтому Тургенев отказался от изображения таких героев, а <«Новая повесть»>, в которой действовал Абель Прейсс, так и не была дописана.

Отказ Тургенева от изображения подобных героев демонстрирует общую для русских писателей того времени проблему: понимание всей оскорбительности стереотипных оценок и – одновременно [ФОМИНА. С. 104, 106–107],

– неумение не тенденциозно, дистанцируясь от исторически сложившихся «шаблонов», изображать еврейские типы и образы. Одну из главных причин такого положения вещей в уже упоминавшемся выше очерке «Июльские веяния» (1882) со свойственным ему сарказмом озвучил Михаил Салтыков-Щедрин:

Давно ли власть имеющие лица стригли у евреев пейсы и снимали с них лапсердаки? Давно ли, как лакомство, выслушивались рассказы о веселонравных военных людях, ездивших на евреях и верхом, и в экипажах, занимавшихся травлей их и не знавших более высокого наслаждения, как подстеречь еврея с каким-нибудь членовредительным сюрпризом и потом покатываться от уморы при виде смешного ужаса, который являлся естественным последствием сюрприза. И что же! Разве это прошлое так и кануло в вечность? Нет, оно только видоизменило формы, а сущность передало неприкосновенною, так что в настоящее время пропаганда еврейской травли едва ли не идет шире и глубже, нежели когда-либо.

Говорят, будто выражение «дурака шашу» представляет девиз, которым определяются отношения всякого еврея к окружающей среде. Но в таком случае, отчего же не допустить подобного же толкования и для выражения «сосу дурака», которое на практике имеет отнюдь не менее обширное применение. По существу, они оба одинаково омерзительны, да и на практике имеют одинаковое применение. Но и в том и в другом виде доступны совсем не всякому встречному, а только могущему вместить.

Сосать простеца или «дурака» (он же рохля, ротозей, мужик и проч.) очень лестно, но для этого нужно иметь случай, сноровку и талант. Дерунов и Колупаев – сосут, а Малявкин и Казявкин, хоть и живут с ними по соседству – не сосут. Первые обладают всеми нужными для сосания приспособлениями, вторые – теми же приспособлениями обладают наоборот. Тот же самый закон имеет силу и в еврейской среде. И между евреями правом лакомиться «дураком» пользуются лишь сильные организмы, а Малявкин и Казявкин не только не лакомятся, а напротив, представляют собой материал для лакомства.

Вся разница в том, что коренной Дерунов, присасываясь к Малявкину, называет его «крестником» и не чуждается прибауток, вроде: «помилу да по-божецки, ты за меня; я за тебя, а Б-г за всех!» А Дерунов-еврей сосет без прибауток, серьезно. Возьмет дурака двумя пальцами, пососет и скорлупу выплюнет, потом возьмет другого дурака и опять скорлупу выплюнет. Ужасно видеть это серьезное выплевывание скорлупок, но, право, и прибаутки слушать не слаще.

Кому же, однако, приходило в голову указывать на Разуваева, как на определяющий тип русского человека? А Разуваева-еврея непременно навяжут всему еврейскому племени, и будут при этом на все племя кричать: ату!

Но для Дерунова-еврея есть даже смягчающее обстоятельство: он чаще всего сосет вотще. Ибо как только он начинает насасываться досыта, так тотчас на него налетает ревизия: показывай, жид, что у тебя в потрохах? И всякий, кому не лень, берет оттуда часть. Как все-то разберут – много ли останется? И какую надобно иметь силу воли, какую удачливость, чтобы, претерпев все ревизии, благополучно вынырнуть в мире концессий и банкирских гешефтов и там, сбросивши с себя узы еврейства, кормить обедами тайных советников, а некоторых из них иметь даже в услужении…

Почему же, однако, мы с такою легкостью отожествляем еврея сосущего с евреем не сосущим, почему мы так охотно вымещаем на последнем досаду, которую пробуждает в нас первый? Не потому ли, что сосущий еврей есть сила, за которой скрывается еще сила и даже не одна, а целый легион? Весьма вероятно, что в этом предположении есть очень значительная доля правды, хотя это и не приносит особенной чести нападающей стороне. Но во всяком случае, в бесчеловечной путанице, которая на наших глазах так трагически разыгралась, имеет громадное значение то, что нападающая сторона, относительно еврейского вопроса, ходит в совершенных потемках, не имея никаких твердых фактов, кроме предания (нельзя же, в самом деле, серьезно преследовать людей за то, что они носят пейсы и неправильно произносят русскую речь!).

В самом деле, что мы знаем о еврействе, кроме концессионерских безобразий и проделок евреев-арендаторов и евреев-шинкарей? Имеем ли мы хотя приблизительное понятие о той бесчисленной массе евреев-мастеровых и евреев – мелких торговцев, которая кишит в грязи жидовских местечек и неистово плодится, несмотря на печать проклятия и на вечно присущую угрозу голодной смерти? Испуганные, доведшие свои потребности до минимума, эти злосчастные существа молят только забвения и безвестности и получают в ответ поругание…

Даже в литературу нашу только с недавнего времени начали проникать лучи, освещающие этот агонизирующий мир. Да и теперь едва ли можно указать на что-нибудь подходящее, исключая прелестный рассказ г-жи О <…>жешко «Могучий Самсон». Поэтому те, которые хотят знать, сколько симпатичного таит в себе замученное еврейство и какая неистовая трагедия тяготеет над его существованием – пусть обратятся к этому рассказу, каждое слово которого дышит правдою. Наверное, это чтение пробудит в них добрые, здоровые мысли и заставит их задуматься в лучшем, человечном значении этого слова [САЛТ-ЩЕД. Т. 15. Кн. 2. С. 238–239].

Впрочем, такого же рода картина – безразличие к культуре, образу жизни и повседневному быту инородцев со стороны литераторов великороссов, наблюдалась и в отношении других «языцев» Российской империи. Не только у Тургенева, но и во всей русской классической литературе не встретишь ярких, запоминающихся образов грузин, армян, татар, финнов или же представителей прибалтийских народов. Эта тенденция сохранилась и в ХХ веке. Многообразие еврейских типов русскому читателю, начиная со второй половины ХIХ века, представляли в своих произведениях многочисленные русско-еврейские писатели – Осип Рабинович, Лев Леванда, Григорий Богров, Давид Айзман, Осип Дымов, Григорий Кармен, Семен Юшкевич др. Никто из них, однако, не вышел не только в «классики», но и в разряд «известных» не попал.

Показательно, что и в непубличной сфере – частной переписке Тургенева, еврейская тема практически не затрагивается – в отличие, опять-таки, от Достоевского, который в своих письмах из Западной Европы с пеной у рта поносит вездесущих «жидов». Тургенев в письмах, как правило, не педалирует национальность, даже иногда встречающееся в них слово «жид» у него не ксеноним, поскольку оно всегда сочетается с неким положительным определением. Например, он пишет Павлу Анненкову и Льву Толстому 3(15) от января 1857 г.:

Вижу я также одного дьявольски умного жидка, Оппенгейма (бывшего члена du gouvernement provisoire в Бадене в 49 году) [ТУР-ПСП. Т. 3. С. 178].

Я не говорю Вам о здешних моих знакомствах; встретил я только одну милую девушку – и та русская <кн. Е.Н. Мещерская>; одного очень умного человека – и тот жид <Г.Б. Оппенгейм> [ТУР-ПСП. Т. 3. С. 181].

Особо отметим здесь, что «дьявольски умным жидком», с которым познакомился Тургенев в Париже, был Генрих Бернард Оппенгейм, хороший знакомый Герцена[421]. Уже в то время он являлся очень видной и колоритной фигурой на германской политической сцене и известным общественно-политическим мыслителем в европейских радикальных кругах.

Выходец из знаменитой еврейской банкирской семьи он в 1840-х годах был профессором Гейдельбергского университета, где преподавал политологию и международное право. Опубликовал в те годы ряд научных книг либерально-демократической и республиканской направленности. Его последней работой в качестве академического ученого была «Система международного права» (Франкфурт-на-Майне, 1845 г.). После революции 1848 г. Оппенгейм, полностью посвятивший себя политике, издавал в Берлине радикальную газету «Die Reform. Орган демократической партии», но в том же году принужден был под давлением прусских властей выехать за границу. Жил в княжестве Баден, затем главным образом в Париже. В 1860 г. Оппенгейм вернулся в Пруссию значительно поправевшим и приступил к изданию в Берлине «Deutsche Jahrbücher für Politik u. Litteratur» («Немецкий ежегодник политики и литературы», 1861–1874). В своей очередной книге «О политическом и гражданском исполнении долга» (1864) Оппенгейм назвал «упадок идеализма» как основную причину политической болезни, которую он видел в «слишком большой способности общественных элит адаптироваться к изменившимся обстоятельствам». После избрания в рейхстаг в 1873 г. Оппенгейм окончательно отказался от радикальных убеждений и стал ревностным сторонником Бисмарка, – см. о нем подробнее в [WIPPERMANN].

В тургеневской беллетристике еврейская тема эпизодически затрагивается, о чем подробно речь пойдет ниже. Но при всем том нельзя не констатировать как очевидный факт, что:

Иван Тургенев, – этот, по словам Ги де Мопассана, – гениальный романист, изъездивший весь свет, знавший всех великих людей своего века, прочитавший все, что только в силах прочитать человек, говоривший на всех языках Европы так же свободно, как на своем родном,

– будучи одним из самых наблюдательных и остро чувствующих знаковые приметы времени писателей, в общем и целом избегал затрагивать еврейскую тематику. В его многочисленных художественных произведениях, столь насыщенных образами представителей различных европейских народов, евреи встречаются лишь в трех случаях: в рассказе «Конец Чертопханова» – это второстепенный персонаж (еврей Мошель Лейба); в повести «Несчастная» – ее главная героиня Сусанна и Гиршель – один из главных героев рассказа «Жид». Хотя на момент написания рассказа «Жид» (1846) русские евреи публично о себе еще не заявили на российской общественно-политической сцене, а потому проблема автоцензуры для русских писателей, касающихся еврейской темы, не стояла на повестке дня, Тургенев, однако,

уже прекрасно осознавал и «некорректность» названия, что показывает внимательное отношение писателя к словоупотреблению (жид – в речи рассказчика и еврей – в речи генерала и самого Гиршеля), и то, что изображаемый им герой – представитель угнетаемой нации, заслуживающей скорее сочувствие, чем порицания. В результате писатель вводит гуманного русского рассказчика (главного героя), который остается как бы непричастным к казни и даже выступает на стороне Гиршеля, несмотря на свое брезгливое к нему отношение. Тогда как ловит еврея и настаивает на огласке его преступления малоросс, а приговаривает к повешению генерал-немец [ФОМИНА. С. 103].

Таким образом, мы можем с полным основанием утверждать, что хотя Тургенева нельзя характеризовать как «юдофила», «сторонника» или «защитника» евреев, как, например, Джордж Элиот или польскую писательницу Элизу Ожешкоон, он явно сочувствовал страданиям, повсеместно унижаемого, лишенного основных гражданских прав народа.

В воспоминаниях о Тургеневе Н.А. Островской[422] есть такой эпизод: «Раз зашел разговор о евреях. “Предрассудок относительно их въедается в русских с детства, – сказал Тургенев, – да и не одних русских”[423]» [ВАЛЬДМАН. С. 123].

Нет никаких оснований усомниться в искренности Тургенева, который в письме одному из первых русско-еврейских писателей – Григорию Богрову, автору «Записок еврея», – см. [БОГРОВ], утверждал:

Не знаю, известно ли Вам, что я в течение всей своей жизни не только не имел никаких предубеждений против Вашего племени, но, напротив, всегда питал и питаю живое сочувствие к евреям – и прежде имел и теперь имею близких друзей между ними [ТУР-ПСП. Т. 33. Кн. 1. С. 219].

Поэтому вытеснение еврейской темы из сферы его литературной деятельности можно отнести исключительно за счет срабатывания «защитного механизма», побуждавшего его всячески уклоняться от постановки и обсуждения болезненного для всех европейских умов «еврейского вопроса». Этот механизм действовал как тот «славянский туман», на который, по словам Эдмона Гонкура однажды ссылался Тургенев, в разговоре про мысль о смерти[424]:

Ибо в известном смысле славянский туман – для нас благо… он укрывает нас от логики мысли, от необходимости идти до конца в выводах…[425]

Тургенева, как уже отмечалось, общался с люди самых разных убеждений, в том числе и сугубо антисемитских – Михаил Бакунин, Альфонс Доде, братья Гонкуры, граф А.К. Толстой, Афанасий Фет, К. Случевский, С.Т. и И.С. Аксаков, например. Но нисколько не чуждался Тургенев и евреев, напротив, с целым рядом представителей западноевропейского и российского эмансипированного еврейства он состоял в весьма близких дружеских отношениях. О некоторых из этих людей – личностях в историческом плане выдающихся, речь в нашей книге пойдет следующей главе. Однако основной круг общения Тургенева составляли люди, не зацикленные на своей национальной идентичности, свободомыслящие, терпимые к инородному, избегающие всякого рода ограничительных условностей. Речь идет о космополитах – тех представителях интеллектуально-художественных элит, кто по жизни старался придерживаться принципа существования поверх национальных границ, стремясь к органичной сопричастности с разными культурами. Именно такой тип людей являли собой супруги Полина и

Луи Виардо, с коими Тургенев, познакомившись в 1843 году[426], сдружился затем – вплоть до семейственности. Большую часть своей творческой жизни писатель прожил вместе с супругами Виардо, то съезжаясь, с ними, то разъезжаясь. Столь необычный характер взаимоотношений холостого мужчины и семейной пары вызывал множество кривотолков в обществе, но в силу своего негласного статуса «художников-космополитов» и Тургенев, и Виардо могли себе позволить их напрочь игнорировать.

До сих пор можно услышать, в основном с русской стороны, неприязненные отзывы о Полине Виардо, которая, «закабалив» якобы писателя и оторвав его от России, причинила ему большие душевные страдания. Оставим подобного рода сентенции на совести тех, кому выгодно так думать, и обратимся к фактам – воспоминаниям людей из ближайшего окружения И.С. Тургенева. Так, например, знаменитый художник Алексей Боголюбов, очень тесно дружески общавшийся с писателем и супругами Виардо в Париже, начиная с 1874 года,

не только оправдывает этот союз, но считает его совершенно естественным, достойным таких выдающихся людей, и счастьем для Тургенева. «Много людей русских бранят m-me Виардо, – пишет Боголюбов <…> – Я не стою на их стороне и не думаю так благодаря тому, что, бывая в их доме, мог вглядываться в интимную жизнь Ивана Сергеевича <…>. Ивану Тургеневу надо было жить и любить своеобразно, так, как он своеобразно бросил взгляд на все, что сотворил, и тем себя увековечил. А деньги, дачи, дома, имущество, оставленное им, – все это вздор, все это бледно перед 42-летним чувством привязанности и хоть единым мигом наслаждения ума и сердца, который ему дала m-me Виардо.

<…> Будучи еще молодым офицером, я слушал m-me Виардо в Итальянской опере в Петербурге и с тех пор, не будучи вовсе музыкальным, всегда носил неизгладимое впечатление от ее голоса, который при превосходной игре очаровывал всех, кто только ее знал <…> Я впервые просто приходил в телячий восторг от Полины Гарсии. И для меня после нее никогда не было такой певицы, гениальной, музыкальной и драматической актрисы, как она. Позднее я уже был с ней коротко знаком через И. С. Тургенева и думал, что мне не раз придется говорить об этой изрядной женщине. Как теперь помню, что это был за праздник, идти в оперу слушать «Севильского цирюльника» и видеть ее в роли Розины! А в «Пророке» <Мейербера> как она была величественна! Да, словом, везде гений был с нею, давая всем полное очарование!

M-me Виардо не была хороша собой, но была стройна и даже худощава. У нее до старости были чудные черные волосы, умные бархатные черные глаза и матовый цвет лица, какой видно у природных испанских цыганов. Рот ее был большой и безобразный, но только что она начинала петь, о недостатках лица и речи не было. Она буквально вдохновлялась, являясь такою красавицею могучею, такой актрисой, что театр дрожал от рукоплесканий и браво. Цветы сыпались на сцену, и в этом восторженном всеобщем шуме царица сцены скрывалась за падающим занавесом.

<…> Живя в Париже, мне случалось неоднократно бывать у Ивана Сергеевича в злополучные дни, когда он страдал подагрою. При входе m-me Виардо к нему я, конечно, сейчас же удалялся. Но все-таки я сейчас же замечал, как просветлялось лицо нашего страдальца и с какою нежностью и участием m-me Виардо к нему обращалась. Жизнь их, конечно, не подлежит ничьему осуждению. Тургенев помещался в третьем этаже, в двух комнатах, и был совершенно счастлив и доволен. По своему бешеному темпераменту Полина была кумиром в доме, и надо было видеть заботливость Ивана Сергеевича, чтобы быть ей приятным самыми мелочными угождениями <…> [ОГАРЕВА. С. 444, 450, 460, 464].

Боголюбов также утверждает, что после кончины Тургенева, в ответ на многочисленные осудительные высказывания в ее адрес, Полина Виардо якобы сказала ему:

Какое право имеют так называемые друзья Тургенева клеймить меня и его в наших отношениях. Все люди от рождения свободны, и все их действия, не приносящие вреда, были основаны на законах, нами принятых, непонятных для толпы, да и для многих лиц, считающих себя умными и честными. Сорок два года я прожила с избранником моего сердца, вредя разве себе, но никому другому. Но мы слишком хорошо понимали друг друга, чтобы заботиться о вреде и что о нас говорят, ибо обоюдное наше положение было признано законным теми, кто нас знал и ценил. Ежели русские дорожат именем Тургенева, то с гордостью могу сказать, что сопоставленное с ним имя Полины Виардо никак его не умаляет, а разве возвышает. Мерзавцы говорят, что я обобрала Тургенева, не зная, что меж нами есть залоги, которые уничтожают всякий материальный расчет, принадлежащий нам обоюдно [ОГАРЕВА. С. 466–467].

Известный филолог-тургеневовед Наталья Генералова полагает, что:

Не было ничего удивительного в том, что вдохновенное пение юной испанки (Полине Виардо было тогда 22 года) потрясло восторженного молодого человека, которому едва минуло 25 лет, но то, что русский писатель, ставший вскоре одним из популярнейших не только в России, но и в Европе, сохранит до конца дней горячую привязанность к замужней женщине, последует за нею за границу, где в конце концов проведет большую часть жизни и лишь наездами будет бывать на родине, – все это явилось не только удивительным, но и нарушало границы обыденных условностей[427].

Уже на закате жизни, в стихотворении в прозе «Когда меня не будет…» Тургенев посвящает Полине Виардо поразительные по глубине и проникновенности строки: «Не забывай меня <…> в часы уединения, когда найдет на тебя та застенчивая и беспричинная грусть, столь знакомая добрым сердцам, возьми одну из наших любимых книг и отыщи в ней те страницы, те строки, те слова, от которых, бывало, – помнишь? – у нас обоих разом выступали сладкие и безмолвные слезы <…> И образ мой предстанет тебе – и из-под закрытых век твоих глаз польются слезы, подобные тем слезам, которые мы, умиленные Красотой, проливали некогда с тобою вдвоем, о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно!» Эти строки выражают главное в отношениях Тургенева и Полины Виардо – их великая любовь была озарена великим, едва ли не подвижническим служением искусству, без которого оба они не мыслили своей жизни.

«Жизнь для искусства» – некоторые биографы Тургенева не теряют надежды найти этот его роман, который, возможно, никогда не был им написан, но версия о котором, возникшая еще при жизни писателя, жива до сих пор. <…> Не случайно словами: «Жить для искусства!» закончил Тургенев написанный в 1860-е годы набросок сценария оперы «Консуэло»[428] (по роману Ж. Санд), музыку к которой должна была написать сама Полина Виардо.

Полина Виардо была не только выдающейся певицей, прославившейся исполнением ролей в операх Моцарта, Глюка, Россини, Верди, Беллини, Гуно, Мейербера, но и замечательным педагогом <…>.

Она сама сочиняла музыку на слова немецких, французских, русских поэтов (в том числе и Тургенева), комические оперы и даже пробовала свои силы в жанре большой оперы.

<…> Блестяще образованная, она была увлекательным собеседником, остроумна, неутомима на выдумки, умела создать вокруг себя ту атмосферу непринужденной веселости и творческого общения, которая привлекала многих. Где бы она ни находилась – в Париже, Куртавнеле, Баден-Бадене, Буживале, – ее дом становился своеобразным центром, где собирались художники, певцы, музыканты, писатели и все, кому было дорого искусство[429]. Известность Полины Виардо в то время можно в какой-то мере сравнить с известностью ее великой современницы Жорж Санд, которая, кстати, сыграла большую роль в судьбе певицы и сохранила привязанность к ней до конца жизни[430].

Но, может быть, самым замечательным талантом Полины Виардо была ее способность к дружескому общению, которому она отдавалась со всей страстностью своей кипучей натуры. В дружбе она была щедра и великодушна, всегда готова прийти на помощь, поддержать в трудную минуту и материально, и морально; как никто, она умела радоваться успехам друзей.

<…> «Любовь, – писала она одному из друзей, – убивает, когда не может воспламенить. Погасить ее, о! это страшная мука… Не будь священной дружбы, я бы давно уже была мертва. Ей одной дано воскрешать меня, как Лазаря; без нее я не смогла бы жить. Это мое спасение, луч, согревающий мою жизнь»[431].

И <вместе с тем> это была любящая и заботливая мать, воспитавшая четверых детей, каждый из которых стал известным и даже знаменитым, как, например, Поль Виардо[432].

<…> Высоким трагизмом, без которою немыслима подлинная гармония, отмечены и отношения Тургенева и Полины Виардо. «Тот, кто прошел через это, кто умел страдать <…> тот несет на себе отпечаток страдания, облагораживающий его…», «страдание – это счастье, которое, например, эгоисту или человеку низкому неведомо», – пишет Тургенев Полине Виардо, вкладывая в эти слова много личного, выстраданного им самим. Но не только его письма свидетельствуют о глубине пережитых им чувств. Письма Полины Виардо к русскому писателю убеждают в том, что чувство, которое он к ней испытывал («никогда не виданное на земле», как он сам писал), не было безответным – оно было взаимным, оно было горнилом, в котором пережитые обоими художниками страдания переплавлялись в высокие и светлые образы искусства.

Наверное, именно поэтому Тургеневу удалось с такой силой запечатлеть ее образ в знаменитом стихотворении в прозе «Стой!», которое может быть в определенном смысле приравнено к эстетической декларации. Еще в повести «Довольно» (1862) Тургенев утверждал: «Красоте не нужно бесконечно жить, чтобы быть вечной, – ей довольно одного мгновения». Именно такое мгновение, творящее Красоту, и пытается, подобно гетевскому Фаусту, остановить писатель в этом стихотворении: «Вот она – открытая тайна, тайна поэзии, жизни, любви! Вот оно, вот оно, бессмертие! Другого бессмертия нет – и не надо. И в это мгновение ты бессмертна. Оно пройдет – и ты снова щепотка пепла, женщина, дитя… Но что тебе за дело! В это мгновение – ты стала выше, ты стала вне всего преходящего, временного. Это твое мгновение не кончится никогда».

Этот вдохновенный гимн женщине, олицетворявшей для Тургенева само искусство, не покажется преувеличением, если вспомнить, как высоко оценивали пение Полины Виардо многие и многие ее современники. Ш. Гуно сочинял для нее свою первую оперу «Сафо», Мейербер – «Пророка», Берлиоз мечтал о том, что она исполнит в его «Троянцах» одновременно две партии – Дидоны и Кассандры, Сен-Санс посвятил ей свою оперу «Самсон и Далила». Художники, скульпторы, музыканты стремились сохранить для нас ее облик, но ярче всего он запечатлелся в строках Тургенева, уже на склоне лет пропевшего свою «Песнь торжествующей любви».

<…> Тургенев не только откликался на каждое выступление Полины Виардо (иногда даже печатно), но и писал для нее тексты романсов, переводил стихотворения для ее мелодий, сочинял многочисленные либретто и сценарии, стараясь уже в 60-е годы, когда Полина Виардо рассталась с большой сценой, поддержать ее попытки проявить себя на композиторском поприще. Высоко ценя ее критическое мнение, он знакомит ее со всеми своими творческими замыслами и новыми произведениями. По письмам Тургенева нередко можно восстановить творческую историю того или иного его произведения.

Творческая дружба связывала Тургенева и с мужем Полины Виардо, известным тогда литератором, знатоком искусства, лучшим переводчиком «Дон Кихота» на французский язык. Благодаря своим поездкам в Россию и дружбе с Тургеневым, Луи Виардо стремится глубже ознакомиться с культурой и общественно-политическим строем России. Он помогает Тургеневу переводить на французский язык Гоголя, Пушкина, Лермонтова, его собственные произведения, вводит Тургенева в круг издателей и литераторов, где тот вскоре приобретает заслуженный авторитет и как мастер слова и как пропагандист русской литературы на Западе. Русский писатель становится другом и литературным советчиком П. Мериме и Г. Флобера, братьев Гонкур, Э. Золя и Мопассана.

В свою очередь, Тургенев высоко ценит работы Л. Виардо, автора нескольких исторических исследований, популяризатора западноевропейского искусства, публициста, <…>, уважает его политические убеждения[433], обсуждает с ним наиболее острые социальные проблемы, и, конечно, в первую очередь проблему отмены крепостного права в России. <…>

<Но> не только преданность Полине Виардо, но и стремление найти пути к установлению социальной справедливости, будь то русский крестьянин или француз-республиканец, стремление защитить того, кто обижен, желание помочь другу и отозваться на чужую беду – <сближало Тургенева и Луи Виардо>. Однако близким другом, таким, например, как Гюстав Флобер, Луи Виардо для Тургенева так и не стал. Причины тому лежали в глубоком различии их характеров, что наглядно проявилось <…> в тургеневском стихотворении в прозе «Эгоист», которое, как известно, было связано с образом Луи Виардо[434].

Полина Гарсиа родилась в артистической семье. Ее отец – Мануэль Гарсиа I или старший, знаменитый испанский оперный певец (тенор), вокальный педагог[435], композитор и музыкант (гитарист), был первым исполнителем партии графа Альмавивы в «Севильском цирюльнике» и Норфолка в «Елизавете, королеве Английской» Россини. С большим успехом исполнил в 1821 году роль Отелло в парижской постановке одноимённой оперы. Один из персонажей тургеневской повести «Вешние воды» – старик-певец Панталеоне, повествуя о превратностях своей артистической судьбы, вспоминал

о классической эпохе пения, о знаменитом теноре Гарсиа, к которому питал благоговейное, безграничное уважение.

Вот был человек! Никогда великий Гарсиа – il gran Garsia – не унижался до того, чтобы петь, как теперешние теноришки – tenoracci – фальцетом: всё грудью, грудью <…>… И какой актёр! Вулкан <…>, вулкан, un Vesuvio! Я имел честь и счастье петь вместе с ним в опере <…> Россини – в «Отелло»! Гарсиа был Отелло – я был Яго <…> [ТУР-ПСС. Т. 8. С. 266].

Мануэль Гарсиа-старший был уроженцем Севильи. Его семья, по разным данным, имела маврское, еврейское или цыганское происхождение[436]. Французский тургеневовед Александр Звигильский, основываясь на том, что бабушка Полины Виардо по отцовской линии Мариана, носила фамилию Агиляр (AGUILAR, AGUILLAR или AGUILLARD), часто встречающуюся у испанских маранов и евреев-сефардов, предполагает наличие у нее еврейских предков [ZVIGUILSKY (II)][437].

Сама Полина верила, что ее отец был цыганом. <…> Когда Полина Виардо осенью 1846 года второй раз приехала на гастроли в Россию, в домах русских аристократов она с большим вниманием прислушивалась к выступлениям цыган, а те завороженно слушали в ее исполнении испанские песни. Интерес был взаимный.

Есть еще одно свидетельство. В 1858 году в письме к своему немецкому другу, музыканту и дирижеру Юлиусу Рицу, Полина пишет о «богемской крови, унаследованной от отца и ставшей причиной некоторой (ее) неуравновешенности, неустанной жажды перемен и отвращения к железному закону, гласящему, что дважды два – четыре». Эвфемистическое словосочетание «богемская кровь», как кажется, служит здесь обозначением принадлежности отца Полины к цыганскому племени, издавна кочевавшему по просторам Богемии, расположенной в самом центре Европы. Возможно, до младшей дочери Мануэля Гарсиа дошли какие-то семейные рассказы, а может быть, она сама домыслила географию скитаний семьи своего отца до того, как тот попал в Испанию.

<…> В России необычная внешность Полины Виардо также вызывала толки об ее цыганском происхождении. Известно, что мать Тургенева, заочно не любившая Полину, воскликнула после концерта «разлучницы»: «А все же хорошо поет проклятая цыганка!» Авдотья Панаева в своих «Воспоминаниях» считает Виардо еврейкой. По мнению Авдотьи Яковлевны, «в типе лица (Полины) было что-то еврейское; хотя Тургенев клялся всем, что она родом испанка, но жадность к деньгам в Виардо выдавала ее происхождение».

<…> Полина порвала отношения с Вагнером, когда ей в руки попалась его антисемитская книга «Еврейство в музыке». Возможно, об этой книге Вагнера идет речь в письме Полины к Юлиусу Рицу от 15 декабря 1860 года: «Книга, которую он опубликовал, вызвала возмущение у всех, кто ее читал» [ЧАЙКОВСКАЯ].

«Еврейство в музыке» (нем. «Das Judenthum in der Musik») – эссе Рихарда Вагнера, в котором он нападает на евреев в целом и на композиторов Джакомо Мейербера и Феликса Мендельсона в частности. Он опубликовал его под псевдонимом в «Новой музыкальной газете» в Лейпциге в сентябре 1850 года. Эссе было переиздано в значительно расширенном варианте в 1869 г., автором был указан Вагнер. Вагнер был особенно взбешён успехом «Пророка» в Париже, хотя ранее он был поклонником Мейербера, который оказал ему финансовую поддержку и использовал свое влияние, чтобы организовать постановку ранней оперы Вагнера «Риенци», состоявшуюся в Дрездене в 1841 г. и принесшую молодому композитору первую славу. Напомним, что успех премьеры «Пророка» во многом был связан с Полиной Виардо, которая пела в нем одну из заглавных партий. Мейербер писал по этому поводу своей матери:

Я в значительной степени обязан этим своим успехом Виардо, которая как певица и актриса поднялась до такой трагической высоты, которую я до сих пор никогда не видел на театральной сцене [MEYERBEER. S. 486–487].

Вагнер также был обрадован смертью дружившего с Виардо Мендельсона в 1847 году. По его мнению, огромная популярность консервативного стиля этого очень популярного во всей Европе композитора ограничивала потенциал немецкой музыки.

Порвав, как утверждают некоторые биографы Полины Виардо, личные отношения с Вагнером, она, однако же, оставалась горячей поклонницей его музыки. О чем, в частности, можно судить из ее письма к Ивану Тургеневу от 4 (16) февраля 1869 г. (Веймар):

Решительно, да, решительно Вагнер – единственный композитор, творчество которого имеет для меня интерес. О, не буду отпираться, я вагнерианка до кончиков ногтей, мой бедный друг! чувствую, что неодолимо качусь по этой наклонной плоскости[438].

Последнее замечание, шутливо-извинительного характера, явно связано с неприязненным отношением Тургенева к Вагнеру, чьи оперы он не раз слушал, но не любил [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 178]. По свидетельству Леонида Майкова Тургенев говорил:

<…> я <…> не то что не понимаю, но совершенно не люблю музыку Вагнера… Вечные диссонансы Вагнера на меня производят, с первого же их звука, самое неприятное впечатление[439].

Существует и другие аналогичного рода воспоминания современников на сей счет, а также свидетельства, что Тургенев читал публицистические работы Вагнера. Все они, вкупе с его саркастически-уничижительными высказываниями в адрес «сумрачного немецкого гения» в письмах Людвигу Пичу [ТУР-ПСП. Т. 9. С. 79 и Т. 13. Кн. 2. С. 255–256], демонстрируют явно неприязненное отношение русского писателя к личности Вагнера. Подробнее об этом см. в [БОР-ЖАТ. С. 162–163]. Вместе с тем не имеется никаких доказательств, позволяющих утверждать, что тургеневское неприятие Вагнера было, в частности, связано с декларативным антисемитизмом композитора.

Здесь нельзя еще раз не акцентировать внимание читателя на влияние, которое оказывала на Тургенева модная в ту эпоху концепция доминирования «биологизма» в историко-социальной сфере, подразумевающая, в частности, наличие «кровной», биологической природы в сфере национального единства. Имеется в виду увлечение писателя

разного рода «предгенетическими» теориями, распространившимися в Европе уже в первую треть XIX в. [FALK]. Нельзя не учитывать и распространение расовых теорий во Франции в середине (книга Ж. де Гобино) и второй половине XIX в. (подробнее об этом [ТАГИЕФФ]). С середины 1870-х гг. происходит сближение Тургенева с Ренаном – сторонником теории расы, делавшим акцент на культурно-психологических различиях народов. О расовой принадлежности самого Тургенева Ренан скажет позднее в Прощальном слове на смерть писателя [ЗВИГ. С. 297–335 и 322–326].

Представление об определяющей роли наследственности предельно обнажается в наброске незавершенной «Новой повести», задуманной Тургеневым во второй половине 1870-х гг. Согласно замыслу, повесть должна была быть чрезвычайно насыщена различными этническими и даже расовыми типажами. В наброске присутствуют и французы, и итальянцы, и малоросс, и онемеченный еврей, и негритянка и т. д. Но наиболее примечательна работа Тургенева над образом главной героини. Он рисует генеалогическое древо, состоящее из трех поколений, и в процентах высчитывает соотношение в ней русской, итальянской и французской крови <…>.

Расчеты Тургенева свидетельствуют о том, что «кровь» для него – не просто метонимия национального происхождения, а биологическая субстанция, в которой зашифрованы черты характера предков. На формирование этой концепции у писателя повлияло развитие естественных наук и распространение различных околонаучных гипотез в середине – второй половине XIX в. Обнародование теории Дарвина в 1859 г. вызвало новый виток общего интереса к теме наследственности, повлияв, в том числе, и на Тургенева и на его представления о человеке и об устройстве биологического мира в целом.

Тема психологических и морфологических изменений личности под воздействием окружающей среды была развита Тургеневым в статье «Александр III». Статья, анонимно опубликованная в первые дни нового царствования, предназначалась для разных российских и западноевропейских политических групп и была рассчитана на то, что с ней ознакомится сам император. Учитывая своих потенциальных адресатов, Тургенев дает одновременно и прогноз, и политическую программу дальнейших действий нового царя. Он не сомневается в том, что Александр III – противник конституции, но предполагает (= призывает), что его царствование будет отмечено множеством либеральных реформ, касающихся, в первую очередь, крестьян. Характерным образом на протяжении всей статьи Тургенев мотивирует предполагаемые будущие действия Александра свойствами его «природы», отказаться от которых царя могут заставить лишь экстренные обстоятельства. Эта «природа» – подчеркнуто «русская», несмотря на немецкие корни императора:

«…он русский и только русский. Он представляет даже замечательный пример влияния среды согласно теории Дарвина: в его жилах течет едва несколько капель русской крови и, однако, он до того слился с этим народом, что всё в нем – язык, привычки, манеры, даже самая физиономия отмечены отличительными чертами расы. Где бы его ни увидели, везде назвали бы его родину» [ТУР-ПСС. Т. 10. С. 286–287].

Очевидно, что «среда» здесь оказывается сильнее «крови», но биологический фактор тем не менее выдвигается на передний план: в «расе» зашифрована национальная характерология.

Биологически писатель обосновывал и необходимость дальнейшего развития государства по западноевропейской модели, указывая не только на язык и культуру, но и на «кровь», общие у русских с остальными европейцами:

«Русские – той же расы, что и все остальные европейские народы, их образование и цивилизация аналогичны, их нужды тождественны, их язык подчинен правилам той же грамматики, – так почему бы политической жизни русского народа не укрепиться на тех же конституционных основах, как и у ее соседей?» [ТУР-ПСС. Т. 10. С. 292].

Отсутствие противоречия между русской и европейской «расами» раскрывает еще одну особенность тургеневской концепции, которая не проводила черту между «русским» и «европейским», а, напротив, позволяла вписать русский характер в общечеловеческий контекст [ФОМИНА. С. 26–28].

В связи со всем вышесказанным примечательно, что Тургенев никогда и нигде не аттестует евреев как особую – чуждую европейцам расу, хотя, как отмечалось выше, эта концепция муссировалась антисемитами всех мастей и в первую очередь Рихардом Вагнером – человеком из круга общения семейства Виардо.

Личные отношения Тургенева и супругов Виардо и по сей день являются сюжетом многочисленных произведений документальной прозы, – см., например, [ЗАЙЦЕВ], [БАРБЬЕ], [БЕРГМАН], [МОЛЕВА], [ПЕРВУШИНА], [ЧАЙКОВСКАЯ], [KENDALL-DAVIS], [SEMENOFF] и др. Из этих книг вкупе с научными исследованиями можно составить достаточно четкое представление о семье Виардо, где почти половину жизни удовлетворялся скромным местом «на краю чужого гнезда» Иван Тургенев. В контексте нашего повествования особо отметим, что в доме супругов, как и в салоне мадам Виардо-Гарсиа, царила атмосфера межэтнической терпимости и взаимного уважения.

Двигаться, идти вперед, не замыкаться в границах обыденности и не бояться приключений <…> – этим принципам будет подчинена жизнь Полины и Луи Виардо, которые вместе «исколесят немало стран» и дом которых в Париже на улице Дуэ станет центром притяжения для музыкальной и литературной европейской элиты, безотносительно национальности и гражданства. Так же поверх границ протекала жизнь тесно связанного с семьей Виардо Ивана Тургенева, в скромную парижскую квартиру которого, по свидетельству мемуаристки, «как мусульмане в Мекку, стекались знаменитости всех национальностей», включая «бесчисленное множество соотечественников и соотечественниц всякого состояния, настроения, направления» [РЕБЕЛЬ Г. (IV). С. 223].

Описывая знаменитые музыкально-драматические представления, что давали на курорте в Баден-Бадене Полина Виардо и Иван Тургенев, Людвиг Пич особо подчеркивал, что

в эпоху обостряющегося в европейских странах национализма творческое содружество Тургенева и П. Виардо в Баден-Бадене служит примером того, как в стремлении к «прекрасной и чисто человеческой культуре» через воздействие искусства можно стать выше узких и односторонних национальных интересов. Здесь уместно привести выдержку из другой статьи Пича, озаглавленной «Возвращение домой окольными дорогами», которая появилась несколько ранее публикуемой нами статьи. Уже в ней, рассказывая о любительских спектаклях на вилле Тургенева, Пич рассматривает эту деятельность с точки зрения высокого гуманистического идеала: «Французская оперетта, либретто которой, написанное русским, положила на музыку испанка со всей теплотой чисто “немецкой” задушевности и которую исполняют французские, испанские, итальянские, бельгийские и немецкие артистки и любители на немецкой земле, принадлежащей русскому владельцу, да притом перед публикой, в которой смешаны все страны, хотя в основном это немецкая публика – можно ли за пределами этой долины найти такое же “concours international” <“международное содружество” – фр.>, сложившееся во имя чистого культа искусства и красоты, ради осуществления идеи об идеальном, подлинно человеческом непринужденном общении?!» [С-ТУР-во-ФРАН. С.505].

Пресловутая «еврейская тема» в такой обстановке «подлинно человеческого непринужденного общения» не звучала и уж тем более не муссировалась. Как можно судить по комментариям к «Игре в портреты», которой «Тургенев, семья Виардо и их гости увлекались в течение многих лет – в Куртавнеле, в Париже <и Баден->Бадене», даже в иронически-пародийном описании типажей, аттестуемых как «еврей», ни Полина Виардо, ни Тургеневы, ни кто-либо другой из игравших с ними гостей не используют традиционные для христианского общества юдофобские клише. Речь идет о парижской коллекции листов с рисунками, относящимися к «Игре в портреты, некоторые из которых впервые были опубликованы в 1884 г., в петербургском журнале «Нива». Публикацию сопровождало анонимное предисловие «Наброски характерных голов И.С. Тургенева», содержащее – по мнению исследователей-тургеневоведов, сведения, которые могли быть получены редакцией только от Людвига Пича.

«Л. Пич, близко зна<вший> покойного Ивана Сергеевича и неоднократно гости<вший> у него, в его вилле в Баден-Бадене. Пич рассказывает, что нередким развлечением гостей в салоне Виардо, кроме музыки, было так называемое делание голов – faire des têtes. Тургенев принимал в этом занятии деятельное участие и обладал вполне своеобразным талантом, которым он, – как и своею шахматной игрою, – гордился кажется более, нежели своими литературными произведениями; он рисовал фантастические мужские головы в профиль, и эти профили часто поражали присутствующих своей жизненной правдой и прямо и метко определяли известный тип. Каждую из таких голов безусловно можно было принять за удачный портрет живого лица, если бы все не знали и не видели, что рисовавший импровизировал их без предварительного долгого обдумывания того, что он желал сделать, и намерения изобразить именно какое-нибудь живое лицо.

И<вана> С<ергеевича> интересовало по созданному им очертанию лица узнать особенности, наклонности человека, сильные или слабые его стороны, добродетели и пороки, призвания и условия жизни, с тою же меткостью, с какою умел он все это угадывать в лицах реальных[440]. Каждую такую голову он набрасывал карандашом или пером без затруднений и перемен, твердым, плавным контуром, вверху длинной, узкой полоски бумаги, как требовалось условиями этой придуманной обществом игры. Каждый из гостей должен был сжато высказать свои замечания об этом же типе и затем загнуть свою подпись, таким образом, чтобы сосед не мог прочесть написанного. В конце Тургенев писал уже свое определение изображенного типа, развертывал листок и прочитывал все характеристики. Понятно, что нередко бывали характеристики неверные и неудачные. Не всем понятен немой язык лица человеческого. Такие неудачные или неверные замечания получали такой комический эффект в чтении Тургенева, что остававшиеся не названными авторы их присоединялись и сами к общему смеху. Сам И.С. и г-жа Виардо большею частию замечательно сходились в своих определениях. Эти комментарии Тургенев писал так серьезно, что они в достоинстве и мастерстве равняются с некоторыми характеристиками лиц в его повестях и романах».

<…> Свидетельство Пича также характерно в этом смысле. Он рисует Тургенева как подлинного вдохновителя игры: «Тургенев принимал в этом занятии деятельное участие», «он рисовал фантастические мужские головы в профиль», «импровизировал их без предварительного долгого обдумывания». Условия игры требовали, чтобы в нескольких строках был очерчен весь человек – его внешний облик, его манеры, движения, привычки, его профессия и положение в обществе, его душевные качества, таланты и способности и т. д. Все это предполагало у авторов подобных литературных эскизов наличие художественного дара, умения угадывать по немногим чертам лица сущность данною человеческого характера, они должны были владеть живым и метким словом, уметь прямо или косвенно дать свою оценку созданному образу.

<…> в письме к Боткину от 25 октября/6 ноября 1856 г. Тургенев пишет <об этой> игре не только как ее основной участник, но как ее распорядитель и хозяин: «… я рисовал пять или шесть профилей», «Я сохранил все эти очерки…», «… воспользуюсь <ими> для будущих повестей».

<…> Пич, утвержда<л>, что Тургенев рисовал «фантастические мужские головы в профиль» без «намерения изобразить именно какое-нибудь живое лицо». <…> Вымышленными были не только рисунки, но и словесные характеристики, хотя в них изредка и присутствуют, в порядке сравнения, имена реальных личностей – адвоката Кремьё, актера Гота, русского офицера Соловово и некоторых других. Но столь же несомненно и другое: фигурирующие в игре графические и словесные образы ее «героев» возникали на основе реальной жизни, в них находили обобщенное выражение представления о людях самых различных общественных категорий. Это и делает их художественными образами, придает им, несмотря на краткость и эскизность, типическое значение.

<…> Национальная принадлежность представленных здесь персонажей в общем довольно однородна. За исключением трех русских (русский помещик в записи Тургенева, л<ист> 106; аристократ, пользующийся благоволением императора, л<ист> 138, и штатский генерал Урсиков, л<ист> 174, – оба в записях П. Виардо), одного американского промышленника (л. 166, в записи Тургенева), нескольких англичан (л<исты> 35, 67, 73, 78, 103, 124) и немцев или немецких евреев (л<исты> 4, 11, 26, 29, 88), вся остальная масса типов – это французы.

В беглых и непринужденных записях «Игры в портреты» перед нами как бы обнажаются разнообразные напластования, образующие в своей совокупности картин у французского общества при Наполеоне III – общества, показанного сверху и донизу, от архиепископа до палача на скотобойне, от дипломата до надсмотрщика на каторжных работах, от депутата оппозиция до деревенского мэра, от крупного ученого до фабричного рабочего, от надменного аристократа до омерзительного полицейского шпика, от почтенного судейского чиновника до вора, убийцы или грязного парижского оборванца. Вся эта разнокалиберная и разношерстная человеческая масса показана не бесстрастным пером – авторы рисуют своих «героев» то с почтительным уважением или душевным сочувствием, то с явным осуждением или с нескрываемой издевкой; одни персонажи вызывают у них добродушную усмешку, другие – резкую иронию, третьи – беспощадную ненависть и презрение. Известно, что и Тургенев, и семья Виардо относились с непримиримой враждой к империи Наполеона III, к тем слоям французского общества, которые составляли опору монархической реакции в стране. «Игра в портреты» содержит большой и весьма интересный материал для изучения социальных <и национальных (sic!) – М.У.> симпатий и антипатий Тургенева и его ближайших друзей [МАЗОН-ДУБ. С. 427, 435–441].

Из всех портретов для нас специальный интерес представляют еврейские образы и комментарии к ним. Бросается в глаза, что по степени гротесковой шаржированности еврейские типы не отличаются от представителей других национальностей, т. е. они не более «уродливы» или «смешны», чем немцы, русские или французы… Напомним, что традиционно в христианских карикатурах внешность евреев представлялась как нечто особо омерзительное. Например, Рихард Вагнер в ремарке к опере «Золото Рейна» подчеркнул, что гнусный, алчный и похотливый главный герой Альберих – это «карлик с еврейской внешностью». Вагнер также хотел, чтобы исполнитель роли Альбериха пел «с еврейским акцентом».

Отсутствие недружелюбной тенденциозности можно отметить и в комментариях, где, как и в случае типажей других национальностей, встречаются самые разные характеристики: комплиментарные, нейтральные, уничижительные. Что касается акцента же как знаковой характеристики «еврея», то он в них нигде не фигурирует. Вот несколько примеров комментариев к «еврейским портретам»:

Лист 2: Прекрасное выражение лица, говорящее о широком кругозоре и большом размахе мысли, возможно, однако, он не всегда поднимается выше уровня великолепной посредственности – если он поэт, то должен писать произведения, полные длинных тирад и либеральных чувств. Немножко позирует, но есть в нем и самобытность и некоторая величественность. Может быть это берлинский еврей-протестант; говорит хорошо, ясно и с жаром. Ему необходимо, чтобы им восхищались, и его семья им восхищается. Играет трагические роли в любительских спектаклях – у него звучащий медью баритон (И. Тургенев).

Еврей – поэт, может быть, выдающийся музыкант – питает склонность ко всему чудесному. Большой фантазер. Добр, всегда оживлен, красноречив – щедр – горд и полон восторженности – горяч – натура тонкая – обуреваем сильными страстями, доставляющими ему то тяжкие муки, то бешеное наслаждение. Все на свете его интересует. Это большой артист (П. Виардо).

Лист 11: Вероятно, еврей. Усвоил слащавые и вежливые манеры, которые приобретаются в торговом мире. Любит деньги, очень умело устраивает свои дела; часто увязывается за женщинами, очень вкрадчив и не скупится на комплименты, но тратится неохотно. Всегда очень аккуратно одет – смазывает волосы макасарским маслом[441]; любит бывать в изысканном обществе, или, вернее, в обществе знаменитых людей; с какой проникновенной почтительностью слушает он Мейербера! Дома он мелочен и придирчив, и тогда на лице его появляется огорченное выражение. Жена его ненавидит – и доказывает ему это. Он любит острое словцо и иногда острит забавно (И. Тургенев).

Умный биржевой маклер – еврей – хороший музыкант – любит живопись – не слишком щепетилен в делах – во всем другом достаточно благороден – беспорядочный – очень напыщенный, враль – хорошо танцует – пьет не хуже – с большим воодушевлением говорит вещи незначительные (П. Виардо).

Лист 26: Банкир из Франкфурта, еврей, очень слащавый и услужливый с женщинами, в достаточной мере безнравственный и поношенный (разумеется, физически); до смешного элегантен (в немецком вкусе) – золотая цепочка, кольца и т. д. Впрочем, очень скуп, эгоист; его можно встретить повсюду, особенно в опере, где он строит из себя знатока; ходит туда только ради танцовщиц. В общем существо несносное, прилипчивое, от него плохо пахнет, надоедлив. Всегда надушен мускусом, и у него противные ноги в шишках (И. Тургенев).

Этот господин вхож за кулисы всех парижских театров. Рантье – еврей, полугорбатый. Носит парик – у него искусственная челюсть (от которой дурно пахнет) – из кожи лезет, чтобы казаться молодым человеком. Очень мал ростом – в оперу приезжает к балету – порхает по ложам бенуара – холост – надушен – хитер и эгоист, скуп на все, кроме женщин – речь очень манерная, картавит. Одет безупречно, щурится, чтобы придать взору томность, – очень циничен с мужчинами – фальшив – хвастливый лгун – трус, фланёр, мелочен и интриган (П. Виардо).

Лист 29: Натура странная, прихотливая и взбалмошная. Он еще молод, и характер его пока не установился, может стать религиозным фанатиком – и тогда его губы, теперь такие мягкие, приобретут сухое и жесткое выражение. В нем живут зародыши больших страстей; он упорен, пытлив, и тем не менее его легко увлечь. Верхняя часть головы у него очень широка, а нижняя узка, зубы мелкие и голос неприятный. Любит только все серьезное. Мало симпатичен, сам стеснителен и у других вызывает стеснение. Он прилежен и легко все схватывает, но еще легче составляет себе предвзятые мнения. Женщина, которая его полюбит, будет несчастна. Из ревности он способен убить женщину. Подобные натуры иной раз кончают с собой (И. Тургенев).

Еврей – человек искусства, сумрачный, честолюбивый, слабохарактерный, считает себя гением, но не может понять, почему то, что он делает, лучше не получается. Хотел бы быть композитором. Не лишен чувства прекрасного. Натура слишком созерцательная, слишком мечтательная, чтобы творить. Человек болезненный, его часто лихорадит. Безумно влюбится в первую ж е встречную бой-бабу, именно потому, что она обладает той энергией, которой не хватает ему. У него очень мягкий характер, он доверчив до чрезвычайности, добр, умен, но беспечен; способен на большую преданность. В вопросах религии очень фанатичен (П. Виардо)…

Лист 88, С. 513: Мелкий маклер или биржевой заяц, из евреев еврей. Мелочен, грязен, в нем что-то от козла – но не плут и не злой. В общем, человек очень незначительный (И. Тургенев).

Настоящий еврейский козел. Фамилия его должна оканчиваться на «сон», что-нибудь вроде Иогансон. Торговец мануфактурой во Франкфурте. Горе тому носу, который окажется на уровне его пасти. Фу, фу, фу! (П. Виардо) [МАЗОН-ДУБ. С. 457, 462–463, 470–471, 472–473, 513].

При всей в целом нейтральности еврейских характеристик их авторы подчеркивают в них свою антипатию к еврейским финансистам. В такого рода тенденциозности они явно подпадают под антисемитскую волну. Дело в том, что ХIХ веке истерия по поводу могущества еврейского банковского капитала, в первую очередь – дома Ротшильдов, являлась непременной составляющей антисемитской риторики в публичном дискурсе. Не только «левые» – социалисты, фурьеристы, анархисты, но и правые – клерикалы, националисты, аристократы и иже с ними, с пеной у рта поносили еврейский капитал[442], одновременно и с большой выгодой для себя – как в нашем случае Герцен и Тургенев, прибегая к его услугам.

Тургенев и Виардо оценивают евреев, принадлежащих к финансовой сфере, как людей морально и физически неопрятных. Они наделяются всевозможными пороками и неприятными физиологическими особенностями: дурным запахом, вставной челюстью, горбом, «противными ногами в шишках» и т. д.

Нужно сказать, что характеристика негативных героев через «низкую» физиологическую деталь – частый прием в этой игре. В комментариях к портретам подчеркивается, что люди, в той или иной мере облеченные властью, громко сморкаются, «глядя при этом собеседнику в глаза»; плебеи, не блистающие никакими талантами – покрыты липким потом, грязны. Запах исходит от обывателей, бродяг, старых солдат и т. д. Все отталкивающие физические подробности еврейских банкиров и торговцев, в интерпретации Тургенева и Виардо, связаны с выдвижением на первый план любви к деньгам и удовольствиям. К этим персонажам игроки не испытывают никакого сочувствия, практически обязательного для публичных высказываний на еврейскую тему. [ФОМИНА. С. 105–106].

Великой певице и интеллектуалке Виардо можно также поставить на вид, что характеристика «еврейский козел» звучит в ее устах явно ксенофобски, и особенно – в сравнении с определением Тургенева: «в нем что-то от козла – но не плут и не злой». Вызывает законное удивление, что среди еврейских «портретов» нет ни одного образа врача. Тургенев, несмотря на богатырское телосложение, крепким здоровьем не отличался и, судя по эпистолярию и воспоминаниям современников, часто прихварывал – то простуда, то подагра… Естественно, что это заставляло его часто прибегать к услугам эскулапов, среди которых традиционно было много евреев. Среди них можно выделить, например, профессор бальнеологии Иосифа Зеегена (Seegen; 1822–1904), лечившего Тургенева в Карлсбаде. В его доме Тургенев встречался со многими представителями немецкой культуры. Кстати говоря, особняк в Бужевиле с изящной колоннадой, английским садом и парком Иван Тургенев приобрел в 1874 г. у члена Медицинской академии, доктора Пьера Саломона Сегала [ЗВИГ. С. 17]. Здесь, по соседству с белоснежным каменным зданием особняка он построил двухэтажное шале «Ясени», в котором будет жить большую часть года вплоть до своей кончины 3 сентября 1883 г. Из русских врачей еврейского происхождения Тургенев был близко знаком с профессором Львом Бертенсоном, который пользовался в конце XIX века большой известностью и популярностью в России[443], и Максимом Коцыным, будущим профессором-гигиенистов. Последний, будучи еще студентом, лечил крестьян в Спасском-Лутовиново, см. об этом в [РЕБЕЛЬ Г. (V). С. 41–43].

Не встречаются среди еврейских образов также и политики, коих в числе знакомых Тургенева было немало: Кремье, Оппенгейм или же Лассаль, например (см. Гл. VII).

В заключение этой главы остановимся на самом «щепетильном» моменте тургеневской биографии, касающемся «еврейского вопроса» – отказ писателя от выступления в печати с осуждением еврейских погромов 1881–1882 годов.

После убийства народовольцами 1 марта 1881 года царя-освободителя Александра II и восшествия на престол его сына императора Александра III на юге и юго-востоке Малороссии – в Подольской, Одесской, Херсонской, Черниговской, и Полтавской губерниях поднялась стихийная волна еврейских погромов.

Убийство 1 марта 1881 вызвало всенародное смятение умов, – пишет А. Солженицын. – Для простонародных, и особенно крестьянских, масс – как бы зашатались основы жизни. Опять же, как рассчитывали народовольцы, это не могло не отозваться каким-то взрывом. И – отозвалось. Но непредсказуемо: еврейскими погромами [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 185].

Беспорядки начались 15 апреля в Елизаветграде, затем перекинулись на Киев, Киевскую губернию, Одессу и другие южные города Новороссии. Весной 1882 года погромы возобновились, самый страшный из них произошел в Балте. Погромы прошли в 166 населенных пунктах Российской империи. Тысячи еврейских домов были разрушены, многие еврейские семьи лишились имущества, большое число людей было ранено, а некоторые были убиты.

Погромы 1881–82 гг. разразились на фоне нестабильной политической ситуации, сложившейся в России после убийства Александра II народовольцами (1 марта 1881 г.). Неравноправие еврейского населения, застарелый антисемитизм и недовольство православного городского населения экономической конкуренцией со стороны евреев способствовали в этой ситуации широкому распространению слухов о том, что царь был убит евреями и что в связи с этим власти отдали негласный приказ повсеместно устраивать погромы. Пассивность местной администрации, войск и полиции во время погромов убеждала население в правдивости этих слухов. Во многих деревнях Черниговской губернии крестьяне были уверены, что сам царь приказал громить евреев, и потребовали от местного начальства письменного удостоверения, что они не будут отвечать перед высшей властью за исполнение этой «повинности», причем такое удостоверение было им выдано. В некоторых деревнях священники с трудом убедили крестьян, что «приказа бить жидов не было». Есть многочисленные доказательства того, что организаторами большинства погромов были приехавшие из других городов шайки деклассированных элементов (так называемая босоногая команда) под руководством неизвестных лиц, у которых были списки всех помещений, принадлежавших евреям (например, в Елисаветграде погромщиков возглавлял статский советник, прямо заявивший полицмейстеру, что погром должен затронуть лишь евреев). Власти действовали в тесном контакте с приехавшими, еврейскую самооборону разоружали, погром прекращали, как правило, только на третий день. Созданная в 1883 г. Верховная комиссия по пересмотру законов о евреях отмечала, что в тех районах страны, где местные власти решительно выступили против погромов, их не было, например, в Северо-Западном крае <…>. Представители властей весной и летом 1881 г. утверждали, что погромы – дело рук анархистов (об этом заявил и Александр III на встрече с еврейской депутацией). Но вскоре в высших правительственных кругах стали доказывать, что причина погромов – некоторые виды экономической деятельности евреев, которые «имеют вредное влияние на быт коренного населения». Появился тезис о «еврейской эксплуатации» как о главной причине погромов. Основным его сторонником был граф Н. Игнатьев, министр внутренних дел с мая 1881 г. по май 1882 г. Для прекращения «еврейской эксплуатации» были изданы «Временные правила» (май 1882 г.), запрещавшие евреям селиться в сельской местности и вводившие для них другие ограничения.

Немалую роль в разжигании юдофобских настроений сыграли статьи на страницах русской печати – в правом «Новом времени» А. Суворина, в славянофильской «Руси» И. Аксакова, а также в ряде газет и журналов левого направления. Погромы приветствовали и революционные организации «Народная воля» и «Черный передел», которые утверждали, что погромы носят справедливый характер, так как направлены против эксплуататоров трудящегося населения. Подпольная газета «Народная воля» (1881, № 6) в статье, посвященной погромам, писала: «Мы обязаны выражать общую формулу всех сил, справедливо недовольных и активно протестующих, и сознательно направлять эти силы». В подпольной типографии была напечатана тиражом в две тысячи экземпляров прокламация («К украинскому народу…») исполнительного комитета «Народной воли», в которой одобрялись погромы и звучал призыв к их продолжению, а Александр III именовался «жидовским царем».

<…> Граф Д. Толстой, назначенный в мае 1882 г. министром внутренних дел, был решительным противником погромов и в правительственном циркуляре от 9 июня 1882 г. заявил, что вся ответственность за прекращение антиеврейских беспорядков возлагается на губернаторов. Количество погромов сократилось; когда в 1883 г. они вспыхнули в Екатеринославе, Кривом Роге и Ростове-на-Дону, власти приняли решительные меры для их подавления (в Ростове казаки открыли стрельбу по погромщикам вскоре после начала погрома) [ЭЕЭ][444].

В период погромов было несколько обращений к И.С. Тургеневу со стороны представителей еврейской интеллигенции: добрый знакомый Тургенева скульптор Марк Антокольский (см. об этом в Гл. VII) и «человек с улицы» – петербургский предприниматель Иосиф Соркин просили его выступить против еврейских погромов на юге России. Обоим корреспондентам писатель после достаточно продолжительного раздумья, за которое он принес им извинение, отвечает отказом, мотивируя его как сугубо личными причинами.

Однако тому, кто, как Иосиф Николаевич Соркин, видел в нем «лучшего русского человека», кто искренне и наивно верил в его «вещее слово» и «могучий голос», смириться с молчанием Тургенева было трудно.

Под впечатлением разговоров с Соркиным в редакции журнала «Старый еврей» А. Кауфман рассказывает: «Какие-то встретившиеся ему на пути промышленной деятельности непреодолимые для еврея преграды вынудили его изменить вере отцов, но он остался евреем до мозга костей», очень страдал, когда крестилась, влюбившись в христианина, дочь, «но самым большим несчастием для себя, омрачившим его жизнь и сведшим его преждевременно в могилу, Соркин считал тяжелое положение его бывших единоверцев, возводившиеся на них наветы и обрушивавшиеся на них ограничения и гонения». Чтобы сломать эту тенденцию, он занялся просветительством: в 1882 году перевел и издал за свой счет книгу Исаака-Бер Левинзона[445] «Дамоклов меч» («Эфес Дмамим») и разослал ее губернаторам, представителям духовенства, то есть власть имущим, многие из которых, по его словам, отреагировали с благодарностью и пониманием. Вдохновленный успехом, Соркин в 1886 году выпустил собрание анкет выдающихся европейских деятелей на еврейскую тему и вновь рассылал их по разным адресам. Как замечает мемуарист, «вместе с брошюрами разошлись у Соркина его капиталы, но энергия его не оскудевала» [КАУФМАН А.Е.]. Эта неуемная правозащитная и просветительская энергия и заставила Соркина в 1881 году обратиться к Тургеневу. Не удовлетворившись «уклончивым ответом», Соркин адресуется письменно к Л. Толстому (ответа не последовало) и лично – к М. Салтыкову-Щедрину. Кауфман воспроизводит рассказ Соркина:

Я объяснил цель своего визита, нарисовав картину ужасного положения угнетаемых евреев. Щедрин окинул меня своими большими глазами, так что я невольно подался назад. «Какое вы имеете право обращаться ко мне? – крикнул он своим резким голосом. – Ступайте к Каткову, который с вашим Поляковым в большой дружбе: Поляков даже подарил ему дом под лицей». – «Но какое дело евреям до Полякова?

И неужели только за подношения и по дружбе надо негодовать по поводу несправедливой травли?» – возразил я. Но Салтыков еще пуще раскричался и схватился за спинку кресла; я машинально сделал то же, но скоро пришел в себя и ушел.

Думал, что ушел ни с чем. Однако именно Щедрин отреагировал публично и поставил на страницах «Отечественных записок» этот проклятый вопрос, перед которым, по его словам, сама история человечества «останавливается в бессилии и недоумении», ибо она «никогда не начертывала на своих страницах вопроса более тяжелого, более чуждого человечности, более мучительного, нежели вопрос еврейский». Причину трагической неразрешимости Щедрин видит в «предании» – то есть в религии[446]. Не углубляясь в эту тему, заметим, что в это время на немецкой почве уже вызревает убеждение, что еврейский вопрос – не религиозный, а расовый, то есть зарождается современный антисемитизм.

В сущности, именно против антисемитизма и восставал Соркин в письмах к Тургеневу, которые представляют собой интереснейший документ эпохи[447]. К писателю обратился очень умный, образованный человек, проницательный аналитик российских общественно-политических реалий, страстный защитник прав своего народа, до глубины души оскорбленный «худо скрываемым иезуитским злорадством <…> большинства нашей периодической печати, не перестававшей бросать грязью в несчастных жертв дневного грабежа и насилия! Трудно поверить даже, до какой степени бесстыдства доходят иные органы печати, как, например, “Новое время”, “Минута” и другие! Такого бессердечия, такого издевательства над страшным народным бедствием, такой гнусности едва ли можно найти даже среди самых варварских диких народов. Отрадное исключение среди этих журналистов-дикарей составляют только: “Порядок”, “Голос”, “Страна”»[448].

В первом письме содержится признание в любви и признание заслуг: «Россия Вас любит, Иван Сергеевич, и глубоко уважает. Целые два поколения воспитывались на Ваших превосходных произведениях, и нет почти ни одного грамотного человека в России, которому не было бы известно Ваше знаменитое имя». Соркин убежден, что тургеневское слово «будет иметь отрезвляющее значение для многих фарисеев и мрачных фанатиков из так называемой нашей интеллигенции». Но кроме того, высказывает он и недоумение, обиду: «Неужели, высокоуважаемый Иван Сергеевич, в жизни трех миллионов русских евреев не найдете ни одной хорошей черты, кроме тех, которые сослужили Вам канвой к воспроизведению художественного, но глубоко оскорбительного для евреев рассказа “Жид”??»

Письмо завершается призывом, если не мольбой:

«Вас по справедливости называют “лучшим из русских людей” – и поэтому было бы грешно лучшему русскому человеку не возвысить хотя один раз своего голоса в пользу униженных и оскорбленных евреев, и – во имя права и справедливости!»

В конце – знаменательная приписка:

«Считаю нужным оговориться, что, будучи по вере христианином, я никем из евреев не уполномочен просить Вас о чем бы то ни было. Мысль эта принадлежит одному мне».

Одинокий голос был услышан, Тургенев пригласил автора послания к себе. Содержание состоявшегося разговора частично реконструируется по второму письму Соркина – от 29 мая 1881 года, гораздо более объемному, чем предыдущее.

Оно преисполнено горечи, вызванной тем, что оговоренные меры, в частности объявление подписки в помощь пострадавшим от погромов и визит еврейской депутации к Александру III, не только не дали результата, но и продемонстрировали неспособность самих евреев отстаивать свои права. Из газетных сообщений Соркин сделал вывод, что допущенная к монарху депутация ограничилась «одной кисло-сладкой, ничего не значащей фразою, умалчивая о настоящем истинном положении дел, требующих не одних только временных мер к прекращению беспорядков, а немедленного, безотлагательного и полного уравнения прав евреев с остальным населением Империи; тогда никаких мер не потребовалось бы. Тогда русский народ и сам понял бы, что евреи такие же люди, как и другие, и что их нельзя трактовать как животных. Вот чего еврейская депутация должна была просить у Престола. Точно так нужно было прежде всего исходатайствовать, согласно Вашему совету, Высочайшее разрешение на открытие подписки».

Не дождался Сорокин и печатного выступления Тургенева: «Глубоко разочарованный в надеждах, возложенных евреями на своих неумелых представителей, я <…> с лихорадочным нетерпением стал следить и искать в газетах и журналах: не появится ли наконец обещанная Ваша статья как единственный в данном случае якорь спасения среди бури и страшных невзгод, как луч света в царстве тьмы, окружающей нас со всех сторон. Увы! Вашей статьи нет и нет!».

Предполагая в адресате недовольство своей настойчивостью, Соркин тем не менее продолжает не как проситель, а как право имеющий — и этот эпистолярный манифест столь красноречив и по смыслу, и по стилю изложения, что заслуживает объемного цитирования:

Вы пользуетесь громкою славою, общим уважением во всех слоях общества как в России, так и на Западе. Вы всем этим пользуетесь, конечно, совершенно заслуженно, в чем согласны даже самые ярые славянофилы. Но именно эта заслуженная слава, эти приятные и исключительные права Ваши на славу – налагают на Вас и исключительные обязанности. Вы не можете сказать, подобно тому, как года два тому назад заявила редакция либеральных «Отеч<ественных> Записок»: «какое нам дело до евреев, они нам совершенно чужды»… Нет! Вы этого не скажете, во 1-х, потому, что, защищая евреев, Вы защищаете дело простой справедливости, – ведь ничего нет справедливее, как стать на стороне обиженных, и, заметьте, незаслуженно обиженных. Во-2-х, защищая евреев в данном случае, Вы этим защищаете имя русского человека, иначе – право, стыдно будет честному человеку называться русским. Стыдно, потому что не одно только активное насилие над ближним позорно; и пассивное к нему отношение считается тоже делом далеко не красивым. Также, я полагаю, Вы не станете обвинять «огулом» всех евреев за некоторые действительно несимпатичные черты их характера. По крайней мере, мне хочется верить, что Вы к ним отнесетесь без предубеждений и предвзятых идей, не так, как к ним постоянно относился покойный Достоевский, названный почему-то «великим учителем» чуть не всего человечества и создавший своего характерного «русского всечеловека», что, впрочем, не мешало ему <…> бросить публично комом грязи в лицо целой еврейской народности[449]. Повторяю: мне хочется верить, что Вы далеко не разделяете в этом отношении взгляда Достоевского. Если бы я имел повод думать противное – верьте мне, как честному человеку, – я бы никогда не позволил себе просить о заступничестве. Это ведь значило бы, что евреи просят о какой-то милости. Но нет! евреи не милости просят, – они требуют должного, следуемого им по праву. Ничего нет оскорбительнее покровительственного тона некоторых лже-либералов, бросающих в виде жалкой милостыни несколько гуманно-утешительных слов по адресу к евреям, вроде того, что мы, де, с одной стороны, всегда порицаем насилие над кем бы то ни было, хотя, с другой – не можем не высказаться против еврейской эксплуатации и т. д. т. д. Такая защита, конечно, хуже всякого оскорбления. От Вас же, высокоуважаемый Иван Сергеевич, евреи могли ожидать совершенно другого. Я уверен – по крайней мере, хочу верить, – что Вы искренне сочувствуете этому несчастному народу. Его страдания (нравственные в особенности) уже слишком необыкновенны, чтобы не могли вызвать к себе искреннего сочувствия со стороны истинно достойных русских людей, которые в каждом человеке, даже еврее, видят прежде всего – человека, – которые, не задаваясь болезненно настроенной фантазиею к созданию русского «всечеловека» и не усматривая в каждой народной стихийной «вспышке» – особого «подъема русского духа» – в то же время не попирают ногами и других народностей; не бросают грязью во все то, что не «Русью пахнет».

Я готов признать, что в национальном характере евреев есть некоторые несимпатичные черты; но нельзя не сознаться, что эти черты вполне естественны и понятны для лиц, умеющих трезво и критически относиться к жизненным явлениям <…> Какое право имеет русское общество требовать особой непогрешимости от еврея, над которым всякий считает за долг глумиться, – которого всякий безнаказанно оскорбляет на каждом шагу: в школе, на суде, в храме науки и искусства, на подмостках театра, в произведениях писателей, в периодической прессе, словом: везде, всюду и всегда при каждом удобном и неудобном случае? Откуда же, спрашивается, набраться им, русским евреям, духа, стойкости характера, храбрости и вообще благородных качеств? Где им учиться всему этому и у кого позаимствовать высокие правила чести? Не у русских ли? Не у разных ли журналистов, представителей прессы, вроде Пихно, Сувориных, Баталиных и им подобных? Не у некоторых ли профессоров-сыщиков (Ваcильев, Коялович, О. Миллер), науськивающих на евреев в самую тревожную минуту общей смуты и сильного напряжения общественного внимания, указывающих на них пальцем как на главных виновников крамолы? Не у «Великого» ли учителя «всечеловека», который, проповедуя постоянно евангельские истины о «всепрощении» и «христианской любви», то и дело называет в своих произведениях целый народ «жидами» и, подобно мрачным средневековым фанатикам, не перестает их громить всеми карами небесными и земными? Не у некоторых ли педагогов мужеских и женских училищ и гимназий, имеющих похвальные привычки в классах, во время уроков, самым грубейшим образом издеваться над «жидами» и «жидовками», на потеху и назидание юным питомцам и питомицам? Наконец, не у офицера ли главного штаба, захлебывающегося от хохота при виде разбегающихся под ударами нагаек евреев и евреек, плачущих над трупом своего варварски замученного родственника? Неужели евреям следует у них учиться правилам чести и порядочности? Да избави их, великий Боже, от такого посрамления!..

Завершается эта страстная тирада, продиктованная «чувством глубокой сердечной боли, чувством величайшего горя и отчаяния», повторением призыва, прозвучавшего в первом письме:

«Право, грешно будет лучшему русскому человеку не возвысить, хотя один раз, своего могучего голоса в пользу униженных и оскорбленных евреев, – во имя права и справедливости».

Трудно отвечать на такое письмо отказом. При самом трезвом понимании ситуации и своих возможностей трудно что бы то ни было противопоставить этому гордому и отчаянному провозглашению человеческого и национального достоинства… [РЕБЕЛЬ Г. (IV). С. 34–40], см. также [ДУДАКОВ (I)].

Возможно, именно по этой причине ответа Тургенева на письма Соркина не последовало. Тогда Соркин посетил писателя лично. Во время этой встречи Тургенев, которая продолжалась около часа, Тургенев сказал, что он беллетрист, а не публицист, и его статья не будет иметь значение. Однако он обсуждал письмо Соркина с бароном Горацием Гинцбургом,

и они оба пришли к выводу, что надо просить «Высочайшее разрешение на открытие повсеместной подписки в России в пользу пострадавших евреев. Тогда я первый подпишусь с удовольствием». Таким образом, Тургенев был одним из инициаторов подписки в пользу пострадавших от погромов евреев. И он сразу внес крупную сумму – 100 рублей серебром. Кроме того, Тургенев сказал Соркину во время встречи, что он договорился с <К.Д.> Кавелиным, что тот опубликует письмо о погромах, и тогда Тургенев сможет ему ответить. Как отмечает Соркин, глубоко правдивая статья Кавелина, требующая полной эмансипации евреев, появилась в <газете> «Порядок» (1881. № 141), но она была написана так, что не могла вызвать ответной статьи Тургенева <…>, что стало причиной второго письма Соркина. Отвечая из Спасского-Лутовинова 1 июля 1881 г. на второе письмо Соркина, Тургенев отмечал, что статья Кавелина не была письмом к нему, поэтому он не ответил. Далее он писал:

«Как беллетрист я, весьма вероятно, воспроизведу этот вопрос в отдельном произведении, как публицист я не имею никакого значения, и мое появление не только бы не принесло никакой пользы, но возбудило бы одно недоумение, пожалуй, даже насмешку».

В период переписки с Соркиным корреспондентом Тургенева был бывший сотрудник «Современника», который в разделе «Петербургская летопись» <…> обозначен буквой К., а в следующем номере в разделе «Петербургская хроника» <…> указана его полная фамилия Колбасин. В этих публикациях идет речь о брошюре А. Калмыковой «Еврейский вопрос в России»[450] автор писала об ограничении прав евреев в России, их угнетенном положении. Брошюру Тургеневу в Париж отправил Е<лисей> Я<ковлевич> Колбасин, писатель и историк литературы, близкий знакомый Тургенева. В письме от 24 февраля 1882 г. из Парижа Тургенев писал Колбасину о брошюре: «Она написана очень умно, благородно и дельно. Я уже собирался написать о ней небольшую статейку для “Порядка” – как вдруг этот несчастный журнал прихлопнули. Что было делать? Никакой другой журнал подобной статьи не примет. Если хотите, я Вам пришлю эту статейку, быть может, вы найдете возможным поместить ее в одесском журнале» [ТУР-ПССиП. Т. 13. Кн. 1. С. 219][451].

В этот период Тургенев также состоял в переписке с писателем Г.И. Богровым, чьи «Записки еврея» публиковались в течение 1871–73 гг. в «Отечественных записках». В обстоятельном письме от 14 марта 1882 г. из Парижа Тургенев благодарил Богрова за присланные им книги: «Записки еврея» (СПб.: 1874) (Тургенев писал, что читал их «с живейшим интересом» еще в журнальном варианте) и «Еврейский манускрипт» (СПб.:1876). Далее Тургенев писал: «Не знаю, известно ли Вам, что я в течение всей своей жизни не только не имел никаких предубеждений против Вашего племени, но, напротив, всегда питал и питаю живое сочувствие к евреям – и прежде имел и теперь имею близких друзей между ними. Очень был бы я рад публично высказать свое мнение о тех вопросах, которые по справедливости волнуют Вас» [ТУР-ПССиП. Т. 13. Кн. 1. С. 205].

Тургенев сообщил Богрову о брошюре Калмыковой и о том, что напишет статью о ней. Однако 27 мая 1882 г. Тургенев писал Колбасину из Буживаля, что тяжелая болезнь не дает ему возможности написать статью о брошюре [ТУР-ПССиП. Т. 13. Кн. 1. С. 268–269]. Сам факт, что страдающий от болей Тургенев нашел в себе силы в письме Колбасину объяснить, почему не написал статью о брошюре Калмыковой, свидетельствует о том, что положение евреев в России искренне волновало писателя. Это подтверждает и переписка Тургенева со скульптором М. Антокольским примерно в то же время[452].

<…> В многочисленных публикациях в русско-еврейской периодике о погромах 1881–82 гг. отмечалась пассивность лучшей части русского общества. <…> только отдельные представители русской интеллигенции: Влад. Соловьев, Щедрин, Мордовцев и некоторые другие – в той или другой форме протестовали против погромов [ВАЛЬДМАН. С. 114–119].

По этой уже только причине мотивы отказа Тургенева дать публичную оценку происходившим в стране антиеврейским беспорядкам стали и до сих пор являются предметом дискуссии. Еще в 1890 г. публицист-народник[453] Сергей Николаевич Кривенко писал:

«Относительно И.С. Тургенева до сих пор существуют несколько разных и весьма противуречивых мнений, одни считают его чуть не консерватором, другие, наоборот, красным; одни видят в нем человека без определенных убеждений <…> другие, напротив, считают его человеком убежденным, который никогда не изменял убеждениям и всегда оставался верен идеалам сороковых годов, с которыми вступил на литературное поприще» [РЕБЕЛЬ Г. (V). С. 30].

Елизавета Фомина, в свою очередь, пишет по этому поводу, что:

После погромов в 1881–82 гг. <Тургенев> очень деликатно, с изъявлениями самых теплых чувств в адрес евреев, в ответ на их неоднократные просьбы отказывается написать статьи в их защиту. Большую роль тут сыграли его проблемы со здоровьем – Тургенев доживал свои последние месяцы. Однако в своих письмах он называет и другие причины, поясняющие мотивы его публичного поведения по отношению к еврейской проблеме в целом:

«…какой был бы из этого толк? – пишет он Колбасину. – Единственным средством к прекращению всех этих безобразий было бы громкое царское слово, которое народ услышал бы в церквах <на что с обычной смелостью и прямотою указала “Страна”)> но царское слово молчит, и что может значить отдельный голосок какой угодно интеллигенции? “Новое время” заплюет и уличит тебя в желании порисоваться или даже намекнет, что тебя евреи подкупили. Остается только краснеть (особенно здесь, в Европе), краснеть за себя, за свою родину, за свой народ – и молчать» [ТУР-ПССиП. Т. 13. Кн. 1. С. 268–269].

Как мы видим, в этом высказывании сочетаются и мысль о том, что, пока юдофобия поддерживается государством, интеллигенция бессильна, и опасение за свою репутацию <…>. Вместе с тем нельзя не признать, что отказом от печатных выступлений против погромов писатель косвенно становился причастным к той идеологии и политике, которых он не одобрял [ФОМИНА С. 111].

По мнению Галины Ребель:

В майских редакционных статьях газеты «Страна», на которые ссылается Тургенев (и единомышленник Колбасин его прекрасно понимает, поэтому в письме нет подробностей), был не только дан анализ случившегося на юге России, но и прозвучал призыв к немедленному цивилизованному разрешению ситуации. «Последние погромы показывают, – говорилось в выпуске от 11 мая 1882 года, – что в известной части населения разнузданность дошла до полнейшего попрания закона. Дело при таких обстоятельствах идет не об интересах еврейства, а об интересах всего государства. Государство до того лишь крепко, пока в народе живет чувство легальности и уважение к закону, каков бы он ни был – худ или хорош. – Своеволие, против кого бы оно направлено ни было, не может быть терпимо в благоустроенном государстве»[454]. Единственное эффективное мирное средство немедленно пресечь бесчинства указано в публикации от 9 мая: «…для этого не неизбежно употребление военной силы, но самая необходимость обращаться к ней, в отдельных случаях, может быть устранена одним, совершенно мирным и действительно-самобытным способом, чистым народно-русским способом: произнесением слова державного, провозглашением человеколюбивых воззрений Главы государства»[455].

Вот эту точку зрения Тургенев и разделял, полагая, что в сложившейся ситуации, когда «царское слово молчит», никакого значения не может иметь «отдельный голосок какой угодно интеллигенции». Из этого ни в коей мере не следует, «что отказом от печатных выступлений против погромов писатель косвенно становился причастным к той идеологии и политике, которых он не одобрял», <как это утверждает Елизавета Фомина, – см. [ФОМИНА. С. 111]>. Он был причастен не к государственной политике и идеологии – а к своему отечеству, от которого в иные минуты, может быть, и хотел <…> но не мог отречься [РЕБЕЛЬ Г. (V). С. 34].

В целом обстановка в обществе в начале царствования Александра III уже была такой, что тяжело больной, испытывающий большие физические страдания И. Тургенев, не мог позволить себе выступить

с общественно-политическими заявлениями и публицистическими декларациями. К тому же на сей счет у него был отрицательный опыт. Даже вполне невинное обращение к русской публике поучаствовать в подписке на памятник Г. Флоберу вызвало по его адресу «ругательные статьи во всех газетах, град анонимных писем», где его называли «ярым западником», которого «обуял “рабский дух”», «ренегатом, дураком и публичной женщиной»[456] [РЕБЕЛЬ Г. (V). С. 20].

Александр Иванович Урусов[457], хороший знакомый Тургенева, писал по этому поводу в статье «Памятник Флоберу» (1881), – см. об этом в [ВЕНГЕРОВА]:

В <одно и то же> время «Вестник Европы» возвестил о подписке на памятник Гоголю в России[458] и Флоберу во Франции. Но несмотря на это дипломатическое сопоставление имен Гоголя и Флобера, предложение Тургенева вызвало если и не бурю, то известный враждебный гам в журналистике. И.С. Аксаков ополчился на Тургенева и грянул одною из тех филиппик, до которых, как известно, он был большой мастер. Досталось Тургеневу и за то, что он живет за границей, и за то, что он смеет предложить подписку в России, когда еще нет памятника Гоголю, когда у нее неурожай, и пошел, и пошел, забыв о русской пословице, что запрос в карман не лезет и что спрос не беда (С. 612).

<…> «Один из моих знакомых, – пишет он, – человек образованный, но равнодушный к литературе, спрашивал меня на днях, что означает подписка, предложенная Тургеневым на памятник какому-то Флоберу. Кто этот Флобер? Что он сделал и за что ему памятник? Такое же недоразумение вызвал Тургенев в чуждых литературе сферах. Одна московская газета <…> сочла нужным оспаривать подписку, предложенную Тургеневым, на том основании, что у нас-де и своих памятников мало и что лучше деньги приберечь на памятник Тургеневу (sic!)[459]. Понятие о солидарности литературных интересов в цивилизованном мире и о том, что представители высшего художественного развития одинаково дороги для всей цивилизации, а не только для какой-нибудь одной страны, кажется огромному большинству читателей, выражаясь учтиво, фантазией» (С. 603).

<…> Выходило как будто, что во всем этом виноваты Франция и Тургенев, а может быть, и Флобер. Впрочем, последний по складу своей натуры вообще едва ли был симпатичен Аксакову. «Отделка», однако, возымела свое действие. Бедный Иван Сергеевич, томившийся в Париже ужасными болями, писал 21 декабря 1880 г. тому же русскому почитателю Флобера <имеется в виду сам А.И. Урусов – М.У.>: «Болезнь, однако не извиняет меня в том, что я не сдержал своего обещания и не выслал вам статейку о Флобере. Но признаюсь вам, прием, встреченный мною у российской публики по поводу запроса нескольких грошей на его памятник[460], меня обескуражил. Представьте: не только [?] статьи во всех журналах, посыпались на меня негодующие, оскорбленные и просто ругающие, точно я бездельничество какое совершил. Все это вместе взятое возбудило во мне чувство гадливости» (С. 612).

В это же время порыв Тургенева

откликнуться некрологами на смерть Ф. Достоевского и А. Писемского, гасится опасениями вызвать аналогичную реакцию: «…я боюсь, что публике, при ее теперешнем настроении, неизбежно придет в голову, что я опять ухватился за случай заявить о себе, о своем существовании и т. д…» [ТУР-ПССиП. Т. 13. Кн. 1. С. 23, 34, 49, 55].

Тем более сдержан Тургенев в политических и смежных с ними ситуациях [РЕБЕЛЬ Г. (V). С. 20].

Отдельный интерес представляет оценка Тургенева как политика с точки зрения Евгения Михайловича Феоктистова – сановного политического и общественного деятеля эпохи Александра III. Будучи в молодые годы либеральным-публицистом, Феоктистов поддерживал дружеские отношения с Иваном Тургеневым и имел с ним общий круг знакомых, в том числе известного своими либеральными воззрениями князя Н.Д. Орлова, бывшего в разные годы русским посланником при многих европейских дворах.

Программа-минимум Е.М. Феоктистова в год крестьянской реформы может быть определена по одному из его писем, дошедшему до нас в перлюстрационной сводке III отделения: «Правительственные стеснения положительно становятся невыносимыми, – сообщал он 22. IX. 1861 года Н.А. Орлову. – Нельзя скрывать, что неудовольствие господствует всюду, и весьма сильное. В обществе только и слышатся разговоры о необходимости подать правительству адрес с тысячами подписей, в котором были бы изложены требования либеральной партии. Эти требования состоят в свободе печати, гласном судопроизводстве, отмене телесных наказаний и обнародовании бюджета. Большинство просвещенного общества принадлежит к этой либеральной партии. Да, впрочем, что я говорю – либеральной партии! Вернее, требования всего просвещенного дворянства, всех сколько-нибудь просвещенных людей!» [ФЕОКТИСТОВ. С. 15].

Феоктистов имел непосредственное отношение к публикации статьи Тургенева по поводу кончины Гоголя, из-за которой его отправили в ссылку. В «Воспоминаниях» он пишет, что эту

статью Тургенев прислал Боткину для помещения в «Московских ведомостях»28, но Боткин попросил меня доставить ее М.Н. Каткову, редактору этой газеты, потому что был в ссоре и не видался с ним. Я тем охотнее исполнил это, что и сам получил от Ивана Сергеевича маленькое письмецо, в котором он упоминал о своей статье [ФЕОКТИСТОВ. С. 45].

В этом письме, датированном 26 февраля 1852 г. и приобщенном полицией впоследствии к делу о его высылке, Тургенев писал:

Тяжело, Феоктистов, тяжело, мрачно и душно…Мне, право, кажется, что какие-то темные волны без плеска сомкнулись… над моей головой, – и иду я на дно, застывая и холодея.

Я рад, что его хоронили в университетской церкви – и действительно нахожу вас счастливыми, что удостоились нести его гроб. Это будет одно из воспоминаний вашей жизни.

Что Вам сказать о впечатлении, произведенном его смертью здесь? Все говорят о ней, но как-то вскользь и холодно.

Однако есть люди, которых она глубоко огорчила. Другие интересы тут всё поглощают и подавляют. Вы мне говорите о поведении друзей Гоголя… Воображаю себе, сколько дрянных самолюбий станут взбираться на его могилу и примутся кричать петухами и вытягивать свои головки – посмотрите, дескать, на нас, люди честные, как мы отлично горюем и как мы умны и чувствительны – бог с ними… Когда молния разбивает дуб, кто думает о том, что на его пне вырастут грибы – нам жаль его силы, его тени… Я послал Боткину стихи, внушенные Некрасову вестью о смерти Гоголя. Под впечатлением их я написал несколько слов о ней для «Петербургских ведомостей», которые посылаю вам при сем письме в неизвестности – пропустит ли их и не исказит ли цензура. Я не знаю, как они вышли, но я плакал навзрыд, когда писал их [ТУР-ПСП. Т. 2. С. 124] [461].

С середины 60-х годов Евгений Феоктистов, напуганный, как и многие другие вчерашние либералы, взрывоопасным ростом леворадикальных настроений в русском обществе, «меняет вехи» и переходит на крайне правый фланг. Быстро став «своим человеком» у М.Н. Каткова, гр. А. Толстого, а затем, уже в новом царствовании, и К.П. Победоносцева, он на всех своих постах рьяно проводит в жизнь ставшую государственной национал-охранительскую политику. Сблизившись с консервативным министром госимущества М.Н. Островским, (братом драматурга), он по его протекции 1 января 1883 года был назначен главой цензурного ведомства – начальником Главного управления по делам печати. Это назначение послужило поводом для едкой эпиграммы Дмитрия Минаева:

Островский Феоктистову

На то рога и дал,

Чтоб ими он неистово

Писателей бодал.

И действительно, для писателей радикального лагеря настали тяжелые времена. В первые же годы своего пребывания у власти Е.М. Феоктистов добился ликвидации крупнейших органов оппозиционной печати – «Отечественных записок» и «Голоса».

Под постоянной угрозой закрытия, штрафов, конфискации номеров и лишения права розничной продажи не могли, разумеется, нормально работать ни одна либеральная газета, ни один общественно-литературный журнал. Из старых больших писателей на особый учет взяты были Лев Толстой и М.Е. Салтыков-Щедрин <…> [ФЕОКТИСТОВ. С. 20–21].

В своих «Воспоминаниях» Феоктистов уделяет немало места дружбе с Иваном Тургеневым, приводя ценные в историко-биографическом плане сведения о его личности: характере, манере поведения, круге общения, а также отношения к нему сторонних людей.

В 1850 году впервые я увидал И.С. Тургенева – у графини Салиас, к которой привез его В.П. Боткин. Он только что вернулся из-за границы, где был свидетелем Февральской революции и последовавших за нею событий. Можно себе представить, как были интересны его рассказы, особенно для людей, примыкавших к кружку Грановского, для людей, которые с горячим участием относились ко всему, что происходило тогда во Франции и отражалось в Европе.

А Тургенев умел рассказывать, как никто. Недаром П.В. Анненков называл его «сиреной»; блестящее остроумие, уменье делать меткие характеристики лиц, юмор – всем этим обладал он в высшей степени, а если присоединить сюда обширное образование и оригинальность суждений, то, конечно, Тургенев был самым очаровательным собеседником, какого мне когда-либо приходилось встретить. <…> Неудивительно поэтому, что я поддался как нельзя более обаянию Тургенева.

<…> с кружком славянофилов – у него не было ничего общего. Впрочем, он посещал иногда семейство Аксаковых; не раз встречал я у него по вечерам Константина Аксакова, вступавшего с ним в ожесточенные споры по вопросам, разделявшим тогда наше образованное общество на два враждебных лагер.

<…> В кружке Грановского Тургенев был обычным гостем, но и тут он чувствовал себя не совсем на месте. Встречали его там, по-видимому, очень радушно, дорожили беседой с ним, но, в сущности, смотрели на него косо. <…> Грановский высказывался предо мной очень откровенно насчет Тургенева. Отдавая справедливость его необычайной талантливости и уму, он находил, что это натура дряблая, лишенная солидных нравственных качеств, на которую никогда и ни в чем нельзя положиться. По словам его, никто так верно не определил Тургенева, как А.Ф. Тютчева (вышедшая впоследствии замуж за И.С. Аксакова), которая будто бы однажды сказала ему в глаза: «vous n’avez pas d’epine dorsale аи moral»[462].

<…> <Тургенев очень много читал>. Помню, что наряду с другими книгами крайне интересовали его письма Цицерона, которые читал он в немецком переводе; по вечерам сообщал он нам свои впечатления с обычным своим остроумием и блеском. «Я ставлю себя в положение Цицерона, – говорил он, – и сознаюсь, что после Фарсальской битвы еще больше, чем он, вилял бы хвостом пред Цезарем; он родился быть литератором, а политика для литератора – яд».

<…> Среди тогдашнего избранного кружка не встречал я человека, который по самой натуре своей был бы так мало склонен заниматься политикой, как Тургенев, и он сам сознавался в этом: «Для меня главным образом интересно не что, а как и кто». Вот фраза, которую беспрерывно приходилось слышать от него близким ему лицам. На первом плане стояли для него типы, характеры, а вовсе не деятельность сама по себе в том или другом направлении. Так было всегда, до того самого времени, когда известная партия, опьянив его похвалами и лестью, навязала Тургеневу совершенно не свойственную ему роль, и он имел слабость поддаться на удочку. Впрочем, кто только не эксплуатировал его!

<…> В самые последние годы жизни Тургенева я уже не встречался с ним. Приезжая в Россию, он, видимо, сторонился своих прежних приятелей[463]. Это было время, когда наша так называемая либеральная партия, долго преследовавшая его своими нападками, вдруг догадалась, что несравненно выгоднее расточать ему восторженные похвалы, курить ему фимиам, и Иван Сергеевич охотно пошел на эту приманку.

<…> вскоре по воцарении Александра Александровича министр внутренних дел граф Игнатьев возымел мысль посадить в Государственный совет нескольких особенно выдающихся литераторов и для первого дебюта остановился на М.Н. Каткове и И.С. Тургеневе; со свойственной ему болтливостью он начал разглашать об этом еще прежде, чем принял какие-нибудь меры для осуществления своей затеи, а потом, когда получил отказ от государя, напечатал в «Правительственном вестнике» опровержение распространенных им же самим слухов. <…> Иван Сергеевич Тургенев, заседающий в Государственном совете, обсуждающий там государственные дела, в которых он смыслил столько же, сколько грудной младенец, – можно ли придумать что-нибудь забавнее этого! Даже ближайшие его друзья разводили руками от изумления [ФЕОКТИСТОВ. С. 29, 39, 48, 130–131].

Можно полагать, что Тургенев и его парижское окружение были наслышаны об инициативе гр. Игнатьева[464], и питали определенные надежды на продолжение и в новом царствовании либеральных реформ Александра II. 29 апреля 1881 года Тургенев приехал на родину, в Ст. – Петербург. Он явно надеялся оказаться востребованным новым царем. Будучи еще наследником престола, Александр Александрович при их личной встрече в Париже произвел на него самое благоприятное впечатление[465], которое Тургенев озвучил в статье на французском языке «Александр III» (1881), где, декларируя свои либеральные взгляды, он выражал в частности надежду, что новый российский самодержец продолжит умеренно-реформистскую политику своего отца в сторону обретения Российской империей конституционной формы правления:

Находясь между ультранационалистической партией и нигилистической группировкой, либералы-конституционалисты постараются и, может быть, сумеют доказать императору, что либеральные реформы отнюдь не повели бы к потрясению трона, а только укрепили бы его. Смогут ли они убедить его (ибо ум его широк и просвещен), что ими руководит не простое желание подражать Европе, а назревшая необходимость глубоких изменений в политической организации управления? Русские – той же расы, что и все остальные европейские народы, их образование и цивилизация аналогичны, их нужды тождественны, их язык подчинен правилам той же грамматики, – так почему бы политической жизни русского народа не укрепиться на тех же конституционных основах, как и у ее соседей? [ТУР-ПССиП. Т. 10. С. 292].

Однако этим надеждам, увы, не суждено было сбыться. После месячного пребывания в столице Тургенев понял, что востребован он как политический мыслитель при Дворе не будет, и все его ожидания – напрасны[466]:

В Париже были глубоко убеждены, что, как только я сюда приеду, так сейчас же меня позовут для совещаний: «Пожалуйста, Иван Сергеевич, помогите вашей опытностью» и т. д. Гамбетта, который прежде держался относительно меня довольно высокомерно, тут два раза приезжал ко мне, несколько раз совещался с Греви, и составили они вместе целую программу, безусловно, прекрасную, выгодную, конечно, для Франции, но не менее выгодную также и для России. Теперь они там ждут от меня известий, и сам я, признаться, тоже разделял их надежды, а я сижу здесь дурак дураком целых две недели, и не только меня никуда не зовут, но и ко мне-то никто из влиятельных людей не едет, а те, кто заглядывает, как-то все больше в сторону смотрят и норовят поскорее уехать: «Ничего, мол, неизвестно, ничего мы не знаем». По некоторым ответам и фразам имею даже основание думать, что я здесь неприятен, лучше бы мне было куда-нибудь уехать[467].

Итак, в начале 1881 г. Тургенев уже вполне осознал, что новый царь и его ближайшее окружение ему не доверяют и, более того, российские власти будут весьма рады, если он поскорее уедет из страны. Оказавшись же вновь в Париже, он имел полное основание опасаться, что любое его публичное выступление по актуальному внутриполитическому вопросу в российской прессе вызовет одно лишь «недоумение, пожалуй даже насмешку». Все эти обстоятельства, вместе взятые, вполне объясняют поведение Тургенева в те трагические для российских евреев дни. Он ни в чем не изменил ни своим личным симпатиям, ни либеральным убеждениям, но, не имея достаточно физических и не питая иллюзий насчет реалий российской действительности, вынужден был молчать.

В последний раз я видел И.С. Тургенева не то осенью, не то в июле 1881 года. Он был уже очень болен и мучился мыслью, что его долг – написать Александру III, который недавно вступил на престол и колебался еще, какой политике последовать, указать ему на необходимость дать России конституцию^11. С нескрываемой горестью Тургенев говорил мне: «Чувствую, что обязан это сделать; но я вижу также, что не в силах буду это сделать». В действительности он терпел уже страшные муки, причиняемые раком спинного мозга. Ему трудно было даже сидеть и говорить несколько минут. Так он и не написал тогда, а несколько недель позже это уже было бы бесполезно: Александр III манифестом объявил о своем намерении остаться самодержавным правителем России[468].

В заключение приведем высказывание Рене Декарта, которое, на наш взгляд, вполне отражает ментальную позицию Тургенева в отношении своих возможностей помочь евреям:

…моим правилом было всегда стремиться побеждать скорее себя, чем судьбу, изменять свои желания, а не порядок мира и вообще привыкнуть к мысли, что в полной нашей власти находятся только наши мысли и что после того, как мы сделали все возможное с окружающими нас предметами, то, что нам не удалось, следует рассматривать как нечто абсолютно невозможное[469].

Глава VII. Евреи в жизни Ивана Тургенева

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты.

Пословица

Жид вообще «скверно пахнет». Какое-то всемирное «неприличное место»… <…> Христианин смотрит вслед, и у него вырывается: – Фу, гадость, и зачем я не могу обойтись без тебя? Всемирное: «зачем не могу обойтись»…

Василий Розанов «Иудейская тайнопись»

Если доверять старой пословице, вынесенной нами в заглавие, то судить о характере человека, моральных качествах, принципах и пр. можно также по его дружескому окружению.

Не нужно забывать и того, что Тургенев предавался разным видам любительства: был охотник, шахматный игрок, знаток картин, страстный меломан, и по всем этим специальностям он имел приятелей-иностранцев [БОБОРЫКИН (III). С. 393].

Будучи при этом терпимым к разномыслию и в быту очень контактным, Тургенев по жизни имел огромный круг общения. В него в частности входило немало лиц еврейского происхождения из числа банкиров, музыкантов, литераторов и политических деятелей России, Западной Европы и США, в том числе такие знаменитости, как финансисты Гораций Гинцбург и Самуил Поляков, скульптор Марк Антокольский, композитор и дирижер Антон Рубинштейн, писатели Мориц Гартман, Бертольд Ауэрбах, Пауль Йохан Людвиг фон Гейзе (Хейзе), Эмма Лазарус и др.

Столь представительный список еврейских фамилий в кругу общения писателя-христианина ХIХ столетия – уже сам по себе явление знаковое. Пожалуй, никто другой из литературных знаменитостей викторианской эпохи[470], не говоря уже о русских писателях, не имел столь широких контактов с еврейством (sic!). Речь идет, конечно, об эмансипированных евреях, большинство из которых с иудейской религиозной точки зрения таковыми не являлись, поскольку в той или иной форме официально исповедовали христианство. Тем не менее, учитывая стойкость и распространенность в ту эпоху антисемитских предрассудков, проявлявшихся и в отношении выкрестов, столь обширный круг еврейских знакомств и связей у Тургенева, сам по себе свидетельствует об отсутствии у него какой-либо предвзятости по отношению к евреям.

Впервые Тургенев встретился и познакомился с эмансипированными евреями в Германии. Там в его обширный круг общения входили литераторы Бертольд Ауэрбах, Мориц Гартман, Юлиус Роденберг, Вильгельм Вольфсон, о коих речь пойдет ниже, а также Пауль (Поль) Линдау – писатель, литературный и театральный критик, основатель и редактор журналов «Die Gegenwart» («Современность»), и «Nord und Sud» («Север и юг»), в которых были напечатаны переводы тургеневских рассказов «Сон», «Рассказ отца Алексея» и его биография, написанная Л. Пичем[471].

ТУРГЕНЕВ И ЛЮДВИГ ФРИДЛЕНДЕР

Одним из немецких интеллектуалов еврейского происхождения, с которым Тургенев, живя в Германии, поддерживал знакомство, был знаменитый филолог и археолог, профессор Кёнигсбергского и Страсбургского университетов Людвиг Фридлендер. В 1868 г. Л. Фридлендер, сотрудничая также в газете «Allgemeine Zeitung» в качестве критика-обозревателя литературных новинок, опубликовал там статью о творчестве Тургенева, положившую начало их переписке. Тургенев лично познакомился с Фридлендером в сентябре 1869 г., когда последний приехал в Баден-Баден вместе с Л. Пичем и пробыл там около месяца. В течение 1870-х гг. они неоднократно встречались. Через три года после смерти Тургенева Фридлендер поместил в «Deutsche Rundschau» (1886. Juli, Heft 10, S. 122–125) свои воспоминания о нем, которые затем включил в свою мемуарную книгу [FRIEDLÄNDER L.]. По прошествии почти четверти века часть из них была в русском переводе опубликована в журнале «Вестник Европы» (1910) [ФРИДЛЕНДЕР Л.]. В своем мемуарном очерке о Тургеневе Фридлендер, в частности, утверждал, что русский писатель

говорил и писал по-немецки без запинки, редко употребляя французское или английское слово, когда подходящее немецкое ему не припоминалось [FRIEDLÄNDER L. S. 196].

Со своей стороны, Тургенев в одном из своих писем настоятельно обращал внимание маститого ученого на такой, по-видимому, для него не столь очевидный факт, что:

Россия – такой же член европейской семьи и заслуживает того, чтобы ее знали больше, особенно немцы[472].

В одном из писем писателя Людвигу Фридлендеру – от 29 августа 1870 г. имеется такого рода интересное высказывание Тургенева касательно его отношения к франко-прусской войне, закончившейся позорным поражением Франции и крушением империи Наполеона Бонапарта:

Нужно ли Вам говорить, что я всей душой на стороне немцев. Это поистине война цивилизации с варварством – но не так, как-то думают господа французы. С бонапартизмом должно быть покончено, чего бы это ни стоило, если общественная нравственность-свобода и самостоятельность Европы вообще намерены иметь будущее. Какой отвратительной, лживой, насквозь гнилой и ничтожной оказалась, однако, «великая нация»! У нее тоже должна быть своя Иена, свой Севастополь, свой Кениггрец – и, если она не сумеет извлечь пользу из урока – ее существование кончено! Уже несколько дней слышим мы непрекращающийся глухой отдаленный грохот – бомбардируют Страсбург. Это очень неприятно и грустно – но что делать! [ТУР-ПСП. Т. 10. С. 339–340].

В свете вышеприведенных высказываний Тургенева приведем – для сравнения, один фрагмент боборыкинских «Из “Воспоминаний”. Тургенев дома и за границей»:

Прибавлю, однако, что в Тургеневе искреннее признание всех достоинств немецкой нации делало его не только беспристрастным, но и безусловным сторонником немцев во всем, чем они выше нас. Каких-нибудь выходок в русском вкусе насчет «немчуры», вероятно, никто от него не слыхал иначе, как разве в каких-нибудь шутливых, забавных рассказах.

К французам Тургенев вплоть до переселения в Париж относился, правда, немножко брезгливо; можно даже сказать, что он не любил их. Очень хорошо припоминаю свой разговор с его ближайшим приятелем по поводу переселения Тургенева с семейством Виардо из Баден-Бадена в Париж. Переселение это было сделано из патриотизма. Виардо и его жена не хотели оставаться у «пруссаков», продали, так же как и Тургенев, свои виллы, переменили совершенно образ жизни и поселились[473] на постоянное житье в Париже.

– Да, бедный Иван Сергеевич, – говорил мне его приятель, – должен теперь сидеть во Франции. А ведь он до французов куда не охотник, и весь-то склад жизни в Париже ему не по душе!

Это говорилось как вещи, давным-давно известные всем, кто близок с ним. Но патриотизм семейства Виардо, последствия франко-прусской войны, падение Второй империи и новый режим, множество живых связей с писателями и политическими людьми Франции, симпатии и вообще уважение, чуткость французов, и в особенности парижан, к таланту и ко всему, чем, по тургеневскому выражению, «красится и возвышается жизнь», сделали то, что в конце семидесятых годов никто бы уже не сказал про Тургенева, что он не любит французов и живет скрепя сердце в Париже и Буживале.

Нельзя было этому не порадоваться! В начале франко-прусской войны Тургенев был положительно на стороне немцев, что он и выразил в нескольких корреспонденциях, напечатанных в тогдашних «Петербургских ведомостях»[474]. На французскую литературу, на роман он смотрел с ходячей в шестидесятых годах русско-немецкой точки зрения. <…> Но прошло несколько лет, и мы находим Тургенева в Париже другом реалистов, почитателем Флобера (который, заметим, был уже великим романистом с 1857 года), покровителем Золя, Нестором на их обедах и вечерах, человеком, который уже искренне ставил французскую беллетристику выше всей остальной заграничной литературы романа [БОБОРЫКИН (III). С. 394–395].

ТУРГЕНЕВ И ПАУЛЬ ГЕЙЗЕ

Пауль Гейзе или по-немецки Paul Johann Ludwig von Heyse[475], родился в 1830 году в Берлине в семье известного филолога-классика Карла Гейзе (1797–1855). Его мать Юлия Гейзе (Хейзе, урожд. Заалинг) происходила из семьи придворного прусского ювелира и банкира Якоба Саломона (1735–1788), принявшего после крещение фамилию Заалинг (Saaling). В мае 1852 года Хейзе получил степень доктора за работу, посвящённую трубадурам, а стипендия прусского университета позволила ему уехать в Италию для исследований провансальских манускриптов. Ему запретили работать в библиотеке Ватикана после того, как застали писателя за переписыванием неопубликованных рукописей. Таким образом, в 1853 году писатель возвратился в Германию, где начал заниматься литературной деятельностью. На этом поприще он настолько преуспел[476], что король Баварии, Максимилиан II в 1854 году пожаловал Хейзе титул профессора романской филологии Мюнхенского университета, хотя он никогда не читал лекции в этом учебном заведении. В этом же году Хейзе поселился в Мюнхене, где вместе с другим хорошим знакомым Тургенева – поэтом и переводчиков Фридрихом Боденштедтом, основал так называемый «Мюнхенский писательский кружок», который утверждал принципы «чистого искусства». В том же году, находясь еще в Берлине, Гейзе познакомился с «Записками охотника» и написал на них рецензию в редактируемой им «Литературной странице немецкого художественного журнала»[477].

На эту заметку «молодого немецкого поэта» внимание Тургенева обратил их первый переводчик на немецкий язык Август Федорович Видерт[478]в письме к нему от 1 (13) января 1855 г. В 1855 году после появления второго тома «Записок охотника» Гейзе напечатал в том же журнале рецензию и на этот том. Личное же знакомство Тургенева с Гейзе произошло во время трехдневного пребывания Тургенева в Мюнхене 4–7 мая 1861 года [RАРРIСH. S. 210]. Эта встреча произвела на Гейзе сильное впечатление. В том же году он посвятил Тургеневу 4-й сборник своих новелл, вышедший в Берлине. Первые русские переводы новелл Гейзе появились в конце 1850-х годов; в 1870–1880-х гг. он был уже популярным в России писателем.

Талант Г<ейзе>. сказывается ярче всего в его новеллах (число которых <превышает 100>) и в 2-х романах: «Im Paradiese» («В Раю», 1875) и «Kinder der Welt» («Дети мира», 1871). В них Г<ейзе> является восторженным защитником естественных побуждений человеческого сердца против требований условной морали. Единственная нравственная обязанность, которую он признает – преклонение перед голосом природы; истинный грех – нарушение ее велений. В этом духе написан его роман «Im Paradiese», наделавший много шума в Германии и за границей. Основная идея этого романа – защита свободы любви, причем, однако, автор заканчивает его законным браком героя и героини. Главная прелесть романа – талантливое, художественное изображение жизни Мюнхена с его общественными и артистическими интересами; рассуждения об искусстве, которыми переполнен роман, обнаруживают в авторе не холодного теоретика, а настоящего знатока искусства. В другом сенсационном романе, «Kinder der Welt», Г<ейзе> является адвокатом свободы совести, ненавистником всякой догматики. Новеллы Г. посвящены, главным образом, психологии любви и богаты мастерскими изображениями женских фигур, более всего удающимися автору. Г<ейзе> – тонкий артист, особенно в изображении итальянской жизни, и прекрасный переводчик Шекспира, итальянских и испанских поэтов[479].

В 1910 году Гейзе стал третьим германским лауреатом Нобелевской премии по литературе, которая была присуждена ему

за художественность, идеализм, которые он демонстрировал на протяжении всего своего долгого и продуктивного творческого пути в качестве лирического поэта, драматурга, романиста и автора известных всему миру новелл. Было отмечено также, <…> что он «считается творцом современной психологической новеллы»[480].

За свою жизнь писатель опубликовал 24 тома новелл, 6 романов, около 60 пьес и 9 поэтических сборников. Сохранилось 10 писем Тургенева к Гейзе (1862–1882). Письма Гейзе к Тургеневу неизвестны [ЕУР-ПСП. Т.5. С. 593].

Публикуемое ниже письмо Тургенева Паулю Гейзе от 24 февраля 1862 г. интересно в частности тем, что иллюстрирует его отношение к использованию в частной переписке иностранных языков. Известно, что

Диапазон языковых познаний Тургенева был очень широк. С ранних лет он свободно владел несколькими языками – французским, немецким, английским, впрочем, нисколько не в ущерб русскому. <…> «На всех языках он говорил не свободно (как принято выражаться), а удивительно. Необыкновенно изящно, не утрируя и не копируя национального говора, но выговаривая верно и твердо», – свидетельствует о Тургеневе M.Н. Толстая (сестра Л.Н. Толстого), встречавшаяся с ним в середине 50-х годов.

<…> Из всех западноевропейских языков, которыми Тургенев владел с полной свободой, наиболее близким для него и вместе с тем частым и привычным для него стал язык французский[481], конечно, прежде всего потому, что последние десятилетия своей жизни Тургенев провел преимущественно во Франции, всецело погруженный в стихию французской речи [ТУР-ПСП. Т. 1. С. 45–47].

Это утверждение совпадает с высказыванием Тургенева в его письме к Паулю Гейзе:

Мой дорогой господин Гейзе,

Я должен начать с извинения, что пишу по-французски: вам известно, что я знаю немецкий язык, но мне легче писать по-французски. – Боденштедт, вероятно, передал вам мою благодарность за ту честь, которую вы мне оказали, посвятив мне том ваших прелестных повестей[482]; я знаю также, что вы были так добры и послали его мне в Россию; однако я получил его только здесь и, прочитав, ощутил желание еще раз поблагодарить вас за милое посвящение и за то удовольствие, какое мне доставило это чтение. Эти маленькие рассказы преисполнены поэзии, изящества, тонкости и правды; они гармоничны и трогательны; в них обнаруживается глубокое знание человеческого сердца и столь же большая любовь к нашему бедному человечеству, – две вещи, которые должны бы всегда сочетаться, но так редко встречаются вместе. Последняя новелла «Auf der Alp»[483] особенно поразила меня какой-то здоровой свежестью, наполняющей ее, а также четкой и смелой обрисовкой характеров. Я уже рекомендовал весь том вниманию наших русских переводчиков[484]. Еще раз – спасибо и браво!

Надеюсь, что вы здоровы и что ваше пребывание в Меране принесло пользу вам и вашей семье. Я уверен также, что вы много работали – недаром вы немец; между тем как я, будучи славянином, ничего не делал, стало быть, мы будем наслаждаться результатами вашего труда. Рассчитываю быть в Мюнхене весною и проведу там с неделю[485]. Примите мое крепкое рукопожатие и уверение в чувствах моей искренней симпатии и преданности.

И. Тургенев

P.S. Если вздумаете мне писать, – что мне будет очень приятно, – пишите по-немецки. Я проживаю на улице Риволи, 210 [ТУР-ПСП. Т. 5. С. 32].

В письме к Фридриху Боденштедту от 6 февраля 1862 г. Тургенев писал по поводу кончины жены Пауля Гейзе:

Я принимаю самое искреннее участие в горе, постигшем бедного Гейзе [ТУР-ПСП. Т. 5. С. 338].

Друг Тургенева, писатель-революционер Мориц Гартман, о коем речь пойдет ниже, писал в письме к П. Гейзе от 3 (15) февраля 1865 г.:

Две недели тому назад меня посетил Тургенев, который поручил мне передать Вам свой сердечный привет. Он обещал снова приехать через несколько недель <в Штутгарт>; как было бы хорошо, если бы Вы были тогда здесь [ТУР-ПСП. Т. 6. С. 282].

В последний раз Тургенев виделся с Гейзе в Мюнхене в июне 1873 г., с тех пор их общение ограничивалось перепиской.

О взаимовлиянии Гейзе и Тургенева друг на друга в творческом плане написано немало научных работ, – см., например, [ПУМПЯНСКИЙ (II)], [ИОНАС], [ДОРНАХЕР], [IST-L-W-W], [IST-in-DEUTCH]. Ниже приводятся еще два письма Тургенева Паулю Гейзе – от 2 апреля и 10 октября 1874 г., интересные, в частности, тем, что в них иллюстрируется присущее ему качество – стараться всюду, где можно, рекламировать произведения своих хороших знакомых-писателей.

Дорогой Гейзе,

Мое долгое-долгое молчание совершенно непростительно; я это знаю и не пытаюсь даже извинить его – а хочу лишь немного объяснить. Дело в том, что в нем надо различать 3 периода. В течение 1-го я не читал Ваш роман[486]; во 2-м я его прочел и каждый день собирался написать Вам – но сделать это мне помешала лень; в 3-м же я молчал – из стыда, что так долго молчал. Это кажется странным – хотя вполне соответствует истине. Но теперь мое письмо, конечно, запоздало – <…> Bac уже перевели на русский язык – и мои соотечественники усердно читают Вас – я тоже обязан не одним приятно проведенным часом Вашей книге – но с Вами происходит то же, что и со мной: мы оба пишем не романы, а только удлиненные повести. Мне незачем Вам долго разъяснять это – Вы знаете всё это так же хорошо, как и я – я лишь жму Вам руку – и говорю: Браво – и вперед! А теперь к сути дела.

Получили ли Вы последнее произведение Флобера «La Tentation de St Antoine» <фр. «Искушение Св. Антония»>? Я послал его Вам, потому что автор – мой близкий друг, а книга его очень оригинальна и значительна – и больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы именно немецкая публика воздала ему должное и тем ободрила автора – который находится в немилости у здешних критиков – теперь Вам нетрудно будет угадать мое заветное желание? Если книга Вам понравится, то напишите статью о ней, мой дорогой Гейзе. Одно слово такого авторитетного человека, как Вы – имело бы уже большое значение. Флобера Вы очень обрадовали бы – меня тоже[487]. Во всяком случае сообщите мне, какого Вы мнения о книге.

Я провел зиму в Париже – а теперь поеду в Россию (в начале мая). Июль я проведу в Карлсбаде, а потом в августе отправлюсь обратно в Париж – через Мюнхен, где навещу Вас. Ведь дом Ваш, должно быть, уже давно готов – и птичка спокойно сидит в своем уютном гнездышке, не правда ли? Передайте сердечный привет госпоже Гейзе – и примите уверение в моей искренней преданности.

Ваш И. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 13. С. 264–265]

Мой дорогой Гейзе,

Уже давно я должен был написать Вам письмо, но на этот раз я еще не собираюсь искупить свою вину, так как мне хочется наговориться с Вами вдоволь, не спеша – а сегодня я пишу лишь для того, чтобы рекомендовать Вам коллегу, русского писателя по имени Петр Боборыкин (да, такие имена бывают у нас!), у которого нет более горячего желания, чем удостоиться чести быть напечатанным в Вашем «Novellenschatz des Auslands» <нем. «Сокровищница иностранных новелл»>. Он сейчас живет в Вене и обратится к Вам с письмом. У него есть талант, и некоторые из его повестей довольно хороши. Эта рекомендация немного прохладна, но иной она и не должна быть.

Ваш дом, вероятно, уже давно отстроен – и Вы живете спокойно и уютно. В мае по пути в Карлсбад я буду в Мюнхене – там я надеюсь Вас увидеть. Но я еще напишу Вам.

А пока будьте здоровы, сердечные приветы Вам и Вашей жене от преданного Вам

Ив. Тургенева [ТУР-ПСП. Т. 13. С. 334–335].

ТУРГЕНЕВ И ВИЛЬГЕЛЬМ ВОЛЬФСОН

Хороший знакомый Тургенева Вильгельм Вольфсон являлся его соотечественником, т. к. родился 20 октября 1820 г. в Одессе, в состоятельной еврейской семье, имеющей германские корни. После окончания общеобразовательной еврейской школы[488] Вильгельм Вольфсон уехал продолжать учебу в Германию. В 1837 г. он был зачислен в Лейпцигский университет, где до 1845 г. изучал медицину, а также слушал лекции по классической философии, филологии и истории. Свои первые эссе Вольфсон опубликовал во «Всеобщей еврейской газете» («Allgemeine Zeitung des Judenthums»). С 1840 по 1841 годы он публиковал свои стихи под псевдонимом Карл Майен (Carl Maien) в поэтических антологиях «Фиалки» и «Созвездия». В лейпцигском «Клубе Гервега»[489] в 1841 году он встретил писателя Теодора Фонтане, будущую немецкую литературную знаменитость, с которым подружился и до конца своей жизни оказывал ему материальную поддержку. В 1843 году Вольфсон уехал в Одессу, чтобы собрать материалы для своих будущих переводов произведений русских писателей. В этом же году он с большим успехом читал лекции по немецкой литературе. Ему была предложена соответствующая кафедра при условии принятия православия, но он от этого отказался.

Вернувшись в 1845 году в Германию, он с 1852 года постоянно жил в Дрездене, где опубликовал свои драматические произведения – «Только одна душа» (1855) и «Пасхальное бдение» (1857). Фердинанд Лассаль, с которым он встречался в Лейпциге, писал: «Карл Майен преследует красивую цель: он борец за еврейство».

Вольфсон был соучредителем Немецкого фонда Шиллера в Дрездене, дружил с писателем Бертольдом Ауэрбахом и вместе с ним активно выступал в поддержку предоставления евреям равных прав с христианами. В 1857–1861 годах он опубликовал множество литературно-критических работ, популяризирующих русскую литературу, в т. ч. «Изящная словесность у русских» («Die schönwissenschaftliche Litteratur der Russen») и критико-биографические очерки в 3-х томах «Новеллисты России» («Rußlands Novellendichter»), а в 1862 году основал журнал «Russische Revue». Его литературная деятельность в значительной степени содействовала ознакомлению культурного прусского общества с русской литературой, – см. об этом [БОТНИКОВА]. Поэтические произведения Вольфсона – стихотворения «Новый простой молитвенник» (1851) имели успех, а его драмы «Царь и гражданин», «Только душа» (1855) и «Канун Пасхи» (1857) долгое время ставились на многих германских сценах. Вольфсону принадлежат многочисленные переводы произведений русских классиков – Пушкина, Л. Толстого и Ивана Тургенева.

ТУРГЕНЕВ И БЕРТОЛЬД АУЭРБАХ

В истории литературы отдельное внимание исследователей уделяется дружеским и творческим отношениям Ивана Тургенева с Бертольдом Ауэрбахом – немецким писателем, ставшим со второй половины XIX века всеевропейской знаменитостью.

Бертольд Ауэрбах родился как Мозес Барух Ауэрбахер 28 февраля 1812 г. в Нордштеттене[490]. По отцу, Якову Ауэрбахеру, он вёл род свой от старинной еврейской семьи, гордившейся происхождением от рабби Меира из Ротенбурга, который жил во времена крестовых походов, а его смерть была окружена ореолом мученика. Мать Ауэрбаха, Эдель, происходила из семьи Франков, богемских выходцев. В жилах членов этой семьи текла беспокойная, бродяжническая кровь. Старый Самуил Франк, дед поэта, был содержателем шинка; он отличался веселым нравом и был известен во всей округе своими музыкальными способностями и забавными шутками; это добродушное веселье и склонность к балагурству перешли также к Ауэрбаху. Отец Бертольда, сначала зажиточный человек, имел большую семью, двенадцать детей; Бертольд, или, вернее, Моисей Барух, был девятым. Детство его протекло легко и счастливо в лоне крепкой и традиционно набожной еврейской семьи. Воспоминания о детстве, рассыпанные в его рассказах, a также автобиографические наброски дают представление о тихой, провинциальной жизни <немецких евреев, схожей с бытом их единоверцев> в русско-еврейской черте. Здесь, однако, сильно заметно и могучее влияние германской культуры на евреев. Даже лишенные многих прав, немецкие евреи начала ХIХ века чувствовали себя в Германии как дома. Бертольд бессознательно проникся немецкой или, говоря точнее, немецко-еврейской культурой, представляющей своеобразную разновидность культуры общей Основной характер еврейской души, известная торжественность настроения, неискоренимый оптимизм соединилась в Ауэрбахе с любовью к природе, к крестьянскому быту, с тонким знанием крестьянской психики. Первым учителем Ауэрбаха был молодой Бернгард Франкфуртер[491], последователь Мендель сона и носитель немецкой культуры среди швабских евреев, типичный «маскил» переходного времени, устроивший первую образцовую еврейскую школу в Нордштеттене; Ауэрбах увековечил его в своем рассказе «Lauterbacher», в котором живо рисует симпатичного, благородного еврейского педагога. 13-ти лет Ауэрбах был отправлен родителями в ближайший городок Гехинген (Hechingen), где обучался под руководством раввина <…>. Но мальчик не был создан для диалектических тонкостей Талмуда, и успехи его были незначительны. Спустя некоторое время, не прерывая богословских занятий, Ауэрбах стал учиться в карлсруэском лицее. Здесь для него началась новая жизнь, полная мытарств, нужды и – надежд. Здесь же он встретился со своим близким родственником, Яковом Ауэрбахом[492], с которым сошелся очень близко. Во время пребывания Ауэрбаха в Карлсруэ произошел перелом в его религиозных воззрениях, и он решил, вопреки желанию родных и любимого учителя Франкфуртера, отказаться от раввинской карьеры и записался на юридический факультет Тюбингенского университета. Вскоре, однако, он вернулся к теологии и до конца университетской жизни числился студентом богословия. Студенческие годы А. совпали с очень бурным временем, когда германское студенчество, так назыв. «буршеншафты», заволновалось, энергично выступая против меттерниховской политики. Аресты, высылки и тюремные заключения были среди молодежи обычным явлением. В список лиц подозрительных попал и Ауэрбах, хотя он стоял почти в стороне от всякой политики[493]. Его арест не имел серьезных последствий; тем не менее его академическая карьера была окончена, и он вынужден был взяться за перо, чтобы зарабатывать на жизнь. Первая литературная работа Ауэрбаха «История Фридриха Великого» была опубликована в 1834 г. под псевдонимом Theobald Chauber; работа эта носит преимущественно компилятивный характер и не имеет большого научного или литературного значения. В то время еврейский вопрос волновал умы германского еврейства <…>. Ауэрбах, в котором жили традиции мендельсонства, впервые выступил на настоящее литературное поприще (в 1838 г.) брошюрой «Еврейство и новая литература». Эта работа также представляет исключительно исторический, скорее биографический интерес. В ней без особой глубины и продуманности затронуты все вопросы еврейства. Восставая против хулителей еврейства, против провозвестников освобождения от религиозного закона, против Гейне и сенсуалистов, равным образом против философии Канта и романтиков, Ауэрбах приходит к заключению, что «в еврействе нет разделения между верой и знанием», нет догматизма и что еврейство может устоять перед научной критикой. Политическая же программа его заключалась в словах <…>: «Один отец y нас в выси; одна мать на земле: Бог – отец всех живущих, a Германия – наша мать». Эта брошюра, a также издаваемая Ауэрбахом «Галерея знаменитых евреев» побудили его остановиться на еврейских сюжетах. Особое внимание его сосредоточил на себе Барух Спиноза. Он, пантеист, философ абсолютной правды, представлялся Ауэрбаху наиболее законченным, идеальным типом еврея, как спинозизм ему казался идеальным еврейством. Собственно говоря, А. не понимал Спинозу во всей его полноте, несмотря на то что долго занимался им и перевел его сочинения на немецкий язык. Он понял только отрицательную, критическую сторону его учения, его «Теологико-политический трактат», но его стройного, монистического настроения, его «Этики», Ауэрбах не оценил; потому роман «Спиноза» (1837) наряду с крупными литературными достоинствами содержит и значительные промахи. <…> Гейне писал про этот роман своему другу <…>, что Ауэрбах обладает большой описательной способностью, значительным остроумием, но малым количеством поэзии. И это мнение вполне характеризует все творчество <…>: недостаток интуитивности, преобладание рассудочности над творческой фантазией, над ясновидением художника – такова основная черта произведений Ауэрбаха. Давид Фридрих Штраусс, учитель Ауэрбаха, уподобил его роман торсу, которому ваятель вместо головы приставил полное собрание сочинений Спинозы. Несмотря на это, роман выдержал 30 изданий, был переведен почти на все европейские языки и приобрел всемирную известность. Занимаясь критическими работами для журнала «Europa», составлявшего тогда средоточие молодых талантов, Ауэрбах, переселившийся в Франкфурт-на-М., задумал новый роман из жизни еврейского гетто и на этот раз избрал своим героем еврея вольнодумца, разбивающего цепи традиции и рвущегося из тесноты и мрака еврейского мира в свободный и светлый мир европейской культуры. Для этой роли он избрал остроумного и несчастного поэта Эфраима Моисея Ку (Ε.Μ. Kuh), современника Мендельсона и Лессинга. Уже одно название романа «Поэт и купец» (под этим заглавием роман переведен и на русск. язык) говорит о душевных конфликтах героя. Поэт, не находящий в тогдашнем, традиционном и купеческом еврейском мире ни почвы, ни понимания – отчаивается и сбивается с пути. И этот роман страдает теми же недостатками, что и первый: в нем нет ясности и очерченности контуров, нет глубины. Однако Ауэрбах не долго оставался в пределах гетто. Через три года после появления второго еврейского романа он выпустил свою знаменитую книгу «Schwarzwälder Dorfgeschichten», выдержавшую бесконечное количество изданий и сделавшую имя ее автора необычайно популярным. Β этой книге Ауэрбах явился народником, толкователем крестьянской души, художником немецкой деревни. «Шварцвальдские деревенские рассказы» составили эпоху в литературе, явившись знаменем возвращения к естественности. Сжатая форма рассказа, простая жизнь деревни не давали Ауэрбах расплываться в ширину и заставляли его концентрировать свой сильный повествовательный талант. «Болван», «Иво Гайрле», «Начальнички» и т. д. – все эти небольшие вещи действительно дышат жизнью, пахнут свежестью полей, отличаются теплотой чувства и колоритностью; они обдают читателя тем бодрящим, чистым воздухом, которым пропитаны крестьянский двор, свежераспаханное поле и дубовый лес на отлогой горе. Лучший рассказ – это «Иво Гайрле», в котором Ауэрбах изобразил отчасти себя, ведущего борьбу против религиозных пут, против богословия, к которому его готовили родители и т. п. Сборник имел колоссальный успех. <…> Карьера Ауэрбаха была обеспечена. За первым успехом последовала бурная жизнь – участие в политическом движении (Ауэрбах добивался мандата в франкфуртский парламент 1848 г.), женитьба на Августе Шрейбер (1847), a затем, после смерти ее (1848), женитьба на Нине Ландесман, сестре поэта, известного под псевдонимом Иеронима Лорша (1849), триумфальное странствование по Германии, жизнь в Гейдельберге и Дрездене. Результаты этих десяти лет были не совсем удовлетворительны: две неудачные драмы («Андрей Гофер» и «Приговор»), два превосходных рассказа из крестьянской жизни («Дитгельм» и «Ленгольд») и очень тенденциозный роман из бурного периода 1848-го года с его романтикой политических эмигрантов и социалистических Робинзонов («Новая жизнь»). Характерна встреча Ауэрбах с гр. Л.Н. Толстым: однажды (в 1860 г.) в комнату А. в Дрездене зашел молодой иностранец – это был гр. Толстой – и представился ему: «Я – Евгений Бауман» (герой рассказа «Новая жизнь»). Свое расположение к Ауэрбах гр. Л. Толстой сохранил на всю жизнь[494].

Переселившись из Дрездена в Берлин, Ауэрбах стал принимать живое участие как в общей, так и в еврейской жизни. Во дворце он пользовался большими симпатиями, и одной из его покровительниц была великая княгиня Елена, супруга великого князя Михаила Павловича.

Ауэрбах, однако, не хотел остаться писателем-народником. Он считал себя в силах написать крупный социальный роман, который захватил бы жизнь страны со всеми ее треволнениями, проблемами, со всем ее многообразием. Первым таким опытом явился известный трехтомный роман «Auf der Höhe» <«Ha высоте»>. Двор тоскующего, загадочного короля-мечтателя со всеми искусственными осложнениями жизни служит сценой разыгрывающейся драмы. На этой сцене сталкиваются все классы, дворянство и крестьянство, все миросозерцания, религиозно-церковное и пантеистическое, все конфликты и проблемы, волновавшие душу Ауэрбаха. «Ha высоте» принадлежит к числу наиболее замечательных историко-культурных романов 19 века; в ярких красках автор дает правдивое изображение времени в его крайних противоположностях; однако и в этом романе можно найти обычные недостатки ауэрбаховского таланта: в нем слишком много философии, рассудочности и сравнительно мало непосредственности и интуитивности. <…>

Следующим произведением А. был большой роман «Das Landhaus am Rhein» (русский перевод «Дом на Рейне» издан с предисловием И.С. Тургенева, с которым Ауэрбах подружился в Баден-Бадене), в котором автор хотел обнять все проблемы германской жизни. Немецкая критика отнеслась несочувственно к этому широко задуманному претенциозному произведению.

<…> Свои теоретические взгляды, миросозерцание и задушевные мысли А. выразил в книге «Тысяча мыслей сотрудника» (Jausend Gedanken eines Kollaborators) <…>. В 1876 г. А. вернулся к деревенским рассказам, но сборник «После 30 лет», описывающий новое крестьянство, свидетельствовал о том, что поэт уже не обладал прежним пониманием крестьянской души и что новое поколение ему до известной степени было чуждо. Как раз в то время в новой, имперской Германии началась дикая оргия антисемитизма. Выдающиеся люди, вожаки политики и литературы, Трейчке и др., травили евреев и отрицали за ними право принадлежности к немецкой культуре[495]. Это неожиданное для Ауэрбаха явление угнетающе подействовало на него. Он как бы воочию увидел тщету всех своих усилий, ибо он был не только художник, но больше всего «проповедник гуманизма» <…>. Антисемитская агитация вызвала y него горькие слова: «Напрасно я жил, напрасно работал»[496].

<…> Перед смертью Ауэрбах носился с планом написать очерки из еврейской жизни. Один из них сохранился в рукописном наброске – «Бен-Цион» или «Шлуах-Мицва», рассказ о потерянном и раскаявшемся еврейском юноше. Интересны также его наброски автобиографии, в которых с художественной пластичностью рисуется еврейская жизнь начала 19 века.

<…> Уступая великим романистам 19 века в пластичности и художественности, Ауэрбах занимает одно из первых мест в немецкой и даже европейской литературе как проповедник социальных и гуманных идеалов, как творец новой идиллии, повлиявшей на всех писателей следующего поколения. Ауэрбах был, по крайней мере в Германии, первый еврейский романист большой руки, признанный общественным мнением, окончательно усвоивший немецкую культуру и все-таки оставшийся верным сыном еврейства. Главные сочинения Ауэрбах переведены почти на все европейские языки и его имя пользуется и поныне широкой известностью; имеются также еврейские переводы некоторых из них[497].

Полагают, что Тургенев был близко знаком с Ауэрбахом уже в 1847 году, когда они оба жили в Берлине.

К этому же времени относится и появление первых переводов рассказов Ауэрбаха на русский язык в журнале «Сын отечества» (1848–1850). Тогда же «Современник» начал печатать первые произведения цикла «Записки охотника». Это не простое совпадение. Интерес к крестьянскому вопросу в России чрезвычайно обострился. Все, что касалось народной темы, находило самые живые отклики. Выступая со своими рассказами, Тургенев, по словам П. В. Анненкова, художественно выразил «сущность настроения, которое носилось <…> в воздухе».

Отчёркивая общеевропейское распространение этого явления, русская критика позднее отметит, что, хотя в разных странах «чувство неудовлетворенности настоящим» было вызвано различными причинами, оно неизменно активизировало интерес к простому народу как общественному слою, «не тронутому цивилизацией», и вследствие этого «сохранившему много свежей наивной внутренней силы». Однако для Западной Европы, где крепостное рабство в 1840-е гг. было лишь «смутным воспоминанием», эта общая предпосылка имела совершенно иное значение, нежели для России. Для просвещенного европейца понятие «народ», как правило, не таило в себе острых противоречий, оно было более или менее цельным и совпадало с понятием «нация». Проблема состояла лишь в том, чтобы по возможности сблизить различные социальные слои путем более заинтересованного и доброжелательного сообщения между ними. И если Ауэрбах имел возможность хотя бы «наметить точки соприкосновения между жизнью массы и меньшинства», то для русского писателя, какой бы силой художественного дарования он ни обладал, сделать это было затруднительно.

Тургенев, европейски образованный человек, который также разумел под понятием «народ» именно нацию, чувствовал с особой остротой ее трагическую разобщенность, со стыдом и болью переживая позорный, социальный анахронизм – сохранение в России крепостного права. «Посягать на независимость разумного существа, которого бог создал свободным, который равен, подобен нам, наш брат, – это преступление», – заметит Тургенев во французской «Записке о крепостном праве в России» 1857 года. Этот тургеневский пафос в полную меру прозвучал уже в первых очерках «Записок охотника». Но их автор в отличие от создателя «Шварцвальдских деревенских рассказов» не только не вышел из этой среды, изобразить которую стремился с такой тонкой гражданской, человеческой и художественной проницательностью, но даже противостоял ей в силу своего происхождения и воспитания.

Будучи дворянином, Тургенев связывал надежды на будущее – обновление именно с этим классом общества, что нашло выражение в его оставшейся незаконченной заметке «Несколько мыслей о современном значении русского дворянства». Писатель надеялся на него, несмотря на прекрасное знание его слабостей и пороков, к нему обращал свое творчество. Даже в 1863 г., после отмены крепостного права, в переписке с Е. Ламберт, которая досадовала на то, что он не напишет «простой нравственной повести для народа», Тургенев подчеркнул: «Я никогда не писал для народа <…>. Я убедился <…>, что я этого не умею <…>. Я писал для того класса публики, к которому я принадлежу – начиная с «Записок охотника» и кончая «Отцами и детьми». В конце письма Тургенев еще раз заметил и вполне категорично: «…я никогда не напишу повести для народа. Тут нужен совсем другой склад ума и характера».

<…> Творческий же мир автора «Деревенских рассказов» в этом смысле отличается большей дельностью. Ауэрбах, рисуя по его собственным словам, «всю домашнюю, религиозную, гражданскую и политическую жизнь крестьян», фактически писал и для высокообразованного, состоятельного общества, и для всего народа: среди читателей закономерно могли оказаться и оказывались представители и тех сословий, о которых шла речь. В России такая возможность, да и то в несколько ограниченном виде, появится лишь к 1880-м гг., много времени спустя после отмены крепостного права, в результате постепенного приобщения широких масс к грамотности и культуре. <…> Заметим, что особенная популярность рассказов Ауэрбаха у народного читателя в России, как показал, например, опрос в городской бесплатной библиотеке Москвы в 1886 г., приходится на 1870-е гг. и массового читателя (1880-е гг.).

И у Ауэрбаха, и у Тургенева, несомненно, есть стремление идеализировать представителей народа. Это констатируют практически все, обращавшиеся к данной проблеме. Идеализация выступала здесь как некая художественная условность, вызванная в каждом конкретном случае различными причинами. Немецкий писатель, как уже говорилось, находился в роли своеобразного посредника между «меньшинством», к которому примкнул в силу полученного образования, определившего его образ жизни, и «большинством», к которому принадлежал по происхождению. Ауэрбах открывал для образованного читателя новый мир – жизнь простых добрых людей, озабоченных, как оказывалось, теми же проблемами и противоречиями, что и более «высокие» слои общества, да и вся Германия в целом. Но подчеркнем, что это могло стать открытием для образованного меньшинства, но не для автора. Тургенев же открывал новый мир не только для читателя, но и для самого себя. Он делал короткие зарисовки с натуры, в которых наряду с художественным озарением чувствовалась радость первооткрывателя. Тургенев показывал то, что видел, Ауэрбах рассказывал о том, что хорошо знал. При этом каждый из них словно брал читателя за руку и вел за собой, беседуя с ним. Характерен зачин многих рассказов из «Записок охотника»: «Представьте себе, любезные читатели…» («Однодворец Овсяников»); «Дайте мне руку, любезный читатель, и поедемте вместе со мной…» («Татьяна Борисовна и ее племянник»); «…может быть не все мои читатели знают, что такое тяга. Слушайте же, господа» («Ермолай и Мельничиха») и т. п. В рассказах Ауэрбаха мы очень часто сталкиваемся с таким же приемом, однако в более развернутом виде. Причем эти обращения опять-таки указывают на две категории возможных читателей. С одной стороны, читатель воспринимается автором как «свой» человек, не хуже его знающий и местность, и людей, о которых идет речь, – так устанавливался своеобразный «эмоциональный союз между рассказчиком, героем и читателем». Здесь оказывались в ходу немудреные советы и поучения, к которым Ауэрбах при случае обязательно прибегал, например призывы любить ближних еще при их жизни, дабы потом не раскаиваться (в рассказе «Des Schloßbauers Vefele» – «Фефеле, дочь деревенского богача») и т. п. С другой стороны, явно прослеживается стремление автора обратить внимание далекого от народной жизни читателя на ее трудности, так как равнодушие к ним становится преступным. «Ибо что мешает истине разлиться по всему миру? Не что иное, как презрение к народу. Дьявольский котел, где варится эта отрава, зиждется на треножнике, состоящем из вечной погони за чинами и местечками, чванного высокомерия тех, кто мнит себя избранными мудрецами, и пагубной чопорности так называемых благонамеренных», – рассуждает автор вслед за своим героем Люцианом в повести «Люцифер».

Различие в самом подходе писателей к изображаемому предмету и к читателю так или иначе накладывало свой отпечаток на художественные особенности их произведений, в том числе и на те из них, в которых отчетливо угадывались признаки взаимного притяжения и сходства. [ТИМЕ (III). С. 46–50].

Примечательно, что в «Деревенских рассказах» Ауэрбах, так же как и Тургенев в «Записках охотника», выступал в качестве первооткрывателя нового жанра. Известный русский публицист

М.Л. Михайлов, также лично знакомый с немецким писателем, в 1861 г. писал об Ауэрбахе как о личности, обладавшей «глубокою любовью к народу, которого никто не изображал в Германии лучше его». Михайлов высоко оценил значение ауэрбаховских рассказов:

С появлением “Шварцвальдских деревенских повестей началось возрождение повествовательной литературы в Германии <…>. Ауэрбах вызвал целую школу нувеллистов, которые обратились с сочувствием к народу и принялись изучать хорошие и дурные стороны его быта, его нужды, желания и надежды, его радости и печали [МИХАЙЛОВ С. 443–344].

Бертольд Ауэрбах был не только современником Тургенева, но и человеком, с которым русский писатель состоял в переписке, обменивался мыслями.

<…> Оба писателя хорошо знали произведения друг друга, и взаимная оценка их была достаточно высокой, что, в принципе, свидетельствует о близости их творческих устремлений. Письма немецкого писателя к брату, Якобу Ауэрбаху, содержат в себе множество лестных оценок тургеневского творчества. Тургенев прямо назван «превосходным русским писателем», «одним из наиболее значительных из живущих в настоящее время»[498] [AUERBACH. S. 295, 371]. Ауэрбаха восхищали тургеневская способность проникать в мир человеческой души, сила его образов и вообще смелость художника. Бертольд Ауэрбах очень точно отметил то значение, которое для него имело общение с русским писателем. В его письме к брату от 27 сентября 1871 г. находим: «Вчера я провел полное отрады утро у Тургенева в его доме. Как великолепно доходить до причин возникновения мыслей и образов в общении с человеком – собратом по ремеслу, в то же время приехавшим совсем из другой части света! Это не рассеивает критичности восприятия, но придает ей продуктивную свежесть» [AUERBACH. S. 78]. Б. Ауэрбах видел в русском писателе мыслителя, внимательного наблюдателя жизни, признавал его способность благотворно влиять на собеседника [ЧУГУНОВ].

По мнению тургеневоведов в романах Ауэрбаха 60–70-х гг. можно проследить определенное тургеневское влияние, тем более что известны факты, когда немецкий писатель обращался к русскому за советом[499]. В частности, это касается и пристрастия авторов к изображению музыкальных переживаний своих героев.

Творчество Тургенева, как никакое другое в русской классике, отмечено близостью к музыке. На каждом шагу мы находим у него ссылки на композиторов, певцов, пианистов и постоянные описания собственно исполнения музыки, так же, как и непосредственной реакции слушателей; нет недостатка и в описании исполняемых произведений. Тургенев не упускает случая, если говорить о его произведениях в целом, литературно представить мир музыки: композитор, исполнители, слушатели – все получают слово, и не только они, но и сами произведения. Конечно, вершина этого мира музыки, его центр, его нерв – в музыкальном переживании слушателя [ГЕРИК С. 176–177].

10 апреля 1868 г. Иван Тургенев писал Бертольду Ауэрбаху из Баден-Бадена,

Дорогой Ауэрбах,

ваше письмо меня очень порадовало, как знак того, что вы помните обо мне – а те добрые слова, которые оно содержит, немало мне польстили; хотел бы, чтобы книга, которую я вам послал[500], произвела на вас такое ж е благоприятное впечатление, как и прежние! Теперь к делу. То, что между Германией и Россией не существует литературной конвенции (как, например, между Россией и Францией) – это совершенно ужасно, как я уже говорил вам в позапрошлом году[501]: если каждый имеет право переводить своего автора и даже калечить его – то как же можно тут рассчитывать на гонорар? Это пиратство – и ни о какой собственности не может быть и речи! То, что Стасюлевич, тем не менее, предложил вам такой высокий гонорар, – лучшее доказательство большой популярности вашего имени у нас; если же его средства не позволяют ему так же оплатить ваше очень обширное произведение, то я думаю, что при небольшом уменьшении цены он бы охотно его приобрел: вы не спрашивали его об этом? Д л я меня было бы особым удовольствием и честью написать о вас статью – не в качестве рекомендации: ибо у нас в России вы давно уже в ней не нуждаетесь – но в качестве предисловия для предупреждения перепечаток – так как мою статью они не имели бы права перепечатывать[502]. В этом смысле вы можете написать Стасюлевичу[503] – и так как я сам скоро (через 6 недель) поеду в Петербург и остановлюсь на несколько дней в Берлине, мы сможем всё обсудить; у меня, к сожалению, нет времени, чтобы перевести ваш роман – но я охотно проверю перевод. Напишите мне, как долго вы еще останетесь в Берлине: я уеду отсюда, самое позднее, 1-го июня[504]. Сердечно жму вашу руку и остаюсь с прежним дружеским чувством преданный вам

И. Тургенев.

P. S. Госпожа Виардо шлет вам ответный привет. Мы теперь работаем над третьей опереттой. Вы, вероятно, слышали о первых двух.

P. S. S. Когда появится ваше новое произведение? Уезжая в Россию, я мог бы захватить рукопись 10, и тогда можно было бы принять условие издателя – будь это Ст(асюлевич) или кто-либо другой, – чтобы произведение появилось в Германии и России одновременно [ТУР-ПСП. Т. 8. С. 259–260].

История написания Тургеневым предисловия к «Даче на Рейне» породила много различного рода воспоминаний и комментариев к ним. Тургенев, со свойственным ему добродушно-ироническим отношениям к окружающим, при всем своем уважении к Ауэрбаху, судя по письмам, воспринимал его как человека приторно добродушного, чересчур сентиментального, подавляющего подчас своей эмоциональностью окружающих. Порекомендовав его «Дачу на Рейне» Стасюлевичу, Тургенев при этом, – а с ним такое случалось, видимо, забыл, что сам вызвался написать к русской публикации книги предисловие. Он не удосужился детально ознакомиться с содержанием романа и когда срок подошел, оказалось, что предисловие не написано. Вот как рассказывал о том, что случилось вследствие этой забывчивости, Людвиг Пич:

В июне 1868 г. по дороге в Россию или из России Тургенев приехал в Берлин. Во время краткого своего пребывания в столице он посетил вместе со мной проживавшего здесь и знакомого ему по Бадену известного немецкого писателя – назовем его АБ., – значение которого он ценил высоко, хотя в глубине души ему претила сильная примесь рефлексии в рассказах этого писателя. Радость по поводу нашего прихода была вполне искренней и выражалась она с восторженностью, почти тягостной для Тургенева. Простодушный немецкий коллега пожелал, между прочим, счастья эпохе, «у которой есть два таких молодца, как я да вы, Тургенев!»[505]. Тщетно пытался Тургенев уклониться от его настоятельного приглашения прийти еще вечером, тогда как мне удалось более или менее удовлетворительно обяснить свой отказ. «Но ведь мы хотели провести этот вечер вдвоем, как же вы могли согласиться, и у вас, я-то видел, не было к тому никакой охоты», – сказал я Тургеневу на улице. Он ответил: «Конечно не было, но это мое несчастье: я не умею отказывать. Если бы пришли ко мне воры и грабители и сказали: пойдем, мы будем вместе грабить! – Я бы сказал: “Хорошо, будем вместе грабить”». Снова мы встретились лишь на другое утро. «Ну, как было вчера вечером?» – «Ах, я чуть не умер. Мне столько наговорили хороших вещей, и я столько с ел земляники со взбитыми сливками, и потом я битых два часа должен был выслушивать чтение. Вы знаете как я это люблю! Я прямо валился с ног от усталости. Верно, я крепко спал. Б. читал мне отрывки своего нового романа, который скоро появится в какой-то венской газете. Но, хоть убейте, не знаю, в чем там было дело. Какое-то лишь смутное воспоминание, что речь шла о борьбе с властью католической церкви. Кажется, действие происходит где-то на Рейне. Но, может быть, это все мне приснилось».

Август и часть сентября того прекрасного года я провел у Тургенева в Баден-Бадене. В первые дни моего пребывания там я обнаружил, что друг мой испытывает какое-то непонятное беспокойство. На мои вопросы последовало признание: «Я сделал большую глупость. Б. очень хотел, чтобы его роман появился также и в России; не мог ли я бы способствовать этому? Конечно, я опять не смог отказать и уговорил издателя журнала, в котором обычно печатаются мои вещи, приобрести у нашего друга разрешение на издание перевода за очень приличный гонорар. Та часть рукописи, которую Б. послал, уже переведена. 1 сентября перевод должен появиться в печати одновременно с немецким оригиналом в венской газете. Но все это с одним условием (и я, старый осел, на это согласился!)… с условием, что я напишу предисловие к нему! Оно должно быть посвящено роману и его значению, а также А.Б. и его месту в немецкой литературе; и все это я должен написать! И дело это весьма спешное[506]. Издатель мой <…> – не дает мне покоя. Он собирается быть в Висбадене на будущей неделе и требует, чтобы я прислал ему туда мою рукопись. Да хоть убей он меня – ничего не могу сделать; у меня нет никаких мыслей, я жую перо и не могу выдавить из себя пи слова. Как мне быть!»

Его отчаяние, да и вся ситуация были так комичны, что я от души расхохотался. «Ничего не поделаешь, ничем не поможешь, вам придется, Тургенев, браться за перо». Прошло несколько дней. Он ходил в совершенном расстройстве. «Я не могу, я решительно не могу! О, боже мой!» – стонал он в ответ на всякий вопрос. Однажды утром я услышал, как он из сада зовет меня жалобным голосом. Испуганный, я бросился вниз к нему. «Что с вами, Тургенев?» «Я вам скажу. Вы меня любите? Хорошо, я это знаю… Сделали бы вы для меня что-нибудь трудное, большое?» «Как вы можете сомневаться, все, что могу, я для вас сделаю!» «Тогда докажите это! Вы должны написать мое предисловие! Вот, что мне нужно. И сегодня же. <…> Так вы сделаете?» Я не верил своим ушам. «Но, Тургенев, вы сошли с ума. Я совсем не знаю романа, да я и не могу написать так, чтобы все поверили, что это вы написали. Вы не можете всерьез настаивать на такой нелепости». «Но я, тем не менее, настаиваю, я вас умоляю, напишите. Я поставлю свое имя под чем угодно и рабски переведу». Положение, в которое я попал, было и комичным и чреватым неприятностями. Но кто бы мог ему отказать! «Хорошо, я попробую. Но не могли бы вы сказать мне хоть что-нибудь о теме и содержании романа? Не говорили ли вы тогда, после чтения, что там речь идет о борьбе против поповской партии, что он имеет антиклерикальную тенденцию?» «Я это говорил? Возможно, так оно и есть. Но точно я не знаю. Осторожности ради вы лучше напишите вообще о борьбе с предрассудками и угнетением, о новом времени и тому подобное. Только пишите скорей, и я присягну, что это написал я». Должен признаться, что это была чуть ли не самая трудная работа в моей жизни. Прежде всего нужно было заставить замолчать голос совести, затем выяснить, что я вообще могу и хочу сказать, и, наконец, придать всему этому такую форму, которая хоть немного бы напоминала мой «прославленный образец». Но – «и через худший день проходит время», и когда этот день клонился к концу, моя рукопись была готова. На следующее утро я прочел ее Тургеневу. Я распространялся в ней о прежних произведениях А.Б. и восхвалял последний роман с таким жаром, оценивал его значение как творения и подвига свободного духа в таких выражениях, какие может найти лишь тот, кто не читал того, о чем пишет. Тургенев был в восторге. «Я не переменю ни слова. Вы увидите, как рабски переведу я вашу рукопись. Я попрошу кого-нибудь, кто ничего не знает об этой истории, перевести русское “предисловие Тургенева” обратно на немецкий язык, и вы тогда сами убедитесь». Он сразу же принялся за перевод. А уже на другой день он смог его послать за своей подписью нетерпеливому редактору. Через несколько дней Тургеневу пришло письмо из Висбадена. Он вскрыл его, прочел первые строки, и я увидел, как весело просияло его лицо. Он протянул со смехом мне письмо. «Ну, что я вам говорил? Письмо от <издателя – Стасюлевича>. Послушайте, что он пишет. «Милостивый государь, вы, конечно, подвергли мое терпение тяжелому испытанию и заставили меня ждать дольше, чем это допустимо. Но зато присланное вами настолько хорошо, что все теперь улажено. Только Тургенев мог так понять конгениального поэта и проникнуть в самую глубину так, как это сделано в предисловии, и т. д. и т. д.»

Это было в октябре в Берлине, в доме одного историка литературы, дружившего с ним, Тургеневым и со мной. Ничего не подозревая, вхожу я к нему и вижу, рядом с ним на диване сидит А.Б. собственной персоной. В его приветствии звучала прежняя прямодушная сердечность. Нет, он ничего не знал о черном деле. Но боязнь удерживала меня от того, чтобы начать говорить о Тургеневе и предисловии. Это сделал он. «Вы были у нашего Тургенева, дружище? Вы знаете, он вам говорил? Большую радость он мне доставил – написал предисловие к русскому переводу моего романа. Вы должны его прочесть… газета напечатала перевод. Никто из вас не может сделать то, что может он. Правильно говорят: только поэт может понять до конца поэта, проникнуть в его чувства и мысли. Вы должны прочесть. Я вам пришлю газету. Вы тоже порадуетесь»[507].

Рассказ Пича <…> не свободен от неточностей. <…> Можно считать также, что он преувеличил собственные угрызения совести; в противном случае вряд ли он стал бы распространять эту историю <…>. Тем не менее нам представляется несомненным основное положение его рассказа, подтверждаемое к тому же другими эпистолярными и мемуарными свидетельствами: предисловие к роману Ауэрбаха «Дача на Рейне», опубликованное за подписью Тургенева, в действительности только переведено Тургеневым. <…>

Перевод Тургенева был в достаточной мере свободным. <Как правило,> добавления Тургенева к тексту Пича незначительны и не вносят существенных изменений. В большинстве случаев они содержат уточнения, или носят стилистический характер, или приспосабливают текст к русскому читателю. <…> основное отступление Тургенева от исходного текста состояло не в этих добавлениях, а, напротив, в сокращениях. Не изменяя по существу содержания предисловия, Тургенев систематически упрощал и облегчал текст Пича, устранял повторения, стремился освободиться от гелертерской тяжеловесности и неуклюжести оригинала [ЛЕВИН Ю. С. 170–176].

Однако озвученная

Пичем версия о том, что Тургенев проспал все чтение и не усвоил содержания романа, вызывает сомнения. Письма к П. Виардо свидетельствуют о том, что содержание «Дачи на Рейне» было ему все же более или менее известно. Притом Ауэрбах ожидал от Тургенева не предисловия в точном смысле слова, а краткого обзора его биографии и творчества. Пич в итоге написал именно такой обзор, сказав о новом романе буквально следующее: «Новый роман писателя с талантом, подобным таланту Бертольда Ауэрбаха, так же мало нуждается в рекомендации перед русской публикой, как и перед собственной, германской». На этом все рассуждения о «Даче на Рейне» заканчивались, и дальше у Пича следовало описание личности и произведений немецкого писателя.

Если бы содержание «Дачи на Рейне» было для Тургенева настолько принципиально, что он не мог без него написать свое предисловие, ничто не мешало ему письменно обратиться к автору за уточнениями[508]. Однако Тургенев так не поступил, вместо этого, внезапно «позабыв» сюжет, отказался от написания текста. Это характерный пример защитного поведения, и, в общем, у писателя были на то причины. Он должен был преподнести русской публике, в наиболее привлекательном виде, человека, личность и творчество которого были тесно связаны с еврейским вопросом: Ауэрбах, известный в России своими рассказами из крестьянского быта, рос в традиционной еврейской семье, обучался в еврейской школе, с тринадцати лет изучал талмуд и готовился стать раввином. Дебютная его статья называлась «Еврейство и новая литература», потом было написано несколько романов о евреях и другие произведения на эту тему. Реклама такого писателя в России была не самой легкой задачей, тем более что для ее решения требовалась известная степень отстранения от русского и немецкого антиеврейского контекста, которой Тургенев, как и многие его современники, не обладал[509].

В итоге эту задачу выполнил Пич, подробно описавший влияние национальности на характер и творчество немецкого еврейского писателя, и Тургенев, казалось бы, мог этим удовлетвориться. Однако он принялся дорабатывать пичевскую версию. Изменения в русском тексте, представляющем собой вольный перевод немецкого оригинала, были направлены, в основном, на то, чтобы облегчить повествование, адаптировать его для российской публики и создать для нее более привлекательный образ немецкого писателя. С этой целью умножаются фразы о его знаменитости, таланте и мастерстве и – одновременно – достаточно аккуратно меняется та часть, в которой говорится о его еврействе.

В русском варианте говорится, что он рос в «бедном деревенском домике», в нищете, что его отец едва сводил концы с концами, тогда как в немецком тексте материальное положение семейства Ауэрбаха упоминается лишь единожды и передается достаточно изысканной формулировкой, которая не располагает читателя к эмоциональному восприятию его биографии:

Ауэрбах, действительно, происходил из небогатой и многодетной семьи, но его отец разорился, когда Ауэрбах уже успел получить отличное образование. Он изучал философию в Мюнхене и Гейдельберге, – что было бы невозможно при тех обстоятельствах, которые рисует в русском предисловии Тургенев. Однако еврейство Ауэрбаха, с точки зрения Тургенева, нужно было «оправдать», что он и сделал, привнеся в характеристику немецкого писателя новые детали [ФОМИНА. С. 107–109],

– т. е., считаясь с «духом времени», особо выделил для русского читателя пореформенной эпохи, что «Ауэрбах – еврей, и с детских лет знал нужду».

Нет ничего особенного в том, что ни русского, ни немецкого автора «Предисловия» нисколько не коробило иудейство Бертольда Ауэрбаха. По логике вещей и Тургенев и Пич, выступая в публичной сфере, должны были бы считаться с присущими их времени условностями, о которых Бертольд Ауэрбах, оценивая себя как независимого мыслителя и немца «Моисеева закона», писал:

Когда еврей стремится быть свободным и независимым во всей полноте и своеобразии своей личности, т. е. ставить себя в один ряд со всеми другими членами общества или же выступать против каких-то общественных тенденций, всегда при этом в виде «тлеющих следов» прорывается замаскированная ненависть к евреям[510].

В «Предисловии», подписанном «Ив. Тургенев», писатель в первый и последний раз в своей жизни публично заявил о своей симпатии к еврейству и декларировал уважение к иудаизму (Талмуду). Если посредством герменевтических интерпретации разного рода мы можем лишь говорить о сочувственной в отношении евреев тональности рассказов «Жид» и «Несчастная», то в «Предисловие» – это публичная со стороны Тургенева филосемитская манифестация! Такого рода заявлений не найти ни у кого из русских писателей вплоть до второго десятилетия ХХ века, когда они прозвучали из уст Максима Горького, – см. об этом в [УРАЛ (II)]. Поскольку текст «Предисловия» с момента его публикации в «Вестнике Европы» в 1868 году переиздавался СССР только один раз – в 1956 году[511], но при этом не вошел (sic!) ни в одно из академических «Полных собраний сочинений И.С. Тургенева»: (1960–1968) и (1978–1986), процитируем его наиболее провокативные абзацы[512]:

Колыбель Ауэрбаха стояла в бедном деревенском домике, в Нордштеттене (он родился в 1812-м году); сызмала и со всех сторон, у домашнего очага, в школе, на улице, в лесах и долинах охватил его крестьянский быть. Работник его отца, добродушный Наги рассказывал ему, ходя за плугом, старинные сказки и легенды, пастух пел ему песни, сохраненные живым преданием, девушки повторяли их на сходках, за прялками и все это поэтическое богатство навсегда, неизгладимыми чертами западало в его сердце. Вместе с поэтическим даром, Ауэрбах унаследовал и ту остроту рассудка, ту отчетливую сообразительность, ту выносливую силу терпения – словом, те качества, который составляют отличительные признаки еврейской породы. Эти качества пришлись ему в пользу – сперва при изучении Талмуда (с двенадцатилетнего возраста его предназначали в звание раввина): он развил их потом еще сильнее, когда, будучи студентом в Мюнхене и Гейдельберге, променял свои прежние занятия на чисто спекулятивную философию. Поэт, и философ, и еврей в Ауэрбахе сказались в самом выборе первого его научного труда, и первого поэтического произведения: предметом того и другого было одно и тоже лицо, по духу и по происхождению близкое и как бы родственное Ауэрбаху: Спиноза. Полное издание сочинений великого еврейского мыслителя в немецком переводе и роман, озаглавленный его именем, появились единовременно в 1837 году. Последовавшие за тем романы: «Поэт и купец», «Милые люди», «Что такое счастье?» – хотя и доставили автору почетную известность в тогдашней германской литературы, но теперь могут интересовать нас только как свидетельство честного и добросовестного искания пути, соответствовавшего врожденным дарованьям. Путь этот открылся ему, наконец, дома, в тишине Шварцвальдских долин. С появления первого собрания «Деревенских рассказов» (в 1843 году Ауэрбаху минул 31 год), с появления этих рассказов, создавших литературный жанр, он уже знал свою цель – и шел к ней неуклонно. <…> Притом, то свойство его ума, которое направило его к изучению Спинозы, не покинуло его и в крестьянской избе, им посещенной и воспетой. Нарисовав поразительно верными, тонкими, хотя иногда несколько мелкими чертами свои фигуры, он иногда не отказывает себе в удовольствие пофилософствовать на их счет; со всем искусством опытного мастера обращает он внимание читателя на тайное их значение, на то символическое, которое лежит в основании всякой непосредственной жизни, и высказывается иногда в самых, по-видимому, незначительных словах и поступках… Рассказ у него иногда становится аллегорией. А потому и не удивительно, что он не мог надолго удовлетвориться воспроизведением тех простых человеческих отношений, той вечной истории любви, ее горестей и радостей, которым исключительно посвящены его первые рассказы: он стал постепенно вносить новейшие диссонансы, в патриархальную гармонию деревни. Он имел тем более права это сделать, что в наше время борьба великих интересов и вопросов, волнующих общество, проникает в сокровеннейшиe уголки. Обратившись к народу для излечения собственных недугов, он кончил тем, что открыл присутствие тех же недугов, под другими формами, в народе. Внимание художника стало останавливаться преимущественно на тех лицах избранного им мира, которые сами вовлекаются в ту борьбу, подпадают под неотразимое влияние общественных вопросов.

…Бертольд Ауэрбах в полном расцвете жизни и сил – и он не отступит от борьбы, в которой видит свое призвание. Пускай же он подарить своей земле и всему читающему свету еще много созданий, в которых высокая образованность, в соединении с ясным умом и поэтическим даром – дружно стремятся к посильному разрешению жизненных задач, завещанных нам всей протекшей историей европейского человечества! [ТУРГЕНЕВ-ВЕ. С. 7–10].

ТУРГЕНЕВ И ЛАССАЛЬ

Фердинанд Лассаль – видный деятель немецкого рабочего движения, основавший в 1863 г. Всеобщий германский рабочий союз, родился в 11 апреля 1825 г. в Бреслау в богатой еврейской семье. В 1843–1846 годах, вопреки желанию отца, готовившего сына к коммерческой деятельности, изучал философию, историю и классическую филологию в университетах Бреслау и Берлина. В 1848 году он является уже довольно видным деятелем радикальной демократической партии в Прирейнской Пруссии, сотрудником «Новой рейнской газеты», издававшейся Марксом и Энгельсом, где выступает заявляет себя последователем их идей. В мае 1863 г. стал президентом «Всегерманского рабочего союза», заложившего основы Социал-демократической партии Германии. принадлежит к числу самых блестящих ораторов XIX века: он говорил ясно, замечательно умел подчеркнуть суть развиваемых им соображений, отличался изумительной находчивостью и остроумием. Главная сила Лассаля как оратора была в нравственном пафосе, пронизывавшем его речи. В агитации Лассаля не было ничего демагогического: он всегда апеллировал лишь к нравственному чувству и разуму своих слушателей. Его язык был сильным и метким; образы и сравнения, к которым он прибегал, ярко иллюстрировали его мысль.

Личность Лассаля давно привлекал внимание Тургенева. Он знал его главные труды, в том числе и экономические теории. Известный в шестидесятые годы спор Лассаля и экономиста Шульце-Делича о роли рабочих ассоциаций упомянут в романе «Дым». Прочитав в 1877 г. «Исповедь» Лассаля, Тургенев пишет Стасюлевичу, что «это такая удивительная вещь, подобной которой я ни в одной литературе не знаю» [ТУР-ПСП. Т. 15. Кн. 2. С. 262]. Сохранились «Воспоминания М.П. С-вой», которые содержат интересные и, по всей вероятности, достоверные сведения о писателе и в частности о его встрече с Лассалем. Автор этих воспоминаний не установлен. Некоторые исследователи-тургеневоведы полагают, что они принадлежат Магдалине Петровне Свистуновой (1848–1892), дочери декабриста П.Н. Свистунова (1803–1889). Писательница и музыкантша, учившаяся у Ф. Листа, она, возможно, встречалась с Тургеневым в шестидесятые – семидесятые годы за границей. Сохранилась одна записка Тургенева к Свистуновой (1880 г.). Однако автору мемуаров, как можно судить из текста, уже минул сорок восьмой год, а М.П. Свистуновой в то время, о котором идет речь, было только тридцать пять лет.

Вот как описан эпизод встречи Тургенева и Лассаля в «Воспоминания М.П. С-вой»:

Теперь коснусь самой главной темы моего повествования, именно: встречи в Женеве Тургенева с Лассалем. Об этой встрече, совершенно случайной, точно так же как было случайно и наше знакомство с <Тургеневым>, русской публике едва ли известно.

<…> Мне кажется, что это было на пятый или на шестой День после нашего знакомства с Тургеневым. В пансион Леове весьма часто приходил один русский эмигрант Н. Был он некогда очень состоятельным человеком, но, вследствие эмиграции, потерял свое состояние и существовал в Женеве лишь уроками, нужно сказать, скудно оплачиваемыми. Являлся он в пансион для свидания с своими русскими знакомыми, вследствие чего последние часто приглашали его к обеду за табльдот, где обыкновенно собирались живущие в пансионе, за исключением, впрочем, нашего семейства, так как для нас, в большинстве случаев, по желанию брата, готовили стол отдельно. Впрочем, иногда и мы обедали за табльдотом. Табльдот помещался в обширной стеклянной галерее, примыкавшей к главному корпусу пансиона и выходившей в сад. Галерея эта летом была обыкновенно увита плющом и уставлена растениями. В тот раз, о котором я говорю, мы все обедали за табльдотом; с нами обедал и Тургенев. Едва все стали садиться за стол, как в дверях показался и Н., и, остановившись при входе, начал разыскивать в толпе глазами кого-то из своих знакомых; но, убедившись, что того, кого он искал, еще в галерее нет, что ему подтвердила прислуга, он опять скрылся обратно, причем издали слегка кивнул головою Тургеневу, так как они были несколько знакомы. Почти в тот самый момент, когда Н. скрылся за дверью, один из двух молодых немцев, каких-то померанских «юнкеров», усевшихся по другую сторону стола, несколько наискось от Тургенева, обратился к своему соседу с следующею насмешкой, громко произнесенною на немецком языке:

– Мне кажется, что этот русский эмигрант вечно голоден, так же как и его отечество, из которого он бежал и которое постоянно высматривает и выискивает, кого бы из своих доверчивых и простодушных соседей об есть и проглотить!..

Сенсация вышла общею; многие просто рты разинули от изумления, услышав пошлую выходку немецкого юнкера. Брат мой даже побагровел от внутреннего негодования. Один только Тургенев остался по внешности спокоен, и лишь дрожание побледневших губ выдавало его волнение. Громко и внятно он обратился к нахалу, так что каждое его слово было слышно во всех углах галереи:

– Милостивый государь, не приняв в соображение, что здесь находится много русских, вы осмелились оскорбить и их отечество, и одного из их соотечественников. Россия так могуча, что она презирает всех нахалов, как бы они ни назывались, и не нуждается, чтобы ее защищали от них. Иное дело – оскорбление, нанесенное вами моему, находившемуся в несчастии, соотечественнику. Так как его нет в настоящую минуту здесь, и он не может себя лично защищать, то я беру эту смелость на себя. Я не требую, чтобы вы взяли свои слова назад; я не требую и того, чтобы вы извинились; но я требую одного – и, надеюсь, меня поддержат в этом требовании все, находящиеся здесь, порядочные люди: прошу вас встать из-за стола и удалиться из нашего общества! Человек, позволяющий себе без всякого повода неприличные выходки, не может быть терпим в кругу порядочных людей.

Немецкий юнкер вздумал было защищаться новою дерзостью, но общее негодование против него было так велико, что он, по предложению хозяев отеля, принужден был удалиться из галереи. Его примеру последовал и его товарищ. Оба они в тот же день уехали из пансиона, и с тех пор их более нигде не встречали в Женеве.

Рассказанное мною обстоятельство, само по себе маловажное, послужило к тому, что эмигрант Н. еще более сблизился с Иваном Сергеевичем и дал ему возможность познакомиться с Фердинандом Лассалем, когда этот последний в роковые для себя дни проживал в пансионе Леове.

Накануне того дня, когда произошла встреча Тургенева с Лассалем, мы были вместе с Иваном Сергеевичем в гостях у одного из русских помещиков, проживавшего с своим семейством тоже в Женеве. Возвратившись из гостей в отель около трех часов ночи, мы немедленно разошлись по своим комнатам спать, так как нам предстояло встать на другой день не позже девяти часов утра. Дело в том, что Иван Сергеевич, собираясь на другой день уехать из Женевы, обещал зайти к нам проститься, и потому мы должны были встать пораньше, чтобы принять его. На другой день я едва вышла из своей комнаты в нашу столовую, как Вера и Надя, вставшие раньше меня и, в ожидании чая, отправившиеся было гулять в сад, быстро возвратились в комнаты в каком-то возбужденном состоянии. На мой вопрос: что такое случилось? Надя с расширенными от изумления глазами отвечала мне:

– Вообрази, Мари, прислуга рассказывает, что в нашем отеле вчера вечером остановился итальянский бандит! Мне с Верой даже удалось его видеть сейчас на галерее: он действительно ужасно страшен.

– Лицо такое бледное, глаза блестят, и все ходит по галерее из угла в угол в каком-то сильном возбуждении! – добавила Вера рассказ об итальянском бандите.

– О ком это у вас речь? – спросил брат, входя в столовую и здороваясь с нами.

– Вот они говорят, что в нашем пансионе остановился итальянский бандит, – сказала я, указывая на сестер.

– Возможно ли! – усомнился брат. – Какой бандит?

– Настоящий бандит… итальянский! – пояснила Надя.

– Странно, – заметил брат с неудовольствием, – туда, где живут порядочные люди, пускают бандитов. Ему место в тюрьме, а не в нашем пансионе. <…> А не слыхали, как зовут этого итальянского героя? – спросил брат Веру и Надю.

– Прислуга называет его Фердинандом Лассалем; он приехал из Мюнхена.

– Фердинанд Лассаль?! Ха, ха, ха, – рассмеялся неудержимо брат. <…> – Фердинанд Лассаль может казаться бандитом только в воображении невежественной прислуги да таких наивных институток, как ты с Верою. Впрочем, он действительно бандит, только не итальянский, а немецкий, и командует не какою-нибудь шайкою всякого сброда, а стотысячной армией германских рабочих. Вот какой бандит этот Фердинанд Лассаль!

Пока брат подшучивал над наивностью русских институток, принявших Ф. Лассаля за итальянского бандита, нам доложили о приходе Ивана Сергеевича, который вслед затем сам вошел в столовую. Не таково было впечатление Тургенева, когда он узнал от нас о присутствии в Женеве Лассаля. Он едва выслушал рассказ брата о том, что сестры, со слов прислуги, приняли Лассаля за итальянского бандита, и, как только чай отпили, немедленно предложил нам сойти в галерею, чтобы взглянуть на знаменитого гостя.

Повинуясь приглашению Ивана Сергеевича, мы все отправились на галерею, где, по словам Нади, можно было видеть Лассаля.

Сойдя в галерею, мы застали там за табльдотом уже порядочное общество, собравшееся к утреннему чаю и кофе. Наши глаза невольно искали в толпе знаменитого экономиста. Впрочем, его не трудно было найти, так как на нем было сосредоточено любопытство почти всех присутствовавших. Сверх своей знаменитости как политического деятеля, он в то время был еще героем той трагикомедии, которая называлась его любовью к m-lle Деннигес (впоследствии madame Раковиц)[513], и потому не удивительно, что им все интересовались и что на нем сосредоточивалось общее внимание везде, где только он не появлялся.

Я никогда не забуду того момента, когда я в первый раз увидела Лассаля, о котором столько читала и слышала, живя с братом в Карлсбаде и Женеве. При входе нашем в галерею он стоял у растворенного окна и вел разговор с двумя мужчинами, из которых один был наш эмигрант Н. Руки его были покойно сложены, взор его блуждал медленно в толпе, на которую он смотрел несколько надменно и с привычной самоуверенностью, и только нервное легкое вздрагивание бровей обнаруживало, что его озабочивает какая – то серьезная мысль и что он ведет разговор с собеседниками не без внутреннего возбуждения. Позе его, в которой он стоял, позавидовал бы каждый король, так она была проста, безыскусственна и вместе с тем даже величественна. Я никогда до того времени не видела его, и потому, при первой встрече, он показался мне далеко не красивым мужчиною, даже ниже своих фотографических изображений, но это отсутствие физической красоты искупалось с избытком громадным умом, запечатленным в каждом мускуле его открытого, благородного лица, и могучею душою, и несокрушимою волею, отражавшеюся в его оригинальных круглых глазах, – признак гения. Вообще Лассаль произвел на меня подавляющее впечатление титана, пред которым я почувствовала себя полным ничтожеством, бесполезнейшим созданием на земле.

Я взглянула на Ивана Сергеевича. Полузакрытыми глазами он жадно рассматривал Лассаля и своим глубоким пытливым взором, кажется, желал проникнуть в самую душу стоявшего пред ним гениального народного трибуна. Мне думается, что в это время Лассаль для Тургенева казался кумиром, – так велико было то волнение, которое охватило автора «Записок охотника» при первой встрече его с Лассалем. По-моему, впрочем, ничего не было удивительного в том, что Тургенев в тот период своей жизни с таким энтузиазмом отнесся к Лассалю: так как арена, на которой действовал Лассаль, была шире литературной арены Тургенева, да и вся гениальная личность Лассаля была колоссальнее тургеневской личности, то, повторяю, не удивительно, что наш знаменитый писатель пришел в энтузиазм при встрече с человеком, превосходство которого над собою он, как слишком умный и понимающий человек, не мог не сознавать.

Лассаль стоял вполоборота к Тургеневу и не мог видеть устремленных на него пытливых взоров Ивана Сергеевича; но эмигрант Н. увидел его и немедленно раскланялся с ним. Тогда и Лассаль обвел медленным взглядом Тургенева и затем, точно внезапно что-то вспомнив, наклонился к Н. и, указывая глазами на Тургенева, спросил его о чем-то. Н. с улыбкой ему ответил; тогда Лассаль вновь окинул Тургенева светлым взглядом и вновь о чем-то попросил Н. Лицо Тургенева страшно заволновалось, так как для него, как и для всех, очевидным было, что Лассаль спрашивает у Н. именно о нем. Чтобы скрыть свое волнение, Тургенев начал было разговор с братом, но в это время к нему подошел Н. и, пожав руку, передал ему о желании Лассаля познакомиться с ним. Тургенев, совершенно не ожидавший этого, в первое мгновение был точно озадачен, но затем, извинившись пред нами, что оставляет нас на несколько минут, направился к Лассалю своею мерного, спокойною походкою. Лассаль тоже сделал несколько шагов навстречу нашему писателю, причем глаза его смотрели на Ивана Сергеевича ласково и черты его сложились в ту тонкую, нравящуюся женщинам, улыбку, которая у него появлялась, когда он испытывал внутреннее удовольствие. Он первый протянул руку Ивану Сергеевичу и первый заговорил с ним. О чем происходила беседа между двумя знаменитыми людьми, мы не могли тогда слышать и узнали отчасти лишь потом от самого Тургенева, но было видимо, что Лассаль произвел на него самое приятное впечатление.

Разговор, происходивший между Лассалем и Тургеневым, был передан мне последним лишь несколько лет спустя, при иной встрече нашей уже в Париже, так как в тот день, когда состоялась встреча Лассаля и Тургенева, мы не считали себя вправе предлагать Ивану Сергеевичу какие бы то ни было вопросы относительно обстоятельств встречи, хотя, признаюсь, сгорали большим любопытством. Разговор между ним и Лассалем происходил на французском языке, и говорилось, приблизительно, вот что. Как я уже сказала, первым заговорил Лассаль.

– Я очень рад, – сказал он Ивану Сергеевичу, пожимая ему руку, – что судьба на этот раз соблаговолила ко мне и позволила мне увидеть одного из интеллигентнейших людей страны, о которой мне довелось читать и слышать столь много чудесного.

– Вы приписываете мне, господин Лассаль, уж слишком высокую роль, – отвечал Тургенев с свойственною ему скромностью, – тогда как я лишь скромный литературный деятель и все мое значение в отечестве ограничивается лишь сравнительно незначительным влиянием на немногочисленный кружок моих читателей.

– Полноте, господин Тургенев, – прервал его с улыбкою Лассаль. – Как ваши личные качества, так и ваше значение в России мне хорошо известны из рассказов ваших же соотечественников, и, повторяю, я весьма рад, что встретился с вами и имею возможность, благодаря Н., познакомиться с вами.

Затем Лассаль предложил Тургеневу сесть за небольшой стол, стоявший у окна, за которым уже сидели Н. и другой господин, с которым Лассаль беседовал при входе нашем в галерею. Он представил Тургенева этому господину, оказавшемуся доктором Генле из Мюнхена, и приказал подать для всех кофе. Во время кофе беседа Лассаля с Тургеневым продолжалась с видимым оживлением, причем Тургенев старался держать себя спокойно, тогда как Лассаль видимо чем-то был озабочен и изредка поглядывал на входную дверь в галерею.

Беседа их продолжалась не более 7–10 минут, как вошел поспешно кельнер, и разыскав д-ра Генле, подал ему запечатанный пакет. Тот быстро вскрыл его и шепнул что-то Лассалю. При этих словах Лассаль точно получил какой-нибудь сильный толчок: на секунду молния негодования озарила его лицо; затем он видимо побледнел и, вставши из-за стола, начал извиняться веред Тургеневым, что его ждет неотложное дело и ему нужно удалиться в свою комнату[514].

Тургенев с грустью горячо пожал протянутую ему руку Лассаля и, когда тот, поклонившись, с приветливою улыбкою скрылся из галереи, он несколько секунд смотрел вслед удалявшемуся трибуну, и на глазах его блистали слезы.

Он молча распростился с эмигрантом Н. и доктором Генле, которые тоже сейчас удалились вслед за Лассалем, и затем возвратился к нам. Когда он подошел к нам, то был так взволнован, что не мог даже говорить, и на замечание брата, что Лассаль по внешности действительно кажется живым человеком, – он лаконически ответил:

– Да, Лассаль – гениальный человек!

Вслед затем мы все ушли из галереи в наши комнаты, и через несколько минут Иван Сергеевич распрощался с нами. Видя его волнение, произведенное, конечно, неожиданною встречею с Лассалем и беседою с ним, мы не старались его удерживать и пожелали ему на прощание всех благ.

Иван Сергеевич уехал из Женевы в тот же день, и мы свиделись с ним в другой раз лишь несколько лет спустя в Париже [ВсТУРГсЛАС].

ТУРГЕНЕВ И ЮЛИУС РОДЕНБЕРГ

Иван Тургенев долгое время поддерживал дружески-деловые отношения с литератором и издателем еврейского происхождения Юлиусом Роденбергом – одной из самых ярких фигур на германской литературно-публицистической сцене второй половины ХIХ – начала ХХ века.

Роденберг был самым старшим из шести детей еврейского бизнесмена Саймона Гумберта Леви и его жены Амалии, урожденной Коппель, в городе Роденберге близ Ганновера. Одной из его сестер была Берта Маркхейм. После первых уроков в частном педагогическом институте Шредера, с 1841 года он обучался у частных преподавателей. В 1845 году Роденберг учился в средней школе в Ганновере, а на следующий год перешел в гимназию Ernestinum в Ринтельне. Там он подружился с Францем фон Дингельштедтом и Фридрихом Эткером. В 20 лет он получил аттестат зрелости, а затем изучал право в Гейдельберге. Он продолжил обучение в Марбурге и Берлине. Во время учебы он стал членом братства Teutonia Heidelberg в зимнем семестре 1851/52 г., а затем также и братства Saxonia Marburg. В 1854 году Роденберг вернулся в Марбургский университет. В том же году Карл Август Варнхаген фон Энсе посоветовал изменить имя и принять христианство. Год спустя изменение имени было разрешено его сувереном, курфюрстом Фридрихом Вильгельмом I Гессен-Кассельским. Однако Роденберг не мог решиться на обращение.

В 1856 году Роденберг получил степень доктора в области нотариального права. Затем он отправился в путешествие в Великобританию и, среди прочего, там учился. По возвращении Роденберг поселился в Берлине в 1859 году и писал как свободный журналист для целого ряда популярных периодических изданий. В 1863 году он женился на католичке Юстине Шифф (1837–1923), от которой у него родилась дочь Алиса (род. 1864). С 1861 по 1863 год он издавал свой первый развлекательный журнал в Берлине под названием «Deutsches Magazin» («Немецкий иллюстрированный журнал»), в течение двух лет с 1865 года редактировал литературное приложение к иллюстрированной модной газете «Der Bazar». В 1865–1875 годах Роденберг издавал и редактировал журнал «Общественный и литературно-художественный салон» («Der Salon für Literatur, Kunst und Gesellschaft»), в котором печатались ведущие немецкие писатели – Б. Ауэрбах, Т. Фонтане, Т. Шторм, П. Гейзе, М. Гартман… а также русская знаменитость Иван Тургенев. В 1874 г. он основал «Немецкое обозрение» («Deutsche Rundschau») – ведущий немецкий ежемесячник по вопросам современной культуры последней трети ХIХ в. Его активно поощряли и поддерживали многие немецкие интеллектуалы и в частности Бертольд Ауэрбах.

В 1879 году Роденберг участвовал в работе Национального музея Гете в Веймаре, а иногда и в Фонде немецкого Шиллера. В 1885 г. был одним из соучредителей Общества Гете. Он принадлежал к группе авторов и писателей, которые работали над литературным оформлением картин и альбомов коллекционера Штольверка от имени производителя шоколада из Кельна Людвига Штольверка (1857–1922).

Юлиус Роденберг умер 11 июля 1914 года в возрасте 83 лет в Берлине. Похоронен в Центральном Фридхофе Фридрихсфельде. По случаю 150-летия Юлиуса Роденберга в германии было опубликовано памятное издание его произведений. Начальная школа в его родном городе Роденберге с начала 21 века носит его имя, а его жизнь и творчество являются частью постоянной экспозиции местного музея, в котором помимо рукописей, фотографий и книг, хранятся все 160 томов книги Юлиуса Роденберга. В 2018 году вышла в свет монография, посвященная его жизни и деятельности, – см. [SPIERO].

Ниже приводится несколько писем, иллюстрирующих уровень отношений Ивана Тургенева с Роденбергом, а также исключительную востребованность произведений русского писателя в Германии…

Париж. Улица Дуэ, 50.

Среда, 17 фев. 1875.

Любезнейший господин Роденберг,

Тысячу раз прошу извинения – хотя, собственно говоря, непростительно, что я не сразу ответил на Ваше столь любезное письмо1. А теперь перейдем к делу. Я буду играть с Вами «cartes sur table» а, как говорят французы. Вот уже почти 5 месяцев, как я не написал ни строчки – и, если так пойдет дальше, мне придется, вероятно, совсем отказаться от литературной деятельности. О большом романе и говорить нечего: даже маленький рассказ останавливается и не хочет идти дальше. Что тут будешь делать? Остается только одно: дать Вам обещание, что если я вообще что-нибудь закончу, то никакой другой журнал, кроме «Rundschau», не получит моей работы. Этим сказано мало, зато малое решено твердо. Определить же срок я не могу: возможно, он наступит быстрее, чем мне это сейчас самому кажется.

А теперь можете осыпать меня упреками: я покорно склоняю голову – и прошу лишь сохранить ко мне немножко дружеского чувства и снисходительности. Жму Вам руку «с пронизывающим чувством моего ничтожества» и остаюсь

преданный Вам Ив. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 14. С. 221].

Париж. Улица Дуэ, 50.

3 декабря 1875.

Любезный господин Роденберг,

На Ваше письмо от 29-го нояб(ря) могу ответить следующее. Позавчера я отправил свою рукопись в С.-Петербург – завтра она прибудет туда и сразу пойдет в печать, дабы январский номер журнала, где появится мой рассказ, открылся им[515]. Высылая рукопись, я написал редактору – он сразу же отправит Вам оттиск (я, разумеется, дал ему Ваш адрес); таким образом, Вы получите мой рассказ не позднее 20-го дек(абря). Быстрее я не смог бы снять копию. Январский номер выйдет только 1-го старого стиля, значит, 13-го; следовательно, выигрыш во времени нам обеспечен.

И г-ну Кайслеру будет легко переводить с печатного текста. Мне обязательно понадобится корректура немецкого перевода – прежде всего вот по какой причине: в моем рассказе есть один старый господин, употребляющий после случившегося с ним апоплексического удара не те слова, которые он, собственно, хочет сказать: как Вы знаете, это очень часто бывает при апоплексии. И вот этот человек ставится в такое драматическое положение – где ему нужно говорить (рассудок у него сохранился полностью) – и его речь, как обычно путанна; но эта путаница не должна быть слишком велика – иначе читатель ничего не поймет. Это была большая трудность. Надеюсь, что я справился с нею до известной степени – однако это вдвое увеличивает сложность перевода[516]. Во всяком случае я лишь очень ненадолго задержу у себя корректуру. Надеюсь, что Вы примете эти мои предложения – и прошу г-на Кайслера и Вас, милостивый государь, принять уверение в моем совершенном уважении.

Иван Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 14. С. 250].

Париж. Улица Дуэ, 50.

Среда, 2 мая 1877.

Уважаемый господин Роденберг!

Только что получил Ваше письмо, и мне незачем говорить Вам, как сильно оно меня обрадовало. – То, что моя книга нравится Вам, является для меня надежной гарантией ее ценности[517]. – Но мое решение остается таким ж е твердым, как и раньше; маленький рассказ, привлекший внимание Вашего г-на <«обозревателя»>, я написал в самом начале этого года; – он и в России даже еще не вышел; редактор «République des Lettres», маленького парижского журнала, которому я уже давно обещал что-нибудь, вполне удовлетворился переводом этой вещицы.

Вот и всё.

Через несколько дней я думаю выехать в Россию – и на деюсь, что увижу Вас в Берлине, где остановлюсь ненадолго. – Нам будет о чем поговорить; – но не думаю, что литература будет главной темой нашего разговора: она теперь везде отступает на задний план, особенно в России.

Итак, до скорого свидания – и примите уверение в искреннем уважении преданного Вам Ив. Тургенева.

P.S. Я привезу Вам превосходный французский перевод своей книги[518] – так как немецкому я не вполне доверяю [ТУР-ПСП. Т. 15. Кн. 2. С. 329].

ТУРГЕНЕВ И МОРИЦ ГАРТМАН

Первым человеком из числа западноевропейских евреев-интеллектуалов, с которым Иван Тургенев сошелся на короткую ногу в середине 50-х годов, был немецкий писатель-революционер Мориц Гартман[519], являвшийся заметной фигурой на общегерманской литературной сцене. Обретавшийся в то время в Париже и имевший статус политэмигранта Гартман вращался и в среде революционеров, и в либеральных кругах парижского интеллектуального сообщества. В частности, как и Тургенев, он был своим человеком в доме русского аристократа-оригинала кн. Николая Ивановича Трубецкого. Как пишет в своих «Воспоминаниях» Евгений Феоктистов, в те годы их общий парижский приятель:

Князя Николая Ивановича Трубецкого изобразил Константин Аксаков в своей комедии «Луповицкий»[520]. Он давно уже уехал из России, хотя и не порвал с нею всех связей, перешел в католическую веру и проживал зимой в Париже, а летом в прекрасном своем поместье Belle-fontaine близ Фонтенбло[521]: иезуиты делали из этого, очень добродушного, но крайне ограниченного человека все что хотели, и пользовались им как дойною коровой. В вопросах религии он был фанатик, но в то же время считал себя весьма искренно славянофилом, – все это как нельзя лучше совмещалось в его сумбурной голове. Нельзя сказать, чтобы проводил он время праздно, напротив – по целым дням строчил он какие-то обширные проекты о преобразовании России, преимущественно по финансовой части[522], ибо считал себя большим знатоком в этом деле, хотя совершенно расстроил свое огромное состояние.

<…> Князь слепо, безусловно верил во все, что наговаривали ему католические попы, монахи и сестры милосердия[523]; княгиня <Анна Андреевна> решительно ни во что не верила, гордилась тем, что была esprit fort[524] и говорила во всеуслышание, что обходится как нельзя лучше без религии. «Que voulez vous, je l’adore, mais c’est unе folle»[525], – выражался о ней князь Николай Иванович. «II а un соeur d’or, mais c’est un

idiot»[526], – отзывалась о нем его супруга. Впрочем, взаимное их согласие, кажется, никогда не омрачалось.

Много мудрила княгиня в воспитании своей дочери, княжны Екатерины Николаевны, девушки очень неглупой и замечательно красивой; кроме гувернанток главным руководителем по части наук выбран был Мориц Гартман, известный немецкий писатель, проживавший в Париже, человек крайне радикального образа мыслей. В доме Трубецких держал он себя с большим достоинством и приходил в совершенное отчаяние от этих русских бар. «Поместье их следовало бы назвать не Bellefontaine, а Folle-fontaine[527]», – часто говаривал он[528]. Пришлось выдавать княжну замуж <…>. Искателем ее руки явился <…> князь Н.А. Орлов[529], и, кажется, не было причины отказать ему уже потому, что княжна влюбилась в него, но княгиня Анна Андреевна долго не хотела слышать об этом браке. Никак не решалась она примириться с мыслью, что дочь ее сделается женою простого смертного, – она мечтала для нее о каком-нибудь великом художнике, поэте или об ученом, проложившем новые пути для человеческого знания. <…> Свадьба состоялась уже после моего от езда из Парижа, но я живо представляю себе, что такое происходило в салоне Трубецких в то время: с одной стороны, отчаянные клерикалы, с другой – Мориц Гартман и его приятели, из коих многие считались преступниками за свое участие в революционном движении 1848 года в Германии, а посреди них бывший шеф жандармов А.Ф. Орлов[530] [ФЕОКТИСТОВ. С. 67–68].

Князь – примерный воспитанник историка-славянофила М.И. Погодина, своим образом жизни и сумбурными понятиями производил странное впечатление на окружающих. Ари стократические замашки, например, сочетались в нем с демократическими тенденциями, заставившими, его однажды торжественно об явить, что он гнушается аристократией и хочет принадлежать к «среднему сословию». Одни считали Н.И. Трубецкого человеком добродушным и простосердечным, в то время как Лев Толстой, приходившийся ему племянником, называл дядюшку «глупым и жестоким». В салоне Трубецких собиралось самое разношерстное общество: от французских иезуитов и крайних ультрамонтанов до эмигрантов-революционеров типа тургеневских приятелей Оппенгеймера и Гартмана.

Мориц Гартман родился в Чехии в еврейской семье. Его отец был владельцем мельницы, а мать происходила из семьи раввина. После окончания гимназии в Праге он, следуя воле своих родителей, начал изучать медицину в пражском Карловом университете. В это же время Гартман опубликовал свои первые литературные произведения. Но 1840 г. он отправился в Вену, с намерением полностью посвятить себя литературе и письму. Он «вступил на литературное поприще в 1844 г., сборником стихотворений «Kelch und Schwert» («Кубок и меч»), обнаружившим в авторе блестящую фантазию и страстный темперамент. Они относятся к той тенденциозной поэзии, которая была так распространена в Германии в эпоху, непосредственно предшествовавшую событиям 1848 года. Вскоре он издал новый сборник своих стихотворений» [ЭСБЭ. Т. 8. С. 156–157]. Одновременно он зарабатывал на жизнь преподаванием в богатых домах. Переехав на время в Париж, Гартман встретился там и крепко сдружился с Генрихом Гейне. Вернувшись в конце 1840-х гг. в Вену, Гартман принял активное участие Венском октябрьском восстании 1848 г. и считается его летописцем. Во время подавления восстания ему удалось бежать из Вены в южно-германское герцогство Баден. Он поселился в Штутгарте, где так же примкнул к радикальным демократам «и затем, став во главе немецкой партии в Праге и избранный депутатом в немецкий парламент, с жаром отдался политической деятельности, примкнув к крайней левой партии в парламенте. Одновременно появилась его «Reimchronik des Pfaffen Mauritius»[531] – злая сатира в гейневском стиле на парламентских деятелей того времени. Как левый радикал Гартман принял участие в Баденском восстании (мае – июле 1849 г.), после поражения которого вынужден был покинуть Германию. Он попеременно жил в то Лондоне, то в Брюсселе, то в Париже. В парижских литературных салонах Гартман снискал известность в качестве незаурядного рассказчика. Зарабатывая на жизнь как журналист, он регулярно высылал в «Кёльнскую газету» политические корреспонденции. Во время Крымской войны 1853–1856 гг. Гартман состоял корреспондентом этой газеты на театре военных действий. После амнистии 1867 г. Гартман вернулся в Вену, где работал редактором в либеральной газете «Neue Freie Presse» («Новая либеральная пресса»).

Мориц Гартман является одним из переводчиков тургеневских произведений на немецкий язык. В частности, ему принадлежит один из переводов романа «Дым» в 1868 году.

Несмотря на то, что Гартман, не владевший <…> русским языком, переводил роман с французского текста, оценка его Тургеневым была очень высокой (как, впрочем, и других выполненных Гартманом переводов его произведений): он неизменно называет его «превосходным» («eine wahre Pracht»), а в письме к самому переводчику признается: «… мне хочется расцеловать Вас, так легок, прекрасен и свободен перевод. Это шедевр! Мое собственное произведение кажется мне в 20 раз лучше» [ЛУКИНА (IV). С. 190].

Помимо романа «Дым», Гартман перевел на немецкий язык рассказы «Муму», «Уездный лекарь», «Постоялый двор», «Три встречи» и др. Его многочисленные журнальные статьи 1864 и 1868 гг. познакомили немецкую общественность с жизнью и творчеством Тургенева. Сам же Тургенев Гартмана, как ни странно не переводил, хотя многие о стихи и песни немецкого поэта в переводах М.Л. Михайлова, А.Н. Плещеева, П.И. Вейнберга были широко известны в России. В своей рецензии Михаил Михайлов так оценил переводы Плещеева:

То, что перевел из него г. Плещеев… очень удалось, но только за исключением несколько темной и странной датской баллады про короля Альфреда. У Гартмана вы редко встретите что-нибудь сочиненное, насильно придуманное… Все у него прочувствовано, всюду слышен голос человека, глубоко проникнутого убеждением…[532]

Особой популярностью пользовалась баллада «Белое покрывало в переводе М. Михайлова. Она повествует о молодом венгерском графе-революционере, которого австрийские угнетатели приговорили к смерти. Мать графа обещает ему пойти к королю и вымолить помилование, а его просит смотреть завтра на балкон – если она будет в белом, значит его помилуют, а если в черном – казнят.

Гудит набат; бежит народ…

И тихо улицей идёт,

Угрюмой стражей окружённый,

На площадь граф приговорённый.

Все окна настежь. Сколько глаз

Его слезами провожает,

И сколько женских рук бросает

Ему цветы в последний раз!

Граф ничего не замечает:

Вперёд, на площадь он глядит.

Там на балконе мать стоит —

Спокойна, в покрывале белом.

И заиграло сердце в нём!

И к месту казни шагом смелым

Пошёл он… с радостным лицом

Вступил на помост с палачом…

И ясен к петле поднимался…

И в самой петле – улыбался!

Зачем же в белом мать была?..

О, ложь святая!.. Так могла

Солгать лишь мать, полна боязнью,

Чтоб сын не дрогнул перед казнью!

Известны 23 письма Тургенева к Гартману (1858–1869), свидетельствующих о том, что из всех евреев, хороших знакомых Тургенева, этот немецкий писатель был наиболее близким ему в эмоционально-личностном плане человеком. Ниже, для характеристики «тональности» отношений, существовавших между обоими писателями, приводится тексты писем Ивана Тургенева к Гартману от 30 марта (11 апреля) 1859 г. (Спасское), 28 июня 1864 г. и 21 марта 1868 г. (оба Баден-Баден):

30 марта 1859 г. (Спасское)

Мой дорогой друг,

Пишу вам это письмо для успокоения совести, чтобы не покраснеть до ушей, когда с вами увижусь (надеюсь, что буду иметь это удовольствие в мае месяце). Поистине, я был большой скотиной, не ответив вам уже давно на ваше любезное и хорошее письмо[533]. Я действительно собирался это сделать сто раз, – но что это доказывает? Это доказывает, к несчастью, только одно: мою позорную и подлую лень. NВ. Полюбуйтесь на мою дипломатию: я крепко бью себя кулаком, чтобы помешать вам дать мне щелчок. Как бы то ни было – зло совершено, – примите, пожалуйста, мое mea culpaа <лат., моя вина>. Вы понимаете, что с моей стороны было бы совершенно неловко отвечать на письмо, написанное 7 месяцев тому назад, – я имею в виду: отвечать по каждому вопросу. Поэтому скажу вам в немногих словах, что я провел лето и осень в деревне, гоняясь за дичью, работая понемногу, бездельничая; это последнее занятие мне в особенности отлично удавалось. У нас были прекрасные ночи, величественные, тихие и ясные – с большим хвостом кометы, сверкающим таинственно в небесах[534]. Наконец, пришла зима, и я поехал в Петербург; для начала проболел шесть недель, затем напечатал маленький роман[535], который вы, может быть, прочтете, затем метался в пустоте, затем познакомился со множеством очень интересных малороссов, собравшихся вокруг двух любезных женщин, затем они мне надоели, затем я покинул «Северную Пальмиру»[536] – и вот я в своем совином гнезде, пишу к вам, имея больше на один год, свалившийся бог знает как мне на плечи, больше морщин, больше седых волос, – впрочем – к счастью, у меня еще нет ничего меньше. Я в особенности хочу сказать, что нет ни малейшего меньше в моей дружбе к вам, – и прошу вас верить этому, несмотря на

мою неаккуратность. Назначаю вам свидание в Париже, чтобы вас в этом убедить[537] – разумеется, если вы этого желаете – а теперь изо всей силы жму вашу руку и остаюсь

весь ваш

И. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 4. С. 408].

28 июня 1864 г. (Баден-Баден)

Мой дорогой друг,

куча горячего пепла, которым вы осыпали мою голову, становится мало-помалу так велика, что я пытаюсь ее немного уменьшить, выплатив часть моего долга благодарности. Вы в самом деле были очень добры, и вы не должны думать, что я этого не чувствую. Оба перевода, с которыми вы меня познакомили, сделаны действительно мастерски – а что касается биографической заметки, то я должен сгореть со стыда и схорониться в каком-нибудь углу[538]. Итак – еще раз сердечная благодарность и крепкое рукопожатие!

Я хотел все это время приехать в Штутгарт – но многое мне мешало – и теперь, например, ожидаю каждый день русского друга <П.А. Анненкова>, который собирается у меня погостить и который, возможно, по хваленому славянскому обычаю, в конце концов вовсе не приедет. Я надеюсь навестить вас в конце будущего месяца, Вы ведь останетесь в Штутгарте? Или у вас, может быть, есть желание приехать в Баден-Баден? Свербеевы писали мне, что у Вас был болен ребенок; надеюсь, теперь он уже здоров, так же как и вся ваша семья? Нравится ли вам в Штутгарте? Обосновались ли вы там окончательно?

Рубинштейн много говорил мне о вас и о том прекрасном либретто, которое вы хотите для него написать^41. Создайте его – было бы очень жаль, если бы этот одаренный человек разбросал свои силы: я полагаю, что в нем заложено многое – но это еще только в брожении, не более как смутные порывы. Большая настоящая работа лучше всего помогла бы ему сосредоточиться. – Без покоя, так же как и без огня, невозможно никакое творчество.

Что пишете вы теперь? Что касается меня, то я окончательно погряз в лени. Я купил здесь пару моргенов земли и думаю о моем будущем саде, о моем доме и т, д. Потому-то и не работается!

Передайте привет вашей милой жене. Находится ли Мёрике в Штутгарте? Я как раз его большой почитатель. Приезжайте в Баден-Баден хотя бы на несколько дней[539]. Во всяком случае, до свидания и живите счастливо.

Ваш

И. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 6. С. 192–193].

21 марта 1868 г. (Баден-Баден)

Дорогой друг,

меня очень обрадовало то, что вы пишете о моей книге. Вы правы: этим произведением я нажил себе немало врагов[540]; но всего лишь один такой друг, как вы, перевешивает тысячу тех врагов. И в конце концов, каждый честный человек обязан высказать то, что он считает правдой, пусть даже это рикошетом ударит его самого. «Отцами и детьми» я начал вредить своему делу; теперь, возможно, я самый непопулярный человек во всей России: я оскорбил национальное тщеславие – а оно прощает еще меньше, чем любое другое. Ничего! Дело уладится! От этого я не похудел[541].

Но я не думаю, что «Дым» подходит для перевода на немецкий язык; вещь всё ж е слишком русская. Вы, конечно, можете об этом лучше судить: и всё-таки я очень сомневаюсь. Что вы перевели «Лишнего» мне приятно. В этом произведении схвачен кусок подлинной жизни. Когда у вас найдется время, прочтите «Анчар» в «Scènes de la Vie Russe» a – и сообщите мне о нем свое мнение. Мне хочется еще раз повторить: мысль, что мои произведения переводите вы, придает мне немало гордости. Я еду на неделю в Париж, потом вернусь в Баден и отправлюсь в конце мая в Россию. Не увидим ли мы вас здесь до этого? Это было бы действительно прекрасно! Вся семья Виардо шлет наилучшие пожелания; я жму вам руку и шлю привет вашей любезной жене.

Ваш

И. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 8. С. 246–247].

Через четыре года, когда Гартмана уже не было в живых[542], Тургенев в письме Бернгарду Эриху Бере[543] от 26/14 декабря 1872 г. (Париж), вспоминая о первой публикации «Дыма» в Германии, пишет:

В фельетоне «Augsburger Zeitung» («Агсбургской газеты») появился тогда превосходный перевод «Дыма» (с французского), автором которого был мой умерший впоследствии друг Мориц Гартман [ТУР-ПСП. Т. 12. С. 287].

ТУРГЕНЕВ И ДАНИЭЛЬ ГАРВИЦ

К числу немцев «Моисеева закона», с которыми знался Тургенев в Париже[544], относится Даниэль Гарвиц – один из сильнейших шахматистов ХIХ века. С ним Тургенев сошелся на почве своего увлечения шахматами.

29 июня 1853 года Иван Сергеевич писал из Спасского С.Т. Аксакову:

Знаете ли Вы, в чем состоит главное мое занятие? Играю в шахматы с соседями или даже один, разбираю шахматные игры по книгам. От упражненья я достиг некоторой силы. Также много занимаюсь музыкой… [ТУР-ПСП. Т. 2. С. 242].

После возвращения из Спасского-Лутовинова, куда он был сослан по повелению властей за неугодную для них статью на смерть Гоголя, Тургенев

жил большей частью в Петербурге или за границей. В середине 1850-х годов и позднее ему доводилось играть с литератором Е.Я. Колбасиным, писателем Львом Толстым и его братом Николаем, с поэтом и драматургом А.К. Толстым и поэтом Я.П. Полонским. Будучи в Петербурге, Иван Сергеевич часто посещал шахматный клуб (или, как он назывался, – Общество любителей шахматной игры), открывшийся в 1853 году. Постоянное членство в нем он оформил два года спустя.

Живя долгое время (с перерывами – почти четверть века!) в Париже, он был частым посетителем знаменитого кафе «Режанс»[545], где собирались французские и зарубежные шахматисты. Здесь ему доводилось играть с парижскими, <…> немецкими <…> и другими видными шахматистами. Тургенев был хорошо знаком и с такими корифеями шахмат, как Морфи, Андерсен, Гарвиц, Колиш, будущий первый чемпион мира Стейниц[546]. Об успехе писателя в одном крупном турнире журнал «Шахматный листок»[547]писал в 41-м номере (1862. С. 109): «Посетители Café de la Régenсe в числе шестидесяти четырех составили недавно шахматный турнир; первый приз достался Ривьеру[548], второй – Ив. Сер. Тургеневу». Высоким авторитетом пользовался писатель и в кругах немецких мастеров, свидетельством чему явилось избрание его вице-президентом первого в истории Германии международного шахматного турнира в Баден-Бадене в 1870 году [ЛИНДЕР (I). С. 274, 276, 277].

Во время своих путешествий по Европе Тургенев непременно посещал шахматные клубы, которые в то время располагались в различных кафе и там играл с местными и заезжими мастерами. Одним из них, итальянец Серафино Дюбуа[549], в воспоминаниях, опубликованных в шахматном журнале «Ривиста скаккистика Италиана»,

характеризуя шахматную жизнь Рима за 1858 год, пишет: «В этом году мы имели визиты разных достойных любителей шахматной игры, среди которых назовем первым из всех знаменитого русского романиста Тургенева, с которым в кафе Антонини я сыграл много партий, давая вперед пешку и ход» [ЛИНДЕР (I). С. 195].

Что касается Даниэля Гарвица, о парижских встречах с которым Тургенева сохранились свидетельства в эпистолярии писателя, то, говоря современным языком, он, как и первый чемпион мира по шахматам Стейнвиц, был гроссмейстером-профессионалом, т. е. человеком, зарабатывающим себе на жизнь только игрой в шахматы (Колиш, например, был банкиром и журналистом, Андерсен – профессором математики, Морфи – адвокатом). В 1858 году «Шахматный листок» писал, что

Смотря на подвижную фигуру Гарвица, слушая его правильную французскую речь и вечно весёлые, забавные рассказы, никто бы не узнал в нём уроженца Бреславля[550]… Что касается собственно до игры Гарвица, то он, бесспорно, принадлежит к числу величайших шахматистов нашего времени[551]. Замечательная оригинальность, чрезвычайная тонкость соображений и быстрота – составляют отличительные черты его таланта[552].

Этот отзыв в свою очередь косвенно свидетельствует и о высоком уровне мастерства одного из игроков, который сражался с ним за шахматной доской – Ивана Тургенева. Вместе с тем:

Игра Ивана Сергеевича отличалась неровностью: одни партии он проводил мастерски, другие – ниже своих возможностей. Объяснялось это и его эмоциональностью, и порой плохим самочувствием. То же самое можно сказать и о состязаниях – турнирах и матчах. В одних Тургенев играл с подъёмом и добивался порою высокого спортивного результата, в других – ниже своей силы и с плачевным исходом. Кстати, писатель никогда не стеснялся в этом признаться своим друзьям. Так 8(20) января 1861 г. он сообщал в Петербург В.Я. Крашевской: «Перед обедом хожу играть в шахматы в Cafе de la Rеgence и претерпеваю частые пораженья: кажется, больше нечего сказать» [ТУР-ПСП. Т. 3. С. 189]. Столь же откровенно, видимо под свежим впечатлением, поведал Тургенев о неудаче в серии «лёгких партий», игранных в «Режанс» с одним из сильнейших немецких мастеров Густавом Нейманом (1838–1881), в письме И.П. Борисову от 23 декабря 1869 г. (4 января 1870): «…Скажите Урусову, что я очень рад тому, что он дружелюбно принял мой подарок; значит, он меня помнит. Скажите ему также, что я от шахматов совсем отстал; в последний раз в Париже Нейман так меня бил, что даже жалость в зрителях возбуждалась; правда, то был Нейман, самый сильный игрок после Морфи; но я действительно совсем ослабел» [ТУР-ПСП. Т. 10. С. 107] [ЛИНДЕР (II). С. 199].

Большую часть своей жизни Гарвиц прожил в Лондоне и Париже. Чтобы свести концы с концами, он с утра до позднего вечера играл в шахматы в Cafe de la Regence, которое в середине ХIХ века стало своего рода европейским шахматным центром. Получив наследство после смерти отца Гарвиц поселился в Боцене (Тироль), где умер 2 января 1884 г. и был похоронен на местном еврейском кладбище.

Известно два письма Тургенева к Даниэлю Гарвицу, в одном из них, датируемым 1856/1857 гг. он сообщает шахматисту:

Милостивейший государь, Я нажил себе ревматизм в колене – и должен сидеть дома, вернее лежать. – Наш «матч» <видимо, в Cafe de la Regence, – М.У.> все еще откладывается. Вместе с этим посылаю Вам книгу, которую Вы пожелали. Преданный Вам И. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 3. С. 370].

ТУРГЕНЕВ И ЭММА ЛАЗАРУС (ЛЕЙЗЕРУС)

Из числа иностранных корреспондентов Тургенева, с которыми он, состоя в многолетней переписке, никогда, однако, не встречался, особо привлекает к себе имя Эммы Лазарус. В письме от 4 (16) декабря 1876 г. из Итаки, большой поклонник Тургенева американский писатель Ялмар Бойесен в числе прочего пересказывал ему ответ своей соотечественницы, писательницы Эммы Лазарус, на письмо, которое она от него получила:

Мисс Лазарус, с которой я виделся несколько дней назад, очень гордится вашим письмом к ней <11 (23) октября 1876 г.> и глубоко благодарна вам за то, что вы были так добры и обратили внимание на ее пьесу. Все члены семьи, которую составляют шесть черноглазых еврейских девиц, являются вашими восторженными почитательницами. Все они состоятельны, образованны и все, более или менее, литературно одарены» [ТУР-ПСП. Т. 15. Кн. 2. С. 402].

Эмма Лазарус[553] родилась в Нью-Йорке и была четвертой из семи детей Моисея Лазаруса, богатого еврейского торговца и переработчика сахара. Один из ее прадедов был родом из Германии, а остальные сефардскими евреями из Португалии, которые задолго до американской революции прибыли из Бразилии в Нью-Йорке – тогда Новый Амстердам, спасаясь от португальской инквизиции, преследовавшей евреев. Будучи в свои 27 лет не замужем, она жила в отцовском доме в Нью-Йорке, в кругу большой и дружной семьи, где почиталась изящная словесность и ценились литературные знакомства. Она получила прекрасное образование: помимо родного английского, владела немецким, французским, итальянским языками, а также ивритом. С 1866 года Эмма Лазарус заявляла себя как поэтесса, активно интересуясь при этом социальной проблематикой. Она поддерживала дружеские отношения со знаменитым поэтом и философом Ральфом Эмерсоном, видным политэкономом Генри Джорджем и др. известными интеллектуалами того времени. В 1874 году Лазарус опубликовала роман «Алид: эпизод из жизни Гете», что, по всей видимости, и послужило поводом для нее завязать знакомство с Тургеневым.

Три письма Ивана Сергеевича Тургенева к Эмме Лазарус впервые были опубликованы на английском языке в 1939 году профессором Колумбийского университета Ральфом Л. Раском в сборнике «Письма к Эмме Лазарус». Все они написаны в Бужевиле, где русский писатель жил в то время по соседству с семьей Виардо и где он скончался 3 сентября 1883 года. Во втором письме Тургенев подтверждает получение пьесы Э. Лазарус «Спаньолетто», еще неизвестной в самой Америке. В нем же он упоминает о своей работе над романом «Новь», к которому снова возвращается в третьем и последнем письме. Одно два письма написаны по-английски, третье, по-французски.

До публикации Раска письма Тургенева находились в архивах младшей сестры Э. Лазарус Анни Джонстон, а в настоящее время хранятся в архиве Колумбийского университета.

В 1877 году, беседуя с известным американским литературным критиком Томасом Хиггинсоном, Тургенев называл Эмму Лазарус в числе своих американских корреспондентов.

Один из американских делегатов на международном литературном конгрессе в Париже в июне 1878 г. – Томас Уентворт Хиггинсон, рассказывая о встрече с Тургеневым, вспоминает, что русский писатель «сердечно приветствовал нас как американцев < …> и тепло говорил о тех наших соотечественниках, которых он знал, например, об Эмме Лазарус и профессоре Бойесене», и прибавляет: «Все это говорил он по-английски и продолжал говорить на этом языке, хотя и не с полной легкостью и правильностью, и несмотря на то, что мы просили его говорить по-французски [ТУР-ПСП. Т. 1. С. 53].

Все известные письма Тургенева к Э. Лазарус, опубликованные в [ТУР-ПСП. Т. 13], приводятся ниже, писем же Эммы Лазарус к Тургеневу, к сожалению, до сих пор не найдено.

Среда, 2-го сент., 1874 г. (Буживаль)

Любезная госпожа Лейзерес,

Прошу извинить меня за то, что не сразу ответил на ваше письмо, приложенное к присланной вами книге[554]. Я был далеко отсюда, в России, был болен и вернулся во Францию всего несколько дней тому назад. Я только что закончил lecture <чтение> «Alide» – и, хотя, вообще говоря, я не сторонник того, чтобы известных современников – особенно поэтов и художников – выводить в романах, я искренне рад сообщить вам, что прочел вашу книгу с живейшим интересом. Она очень правдива и поэтична одновременно; вы глубоко проникли в общественную и духовную жизнь Германии – а ваши характеры нарисованы кистью изящной и твердой. Я чувствую себя весьма польщенным той оценкой, какую вы дали моим работам, и признанием воздействия их на ваш талант: автор, который пишет так, как вы, более не «ученик в искусстве»; он сам уже почти мастер. Остаюсь, любезная госпожа Лейзерес, совершенно преданный вам

И. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 13. С. 327].

Понедельник, 23 октября, 1876 г. (Буживаль)

Дорогая мисс Лейзерес,

Я только что получил в один и тот же день – ваше письмо и вашу драму[555] – и приношу вам свою глубокую благодарность Я сейчас очень занят: заканчиваю большой роман, который появится в январской книжке одного русского журнала[556]. Но, как только у меня будет свободное время, я с удовольствием прочту «Спаньолетто». Не сомневаюсь, что эта драма окажется достойной автора «Алиды» – а я буду располагать досугом, чтобы сообщить вам свое мнение о ней. В начале ноября я возвращаюсь в Париж (улица Дуэ, 50) – и проживу там всю зиму, за исключением нескольких недель, которые проведу в Петербурге. Остаюсь, дорогая мисс Лейзерес, совершенно преданный вам

Ив. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 15. Кн. 1. С. 325–326].

1 августа 1877 г. (Буживаль)

Сударыня,

Прежде всего прошу позволения писать вам по-французски: этот язык вам так же близок, как ваш собственный – а я свободнее владею французским, чем английским. Ваше любезное письмо дошло по назначению лишь после моего возвращения во Францию – немногим более двух недель тому назад; и я бы немедленно на него ответил, если бы новый приступ подагры, от которого я с трудом избавляюсь, не уложил меня в постель. Я как нельзя более тронут лестными словами, которые вы мне говорите – и рад видеть, что мое последнее произведение вам понравилось[557]. Из всех моих романов этот стоил мне наибольших усилий – и, надо сказать, имел наименьший успех в моей родной стране. Критика была очень сурова ко мне – и публика тоже, особенно в первое время; потом положение немного улучшилось – или, вернее, иные, более серьезные, заботы направили всеобщее внимание в другую сторону[558]. Как бы то ни было, ваше одобрение для меня очень ценно: я улавливаю в нем то доброжелательное пристрастие, с которым вы вообще относитесь к моим сочинениям; но, с другой стороны, вы не могли бы сказать мне столько хорошего о моей книге, если бы она вам не понравилась; и это для меня гарантия того, что мой роман, каким бы горьким и мрачным он ни был, вероятно, не совсем лишен достоинств. Не сомневаюсь, сударыня, что вы, со своей стороны, продолжаете заниматься литературным трудом, к которому у вас есть очевидное призвание; и, желая вам всяческих успехов, прошу вас принять, сударыня, выражение моей искренней симпатии, с которой остаюсь совершенно вам преданный

Ив. Тургенев [ТУР-ПСП. Т. 15. Кн. 2. С. 351].

Следует отметить, что ни еврейство Лазарус, на которое в своем письме Тургеневу, как бы походя, обратил его внимание Я. Бойсен, ни еврейская проблематика, никак не фигурировали в переписке русского писателя с молодой американкой, хотя именно в это время, после прочтения романа Джордж Элиот[559] «Даниель Деронда», о котором, как отмечалось выше, сам Тургенев отзывался достаточно критически, у нее возник интерес к своим еврейским корням. Лазарус стала изучать еврейскую историю, традиции иудаизма, иврит, и с 1879 года начала переводить на английский язык стихи средневековых еврейских поэтов.

Прокатившиеся в начале 1880-х годов по России еврейские погромы, спровоцировавшие исход в США тысяч беженцев, она восприняла как личную трагедию. В статье «Русское христианство против современного иудаизма» Лазарус выступает с жестким опровержением антисемитских аргументов Зинаиды Рагозиной, автора статьи «Русские евреи и язычники» в журнале «Century Magazine» (апрель 1882 г.), на основании которых эта русская писательница народнической ориентации оправдывала погромное движение в России. Затем появляются ее сборник «Песни семитки», вслед за ним – трагедия в стихах «Пляска смерти», повествующая о сожжении евреев германского города Нордхаузена (Тюрингия) в 1349 году. С этого времени еврейская тема становится определяющей в творчестве писательницы. Ее задушевные, мастерски написанные рассказы и стихотворения о еврейской жизни – главным образом об иммигрантах из России и Восточной Европы – «Новый Иехезкель», «Знамя евреев» и др. (1882), сборник маленьких стихотворений в прозе «На реках Вавилонских» (1887) проникнуты мыслью о национальном решении еврейского вопроса. В серии статей под общим названием «Послание к евреям» (1882–1883) она обращается к читателям с призывом возродить еврейскую национальную жизнь в США и в Эрец-Исраэль, вернуться к физическому и особенно – сельскохозяйственному труду. Как общественный деятель Лазарус принимает активное участие в организации помощи еврейским иммигрантам в США и была инициатором создания сети еврейских технических учебных заведений, предназначенных для приобретения ими специальности и навыков физического труда. Она организовывала встречи и дискуссии, где обсуждались пути решения еврейского вопроса в Восточной Европе и где «палестинский вариант» рассматривался еще до того, как к нему обратился Теодор Герцль.

В честь 100-летия обретения Соединенными Штатами Америки независимости Францией была преподнесена в дар американскому народу самая большая в то время в мире статуя – «Свобода, освещающая мир», созданную знаменитым в то время французским скульптором Фредериком Огюстом Бартольди. Ее должны были воздвигнуть на одном из островов нью-йоркской гавани. По замыслу автора, эта статуя, величественно возвышаясь над Нью-Йоркским причалом и держа в руке факел, должна была символически приветствовать людей, прибывающих в Штаты из всех уголков мира. Корона с семью лучами на ее голове символизирует 7 океанов, а также 7 континентов. Нога, руки, голова и одежда статуи состоят из тонких листов меди, отчеканенных в деревянных формах и установленных на стальной каркас. В отделке языков пламени факела применено золото. Тога – это символ Республик Древней Греции и Рима, а факел в правой руке – эпохи Просвещения. В левой руке у статуи – Книга Законов, а разорванные цепи, лежащие у ее ног, отождествляются с торжеством победы над тиранией. Чтобы попасть на смотровую площадку в основании короны, нужно подняться по винтовой лестнице из 356 ступеней. Эта площадка снабжена 25 окнами, из которых открывается обширный вид на нью-йоркскую гавань, и которые символизируют земные драгоценные камни и небесные лучи, освещающие мир. К смотровой площадке на факеле ведёт лестница длиной 12,8 метра, расположенная внутри руки.

Статую должны были демонстрировать на Всемирной филадельфийской выставке, посвященной 100-летнему юбилею, но она прибыла в Нью-Йорк только в августе 1876 г., когда выставка практически закончила свою работу. Посетителям был показан только факел статуи. Затем начались длительные бюрократические процедуры: 22 февраля 1877 года Конгресс одобрил использование острова Бедлоу-Айленд, выбранного Бартольди в качестве места для установления монумента, а первый камень в основание пьедестала памятника был заложен лишь 5 августа 1884 г[560].

Франция оказалась щедрой до конца: в придачу к статуе она подарила и 450000 долларов на работы по ее установлению. Однако у 225-тонной «леди» не было пьедестала, и предполагалось, что Америка добавит 350000 долларов, необходимых для его сооружения.

С этой целью и был создан Американский комитет Статуи Свободы, занявшийся сбором пожертвований и организацией всевозможных рекламных мероприятий. У одного из членов комитета возникла идея устроить выставку-продажу произведений живописи и литературы. Устроители позаботились, чтобы в литературном разделе были представлены самые прославленные имена: Лонгфелло, Брет-Гарт, Марк Твен и Уолт Уитмен. К Эмме Лазарус Комитет в лице его председателя сенатора Уильяма Максвелла Эвартса также обратился с просьбой написать что-либо, специально посвященное Статуе Свободы. <…> Через два дня Эмма Лазарус переслала достопочтенному мистеру Эвартсу «Новый Колосс» – стихотворение из четырнадцати строк, ставшее для их автора билетом в бессмертие, а для Статуи Свободы – новым именем <…>.

<…> Выставка-аукцион открылась 9 декабря 1883 года в помещении Национальной академии искусств на углу Двадцать третьей улицы и Четвертой авеню и пользовалась большим успехом. За четыре недели было собрано 12000 долларов, из которых 1500 долларов в первый же день принес сонет «Новый Колосс». Комитет назвал его «прекрасным стихотворением, которое, мы надеемся, еще больше вдохновит всех, кто трудится на благо нашего дела»[561].

<…> 19 ноября 1887 года Эмма Лазарус умерла, а <…> 5 мая 1903 года, спустя 16 лет после того, как она была похоронена на семейном участке Лазарусов кладбища Бейт-олам, на одной из сторон пьедестала Статуи Свободы была укреплена бронзовая табличка. На ней был выгравирован сонет «Новый Колосс» и под ним – даты рождения и смерти поэтессы Эммы Лазарус: (1849–1887) [ЛАЗАРИС].

НОВЫЙ КОЛОСС (THE NEW COLOSSUS)

Не исполин, что греком был отлит,

Победно вставший средь земель и стран, —

Здесь, где уходит солнце в океан,

Восстанет женщина, чей факел озарит

К свободе путь. Суров, но кроток вид,

О, Мать изгнанников! Мир целый осиян

Тем маяком; оправлена в туман,

Пред нею гавань шумная лежит.

«Вам, земли древние, – кричит она, безмолвных

Губ не разжав, – жить в роскоши пустой,

А мне отдайте из глубин бездонных

Своих изгоев, люд забитый свой,

Пошлите мне отверженных, бездомных,

Я им свечу у двери золотой!»Перевод Владимира Лазариса[562]

В среде французских литераторов у Тургенева еврейских знакомых[563], судя по всему, не было, если не считать издателя Флобера Мишеля Леви, с которым он состоял в деловой переписке. Как большой поклонник изобразительного искусства Тургенев тесно общался с известным в то время парижским живописцем-евреем Эмилем Лёви[564], а из политиков поддерживал отношения[565] с Исааком Адольфом Кремьё – выдающимся юристом и государственным деятелем-евреем, видным представителем французского масонства. Как политический деятель Кремьё много сделал для улучшения жизни евреев во Франции. В 1827 г. он выступал за отмену «Присяги для евреев», оставшейся со времён дореволюционной Франции, которая законодательно стигматизировала евреев, а с 1834 г. и вплоть до своей смерти занимал пост вице-президента «Центральной консистории израильтян Франции», являвшуюся административным органом для всех французских евреев. Как республиканец Кремьё являлся блестящим защитником либеральных идей в суде и в прессе. Он избирался депутатом от республиканской партии с 1842 г., а 24 февраля 1848 г. он был избран республиканцами в качестве члена временного правительства, где получил должность министра юстиции. На этом посту он издал «Указ об отмене смертной казни за политические преступления» и сделал должность судьи несменяемой. Он также сыграл важную роль в объявлении конца рабству во всех французских колониях. Когда конфликт между республиканцами и социалистами вновь вспыхнул, он ушёл в отставку, но продолжал принимать участие в учредительном собрании. Сначала Кремьё поддерживал Луи Наполеона, но когда обнаружил его имперские амбиции, то порвал с ним. Был арестован и заключён в тюрьму 2 декабря 1851 г. В ноябре 1869 г. он был избран республиканским депутатом от Парижа, а в 1870 г. вновь вернулся на пост министра юстиции. В 1870 г. он издал «Декрет Кремье», обеспечивший полное гражданство для евреев находящегося под французским управлением Алжира. С 1875 г. Кремьё являлся пожизненным сенатором. В 1860 г. он основал в Париже международную еврейскую организацию Всемирный еврейский союз (Alliance Israélite Universelle), став его президентом четыре года спустя. В 1866 г. Кремьё отправился в Ст. – Петербург, чтобы успешно защитить евреев Саратова, которые стали жертвами «кровавого навета».

В Париже вокруг Тургенева всегда обреталось много русской молодежи из числа художников-пенсионеров, выпускников Императорской академии художеств, получавших от нее денежное пособие (пенсион) для дополнительного совершенствования мастерства, различного толка политических эмигрантов и прочая. Многим из них Тургенев оказывал финансовую помощь. Среди такого рода молодых людей были и евреи, которых писатель подкармливал и за которых часто выступал ходатаем перед властями. В частности, он помог еврею-таганрогцу Исааку (после крещения – Ивану) Павловскому, гимназическому товарищу Антона Чехова, деятелю российского революционного движения[566], ставшего впоследствии известным русско-французским журналистом[567], учиться во Франции. Благодаря ходатайству Тургенева за русскую революционерку-народницу еврейского происхождения Анну Розенштейн, арестованную в Париже за участие в деятельности анархистов, она была освобождена и выслана из страны в Швейцарию[568]. В начале 1880-х годов, после знакомства с Г.В. Плехановым, она переходит на марксистские позиции.

Уроженка Симферополя Анна Моисеевна Розенштейн-Кулешова (партийный псевдоним) – Малиновская (в первом замужестве), активный член русского народовольческого движения в 1877 г. знакомится в Париже с итальянским анархистом. А последствии социалистом Андреа Костой, который становится её вторым мужем. В 1881 г. на родине Косты в Имолу рождается их дочь Андреина. В 1885 год у Розенштейн-Кулешова сходится с итальянским политиком-социалистом и литератором Филиппо Турати[569]и связывает с ним свою судьбу до конца жизни (формально они не были женаты и не имели общих детей). В 1887 г. Розенштейн-Кулешова вместе с Турати навсегда переезжают в Италию. Здесь она возобновляет революционную деятельность: становится идеологом социалистического движения, борцом за равноправие женщин, одним из ведущих лидеров реформистского Социалистической партии Италии. Одновременно Розенштейн-Кулешова получает высшее медицинское образование в университете Неаполя[570]. В настоящее время ее именем названа одна из улиц в Милане, а вблизи знаменитого Миланского собора, на здании галереи Виктора Эммануила II висит мемориальная доска, свидетельствующая о том, что в одной из квартир этого дома в 1892–1925 гг. жили видные деятели социалистического движения Анна Кулишева и Филиппо Турати. О жизни и деятельности Анны Моисеевны Розенштейн-Кулешовой существует обширная литература[571].

Среди опекаемых Тургеневым в Париже русских студентов

была Рашель Мироновна Фельдштейн (Хин), оставившая о нем замечательные воспоминания, по непонятным причинам не переиздававшиеся с 1901 года. Это очень выразительный портрет с натуры и чрезвычайно интересная информация об отношениях писателя с парижской колонией русских эмигрантов, которых, при всем их разнообразии, объединяла «одна общая роковая черта» – «ужасающая, почти фантастическая, бедность». Ощущая себя совершенно потерянными «в этом огромном чужом Париже», все «алчущие и жаждущие устремлялись <…> за одобрением и поддержкой неизменно в одно место; в rue de Douai, 50, где жил Иван Сергеевич Тургенев <…> К Тургеневу мог явиться всякий. Он ни у кого не спрашивал рекомендательных писем, ни от кого не требовал дипломов на право существования, и, если бы его не охраняла строгая дисциплина дома Viardot, у него вряд ли были бы определенные часы для собственных занятий» [ХИН. С. 3–4].

К самой Рашели Мироновне во времена ее парижского студенчества Тургенев относился с отеческой заботливостью, что впоследствии и побудило ее написать ему в Спасское исповедальное письмо. Свою доверительность она объясняет не только добротой адресата, но и его мировоззренческой широтой:

«…из всех русских, с кот<орыми> мне приходилось сталкиваться, я встретила лишь немногих, кот<орые> не на словах только, а на деле не питают никаких предубеждений против нашего несчастного, избиваемого и со всех сторон оплевываемого народа – Вы один из этих немногих; в Вас также я не заметила и тени тех прозелит<ских> наклонностей, которые составляют отличительную черту нашего православного интеллигентного общества; к тому же мне запал в голову Ваш разговор о религии с теми двумя господами, кот<орых> я у Вас видела – и вот причина моей откровенности. А тяжелое время переживаем мы, евреи; для нас, видно, средние века еще не рано кончатся» [ПИСЬМА. С. 208]. Для автора письма в сложившейся ситуации встал вопрос выживания по возвращении в Петербург: «Я надеялась, что мне удастся получить место учительницы при гимназии или хоть в частном пансионе. Но теперь об этом и думать нечего – одного того, что я еврейка, достаточно, чтобы получить везде отказ» [ПИСЬМА. С. 208].

Вновь, как и в случае Соркина[572], перед нами возникает трагическая фигура человека, прошедшего через «обращение в пушкинскую веру» [СЛЕЗ. С. 171] и обреченного оставаться между двух огней.

Второе письмо Р. Фельдштейн отправлено 7 августа 1881 года уже из Москвы, куда она только что возвратилась. Поскольку корреспонденция к ней шла кружным путем, все время до получения ответа она, по собственному признанию, «бранила себя за то, что так некстати надумала “распространяться”» в предыдущем письме. И вновь – не лишенное горечи объяснение: «…Вам, Иван Сергеевич, так хорошо знающему человеческую душу, должно быть понятно, что бывают такие моменты, когда, помимо воли, сорвется вдруг с языка что-ниб<удь> такое, за что, опомнившись, со злостью сам бы себя за ухо выдрал; именно такой момент переживала я, когда колотили наше, как Вы выражаетесь, “племя” (даже и народом-то Вы не благоволите нас считать^11). Я, однако, надеюсь, многоуважаемый Иван Сергеевич, что Вы великодушно забыли все содержание моего последнего глупого письма» [ПИСЬМА. С. 209].

Тургенев откликается лаконичным выражением готовности встретиться в Москве по пути в Париж, по-видимому, откладывая обсуждение болезненных тем до личного свидания. Об этой встрече, тоже не вдаваясь в подробности, Хин вспоминает: «Иван Сергеевич обрадовал меня своим цветущим видом. Он был чрезвычайно весел, разговорчив. Строил разные планы, собирался писать новый роман, уговаривал меня скорей возвращаться в Париж… Никому из нас в голову не приходило, что мы видимся в последний раз» (см.: [ТУР-ПССиП. Т. 13. Кн. 1. С. 463]) [РЕБЕЛЬ Г. (IV). С. 42–44].

ТУРГЕНЕВ И ЯКОВ ЗИЛЬБЕРМАН

К категории опекаемых Тургеневым парижских евреев относился и художник Яков Исаакович (Исаевич) Зильберман. Известный скульптор академик Илья Гинцбург в своей книге воспоминаний пишет (Гл. 17):

В мастерской моего учителя я близко сошелся с молодым евреем Зильберманом. Интересна судьба этого человека. Уроженец Орловской губернии, он получил в наследство от отца водочный завод, но, принципиально не желая заниматься этим делом, все распродал и уехал в Париж, чтобы там научиться какому-нибудь новому делу. В поисках работы он издержал все свои деньги, заболел и попал в больницу. Там его случайно увидел художник Дмитриев-Оренбургский, который приютил его у себя. Впоследствии Зильберман поступил к Антокольскому в мастерскую, где за некоторую плату исполнял всякие поручения, убирал мастерскую и покрывал тряпками и колпаками работы. Но в свободное время он лепил, резал по дереву и обнаружил такие большие способности, что Антокольский считал его своим учеником и помощником и советовался с ним во всех своих делах. И другие художники оценили способности Зильбермана. Впоследствии его выбрали секретарем Русского Общества Художников в Париже [ГИНЦБУРГ].

К сожалению, в литературе отсутствуют сведения о том, как сложилась дальнейшая судьба Зильбермана, который будучи секретарем «Общества взаимного вспоможения и благотворительность русских художников» в Париже, одним из членов-учредителей которого являлся Иван Тургенев, вне всякого сомнения, являлся очень заметной фигурой в «русском Париже» последней трети ХIХ века. Нет также свидетельств, проливающих свет на взаимоотношения Зильбермана с Тургеневым, которые, можно полагать, были достаточно близкими. Достоверно зафиксирован лишь один эпизод:

В начале сентября 1881 года Тургенев вернулся во Францию, но отечественные тревоги и заботы его не покидали. Очередная просьба о помощи поступила от скульптора Якова Исаевича Зильбермана, соратника и помощника Антокольского. В Орле у Зильбермана жили вдовые сестры с детьми, над которыми нависла угроза выселения. Учрежденный осенью 1881 года очередной, восьмой по счету, правительственный «Комитет о евреях» пришел к выводу, что либеральные новшества эпохи Александра II в «запутанном еврейском вопросе <…> привели к печальным последствиям», в то время как опыт показывает, что «евреи издавна считались инородцами и должны считаться таковыми». Из этого, в числе других мер, следовало выселение евреев из внутренних губерний.

21 ноября (3 декабря) 1881 года Тургенев пишет орловскому губернатору К. Боборыкину:

«Многоуважаемый Константин Николаевич,

Позвольте мне воспользоваться нашим уже старинным знакомством, чтобы обратиться к Вам со следующей просьбой. Евреи, проживающие в Орловской губернии, повергаются изгнанию. Я не стану входить в разбирательство причин, побудивших правительство к принятию подобной меры, но Вы, вероятно, согласитесь со мною, что она иногда принимает вид вопиющей несправедливости и незаслуженного притеснения. Такие выражения вполне применяются к положению двух сестер одного моего хорошего знакомого, художника Зильбермана, работающего здесь в Париже в мастерской известного Антокольского. Эти сестры – по имени: Марья Исааковна Ициксон и Ольга Исааковна Цехновичер – обе вдовы; проживают в Болхове с раннего детства и, не обладая никакими средствами, зарабатывают на свое пропитание шитьем белья. (Они имеют пачпорты и ремесленные свидетельства.) У обеих дети: у одной пять, у другой четверо, которые ходят в школу. Теперь их обязали подпиской выехать в течение месяца из пределов Орловской губернии. Но заставить этих двух женщин покинуть вместе с малолетними детьми насиженное гнездо – значит не только разорить их окончательно – но просто обречь голодной смерти. Конечно, гг. губернаторы должны быть первыми исполнителями законов – но им же дана власть смягчать, по усмотрению, применение этих самых законов. Смею думать, что в отношении этих двух бедных вдов Вы, многоуважаемый Константин Николаевич, найдете возможным воспользоваться именно этой властью – и дадите им средство удержаться хотя временно на краю пропасти, в которую они без Вашего покровительства неминуемо должны упасть.

Вот в чем состоит моя просьба к Вам. В надежде, что Вы не найдете ее нескромной, прошу принять уверение в чувствах глубокого уважения, с которым остаюсь

искренне Вам преданный Иван Тургенев» [ТУР-ПСПис. Т. 13. Кн. 1. С. 148].

Губернатор Боборыкин внял просьбе и принял меры по удержанию на краю пропасти сестер Зильберман, о чем известил Тургенева: «В настоящее время могу Вам сообщить, что пока они обе оставлены в покое. Затем и впредь я сделаю все от меня зависящее, чтобы их не тревожили и позволили остаться в Болхове, пока это будет возможно» (см.: [ТУР-ПСПис. Т. 13. Кн. 1. С. 482–483]).

К сожалению, <неизвестно>, как сложились в дальнейшем судьбы этих двух женщин и их девятерых детей. Но относительно Тургенева – это очередное, из числа множества других, свидетельство готовности помочь и спасти – там, где он был в силах это сделать [РЕБЕЛЬ Г. (IV). С. 44–46].

ТУРГЕНЕВ И МАРК АНТОКОЛЬСКИЙ

Дружбу Ивана Тургенева с Марком (Мордухом) Матвеевичем (цыМатысовичем) Антокольским – выдающимся скульптором второй половины ХIХ в., первым русским художником, снискавшим всеевропейскую славу[573], – см. о нем подробно в [КРИВДИНА (I)] и [КРИВДИНА-ТЫЧИНИН], в контексте отношения писателя к евреям, несомненно, можно охарактеризовать как явление «знаковое». Как сообщает Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона[574]:

Антокольский, Марк Матвеевич (А.) – первый скульптор-еврей, который благодаря своему выдающемуся таланту приобрел громкую известность и всемирную славу. Его дарование представляет исключительное явление в истории интеллектуальной жизни евреев: он первый опроверг старую легенду о том, что евреи не способны к скульптуре; вслед за ним появляется целая плеяда талантливых евреев, которые стали заниматься скульптурой с таким же успехом, как и другими искусствами. А. родился в Вильне[575] в 1843 году (по некоторым источникам, в 1842 году). Его родители, люди необразованные и небогатые, обремененные большим семейством (7 человек детей), содержали торговлю, нечто вроде харчевни, на одной из главных улиц города (в 1906 году на доме, где родился А., была прибита мраморная доска). Детство А. было безотрадное: «Я не был балован никем, я был нелюбимый ребенок, мне доставалось от всех, кто хотел – бил меня, а ласкать меня никто не ласкал…» Единственно, кого А. любил – это была его мать; о ней он сохранил лучшую память. <…> Еще мальчиком А. самоучкой рисовал на столе и на стенах – «рисовал по ночам; моя страсть не была понятна родителям, и они не только ее не поощряли, но жестоко преследовали ее». <…> Первые работы А. обратили на себя внимание жены виленского генерал-губернатора <…>; она снабдила начинающего художника письмом в Петербург, и это содействовало <его> поступлению в Академию художеств <…> (в 1862 году)[576]. А. было тогда 21 г.

Товарищами А. по академии были молодые таланты: Семирадский, Савицкий, Максимов, Ковалевский, Васнецов и Репин; с последним А. в особенности близко сошелся – они жили вместе несколько лет. Академия в то время придерживалась еще старых традиций прошлых веков. В учении царствовал ложноклассический метод. <…> большинство же молодых талантов сплачивается и под влиянием событий и идей 60-х годов стремится посвятить свои силы и способности служению народу. На место индифферентного, все нивелирующего академизма вырастает реализм на почве национализма и индивидуализма. А. всецело примкнул к направлению молодых художников; его первые самостоятельные работы посвящены еврейской жизни, впечатления от которой еще были свежи в его памяти и близки его сердцу. В 1864 году он вырезал из дерева «Еврея-портного» (<…> получил 2-ю серебряную медаль), в 1865 году из слоновой кости – «Скупого» (<…> получил 1-ю серебр. медаль и стипендию) и «Мальчика, крадущего яблоки»; в 1868 г. из воска и дерева сделал эскиз «Спор о Талмуде» <…> и, наконец, в продолжение 6 лет (1863–69) лепил из воска композицию «Нападение инквизиции на евреев»[577] <…> и к ней – этюд-голову под названием «Натан Мудрый» <…>. Товарищи-художники приветствовали эту работу, как задуманную оригинально и своеобразно исполненную. В. Стасов писал: «Из всего созданного А. не было у него задачи более великой, сильной и обширной: тут шла речь об угнетении, о несчастной участи целого племени, затоптанного и мучимого, и сверх того А. пробовал здесь и со стороны чисто художественной нечто совершенно новое и небывалое». Это новое, «небывалое» навлекло на А. гнев профессоров Академии; <…> <он> стал терпеть притеснения <…> и в 1868 г. уехал в Берлин; но там он вскоре еще более разочаровался в режиме академии и потому возвратился в Петербург, где продолжал работать над «Инквизицией». В 1871 г. «Инквизиция» была выставлена в академии и имела успех: ее заказала из терракоты вел<икая> кн<ягиня> Мария Николаевна. <…> Этой работой заканчивается у A. период исполнения еврейских сюжетов. Потом

в разные годы А. задумывал еврейские типы и сцены <…>, но, кроме «Спинозы», ему не удалось исполнить эти сюжеты <…>. Тесное общение с товарищами-русскими, доброе, дружелюбное отношение образованных русских людей к таланту-еврею сделали то, что А. искренно полюбил то общество, среди которого он жил, учился и развивался; он основательно ознакомился с русской литературой, изучил русскую историю. В 1870 г. он начал лепить «Ивана Грозного» <…>. <П>реодолев всякие затруднения <он> в феврале 1871 г. закончил работу. Профессора отказались прийти смотреть ее. Тогда А. пригласил в мастерскую великую княгиню Марию Николаевну (в то время президента Академии). Придя в восторг от статуи, она сообщила об этом императору Александру II, который посетил мастерскую А., поздравил его с успехом и приобрел статую из бронзы для Эрмитажа за 8000 рублей. После этого Совет Академии присудил А. за «Ивана Грозного» высшую награду – звание академика (21 февраля)[578]. Статуя «Иван Грозный» показывалась публике сперва в мастерской художника, а потом в залах музея Академии и имела колоссальный успех; о ней заговорили все. В.В. Стасов и И.С. Тургенев первые написали восторженные отзывы о ней и предсказали ее автору великую будущность. «Я заснул бедным, встал богатым. Вчера был неизвестным, сегодня стал модным». В это время А. познакомился с лучшими представителями русского интеллигентного общества: Тургеневым, Кавелиным, Боткиным и др.; он бывал у <А.Н.> Серова, Пыпина, Стасова. Вскоре его имя стало известным и за границей. Кенсингтонский музей приобрел гипсовую копию с «Ивана Грозного» – честь, которой редко удостаиваются иностранные художники. <Напряженная работа и скверные условия жизни подорвали здоровье А., и он в апреле 1872 г. уехал в Италию[579], взяв с собою будущего скульптора, своего маленького ученика Гинцбурга, привезенного им в 1871 г. из Вильны.

Из Италии А. прислал в 1872 г. в Петербург статую Петра I, работу, полную мощи и энергии; но она не имела успеха (впоследствии, приобретенная императором Александром II, она была поставлена в Петергофе перед Монплезиром)[580]. В том же году А. лепил проекты статуй для Николаевского моста в Петербурге (Иоанн III и Ярослав Мудрый в особенности удачны). В 1872 году А. (женившись на красавице-еврейке, дочери виленского купца Апатова) уехал в Рим, где встретил много прежних товарищей (Репин, Васнецов, Поленов <…> и др.) и завел новые знакомства. <…> В 1874 г. А. стал лепить статую «Христа»[581] и начал статую «Сократа». Жизнь в Риме не удовлетворяла А. Искусство современных итальянцев ему не нравилось <…>. В 1876 г. А. уехал в Париж, который так понравился ему, что он решил поселиться там. <…> Все свои работы А. привез в 1878 г. в Париж и выставил на Всемирной выставке, где ему была присуждена высшая награда, médaille d’honneur, и орден Почетного легиона[582]. В Париже А. близко сошелся с художниками Боголюбовым, <…> Похитоновым <и др.>, часто видался с Тургеневым, с г-жами Виардо и Бларамберг, участвовал в образовании «Художественного кружка», во главе которого <…> находились Тургенев, Боголюбов и барон Г.О. Гинцбург. Вылепив в 1878 г. горельеф «Иоанн Креститель» и барельеф-портрет барона Марка Гинцбурга, а в 1879 г. статую «Мефистофеля»[583], бюст И.С. Тургенева и др., А. отправил эти работы вместе со всеми прежними в Петербург, где выставил их в 1880 г. в Академии художеств[584]. Среди художников и любителей выставка имела успех (Академия наградила А. званием профессора). Но реакционная печать, которая стала тогда приобретать особенную силу, отнеслась отрицательно к работе художника-еврея. Разочарованный А. возвратился в Париж и погрузился в работу. <…> А. много творил в это время, и каждый год делал по большой статуе. <…> Все эти работы А. показывал парижской публике в своей мастерской (в то время он был избран в члены-корреспонденты Парижской академии и награжден высшим орденом Почетного легиона). Везде, где А. выставлял свои работы, ему присуждали высшие награды (Мюнхен и Вена – золотые медали); его также выбрали почетным членом многих академий. <…> забыв свой неуспех 1880 г., а также нападки, которые позже сыпались на него, А. выставил свои вещи в Петербурге в 1893 г. Никогда в залах Академии не было выставляемо такого количества статуй русского скульптора; никогда скульптура так глубоко не затрагивала истории России. Но торжествующая человеконенавистническая печать встретила выставку А. площадною руганью. Время было тогда такое, что никто не осмеливался возражать, и один только В.В. Стасов заступился за художника.

Нападки, однако, угнетающим образом подействовали на больного А., и, уезжая из Петербурга, он напечатал в «Новостях» письмо «После выставки», которое заканчивается словами: «Многие годы уже люди известного лагеря издеваются над моими работами, глумятся надо мною, над моим племенем, клевещут и обвиняют меня при всяком удобном и неудобном случае в разных небылицах: я «нахал», «трус», «пролаза», «гордец», «рекламист», получаю награды благодаря жидовским банкирам и т. д., и т. д. И при этом не замечают, что, обвиняя меня, обвиняют шесть академий разных стран, членом которых я имею честь состоять, и жюри двух международных выставок, почтивших меня наградами». <…> Вскоре <в Париже> он получил заказы, приятные и в художественном отношении: «Сестра милосердия» (для надгробного памятника в Болгарии), <…> статуя имп. Александра II (по заказу бар. Г.О. Гинцбурга), <…> статуя имп. Александра III (для постановки ее в залах Музея имп. Александра III) и, наконец, памятник имп. Екатерины II для гор. Вильны. Все новые работы свои А. выставил в 1900 г. на Парижской всемирной выставке и получил высшую награду (médaille d’honneur), и командорский крест Почетного легиона. В конце 90-х годов А. часто хворал; неприятности и усиленная работа в мастерской отдалили его от общества: он нигде не бывал, но поддерживал сношения с русскими друзьями. <…> заболев весною 1902 г.; у него обострилась старая болезнь желудка; он уехал лечиться во Франкфурт-на-М<айне>, но вскоре, перевезенный в <Бад->Гомбург, скончался в конце июня 1902 г. А. погребен в Петербурге на еврейском Преображенском кладбище.

А. много писал. Кроме своей автобиографии, А. писал художественные статьи в «С.-Петерб. ведомостях», «Новостях», «Неделе», «Искусстве и художеств. пром.». Незадолго до своей смерти он написал роман «Бен-Изак» – хроника из еврейской жизни (рукопись хранится в Имп. Публичной библиотеке[585]). Кроме того, А. вел обширную переписку с друзьями; в письмах этих разбросаны глубокие, интересные суждения об искусстве вообще и о работах автора в частности. Письма эти, собранные В.В. Стасовым, изданы Вольфом в 1905 г. («М. М. Антокольский, его жизнь, творения, письма и статьи» под редакцией В. В. Стасова) <[М.М.-АНТ]>[586].

Как талант-самородок, А. выработал новые пути для выражения в скульптуре душевных движений. В России он был первым скульптором, который отказался от устарелого академизма; работая в духе времени, А. расширил задачи искусства. Как семит-деист, А. в творения свои вкладывал философские идеи: торжество духа и разума над силою и неблагодарность толпы к великим вождям мысли. Большинство его героев – жертвы тирании толпы (Христос связанный, Сократ отравленный, Мученица слепая, Спиноза всеми оставленный, Иоанн Креститель обезглавленный). Но идеи этих героев, их мысли торжествуют; они – вечны. В других героях А. выражает идею преданности людей сильной воли, людей ума к своей родине (Петр I, Ермак, Нестор и др.). Большинство других работ А. носит поэтический характер и отражает душевное состояние элегичной натуры автора. <…> Главным девизом А. во время работы были слова Б. Спинозы: «Я прохожу мимо зла человеческого, ибо оно мешает мне служить идее Бога». По отношению к критике работ своих А. часто повторял слова: «Я всех слушаю и никого не слушаюсь».

А. с детства был верующим евреем и остался таковым до конца своей жизни. Он никогда по субботам не работал; по праздникам он молился. Его вечно волновала горькая судьба евреев (письмо к Тургеневу и др. по поводу погромов). Он очень интересовался молодыми еврейскими художниками. Постоянно мечтал он о распространении среди русских евреев художественно-промышленного образования и старался основывать соответствующие общества. Мечтал он также о том, чтобы сгруппировать в Европе еврейских художников с тем, чтобы из них могла образоваться своя школа с особым обликом, настроением, стилем и строем.

А. был профессором петерб<ургской> Академии худ<ожеств> (1880), действительным членом Академии (1893 г.), членом-корреспондентом Парижской академии, почетным членом Венской, Берлинской, Лондонской и некоторых других академий, кавалером командорского ордена Почетного легиона <…>.

С А. писали портреты И.И. Крамской (2 портрета), Репин (2 портрета), Васнецов; лепили: Васютинский, Мамонтов, Гинцбург[587] (бюст, статуэтка, горельеф). О работах А. много писалось в русской и иностранной печати (в особенности много статей появилось в 80-х и 90-х годах) [ЕЭБ-Э. Т. 2. С. 784–796].

Знакомство Тургенева с М. М. Антокольским произошло 14 (26) февраля 1871 г. в Ст. – Петербурге, в мастерской скульптора, только что завершившего в глине скульптуру «Иван Грозный». Событие это отмечено писателем в письме к Полине Виардо от того же дня, начинающимся со слов: «Моя дорогая и любимая госпожа Виардо». Далее следует описание вечера у г-жи Серовой – вдовы недавно почившего в Бозе композитора, рассказ о большом концерте в Мариинском театре и под конец краткое сообщение:

Днем я познакомился с одним молодым русским скульптором – польским евреем из Вильны – который одарен незаурядным талантом. Он изваял статую Ивана Грозного, сидящего с Библией на коленях, небрежно одетого, погруженного в мрачное и зловещее раздумье. Я считаю эту статую просто шедевром по исторической и психологической глубине – и по великолепному исполнению. И сделано это каким-то чахоточным, бедным, как церковная крыса, евреем, который и начал-то работать – и учиться читать и писать лишь в 22 года – до этого он был рабочим… Spiritus flat ubi vult[588]. В этом бедном юноше, уродливом и тщедушном, несомненно, есть искра божия – к сожалению, здоровье его загублено. Его посылают в Италию (но хорошие времена наступили для него слишком поздно). Зовут его Антокольский. Это имя останется[589] [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 311–312].

Об обстоятельствах первой встречи с Тургеневым повествует и сам Марк Антокольский в своих записках «Из автобиографии»:

Наконец, дождался великого дня, когда бросил стек и сказал: «Довольно». В этот день первый, кто пришел в мастерскую, был И.С. Тургенев. Я сейчас узнал его по фотографической карточке, имевшейся у меня в альбоме. «Юпитер!» – было первое мое впечатление. Его величественная фигура, полная и красивая, его мягкое лицо, окаймленное густыми серебристыми волосами, его добрый взгляд имели что-то необыкновенное; он напоминал дремлющего льва: одним словом, Юпитер. Я глазам своим не верил, что передо мною стоит – нет, вернее, что я стою перед Иваном Сергеевичем Тургеневым. Я боготворил его… да не я один, а мы все. Сколько раз он заставлял трепетать наши молодые сердца, сколько дум навеял нам!.. Мы читали его и перечитывали, читали до поздней ночи и засыпали с его думами, и на завтра они же будили нас, нежно лаская… да, они будили наши чувства, наше сознание… «Ты знаешь? – закричал я Репину, вбегая в его мастерскую и задыхаясь от волнения, – знаешь, кто у меня сейчас был? Иван Сергеевич Тургенев!!!» – «Что-о ты? – закричал, в свою очередь, Репин, и глаза его от изумления сделались совершенно круглые, а рот широко раскрылся. – Вот, брат! Но где? Когда?»

И пошли у нас толки о Тургеневе; мы еще долго говорили и радовались.

Скоро пришел ко мне В.В. Стасов, и не раз, a несколько; затем пришли и другие знакомые. На другой день после посещения И.С. Тургенева появилась его сочувственная заметка, возбудившая не мало интереса.

В.В. Стасов тоже горячо откликнулся[590]. И затем народ хлынул в мою мастерскую. Я совсем растерялся, был точно в угаре, говорил, смеялся, всем отвечал. <…> Вся царская фамилия перебывала? <…> Я заснул бедным – встал богатым; вчера был неизвестным – сегодня стал модным, знаменитым; был ничем – и сразу сделался академиком. Но розы не без шипов. Меня не огорчали сплетни и наветы, которые, к сожалению, в подобных случаях никогда не отсутствуют. <…> Мое торжество было помрачено тем, что я узнал, в каком опасном положении находится мое здоровье; говорили даже, что я болен безнадежно. По словам Боткина, я остался жив, только по причине расовой выносливости [М.М.-АНТ. С. 953–954].

Впечатление Тургенева от увиденного в мастерской скульптора явно было настолько из ряда вон, что уже 19 февраля (2 марта) 1871 г. в «Ст. – Петербургских ведомостях» появилась «Заметка» Ивана Тургенева <О статуе Ивана Грозного М. Антокольского>[591], начинавшаяся словами:

Не могу не поделиться с читателями «СПб. ведомостей» тем отрадным впечатлением, которое произвело на меня новое проявление русского искусства. Я говорю о статуе г. Антокольского, представляющей Ивана Грозного. Мне довелось увидеть ее почти в самый день моего возвращения в Россию. Слухи о ней начали ходить в публике с конца прошлого года, но только весьма недавно небольшая мастерская молодого ваятеля в Академии художеств стала наполняться посетителями, желающими полюбоваться «новинкой»[592]. И стóит ею любоваться, стóит радоваться ей. По силе замысла, по мастерству и красоте исполнения, по глубокому проникновению в историческое значение и самую душу лица, избранного художником, – статуя эта решительно превосходит всё, что являлось у нас до сих пор в этом роде. <…> По искренней правде, гармонии и несомненности впечатления его произведение напоминает древних, хотя, с другой стороны, оно всей сущностью своей принадлежит к новейшей, характерно-психологической, живописно-исторической школе ваяния. Особенно поразительно в этой статуе счастливое сочетание домашнего, вседневного и трагического, значительного… И с каким верным тактом всё это проведено!

Каким образом возвысился он до такого ясного понимания своей задачи – я, судя по прошедшему, не могу себе дать хорошенько отчета; но факт перед глазами, и поневоле приходится воскликнуть: «Spiritus flat ubi vult». <…> Несколько дней тому назад совет Академии произвел его в академики – и, как слышно, он получил заказ на исполнение своей статуи из бронзы. Смею думать, что было бы желательнее видеть ее исполненной из мрамора, так как мрамор гораздо способнее передать всю тонкость психологических черт и деталей, которыми изобилует произведение г. Антокольского[593] [ТУР-ПСС. Т. 10. С. 259, 261].

Примечательно, что, сообщая в своей статье читателям «несколько достоверных сведений о художнике, так блистательно начавшем свою карьеру», Тургенев умолчал о его еврействе, хотя необычная для русского искусства тематика ранних работ молодого скульптора и реакция на них профессорско-преподавательского состава Академии, казалось бы, требовали обратить на этот обстоятельство особое внимание. Тем не менее, Тургенев ограничился лишь упоминанием о трудном детстве Антокольского, который, как он писал,

родился в 1842 году в городе Вильно. Родители его содержали трактир, и до тринадцатилетнего возраста маленький Марк им помогал по хозяйству[594]. Но страсть к рисованию в нем уже тогда развилась до того, что посетители трактира начали обращать внимание родителей на их сына. Они отдали мальчика в учение к позументщику; Марку это занятие не пришлось по вкусу – и родители решились сделать его резчиком. У нового хозяина Марк, заваленный дневной работой, по ночам должен был прятаться на чердаке, чтоб предаваться там на свободе своему любимому занятию – рисованию. Натерпевшись горя до семнадцати лет, он не выдержал более этой жизни – и убежал от хозяина. Резчицкой работой он добывал себе средства к пропитанию.

На двадцать втором году от роду он сделал «Головы Христа и божьей матери» из дерева; профессор Пименов[595] заметил это произведение, и Антокольский решился поступить в Академию вольнослушающим. В 1864 году он сделал «Еврея-портного» из дерева, за что получил серебряную медаль. В 1865 году сделал «Скупого» из кости, за что снова получил медаль и стипендию от государя-императора. Газеты начали хорошо отзываться о нем. Первым вполне серьезным произведением г. Антокольского была группа: «Христос и Иуда»; потом в 1868 году он изобразил «Нападение инквизиторов на евреев». Это произведение, в котором г. Антокольский попытался представить не одни фигуры, но и обстановку их, возбудило протест со стороны художников и любителей, которые находили, что в нем он переступил границы ваяния. Продолжать работать после 1868 года в Академии стало ему невозможным, так как классные занятия он кончил, а конкурировать вольнослушающим не дозволяется. Г-н Антокольский поехал в Берлин, но скоро оттуда возвратился и в 1870 году принялся за Ивана Грозного [ТУР-ПСС. Т. 10. С. 260–261].

Сделав косвенный укор в адрес академических консерваторов и сообщив читателям, что «К сожалению, здоровье г. Антокольского далеко не удовлетворительно», Тургенев посчитал для себя за лучшее этим ограничиться, что выглядит достаточно странным. Ведь сам факт того, что еврей становится скульптором, т. е. вопреки строжайшему запрету закона Моисеева не изображать себе подобных, ваяет самые разные человеческие образы, в том числе относящиеся и к христианской иконографии[596], определенно требовал комментария! Игнорирование писателем еврейского контекста по отношению к личности Антокольского и тематики его произведений

вызвало недовольство одесской газеты «День» – органа русских евреев. Тургенев, до которого дошли эти упреки, пояснял свой поступок в письме Писемскому так: он не упомянул о еврействе Антокольского не из нерасположения к евреям – «а просто потому, что в сообщенных <…> Антокольским биографических сведениях не было сказано ни слова о его происхождении». <…>, Разумеется, Антокольский при знакомстве не аттестовал себя как еврея, но и его нечистая русская речь (родным языком Антокольского был идиш, и по-русски он говорил с ошибками), и характерная внешность не оставили у Тургенева ни малейших сомнений в его национальной принадлежности. В день знакомства с Антокольским писатель в письме Полине Виардо об этом событии называл и его национальность: «польский еврей из Вильны» [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 312]. Таким образом, и из письма Виардо, и из уклончивой формулировки в письме Писемскому следует, что Тургенев сознательно умолчал о национальности, и то, почему он так поступил, отчасти проясняется при обращении к переписке этого периода. В ней Тургенев, говоря об Антокольском, не раз указывает на его национальность, как на нечто противоречащее глубокой одаренности скульптора. В одном из писем Анненкову на фоне высокой оценки, которую Тургенев дает произведениям Антокольского, говорится:

«Мы ожидаем сюда “Мертвого Сократа”, статуи, изваянной Антокольским в Риме. Если он также хорош, как его “Христос” – то перед этим жидком (Вы его не видели? маленький, невзрачный, болезненный…) надо нам всем шапки снять [ТУР-ПСПис. Т. 12.Кн. 1. С. 280]. В сочетании слова «жидок» с подчеркнуто русским «снять шапки» сквозит и отрицательная оценка еврейства, и как бы невольная мысль о русском превосходстве и, одновременно, о готовности преклониться перед подлинно талантливым человеком, даже несмотря на то, что он еврей.

Усиливают такую оценку и упоминания болезненной внешности Антокольского, ассоциирующейся у писателя с национальностью скульптора. Так, после знакомства он называет Антокольского в письме Виардо «чахоточным, бедным, как церковная крыса, евреем, <…> уродливым и тщедушным, – но, – пишет Тургенев, – в нем – несомненно, есть искра божия…» [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 312]. Конечно, для рослого и плотного Тургенева невысокий Антокольский мог показаться тщедушным[597], но дело здесь, скорее, в том, что угол зрения определяется мифами, а не непосредственным наблюдением. Известный портрет Крамского 1871 г. и фотографии демонстрируют нам человека, который, может быть, и не являет собой образец красоты, но все же до уродства ему далеко, да и тщедушность, кажется, преувеличена.

В публичную сферу такие высказывания, разумеется, не попадали [ФОМИНА. С. 111–112].

Как дополнительную иллюстрацию к высказыванию Елизаветы Фоминой приведем отрывок из воспоминаний соученика Антокольского, известного впоследствии художника-передвижника Константина Савицкого:

Увидел я человека, хотя еврейской наружности, небольшого роста, сухощавого, но с железной мускулатурой, пожатие руки с жесткой и огрубелой кожей свидетельствовало о мускульной силе и занятии ручным трудом. Его маленькие, глубоко сидящие, карие (почти черные) глаза светились умом, настойчивостью и энергией; говорил он убежденно, и сразу чувствовались независимый характер и склад ума. Помню, как нервно двигалась его челюсть и м у скулы сухих впалых щек, губы как-то слегка кривились при произношении некоторых русских слов, дававшихся ему не без труда, с еврейским акцентом. При разговоре он часто ерошил чуть-чуть вьющиеся, темно-каштановые, почти черные волосы, и как-то смешно оправлял пальцем усы и бороду [СТАСОВ. С. 167].

С оценкой тональности высказывания Тургенева об Антокольском в письме к его близкому другу, данной в работе Фоминой, трудно, на первый взгляд, не согласится. Действительно, вне тургеневского контекста, это типичная для русских бар ксенофобски-снисходительная характеристика еврея. Однако «в сочетании слова “жидок” с подчеркнуто русским “снять шапки”» у Тургенева все-таки имеет место иная интонация. Это, в нашем прочтении, отнюдь не высказывание русского юдофоба в адрес еврейского гения, а, напротив, – камень в огород русского чванства. Нами уже отмечалось, что в переписке, т. е. в сугубо личной сфере, Тургенев, как мало кто другой в его время, всячески избегает использовать и ксеноним «жид», и клишированные юдофобские характеристики. В данном письме Анненкову, человеку близкому ему по образу мыслей, «маленький, невзрачный, болезненный жидок» предстает по умолчанию перед судом русского культурного сообщества с его традиционно презрительным отношением к евреям и все оно, – включая автора письма! – должно перед ним «шапки снять». Здесь явно, со стороны Тургенева, выказывается не подсознательное чувство «русского превосходства» над евреями, а едкий сарказм в отношении тех, кто является выразителем такого рода умонастроения. Подтверждение данной точки зрения является и то, что во всех других своих письмах третьим лицам Тургенев неизменно с пиететом отзывается об Антокольском и, что весьма трогательно, беспокоится о его здоровье[598]. Вот, например, выдержки из писем Ивана Тургенева к Владимиру Стасову от 15(27) октября 1871 г. (Баден-Баден), 1(13) марта 1872 г. (Париж) и 14(26) июня 1872 г. (Москва):

Почтеннейший Владимир Васильевич, Ваше письмо, сейчас мною полученное, наполнило меня точно таким же беспокойством насчет Антокольского, какое Вы сами испытываете. Он, действительно, обещался погостить у меня здесь в Бадене – но с тех пор, как я оставил Петербург, я не имею о нем никаких сведений; месяца два тому назад – или даже больше – мне П.В. Анненков написал, что он приезжал в Петербург для наблюдения за отливкой своей статуи – и только! Я боюсь, не занемог ли он где-нибудь – чего доброго? Здоровье его слабое – но как же он не написал ни к кому? Всё это очень загадочно – и страшно думать, какая может быть этому всему разгадка! [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 146–147].

Известите меня, пожалуйста: что, Антокольский – в Петербурге? Женился?[599] Как его здоровье – и что он делает? [ТУР-ПСП. Т.11. С. 218]

Ни Антокольского здесь нет – ни об его статуе не слышно ни слова. Вот этого я бы посмотрел охотно – и в его вещи я верю, потому что у него есть темперамент – а не одно литературствующее пружение [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 266].

…известный наш скульптор Антокольский <…> столь же хороший человек, сколь замечательный художник [ТУР-ПСП. Т.15. Кн. 2. С. 293].

…Антокольский (Марк Матвеевич). Он наш лучший – можно сказать – наш единственный ваятель [ТУР-ПСП. Т.15. Кн. 2. С. 294].

О скульптуре «Последний вздох» («Голова Христа на кресте», 1878) Тургенев писал 11 (23) февраля 1878 г. М.М. Стасюлевичу: «Это вещь бессмертная». Никому иному, а именно Антокольскому Тургенев заказал надгробный памятник на кладбище Пер-Лашез в Париже в виде саркофага с изображением географической карты на крышке – для могилы своего друга, ученого-этнографа, востоковеда, путешественника и дипломата, Николая Ханыкова (см. письма к Антокольскому 1879 г. [ТУР-ПСПис. Т. 12. Кн. 2. С. 7, 24, 97–98, 100, 412]).

В 1877 году Антокольский перебрался в Париж, где прожил почти до конца жизни[600]. За эти годы его отношения с Тургеневым переросли в крепкую дружбу. Знаменитый революционер-анархист кн. Петр Кропоткин пишет в своей книге воспоминаний:

Известно, как Тургенев любил искусство; и когда он увидал в Антокольском действительно великого художника, он с восторгом говорил о нем. «Я не знаю, встречал ли я в жизни гениального человека или нет, но если встретил, то это был Антокольский», – говорил мне Тургенев. И тут же, смеясь, прибавил: «И заметьте, ни на одном языке правильно не говорит. По-русски и по-французски говорит ужасно… но зато скульптор – великолепный». И когда я сказал Тургеневу, до чего я еще совсем юношей восторгался «Иваном Грозным» Антокольского и что мне особенно понравилась его вылепленная из воска группа евреев, читающих какую-то книгу, и инквизиторы, спускающие их в погреб, то Тургенев настоял, чтобы я непременно посмотрел только что законченную статую «Христос перед народом». Я совестился идти и, может быть, помешать Антокольскому, но тогда Тургенев решил, что он условится с Антокольским и в назначенный день поведет П. Л. Лаврова и меня в мастерскую Антокольского.

Так и сделали. Известно, как поразительно хороша эта статуя. Особенно поражает необыкновенная грусть, которой проникнуто лицо Христа при виде толпы, вопиющей: «Распни его!» В то же время вся фигура Христа поражает своей мощью, особенно если смотреть сзади – кажется, что видишь здорового, могучего крестьянина, связанного веревками.

– А теперь посмотрите его сверху, – сказал мне Тургенев, – вы увидите, какая мощь, какое презрение в этой голове…

И Тургенев стал просить у Антокольского лестницу, чтобы я мог увидеть эту голову сверху. Антокольский отнекивался:

– Да нет, Иван Сергеевич, зачем?

– Нет, нет, – настаивал Тургенев, – ему это нужно видеть: он революционер.

И действительно, когда принесли лестницу, и я взглянул на эту голову сверху, я понял всю умственную мощь этого Христа, его глубокое презрение к глупости вопившей толпы, его ненависть к палачам. И, стоя перед статуей, хотелось, чтобы Христос разорвал связывающие его веревки и пошел разгонять палачей… [КРОПОТКИН (II). С. 401–402].

В свете тематики нашей книги еще раз акцентируем внимание читателя на том обстоятельстве, касающемся личности Антокольского, что он не только был верующим иудеем, но и нисколько не маскировал свою религиозную принадлежность, а, напротив, с момента поступления в Академию художеств всячески ее подчеркивал.

Приехал он однажды из Петербурга в Вильно, и на нем был академический мундир, на пуговицах которого были вырезаны еврейские буквы, с одной стороны «Мем» (М), а с другой «Алеф» (А), т. е. Маркус Антокольский. Я ему говорю: «Сумасшедший! Зачем вы это сделали? Зачем вам тыкать в глаза всем, что вы еврей?» А он отвечает: «Я считаю для себя честью, что я еврей! Я горжусь этим. И хочу. Чтобы все знали. Что я еврей!» [М.М.-АНТ. С. 14].

Примечательно, что большую часть своей жизни «великий русский скульптор» Марк Антокольский, как и «великий русский писатель» Иван Тургенев, обретался за рубежом. Владимир Стасов писал:

Он уехал из России 27-и лет[601] и все остальные 30 лет своей жизни прожил – вне своего отечества: лет 8 в Риме, лет 20 с небольшим – в Париже. В Россию он приезжал лишь изредка, лишь по делам и для выставок своих работ, или для лечения кумысом. Но долгое пребывание в чужих краях нисколько не изменило его натуры и симпатий. Он не переставал любить свое отечество с горячею страстью и пламенная симпатия ко всему истинно русскому, к значительным и светлым событиям русской истории и жизни, к русским великим людям, никогда не переставали одушевлять его. Он хорошо видел великие стороны жизни и творчество Европы, глубоко обожал великих европейских художников, изучал их, учился у них, но никогда не покидал мысли о призвании своем: быть художником русским и работать, прежде всего, для своего отечества [М.М.-АНТ. С. 20–21].

Эти слова Стасова в полной мере могут быть отнесены и к биографии Ивана Тургенева, с одним лишь дополнительным акцентом – тем, что он сам делал в письме Владимиру Стасову из Рима 17 апреля 1872 г.:

… Не забудьте, цель моей жизни – это Россия, не только потому, что она еще так молода, что в ней более, чем где-либо, есть возможность развивать правильное воспитание для развития полного человека, но не забудьте, что я при этом еврей, и, если я хоть на волос могу противостоять против всех грязных нападок на евреев, которых столь много еще есть в России, то я буду считать себя счастливым… [М.М.-АНТ. С. 13].

Судя по рассказам современников, публикуемых Стасовым в [М.М.-АНТ], Марк Антокольский был человеком контактным и обаятельным и, несмотря на плохое знание русского языка, чувствовал себя вполне «своим» в русском художественном сообществе. Он обрел в стенах Академии и доброжелательных наставников (Пименов, Крамской, Стасов), и множество друзей.

Профессор <П.О.> Ковалевский <…>: В первый раз я встретился с М.М. Антокольским в 1862 г. Я только что поступил в Академию, и днем мы, новопоступившие ученики, занимались в скульптурном классе, упражнялись в рисунке с гипсовых фигур. Помню, в одно утро, в начале зимы появился к нам новый ученик и товарищ, который сразу вошел в наше небольшое товарищеское общество (нас было всего человек 6–7, и мы были близки между собою). Этот новый товарищ произвел на нас, очень молодых, впечатление уже не очень юного человека, обросшего черной бородкой, с лицом, тоже не юношеским. Одет он был в довольно оригинальную длинную бекешу. Говор его сразу обличал его не русское происхождение. Его речь сначала, пока мы не освоились с нею ближе, производила несколько комическое впечатление на нас, молодых веселых мальчиков, искавших всегда повода посмеяться и пошутить. Этот новый наш товарищ был М.М. Антокольский. Мы все скоро сошлись с ним на короткую ногу и продолжали с ним вместе наши ежедневные занятия в скульптурном классе. В продолжение того года, что мы провели вместе, живописцы и скульпторы, Антокольский не выделялся из среды своих товарищей скульпторов и был для всех только хорошим товарищем и, пожалуй. Несколько чудаковатым человеком. Только уже через год (1863) мы увидели его маленькие вещи, резанные из дерева. Это его «Портной-еврей, вдевающий нитку» и «Скупой, считающий деньги». Две эти вещицы сразу обратили наше внимание на талант Антокольского.

Профессор В.М. Васнецов <…>: В 1867 г. я приехал в Петербург, в 1868 г. поступил в академию художеств и весной того же года рисовал в натурном классе. <…> Заходил и к скульпторам. Сама уже техника лепки глиной была для меня новостью: было на что поглазеть и поудивляться. Как я ни был тогда юн и неопытен, а художественный инстинкт подсказывал мне и показывал нечто особенное в работе этого сухощавого, темнобородого и скорее интересного, чем красивого еврея. <…> Мы познакомились. Об Антокольском я уже слышал от товарищей как о выдающемся талантливом скульпторе. Ласковое обращение его ко мне, едва начинающему ученику, меня тронуло и привлекло к нему. С этого <…> знакомства в классах Академии начались у нас с Антокольским самые теплые отношения. <…> Нравилась мне в Антокольском его необычайная любовь к искусству, его нервная жизненность, отзывчивость и какая-то особая скрытая в нем теплота энергии. Любил оп говорить, кажется, только об одном искусстве; всякие отвлеченные рассуждения и философствования сходились в конце концов все к тому же искусству, о котором говорилось тогда у нас много, а спорили мы и еще того больше. В спорах он был, как, впрочем, и все мы, горяч. Жаргон его нас нисколько не смущал, <хотя его> произношение русского языка было ужасно. Но мне правился даже его жаргон…

<…> Но ближе всех к нему был Репин [М.М.-АНТ. С. 11–13].

Марк Антокольский и Илья Репин в один год поступили в Академию и, сойдясь характерами, несколько лет душа в душу жили в одной комнате. Стасов особо отмечает, что

Письма к старому другу и товарищу, И.Е. Репину, были у Антокольского <…> не многочисленны, но выражают до самого конца дней его всю прежнюю, сквозь всю жизнь пронесенную непоколебимую взаимную любовь и преданность двух высоких русских художников. Эти два человека шли по разным дорогам, каждый по своему художеству. Но оба к одной цели, и своими письмами, с разных краев Европы, словно радостно перекликались про свои новые завоевания и открытия, про свои творческие дела в искусстве [М.М.-АНТ. С. 32–33].

Что касается Тургенева, то в Париже он, из-за постоянной занятости и частых разъездов, не скоро сошелся со скульптором. В письме В.В. Стасову от 10(22) октября,1877 г. (Париж) Антокольский сообщает:

С И.С. Тургеневым я только раз виделся: видно, что он очень занят. У Гинцбурга я был два раза. Но странно, некоторые знакомые стараются отыскивать в моей физиономии что-то особенное, а народ, в особенности лакеи, когда я прихожу спрашивать хозяина, и непременно думают, что я пришел снять мерку на пальто, или на сапоги. И оттого доступ к хозяину, особенно в первый раз, мне нелегко дался; во второй раз я оставил записку и просил назначить время, когда могу придти, но и на это ответа не последовало. Таким образом, я до сих пор не видал Тургенева. [М.М.-АНТ. С. 335].

Однако со временем они, как уже отмечалось, сдружились. В их отношениях помимо личной симпатии, обоюдного восхищения талантом друг друга, для меломана Тургенева играла, видимо не последнюю роль и музыкальность Антокольского, который

всегда любил музыку, знал и пел, еще в Вильне, много еврейских песен; попав в Петербург ходил, когда мог, в оперу. <…> Антокольский познакомился с композитором А.Н. Серовым, пленился его живой художественной натурой, и с большим удовольствием бывал у него в доме, на музыкальных собраниях и беседах. <…> В 1870 и 1871 году Антокольский познакомился с Мусоргским и сделался горячим поклонником его глубоко талантливого творчества, его правдивого выражения, его национальных стремлений и задач, его реализма и стремления к поэзии[602] [М.М.-АНТ. С. 15–16].

Интересно, что, отмечая недостаточную чистоту русского языка у Антокольского, Тургенев вместе с тем ценил стилистику его писаний. Об этом художник говорит в своем письме В.В. Стасову от начала января 1887 г. по поводу своих заметок-размышлений, которые он именует «Записками»:

Я очень, очень рад, что «Записки» мои вам нравятся, и очень сожалею, что они не так выполированы. Я должен сказать вам, что я написал их и, не пересмотрев, сейчас отдал поправлять. При этом я умолял поправлять только грамматические ошибки, а все остальное сохранить. Вы хорошо знаете, как я дорожу индивидуальностью; пускай неправильно, но свое; тем более, что по мнению даже И.С. Тургенева, «у меня не русский язык, но своеобразный, и пахнет каким-то особенным букетом». Это он сам мне сказал. Что касается ошибок, то он сказал, что «необходимо поправлять их так, чтобы вы целиком остались», тем более, что и слог у меня хороший [М.М.-АНТ. С. 586].

Однако Тургенев был не только поклонником Антокольского-художника, но и его авторитетным советчиком: с ним скульптор обсуждал вопрос о возможно лучшем размещении своих работ на Всемирной выставке в Париже в 1878 г. (см., например, письмо от 7 (19) апреля 1878 г.), именно к нему обращался с просьбой выбрать наиболее удачный библейский текст к горельефу «Последний вздох». Большое значение придавал Антокольский своей работе над бюстом Тургенева: «…первая моя работа в Париже будет бюст Тургенева» [М.М.-АНТ. С. 330], – писал он С.И. Мамонтову 23 сентября 1877 г.

Работа над бюстом протекала тяжело. Антокольский пишет меценату Савве Мамонтову во второй половине 1880 г. из Парижа:

Но вот, бедный Тургенев захворал так, что он должен пролежать по крайней мере недельки три, я же хотел было кончить бюст, а вместо того, чтобы пойти вперед, ушел назад, т. е. испортил бюст окончательно. От этого на душе кошки скребут. Жаль, но делать нечего. Теперь надо ждать его выздоровления – авось дело поправлю.

Мы все здравствуем и слава Богу. Начинаю (только теперь) «Окно из Варфоломеевской ночи». Вот, должно быть, оригинально (особенно в скульптуре), и очень смело. Если не будет этого, то выйдет, наоборот – очень смешно.

Это случается со всеми оригинальными вещами; но, надеюсь, я и впредь не сделаю ничего смешного, как не делал этого до сих пор.

А бюста-то Тургенева право жаль. Когда я сказал Боголюбову, что бюст испорчен, он чуть не ударил меня за это. А если бы он это сделал, то был бы совершенно прав, тем более что лишь накануне он был у меня и восторгался бюстом [М.М.-АНТ. С. 413].

В процессе работы над бюстом между скульптором и писателем возникали серьезные дискуссии об искусстве (см. письма от 7 (19) и 14 (26) января 1879 (?) г.). Бюст И.С. Тургенева был закончен скульптором в 1880 году.

Помимо обоюдной симпатии и интереса к искусству, их связывало, кроме того, и общее дело по поддержке соотечественников, обучающихся изобразительному искусству во Франции: именно Тургенев и Антокольский в 1877 г. явились инициаторами и, совместно с Алексеем Боголюбовым и бароном Горацием Гинцбургом, главными организаторами Общества взаимного вспоможения и благотворительности русских художников в Париже (см. об этом в Гл. VI). По этому поводу Антокольский писал Владимиру Стасову 24 декабря 1877 г. (Париж):

Задумали мы устроить здесь художественный кружок, с благотворительной целью; пока набралось 50 членов-учредителей, в том числе здешний посланник, консул, И. С. Тургенев, Боголюбов. Семейство Гинцбурга, по всей вероятности, примет в этом живое участие, также Поляков, так как и в прошлом году он дал на подобную же цель 1000 франков. Можно сказать, что все художники принимают в этом лихорадочное участие, конечно в том числе и я. Мною был составлен проект устава, и был одобрен, после чего я передал его другим, для редактирования. Расскажу вкратце, если сумею, цель кружка, средства их, а также распределение средств. Цель общества состоит в том, чтобы сблизить здешних русских художников, – устроить еженедельные вечера, художественную библиотеку, ссудную кассу для художников, давать помещение художникам, не имеющим возможности скоро отыскивать себе мастерские, и наконец, устраивать художественные выставки (конечно, здесь речь идет об исключительно русских художниках); ознакомить их с Парижем и подавать помощь нуждающимся художникам.

Общество имеет средства из следующих источников: из ежегодных взносов постоянными членами (не менее 25 франков), из выручки с устраиваемых концертов, лотерей и т. п., и по 10 % из выручки от проданных на выставке вещей. Кроме этого, общество принимает всякое пожертвование. Общество располагает средствами следующим образом: раньше всего оно покрывает текущие расходы, как-то: на помещение, освещение, отопление и т. д., а из оставшейся суммы 2 0 % пойдут на устройство художественной библиотеки, и остальные 80 % откладываются для образования основного фонда в 25.000. Когда эта цифра будет достигнута, распределение изменится: 15 % пойдут на отопление художественной библиотеки, 30 % отдадутся русскому консулу для подачи помощи русским подданным, находящимся здесь в Париже, а остальные суммы пойдут на основной фонд. Пятая часть из основного капитала образует ссудную ссуду для художников; ссуды будут выдаваться под залог картин, или же при поручительстве двух членов.

Вот главная основа. Лишнее будет сказать, что общество заботится главным образом не о себе, и я могу уверить вас, что дело тут может состоять вот в чем: при теперешней безобразной Академии Художеств, которую я всегда называл «мышеловкой», и которая имеет широкий вход и узкий выход, при ненормальности ее направления и давления на молодых художников, очень многие талантливые художники лишаются возможности даже подышать заграничным воздухом, между тем именно для них здесь будет громадная поддержка. Могу вас также уверить, да и вы сами хорошо увидите, что забота наша не ограничивается парижскими русскими художниками, но цель тут – все русское вообще.

Пожалуйста, напечатайте эту новость, да и от себя прибавьте несколько теплых слов для благого начала. По всей вероятности, общество само обратится печатно ко всем, кому русский художественный интерес дорог, – у них мы просим помощи для беспомощных молодых талантов, да и вообще для искусства в России. Пригласите, пожалуйста, вашего брата, не пожелает ли он быть у нас членом? А вы желаете? Признаюсь, я хотел было вас записать в члены-учредители, да только как-то не смею не потому, что сомневаюсь в том, что вы желаете нам добра, а есть люди, которые готовы сделать все, что могут, только нигде не желают быть членами. Я тоже был такой до сих пор, но ради доброго дела, где могу быть мало-мальски полезен, как видите, я – член. Между прочим, я должен прибавить, что наш Комитет будет выбран, по всей вероятности, из следующих лиц: почетный президент – граф Орлов (здешний посланник), консул, Тургенев, Боголюбов, барон Гинцбург, Татищев и еще не знаю кто [М.М.-АНТ. С. 345–346].

Об истории обращения Марка Антокольского к Тургеневу с просьбой поднять свой голос в защиту евреев, cтавших жертвами погромной волны прокатившейся по юго-западным губерниям Российской империи в 1881 году, впервые подробно рассказал известный литературный критик Аркадий Горнфельд в большой статье в газете «Восход» (СПб. 1905. № 51–52).

<…> Статья Горнфельда – это практически обзор переписки Антокольского периода погромов 1881–82 гг. Критик, прежде всего, подчеркивает, что скульптор всегда осознавал себя сыном своего народа и остро чувствовал проявления антисемитизма. И когда грянули погромы, он обратился с открытым письмом к писателю, которого боготворил, чтобы тот помог где-либо опубликовать его письмо. Как писал Горнфельд, Антокольский чувствовал «страшную атмосферу равнодушия, которая отделяла трагедию еврейской жизни от тех, кому надлежало бы бороться с этой трагедией». Горнфельд цитировал большие фрагменты из достаточно обширного письма[603]. Известно, что Антокольский плохо владел русским языком (в Вильно он говорил на идише), поэтому письмо было написано под диктовку. <…> В конце Антокольский уже собственноручно написал, что он обращается к Тургеневу «как художник к художнику» с уверенностью, что писатель «чутко прислушается к человеческим стонам и обидам». Антокольский просил писателя лишь где-либо опубликовать его, Антокольского, письмо. Ответ скульптор получил через месяц 4 июля 1881 г. Горнфельд, подчеркивая ценность и содержания, и тона ответного письма, цитирует его полностью. Тургенев начал свое письмо с извинений за задержку с ответом: «…Прошу не видеть в моем молчании отсутствие дружбы к Вам или несочувствия к правому делу евреев в России. Напечатать же Ваше письмо, даже со стилистической корректурой, было бы немыслимо, и, навлекши на Вас множество неприятностей, принесло бы только вред. К тому же, ни один журнал (даже “Порядок”) его бы не принял. Притом этот вопрос в настоящее время потерял свой острый характер… Но это письмо останется у меня как документ, свидетельствующий и о силе Вашего патриотизма, и о глубине, и о верности Ваших воззрений. Не теряю надежды, что придет время, когда можно будет обнародовать этот документ, но это время, пока еще далекое, будет временем свободы и справедливости не для одних евреев».

Горнфельд особенно обратил внимание на фразу из письма о том, что вопрос потерял свой острый характер: «Художник, прославленный чуткостью к нарождающимся явлениям русской общественной жизни, вдруг потерял эту чуткость и не заметил, что острота еврейского “вопроса” растет, а не убавляется»[604]. Антокольский отправил Тургеневу осенью 1881 г. второе письмо, еще более обширное, еще более эмоциональное. «Продолжать безмолвствовать – это значит поддерживать теперешнее больное положение и дать ему еще более усилиться», – цитирует Горнфельд Антокольского. Антокольский прямо указывал во втором письме на истинных виновников: «В то же время, когда организованная шайка совершает свой крестовый поход, ходит из города в город, возбуждает народ всякими нечистыми средствами, грабит, разбивает и уничтожает мечом и огнем всякое попадающееся на пути еврейское добро… наши охранители внутреннего порядка и благосостояния со своей стороны тоже принимают ряд серьезных мер, но, увы, не против грабителей, а против тех же несчастных и разграбленных, – созывают комиссии из своих креатур, где обсуждается и решается ограничение прав евреев». Антокольский имел в виду комиссии, созданные в августе 1881 г. во всех губерниях черты оседлости. Они должны были определить вред, якобы причиненный коренному населению экономической деятельностью евреев. 3 мая 1882 г. на основе рекомендаций комиссий были изданы «Временные правила», ограничивающие права евреев [ВАЛЬДМАН. С. 118–119].

Ниже мы приводим полностью тесты двух писем Антокольского к Тургеневу 1881 года, а также его замечания насчет реакции писателя на эти его обращения.

И.С. Тургеневу, 4 июня 1881 г. (Париж).

Добрый и дорогой Иван Сергеевич![605] Наше положение до того ужасно, что надо иметь камень на место сердца, чтобы оставаться равнодушным. Я глубоко убежден, что вы, как поэт, стоите выше всяких предрассудков, всяких партий, таки не знающих чего они хотят, – выше тех узких патриотов, которые проповедуют: любить только себя и своих, a всех других презирать. И оттого я пишу к вам, чтобы высказать то, что наболело у меня на душе. Тяжело становится, когда подумаешь, что те же люди, которые так недавно возмущались ужасами болгарских бедствий и с порывом великодушия жертвовали всем для освобождения болгар, для доставления им человеческих прав, что они же остаются теперь равнодушными зрителями всех ужасов, совершающихся у нас на юге. Я бы не хотел допустить мысли, что молчание или равнодушие есть в данном случае знак согласия. Но как же его иначе об яснить, и отчего допустить Европе упрекать, что русские хуже турок? Нам ответят, что «ненависть к евреям племенная и происходить от экономических условий, – ненависть, которую каждый всасывал с молоком матери». Но ведь и турки говорили, чуть ли не то же самое, и, однако, Европа не приняла этого за оправдание. Но мы теперь в таком ненормальном положении, что охотно обвиняем других в своих собственных ошибках и сами не замечаем, как стали нервны, раздражительны, хотим больше, чем можем; каждый стоит с краю и думает, что он то и защищает правду. Но вместе с тем истина истерзана и затоптана в грязь теми, кто ее защищает. Но главное – мы страдаем от сознания без знания. Мы хотим анализировать все под микроскопом, и оттого ни одной капли воды не можем проглотить, не видя в ней чудовищ – и кончаем тем, что тушим огонь маслом. Эти слова я писал три года тому назад, после поездки моей по России. К сожалению, с тех пор все значительно ухудшилось. А знаете ли, дорогой Иван Сергеевич, читая теперь описания путаницы, суматохи, недоразумения, слова «крамольники», «наускивания в Манифесте об избиении жидов» и т. д., мне невольно вспоминается один миленький эпизод из моего детства. Раз брат мой ночью, под тяжелым кошмаром, вдруг начал кричать: «Воры в доме!!! От крика все в доме проснулись и поднялась общая суматоха и гвалт. Сонный отец кричал: «Где вор»? Кто-то поймал кого-то: «Ой, меня бьют!» Мать узнает голос брата и кричит: «Кто тебя бьет?» Удары сыпятся градом со всех сторон. Услышали соседи, стали стучать в закрытые ставни. Суматохи стало еще больше. Думали, что воры врываются массами; наконец, один догадался и закричал: «Зажигайте огонь!» И сцена представилась крайне комичной: все, в ночных костюмах, крепко держали друг друга вместо мнимого, пойманного вора. В этой тревоге всем досталось порядком от своего ближнего же, a бедный брат мой пролежал потом шесть недель и насилу поправился. Мне кажется, что нечто в этом роде происходить у нас на юге России. Скажите, Бога ради, разве не одни только евреи пострадали и пострадают? Поймали вора – главного виновника всех бед, и кого же? Беднейший класс, евреев, a разве они-то и есть эксплуататоры? Ведь от эксплуатации богатеют, а не беднеют. Таким образом, пострадал опять тот же бедный, который нуждался и нуждается в помощи наравне с голодной ватагой, нападающей на него. Но где причина и ключ ко всему этому? Мне кажется, что он лежит гораздо глубже – и не у одних только евреев. Евреи всегда были барометром и вместе с тем временным громоотводом всякой народной грозы – их гоняли, обвиняли везде и во всем тогда только, когда народное благосостояние стояло низко, или падало, и наоборот. Подобных фактов в истории много, их и не перечислишь. Возьмем хоть то время, когда дикая орда слепых фанатиков шла во имя Христа против Христа, когда любовь к ближнему превратилась в меч, когда иезуиты жгли алхимиков и чародеев, и за малейший проблеск знания обвиняли в ереси. Это время мы вспоминаем теперь с содроганием, как время чувственное, необузданное, не знающее границ своих страстей. И вот, во всей этой средневековой истории проходить один постоянный аккомпанемент: это стоны еврейского народа. Но зачем углубляться в историю, факты у нас налицо. Немцы возгордились над французами после победы, думали, что стоять во главе не только штыков, но и науки, искусств и богатств. Но не прошло долгого времени, как они в этом жестоко разочаровались: насильственное богатство в пять миллиардов испарилось. Экономическое положение затруднилось, появилось неудовольствие в народе, путаница и раздробление парламента, и результат всего этого был тот, что низкие человеческие страсти выступили наружу. А кто виноват? Еврей. Точно он новый пришелец и не жил туг раньше, еще до войны, когда немцы действительно стремились к истинному идеалу любви и правды. За немцами пошли другие, страдающие разными недугами, и в том числе Россия. То же самое видим и наоборот: где все довольны, никто не обвиняет другого в своих неудачах (потому что их относительно мало), остальным там евреям живется мирно, наравне с согражданами, как мы это видим во Франции, Англии, Америке и у других. Когда французскому художнику, дедушке Коро, сообщили, что дерутся на баррикадах, он пренаивно, но метко заметил: «должно быть не хорошо живется?» Но кого можно теперь убедить в этом, когда народные страсти забушевали, когда часть интеллигенции или одобряет, или сердится на явления, не видя причины, когда известная часть печати превратилась в аферу, разжигает страсти, когда нужно их тушить. A человеку простому легче катиться с горы, чем карабкаться на нее. Таких людей легче испортить, чем исправить. Но какое дело до этого русскому Яго: он прав по-своему, когда драпируется в патриотическую тогу и всеми чистыми и нечистыми средствами агитирует против ненавистного ему жида. Сотни раз он обвинял евреев в разных нелепостях, и всегда успешно; сотни раз его опровергали. «Евреи высасывают кровь из народа», агитирует он, «евреи-шинкари процентщики». Но разве народу живется легче там, где еврея нет, и разве там пьют меньше? Кто проценты не берет? отвечали ему: берут банки и государства. Если еврейские проценты невыгодны, то пускай открывают мелкий кредит для бедных. Далее: «Евреи опасные конкуренты для русской торговли» – тем же лучше для покупателей, от этого все становится дешевле, а не дороже. «Еврей избегает воинской повинности, обходить законы, дает подкуп и представляет опасную кооперацию», «государство в государстве». – Но кого защищать? Отечество, которого за ним не признают? Дайте им гражданство, и не будет надобности обходить закон; наконец, будто одни евреи только и дают взятки! Да и отчего начальство берет? Ведь оно-то и должно подавать народу пример правды и справедливости. Поднимите уровень образования, дайте чиновникам возможность жить лучше, и тогда зла будет относительно меньше, как мы видим это в мировых учреждениях. Отнимите карантинные цепи от их «оседлости», и тогда не будет тесноты, отчаянной конкуренции и ненависти друг к другу, доводящей до столь зверских поступков.

В заключение: евреев упрекают, отчего они не искореняют своих недостатков? И отчего же не дают им развивать свои способности: тогда недостатки сами собою исчезнуть. Но тут-то и есть камень преткновения. Видите ли, боятся: «жид идет», боятся те, которые сами хотят быть великими хоть среди малых; они-то ужасаются, что еврей может их испортить еще больше, точно еврей не может требовать своих человеческих прав, точно он не исполняет разных государственных повинностей и точно не проливал кровь свою на Балканах. Разве интеллигентный еврей не стремится к объединению с русскими? Разве он не трудится на пользу общества? Разве он не чувствителен ко всяким обидам? «Когда вы нас щекочете, разве мы не смеемся? Когда вы нас отравляете, разве мы не умираем? Когда вы нас оскорбляете, разве мы не отомщаем?» (Монолог Шейлока). Но будьте христианами, любите правду, будьте великодушны к своим и к чужим бедам. Мы все страдаем общим недугом и нам всем нужно одинаковое радикальное излечение.

Приписка рукою Антокольского:

Я нарочно дал переписать это письмо, так как я пишу не совсем четко, да притом с ошибками. Пишу к вам, как художник к художнику, с уверенностью, что вы чутко прислушаетесь к человеческим стонам и обидам; мне же будет почвой до известной степени знать, что добрый человек слушает, а право теперь не все хотят выслушивать правду. Если это письмо удобоваримо для печати, то я просил бы вас поместить его где-нибудь, конечно под вашей корректурой. Я слышал, что вы не совсем здоровы. Дай же Бог вам всего лучшего и долго здравствовать ради нас всех. С глубоким искренним уважением к вам остаюсь душой любящий вас.

М. Антокольский.

Во всяком случае, прошу вашего мнения и ответа.

И.С. Тургеневу, осень 1881 г. (Париж).

Дорогой мой Иван Сергеевич! Я опять пишу вам, потому что продолжать безмолвствовать – это значит поддерживать теперешнее больное положение и дать ему еще более усилиться. Кому дороги правда, добро, человечество и свое отечество, тот первый должен протестовать против того, что происходить теперь у нас. С одной стороны, фанатизм и невежество разгорелись до того, что дальше им идти некуда. Девизом их очевидно стало: «Кто не за нас, тот против нас!» на что с другой стороны им хором отвечают: «Чем хуже, тем лучше!» Но я убежден, что не вся Россия еще так больна и что там есть еще достаточное число людей здравомыслящих и честных, которые выслушивают правду, хотя бы и горькую правду. Наше печальное положение началось с тех пор, когда лжепророки стали говорить во имя парода. Нам было приятно слушать, как они льстили нашему патриотическому самолюбию, и мы слушали их, заслушивались и увлеклись… поверили им, будто бы народ требует войны за братьев-славян; поверили, что мы шапками забросаем турок и повели полумиллионную армию за Балканы, похоронили там сто тысяч голов, израсходовали пять миллиардов – чуть ли не остатки народного добра – и победили! Навязали болгарам конституцию, когда сами победители ее не имеют, потом урезали эту конституцию, рассорились с братьями-славянами – вот и все!

Что ж, разве этого мало? Разве берлинский трактат не есть позор для нас? Разве Австрия не загребла жар нашими окровавленными руками? Разве финансовое и экономическое положение не страдают до сих пор от всего этого? Но наше патриотическое самолюбие до того ослепляет нас, что мы не хотим этого видеть, и вместо того, чтобы стараться поправить прежние ошибки, мы закусили удила и без удержу, без оглядки несемся стремглав вперед. Виновники тысяч смертей, создавшие столько же вдов и сирот, и бесчисленное количество других бедствий, получили повышение, им доверили внутреннее управление! После этого, конечно, не трудно было предвидеть результаты: ложь и фанатизм стали господствующим элементом! Эти доверенные люди, ободренные своим успехом, а также наградами, полученными за совершенные ими подвиги, повели атаку на всех пунктах: уж не против одних мусульман, а против всех, кто только не думает и не верует так, как они сами. В тоже время они стали травить либералов, немцев, поляков и жидов: обвинили их в неблагонадежности, в нигилизме, назвали их изменниками отечеству; одним словом травили всех против всех, и цель была достигнута; и вот шпионство, доносы, взятничество продолжают практиковаться в колоссальных размерах; везде оказываются недочеты, кража; общество деморализовано; подозрительность и недоверчивость друг к другу доходят до озлобления и вражды… и все это успело раздражить всех мало-мальски здравомыслящих людей до того, что из мирных граждан превратило их в недоброжелателей продлению подобного порядка вещей. Теперь все в один голос желают скорейшей развязки этого разлагающегося положения. Но этого еще мало; наши охранители успели раздражить и соседние государства и вкоренить в них мнение, что Россия жаждет войны и что остановка только за деньгами. Более же всего несправедливо, бессердечно и жестоко они поступили с евреями. В то же время, когда организованная шайка совершает свой крестовый поход, ходит из города в город, возбуждает народ всякими нечистыми средствами, грабит, разбивает и уничтожает мечом и огнем всякое попадающееся на пути еврейское добро, не обращая внимания ни на больных, ни на детей, ни на бедных, – наши охранители внутреннего порядка и благосостояния со своей стороны тоже принимают целый ряд серьезных мер, но, увы! не против грабителей, а против тех же несчастных и разграбленных, – созывают комиссии из своих креатур, где обсуждается и решается ограничение прав евреев и, конечно, решается так, – как эго желательно покровителям. При этом надо заметить, что, за немногими исключениями, евреев не допускают в эти комиссии – и это делается так наивно и беззастенчиво, как будто этого требует закон справедливости; они забыли, что даже разбойнику на суде дают право слова и право защиты. Но это еще не все. Вот теперь, когда в Балте совершаются небывалые на нашем веку зверства, когда поджигают целые улицы с еврейскими домами, в которых вталкивают несчастных владельцев, когда грабят, насмехаясь над всем святым, когда обесчещивают жен на глазах мужей, девушек на глазах родителей и зубами вырывают груди у женщин, сопровождая все эго хохотом пьяных дикарей – охранители внутреннего порядка принимают свои меры: выгоняют аптекарей, да и вообще тысячи жителей, из внутренних губерний России, выгоняют даже и тех, которые прослужили весь свой век государству и отечеству, и также не обращают внимания ни на больных, ни на детей, ни на бедность, ни на время года… После этого нечего удивляться, если все утверждают, что правительство совершенно солидарно с виновниками этой дикой и безобразной оргии. А между тем недавно еще патриоты поведали всему миру, что мы, православные, идеалисты, воюем за угнетенных. Что это? Не бред ли больного ребенка, или просто насмешка над всем святым и над самими собой? Где же правда, совесть, жалость? Где же христиане, где религия, проповедующая «любить ближнего, как самого себя» и «у кого нет греха, пускай тот возьмет первый камень» и т. д.? Где передовые люди интеллигенции? Никто не промолвился ни одним словом сочувствия, ни одним словом протеста, если не в пользу евреев, то по крайней мере хоть для того, чтобы смыть то позорное кровавое пятно, которое положено на наш век, на все человечество вообще, и на Россию в особенности. Неужто все, чему нас учили в школах и в церквах о правде, нравственности, религии и о всем добре, которое дорого человеку, неужто все это ложь, ложь и одна только ложь, – или же что-то поверхностное, лишнее, которое стряхивается при малейшей буре человеческих страстей? Неужто вся наша цивилизация, вся наша гуманность только маска, под которой скрывается алчный эгоистический зверь? И вы, либералы, и вы, старец-поэт, смягчающий наши нравы, учащий нас всю свою жизнь любви и прощению, неужто не содрогается у вас сердце, не вырывается крик ужаса при виде того, как все это осмеяно и опозорено шайкою фарисеев, которая толкает восьмидесятимиллионный народ в пропасть, создает смуты и междоусобия, и все для того только, чтобы извлекать материальную пользу для себя? Но оставим идеальные требования, перейдем на реальную почву и спросим, чего желают наши псевдопатриоты? Достигнуть единства? – Очень хорошо! Но, во-первых, это не так легко, особенно насильственными мерами, да притом – какая польза будет от этого русскому народу? Фердинанд Католик, благодаря настойчивым требованиям инквизиторов, выгнал всех евреев и мавров, чтобы охранить католическую религию и этим достигнуть единства, но после этого страна пала… и теперь та же Испания приглашает к себе тех же когда-то изгнанных евреев, как будто для того, чтобы загладить исторические ошибки, но, в сущности, для того, чтобы поднять и оживить торговлю и промышленность. <…> Но урок ли это нашим охранителям престола и отечества? Что им удастся достигнуть своей цели – выжечь из своих мест всех неправославных – и все-таки единство не будет достигнуто просто потому, что абсолютного единства нет в природе. История всех народов учит нас, что политические страсти не менее сильны, чем религиозные, что за политические идеи ведется не менее отчаянная борьба, чем за идеи церковные. Надо быть слепым, чтобы не видеть, как элементы для подобной борьбы быстро растут. Как и сами охранители престола создают беспорядки и разлад. Каждый их нелогичный поступок создает массу врагов, каждый несправедливый поступок создает массу революционеров, каждое жестокое действие рождает нигилистов, уже не одних пролетариев. Бедствия, которые испытывает Россия, и их последствия падут на тех, кто создает разлад между престолом и его интеллигентными подданными, кто стал лжепророком, говорящим от имени народа и на тех, на чьей совести лежат сотни тысяч невинных смертей.

Мы, евреи, униженные, осмеянные, попранные невежественными ногами, – мы не о мщении молим, а о прощении тех, которые не ведают, что творят; о том, чтобы Бог пробудил их совесть и укрепил их разум, и еще просим Бога о том, чтобы Он защитил Государя и Россию от внешних врагов, и, главное, от мнимых внутренних друзей [М.М.-АНТ. С. 1009–1012].

Возникает законный вопрос: как отреагировал «Добрый и дорогой Иван Сергеевич» – по жизни столь близкий Антокольскому человек, горячий поклонник его искусства, на страстное обращения к нему художника? Ответ здесь очевиден – отпиской: доброжелательной, с выражением глубоко сочувствия и разумными аргументами, объясняющими невозможность что-либо предпринять – из-за цензурных ограничений и «духа времени», и выражением «надежды, что придет время, когда можно будет обнародовать этот документ», но! – не содержащей никаких высказываний по существу затронутых Антокольским вопросов. Уже только по этой причине тому

кто видел в нем «лучшего русского человека», кто искренне и наивно верил в его «вещее слово» и «могучий голос», смириться с молчанием Тургенева было трудно [РЕБЕЛЬ Г. С. 34].

Сам Антокольский в письме к В.В. Стасову, 20 октября 1883 г. (Париж) характеризовал этот тургеневский ответ так:

раз я писал ему по поводу еврейского вопроса, он ответил коротко, но интересно. В свое время я напечатаю это письмо отдельно, чтобы рельефнее вызвать этот вопрос [М.М.-АНТ. С. 516].

В письме к «Элиасику» – Илье Гинцбургу, формулировка более жесткая:

Когда начались еврейские погромы, я писал И. С. Тургеневу, прося его сказать свое авторитетное слово. Он не скоро отвечал мне, и что отвечал? Скорее отнекивался: теперь, дескать, не время (кажется, я передал это письмо барону <Г. Гинцбургу> и, кажется, оно было где-то напечатано) [М.М.-АНТ. С. 859].

Как отмечалось выше, в Гл. VI, избегая публично высказываться по «еврейскому вопросу», Тургенев и в ситуации с письмами Антокольского действовал по принципу «не навреди»: ни себе, ни другу-скульптору. Хотя они оба считали, что «большое видится на расстоянье», и их проживание в Европе ничуть не притупляет остроту их видения российской ситуации[606], русское общественное мнение, особенно на правом фланге, было в корне иным. Тургенев своим тонким политическим чутьем это понимал и, будучи ко всему прочему тяжело болен, решил не высовываться. Когда русский «народ-богоносец» явил себя самым недостойным образом – как носитель озверелого «фанатизма и невежества», он занял позицию достойного русского человека, «и лучше выдумать не мог». Насколько глубоко был способен понять положение Тургенева Антокольский, можно только гадать, судя по вышеприведенным письмам, пассивность Тургенева его огорчила.

Еврейская трагедия в России, отторжение его искусства консерваторами из Императорской АХ[607] и нападки лично на него, как еврея, со стороны русской правой прессы[608] – все это действовало на психику Антокольского, человека впечатлительного и болезненного, угнетающе. Об этом свидетельствует, в частности, его слова в письме к В.В. Стасову от 26 июля (7 августа) 1882 г. из французского курортного городка Биарриц, где он в это время проходил лечение:

Помню, когда я работал «Ивана Грозного», при крайне трудных обстоятельствах (как это хорошо вам известно), я тогда сказал, кажется, Крамскому: «Хорошо, – чем больше они бесят меня, тем лучше выйдет «Иван Грозный». То же самое, только с некоторым изменением, я бы мог и теперь сказать. Но если бы вы знали, какие нравственные муки я пережил в последние два года, какие адские мучительные раны я носил в душе, благодаря тем позорным поступкам, которые русский, хотя и темный, народ совершал над евреями. Если бы вы знали, как больно разочаровываться в своем идеале, который ты лелеял, любил и считал лучшей будущностью человечества, и что же – вот этот идеал дико хохочет тебе в глаза и беспощадно бьет тебя по лицу, топчет и унижает тебя! Вот эго все способно свалить не только меня, нервного, но всякого, даже не чувствительного человека. И верьте мне, мой дорогой дядя[609], если бы у меня не было сознания, что так поступаю люди, которые не ведают, что делают и бьют себя еще больше, чем других; если бы у меня не было убеждения, что в России есть еще достаточно здравомыслящих людей», которые сумеют, в конце концов, дать отпор этому дикому средневековому безумию – повторяю, если бы не это, тогда я проклял бы все человечество. Вот, мой дорогой дядя, отчего я смотрю на мой неуспех в России не как на личный, а как на неуспех евреев вообще. Но что мне было всего более досадно, это – что при всем этом я чувствовал свое бессилие, пробовал кричать, писать, обращался к людям с авторитетом, прося их замолвить слово, но все это было напрасно.

Когда приеду в Париж, я непременно пришлю вам копию с двух писем, которые я послал к И.С. Тургеневу, а он в ответ назвал их «замечательными». Они будут когда-нибудь напечатаны[610]. Только не теперь, потому что они не цензурно. И все-таки он сам не сказал о <о том, что написано в – М.У.> них ни слова! Но довольно, может быть, вся эта эпидемия скоро пройдет, и человечество опять поймет, что убивать друг друга не за что, все равно они все умрут. Из моего последнего письма вы увидите, что, несмотря ни на что, я остался в отношении к России все прежним. Желаю от всей души русским всего лучшего, и тогда некому им будет завидовать! От всей души желаю им света, потому что только он может спасти их от грубых заблуждений [М.М.-АНТ. С. 463–464].

Где-то в начале января 1883 г., опять-таки в доверительном письме В.В. Стасову, Антокольский подробно изложил свое видение актуальной жизненной ситуации его как еврея и русского художника:

Конечно, все, что я говорю теперь вам, я говорю точно про себя. Я не настаиваю, чтобы кто-нибудь согласился со мной: мне кажется, со мною никто не согласен. В искусстве, правая сторона называет меня – реалистом, левая – рутинером. Евреи думают, что я христианин, a христиане ругают меня, почему я жид[611]; евреи упрекают, зачем я сделал «Христа», a христиане упрекают, зачем сделал такого «Христа»? Все это пришлось мне выслушивать. Наконец, здесь все убеждены, что я русский, а в России все убеждены, что я чужой; одна часть их, потому только, что я хочу быть самостоятельным, идти впереди искусства, а не позади его; a другая часть потому, что я не православного вероисповедания. Ах, Русь, неужели ты отталкиваешь того, кто верил в тебя, любил тебя, и любил тебя по-своему? Но как жестоко ты наказала меня за мою привязанность к тебе, наказала, и как еврея, и как человека! Ах, Русь, жестока ты к чужим и жестока к самой себе!

Итак, стою я среди перекрестного огня. Трудно устоять, в особенности одному, но… «а все-таки земля вертится» [М.М.-АНТ. С. 489].

Успех скульптора Марка Антокольского на русской культурно-художественной сцене в 1870-х гг., несомненно, является следствием либеральных реформ Александра II и той атмосферы терпимости и даже, в отдельных случаях, доброжелательного отношения к евреям, что царила при его Дворе[612]. Однако с приходом на царствование Александра III ситуация резко изменилась. Поскольку царь открыто декларировал свой антисемитизм, правая пресса использовала любой повод для поношения евреев, невзирая на лица. Под раздачу попал и Марк Антокольский – академик, мировая знаменитость, придворный скульптор Двора Его Величества.

Русская шовинистическая печать постоянно выступала с оскорбительными выпадами в адрес Антакольского – иудея, осмелившегося изображать героев русской истории, ее царей и даже самого Иисуса Христа. В 1888 году усилиями юдофобов была развернута кампания против проекта памятника Екатерине, представленного на конкурс Антокольским. Правоконсервативный журнал «Гражданин», опубликовал «Письмо в редакцию» некоего «Г-на» о скульпторе М. М. Антокольском, в котором возглашалось, что образ Великой русской императрицы[613] не должен быть воплощен скульптором-иудеем. В «Новом времени» его ведущий критик Владимир Буренин также поддержал точку зрения «Гражданина». В конечном итоге проект еще одного памятника Екатерине II для Петербурга работы Марка Антокольского был забракован императором Александром III. Но десять лет спустя Антокольский по заказу своего родного города Вильно (Вильнюс) создал памятник Екатерине II, который был открыт в 1903 г., уже после его кончины.

Во Франции же на официальном уровне и со стороны художественной общественности отношение к Антокольскому-скульптору было самое что ни на есть доброжелательное.

В декабре 1891 года скульптор открыл в своей парижской мастерской выставку, где представил зрителям свои новые работы. Стасову он сообщил: «Мой успех растет, зависть противников тоже; они делают все, что возможно, чтобы тормозить мой успех, но не в силах остановить его. Я в третий раз вынужден продлить выставку, несмотря на то что время до и после Нового года крайне неудобное, что я живу очень далеко от центра, что меня здесь почти не знают, что теперь здесь немало больных; наконец, что я открыл выставку без реклам, а главное – среди явных врагов и мнимых друзей. Несмотря на все это, – я имею здесь успех не меньший, если не больший, чем когда-то с “Иваном Грозным” в Петербурге. Не забудьте при этом, что я скульптор. Скульптура не в моде, ею мало интересуются, на выставках в скульптурном отделении почти всегда пусто; критики говорят о ней бегло; словом, все было против меня…» [КРИВДИНА-ТЫЧИНИН. С. 465].

Как и Тургенева, всеевропейская слава Антокольского не притупляла у него чувства тоски по родине, да и плане заказов ситуация в России представлялась художнику более благоприятной. 3 февраля 1893 года в залах Петербургской Академии Художеств[614]открылась ретроспективная выставка работ Антокольского.

Было показано 17 работ, в числе которых «Мефистофель» (бронза), «Спиноза» (мрамор), «Нестор-летописец» (мрамор), «Не от мира сего» («Христианская мученица», мрамор), «Ермак» (бронза). С большими трудностями скульптору удалось собрать свои произведения вместе, добиться разрешения у их владельцев для экспонирования. И вот работы после успешных выставок в Париже и Мюнхене наконец прибыли на родину, «в центр всех желаний» художника. «Тут-то о них поднялся шум и крик: одни меня благословляли, другие проклинали, многие из-за шума не видели и самих произведений… И вот эпилог моей выставки: статуя “Христианская мученица” при спуске разбита», – с горечью писал Антокольский^46. И.Е. Репин в письме П.М. Третьякову сообщил подробности о поврежденной статуе: «Отскочила голова, без кусков, ровно, одной линией; откололась часть пьедестала, уголок вершка в два, с кусочками. Остальное все цело… <…> Отреставрированная статуя была отправлена Третьякову [КРИВДИНА-ТЫЧИНИН. С. 465].

Выставка имела успех у публики, но в антисемитской атмосфере «эпохи контрреформ» вновь стала поводом для нападок н личность скульптора со стороны правой прессы. Особенно злобной была клеветническая компания по опорочиванию его имени, организованная сотрудниками газеты «Новое время». 10 февраля в ней была напечатана статья ее постоянного обозревателя Жителя (А.А. Дьякова) «Г. Антокольский», носящая глумливо-оскорбительный и выражено юдофобский характер. Илья Репин, возмущенный подобного рода выходкой и состоя в добрых отношениях с владельцем «Нового времени» А.С. Сувориным, с возмущением писал ему 14 февраля 1893 года:

Многоуважаемый Алексей Сергеевич,

только сегодня удосужился я, чтобы написать Вам это неприятное письмо. Мне полегчает, если я Вам напишу откровенно, что меня продолжает возмущать вот уже несколько дней. Как Вы могли допустить в Вашей газете такой бред сумасшедшего, как статья «Жителя» против Антокольского?! Антокольский – уже давно установившаяся репутация, европейское, всесветное имя, один из самых лучших, даже, отбросив скромность, лучший теперь скульптор… Да что говорить про это – Вам все известно. При Вашей чуткости, талантливости, отзывчивости ко всему хорошему Вы не можете этого не признавать. Против критики я ничего не имею. Критика возможна даже над Сикстинской мадонной. Отчего же не критиковать Антакольского – сколько угодно.

Я с Вами готов говорить о многом, что меня не удовлетворяет в его некоторых вещах. Боже сохрани меня от невежества защищать непогрешимость репутаций… Но, если пьяный из кабака начнет ругаться, лично, бестолково, неприлично, разве Вы станете его слушать?! Разве потерявший рассудок человек может требовать слова? и с такой всероссийской кафедры, как «Новое время»! На Вас лежит ответственность.

Вы же не можете не видеть, что «Житель» Ваш – совершенный профан в искусстве, и, сколько бы он ни нанизывал имен европейских скульпторов, пиша их фамилии иностранными литерами, он не может замаскировать этим своего невежества в этом предмете, и я уверен, – Вы это видите и чувствуете очень хорошо и – допускаете на страницы!

Ну кто же после этого станет верить Вашей критике искусства?! «Житель» произвел жалкое, гадкое впечатление. Эта взбесившаяся шавка, выпачканная вся в собственной гадкой пене, бросается на колоссальную статую Ермака и на бронзовое изваяние Христа; в поту, во прахе прыгает эта куцая гадина на вековечные изваяния, в кровь разбивает себе бешеную пасть и корчится от злости; визжит от бессилия укусить несокрушимое, вечное…

Пишу Вам это потому, что я Вас люблю и глубоко уважаю, Ваш всегдашний читатель и почитатель, и мне больно, когда Вы допускаете такие промахи. Ваша репутация слишком колоссальна, чтобы пачкаться в г<овне> «Жителя». Ваша газета имеет всесветное значение, чтобы быть без самоуважения.

Ваш преданный И. Репин

Не подумайте, что я делаюсь старой брюзгой и не выношу никакой правдивой резкости. Совсем нет. Талантливые строки Буренина я читаю с восхищением: там масса ума, едкости, остроумия и всегда почти знание предмета. А ведь «Житель» – это бездарность, посредственность и, главное, невежа в предмете искусства [РЕПИН].

Статья Жителя вызвала многочисленные отклики и полемику в печати. Отвечая Жителю, В.В. Стасов в частности писал:

совершенное исключение составляет г. Житель – Дьяков, который вылил на Антокольского целый ушат помоев и всякой нравственной мерзости. Главною виною нашего художника оказалось то, что он еврей. На эту тему сотрудник «Нового времени» написал все то, что можно ожидать от этой газеты и что обычно украшает ее постыдные страницы: тут ничего нет, кроме злости, ненависти, фанатизма и ограниченности…. Укус клопа не опасен, но вонь от него отвратительна («Новости и Биржевая газета», 1893, № 45, 16 февраля).

Антинововременские выпады Стасова вызвали появление в «Новом времени» «маленького письма» А.С. Суворина (№ 6108 от 1 марта) и статьи В. Буренина – «Антокольский и его пророки» (№ 6112 от 5 марта), также написанная в оскорбительном для Антокольского тоне. Отметим в заключение, что все попытки влиять через А.С. Суворина на тон публикаций «Нового времени», что предпринимали Чехов, Репин и др. близкие ему люди, оказывались тщетными. А.С. Суворин – человек широко образованный и достаточно свободомыслящий, являлся, как ангажированный русским правительством издатель, проводником государственной идеологии, а потому в публичной сфере неотступно придерживался агрессивной правоконсервативной риторики.

Впрочем, ни при Дворе, ни в глазах художественной общественности и любителей мира искусства слава Антокольского ничуть не страдала от этих наскоков. В год коронации императора Николая II и императрицы Александры Федоровны – 1896, Антокольский исполнил в мраморе их портретные бюсты. И в этом же году ему, иудею, был пожалован чин действительного статского советника[615], соответствовавший чинам генерал-майора в армии и контр-адмирала во флоте и дававший право на потомственное дворянство (sic). В 1897 году М.М. Антокольский получил заказ от Министерства Императорского двора на исполнение портретной статуи императора Александра III для учреждения в Михайловском дворце «Русского музея императора Александра III». В Париже он вылепил модель статуи из глины и затем отлил ее из гипса. Гипсовая скульптура была одобрена Николаем Вторым. В 1899 году статуя была высечена из каррарского мрамора и в 1900 году в числе самых известных произведений Антокольского экспонировалась на Всемирной выставке в Париже. Затем скульптура была отправлена в Петербург. С 1999 года находится в постоянной экспозиции Русского музея.

Как и на родине, в Западной Европе слава Анто коль ского неизменно росла.

После успеха на Всемирной выставке Антокольский был избран в 1878 году членом-корреспондентом Парижской Академии художеств и Академии города Урбино (Италия).

В марте 1886 года он был избран членом Берлинской Академии художеств, а в ноябре 1890 – выбран постоянным членом. В феврале 1888-го Антокольский был выбран в Membre associé [616] Парижской Академии. «И так, я теперь полноправный член здешнего Института; имею право заседать и подавать голос», – с радостью сообщает скульптор своему другу Стасову. Добавим некоторые подробности об этом почетном признании таланта Антокольского, цитируя одно из его писем: «Когда я пошел поблагодарить Бонна, как президента (на этот год он был выбран), то он ответил: “Вас выбрать было не трудно. Вашу работу все помнят, а потому вы были выбраны единогласно”. Ну, а кто хлопотал за меня в Берлине? Кто в Америке, где я состою почетным членом? Но насколько я придаю важное значение всем этим официальным успехам, может объяснить тот факт, что я четыре года не знал, что состою профессором нашей Академии художеств, и лишь только случайно узнал это» [КРИВДИНА-ТЫЧИНИН. С. 463].

В декабре 1891 года скульптор открыл в своей Парижской мастерской выставку, где представил зрителям свои новые работы. Стасову он сообщил: «Мой успех растет… Я в третий раз вынужден продлить выставку, несмотря на то, что время до и после Нового года крайне неудобное, что я живу очень далеко от центра… Не забудьте при этом, что я скульптор. Скульптура не в моде, ею мало интересуются, на выставках в скульптурном отделении почти всегда пусто; критики говорят о ней бегло…» [КРИВДИНА (II). С. 84].

В последнее годы жизни скульптора он много болел, заказов у него было мало, и он испытывал настолько серьезные финансовые трудности, что в 1901 году, после того как «заплатил долгов около 100.000 франков», вынужден был распродать свое собрание произведений искусства. По иронии судьбы двадцатью годами ранее тоже самое пришлось сделать и его другу Ивану Тургеневу.

В письме В.В. Стасову из Парижа 20 мая 1901 года Антокольский писал: «Вы знаете, что обстоятельства заставляют меня расстаться с моей коллекцией старинных вещей… И так, мое единственное удовольствие, которое я позволил себе в жизни, это – собирание старинных вещей. Я знаю, что это прихоть, но повторяю – единственная, прибавлю – и мой отдых; наконец, оно значительно расширило мой горизонт».

<…> В ответ на полученное от Стасова письмо он сообщил: «Благодарю вас также за утешение, что с Тургеневым случилось то же самое. Я хорошо помню его продажу, особенно первую. На другой день утром, т. е. после продажи, я зашел к нему, он еще лежал на своей кушетке, обтянутой зеленым репсом… “Вот, батенька, Ватерлоо!” – сказал он мне. Действительно, картины его продавались очень плохо. Не потерплю ли я тоже самое? Хотя говорят, что на мою продажу приехали люди нарочно из Лондона, Мюнхена, Кельна и проч. Я хлопотал о том, чтобы лучшие вещи были куплены приезжими из России (на аукционе), но напрасно, отказались, точно я просил милости или одолжения»[617] [КРИВДИНА-ТЫЧИН. С. 476–477].

В заключении раздела, касающегося дружбы двух русских художественных гениев второй половины ХIХ в. – Ивана Тургенева и Марка Антокольского, приведем выдержки из его писем, относящиеся к печальному известию о кончины писателя:

Елене Григорьевне Мамонтовой, август 1883 г. (Биарриц).

Тяжелое известие о смерти нашего дорогого И.С. Тургенева сильно поразило всех. Известие это застало меня в постели, а то бы непременно поехал бы на похороны, чтобы в последний раз низко поклониться его гробу. Очень дорог он нам всем, а мне еще больше. Я много нашел в нем, а потому много и потерял. Мы делаем для него серебряный венок. В душе я сознаю, что это одна только пустая форма. Не венок дорог, а память о нем, но чем это выразить? Что можно сделать больше для того, кого уже нет.

В.В. Стасову от 4 (16) сентября 1883 г. (Биарриц).

… смерть Тургенева <…> поразила меня, несмотря на то что я был к этому давно приготовлен. <…> Многие потеряли в нем многое, а я больше всех. Живя здесь, среди столь быстрого жизненного течения, где чувствуешь свое одиночество, такой человек, как Иван Сергеевич, был для меня неоценен.

Елене Григорьевне Мамонтовой, 29 октября 1883 г. (Париж).

Читали ли вы в «Новостях» от 14 октября заметку из Одессы, как там чествовали Тургенева. Просто больно и смешно <…> Кажется, еще недавно чествовали Тургенева как полубога, мне хотелось сказать несколько слов в защиту его, опровергнуть слух, что он дал денег на запрещенное издание. Мне кажется, что об этом много писали, но никто не знает замечательного факта, который характеризует его доброту, так сказать, его человеческое отношение к нужде ближнего. Раз я пришел к нему и застал его грустным, что редко случается. «Представляете себе, – сказал он мне, – сегодня первый раз в жизни я был вынужден отказать человеку, который просил помощи», пожал плечами и прибавил: «Ничего не поделаешь», и опустил голову. Слова эти я хорошо запомнил, как и тогдашнее его грустное выражение. Видно, что тяжело ему было отказать человеку, который протянул к нему руку. И.С., как видите, никому никогда не отказывал ни в чем. Он не был политиком, но был человеком в полном смысле этого слова. Для него было безразлично, кто протягивал руку и просил помощи – еврей ли, поляк ли русский ли, добр ли тот человек или преступен – это было просто «милосердие» [М.М.-АНТ. С. 511–513, 516–517].

В конце этой главы и, собственно, всей нашей книги, мы, вслед за «нашим все» [618], напомним читателю, что: «бывают странные сближенья», и ими, в частности, являются два биографических факта из истории русско-еврейских культурных связей ХIХ века: дружба Ивана Тургенева с Марком Антокольским и Антона Чехова с Исааком Левитаном.

Библиография

А

[АГЕЕВ] Агеев А. Конспект о кризисе//Литер. обозр. 1991. № 3. С. 15–21.

[АЙХЕНВАЛЬД] Айхенвальд Юрий. Тургенев /В кн.: Силуэты русских писателей. М.: Из-во «Тов-во русских писате-лей»,1913–1914, цитируется по: URL: http://dugward.ru/ library/ turgenev/aihenv_turgenev.html

[АКСАКОВ И.] Аксаков И.С. И слово правды… Стихи, пьеса, статьи, очерки. Уфа: Башк. кн. изд-во, 1986 (I). Еврейский вопрос (сб. статей). М.:Социздат, 2001, цитируется по: URL: https://public. wikireading.ru/156853 (II); Письма к родным (1849–1856). М.: Наука, 1994, цитируется по: URL http://az.lib.ru/a/aksakow_i_s/ text_0160.shtml (III).

[АЛДАНОВ] Алданов М.А. Ульмская ночь. Нью-Йорк: Изд. Имени Чехова, 1953 (I); при чтении Тургенева (несколько заме-ток)//Литературное обозрение. 1993. № 11/12. С. 40–46. [Первая публикация – 1930 г.] (II); Русские евреи в 70-х–80-х годах / В сб.: Книга о русском еврействе: От 1860-х годов до революции 1917 г. Минск: МЕТ, Мосты культуры / Гешарим, 2002 (III).

[АЛЕКСАНДР II] Александр II. Трагедия реформатора: Люди в судьбах реформ, реформы в судьбах людей: Сб. статей / Отв. ред. В. В. Лапин. СПб.: Из-во Европейского университета в Ст. – Петербурге, 2012.

[АЛЕКСЕЕВ] Алексеев Алексей. Тургеневский жид//Jewish.ru. 2018. 24.04: URL: https://jewish.ru/ru/stories/literature/185905/

АНИКИН] Аникин А.А. Дуэли И.С. Тургенева в жизни и в тексте/В Сборнике научных трудов по филологии. Глав. Ред. С.А. Васильев. Москва: Книгодел, 2017. С. 134–148.

[АННЕНКОВ] Анненков П.В. Литературные воспоминания. М.: Правда, 1989 (I); Парижские письма. М.: Наука, 1983 (II); Письма к И.С. Тургеневу Кн. 1 и 2. СПб.: Наука, 2005 (III); Литературные воспоминания. Л.: Асadеmiа, 1928 (IV); Художник и простой человек: Из воспоминаний об А.Ф. Писемском /В сб.: Анненков П.В. Литературные воспоминания, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/p/pisemskij_a/text_0612.shtml (V).

[АРИНИНА] Аринина Л. М. Романтические мотивы в «таинственных повестях» И. С. Тургенева / Л. М. Аринина // Творческая индивидуальность писателя и литературный процесс / Л. М. Аринина. Вологда: Русь, 1987. С. 33–35.

Б

[БАЙКЕЛЬ] Байкель В.Б. История о страшном злодеянии евреев в земле Бранденбург: Немецкие антисемитские сказки и легенды. СПб.: Алетейя, 2018.

[БАКУНИН] Бакунин М.А. Философия. Социология. Политика. М.: Правда, 1989. [БАРБЕРИНИ] Барберини Рафаэль. Путешествие в МОСКОВИЮ Рафаэля Барберини в 1565 году// Сын отечества. 1842. № 6, цитируется по: URL: http://www.vostlit.info/ Texts/rus14/Barberini/text1.phtml?id=278

[БАРБЬЕ] Барбье П. Полина Виардо / Пер. с фр. Н. Кисловой. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017.

[БАРСУКОВ] Барсуков, Николай Платонович. Жизнь и труды М.П. Погодина: В 22-х т. СПб.: из-во «Погодин и Стасюлевич», 1888–1910.

[БАТУРИНСКИЙ] Батуринский В. Воспоминания о Тургеневе американского беллетриста Генри Джемса//Минувшие годы. 1908. № 8, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/d/dzhejms_g/ text_1908_vospominaniya_o_turgeneve_oldorfo.shtml

[БАТЮТО] Батюто А.И. Тургенев-романист. Л.: Наука, 1972 (I), «Достоевский и Тургенев в 1860–1870-е годы. Только ли «История вражды?»// Русская литература. 1979. № 1. С. 41–64 (II); Признак великого сердца… К истории восприятия Достоевским романа «Отцы и дети»?» // Русская литература. 1977. № 22. С. 21–37 (III).

[БАХТИН] Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1986.

[БЕЛИНСКИЙ] Белинский ВТ. Поли. собр. соч. В 13 тт. М.: Изд-во АН СССР, 1953–1959.

[БЕЛОВ С.В.] З.А. Трубецкая «Достоевский и А.П. Философова»//Русская литература. 1973. № 3, цитируется по: URL: http:// museum.pskov.ru/statiy/antipova/trudetskaya

[БЕЛЯЕВА И.] Беляева И.А. Творчество И.С. Тургенева: фаустовские контексты. СПб.: Нестор-История, 2018 (I); об одном нереализованном замысле И.С. Тургенева: на пути от «старой манеры» к «новой»//Вестник МГУ. Серия 9. Филология. 2018. № 6. С. 163–167 (II); Пасхальные стихи: к вопросу об одной стихотворной мистификации И.С. Тургенева//Сб. по материалам конференции, посвященной А.А. Илюшину, которому 12 февраля 2018 года исполнилось бы 78 лет. ФГБОУ ВО «Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова». Тверь: Изд. А.Н. Кондратьев, 2019. С. 90–97 (III); Система жанров в творчестве И.С. Тургенева. М.: МГПУ, 2005 (IV); Творчество И.С. Тургенева. М.: Жизнь и мысль, 2002 (V).

[БЕМ А.Л.] Бем А.Л. Исследования. Письма о литературе. М.: Языки славянской культуры, 2001.

[БЕРДЯЕВ] Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. Pгaha: YMCA-PRESS, 1923: URL: http://www.vehi.net/berdyaev/ dostoevsky/index.html (I); Русская идея: Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. Париж: YMCA-Press, 1946, цитируется по: URL:http://philologos.narod.ru/berdyaev/berd-rusidea.htm (II); Евразийцы, цитируется по: URL: https://royallib. com/read/ berdyaev_nikolay/evraziytsi.html#0

[БЕРЖАЙТЕ] Бержайте Дагне. Перечитывая Тургенева: заметки на полях его последнего романа//Literatūra. Rusistica Vilnensis. 2018. 60(2). С. 44–54: URL: https://www.researchgate.net/ publication/329161836_Perecityvaa_Turgeneva_zametki_na_polah_ ego_poslednego_romana

[БЕРКОВСКИЙ] Берковский И.Я. Эстетические позиции немецкого романтизма/ В сб.: Литературная теория немецкого романтизма. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1934.

[БОБОРЫКИН] Боборыкин П.Д. У романистов (Парижские впечатления); За полвека: URL: http://www.litres.ru/ pages/biblio_book/?art=330562; Воспоминания, цитируются по: URL: http://az.lib.ru/b/boborykin_p_d/text_1878_u_ romanistov.shtml (I) и http://az.lib.ru/b/boborykin_p_d/text_0060.shtml (II), и Воспоминания., Т. 2. М.: Художественная литература, 1965.

[БОГОСЛОВСКИЙ] Богословский Н.В. Тургенев. М.: Молодая гвардия, 1958: URL: http://i-s-turgenev.ru/books/item/f00/s00/ z0000003/st000.shtml

[БОГРОВ] Богров Григорий Исаакович. Записки еврея// Отечественные Записки. 1871. №. 1–5, 8, 12; 1872. № 7–8, 11–12; 1873. № 3–6: URL: http://az.lib.ru/b/bogrow_g_i / text_1873_ zapiski_evreya_oldorfo.shtml

[БОТНИКОВА] Бортникова А.Б. Вильгельм Вольфзон.: из истории русско-немецких литературных связей в XIX веке // Вопросы литературы и фольклора. Воронеж: Из-во ВГУ,1969. С. 115–128.

[БРЭ] Большая российская энциклопедия: [ЭР]: URL: https:// bigenc.ru/

[БУДАНОВА] Буданова Н.Ф. Достоевский и Тургенев: Творческий диалог. Л.: Наука, 1987.

[БУРМИСТРОВА] Бурмистрова Ю.Д. Проблема циклообразования в русском и французском прижизненных изданиях «Стихотворений в прозе» И.С. Тургенева // Автореф. канд. дисс. М.: МГУ, 2019.

[БЯЛЫЙ] Бялый Г.А. Тургенев и русский реализм М; Л.: Совпис, 1962 (I); Русский реализм конца XIX. Л.: Из-во ЛГУ, 1973 (II), О психологической манере Тургенева (Тургенев и Достоевский) // Русская литература. 1968. № 4. С. 34–50 (III).

В

[ВАЛИЦКИЙ] Валицкий Анджей. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства. М.: НЛО, 2019.

[ВАЛЬ] Валь Жан. Несчастное сознание в философии Гегеля. М.: Владимир Даль, 2006, цитируется по: URL: https://fil. wikireading.ru/17537

[ВАЛЬДМАН] Вальдман Б. И.С. Тургенев и русско-еврейская периодика второй половины XIX – начала XX вв.//В сб.: Евреи России, Европы и Ближнего Востока: история, культура и словесность (Материалы международной научной конференции). СПб. Из-во Пб. института иудаики, 2019. С. 113–125.

[В.Г.БЕЛ] В.Г. Белинский в воспоминаниях современников. М.: Худлит, 1962.

[ВЕРЖАЙТЕ] Вержайте Дагне. Ф.М. Достоевский в оценке русской демократической критики XIX века. Вильнюс: из-во Вильнюсского университета, 1998.

[ВДОВИН А.] Вдовин А. Странный Тургенев? Загадка для литературоведов: URL: https://magisteria.ru/ivan-turgenev-and-his-time/strange-turgenev (I); Иван Тургенев и его время: URL: https:// magisteria.ru/ category/ivan-turgenev-and-his-timeh. Лекции 1–5: (1) /strange-turgenev; (2) /turgenev-and-sciences; (3) /turgenev-and-george-sand; (4) /first-love; (5) /turgenev-and-nationalism-of-19c (II).

[ВИКТОРОВИЧ] Викторович В.А. Достоевский. Писатель, заглянувший в бездну. М.: Rosebud Publishing, 2019, цитируется по: URL: https://magisteria.ru/dostoevsky/girl

[ВИЛЬМОНТ] Вильмонт H О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. М., 1989.

[ВИНОГРАДОВ] Виноградов В.В. Тургенев и школа молодого Достоевского (конец 40-х годов XIX века) // Русская литература. 1959. № 2. С. 45–71.

[ВИРТШАФТЕР] Виртшафтер Э. К. Социальные структуры: разночинцы в Российской империи. Москва: Логос, 2002.

[ВОЛГИН] Волгин Игорь. Родиться в России. Достоевский и современники. Жизнь в документах. М.: Книга, 1991 (I); последний год Достоевского / Предисл. Д. Лихачёва. М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017 (II).

[ВсТУРГсЛАС] Встреча Тургенева с Лассалем: По воспоминаниям М. П. С-вой /В сб.: [ТУРвСОВР. Т. 2. С. 53–56].

Г

[ГАВРИЛОВ] Гаврилов И.Б. М. Н. Катков. Жизнь, труды, мировоззрение //Труды кафедры богословия Санкт-Петербургской духовной академии. 2018. № 1 (2). С. 136–177.

[ГАВРЮШКИН] Гаврюшкин А.В. Граф Никита Панин: Из истории русской дипломатии XVIII века. М.: Международные отношения, 1989.

[ГЕНЕРАЛОВА] Генералова Н.П. Тургенев – Ренан – Тэн: Две встречи с большими последствиями. (Дополнения к Летописи жизни и творчества Тургенева) / В кн: Тургеневский ежегодник 2014 года/ Сост. И ред. Л.В. Дмитрюхина, Л.А. Балыкова. Орел: Издательский Дом «Орлик», 2015. С. 35–46 (I); И.С. Тургенев: Россия и Европа. Из истории русско-европейских литературных и общественных отношений. СПб.: из-во РХГИ, 2003 (II); И.С. Тургенев в контексте русско-европейских литературных связей: Проблемы биографии и творчества//Автореф. доктор. диссертации. СПб. 2001 (III).

[ГЕРАСИМОВ и др.] Герасимов Илья, Могильнер Марина, Глебов Сергей. Новая имперская история Северной Евразии. Часть 2. М.:Ab Imperio, 2017.

[ГЕРИК] Герик Х.-Ю. Тургенев на пути к «Волшебной горе» //В сб.: Литература в контексте культуры: Проблемы истории зарубежных литератур. Вып. 5. СПб.: Изд-во СПб. Ун-та, 1998.

[ГЕРЦЕН] Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 тт. М.: Из-во АНСССР, 1960.

[ГЕРШ] Гершензон М.О. Мечта и мысль И.С. Тургенева/ В кн.: Гершензон М.О. Избранное. Том 3. «Образы прошлого». М.: Университетская книга, Мосты культуры / Гешарим, 2003.

[ГИНЦБУРГ] Гинцбург Илья. Из прошлого: воспоминания. Л.: ГИЗ, 1924.

[ГИТЛИЦ] Гитлиц Е.А. Структура и смысл рассказа Тургенева «Жид»/В сб.: И.С. Тургенев: Вопросы биографии и творчества. Л.: Наука, 1990. С. 57–67.

[ГОЛОВАНОВА] Голованова Т.П. Тургенев и советская литература//Русская литература. 1968. № 4. С. 29–33.

[ГОЛОВКО] Головко В.М. И.С. Тургенев и культура декаданса (предчувствия и предтечи). Ставрополь: СтГУ, 2001 (I); Художественно-философские искания позднего Тургенева (изображение человека). Свердловск: Изд-во Уральск. университета, 1989.

[ГОЛСУОРСИ] Голсуорси Джон. Собр. сочинений в 16 тт. М.: Правда, 1962 (II).

[ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР] Гольденвейзер Александр. Вблизи Толстого (Записки за пятнадцать лет). М.: ГИХЛ, 1959.

[ГОЛЬДИН] Гольдин С. Еврей как понятие в истории имперской России / В сб.: [ПоР]. (I); «Еврей» как «другой»: образ еврея в текстуальных и визуальных дискурсах в России и Польше /В сб.: Образ и символ в иудейской, христианской и мусульманской традиции. Научн. ред. А. Ковельман и Ури Гершкович. М.: Индрик, 2015 (II).

[ГОНКУР] Гонкур Эдмон де и Гонкур Жюль де. Дневник. Записки о литературной жизни. Избранные страницы: в 2 т. М.: Художественная литература, 1964.

[ГОРОДЕЦКАЯ] Городецкая А.Г. «Отцы и дети» в конфликте Гончарова и Тургенева// Тургеневский ежегодник 2013 года/ Сост. и ред. Л.А. Балыкова, Л.В. Дмитрюхина. Орел: Изд. Александр Воробьев, 2014. С. 11–20.

[ГОРЬК-СС] Горький М. Собрание сочинений в 30 тома. М.: Гослитиздат, 1950.

[ГРИГОРОВИЧ] Григорович Д. Литературные воспоминания. Приложения: Из «Воспоминаний» В.А. Панаева. М.: Худлит, 1987, цитируется по: URL:https://lib-rus.3dn.ru/publ/grigorovich_ dmitrij_vasilevich_literaturnye_vospominanija/1-1-0-520

[ГРИНЕВИЧ] Гриневич М.И. О тлетворном влиянии евреев на экономический быт России и о системе еврейской эксплоатации. СПб.: Изд. Ивана Васильевич Соловьева, 1876.

[ГРИШИН] Гришин Д.В. Был ли Достоевский антисемитом //Вестник русского христианского движения. 1974. № 4 (114). С. 73–88.

[ГРОССМАН-ЛП] Гроссман Л.П. Достоевский реакционер. М.: Common place, 2015.

[ГРУБЕР] Грубер Даниэль. Теолог Холокоста. URL: http:// www.vehi.net/asion/martin.html

[ГУЛЫГА] Гулыга Арсений. Гегель. М.: Молодая гвардия, 2008.

[ГУСЕВ] Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1855 по 1869 год. М.: Изд-во АН СССР, 1957.

[ГУТЬЯР] Гутьяр Н.М. И.С. Тургенев и Ф.М. Достоевский// Русская Старина. 1902. № 2.

Д

[ДАВЫДОВА] Давыдова Л.К. Джордж Элиот. Ее жизнь и литературная деятельность: URL: http://az.lib.ru/t/tuganbaranowska-ja_l_k/text_1891_george_elliot.shtml

[ДАНИЛЕВСКИЙ (I)] Данилевский Р.Ю. Рассказ Тургенева «Жид» в культурном контексте // Спасский вестник, 2002. № 9. С. 57–65 (I); Два таланта. И.С. Тургенев и А.К. Толстой: Отношения личные и творческие// Там же. 2005. № 12, цитируется по: URL: http://www.turgenev.org.ru/e-book/vestnik-12-2005/ danilevskij.htm

[ДЕРЖАВИН] Державин Г.Р. Мнение об отвращении в Белоруссии голода и устройстве быта евреев /В кн.: Державин Г.Р. Соч. Т. 7. СПб.:1872. С. 245–251.

[ДЖЕЙМС Г.] Джеймс Генри. Иван Тургенев / В кн.: Женский портрет. Л.: Наука, 1981.), цитируется по: URL: http://loveread.ec/ read_book.php?id=35943&p=185#gl_60

[ДИЛЬТЕЙ] Дильтей Вильгельм. Пантеизм в его историческом развитии в связи с ранними пантеистическими системами // Воззрение на мир и исследование человека со времен Возрождения и Реформации. М.: Университетская книга, Мосты культуры / Гешарим, 2000.

[ДОМАНСКИЙ-КАФАНОВА] Доманский В.А., Кафанова О.Б. И.С. Тургенев – русский европеец: взгляд из России и Франции// Вестник ТГПУ (TSPU Bulletin). 2019. 6 (203). С. 7–19.

[ДОМИЛЬ] Домиль Валентин. Тернии и звезды Марка Антокольского: URL: http://toraart.com/index.php/ternii-i-zvezdyi-marka-antokolskogo/

[ДОРНАХЕР] Дорнахер К. Восприятие творчества И.С. Тургенева в Германии конца 19 века /В сб.: Из истории русско-немецких литературных взаимосвязей. М.: Из-во МГУ, 1987.

[ДОСТОЕВСКАЯ А.Г.] Достоевская А.Г. Воспоминания / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. С.В. Белова и В.А. Туниманова. М.: Правда, 1987.

[ДУДАКОВ] Дудаков С.Ю. Этюды любви и ненависти. М.:РГГУ, 2003: URL: http://www.belousenko.com/books/dudakov/ dudakov_etyudy.htm (I); Парадоксы и причуды филосемитизма и антисемитизма в России. М.:РГГУ, 2000: URL: http://royallib. com/read/dudakov_saveliy/paradoksi_i_prichudi_filosemitizma_i_ antisemitizma_v_rossii.html#720553 (II); История одного мифа: Очерки русской литературы ХIX–XX вв. М.: Наука,1993, цитируется по: URL: https://public.wikireading.ru/16931 (III). [ДФМ-ПСС] Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. СПб.: Наука, 1972–1983.

Е

[ЕГОРОВ Б.В.] Егоров Б.Ф. Эволюция русского либерализма в XIX в.: от Карамзина до Чичерина /В сб.: Из истории русской культуры. Т. 5. Сост. Б.Ф. Егоров, А.Д. Кошелев. М.: Яз. рус. культуры, 1996.

[ЕРМАКОВ И.] Ермаков И.Д.Ф. М. Достоевский (Он и его произведения) / В кн.: Психоанализ литературы. Пушкин, Гоголь, Достоевский // Вступ. ст. А.М. Эткинда и М.И. Давыдовой; коммент. Е.Н. Строгановой и М.В. Строганова. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

[ЕФРЕМОВ] Ефремов В. «Это время уже никогда не возвратится…»: URL: http://www. turgenev.org.ru/e-book/eto_vremya.htm

[ЕЭБ-Э] Еврейская энциклопедия. В 16 тт. СПб.: Из-во Брокгауз-Ефрон, 1908–1913: URL: https://ru.wikisource.org/wiki/ Еврейская_энциклопедия_Брокгауза_и_Ефрона

Ж, З

[ЖАБОТ] Жаботинский Владимир (Зеев). Русская ласка (1909) / В сб.: Фельетоны. СПб.: 1913. С. 96–97, цитируется по: URL: http://gazeta.rjews.net/Lib/Jab/Feuilletons. html

[ЗАЙОНЧКОВСКИЙ] Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870–1880-х годов. М.: Из-во МГУ, 1964 (I); Российское самодержавие в конце XIX столетия (политическая реакция 80-х – начала 90-х годов). М.: Мысль, 1970 (II).

[ЗАЙЦЕВ] Зайцев Борис. Жизнь Тургенева. Париж: 1949, цитируется по: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/ bio/zajcev-zhizn-turgeneva/parizh.htm

[ЗАСЛ Д.] Заславский Давид. Евреи в русской литературе //Еврейская летопись. 1928, цитируется по: URL: http://www. lechaim.ru/ARHIV/133/zaslav.htm

[ЗАХАРОВ В.Н.] Захаров В.Н. Проблемы изучения Достоевского. Петрозаводск: ПтГУ,1978.

[ЗВИГ] Звигильский А.Я. Иван Тургенев и Франция. Сборник статей. М.: Русский путь, 2010. М.: Русский путь, 2010

[ЗЕМЦОВА] Земцова И.В. Отношение русской интеллигенции к еврейской интеграции в русскую культуру (2-я половина XIX начало XX вв.) // Общество. Среда. Развитие (Terra Humana). 2012. 2(23). С. 57–62, цитируется по: URL: https://cyberleninka.ru/ article/n/otnoshenie-russkoy-intelligentsii-k-evreyskoy-integratsii-v-russkuyu-kulturu-2-ya-polovina-xix-nachalo-xx-vv

[ЗЕНЬКОВСКИЙ] Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа: Критика европейской культуры у русских мыслителей. Paris: YMKA-PRESS, 1926.

И, Й

[И.А.ГОН-И.С. ТУР] И.А. Гончаров и И.С. Тургенев. По неизданным материалам Пушкинского Дома. /С предисл. и примеч. Б.М. Энгельгардта. Пг.: Academia, 1923.

[ИВАНОВ И.И.] Иванов И.И. И.С. Тургенев. Жизнь, личность и творчество. Нежин: 1914.

[ИВАНОВ-РАЗ.] Иванов-Разумник Р.В. М.Е. Салтыков-Щедрин. Жизнь и творчество. Часть первая [и единственная]. 1826–1868. М.: Из-во «Федерация», 1930 г., цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=303857&p=1

[ИзПерК.Н.Л.] Из переписки К.Н. Леонтьева. С предисл. и примеч. В.В. Розанова // Русский вестник. 1903. Май.

[ИЛЬИН Ив.] Ильин И.А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. СПб.: Наука, 1994.

[ИОВ] История одной вражды. Переписка Достоевского и Тургенева / Под ред., с введ. и прим. И.С. Зильберштейна; предисл. Н.Ф. Бельчикова. Л.: Academia, 1928. VIII: URL: https:// fedordostoevsky.ru/research/biography/009/

[ИОНАС] Ионас Г. «Записки охотника» в оценке Пауля Гейзе // В: Тургеневский сборник: Материалы к Полному собранию сочинений и писем И.С. Тургенева. М.; Л.: Наука, 1966. Вып. 2. С. 109–117.

[И.С.Т.-ВВСОВ] И.С. Тургенев в воспоминаниях современников: В 2 т. М: Худлит, 1983.

[И.С.Т.-НМИ] И.С. Тургенев: Новые материалы и исследования. [ЛН]. Т. 76, 1967.

[И.С.Т.-НИМ] И.С. Тургенев. Новые исследования и материалы. Вып. I / ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН; отв. ред. Н.П. Генералова, В.А. Лукина (I); И.С. Тургенев и мировая литература (К 190-летию со дня рождения И.С. Тургенева). Вып. II (II); И.С. Тургенев и мировая литература. К 150-летию романа «Отцы и дети». Вып. III (III); И. С. Тургенев и мировая литература. К 200-летию И.С. Тургенева (1818–2018). Вып. IV (IV). М.; СПб.: «Альянс-Архео», 2009, 2011, 2012, 2018.

[И.С.Т.-ТиК] И.С. Тургенев: текст и контекст/Под редакцией А.А. Карпова и Н.С. Мовниной. СПб.: Скрипториум, 2018.

[ИТЕНБЕРГ] Итенберг Б.С. П. Л. Лавров в русском революционном движении. М.: Наука, 1988.

[ИТЕН-ТВАРД] Итенберг Б.С., Твардовская В.А. Карл Маркс и Александр Герцен: История одной вражды//Новая и новейшая история. 1994. № 6, цитируется по: URL: http://vivovoco.astronet. ru/VV/PAPERS/ECCE/MAHERZ.HTM

[ЙОНКИС] Ионкис Грета. Фридрих Ницше и евреи//Лехаим. 2008. № 1 (189): URL: https://lechaim.ru/ARHIV/189/ionkis.htm (I); Евреи и немцы в контексте истории культуры. СПб.: Алетейя, 2006 (II).

К

[КАВЕЛИН] Кавелин К.Д. Наш умственный строй: Статьи по философии русской истории и культуры. М.: Правда, 1989 (I); Письмо Ф.М. Достоевскому // Вестник Европы. 1880. Ноябрь. Т. 6. С. 431–456: https://phиlolog.petrsu.ru/fmdost/dostkr иt/dostkr иt.html (II).

[КАНДЕЛЬ] Кандель Ф. Евреи России. Времена и события. История евреев Российской империи. Иерусалим-М.: Гешарим/ Мосты культуры. 2014, цитируется по: URL: https://felixkandel.org/ index.php/books/450.html

[КАНТОР] Кантор В.К. Феномен русского европейца. Культурфилософские очерки. М.: Московский общественный научный фонд; ООО «Издательский центр научных и учебных программ», 1999 (I); Русский европеец как явление культуры (философско-исторический анализ). М.: РОССПЭН. 2001 (II); Философия В.С. Соловьева как камертон миропонимания С.Л. Фран ка//Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры. 2014. Русское издание № 1:URL: http://www1.ku-eichstaett.de/ ZIMOS/forum/inhaltruss21.html (III); Изображая, понимать, или Sententia sensa: философия в литературном тексте. М.; СПб.: ЦГИ Принт, 2017 (IV).

[КАРАМЗИН] Карамзин Н.М. Соч.: В 2 т. Л.: Худлит, 1984 (I); Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука,1991, цитируется по: URL: http:// www.hist.msu.ru/ER/Etext/karamzin.htm (II).

[КАРАНТЕЕВА] Карантеева И.Л. Историко-культурные основания и содержание концепта «русский европеец»: на материалах биографии и эпистолярия И.С. Тургенева//Автореф. канд. дисс. Кострома: КГУ им. Н.А. Некрасова, 2010.

[КАРПОВИЧ] Карпович М.М. Либерализм: И.С. Тургенев, цитируется по: URL: https://www.rp-net.ru/book/OurAutors/ Drugie%20avtory/karpovich-liberalizm-turgenev.php#_ednref23

[КАУФМАН А.Е.] Кауфман А.Е. За много лет: Отрывки воспоминаний старого журналиста // Еврейская старина. 1913. Вып. 3. С. 333–350.

[КЕРЖЕНЦЕВ] Керженцев Б. Окаянное время. М.: Вече, 2013 г.

[КИСЕЛЕВА] Киселева Е.А. Шопенгауэрианские мотивы в «Стихотворениях в прозе» И.С. Тургенева// Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2014. № 4 (32). С. 150–161.

[КЛИЕР] Клиер Дж. Россия собирает своих евреев. Москва; Иерусалим: Гешарим – Мосты культуры, 2000 (I); Еврейский вопрос в славянофильской прессе 1862–1886 гг.: И.С. Аксаков и его издания // [ВЕУ]. 1998. № 1 (17) (II); Источники либеральной юдофобии в России эпохи реформ // Исторические судьбы евреев в России и СССР: начало диалога. М.: Еврейское историческое общество, 1992 (III).

[КОВАЛЕВСКИЙ] Ковалевский М.М. Воспоминания об И.С. Тургеневе/ В кн.: [И.С.Т.-ВВСОВ]. Т. 2. С. 134–148.

[КОВАЛЕНКО] Коваленко Ю. И. Москва – Париж: Очерки о русской эмиграции. Профили и силуэты. М.: Известия, 1991.

[КОВАРСКИЙ] Коварский Б.Н. Н. К. Михайловский и общественное движение 70-х годов. СПб.: Тип. Печатный труд,1909.

[КОМАРОВИЧ] Комарович В.Л. Д.В. Григорович и его «Литературные воспоминания» // Григорович Д.В. Литературные воспоминания. Л.: Academia, 1928. С. VIII.

[КОНЫШЕВ] Конышев Е.М. Христианские мотивы в творчестве Тургенева// Ученые записки Орловского государственного университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2008. С. 175–186.

[КОСТОМАРОВ] Костомаров Н.И. Замечание по поводу Г. Хвольсона: употребляют ли евреи христианскую кровь? // Новое время. 1879. № 1172.

[КРАЮШКИНА] Краюшкина Т.В. Евреи в традиционных представлениях русского народа (на материале паремий, сказок и частушек) // Научное обозрение Саяно-Алтая. 2017. № 2 (18). C. 79–84.

[КРИВДИНА] Кривдина О.А. Марк Матвеевич Антокольский. «От России – для России». СПБ.: Сударыня, 2008 (I); Марк Матвеевич Антокольский и Париж/В сб. Петербургские искусствоведческие тетради, выпуск 48. Статьи по истории искусства. СПб.: Ассоциация искусствоведов, 2018. С. 83–89 (II).

[КРИВДИНА-ТЫЧИНИН] Кривдина О.А., Тычинин Б.Б. Эпоха Марка Антокольского. От классицизма до модерна. Российские скульпторы середины и второй половины XIX века. Научная реконструкция биографий. М.: БуксМАрт, 2019.

[КРОПОТКИН] Кропоткин П.А. Идеалы и действительность в русской литературе. М.: Directmedia, 2014, цитируется по: URL: https://books.google.de/books?id=K-NoCwAAQBAJ&pg=PA88&lpg =PA88&dq=Георг+Брандес+Тургенев&source=bl&ots=La4NhC7xU G&sig=ACfU3U2F4r6zDTC1Bsw2N9bvEpgCZkacYQ&hl=de&sa=X&v ed=2ahUKEwjvrrKFuaHyAhXugP0HHaEBBSIQ6AF6BAgjEAM#v=o nepage&q=Георг Брандес Тургенев&f= false (I); Записки революционера. М.: Московский рабочий, 1966 (II).

[КУДЕЛЬКО] Куделько Н.А. Традиции поэтики И.С. Тургенева в русской литературе XX в. (Б.К. Зайцев, К.Г. Паустовский, Ю.П. Казаков)// Автореф. доктор. диссертации. М.: МГПУ, 2005.

[КУРЛЯНДСКАЯ] Курляндская Г.Б. И.С. Тургенев. Мировоззрение, метод, традиции. Тула, 2001.

[КУШ-ТОГУЛ] Кушникова М.М., Тогулев В.В. Предисловие к кн.: [ТОКАРЖЕВСКИЙ].

[КЮСТИН] Кюстин Маркиз де. Николаевская Россия. М.: Политиздат, 1990.

Л

[ЛАВРОВ П.] Лавров П.Л. И.С. Тургенев и развитие русского общества//Вестник народной воли.1884. № 2, цитируется по: URL:http://turgenev-lit.ru/turgenev/ vospominaniya-o-turgeneve/ v-vospominaniyah-sovremennikov-1/lavrov-turgenev-i-razvitie-obschestva.htm

[ЛАЗАРИ] Лазари Анджей де. В кругу Федора Достоевского. Почвенничество. Пер. с польск. М.: Наука, 2004.

[ЛАЗАРИС] Лазарис Владимир. Сонет для Статуи Свободы// Народ и земля (Иерусалим). 1985. № 4. С. 193–196.

[ЛЕОНТОВИЧ] Леонтович В.В. История либерализма в России. 1762–1914. М.: Русский путь,1995.

[ЛЕВИН С.] Левин Стив. Неизвестный Лесков // Заметки по еврейской истории № 1(189). 2016:URL: http://berkovich-zametki. com/2016/Zametki/Nomer1/SLevin1.php

[ЛЕВИН Ю.] Левин Ю.Д. О предисловии к русскому изданию романа Б. Ауэрбаха «Дача на Рейне// В кн.: Тургеневский сборник: Материалы к полному собранию сочинений и писем И.С. Тургенева. Вып. 4. Л.: Наука, 1968. С. 167–177.

[ЛЕМАН] Леман Юрген. Русская литература в Германии. Восприятие русской литературы в художественном творчестве и литературной критике немецкоязычных писателей с XVIII века до настоящего времени. М.: Языки славянской культуры, 2018.

[ЛЕСКОВ-ЕвР] Лесков Н.С. Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу: URL: http://www.vehi.net/asion/ leskov.html

[ЛЕСКОВ] Лесков Н.С. Тургеневский бережок (Письмо в редакцию) //Орловский вестник. 1893, цитируется по: Лит. альманах (Орел). 1941. № 2. С. 111–112.

[ЛЕСКОВ-СС] Лесков Н.С. Собр. соч. в 11 тт. М.: ГИХЛ, 1956–1958.

[ЛЕТКОВА] Леткова Ек. О Ф.М. Достоевском. Из воспоминаний. Звенья. Т. I. М.; Л.: Academia, 1932. С. 459–477, цитируется по: URL: https://fedordostoevsky.ru/ memories/friends/003/

[ЛН] Литературное наследство / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А.М. Горького. М.: Наука.

[ЛИНДЕР] Линдер И.М. Тургенев и шахматы; Завсегдатай Café de la Régence /В сб.: Тургеневские чтения. М.: Русский путь, 2009 и 2011. Вып. 4. С. 272–283 (I); и Вып. 5. С. 194–201 (II).

[ЛиЭТП] Литературная энциклопедия терминов и понятий / Под. Ред. А.Н. Николюкина. М.: Интелвак, 2001.

[ЛОС-ШЕС] Лосев А.Ф., Шестаков В.П. История эстетических категорий. М.: Искусство, 1965.

[ЛОТМАН Ю.М.] Лотман Ю.М. Современность между Востоком и Западом // Знамя. 1997. № 9. С. 157–162 (I); Сюжетное пространство русского романа XIX столетия / В кн.: О русской литературе. Статьи и исследования (1958–1993). СПб.: Искусство, 1997 (II); Анализ поэтического текста. Л.: Просвещение, 1972 (III).

[ЛУКИНА] Лукина В.А. Пять новонайденных писем Я.П. Полонского к Тургеневу (1872–1873)/ В сб.: [И.С.Т.-НИМ (III)]. С. 444–488.

[ЛЭТиП] Литературная энциклопедия терминов и понятий/ Гл. ред. и составитель А.Н. Николюкин. М.: НПК «Интелвак», 2001.

[ЛЮКС] Люкс Л. Стремление к «органическому» единству нации и «еврейский вопрос» в публицистике Ф.М. Достоевского и Г. фон Трейчке//Вопросы философии. 2012. № 6. С. 159–172 (I).

М

[МАЙКОВ Л.] Майков Л. Ссора между И.А. Гончаровым и И.С. Тургеневым//Русская старина. 1900. № 1. С. 13–17.

[МАКОВИЦКИЙ] Маковицкий Душан: У Толстого. 1904–1910. «Яснополянские записки» Д.П. Маковицкого. Кн. 1–4 / Литературное наследство Т. 90. М.: Наука, 1979.

[МАЛЬЦЕВ] Мальцев Леонид. Достоевский о поляках – поляки о Достоевском: метастереотипность как имагологическая проблема//Studia rossica posnaniensia. 2017. Vol. XLII. Р. 55–65.

[МАНН] Манн Томас. Собр. соч. в 10-ти томах. Т. 10. М.: Худлит, 1961.

[МАНН Ю.В.] Манн Ю.В. «Лишний человек» // Краткая литературная энциклопедия / Гл. ред. А.А. Сурков. М.: Сов. энцикл., 1962–1978 (I). Тургенев и другие. М.: РГГУ, 2008 (II).

[МАРКОВИЧ] Маркович В.М. Человек в романах И.С. Тургенева. Л.: 1975.

[МАРКС] Маркс Карл. К еврейскому вопросу: URL: https:// www.marxists.org/russkij/ marx/1844/jewish.htm

[МАРКиЭНФР] Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 27. М.: ГИПЛ, 1962. С. 401–412.

[МЕРЕЖКОВСКИЙ] Мережковский Д.С. Памяти Тургенева // Театральная газета. 1893. 22 августа. № 8 (I); О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы/ В. сб.: Мережковский Д.И. Вечные спутники. Портреты из всемирной литературы СПб., Наука, 2007, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/m/ merezhkowskij_d_ s/text_1893_o_prichinah_upadka.shtml (II).

[МИНДЛИН] Миндлин А.Б. Еврейская тема в публицистике Н.С. Лескова//Параллели (М.). 2004. № 4–5, цитируется по: URL: https://jhist.org/russ/mindlin_08.htm

[МИРОНОВ Б.] Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – нач. XX вв.) Т. 1. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.

[МИХАЙЛОВ] Михайлов М.Л. Из Берлина/ В кн.: Сочинения: в 3-х тт. Т. 3. М.: ГИХЛ,1958. С. 443

[МИХАЙЛОВСКИЙ] Михайловский Н.Г. Памяти Тургенева/ В кн.: Литературная критика и воспоминания. М.: Искусство, 1995, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/m/ mihajlowskij_n_k/ text_0350.shtml.

[М.М.-АНТ] М.М. Антокольский. Его жизнь, творения, письма и статьи / Под ред. В.В. Стасова. СПб.-М.: Издание Т-ва М.О. Вольф, 1905.

[МОПАССАН] Мопассан Ги де. Изобретатель слова «Нигилизм»/ Полное собрание сочинений в 12 т. Том 11. М.: Правда, 1958. С. 67–68.

[МОЧУЛЬСКИЙ] Мочульский К. Достоевский: жизнь и творчество. PARIS: YMCA-PRESS, 1980.

[МУРАТОВ] Муратов А.Б. О философских взглядах И.C. Тургенева// Zeszyty naukowe, Nauki humanistyczne, S. A, Z. III, Siedlce: 1977 (I); Тургенев-новеллист (1870–1880). Л.: Из-во ЛГУ, 1985 (II).

[МУСИЙ] Мусий В.Б. «…Глядя задумчиво в небо широкое»: Человек и природа в произведениях И.С. Тургенева 1840–1850-х гг. Одесса: Печатный дом, 2016.

[МУСИХИН] Мусихин Г.И. Россия в немецком зеркале (сравнительный анализ германского и российского консерватизма). СПб.: Алетейя, 2002.

Н

[НАЗИРОВ] Назиров Р.Г. Вражда как сотрудничество // В сб.: Назиров Р.Г. Русская классическая литература: сравнительно-исторический подход. Исследования разных лет: Сборник статей. Уфа: РИО БашГУ, 2005. С. 169–188.

[НАКАГАВА] Накагава Юми. Полемика о еврейском вопросе в русской публицистике конца XIX – начала XX веков/ Автореферат канд. Диссертации. М.:РГГУ, 2009: URL: http://www. dissercat.com/content/polemika-o-evreiskom-voprose-v-russkoi-publitsistike-kontsa-xix-nachala-xx-vekov#ixzz4sh7vzA5D

[НАТАНС] Натанс Б. За чертой. Евреи встречаются с позднеимперской Россией. Пер. с англ. яз. М.: РОССПЭН, 2007.

[НИКОЛЬСКИЙ] Никольский Е.В. Еще раз о проблеме «лишнего человека» в русской классической литературе//ArtLogos. 2017. № 2 (2). С. 7–23 (I); Образ «лишнего человека» в контексте проблематики романа Орхана Памука «Снег»// Studia Humanitatis. 2016. № 3. С. 1–20 (II).

[НИКОЛЬСКИЙ Ю.А.-БС] Никольский Ю.А.: биографическая справка/ В кн.: Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. Том 4. М.: Большая Российская энциклопедия, 1999.

[НИКОЛЬСКИЙ Ю.А.] Никольский Ю.А. Тургенев и Достоевский. История одной вражды. София: Российско-Болгарское Издательство, 1921.

[НИЦШЕ] Ницше Ф. К генеалогии морали/Соч. в 2 т. Т. 2. М.: 1990.

[НОВ-СТРОГ] Новикова-Строганова А.А. Добрая слава: Н.С. Лесков и И.С. Тургенев// Литературоведческий журнал. 2018. С. 98–111.

[НОЙХЕЛЬ] Нохейль Р. Тургенев и философские течения XIX века/В сб.: И.С. Тургенев: мировоззрение, творчество, проблемы изучения. Орёл: Мин-во Просвещения РСФСР; ОГПИ, 1991 (I); И.С. Тургенев – «Писатель-философ»: URL: http://www. turgenev. org.ru/e-book/filosof.htm (II).

[НОЛЬДЕ] Нольде А.Э. М. М. Сперанский. Биография. М.: МШПИ, 2004. [НФЭ] Новая философская энциклопедия: в 4 т. / Институт философии РАН; Национальный общественно-научный фонд. М.: Мысль, 2000–2001, цитируется по: URL: https://iphlib. ru/library/collection/newphilenc/page/about

[НФС] Новейший философский словарь. Сост. и гл. н. ред. Грицанов А.А. Мн.: Книжный Дом, 2003.

О, П

[ПАВЛОВ А.Т.] Павлов А.Т. Философское образование в России первой половины XIX века//Вестник РХГА. 2014. Т. 15. Вып. 4. С. 86–97.

[ПАЛИЙ] Палий Е.Н. Салон как феномен культуры России XIX века: традиции и современность/Автореф. докт. Дисс. М.: ГАСК, 2008:URL: https://www.dissercat.com/content/salon-kak-fenomen-kultury-rossii-xix-veka-traditsii-i-sovremennost/read

[ПАНАЕВА] Панаева (Головачева) А.Я. Воспоминания. Вступительная статья, редакция текста и комментарии Корней Чуковского. М.: Гослитиздат, 1986.

[ПАПЕРНО] Паперно Ирина. Интимность и история: семейная драма Герцена в сознании русской интеллигенции (1850–1890-е годы)//Новое литературное обозрение. 2010. № 103: URL:https://magazines.gorky.media/nlo/2010/3/vvedenie-v-samosochinenie-autofiction-intimnost-i-istoriya-semejnaya-drama-gerczena-v-soznanii-russkoj-intelligenczii.html

[ПАРАМОНОВ] Парамонов Борис. К вопросу о Смердякове/ В кн.: Конец стиля. СПб.: Аграф, Алетейя, 1997. С. 349–356 (I); Потомки Достоевского//Звезда. 1997. № 12. С. 225–229 (II).

[ПЕРВУШИН] Первушин H.B. О Достоевском и Тургеневе// Записки Русской Академической Группы в США. Нью-Йорк.1983. Т. XVI. С. 309–317:URL: https://digitallibrary.vassar.edu/islandora/ object/vassar%3A77275#_

[ПЕРЕП: РОЗ-ГЕР] Переписка В.В. Розанова и М.О. Гершензона (1909–1918)»//Новый мир. 1991. С. 215–242.

[ПЕТРОВА С.А.] Петрова С.А. И.С. Тургенев и А. Шопенгауэр: философия музыки (на материале повести «Призрак»)// Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. 2013. № 1(29). С. 214–220.

[ПИСАРЕВ] Писарев Д.И. Сочинения в 4-х томах. Т. 1. М.: ГИХЛ, 1955.

[ПИСЬМА] Письма разных лиц И.С. Тургеневу // Щукинский сборник. Выпуск восьмой. Издание Отделения Императорского Российского Исторического Музея имени Императора Александра III – Музея П. И. Щукина. М.: Синодальная Типография. 1909. С. 196–218 //URL: https://elit-knigi.ru/details.php?id=33867

[ПОЛОНСКИЙ Я.П.] Полонский Я.П. Стихотворения. Л.: Совпис, 1954 (I); И.С. Тургенев у себя в его последний приезд на родину/В кн.: Полонский Я.П. Проза. М.: Советская Россия, 1988, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/p/polonskij_j_p/text_1884_ turgenev.shtml (II).

[ПОЛУБОЯРИНОВА] Полубояринова Лариса Николаевна «А теперь еще и Тургенев!..»: О некоторых особенностях рецепции прозы И. С. Тургенева в Австрии//Вестник СПбГУ. Язык и литература. 2017. Т. 14. Вып. 4. С. 554–566.

[ПОЛЯКОВ Л.] Поляков Леон. История антисемитизма: Эпоха знаний. Москва-Иерусалим: Мосты культуры-Гешарим, 2008, цитируется по: URL:https://www.litmir. me/br/?b=97313&p=

[ПРОКУДИН] Прокудин Б.А. Общественный идеал в «Записках охотника» И.С. Тургенева: историко-политологический анализ //Политэкс. 2018. Том 1. № 2. С. 226–245.

[ПРОСКУРИН] Проскурин Б. Национальный «другой» в романе Джордж Элиот «Дэниел Деронда»//Филология и культура. 2009. № 3 (57). С. 168–175.

[ПУМПЯНСКИЙ] Пумпянский Л.В. Тургенев-новеллист// Электронная библиотека спец. филол. литературы / Министерство образования и науки РФ. М.: 2007:URL: http://philology.ruslibrary. ru/default.asp?tr/D=139&art/D=336 (I); Классическая традиция. Собрание трудов по истории русской литературы. М.: Языки русской литературы, 2000 (II).

[ПУХАЛЬСКИЙ] Пухальский В.А. Введение в генетику. М.: КолосС, 2007.

[ПУШКИН] Пушкин А.С. Собр. соч. в 10 тт. М.: ГИХЛ, 1959–1962.

[ПШЕБИНДА] Пшебинда Г. Между Краковом, Римом и Москвой. Русская идея в новой Польше. М.: РГГУ, 2013.

Р

[РАВДИН] Равдин Борис. И.С. Тургенев на страницах поднемецкой печати 1942–1945 гг. // Standford Slavic Studie. V. 50 (Unacknowledged Legislator: Studies in Russian Literary, History and Poetics in Honor of Michael Wachtel). Berlin: Peter Lang GmbH, 2020. P. 873–895.

[РЕБЕЛЬ Г.] Ребель Галина Михайловна. Тургенев и либерализм: обоснование темы//В сб. [ТУРтЛИБ]. С. 7–25 (I); Тургенев в русской культуре. М.: Нестор-История, 2018 (II); Тургенев: карикатура и оригинал//Нева. 2008. № 8:URL: http://magazines.russ. ru/ neva/2008/10/re13. html (III); Почему лучший русский человек не выступил против еврейских погромов//Вопросы литературы. 2021. № 2. С. 12–38 (IV).

[РЕЙТБЛАТ] Рейтблат Абрам Ильич. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М.:НЛО, 2009, цитируется по: URL: https://culture.wikireading. ru/28232

[РЕЙТЕНФЕЛЬС] Рейтенфельс Яков. Сказания светлейшему герцогу тосканскому Козьме Третьему о Московии/В сб.: Утверждение династии. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997, цитируется по: URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus9/Reutenfels/text31. phtml?id =1183

[РЕНАН] Ренан Эрнст. Антихрист. М.: Совпис, 1991, цитируется по: URL: https://www. nemaloknig.net/read-264407/?page=0

[РЕПИН] Репин И. Избранные письма в двух томах. 1893–1930. М.: Искусство, 1969, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/r/ repin_i_e/text_1930_pisma.shtml

[РОГАЧ] Рогачевский А. Еврейская тема в русской литературе первой половины XIX в. Библиографические заметки/ В сб.: Вестник Еврейского университета в Москве. 1992. № 1. С. 232–237.

[РОЗАНОВ А.С.] Розанов А.С. И. С. Тургенев и П. Виардо в воспоминаниях В.А. Рубинштейн /В сб.: Памятники культуры: новые открытия: письменность: искусство: археология: ежегодник Акад. наук СССР. Л.: Наука, 1975. С. 153–157.

[РОЗЕНБЛЮМ] Розенблюм Л.М. Творческие дневники Достоевского. М.: Наука, 1981.

[РОМ-И.С.Т.] Роман И.С. Тургенева «Отцы и дети» в русской критике / сост. И.Н. Сухих. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1986.

[РПРОП] Русские пропилеи. Т. III: Материалы по истории русской мысли и литературы / собрал и приготовил к печати М. Гершензон. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1916.

[РУБИНШТЕЙН А.] Рубинштейн А. Осколки прошлого: Тургенев и Виардо в Баден-Бадене // Музыкальная жизнь. 1989. № 2. С. 36–37. 24.

[РУБЛЕВ] Рублев С. «Крестьянские малолеточки» Невзорова, или Приключения Страхова в бане: [ЭР: ФМД]: URL: https:// fedordostoevsky.ru/research/fake/001/(II).

[РуЛОЕВ] Русские люди о евреях (Сборник статей). СПб.: 1891.

С

[САВИН] Савин А.Э. Критика иудаизма в ранних «теологических» сочинениях Гегеля/ В сб.: История философии. М.: Из-во Института философии РАН, 2018. Т. 23. № 2. С. 68–80

[САЛТ-ЩЕД] Салтыков-Щедрин М.Е. Собран. Соч. в 20-ти тт. М.: Худлит, 1965–1977.

[САМОРОД] Самородницкая Е.И. «Плеяда равнодушных ремесленников»: как в России переводили Джордж Элиот// Шаги / Steps. 2020. Т. 6. № 3. С. 137–151.

[САПОЖКОВ] Сапожков Сергей. Встреча с Тургеневым: Неизвестный мемуарный очерк Н.М. Минского. Вступительная заметка, публикация и комментарии // Новое литературное обозрение. 2005. № 72. С.7–30, цитируется по: URL: https://magazines. gorky.media/nlo/2005/2/vstrecha-s-turgenevym-2.html

[САФРАН] Сафран Габриэлла. «Переписать еврея… Тема еврейской ассимиляции в литературе Российской империи (1870–1880 гг.) / Пер. с англ. М. Миликовой. СПб.: Академический проект, 2004.

[СВИНЦ] Свинцов В. Достоевский и ставрогинский грех // Вопросы литературы. 1995. № 2. C. 111–142.

[СВЯТ-МИР] Святополк-Мирский Д.П. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год / Пер. с англ. Р. Зерновой. Новосибирск: Изд-во «Свиньин и сыновья», 2005.

[СЕБАГ-МОНТ] Себаг-Монтефиоре С.Д. Молодой Сталин. М.: Corpus, АСТ, 2014:цитируется по: URL: http://loveread.ec/read_ book.php?id=47616&p=1 [СЕРГЕЕВ А.В.] Сергеев А.В. Творчество И.С. Тургенева в оценке Г. Брандеса//Stephanos. 2018. 4 (30). С. 47–53.

[СИМДР] Симфония по творениям святителя Димитрия Ростовского /Рред. – сост. Т. Н. Терещенко. Москва: ДАРЪ, 2008, цитируется по: URL: https://azbyka.ru/otechnik/ Dmitrij_Rostovskij/ simfonija-po-tvorenijam-svjatitelja-dimitrija-rostovskogo/149

[СЛЕЗ] Слезкин Ю. Эра Меркурия: Евреи в современном мире. М.: НЛО, 2005.

[СМИРНОВ А.Ф.] Смирнов А.Ф. Николай Михайлович Карамзин. М.: Российская газета, 2006.

[СОВР-прот-МОСК] «Современник» против «Москвитянина». Литературно-критическая полемика первой половины 1850-х годов / Изд. подгот. А.В. Вдовин, К. Ю. Зубков, А. С. Федотов. СПб.: Нестор-История, 2015.

[СОЛЖЕНИЦЫН] Солженицын А.И. Двести лет вместе (1795–1995). Часть I. М.: Русский путь. 2002.

[СОЛОВЬЕВ Вс. С.] Соловьев Вс. С. Воспоминания о Ф.М. Достоевском // Исторический вестник. 1881. № 3. С. 602–616, № 4, 839–853, цитируется по: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/memory/v-vospominaniyah-sovremennikov/solovev-vospominaniya-o-dostoevskom.htm

[СОЛОВЬЕВ Э.Г.] Почвенничество/ в [НФЭ].

[СРН] Союз русского народа // Права и свободы человека в программных документах основных политических партий и объединений России. XX век / под ред. А.Н. Аринина, С.И. Семёнова, B. В. Шелохаева. М.: РОССПЭН, 2002.

[СТАЛИН] Сталин И.В. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом 13 декабря 1931 г./ В Сталин И.В. Сочинения. Т. 13. М.: ГИПЛ, 1951. С. 104–123.

[СТАНКЕВИЧ] Станкевич И.В. Избранное. М.: Советская Россия, 1982.

[СТАСОВ] Стасов В.В. Письма к деятелям русской культуры. Т. 2. М.: Наука, 1967.

[СТРЕЛЬНИКОВА] Стрельникова Л.Ю. Комедия Аристофана «Облака» как зеркало духовной жизни эпохи афинской демократии// Вестник РГУ им. С.А. Есенина. 2020. № 2 (67). C. 138–146.

[СТРУВЕ П.Б. С. 212] Струве П.Б. Дух и Слово. Статьи о русской и западноевропейской литературе. YMCA-Press. Париж. 1981.

[СУДеБУТЕМАР] Суин де Бутемар Б.С. Революция 1848 года, Лев Толстой и Бертольд Ауэрбах/ В кн.: Яснополянский сборник. Тула: Изд. Дом «Ясная Поляна», 2002. С. 238–250.

[СУНДКВИСТ] Сундквист Л. Статья Людвига Пича «Цари и феи в салоне Тургенева» (1867) /В сб.: [И.С.Т.-НИМ (III)]. C. 506–526.

Т

[ТАНЬШИНА] Таньшина Н.П. Образ России во французской историографии второй половины ХХ в.: рассуждения о книге Шарля Корбе//Локус: люди, общество, культуры, смыслы. 2018. № 1. С. 97–108.

[ТДиМ] Твой друг и мать Варвара Тургенева: Письма В.П. Тургеневой к И.С. Тургеневу (1838–1844). Подг. текста и комментарии: Е.Н. Левина и Л.А. Павлова. Тула: Гриф и К, 2012.

[ТЕСЛЯ] Тесля Андрей. Политическая философия славянофилов: движение «вправо», цитируется по: URL: https://mestr81. wixsite.com/russxix/slavpolitphil

[ТИМЕ] Тиме Г.А. Творчество И.С. Тургенева и немецкая литературно-философская мысль XVIII–XIX веков (генетические и типологические аспекты). München: Otto Sagzer Verlag, 1997 (I); К вопросу о вере и религиозности в творчестве И.С. Тургенева/ В кн.: [IST-L-W-W] (II); «Записки охотника» И.С. Тургенева и «Шварцвальдские деревенские рассказы» Б. Ауэрбаха (сравнительная типология жанра) // В сб.: И.С. Тургенев. Вопросы биографии и творчества. Л.: Наука, 1990. С. 45–57 (III).

[ТИРГЕН] Тирген П. Шопенгауэр в России / В сб.: Общественная мысль: исследования и публикации. М.: Наука, 1993. Вып. III. С. 64–76.

[ТИШИНА] Тишина И.Н. Европеизм И.С. Тургенева в оценке деятелей культуры русской эмиграции первой волны // Культура и цивилизация. 2017. Т. 7. № 5А. С. 500–509 (I); Духовное наследие И.С. Тургенева в культуре русского зарубежья XX–XXI вв.//Канд. диссертация. М.: МГИМО, 2018.

[ТОКАРЖЕВСКИЙ С.] Токаржевский С. Ф.М. Достоевский в Омской каторге. В кн.: Звенья. Сборник материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли. XIV–XX вв. Т. 6. M.-Л.: Academia, 1936.

[ТОЛСТОЙ Л.] Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. в 90 тт. М.: ГИХЛ, 1935–1964.

[ТОМАН] Томан И.Б. Тургенев в контексте истории немецкого самосознания// Тургеневский сборник. Вып. 2. М.: Тургеневское об-во, 2004. С. 67–76.

[ТОПОРОВ] Топоров В.Н. Странный Тургенев. (Четыре главы). М.: РГГУ, 1998 (I); К архетипическому у Тургенева: сны, видения, мечтания / В.Н. Топоров // Литературные архетипы и универсалии / В.Н. Топоров. М.: РГГУ, 2001. С. 370–373 (II).

[ТРОИЦКИЙ Н.] Троицкий Н.А. Россия в XIX веке: Курс лекций: URL: http://scepsis.net/ library/id_1421.html

[ТУРГЕНЕВ-ВЕ] Тургенев И. //Вестник Европы (СПб.). 1868. Т. 5. С. 5–10.

[ТУРиЛИБ] Тургенев и либеральная идея в России: Матер. Всерос. Научн.-практ. Конф., посвященной 200-летию Ивана Сергеевича Тургенева (19–21 апреля 2018 г., Перми, Россия). Пермь: ПГПУ, 2018.

[ТУРИс-НПВ] Тургенев И.С. Неизданные письма к г-же Виардо и его французским друзьям (1846–1882)/ Собр. и изд. М.Е. Гальпериным-Каминским. М.: Издание Д.П. Ефимова, 1900.

[ТУР-ПСС] Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти тт. Сочинения в 12-ти тт. М.: Наука, 1978–1986.

[ТУР-ПССиП] Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем в 28-ми тт. М.; Л.: Наука, 1960–1968.

[ТУР-ПСП] Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти тт. Письма в 18 тт. Т. 1–16. М.: Наука, 1982–2018.

[ТУР-ПСПис] Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем в 28-ми тт. Письма: Т. 1–13. М.; Л.: Наука, 1965–1968.

[ТЮПА] Тюпа В.И. Кризис социокультурной идентичности в русской литературной классике// Narratorium. 2017. № 1 (10). С. 61–73.

У

[УГЛИК] Углик Я. Образ поляков в романах и публицистике Ф.М. Достоевского// Toronto Slavic Quaterly. 2011. № 37. С. 136–149.

[УДДЕР] Удеревский Д.В. Тургенев и французские писатели XIX века // Вестник ИГУ. Филология. 1968. № 5. C. 7.

[УОДДИНГТОН] Уоддингтон Патрик. Взаимоотношения Тургенева с Генри Фозергиллом Чорли (С приложением неопубликованного письма Тургенева)/ В сб.: [И.С.Т.-НИМ (II)]. С. 58–75.

[УРАКОВА] Уракова А.П. Между Европой, Америкой и Россией: И.С. Тургенев в рецептивной эстетике Г. Джеймса// Вестник славянских культур. 2017. Т. 43. С. 152–160 (I); Иван Тургенев в восприятии Генри Джеймса: между ученичеством и персональным мифом // Русская литература в зеркалах мировой культуры: рецепция, переводы, интерпретация / отв. ред. А.В. Ку делин, под ред. М.Ф. Надъярных, В.В. Полонского. М.: ИМЛИ РАН, 2015. C. 457–459 (II).

[УРАЛ] Уральский Марк. Бунин и евреи: по дневникам, переписке и воспоминаниям современников. СПб.:Алетейя, 2018 (I); Горький и евреи:… 2018 (II); Марк Алданов: писатель, мыслитель и джентльмен русской эмиграции…, 2019 (III); Чехов и евреи:…, 2020 (IV); Лев Толстой и евреи:…, 2020 (V); Избранные, но незваные: Историография независимого художественного движения, 2012 (VI).

[УРАЛ-МОНД] Уральский Марк, Мондри Генриетта. Достоевский и евреи. СПб.: Алетейя, 2021.

Ф

[ФАРЕСОВ] Фаресов А.И. Против течений. Н.С. Лесков. Его жизнь, сочинения, полемика и воспоминания о нем. СПб.: Тип-я М. Меркушева, 1904.

[ФЕТ] Фет А. Мои воспоминания. 1848–1889. Часть 1. М.: Типографiя А.М. Мамонтова, 1890, см. также репринтное издание: Фет А.А. Воспоминания: В 3 т. Москва: Культура, 1992.

[ФИДЛЕР] Фидлер Ф.Ф. Из мира литераторов: Характеры и суждения. М.: НЛО, 2008 (перевод, указатель и примечания К.М. Азадовского), цитируется по: URL: https:// prozhito.org/

[ФИЛОСОФОВ] Философов Д.В. Суд современников: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/kritika-o-turgeneve/filosofov-sud-sovremennikov.htm

[ФИФИС] Фифис А. Альфонс Доде – сотрудник петербургской газеты «Новое время» (Пер. Н.П. Генераловой)/ В сб.: [И.С.Т.-НИМ (I)]. С. 209–218.

[ФЛОРЕНСКИЙ] Флоренский П.А. Столп и утверждение истины. Глава VII. Письмо шестое: противоречие. Т.1. М.: Правда, 1990.

[ФЛОРОВСКИЙ] Флоровский Г.В. [Рецензия] Ю. Никольский. Тургенев и Достоевский. История одной вражды. София, 1921// Русская мысль. 1921. № 8 и 9. С. 334–336.

[ФОКИН] Фокин Павел. Тургенев без глянца. СПб.: Амфора, 2009, цитируется по: URL: https://www.rulit.me/books/turgenev-bez-glyanca-read-390739-20.html

[ФОМИНА] Фомина Е. Национальная характерология в прозе И.С. Тургенева. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 2014.

[ФРИДЛЕНДЕР] Фридлендер Г.М. Достоевский в современном мире /В сб.: [Д: МиИ]. С. 14–29.

[ФРИДЛЕНДЕР Л.] Фридлендер Л. Иван Сергеевич Тургенев в воспоминаниях современников в его письмах к ним// Вестник Европы. 1906. № 10. С. 830–841.

[ФШ-Ан] Фридрих Шеллинг: Pro et contra. Творчество Фридриха Шеллинга в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. СПБ.: Из-во РХГУ, 2001. Русского Христианского гуманитарного института

Х

[ХДЕРИ] Хдери К.Ю. Евреи в Германии: зарождение и развитие идей антисемитизма // Вестник РУДН. Серия: Всеобщая история. 2017. Т. 9. № 4. С. 331–340.

[ХИН] Хин Р. М. Глава из неизданных записок // Отдельный оттиск из сборника «Под знаменем науки» в честь Н.И. Стороженко. М.: Типо-литография А.В. Васильева и К, Петровка, дом Обидиной, 1901. С. 1–14:URL: https://rusneb.ru/ catalog/000199_000009 _003701133/

[ХРД] Хроника рода Достоевских. Под редакцией И.Л. Волгина. М.: Фонд Достоевского, 2012.

Ч

[ЧААДАЕВ] Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: в 2-х тт. М.: Наука,1991.

[ЧЕРНОВ] Чернов А.В. Архетип «блудного сына» в русской литературе девятнадцатого века // Евангельский текст в русской литературе 18–19 веков. Цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1994. С. 152.

[ЧУГУНОВ] Чугунов Д.А. И.С. Тургенев и Б. Ауэрбах: К сравнительной характеристике двух творческих систем// Вестник ВГУ. Серия Гуманитарные науки. 2004. № 1. С. 52–71.

[ЧУЛКОВ] Чулков Г.И. Последнее слово Достоевского о Белинском/В сб.: Достоевский. Вып. 3. М.: ГАХН, 1928. С. 61–81.

Ш, Щ

[ШАТАЛ] Шаталов С.Е. Тургенев и французские писатели 1840–1870 годов. М.: Наука, 1983.

[ШЕРЕШЕВСКАЯ] Шерешевская M.A. Генри Джеймс и его роман «Женский портрет» /в кн: [ДЖЕЙМС Г.]

[ШЕСТОВ] Шестов Л. И.: Тургенев, цитируется по: [ЭР: ИСТ]: URL:http://turgenev-lit. ru/turgenev/kritika-o-turgeneve/shestov-turgenev/glava-2.htm

[ШИМАН] Шимановский Давид. Гегель и еврейство // Еврейская панорама. 8 (74) Август 2020: URL: https:// evreiskaia-panorama.de/article.2020-08.gegel-i-evreistvo.html

[ШОПЕНГАУЕР] Шопенгауэр Артур. Афоризмы житейской мудрости. СПб.: 1914, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/s/ shopengauer_a/text_1851_aforizmy_zhiteiskoy_mudrosti-oldorfo. shtml (I); Parerga und Paralipomena, цитируется по: URL: http:// loveread.ec/read_book.php?id=87311&p=17 (II).

[ШТАКЕН] Штакеншнейдер Е.А. Дневник и записки (1854–1886) Редакция, статья и комментарии И.Н. Розанова. М.-Л.: Academia, 1934.

[ЩЕРБИНА] Щербина Н.Ф. Полное собрание сочинений. СПб.: Типог. Министерства Путей Сообщения (А. Бенке),1873. С. 334.

[ЩУКИН] Щукин В.Г. Русское западничество сороковых годов XIX века как общественно-литературное явление. Krakow: Nak. Uniw. Jagiellouskiego, 1987 (I); Историческая драма русского европеизма// Вестник Европы. 2002. № 4, цитируется по: URL: https://magazines.gorky.media/vestnik/2002/4/istoricheskaya-drama-russkogo-evropeizma.html (II); Российский гений просвещения: Исследования в области мифопоэтики и истории идей. М.: РОССПЭН, 2007 (III).

Э

[ЭЕЭ] Электронная еврейская энциклопедия: URL: http:// jewishencyclopedia.ru/

[ЭЙДЕЛЬМАН] Эйдельман Н. Последний летописец. М.: Книга, 1983.

[ЭЙХЕНБАУМ] Эйхенбаум Б. Ю.А. Никольский. [Некролог]// Лит. записки.1922. № 1. С. 14.

[ЭНГЕЛЬ] Энгель В.В. Курс лекций по истории евреев в России, цитируется по: URL: http://jhist.org/russ/rus001.htm

[ЭР] – электронный ресурс.

[ЭР: ГИА] Электронный ресурс «Гончаров Иван Александрович»: URL:http://goncharov. lit-info.ru/

[ЭР: ИСТ] Электронный ресурс «Иван Сергеевич Тургенев»: URL:http://turgenev-lit.ru/

[ЭР: ИТ] Электронный ресурс «Иван Тургенев: 1818–1883 гг.»: URL: http://www.ivan-turgenev.ru/index.html

[ЭР: ЛНТ] Электронный ресурс «Лев Николаевич Толстой»: URL:http://tolstoy-lit.ru/

[ЭР: ФМД] Электронный ресурс «Федор Михайлович Достоевский»: URL: http:// fedordostoevsky.ru

[ЭСБЭ] Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб., 1890–1907:URL:https://ru.wikisource. org/wiki/Энциклопедический_ словарь_ Брокгауза _и_Ефрона.

Ю, Я

[ЮРЬЕВА О.] Юрьева О.Ю. Художественная эманация идей и образов Ф.М. Достоевского в русской литературе начала XX века// Автореф. доктор. диссер. М.: МГПИ, 2003.

[ЯКОВЛЕВ А.И.] Яковлев А. И. Александр II и его время. М.: Знание, 1992.

[ЯКОВЛЕВ Л.] Яковлев Лео. Достоевский: призраки, фобии, химеры. Харьков: Каравелла, 2006, цитируется по: URL: http:// belousenko.imwerden.de/books/yakovlev/ yakovlev_dostoevsky.htm

[ЯСИНСКИЙ] Ясинский И.И. Роман моей жизни. Книга воспоминаний. М.; Л.: ГИЗ, 1926.

[ЯСПЕРС] Ясперс Карл. Общая психопатология. М.: Практика, 1997.

А, В

[AUERBACH] Auerbach B. Briefe an seinen Freund Jakob Auerbach. Ein biographisches Denkmal: In 2 Bde. Bd I. Frankfurt a/M.: 1884. S. 295, 371.

[BALIN] Balin B. To Reveal Our Hearts: Jewish Women Writers in Tsarist Russia- Cincinnati: Hebrew Union College Press, 2000.

[BASSIN] Bassin M. Russia between Europe and Asia: The Ideological Construction of Geographical Space//Slavic Review. 1991. Vol. 50. № 1. Р. 9.

[BENZ] Benz W. Die Judenfrage. Schriften zur Begründung des modernen Antisemitismus 1789 bis 1914. München: K.G. Saur Verlag, 2003.

[BERLIN] Berlin Isaia. Russian Thinkers, ed. H. Hardy and A. Kelly, London: Hogarth Press, 1978. P. 264, 267, 271.

[BOURMEYSTER] Bourmeyster A. Tourguéniev, l’Européen, d’après sa correspondence. Cahiers Ivan Tourguéniev, Pauline Viardot, Maria Malibran. Paris. № 26. 2002. P. 97–110.

[BRANG] Brang Peter. Images und Mirages in Turgenevs Darstellung der Nationalcharaktere. Klischeezertrummung oder Trendverstarkung? / In: Ivan S. Turgenev. Leben, Werk und Wirkung. Herausgegeben von Peter Thiergen. Munchen: Verlag Otto Sagner (Vortrage und Abhandlungen zur Slavistik, 27), 1995. S. 1–25.

[BRUMLIK] Brumlik M. Juden in Frankfurt um 1800 – Hegel und die Juden // Der Frankfurter Hegel in seinem Kontext / Hrsg. v. T. Hanke u. T.M. Schmidt. Frankfurt a/M.: Klostermann, 2015. S. 235–249.

С, D

[CORBE] Corbet Ch. A l’ère des nationalismes. L’opinion française face à l’inconnue russe (1799–1894). Paris: Librairie Marcel Didier, 1967.

[DORNACHER] Dornacher K. Zur Rezeption und Funktion von Turgenevs Roman «Neuland» in Deutschland (1877–1883) // Zeitschrift fur Slawistik. 1983. Bd. 28. H. l. S. 86–94.

[DUNLOP] Danlop J.B. The Face of Contemporary Russian Nacionalism. New Jersey: Princeton,1983.

F

[FACKENHEIM] Fackenheim Emil L. Hegel and Judaism: A Flaw in The hegelian Mediation/ The Legacy of Hegel//Proceedings of the Marquette Hegel Symposium 1970. Editors J.J. O’Malley, K.W. Algozin, H.P. Kainz, L.C. Rice. 1973. Heidelberg: Springer Netherlands Verlag, 2012. Pр. 161–185:URL: https://link.springer.com/chapter/10.1007/ 978-94-010-2434-1_14

[FICHTE] Fichtes Johann Gottlieb. Beitrag zur Berichtigung der Urtheile des Publicums über die französische Revolution/ In. Fichtes J.G. Sämtlicher Werke. Band 6. Berlin: De Gruyter, 1965.

[FRIEDLANDER L.] Friedlander L. Erinnerungen, Reden und Studiеn. Bd. I. Strassburg: 1905.

H

[HANKS] Hanks Patrick. Wörterbuch der amerikanischen Familiennamen. Oxford: University Press, 2003.

[HOMANN] Homann Ursula. Goethe und das Judentum: Ein wenig spektakuläres Verhältnis/Рецензия на кн.: Barner Wilfried. Von Rahel Varnhagen bis Friedrich Gundorf. Juden als deutsche Goethe-Verehrer. Kleine Schriften zur Aufklärung Band 3. Göttingen: Wallstein Verlag, 1992: https://literaturkritik.de/id/460

G

[GERIGK] Gerigk H.-J. Turgenjew. Eine Einführung für die Leser von heute. Heidelberg: Winter, 2015.

[GILMAN] Gilman Sander. The Jew’s Body. London: Routledge, 1991.

I, J

[IST-in-DEUTCH] I.S. Turgenev und Deutschland. Materialien und Untersuchungen. Bd. I. (= Veröffentlichungen des Instituts für Slawistik der Deutschen Akademie der Wissenschaften zu Berlin, Nr. 34) Hgb. G. Ziegengeist /In: Zeitschrift für Slavische Philologie. Berlin:1966. V. 33. № 1.

[IST-L-W-W] Ivan S. Turgenev. Leben, Werk und Wirkung, München: 1995 (= Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 27. [JAMES H.] James H. Ivan Turgeniéff. French Poets and Novelists. New York: Macmillan, 1893.

K

[KAMPMANN] Kampmann Wanda. Deutsche und Juden. Die Geschichte der Juden in Deutschland vom Mittelalter bis zum Beginn des ersten Weltkrieges. Frankfurt am Main: Fischer, 1981.

[KARP-SUTCLIFFE] Karp J., Sutcliffe А. Philosemitism in Historу. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

[КАТZ Е.] Katz Elena. Turgenev and the «Jewish Question»/ In the book: «Neither With Them, Not Without Them»: the Russian Writer and the Jew in the Age of Realism. Syracuse: Syracuse UP. 2008.

[KAUFMANN] Kaufmann Thomas. Luthers «Judenschriften»: Ein Beitrag zu ihrer historischen Kontextualisierung. Tübingen: Mohr Siebeck, 2013.

[KLUGE R.-D.] Kluge R.-D. Ivan Turgenev und seine deutschen Freunde /In: Deutschland und Russland: Aspekte kultureller und wissenschaftlicher Beziehungen im 19. und frühen 20. Jahrhundert. Dahlmann D., Potthoff W. (Hrsg.). Wiesbaden: Harrasowitz, 2004. S. 127–143.

L

[LEBRECHT] Lebrecht Norman. How George Eliot Became a Social Outcast at the Height of Her Fame: On Her Final novel, Daniel Deronda//Literary Hub. 2019:URL: https://lithub. com/how-george-eliot-became-a-social-outcast-at-the-height-of-her-fame/

[LEVIN] Levin N. The Holocaust. The Destruction of European Jewry, 1933–1945. N.Y.: R.E. Krieger Publish-ing Company, 1990.

[LEVY] Levy Richard S. Antisemitism. A Historical Encyclopedia of Prejudice and Persecution. Band 1, Santa Barbara: ABC–Clio, 2005. [LIVAK] Livak Leonid. Ivan Turgenev’s Crime and Punishment: «The jews» and the Furtive Pleasures of Liberalism // The Russian Review. 2009. V. 68. № 1. Р. 49–69.

M, N

[MARCADÉ] Marcadé Jean-Claude. 63 письма Н.С. Лескова // Revue des études slaves. 1986. Tome 58. Fascicule 3. Р. 423–485.

[MARKISH] Markish Simon. Жаботинский – русский журналист //Cahiers du Monde Russe. 1990. 31–1. P. 61–75.

[MARR] Marr Wilhelm. Der Sieg des Judenthums über das Germanenthum. Vom nicht confessionellen Standpunkt aus betrachtet. 8. Aufl. Bern: Rudolph Costenoble, 1879.

[MCLAUGHLIN] McLaughlin S. Schopengauer in Russland. Zur literarischen Rezeption bei Turgenev. Wiesbaden: Harrassowitz, 1984.

[MEYERBEER] Meyerbeer Giaccomo. Briefe und Tagbücher. Bd. 4. Нrsg. v. Heinz Becker. Berlin: De Gruyter, 1970.

[MONDRY] Mondry Henrietta. Exemplary Bodies: Constructing the Jew in Russian Culture since 1880s. Boston: Academic Studies Press, 2009 (I); Embodied Differences: The Jew’s Body and Materiality in Russian Literature and Culture. Boston: Academic Studies Press, 2021 (II).

[NIRENBERG] Nirenberg David. Anti-Judaism: The Western Tradition. New York: W.W. Norton, 2013.

О, Р

[OBERMAN] Heiko Augustinus Oberman. Wurzeln des Antisemitismus. Christenangst und Judenplage im Zeitalter von Humanismus und Reformation. 2., durchgesehene Auflage. Berlin: Severin und Siedler, 1981.

[PAVLOVSKY] Pavlovsky Isaac. Souvenir sur Tourgueneff. Paris: Albert Savine, Editeur. 1887.

[PERRY R.] Perry R. В. The thought and character of William James. V. I. Boston:1936.

[PERRY] Perry Marvin, Schweitzer Frederick M. Antisemitism: Myth and Hate from Antiquity to the Present. NY: Palgrave Macmillan. 2012. Р. 123–127.

[PETERSON D.] Peterson D. Civilizing the Race: Chaadaev and the Paradox of Eurocentric Nationalism // Russian Review. 1997. Vol. 56. № 4. Р. 550–551

[PUSCHNER] Puschner Uwe. Marr Wilhelm. In: Neue Deutsche Biographie (NDB). Band 16. Berlin: Duncker & Humblot, 1990. S. 247–249.

R

[RАРРIСH] Rаррiсh H.F. Bodenstedt und Turgenev // I.S. Turgenev und Deutschland. Bd. I. Berlin, 1965.

[RENNER] Renner A. Russischer Nationalismus und Öffentlichkeit im Zarenreich 1855–1875. Köln: 2000; Defining a Russian Nation: Mikhail Katkov and the «Invention of National Politics» // Slavonic and East European Review. 2003. Vol. 81. № 4.

[ROSENSHIELD] Rosenshield G. The Ridiculous Jew: The Exploitation and Transformation of a stereotype in Gogol, Turgenev and Dostoevsky. Stanford: Stanford UP. 2008 (I).

S

[SAFRAN] Safran Gabriella. Rewriting the Jew: Assimilation Narratives in the Russian Empire. Stanford: Stanford UP. 2000.

[SELJAK] Seljak Anton. «Всегда питал и питаю живое сочувствие к евреям»: Ambivalenzen des antisemitischen Diskurses bei I. S. Turgenev// Wiener Slavistischer Almanach. 2001. Sonderband 54. S. 115–134.

[SCHOR] Schor Ester. Emma Lazarus. N.Y.:Schocken, 2008.

[SPIERO] Spiero Heinrich. Julius Rodenberg: sein Leben und seine Werke: Biografie. Edition lebensbilder (Verlag), 2018.

T

[TABAK] Tabak G. Iwan Segeewitsch Turgenjews Einfluß auf die deutsche Literatur. Diss. Wiener Universität, 1926.

[TSCHIŹEWSKIJ] Tschiźewskij. D. Hegel in Rußland/In: Hegel bei den Slaven. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1961.

[ТLof HJ] The letters of Henry James /Selected and edit. by Percy Lubbok. V. 1 and 2. L.: Macmillan & Co,1920.

W

[WADE] Wade Nicholas. Gene Test Shows Spain’s Jewish and Muslim Mix// New York Times. 2008. 12.05. Р. А12.

[WALICKI] Walicki A. Legal Philosophies of Russian Liberalism. Oxford: Clarendon Press. 1987 (I); Idea wolności u myślicieli rosyjskich. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego, 2000 (II); O «schopenhaueryzmie» Turgieniewa // Osobowosc a historia. – Warszawa:1958. S. 278–353 (III).

[WIPPERMANN] Wippermann Karl. Oppenheim, Heinrich Bernhard /In: Allgemeine Deutsche Biographie, herausgegeben von der Historischen Kommission bei der Bayerischen Akademie der Wissenschaften. 1887. Band 24. S. 396–399.

Z, Y

[ZVIGUILSKY] Zviguilsky A. Taine et Tourgueniev // Cahiers Ivan Tourgueniev, Pauline Viardot, Maria Malibran. 1993–1994. № 17–18. P. 4–5 (I).

[YOUNG] Young Bette Roth. Emma Lazarus in Her World: Life and Letters. Philadelphia/Jerusaltm: Jewish Publication Society, 1997.

Указатель имен и сокращений

А

АБАЗА (урожд. ШТУББЕ) Юлия Федоровна (1830–1915), писательница, певица, композитор, директор «Приюта для арестантских детей», хозяйка музыкального салона (в котором бывали П.И. Чайковский и А.Г. Рубинштейн, И.С. Тургенев), жена А.А. Абазы, министра финансов в 1880-х гг.

АБУ (ABOUT) Эдмон (1828–1885), французский беллетрист, хороший знакомый И.С. Тургенева.

АДЛЕРБЕРГ Александр Владимирович, граф (1818–1888), приближённый Александра II, генерал от инфантерии. В 1870–1881 гг. министр императорского двора и уделов.

АДАМОВИЧ Георгий Викторович пожалуйста поэт-акмеист, литературный критик и переводчик. С 1923 г. в эмиграции, жил сначала в Берлине, затем во Франции.

АЙЗМАН Давид Яковлевич (1869–1922), русский писатель, дебютировал как литератор рассказом на еврейскую тему «Немножечко в сторону» (1901 г.), примыкал к литературной группировке «Знание», изображая быт еврейской бедноты, революционную деятельность еврейской интеллигенции, противоречивые отношения между нею и русским простонародьем и интеллигенцией. С 1906 г. его творчество отмечено влиянием символизма.

АЙХЕНВАЛЬД Юлий Исаевич (1872–1928), русский литературный и театральный критик, литературовед, публицист, переводчик, мемуарист. С 1922 г. в эмиграции, жил в Берлине.

АКСАКОВ Иван Сергеевич (1823–1886), русский публицист, поэт, общественный деятель, один из лидеров славянофильского движения.

АКСАКОВ Константин Сергеевич (1817–1860), русский публицист, поэт, литературный критик, историк и лингвист, глава русских славянофилов и идеолог славянофильства.

АКСАКОВ Сергей Тимофеевич (1791–1859), русский писатель, общественный деятель, литературный и театральный критик. Отец братьев И.С. и К.С. Аксаковых. Состоял в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

АКСАКОВА Вера Сергеевна (1819–1864), общественный деятель, мемуаристка. Дочь писателя Сергея Аксакова. Сестра славянофилов Константина Сергеевича и Ивана Сергеевича Аксаковых.

АЛДАНОВ (ЛАНДАУ) Марк Александрович (1886–1957), крупнейший русский исторический писатель ХХ в., мыслитель и публицист. В эмиграции с 1919 г., жил во Франции и США.

АЛЕКСАНДР I (РОМАНОВ Александр Павлович; 1777–1825), Император и самодержец Всероссийский, Царь Польский и Великий князь Финляндский, правил в 1855–1881 гг. Удостоен особого эпитета в русской историографии – «Благословенный».

АЛЕКСАНДР II (РОМАНОВ Александр Николаевич; 1818–1881), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий князь Финляндский, правил в 1855–1881 гг. Вошёл в русскую историю как проводник широкомасштабных реформ. Удостоен особого эпитета в русской дореволюционной и болгарской историографии – «Освободитель» (в связи с отменой крепостного права и победой в войне за независимость Болгарии, соответственно). Погиб в результате террористического акта, организованного тайной революционной организацией «Народная воля».

АЛЕКСАНДР III (РОМАНОВ Александр Александрович; 1845–1894), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий князь Финляндский, правил в 1881–1881 гг. В его царствование Россия не вела ни одной войны. За поддержание мира монарх получил официальное прозвание Царь-Миротворец. Придерживался консервативно-охранительных взглядов, и проводил политику контрреформ, а также русификации национальных окраин. Заключил франко-русский союз.

АЛЬБЕДИНСКИЙ Пётр Павлович (1826–1883), генерал-адъютант, генерал от кавалерии, глава прибалтийских (1866–1870) и литовских (1874–1880) губерний, варшавский генерал-губернатор (1880–1883). Муж А.С. Долгоруковой-Альбединской.

АННЕНКОВ Павел Васильевич (1813–1887), русский литературный критик западнического направления, историк литературы и мемуарист. Состоял в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

АНТОКОЛЬСКИЙ Марк (Мордух) Матвеевич (Матысович; 1843–1902), крупнейший русский скульптор второй половины ХIХ в., состоял в приятельских отношениях с И.С. Тургеневым.

АНТОНОВИЧ Максим Алексеевич (1835–1918), русский литературный критик, публицист и философ, действительный статский советник. Как геолог-любитель: «внес ценный вклад в геологию России. Ему удалось открыть в 1871 г. по берегам Западной Двины тот вторичный слой девонского отложения, который до него был неизвестен».

АПРЕЛЕВА (урожд. Бларамберг, лит. псевдоним – Е. АРДОВ) Елена Ивановна (1846–1923), русский прозаик, переводчик, педагог. В эмиграции с 1920 г., жила и скончалась в Белграде.

АРНИМ (ARNIM) Карл Йоахим Фридрих Людвиг фон (1781–1831), немецкий писатель, прозаик и драматург, основной представитель гейдельбергского романтизма. Муж Беттины фон Арним.

АРНИМ (ARNIM, урожд. BRENTANO) Беттина фон (1785–1859), немецкая писательница и одна из основных представительниц романтизма, жена Карла фон Арнима. Состояла в переписке с И.С. Тургеневым.

АУЭР (AUER) Леопольд Семёнович (1845–1930), скрипач и композитор, создатель знаменитой скрипичной школы Петербургской консерватории, по происхождению – венгерский еврей. В 1918 г. эмигрировал в США, умер в Германии.

АУЭРБАХ (AUERВАСН) Бертольд (1812–1882), немецкий писатель-классик еврейского происхождения. Состоял в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

АХ – Академия художеств.

Б

БАКУНИН Михаил Александрович (1814–1876), мыслитель, революционер, панславист, анархо-социалист, в молодости был дружен с И.С. Тургеневым.

БАЙРОН (BYRON) Джордж Гордон лорд (1788–1824), английский поэт-романтик.

БАЛЬЗАК (BALZAC) Оноре де (1799–1850), французский писатель, один из основоположников реализма в европейской литературе.

БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич (1867–1942), русский поэт-символист, переводчик и эссеист, один из виднейших представителей русской поэзии «Серебряного века». В эмиграции с 1920 г., жил в Париже.

БАРТЕНЕВ Петр Иванович (1829–1919), русский историк, археограф, филолог, библиограф, переводчик, первый биограф А.С. Пушкина. С января 1863 по 1912 г. являлся бессменным редактором-издателем историко-литературного журнала «Русский Архив».

БАТАЛИН Иван Андреевич (1844–1918), русский журналист национал-патриотического направления; называл себя сторонником И.С. Аксакова.

БАУЭР (BAUER) Бруно (1809–1882), немецкий философ-гегельянец, теолог, религиовед, библеист, историк и публицист.

БАХТИН Михаил Михайлович (1895–1975), русский философ, культуролог, литературовед, теоретик европейской культуры и искусства. Исследователь языка, эпических форм повествования и жанра европейского романа. Создатель новой теории европейского романа, в том числе концепции полифонизма в литературном произведении.

БÉГГРОВ Александр Карлович (1841–1914), русский живописец-маринист, акварелист, академик и почётный член Императорской Академии художеств.

БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич (1811–1848), русский литературный критик и публицист-гегельянец.

БЕЛЛИНИ (BELLINI) Винченцо Сальваторе Кармело Франческо (1801–1835), итальянский композитор, автор 11 опер.

БЕЛЯЕВА Ирина Анатольевна (Род. 1966), российский ученый-филолог, историк литературы, тургеневовед, профессор МГУ И МГПУ: URL https://www.mgpu.ru/ personal/belyaeva-irina-anatolevna/

БЕЛЬЧИКОВ Николай Федорович (1890–1979), советский литературовед, археограф, тестолог, член-корреспондент АН СССР.

БЁМ Альфред Людвигович (1886–1945?), историк литературы, литературный критик, достоевист и общественный деятель русского зарубежья. В эмиграции с 1922 г., жил в Праге.

БЕН-ЙЕГУДА (ивр. ‏הָדּוהְי־ןֶּב רֶזֶעיִלֱא‏‎; настоящее имя Лейзер-Ицхок ПЕРЕЛЬМАН) Элиэзер (1858–1922), еврейский филолог, «отец современного иврита», основатель гебраизма; ученый, всю жизнь занимавшийся возрождением иврита в качестве современного разговорного языка, его развитием и обогащением.

БЕНУА Александр Николаевич (1870–1960), русский художник, историк искусства, художественный критик, основатель и главный идеолог объединения «Мир искусства». В эмиграции с 1926 г., жил во Франции.

БАРТОЛЬДИ (BARTHOLDI) Фредерик Огюст (1834–1904), французский скульптор. Автор статуи «Свобода, освещающая мир» в нью-йоркской гавани.

БЕРДЯЕВ Николай Александрович (1874–1948), религиозный философ представитель экзистенциализма. В эмиграции с 1922 г., жил во Франции.

БЕРЛИН (BERLIN) Исайя, сэр (1909–1997), английский мыслитель, историк европейской политической и этической мысли Нового времени и литературный критик еврейского происхождения родом из Российской империи. В эмиграции с 1922 г. Жил в Великобритании.

БЕРЛИОЗ (BERLIOZ) Луи-Гектор (1803–1869), французский композитор

БЕРНАР (BERNHARDT) Сара (1844–1923), французская актриса еврейского происхождения, которую в начале XX в. называли «самой знаменитой актрисой за всю историю».

БЕРТЕНСОН Лев Бернардович (1850–1929), врач-терапевт, профессор, лейб-медик, член императорского Медицинского совета, различных учёных обществ России, автор научных работ по курортологии, бальнеологии, санитарии и гигиене; лечащий врач многих писателей, художников, музыкантов. Автор воспоминаний о Тургеневе (1883), Григоровиче (1911), Лескове (1915).

БЕРНШТАМ (BERNSTAMM) Леопольд Адольфович (1859–1939), русский и французский скульптор еврейского происхождения. Уроженец Риги. В 1872–1885 гг. жил и учился в СПб. С 1885 г. работал в Париже, возвращаясь в СПб. для выполнения заказов. Автор ок. 300 портретов российских и европейских деятелей культуры, науки, политики, множества монументальных бюстов и памятников, а также скульптур на античные и библейские темы. Был одним из наиболее востребованных скульпторов при дворе Николая II.

БИСМАРК (БИСМАРК-ШЁНХАУЗЕН; BISMARCK-SCHÖNHAUSEN) Отто Эдуард Леопольд фон, Герцог цу Лауэнбург (1815–1889), первый канцлер Германской империи, осуществивший план объединения Германии. При выходе в отставку получил не- наследуемый титул герцога Лауэнбургского и чин прусского генерал-полковника в ранге генерал-фельдмаршала.

БЛУДОВА Антонина Дмитриевна, графиня (1813–1891), русская аристократка, держательница литературного салона, благотворительница и мемуаристка. С 1863 г. камер-фрейлина и близкая подруга императрицы Марии Александровны.

БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич (1836–1921), русский писатель, драматург, журналист, публицист, критик и историк литературы, театральный деятель, мемуарист, переводчик.

БОГОЛЮБОВ Алексей Петрович Боголюбов (1824–1896), русский художник-маринист, мастер русской батальной марины. Был основателем рисовального училища (с 1897 г. – его имени) и Художественного музея имени А.Н. Радищева в 1885 году в Саратове, завещал в этот музей свои произведения, ныне составляющие наиболее значительное собрание его работ. В Саратове им устроен Музей имени Радищева, которому он приходился внуком. С 1870 гг. жил и работал в Париже, где и скончался. Состоял в дружеских отношениях с И. Тургеневым.

БОГРОВ Григорий Исаакович (1825–1885), русско-еврейский писатель, стал известен своими талантливыми автобиографическими «Записками еврея», напечатанными первоначально в «Отечественных записках» (1871, 1872 и 1873), а затем вышедшими и отдельно (СПб.: 1874).

БОДЕНШТЕДТ (BODENSTEDT) Фридрих (1819–1892), немецкий писатель, переводчик и поэт.

БОДЛЕР (BAUDELAIRE) Шарль (1821–1867), французский поэт, критик и эссеист.

БОЙСЕН (BOYESEN) Ялмар Йорт (1848–1895), американский писатель и литературовед норвежского происхождения, состоял в переписке с И. Тургеневым.

БОРКХЕЙМ (BORKHEIM) Сигизмунд Людвиг (1826–1885), немецкий публицист, демократ; участник революции 1848–1849 гг., после поражения революции – эмигрант; находился в дружественных отношениях с Марксом и Энгельсом.

БОТКИН Василий Петрович (1811–1869), русский очеркист, литературный критик западнического направления, переводчик. Состоял в дружеских отношениях с И. Тургеневым. Старший брат знаменитого врача-терапевта Сергея Боткина (1832–1889).

БРАНДЕС (BRANDES) Георг Моррис Кохен (1842–1927), датский литературовед еврейского происхождения, публицист, теоретик натурализма, знаток и популяризатор русской классической литературы, в последние десятилетия ХIХ в., и в начале ХХ в., пользовавшийся большим авторитетом в Европе.

БРАФМАН Яков Александрович (1824–1879), журналист, публицист, памфлетист, автор антисемитских статей и книг. Родился в семье раввина. Осиротев в раннем детстве, Яков Брафман бежал из родного города, чтобы избежать сдачи в рекруты. В возрасте 34 лет принял православие и стал преподавать древнееврейский язык в Минской духовной семинарии (с 1860). Затем служил в Вильно и в Петербурге цензором книг на иврите и идиш. Печатаясь в русских периодических изданиях, обличал еврейский кагал, обвинял Общество для распространения просвещения между евреями в России в том, что они являются частью международного еврейского заговора. Его внуком по материнской линии является выдающийся русский поэт и публицист Владислав Ходасевич (1886–1939).

БРЕНТАНО ДЕ ЛА РОШ (BRENTANO DE LA ROCHE) Клеменс (1778–1842), немецкий писатель поэт и педагог, наряду с Ахимом фон Арнимом главный представитель так называемого гейдельбергского романтизма.

БРИТТЕН (BRITTEN) Бенджамин (1913–1976), один из крупнейших английских композиторов XX века.

БРЕШКОВСКАЯ (БРЕШКО-БРЕШКОВСКАЯ, урожд. Вериго) Екатерина Константиновна (1844–1934), деятель русского революционного движения, одна из основателей и лидеров партии социалистов-революционеров (эсеров), а также её «Боевой организации». Известна как «бабушка русской революции». В эмиграции с 1918 г., жила в США, Франции и Чехословакии, где и похоронена.

БРОДСКИЙ Израиль Маркович (1823–1881), российский капиталист-сахарозаводчик, основатель торгово-промышленной династии Бродских, меценат и филантроп.

БУДАНОВА Нина Федоровна (Род. 1931), российский литературовед, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Группы Достоевского ИРЛИ РАН («Пушкинский Дом»). Ответственный редактор тт. 13–19 сборника «Достоевский. Материалы и исследования», автор двух монографий.

БУЛГАРИН Фаддей Венедиктович (1779–1859) русский писатель, журналист, критик и издатель польского происхождения. Капитан наполеоновской армии, кавалер ордена Почётного легиона Франции, действительный статский советник; «герой» многочисленных эпиграмм русских поэтов.

БУНИН Иван Алексеевич (1870–1953), русский писатель-классик, первый русский лауреат Нобелевской премии по литературе (1933).

БУРЖЕ (BOURGET) Поль (1852–1935), французский писатель и критик, чьи произведения в конце XIX века пользовались огромным успехом. Основной корпус его сочинений был переведен на русский язык. В начале XX в. его творчество, отражавшее теперь идеи католического традиционализма и монархизма, оказалось невостребованным читателем.

БУРЕНИН Виктор Петрович (он же Владимир Монументов, Хуздозад Цередринов, Выборгский пустынник, граф Алексис Жасминов и пр.; 1841–1926), русский публицист, театральный и литературный критик, поэт-сатирик и драматург консервативного направления. Имел репутацию «бесцеремонного циника», «бесцеремонного циника», «который только и выискивает, чем бы человека обидеть, приписав ему что-нибудь пошлое».

БЭР (BEHR) Исахар (Isaschar или Zacharias) Фалькенсон (1746–1817), немецкий врач и поэт. По происхождению литовский еврей.

БЯЛЫЙ Григорий Абрамович Бя́лый (1905–1987), советский литературовед, литературный критик, специалист по истории русской литературы XIX в.

В

ВАГНЕР (WAGNER) Рихард (1813–1883), немецкий композитор, дирижер и теоретик искусства и реакционный мыслитель-антисемит.

ВАЛИЦКИЙ (WALICKI) Анджей Станислав (1930–2020), знаменитый польский историк, специалист по польской и русской философии. Действительный член Польской академии наук. Заслуженный профессор Польской академии наук и университета Нотр Дам. Лауреат премии Бальцана.

ВАЛУЕВ Пётр Александрович, граф (1815–1890), русский государственный деятель, министр внутренних дел (1861–1868), разработчик земской реформы 1864 г., председатель Комитета министров (с 1879). Действительный тайный советник, почётный член Петербургской Академии Наук. Написал несколько романов.

ВАЛЬ (WAHL) Жан Андре (1888–1974), французский философ-экзистенциалист. В конце 1920-х гг., предложил своё прочтение Гегеля. Был интернирован нацистами как еврей в концлагере Дранси, откуда бежал. В 1942–1945 гг. жил в США. При поддержке Фонда Рокфеллера основал в Нью-Йорке Свободную школу высших исследований. Вернувшись на родину, в 1946 г. основал альтернативный Сорбонне «Коллеж философии». С 1950 г. руководил влиятельным журналом «Обозрение метафизики и морали».

В(Ф)АРНХАГЕН (VARNHAGEN VON ENSE, урожд. ЛЕВИН) Рахель (Фридерика Антония – имя при крещении; 1771–1833), немецкая писательница еврейского происхождения, представительница романтизма и европейского просвещения; выступала за права евреев и женщин.

ВАСНЕЦОВ Виктор Михайлович (1848–1926), русский художник-живописец и архитектор, мастер исторической и фольклорной живописи. Васнецов является основоположником «неорусского стиля», преобразованного из исторического жанра и романтических тенденций, связанных с фольклором и символизмом. Творчество художника сыграло важную роль в развитии российского изобразительного искусства от эпохи передвижничества к стилю модерн.

ВЕБЕР (WEBER) Максимилиан (Макс) Карл Эмиль (1864–1920), немецкий социолог, философ, историк, политический экономист, чьи идеи оказали значительное влияние на развитие общественных наук, в особенности – социологии..

ВЕЙНБЕРГ Петр Исаевич (1830–1908), русский поэт, переводчик и литературовед. Был одно время профессором Варшавского университета. В 1854 г. издал свою первую книжку стихотворений. Его произведения печатались в Петербурге в «Иллюстрации», «Современнике», «Искре», «Будильнике» и др. органах.

В(Ф)ЕЙТ (в первом браке VEIT, затем SCHLEGEL, урожд. МЕНДЕЛЬСОН) Доротея Фредерика (1764–1839), немецкая писательница и литературный критик еврейского происхождения, супруга писателя-романтика Фридриха Шлегеля (1772–1829) и старшая дочь философа Мозеса Мендельсона.

ВЕЙТЛИНГ (WEITLING) Вильгельм (1808–1871), немецкий философ-утопист, деятель раннего немецкого рабочего движения, один из теоретиков немецкого социализма, при котором полное равенство осуществляется путём нивелирования индивидуальных потребностей и строгой регламентации жизни.

ВЕНГЕРОВ Семён Афанасьевич (1855–1920), известный русский критик, историк литературы, библиограф и редактор еврейского происхождения.

ВЕРДЕР (WERDER) Карл (1806–1893), немецкий философ-гегельянец и драматург. С 1838 г. профессор философии в Берлинском университете, где читал курс философии Гегеля. Был дружен с И. Тургеневым, бравшим у него частные уроки.

ВЕРДИ (VERDI) Джузеппе Фортунино Франческо (1813–1901), итальянский композитор, чье творчество является одним из величайших достижений мирового оперного искусства и кульминацией развития итальянской оперы XIX века.

ВЕРН (VERNE) ЖЮЛЬ (1828–1905), знаменитый французский писатель, классик приключенческой литературы.

ВИАРДО (VIARDOT) Луи (1800–1883), французский писатель, искусствовед, критик искусств, театральный деятель. Переводчик, во многом способствовавший развитию русской литературы во Франции. Муж Полины Виардо-Гарсиа.

ВИАРДО-ГАРСИА (VIARDOT, урожд. GARCIA SITCHES) Полина (1800–1883), испано-французская певица, вокальный педагог и композитор. Выступала в различных театрах Европы, много концертировала. Была знаменита партиями Фидес («Пророк» Мейербера), Орфея («Орфей и Эвридика» Глюка), Розины («Севильский цирюльник» Россини). Автор романсов и комических опер на либретто Ивана Тургенева, её близкого друга. Вместе с супругом, переводившим произведения Тургенева на французский язык, пропагандировала достижения русской культуры. По разным данным, насчитывается более 250 её музыкальных композиций. Жена Луи Виардо.

ВИДЕРТ Август Фёдорович фон (1825–1888), русско-немецкий писатель, переводчик педагог, действительный статский советник.

ВИННИЦКАЯ (наст. БУДЗИАНИК) Александра Александровна (1847–1914), русская писательница.

ВЛАДИМИР АЛЕКСАНДРОВИЧ, Великий князь (1847–1909), третий сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны; член Государственного совета, сенатор; генерал-адъютант, генерал от инфантерии, младший брат Александра III, президент ИАХ.

ВОВЧОК Марко (литер. псевдоним, наст. ВИЛИНСКАЯ в зам. МАРКЕВИЧ, затем ЛОБАЧ-ЖУЧЕНКО) Мария Алексеевна (1883–1897), украинская и русская писательница, переводчица, троюродная сестра В. Писарева, с конца 50-х гг. по 1865 г. состояла в близких дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

ВОГЮЭ (VOGÜÉ) Эжен-Мельхиор виконт де (1848–1910), французский писатель, литературный критик, дипломат, исследователь древней истории, Востока, член Французской Академии, иностранный член-корреспондент СПб. – й Императорской Российской Академии.

ВОДОВОЗОВ Василий Васильевич (1847–1933), русский публицист, юрист и экономист, автор статей по социально-экономической и политической истории. Член ЦК Трудовой народно-социалистической партии. С 1924 г. в эмиграции, жил в Праге. Покончили жизнь самоубийством.

ВОЛЬТЕР (VOLTAIRE, наст. АРУЭ) Франсуа-Мари (1694–1778), французский философ-просветитель XVIII века, поэт, прозаик, сатирик, трагик, историк и публицист.

ВОЛЬФСОН (WOLFSOHN) Вильгельм (1820–1865), немецкий драматург, переводчик и журналист еврейского происхождения родом из Одессы, деятель русско-немецкой литературы. Выступал, в частности, как переводчик произведений И.С. Тургенева.

ВШЭ – Высшая школа экономики.

Г

ГАМАН (HAMANN) Иоганн Георг (1730–1788), немецкий философ, идеолог литературного движения «Буря и натиск». Представляет вместе с Гердером реакцию против излишнего рационализма и догматизма Просвещения во имя свободного религиозного чувства и живой веры. Его творческое наследие состоит из небольших статей и полемических заметок.

ГАМБЕТТА (GAMBETTA) Леон Мишель (1838–1882), французский республиканский политический деятель, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 гг.

ГАНС (GANS) Эдуард (1797–1839), немецкий юрист, представитель так называемого философского направления в юриспруденции. В 1819 г. основал вместе с единомышленниками «Общество культуры и науки евреев», которое возглавлял в 1821–1824 годах. Является главным представителем гегелианизма в науке права. В своем капитальном труде по истории наследственного права «Das Erbrecht in weltgeschichtlicher Entwickelung» (1824–1835) он рассматривал право отдельных народов в их взаимной связи как последовательное выражение правового гения человечества и при изложении права отдельных народов стремится выяснить руководящие начала и общие черты, свойственные праву каждого народа, и их логическое развитие в этом праве. В этом сочинении была глава ο принципах библейско-талмудического наследственного права, исследование, которое еще в 1822 г. было им напечатано в виде статьи в журнале «Zeitschrift für die Wiss. des Judenthums». Тем не менее, в 1825 г. Эдуард Ганс крестился, хотя в «Обществе культуры и науки евреев», которое он до этого возглавлял, имело одной из своих целей борьбу против перехода евреев в христианство и вскоре был назначен ординарным профессором Берлинского университета.

ГАРВИТЦ (HARRWITZ) Даниэль (1881–1884), немецкий шахматист еврейского происхождения, шахматный литератор, автор учебника шахматной игры (1862). Один из сильнейших шахматистов ХIХ столетия.

ГАРТМАН (HARTMANN) Мориц (1821–1872), австрийский поэт, журналист и политик, еврейского происхождения (впоследствии принял христианство); участник революции 1848 г. Состоял в дружеских отношениях и переписке с И.С. Тургеневым.

ГАРШИН Всеволод Михайлович (1855–1888), русский писатель, поэт, художественный критик. В возрасте 33 лет совершил самоубийство, бросившись в лестничный пролёт (так как падение было с небольшой высоты, смерть наступила лишь после нескольких дней агонии). И.С. Тургенев считал его самым перспективным из писателей нового поколения.

ГАРШИН Евгений Михайлович Гаршин (1860–1931), педагог, литератор, критик, общественный деятель, издатель. Брат писателя В.М. Гаршина.

ГЕ Николай Николаевич (1831–1894), русский художник-живописец и рисовальщик, мастер портретов, исторических и религиозных полотен. Изредка выполнял также скульптурные работы.

ГЕДЕОНОВ Степан Александрович (1816–1878), русский историк, драматург, искусствовед. Первый директор Императорского Эрмитажа, директор Императорских театров. Действительный статский советник, гофмейстер.

ГЕЙЗЕ Пауль – см. ХЕЙЗЕ Пауль.

ГЕК(К)ЕРЕН (HEECKEREN; ван ГЕККЕРН де БЕВЕРВААРД) Луи-Якоб-Теодор (1792–1884) голландский дипломат. Получил звание барона Первой французской Империи в 1813 г. Отчим убийцы А.С. Пушкина Жоржа Дантеса (1812–1895); его собственная роль в событиях, предшествовавших дуэли, на которой поэт был смертельно ранен, не прояснена до конца по сей день.

ГЕНЕРАЛОВА Наталья Петровна (Род. 1951), российский ученый-филолог, с 2007 г. заведующая Группой по изданию Полного собрания сочинений и писем И.С. Тургенева в 30 т. (главный редактор Рабочей редколлегии) и собрания Сочинений и писем А.А. Фета в 20 т.

ГЕРВЕГ (HERWEGH) Георг Фридрих Теодор Рудольф (1817–1875), немецкий революционно-демократический поэт и публицист еврейского происхождения, хороший знакомый И.С. Тургенева, А. Герцена, К Маркса. В социал-демократических кругах Гервег имел репутацию авантюриста, и по этой причине на долгое время оказался вне политической жизни.

ГЕРДЕР (HERDER) Иоганн Готфрид (1744–1803), немецкий мыслитель и богослов. В качестве философа истории поставил вопрос о существовании общих законов исторического развития, разработав теорию исторического прогресса народов и человечества. Создатель исторического понимания искусства, считавший своей задачей «всё рассматривать с точки зрения духа своего времени». Первым привлёк внимание к фольклору как проявлению уникального духа того или иного народа. Вдохновитель движения «Буря и натиск». Один из зачинателей славистики.

ГЕРЦ (HERZ, урожд. DE LEMOS) (1764–18470), писательница эпохи раннего романтизма, хозяйка знаменитого берлинского литературного салона. Родилась в родовитой еврейской-сефардской семье, её предки по отцовской линии бежали от инквизиции из Португалии. В 1817 г. она приняла крещение и перешла в протестантское вероисповедание.

ГЕРЦЕН Александр Иванович (1812–1870), русский публицист, писатель, философ, педагог, принадлежащий к числу наиболее видных критиков официальной идеологии и политики Российской империи в XIX в.

ГЕРШЕНЗОН Михаил (Мейлих) Осипович (1869–1925), русский мыслитель, историк культуры, публицист и переводчик. Наиболее известен как автор работ о Пушкине («Мудрость Пушкина», 1919), Тургеневе («Мечта и мысль И.С. Тургенева», 1919), Чаадаеве, эпохе Николая I. Сотрудничал с журналом «Еврейский мир», опубликовал статью о еврейском поэте X. H. Бялике в сборнике переводов на русский язык современной ивритской поэзии «Еврейская антология» (издательство «Сафрут», Москва, 1918), в 1922 г. – философские эссе «Ключ веры» и «Судьбы еврейского народа», в которых противопоставлял сионизму идею универсализма еврейского духа.

ГЕСС (HESS) Мозес (также Моше, Мориц, Моисей; 1812–1875), немецкий и еврейский философ, младогегельянец, автор термина» отчуждение» один из первых социалистов, оказавший влияние на Карла Маркса и Фридриха Энгельса, и основателей вульгарного коммунизма. Провозвестник социалистического направления сионизма.

ГЁТЕ (GOETHE) Иоганн Вольфганг фон (1749–1832), немецкий поэт, мыслитель и естествоиспытатель.

ГЕНЕРАЛОВА Наталья Петровна (Род. 1951), российский филолог, историк литературы, тургеневовед.

ГЕРЦЛЬ (HERZL)Теодор (1860–1904), австрийский и еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма. Доктор юриспруденции, журналист, писатель.

ГИЗО (GUIZOT) Франсуа Пьер Гийом (1787–1874), французский историк, критик, политический и государственный деятель.

ГИЛЬФЕРДИНГ Александр Фёдорович (1831–1872), российский фольклорист, славяновед, один из крупнейших собирателей и исследователей былин, член-корреспондент Императорской СПб. – ской АН (1856). Действительный статский советник.

ГИНЦБУРГ (GUNZBURG) Гораций Осипович, барон (1833–1912), в 1870-е и 1880-е гг. один из богатейших людей Российской империи, действительный статский советник, филантроп, еврейский общественный деятель. Сын Евзеля Гинцбурга.

ГЛЮК (GLUCK) Кристоф Виллибальд фон (1714–1787), немецкий композитор, преимущественно оперный, один из крупнейших представителей музыкального классицизма.

ГОБИНО (GOBINEAU) Жозеф Артюр де, граф (1816–1883), французский писатель-романист, социолог, автор «арийской» расовой теории, впоследствии взятой на вооружение национал-социалистами.

ГОГЕНЛОЕЭ-ШИЛЛИНГСФЮРСТ цу (HOHENLOHE-SCHILLINGSFÜRST zu), князь и Ратибор-унд-Корвей фон (RATIBOR und von CORVEY von), принц Хлодвик Карл Виктор (1819–1901), немецкий политик и дипломат, один из создателей Второй Германской империи.

ГОГОЛЬ Николай Васильевич (1809–1852), русский писатель-классик.

ГОЛСУОРСИ (GALSWORTHY) Джон (1867–1933), английский прозаик, драматург и поэт. лауреат Нобелевской премии по литературе 1932 г.

ГОЛЬБАХ (HOLBACH) Поль Анри Тири, барон д’Гольбах (1723–1789), французский философ немецкого происхождения, писатель, энциклопедист, просветитель, иностранный почётный член Петербургской Академии наук.

ГОНКУР (GONCOURT) Жюль де (1850–1870), французский писатель, представитель натурализма. Родной брат Э. Гонкура.

ГОНКУР (GONCOURT) Эдмон де (1822–1896), французский писатель, представитель натурализма. Родной брат Ж. Гонкура.

ГОНЧАРОВ Иван Александрович (1812–1891), русский писатель и литературный критик.

ГОРДОН Лев Осипович (Йегуда Лейб; 1830–1892), еврейский поэт и писатель. Автор произведений на иврите, идише и русском языке. Сотрудничал с народовольцами, за что арестовывался властями в 1879 г. по делу тайной типографии.

ГОРНФЕЛЬД Аркадий Георгиевич (1867–1941), русский и советский литературовед, литературный критик, переводчик, публицист, журналист. С 1895 г. являлся ведущим литературным критиком народнического журнала «Русское богатство». Его статьи, как правило, снабжены аппаратом доказательств и отличаются острой словесной формой.

ГОРЬКИЙ (наст. ПЕШКОВ) Максим (наст. Алексей) Максимович (1868–1936), русский и советский писатель, прозаик, драматург, основоположник литературы социалистического реализма, инициатор создания Союза писателей СССР и первый председатель правления этого союза.

ГОТЬЕ (GAUTIER), Теофиль (1811–1872), французский прозаик и поэт романтической школы, журналист, критик, путешественник.

ГОФМАНСТАЛЬ (HOFMANNSTHAL) Гуго (1874–1929), австрийский писатель, поэт, драматург.

ГРАДОВСКИЙ Александр Дмитриевич (1841–1889), русский правовед и публицист, профессор и почётный член Санкт-Петербургского университета.

ГРАДОВСКИЙ Григорий Константинович (1842–1915), русский правовед, публицист и общественный деятель умеренно либеральной ориентации.

ГРАНОВСКИЙ Тимофей Николаевич (1813–1855), русский историк-медиевист, заложивший основы научной разработки западноевропейского Средневековья в России, ординарный профессор и декан историко-филологического факультета Московского университета. Идеолог западничества.

ГРЕВИ (GRÉVY) Франсуа-Поль-Жюль (1807–1891), французский политический деятель, президент Франции (Третья республика, 1879–1887).

ГРИГОРЬЕВ Аполлон Александрович (1822–1864), русский поэт, литературный и театральный критик, переводчик, мемуарист, идеолог почвенничества, автор ряда популярных песен и романсов.

ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич (1822–1900), известный русский писатель, состоял в близких дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

ГРИММ (GRIMM) Якоб Людвиг Карл (1785–1863), немецкий филолог. Вместе с братом Вильгельмом (1786–1859), являлся членом кружка гейдельбергских романтиков, ставивших целью возрождение общественного и научного, интереса к народной культуре Германии и её фольклору. Опубликованные братьями Гримм книги по истории и грамматике немецкого языка, а также знаменитое собрание народных сказок явились стимулом к оформлению германистики, лингвистики и фольклористики в самостоятельную научную дисциплину. Основоположник мифологической школы в фольклористике.

ГУНО (GOUNOD) Шарль Франсуа (1818–1893), французский композитор, музыкальный критик, писатель-мемуарист. Основатель жанра французской лирической оперы. Состоял в дружеских отношениях с И. Тургеневым.

ГУТЬЯР Николай Михайлович (1866–1930), историк литературы, один из первых биографов И.С. Тургенева.

ГЮГО (HUGO) Виктор Мари (1802–1885), французский писатель (поэт, прозаик и драматург), одна из главных фигур французского романтизма.

Д

ДАВЫДОВ (АВИДОВ) Карл Юльевич (1838–1889), русский композитор и виолончелист еврейского происхождения, директор СПб-ой консерватории в 1876–1887 гг. В историю русской музыкальной культуры вошёл в качестве видного организатора музыкально-общественной жизни, своеобразно одаренного композитора и крупнейшего мыслителя-методиста. Является одним из ярчайших представителей русской музыкальной интеллигенции второй половины XIX в.

ДАЛЬ Владимир Иванович (1801–1872), русский писатель, этнограф и лексикограф, собиратель фольклора. Наибольшую славу принёс ему непревзойдённый по объёму «Толковый словарь живого великорусского языка», на составление которого ушло 53 года.

ДАНИЛЕВСКИЙ Григорий Петрович (1830–1890), русский литератор консервативного направления, наиболее известный романами из истории России XVIII–XIX вв. С 1881 г. главный редактор «Правительственного вестника», тайный советник.

ДАНИЛЕВСКИЙ Николай Яковлевич (1822–1885), русский социолог, культуролог, публицист и естествоиспытатель; геополитик, один из основателей цивилизационного подхода к истории, идеолог панславизма.

ДЕЙЧ (Deutsch) Эммануэль Оскар Менахем (1831–1872), немецкий ориенталист еврейского происхождения, знаток древнееврейской, халдейской и арабской литературы. С 1853 г. жил в Лондоне. Автор книг о Талмуде и Исламе, статьи о Таргумах.

ДЕРЖАВИН Гавриил Романович (1743–1816), русский поэт и государственный деятель Российской империи, сенатор, действительный тайный советник.

ДЕРРИДА (DERRIDA) Жак (1930–2004), французский философ и теоретик литературы, создатель концепции деконструкции. Один из самых влиятельных мыслителей конца XX в.

ДЖЕЙМС (JAMES) Генри (1843–1916), американский и британский писатель. С тридцати лет жил в Европе, а за год до смерти принял британское подданство. Состоял в дружеских отношения с И.С. Тургеневым.

ДЖЕФФЕРСОН (JEFFERSON) Томас (1743–1826), деятель Войны за независимость США, один из авторов Декларации независимости, 3-й президент США в 1801–1809 гг., один из отцов-основателей этого государства, выдающийся политический деятель, дипломат и философ эпохи Просвещения.

ДЖОРДЖ (GEORGE) Генри (1839–1897), американский политэконом, публицист и политик, которого относят к буржуазному радикализму либо левому либертарианству. Основоположник джорджизма.

ДИДРО (DIDEROT) Дени (1713–1784), французский писатель, философ-просветитель и драматург, основавший «Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств и ремёсел». Иностранный почётный член Петербургской академии наук.

ДИККЕНС (DICKENS) Чарльз Джон Хаффем (1812–1870), английский писатель, классик мировой литературы, один из крупнейших прозаиков XIX в., он стал самым популярным англоязычным писателем ещё при жизни.

ДМИТРИЕВ-ОРЕНБУРГСКИЙ Николай Дмитриевич (1838–1898), русский художник, жанровый и батальный живописец, график, академик АХ, с 1871 г. жил в Западной Европе, главным образом в Париже (около 10 лет), где стал одним из главных участников в учреждении местного «Общества русских художников»; выставлял свои картины в годичных салонах, лишь изредка присылая их в Санкт-Петербург, и исполнял рисунки для русских и французских иллюстрированных изданий. В 1885 г. вернулся в Россию на постоянное жительство. Проживал гл. образом в СПб.

ДОБРОЛЮБОВ Николай Александрович (1836–1861), русский литературный критик рубежа 1850-х и 1860-х годов, поэт, публицист. Представитель «революционной демократии».

ДОДЕ (DAUDET) Альфонс (1840–1897), французский романист и драматург, прославившийся яркими, часто комическими рассказами из жизни южных областей – Прованса и Лангедока. Наиболее известный из созданных им литературных персонажей – романтик и хвастун Тараскона. Состоял в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

ДОЛГОРУК (ОВА)АЯ (в замуж. АЛЬБЕДИНСКАЯ) Александра Сергеевна (1834–1913), фрейлина императрицы Марии Александровны, фаворитка императора Александра II (с начала 1850-х до 1862 г.). Статс-дама (1896), кавалерственная дама ордена Святой Екатерины. Жена П.П. Альбединского.

ДОСТОЕВСКАЯ Людмила (Aimée DOSTOIEVSKY) Федоровна (1869–1926), писательница, мемуаристка, дочь Ф.М. Достоевского. С 1913 г. жила в Европе.

ДОСТОЕВСКИЙ Михаил Михайлович (1820–1864), русский писатель, публицист, драматург, издатель (вместе с братом Федором) журналов «Время» (1861–1863) и «Эпоха» (1864–1865). Старший брат Ф.М. Достоевского.

ДУДЫШКИН Степан Павлович (1820–1866), русский журналист и литературный критик, с 1860 г. стал соиздателем и фактически редактором журнала «Отечественные записки».

ДОСТОЕВСКИЙ Федор Михайлович (1821–1881), русский писатель, мыслитель и публицист.

ДРУЖИНИН Александр Васильевич (1824–1864) русский писатель, литературный критик, переводчик, инициатор создания Общества для пособия нуждающимся литераторам и учёным.

ДЫМОВ (наст. ПЕРЕЛЬМАН) Осип (Иосиф Исидорович; (1878–1959), русский и еврейский (идиш) писатель и драматург. С 1913 г. жил преимущественно в США, а также в Западной Европе. В начале 1910-х гг. был весьма известен в России как сатирик, прозаик и драматург

ДЮМА (DUMAS) Александр, сын (1802–1870), французский писатель, драматург и журналист.

ДЮРАН (DURAND-GRÉVILLE) Эмиль (1838–1914), французский писатель и переводчик русской литературы, главным образом произведений И.С. Тургенева.

ДЮРРИНГ (DÜHRINGS) Карл Евгений (1802–1870), немецкий философ, профессор механики, занимался вопросами политэкономии и права.

ДЬЯКОВ (лит. псевд. Житель) Александр Александрович (1845–1895), публицист-охранитель, сотрудник газеты «Новое время».

Е

ЕКАТЕРИНА II (урож. СОФИЯ АВГУСТА ФРЕДЕРИКА АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТСКАЯ, SOPHIE AUGUSTE FRIEDERIKE VON ANHALT-ZERBST-DORNBURG, в православии Екатерина Алексеевна; 1729–1796), императрица Всероссийская с 1762 по 1796 г.

ЕЛАГИН Василий Алексеевич (1818–1879), русский историк, публицист славянофильского направления. Сын Авдотьи Елагиной, брат Ивана и Петра Киреевских.

ЕЛАГИНА (урожд. ЮШКОВА, по первому браку КИРЕЕВСКАЯ) Авдотья Петровна (1789–1877), русский общественный и культурный деятель, хозяйка знаменитого общественно-литературного салона, переводчик. Мать Василия Елагина, Ивана и Петра Киреевских

Ж

ЖАБОТИНСКИЙ Владимир (Зев) Евгеньевич (1880–1940), русско-еврейский писатель и публицист, один из лидеров сионистского движения, идеолог и основатель ревизионистского течения в сионизме.

ЖЕРОМСКИЙ (ŻEROMSKI) Стефан (1864–1925), польский писатель, драматург, публицист.

ЖИРКЕВИЧ Александр Владимирович (1857–1927), прозаик, публицист, коллекционер, общественный деятель.

ЖОРЖ ЗАНД (GEORGE SAND, наст. Амандина Аврора Люсиль ДЮПЕН, в замужестве – баронесса ДЮДЕВАН; 1804–1876), французская писательница.

З

ЗАЙЦЕВ Борис Константинович 1881–1972), русский писатель, в эмиграции с 1922 г., жил в Париже.

ЗАСЛАВСКИЙ Давид Иосифович (1880–1965), русский и советский публицист, журналист и общественный деятель. До Революции социалист-бундовец, затем большевик, ортодоксальный воинствующий сталинист. Одна из омерзительнейших фигур в истории межэтнических отношений и советского цензурного террора. После смерти Сталина Заславский сохранил своё влияние в партийных кругах; был выразителем официальной линии партии и рупором советского внешнеполитического ведомства в период «холодной войны».

ЗАХЕР-МАЗОХ (SACHER-MASOCH) Леопольд фон (1836–1895), австрийский писатель.

ЗВИГИЛЬСКИЙ (ZVIGUILSKY) Александр (Род. 1933), французский филолог, тургеневовед, основатель и многолетний директор музея И.С. Тургенева в Буживале.

ЗЕМЛЕР (SEMLER) Иоганн Соломон (1725–1791), немецкий протестантский историк Церкви, один из основоположников библейской критики. Землера называли «отцом немецкого рационализма». Он подвергал рационалистической критике Библию и церковное учение.

ЗИЛЬБЕРМАН Яков Исаакович (1859? – после 1880), ученик М. Антокольского, секретарь «Общества взаимного вспоможения и благотворительность русских художников» в Париже, хороший знакомый И.С. Тургенева.

ЗИЛЬБЕРШТЕЙН Илья Самойлович (1905–1988), советский литературный критик, литературовед, искусствовед, коллекционер, один из основателей и редактор сборников «Литературное наследство» (98 томов за период 1931–1988). Более двадцати тысяч исторических документов по истории русской культуры были им возвращены из-за границы и частных собраний в государственные фонды и архивы СССР. Основатель Музея личных коллекций в Москве.

ЗОЛЯ (ZOLA) Эмиль (1840–1902), французский писатель, публицист и политический деятель.

ЗОМБАРТ (SOMBART) Вернер (1863–1941), немецкий экономист, социолог и историк, философ культуры. Представитель немецкой исторической школы в экономической теории, классик немецкой социологии. С 1917 г. профессор Берлинского университета. В последние годы своей жизни сошёл с научной сцены. Пришедшие к власти нацисты препятствовали распространению его книг, а студентам было запрещено посещать его лекции.

ЗОТОВ Владимир Рафаилович (1821–1896), русский писатель, издатель и журналист.

И

ИАХ – Императорская академия художеств.

ИВАНОВ Иван Иванович Иванов (1862–1929), русский и советский историк западноевропейской литературы и театра, а также биограф И.С. Тургенева. Доктор всеобщей истории.

ИГНАТЬЕВ Николай Павлович, граф (1832–1908), русский государственный деятель: дипломат, министр внутренних дел (1881–1882). Сторонник идей панславизма. Был отправлен в отставку, в частности, из-за своих тенденциозно антисемитских высказываний в связи с волной еврейских погромов в России.

К

КАВЕЛИН Константин Дмитриевич (1818–1885), русский историк, государствовед, психолог, социолог и публицист, теоретик либерализма. Профессор СПб. – го университета до 1861 г., а с 1878 г. Военно-юридической академии.

КАЗАКОВ Юрий Павлович (1927–1982), русский и советский писатель, драматург и сценарист. Один из крупнейших представителей советской новеллистики.

КАЙСАРОВ Андрей Сергеевич (1782–1813), русский публицист, поэт и филолог.

КАЛМЫКОВА (урожд. ЧЕРНОВА) Александра Михайловна (1849–1926), видный деятель й становления и развития российского народного, в том числе женского, образования и библиотечного дела в 1880–1885 гг. сотрудница харьковской газеты «Южный край».

КАНДИНСКИЙ Василий Васильевич (1866–1944), русский художник, основоположник абстрактного экспрессионизма, один из крупнейших мастеров европейского модернизма ХХ в.

КАНТ (KANT) Иммануил (1724–1804), немецкий философ, родоначальник немецкой классической философии.

КАНТОР Владимир Карлович (Род. 1945), российский философ, историк литературы, публицист и беллетрист. Профессор ВШЭ (Москва).

КАРАМЗИН Николай Михайлович (1766–1826), историк, крупнейший русский литератор эпохи сентиментализма, прозванный «русским Стерном». Создатель «Истории государства Российского» – одного из первых обобщающих трудов по истории России. Редактор «Московского журнала» и «Вестника Европы». Действительный статский советник.

КАРПОВИЧ Михаил Михайлович (1888–1959), русско-американский историк, один из основателей американской русистики, профессор Гарвардского университета главный редактор «Нового журнала» (1946–1959), в эмиграции с 1917 г. Жил в США.

КАРЛЕЙЛЬ (CARLYLE) Томас (1795–1881), британский писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения, автор многотомных сочинений «Французская революция», «Герои, почитание героев и героическое в истории», «История жизни Фридриха II Прусского». Состоял в переписке с И.С. Тургеневым.

КАРМЕН (наст. КОРМАН) Лазарь Осипович (1854–1938), русский писатель и журналист еврейского происхождения, родом из Одессы.

КАТКОВ Михаил Никифорович (1818–1887), русский публицист, издатель, литературный критик консервативно-охранительных взглядов.

КАТЦ (KATZ) Елена (Род. 1967), английский славист, историк литературы, профессор Оксфордского университета.

КИРИЕВСКИЙ Иван Васильевич (1806–1856), русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из главных теоретиков славянофильства. Сын А.П. Елагиной, брат Петра Кириевского.

КИРИЕВСКИЙ Петр Васильевич (1808–1856), русский писатель, переводчик, фольклорист, археограф, мыслитель-славянофил. Сын А.П. Елагиной, брат Ивана Кириевского.

КОВАЛЕВСКИЙ Максим Максимович (1851–1916), русский учёный, историк, юрист, социолог эволюционистского направления и общественный деятель, один из руководителей русского масонства, член I Государственной думы и Государственного совета. Оставил «Воспоминания об И.С. Тургеневе».

КОВАЛЕВСКИЙ Павел Осипович (1843–1903), русский художник-баталист.

КОЛБАСИН Елисей Яковлевич (1831–1890), русский писатель, критик, историк литературы. Был дружен и состоял в переписке с И.С. Тургеневым.

КОНИ Анатолий Федорович (1844–1924), знаменитый юрист, мемуарист, литератор, общественный деятель, почетный академик (1900). В 1908 г. вышел в свет его очерк «Тургенев».

КОНСТАН (CONSTANT) Анри-Бенжамен де Ребе́к (1767–1830), французско-швейцарский писатель, публицист, политический деятель. Представитель романтизма.

КОРБЕ (CORBET) Шарль (1902–1992), французский славист, историк литературы и французско-русских отношений…

КОРО (COROT) Камиль (1796–1875), французский живописец, один из самых выдающихся и плодовитых пейзажистов эпохи романтизма, оказавший влияние на импрессионистов.

КОСТА (COSTA) Андреа (1851–1910), итальянский анархист, затем социалист, один из основателей Итальянской социалистической партии. Второй супруг российской революционерки Анны Розенштейн-Кулишёвой.

КОСТОМАРОВ Николай Иванович (1817–1885), русский историк, публицист, педагог и общественный деятель, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской академии наук, действительный статский советник. Автор многотомного издания «Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей», исследователь социально-политической и экономической истории России. Один из руководителей Кирилло-Мефодиевского общества. Считается основоположником исторического украинофильства.

КОШЕЛЕВ Александр Иванович (1806–1883), русский публицист и общественный деятель славянофильской ориентации.

КОЦЫН Максим Борисович (1880–1917), российский врач-гигиенист, профессор. В студенческой молодости работал врачом в имении Тургенева Спасском-Лутовиново.

КОЯЛОВИЧ Михаил Осипович (Иосифович; 1828–1891), русский историк, по происхождению белорус, политический публицист-славянофил и издатель. Профессор СПб. – ой Духовной академии. Ведущий представитель «западнорусской» исторической школы.

КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович (1810–1889), русский издатель, редактор, журналист, педагог; известен как редактор-издатель журнала «Отечественные записки» и газеты «Голос».

КРЕМЬЁ (CREMIEUX) Адольф (1796–1880), французский правовед, публицист, государственный и общественный деятель еврейского происхождения.

КРЕСТОВСКИЙ Всеволод Владимирович (1839–1895), русский поэт, прозаик и литературный критик.

КРИВЕНКО Сергей Николаевич (1847–1906), русский публицист народнического направления.

КРОПОТКИН Петр Алексеевич, князь (1842–1921), русский революционер, выдающийся русский ученый, теоретик анархизма, историк и литератор. Состоял в дружественных отношениях с Тургеневым, которого высоко ценил как писателя.

КУЛИШ Пантелеймон Александрович (1819–1897), один из лидеров украинофильства, поэт, прозаик, фольклорист и этнограф, переводчик, критик, редактор, историк, издатель. Автор концепции «хуторской философии».

КУРОЧКИН Василий Степанович (1831–1875), русский поэт-сатирик, журналист, переводчик демократического направления, один из основателей сатирического журнала «Искра».

КУРОЧКИН Николай Степанович (1830–1884), русский поэт, переводчик и публицист, редактор; брат Василия Курочкина.

КЮСТИН (CUSTINE) Астольф Луи Леонор, маркиз де (1790–1857), французский монархист, писатель, путешественник. Приобрёл мировую известность изданием своих записок о России, которую он посетил в 1839 г.

КЬÉРКЕГОР (KIERKEGAARD) Сёрен Обю́ (1813–1855), датский религиозный философ, психолог и писатель. Основоположник экзистенциализма.

Л

ЛАВРОВ Петр Лаврович (1823–1900), русский социолог, философ, публицист и революционер, историк. Один из идеологов народничества, состоял в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

ЛАГАРД (LAGARDE) Пауль Антон де (1827–1891), немецкий историк-востоковед, профессор в Гёттингене. Его первые труды касались, главным образом, иранского мира; затем он издал целый ряд древних сочинений на сирийском языке и связанных с ними греческих текстов. Наряду с Хьюстоном Стюартом Чемберленом считается теоретиком расового антисемитизма.

ЛАЗАРИ (DE LAZARI) Анджей Димитр де Лазари (Род. 1946), польский политолог, историк философии, филолог, советолог, эссеист, переводчик, профессор, преподаватель в Лодзинском университете и в университете Коперника в Торуни. Автор многочисленных публикаций по истории России и её культуры, и польско-русских отношений. Ученик Анджея Валицкого.

ЛАМБЕРТ графиня (урожд. Канкрина) Елизавета Егоровна, графиня (1821–1883), фрейлина двора (1841), дочь министра финансов графа Е.Ф. Канкрина (1774–1845). По отзывам современников, по своему уму, образованию, тонкому вкусу и отзывчивому сердцу была одной из самых выдающихся женщин петербургского общества в 1860-х гг. Состояла в переписке с И.С. Тургеневым.

ЛАМАРТИН (LAMARTINE) Альфонс Мари Луи де Пра де (1790–1868) один из крупнейших поэтов французского романтизма. Известен также как прозаик, историк, публицист, политический деятель.

ЛАССАЛЬ (LASSALLE) Фердинанд (1871–1864), немецкий философ, юрист, экономист, агитатор и политический деятель, родоначальник немецкой социал-демократии. Происходил из богатой еврейской семьи торговца шелком. Принадлежит к числу самых блестящих ораторов XIX в.

ЛАФАРГ (LAFARGUE) Поль (1842–1911), французский экономист и политический деятель, крупный теоретик марксизма, был женат на дочери К. Маркса Лауре..

ЛЕВАНДА Лев Осипович (Иехуда Лейб; 1835–1888), русско-еврейский писатель, публицист, просветитель; известен сначала как сторонник ассимиляции евреев в российском обществе, а впоследствии как сионист.

ЛЁВИ (LÉVY) Мишель (1821–1875), французский издатель, основавший в 1836 г. вместе со своим братом Кальманом знаменитое книжное издательство Calmann-Lévy.

ЛЁВИ (LÉVY) Эмиль (1826–1890), французский художник и иллюстратор, состоял в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

ЛЁМЕЛЬ (LÄMEL или LÄMMEL) Симон фон (1766–1845), австро-еврейский предприниматель и банкир, поборник еврейского просвещения и равноправия.

ЛЕСКОВ Николай Семенович (1831–1895), русский писатель и публицист, находился в дружеских отношениях со Л. Толстым.

ЛЕССИНГ (LESSING) Готхольд Эфраим (1729–1781), драматург, теоретик искусства, литературный критик-просветитель, основоположник немецкой классической литературы. В драме «Натан мудрый», ставшей образцом веротерпимости и человечности, им, впервые в немецкой литературе, был создан колоритный образ еврея, как человека высоких моральных достоинств.

ЛЕТКОВА (в замужестве – СУЛТАНОВА) Екатерина Павловна (1856–1937) русская писательница, мемуаристка, переводчица

ЛИБКНЕХТ Вильгельм Мартин Филипп Кристиан Людвиг (1826–1900) немецкий революционер и парламентский политик, социал-демократ. Сподвижник Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

ЛИНДАУ (LINDAU) Пауль Август Леопольд (1839–1919), немецкий писатель, журналист театральный критик еврейского происхождения. Брат Рудольфа Линдау, знакомый И.С. Тургенева.

ЛИНДАУ (LINDAU) Рудольф Август Леопольд (1829–1910), немецкий писатель, журналист и дипломат еврейского происхождения. Брат Пауля Линдау, знакомый И.С. Тургенева.

ЛИВАК (LIVAK) Леонид (Род. 1965), канадский славист, профессор Торонтского университета, специалист в области сравнительных литературных и культурных исследований (француз- ско-русские, русско-еврейские), изучения транснациональных связей и связей между диаспорами.

ЛОПАТИН Герман Александрович (1845–1918), русский политический деятель, революционер, член Генерального совета I Интернационала, первый переводчик «Капитала» Карла Маркса на русский язык.

ЛОРИС-МЕЛИКОВ Михаил Тариэлович, граф (1824–1888), российский военачальник и государственный деятель армянского происхождения. Член Государственного совета (11 февраля 1880 года). В последние месяцы царствования императора Александра II занимал пост министра внутренних дел с расширенными полномочиями, проводил либеральную внутриполитическую линию, планировал создание представительного органа с законосовещательными полномочиями.

ЛОТМАН Юрий Михайлович (1922–1993), советский и российский литературовед, культуролог и семиотик. Академик АН Эстонской ССР и ряда европейских стран.

ЛЮТЕР (LUTHER) Мартин (1483–1546), христианский богослов, инициатор Реформации, ведущий переводчик Библии на немецкий язык. Его именем названо одно из направлений протестантизма – лютеранство. Один из создателей немецкого литературного языка.

ЛЬЮИС (LEWIS, LEWES) Джордж Генри (1817–1878), английский писатель, философ, литературный и театральный критик. Был известен необычными для своего времени идеями, выступая с позиций позитивизма, дарвинизма и религиозного скептицизма, а также открытым сожительством с писательницей Мэри Энн Эванс, писавшей под псевдонимом Джордж Элиот, на которой никогда не был женат. Состоял в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

М

МАДАМ ДЕ САВИНЬЕ́ (SÉVIGNÉ) она же Мари де РАБЮТЕН-ШАНТАЛЬ, маркиза де СЕВИНЬЕ́ (1626–1696), французская писательница, автор «Писем» (опубликованы посмертно в 1726 г.) – самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия.

МАЙКОВ Аполлон Николаевич (1821–1897), русский поэт, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской АН, тайный советник, старший брат А.Н. Майкова. Находился в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым и Ф.М. Достоевским.

МАЙКОВ Леонид Николаевич (1839–1900), видный исследователь истории русской литературы, действительный член Императорской Санкт-Петербургской АН, тайный советник, младший брат А.Н. Майкова.

МАКОВИЦКИЙ (MAKOVICKY) Душан Петрович Осипович (1866–1921), словацкий врач, писатель, переводчик, общественный деятель. Врач семьи Толстого и яснополянских крестьян. Вел в 1906–1910 гг. лет непрерывные записи высказываний Льва Толстого, частично опубликованные впоследствии в виде многотомных «Яснополянских записок».

МАКОВСКИЙ Константин Егорович (1839–1915), русский живописец, портретист, один из ранних участников товарищества передвижников.

МАКСИМОВ Василий Максимович (1844–1911), русский живописец, академик Императорской АХ, передвижник.

МАЛЕВИЧ Казимир Северинович (1879–1935), русский художник, польского происхождения, основоположник абстрактного геометризма, один из крупнейших мастеров европейского модернизма ХХ в.

МАМОНТОВ Савва Иванович (1841–1918), знаменитый русский предприниматель, коллекционер и меценат.

МАМОНТОВА Елизавета Григорьевна (1847–1908), культурный и общественный деятель, благотворительница, одна из основательниц Абрамцевского художественного кружка, супруга Саввы Ивановича Мамонтова (1841–1918).

МАНН (MANN) Пауль Томас (1875–1955), немецкий писатель, эссеист, мастер эпического романа, лауреат Нобелевской премии по литературе (1929).

МАРКЕВИЧ Болеслав Михайлович (1822–1884), русский писатель, публицист, литературный критик крайне правой ориентации. За свои взгляды постоянно подвергался критике со стороны либеральных писателей и журналистов, которых он называл «мошенники пера, прелюбодеи мысли и разбойники печати».

МАРКОВИЧ Владимир Маркович (1936–2016), советский и российский литературовед, специалист по русской литературе XIX века, в частности по творчеству И.С. Тургенева.

МАРКОВИЧ Мария Александровна – см. ВОВЧОК Марко.

МАРКИОН СИНОПСКИЙ (ок. 85–ок. 160 г.) христианский богослов, ересиарх, гностик, автор первой попытки составления канона Нового Завета.

МАРР (MARR) Вильгельм (1819–1904), немецкий журналист и политик анархо-синдикалистской ориентации, был известен как страстный агитатор и пропагандист антисемитизма.

МАТЭ Василий Васильевич (1856–1917), известный русский художник, рисовальщик и гравер, действительный член Императорской АХ. С 1880 г. стажировался в Париже у А.П. Боголюбова, председателя «Клуба художников», был деятельным участником «Клуба».

МГУ – Московский государственный университет им. М.В. Ло моносова.

МГПУ – Московский городской педагогический университет.

МЕЙЕР (MEYER) Марианна Каролина Эсперанса (в замуж. von EYBENBERG; 17–1812) и Сара (во втором замуж. Sophie Leopoldine Wilhelmine Baronin von GROTTHUIS; 1783–1828), хозяйки знаменитого литературного салона в Берлине еврейского происхождения. Среди их гостей были не только дипломаты, писатели и актеры, но и представители прусской аристократии, например, брат короля принц Луи Фердинанд.

МЕИР (ивр. ריאמ הדלוג) Голда (1898–1978) израильский политический и государственный деятель, 5-й премьер-министр Израиля, министр внутренних дел Израиля, министр иностранных дел Израиля, министр труда и социального обеспечения Израиля.

МЕНЦЕЛЬ (MENZEL) Адольф, фон (1815–1905), знаменитый немецкий художник, один из лидеров романтического историзма; знакомый И.С. Тургенева.

МЕНЬШИКОВ Михаил Осипович (1859–1918), русский публицист, с начала ХХ в. ведущий сотрудник газеты «Новое время», был известен своими крайне правыми, антисемитскими и расистскими взглядами. Был лично знаком и состоял в переписке со Л. Толстым и А. Чеховым. Расстрелян большевиками.

МЁРИКЕ (MÖRIKE) Эдуард Фридрих (1804–1875), немецкий романтический поэт, прозаик, переводчик. На многие из его стихотворений, которые отличаются редкой даже для романтиков мелодичностью, написаны песни. Был знаком с И.С. Тургеневым, который переводил его стихи.

МЕНДЕЛЬСОН (MENDELSSOHN) Якоб Людвиг Феликс (1809–1847), немецкий композитор, пианист, дирижёр, педагог еврейского происхождения. Один из крупнейших представителей романтизма в музыке. Глава Лейпцигской школы в немецкой музыке, основатель Лейпцигской консерватории, внук еврейского философа Мозеса Мендельсона.

МЕНДЕЛЬСОН (MENDELSSOHN) Мозес (1729–1786), еврейско-немецкий философ, экзегет и переводчик библейских текстов, критик, основоположник и духовный вождь движения еврейского просвещения Хаскала. Получил прозвище «немецкий Сократ». В 1763 г. его работа, поданная на конкурс Прусской Академии Наук, получила первый приз, причём вторым призёром был Кант, с которым он состоял в дружеских отношениях. Идеи Мендельсона оказали огромное влияние на развитие идей немецкого Просвещения и движение за эмансипацию еврейства в XIX в.

МЕРЕЖКОВСКИЙ Дмитрий Сергеевич (1866–1941), поэт, прозаик, религиозный философ, литературный критик, переводчик. Один из теоретиков русского символизма. В 1906–1914 гг. и после эмиграции в 1920 г. жил в Париже, где вел активную литературную и общественную деятельность.

МЕРИМЕ (MÉRIMÉE), Проспер (1803–1870), французский писатель и переводчик, один из первых во Франции мастеров новеллы, историк, этнограф и археолог. В качестве главного инспектора исторических монументов заведовал составлением реестра исторических памятников. Член Французской академии, сенатор Второй империи.

МЕЩЕРСКАЯ Софья Ивановна, княжна (1806?–1880), светская знакомая Тургенева, близкая к петербургским литературным кругам.

МЕЩЕРСКИЙ Владимир Петрович, князь (1839–1914), русский писатель и публицист крайне правых взглядов, издатель-редактор журнала (с 1 октября 1887 года – газеты) «Гражданин». Действительный статский советник в звании камергера.

МИЛЛЕР Орест Фёдорович (1833–1889), русский учёный, профессор истории русской литературы. Один из первых биографов Ф.М. Достоевского. Был известен также своими антисемитскими воззрениями.

МИЛОШ (MIŁOSZ) Чеслав (1911–2004), выдающийся польский поэт и публицист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1980), удостоен звания Праведника народов Мира за спасение евреев от нацистов в годы Второй мировой войны.

МИЛЮКОВ Павел Николаевич (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер Конституционнодемократической партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г. С 1916 г. – почётный доктор Кембриджского университета. В эмиграции с 1918 г., жил во Франции.

МИЛЮТИН Дмитрий Алексеевич (1816–1912), русский военный историк и теоретик, военный министр (1861–1881), основной разработчик и проводник военной реформы 1860-х годов. Последний из русских военачальников, носивший звание генерал-фельдмаршала. Брат Н.А. Милютина.

МИЛЮТИН Николай Алексеевич (1818–1972), государственный деятель Российской империи, один из главных разработчиков Крестьянской реформы 1861 года; тайный советник, сенатор, статс-секретарь. Член Государственного совета с 1 января 1865 года. Брат Д.А. Милютина.

МИЛЬ (MILL) Джон Стюарт (1806–1873), британский философ, социолог, экономист и политический деятель. Внес основополагающий вклад в философию либерализма. Отстаивал концепцию индивидуальной свободы в противоположность неограниченному государственному контролю. Являлся сторонником этического учения утилитаризма. Назван самым влиятельным англоязычным философом девятнадцатого века. Его концепция свободы обосновала свободу личности в противовес неограниченному государственному и общественному контролю.

МИЛЮКОВ Павел Николаевич (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер Конституционнодемократической партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 году. С 1916 года – почётный доктор Кембриджского университета. В эмиграции с 1918 г., жил гл. образом в Париже.

МИНАЕВ Дмитрий Дмитриевич (18359–1889), русский поэт-сатирик и переводчик, журналист, критик, леволиберального направления.

МИНОР Соломон (Зелик или Залкинд) Алексеевич (Кушелевич; 1826–1900), раввин, еврейский историк, просветитель, публицист, возглавляла иудейскую религиозную общину Москвы в 1869–1892 гг., был учителем древнееврейского языка Л.Н. Толстого.

МИНСКИЙ (наст. ВИЛЕНКИН) Николай Максимович (1855–1937), русский мыслитель-мистик, поэт-символист еврейского происхождения. С 1914 г. в эмиграции, в разные годы жил в Берлине, Лондоне и Париже.

МИХАЙЛОВ Михаил Ларионович (1829–1865), русский поэт, прозаик, переводчик и политический деятель – революционный демократ. За распространение революционных прокламаций в Петербурге был арестован и сослан.

МИХАЙЛОВСКИЙ Николай Константинович (1842–1904), русский публицист, социолог, литературный критик, литературовед, переводчик, теоретик народничества.

МОНДРИ (MONDRY) Генриетта (1953), новозеландский и английский славист, профессор университета Кантербери (University of Canterbury in Christchurch, Neuseeland):URL: https:// www.canterbury.ac.nz/arts/schools-and-departments/russian/study-options/accordion/scholarships-and-funding/contact-list/henrietta-mondry.html

МОПАССАН (MAUPASSANT) Ги де (1850–1893), знаменитый французский писатель, состоял в дружеских отношениях с Иваном Тургеневым, который много сделал для популяризации его произведений в России.

МОЦАРТ (MOZART) Вольфганг Амадей (1756–1791), австрийский композитор и исполнитель-виртуоз, оказал большое влияние на мировую музыкальную культуру.

МУНК (MUNK) Соломон (1803–1867), франко-немецкий ориенталист, эрудит так называемой «новейшей еврейской науки» («Wissenschaft des Judentums»). В «Дамасском деле» (1840 г.) по обвинению евреев в ритуальном убийстве благодаря Мунку в султанском фирмане (указе) об освобождении обвиняемых слово «милость» было заменено словом «справедливость». По настоянию Мунка в Египте были устроены школы для евреев по европейскому образцу. В Каире ему удалось закупить много еврейско-арабских манускриптов для французской Национальной библиотеки. Позже он был избран секретарём Центральной консистории израильтян Франции. В 1858 г. парижская Академия надписей и изящной словесности избрала его своим членом, а в 1868 г. он в качестве профессора еврейского языка занял в Коллеж де Франс место Ренана.

МУРАТОВ Аскольд Борисович (1937–2005), российский литературовед, тургеневовед, профессор ЛГУ.

Н

НАБОКОВ (лит. псевд. СИРИН), Владимир Владимирович (1899–1977), русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог. В эмиграции с 1919 г., жил в Берлине (до 1937), Франции (до 1940), США (до 1960) и Швейцарии (1960–1977).

НАГИБИН Юрий Маркович (1920–1994), русский писатель, журналист и прозаик, сценарист, автор мемуаров.

НАЗАРЬЕВА (урожд. МАНКОШЕВА) Капитолина Валерьяновна (1847–1900), детская писательница, автор романов.

НАДСОН Семен Яковлевич (1862–1887), русский поэт, очень популярный в конце ХIХ – начале ХХ в.

НАПОЛЕОН III он же Шарль Луи Наполеон БОНАПАРТ (BONAPARTE), именовавшийся также Луи-Наполеон БОНАПАРТ (1808–1873), первый президент Второй Французской республики с 20 декабря 1848 по 1 декабря 1852 г., император Второй Империи с 1 декабря 1852 по 4 сентября 1870 г.

НЕКРАСОВ Николай Алексеевич (1821–1877), русский поэт, писатель и публицист.

НИКИТЕНКО Александр Васильевич (1805–1877), историк литературы, цензор, профессор СПб. – кого университета, действительный член Академии наук. На протяжении многих лет вёл обстоятельный дневник, который служит первостепенным источником относительно литературной и общественной жизни середины XIX в.

НИКОЛАЙ I (РОМАНОВ Николай Павлович; 1796–1855), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский с 1827 г.

НИКОЛЬСКИЙ Юрий Александрович (1893–1922), литературный критик и историк литературы.

НИЦШЕ (NITZSCHE) Фридрих Вильгельм (1844–1904), немецкий мыслитель и классический филолог.

О

ОГАРЕВ Николай Платонович (1813–1877), русский поэт, публицист, революционер, друг А.И. Герцена и И.С. Тургенева. В эмиграции с 1856 г.

ОБОЛЕНСКИЙ Леонид Егорович (1845–1906), поэт, прозаик, критик, издатель и фактический редактор (с 1882 по 1892 гг.) «Русского богатства» – одного из старейших и ведущих либеральных журналов, издававшегося в СПб. в 1876–1917 гг.

ОЛЬДЕНБУРГСКИЙ Пётр Георгиевич, принц (1812–1881), Его Императорское Высочество (1845), российский военный и государственный деятель, член российского Императорского Дома, внук Павла I.

ОЖЕШКО (ORZESZKOWA) Элиза (1841–1910), польская писательница, многие свои произведения посвятившая изображению тягот жизни восточноевропейских евреев.

ОПОЯЗ – общество изучения поэтического языка или общество изучения теории поэтического языка) – научное объединение, созданное группой теоретиков и историков литературы, лингвистов, стиховедов – представителей так называемой «формальной школы» и существовавшее в 1916–1925 гг. Сама «формальная школа» просуществовала до начала 1930-х гг. (В. Шкловский, Б. Эйхенбаум, Р. Якобсон, Ю. Тынянов, Е. Поливанов и др.). и оказала значительное влияние на теоретическое литературоведение и семиотику. В 1920-е гг. и позднее формальный метод в литературоведении подвергался сначала жёсткой критике, см., например, специальную главу в книге Л.Д. Троцкого «Литература и революция» (1923), а затем жёсткой травле со стороны коммунистических идеологов и официозного литературоведения. После «проработочных» кампаний середины 1930-х гг. само слово «формализм» превратилось в ругательство и статью политического обвинения.

ОППЕНГЕЙМ (OPPENHEIM) Генрих Бернгард (1819–1880), либеральный немецкий публицист, экономист, философ и политический деятель еврейского происхождения. Поддерживал в конце жизни политику Бисмарка.

ОРЛОВ Алексей Федорович, князь (1787–1862), государственный деятель, генерал от кавалерии, генерал-адъютант; главноначальствующий III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии и шеф жандармов (1845–1856).

ОРЛОВ Николай Алексеевич, князь (1827–1885), генерал-адъютант, генерал от кавалерии, дипломат и военный писатель, сын Орлова А.Ф.

ОРЛОВА (урожд. кн. ТРУБЕЦКАЯ) Екатерина Николаевна, кн. (1840–1875), фрейлина российского императорского двора, супруга Орлова Н.А., дочь Трубецкого Н.И.

ОСТРОВСКИЙ Александр Николаевич (1823–1886), русский драматург, творчество которого стало важнейшим этапом развития русского национального театра.

ОСТРОВСКИЙ Михаил Николаевич (1827–1901), русский государственный деятель; занимал пост министра государственных имуществ в царствование императора Александра III (1881–1892). Член Государственного совета, почётный член Императорской академии наук, статс-секретарь, действительный тайный советник (с 15 мая 1883 г.). Младший брат драматурга А.Н. Островского.

П

ПАВЛОВА (урож. ЯНИШ) Каролина Карловна (1807–1893), русская поэтесса и переводчица.

ПАВЛОВСКИЙ (ЯКОВЛЕВ) Исаак (Иван) Яковлевич (1852–1924), русский и французский журналист, драматург, переводчик, революционер; земляк и приятель А.П. Чехова. В 1878 г., будучи политическим ссыльным, бежал за границу. В Париже получил поддержку И.С. Тургенева, написал несколько книг. С 1880х годов работал парижским корреспондентом консервативной суворинской газеты «Новое время» (литературный псевдоним И. Яковлев), позже сотрудничал в газете в леволиберальной газете «Россия». Наибольшую известность Павловскому как литератору принесли его воспоминания об И.С. Тургеневе (в книжной форме на французском языке – Isaak Pavlovsky «Souvenirs sur Tourgueneff», 1887). Был членом Ассоциации иностранной журналистики в Париже, членом Комитета русской журналистики и Ассоциации зарубежной парламентской журналистики, представителем иностранной журналистики в Палате депутатов и Сенате. Один из создателей Синдиката русской прессы в Париже. В 1895 г. был награждён орденом Почетного легиона.

ПАМУК (PAMUK) Ферит Орхан (Род. 1952), турецкий писатель и общественный деятель, лауреат нескольких национальных и международных литературных премий, в том числе Нобелевской премии по литературе (2006). Популярен как в Турции, так и за её пределами, произведения писателя переведены на более чем пятьдесят языков.

ПАНАЕВ Иван Иванович (1812–1862), русский писатель, литературный критик, журналист, мемуарист, один из редакторов «Современника». Муж Авдотьи Панаевой.

ПАНАЕВА (урожд. БРЯНСКАЯ, во втором браке ГОЛОВАЧЕВА) Авдотья Яковлевна (1810–1881), беллетрист 1840-х–1850-х годов, автор одного из самых ярких произведений русской мемуарной литературы – «Воспоминаний», представляющих подробный рассказ о русских литераторах той эпохи: Белинском, Некрасове, Чернышевском, Добролюбове, Тургеневе, Достоевском.

ПАУСТОВСКИЙ Константин Георгиевич (1892–1968), русский и советский писатель, сценарист и педагог, журналист, военный корреспондент. Четыре раза был номинирован на Нобелевскую премию по литературе (1965; 1966; 1967; 1968).

ПАНИН Никита Иванович, граф (1718–1783), русский дипломат и государственный деятель глава русской внешней политики в первой половине правления Екатерины II. Автор одного из первых в России конституционных проектов.

ПЕРОВ Василий Григорьевич (1834–1882), знаменитый русский художник-передвижник.

ПЕРВУШИН Николай Всеволодович (1899–1993), профессор русского языка и истории, экономист. В эмиграции с 1930 г., жил в Париже, а с 1947 г. – в США и Канаде. По материнской линии является двоюродным племянником В.И. Ульянова-Ленина. Один из организаторов Международного общества по изучению творчества Достоевского.

ПЕРЕЦ Ицхак-Лейбуш (1852–1915), еврейский писатель, классик еврейской литературы на идише, общественный деятель.

ПИМЕНОВ Николай Степанович (1812–1864), русский скульптор, академик. Преподавал в Академии художеств в 1856–1864 годах.

ПИРОГОВ Николай Иванович (1810–1881), русский хирург и учёный-анатом, педагог, естествоиспытатель и прогрессивный общественный деятель; создатель первого атласа топографической анатомии, основоположник русской военно-полевой хирургии, основатель русской школы анестезии. Тайный советник.

ПИСАРЕВ Дмитрий Иванович (1840–1868), русский публицист и литературный критик, переводчик, революционер-демократ.

ПИСЕМСКИЙ Алексей Феофилактович (1821–1881), русский писатель и драматург.

ПИХНО Дмитрий Иванович (1853–1913), русский экономист и общественный деятель, профессор Киевского университета, член Государственного Совета, редактор черносотенной газеты «Киевлянин» (1878–1907), руководитель киевского отделения «Союза Русского народа».

ПИЧ (PIETSCH) Людвиг (1824–1911), немецкий живописец, график, художественный критики фельетонист. Являлся одним из самых близких друзей И.С. Тургенева и активным популяризатором его творчества в Германии.

ПЛЕХАНОВ Георгий Валентинович (1856–1918), теоретик и пропагандист марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения, один из основателей РСДРП.

ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич (1825–1893), русский поэт, переводчик, литературный критик. В 1846 г. первый же сборник стихов сделал Плещеева знаменитым в революционной молодёжной среде; как участник кружка Петрашевского был в 1849 г. арестован и отправлен в ссылку, где провёл на военной службе почти десять лет. По возвращении из ссылки продолжил литературную деятельность и стал авторитетным литератором, критиком, издателем, а в конце жизни и меценатом. Многие произведения поэта стали хрестоматийными. На стихи Плещеева известнейшими русскими композиторами написаны более ста романсов. Состоял по жизни в теплых дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

ПО (POE) Эдгар Аллан (1809–1849), американский беллетрист, поэт и литературный критик, такие черты его творчества, как иррациональность, мистицизм, обречённость, аномальность изображаемых состояний, предвосхитили литературу эпохи модернизма, известен также как создатель формы классического детектива и автор «страшных» и мистических рассказов.

ПОБЕДОНОСЦЕВ Константин Петрович (1827–1907), русский государственный деятель консервативно-охранительского направления, учёный-правовед, историк Церкви. В 1880–1905 гг. занимал пост Обер-прокурора Святейшего Синода. Являлся главным придворным и правительственным идеологом в эпоху правления последних российских императоров – Александра III и Николая II. Находился в дружеских отношениях и состоял в переписке с Ф.М. Достоевским.

ПОГОДИН Михаил Петрович (1800–1875), русский историк, коллекционер, журналист и публицист, писатель-беллетрист, издатель. Академик Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности. Тайный советник. Начиная с 1820-х гг. отстаивал норманнскую теорию. В 1826–1844 гг. профессор Московского университета.

ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович (1819–1898), русский поэт, состоял в дружеских отношениях с Иваном Тургеневым.

ПОЛЯКОВЫ: ПОЛЯКОВ Самуил (Шмуэль) Соломонович (1837–1888), строитель железных дорог, банкир, филантроп. Основатель целого ряда российских банков, культурно-просветительских обществ и заведений; Яков Соломонович (1832–1909), российский финансист, предприниматель, купец 1-й гильдии, банкир, тайный советник, генеральный консул Персии в Санкт-Петербурге; Лазарь Соломонович (1842–1914), русский банкир, тайный советник, еврейский общественный деятель, предполагаемый отец великой русской балерины Анны Павловой.

ПÓППЕР (POPPER) Карл Раймунд, сэр (1902–1994), австрийский и британский философ и социолог. Один из самых влиятельных философов ХХ в. Наиболее известен своими трудами по философии науки, а также социальной и политической философии, в которых он критиковал классическое понятие научного метода, отстаивал принципы демократии и социального критицизма, которых он предлагал придерживаться, чтобы сделать возможным процветание открытого общества.

ПОХИТОНОВ Иван Павлович (1850–1823), русский художник-пейзажист, передвижник. Академик живописи. С 1870 гг. жил в основном в Западной Европе. Находился в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

ПРУДОН (PROUDHON) Пьер-Жозеф (1809–1865), французский политик, публицист, экономист, философ-мютюэлист и социолог. Был членом французского парламента и первым человеком, назвавшим себя анархистом. Считается одним из наиболее влиятельных теоретиков анархизма.

ПУМПЯНСКИЙ (до перехода в православие в 1911 г. – Лейб Меерович ПУМПЯН) Лев Васильевич (1891–1940), русский литературовед, критик, музыковед.

ПЫПИН Александр Николаевич (1833–1904), русский литературовед, этнограф, академик Петербургской Академии наук (1898), вице-президент АН (1904); двоюродный брат Н.Г. Чернышевского (по линии матери). Действительный статский советник.

Р

РАБИНОВИЧ Осип Аронович (1817–1869), русский прозаик, публицист, представитель русско-еврейской литературы, редактор, общественный деятель.

РАГОЗИНА (урож. ВЕРДЕРЕВСКАЯ) Зинаида Алексеевна (1835?–1924), русская и американская писательница, переводчик, востоковед, популяризатор науки, в первом браке жена революционера-народника В.И. Кельсиева (1835–1872). В 1874–1900 гг. жила в США, затем, после возвращения в Россию, в СПб.

РАСК (RUSK) Ральф Лесли (1888–1962), американский ученый-литературовед и писатель-документалист.

РАШЕЛЬ (RACHEL FELIX, MADEMOISELLE RACHEL) Элиза (1821–1858), всемирно известная французская театральная актриса родом из еврейской семьи странствующих актеров. Король Пруссии Фридрих Вильгельм IV, восхищённый её талантом, приказал установить в Потсдаме ей памятник. В 1853–1854 гг. Рашель совершает большое турне по России, среди поклонников её таланта оказывается и император Николай I, пожелавший лично встретиться с актрисой. По окончании гастролей в январе 1854 г. от казны ей были пожалованы брошь с мелкими рубинами, изумрудами и жемчужиной в 1500 рублей и бриллиантовые серьги той же стоимости.

РЕНАН (RENAN) Жозеф Эрнест (1823–1892), французский философ и писатель, историк религии, семитолог. Член Французской академии (1878).

РЕПИН Илья Ефимович (1844–1930), крупнейший русский живописец конца ХХ – нач. ХХ в., профессор, действительный член Императорской АХ. Как педагог воспитал целую плеяду прославленных художников.

РОЗАНОВ Василий Васильевич (1856–1919), русский писатель, публицист и религиозный мыслитель, большой почитатель Достоевского.

РОДЕНБЕРГ (RODENBERG, наст. LEVY) Юлиус (1838–1914), немецкий писатель и журналист, был знаком с И.С. Тургеневым и публиковал его произведения в своем журнале «Салон литературы. Искусства и общественной жизни»…

РОЗЕНШТЕЙН (парт. псевд. КУЛИШОВА, затем в замуж. МАЛИНОВСКАЯ и КОСТА) Анна Моисеевна (1853–1925), русская революционерка-народница, затем анархист и социалист. Вместе с Костой и Турати является одной из основателей Социалистической партии Италии.

РОЗЕНКРАНЦ (1805–1879) Иоганн Карл Фридрих немецкий философ-гегельянец.

РОЛЬСТОН (RALSTON SHEDDEN-RALSTON) Уильям (1829–1889), английский историк литературы, критик и переводчик, был большим другом И.С. Тургенева.

РОССИНИ (ROSSINI) Джоаккино Антонио (1792–1868), итальянский композитор, автор 39 опер, духовной и камерной музыки.

РОТШИЛЬДЫ (ROTHSCHILD) – европейская династия банкиров и общественных деятелей еврейского происхождения, чья история восходит к концу XVIII в. Родоначальник династии – Амшель Мозес Бауэр, владел ювелирной мастерской, на эмблеме которой был изображён золотой римский орёл на красном щите. «Красный щит» (нем. Rothschild), который послужил основой для фамилии, «узаконенную» его сыном Майером, который и признан основателем данной фамилии. Майер Амшель Ротшильд (1744–1812) основал банк во Франкфурте-на-Майне. Дело продолжили пять его сыновей, который контролировали пять банков в крупнейших городах Европы: Лондоне, Париже, Вене, Неаполе, Франкфурте-на-Майне. Две ветви Ротшильдов – английская (от Натана) и французская (от Джеймса) – ведут свою историю до нашего времени. Остальные ветви пресеклись, хотя женская линия австрийской ветви ещё существует. В 1816 г. император Австрийской империи Франц II пожаловал Ротшильдам баронский титул. Ротшильды стали принадлежать высшему свету австрийского дворянства. Британская ветвь династии была принята при дворе королевы Виктории. Считается, что с XIX в. Ротшильды имеют одно из самых крупных состояний в мире. Барон Альфонс Ротшильд (1827–1905), глава парижского банкирского дома, вел финансовые дела И.С. Тургенева во Франции.

РПЦ – Русская православная церковь.

РУБИНШТЕЙН братья: Антон Григорьевич (1829–1894), русский композитор, выдающийся пианист, дирижер. Основоположник профессионального музыкального образования в России. Его усилиями была открыта в 1862 г. в Петербурге первая русская консерватория. Николай Григорьевич (1835–1881), русский пианист-виртуоз и дирижер, основатель Московской консерватории и первый ее директор. Выходцы из богатой еврейской семьи, перебравшейся из Подольской губернии в Москву и принявшей в 1831 г. православие.

РУССÓ (ROUSSEAU) Жан-Жак (1712–1778), франко-швейцарский (родился в республике Женева) философ, писатель и мыслитель эпохи Просвещения. Также музыковед, композитор и ботаник. Виднейший представитель сентиментализма. Его называют предтечей Великой французской революции. Проповедовал «возврат к природе» и призывал к установлению полного социального равенства.

С

САВИЦКИЙ Константин Аполлонович (1844–1905), русский жанровый живописец, академик, действительный член Императорской АХ, член Товарищества передвижных художественных выставок, педагог, первый директор Пензенского художественного училища

САЛТЫКОВ (лит. псевд. Н. ЩЕДРИН) Михаил Евграфович (1826–1889), русский писатель-сатирик и государственный деятель либерально-демократического направления.

САЛИАС-ДЕ-ТУРТЕМИР (урожд. СУХОВО-КОБЫЛИНА) Елизавета Васильевна (1815–1892), писательница, прозаик, критик.

САМАРИН Юрий Федорович (1819–1876), русский публицист и философ-славянофил.

САЗОНОВ Николай Иванович (1815–1862), русский публицист и общественный деятель социалистической ориентации. В политической эмиграции с 1840 г. Сотоварищ Герцена, Огарева и Бакунина. Переписывался с К. Марксом, испытал его влияние, но остался утопическим социалистом.

САРАСАТЕ-и-НАВАСКУЭС (SARASATE Y NAVASCUÉS) Пабло Мартин Мелитон де (1844–1908), испанский скрипач и композитор.

СВЯТОПОЛК-МИРСКИЙ (D. S. MIRSKY) Дмитрий Петрович, кн. (1890–1939), русский литературовед, литературный критик, публицист, писал на русском и английском языках. В эмиграции с 1920 г., сначала жил в Польше, затем в Афинах, а 1921 по 1932 – в Лондоне, где читал лекции по русской литературе в Королевском колледже Лондонского университета. Являлся активным участником Евразийского движения, затем перешел на марксистские позиции и в 1932 г. при содействии Горького вернулся в СССР. Публикации Мирского марксистского периода носили на себе печать вульгарного социологизма, хотя в эстетических оценках они нередко оригинальны и точны; их культурно-просветительская роль в СССР была весьма заметна. Книга «Интеллиджентсиа» (1934) констатирует полевение английских писателей и клеймит аполитичных интеллектуалов. В 1937 г. был арестован, судим и приговорен по «подозрению в шпионаже» к 8 годам исправительно-трудовых работ, в июне 1939 года умер в лагере под Магаданом.

CЕЛЬЯК (SELJAK) Антон (1968–2013), швейцарский славист и историк философии.

СЕМИРАДСКИЙ (SIEMIRADZKI) Генрих Ипполитович (1843–1902), русский и польский художник-академист. Бóльшую часть активной творческой жизни провёл в Риме.

СЕНТ-БЁВ (SAINTE-BEUVE) Шарль Огюстéн де (1804–1869), французский литературовед и литературный критик, заметная фигура литературного романтизма, создатель собственного метода, который в дальнейшем был назван «биографическим». Публиковал также поэзию и прозу.

СЕНТ-ВИКТОР (SAINT-VICTOR) Поль-Жак-Раймонд де (1825–1881), французский эссеист, театральный и литературный критик.

СИМСОН (SIMSON) Мартин Эдуард Сигизмунд фон (1810–1899), немецкий политический деятель и юрист. Родился в богатой еврейской семье, в 1828 г. вместе с родителями крестился и перешел в лютеранство. В 1835 году был назначен профессором римского права и судьей при Кёнигсбергском трибунале. В 1848 г. Симсон был выбран от Кёнигсберга во франкфуртский парламент, a через несколько месяцев – занял место президента Франкфуртского национального собрания. В 1849 г. Симсон был избран в прусский ландтаг. В 1860–1861 гг. Симсон был председателем прусской палаты депутатов, a в 1867 г. северо-германского парламента и в качестве такового в 1871 году преподнес Вильгельму императорскую корону. С 1871 по 1874 гг. Симсон был председателем рейхстага. В 1869 г. канцлер Бисмарк предоставил ему пост президента учрежденного тогда кассационного суда во Франкфурте-на-Одере. С основанием Имперского верховного и Дисциплинарного судов в Лейпциге в 1879 г. Симсон стал их первым президентом, занимая этот пост в течение 12 лет вплоть до выхода на пенсию.

СЛУЧЕВСКИЙ Константин Константинович (1837–1904), русский поэт, писатель, драматург, переводчик. Крупный сановник: гофмейстер Двора Его Императорского величества, тайный советник.

СМИРНОВА-РОССЕТ Александра Осиповна (1804–1869), фрейлина русского императорского двора, знакомая, друг и собеседник А.С. Пушкина, В.А. Жуковского, Н.В. Гоголя, М.Ю. Лермонтова и др. Ей приписываются откровенные, подчас язвительные и не всегда достоверные воспоминания о жизни русского общества первой половины XIX века.

СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович (1838–1910), русский литературный критик и историк литературы, либерально-демократического направления, сотрудник «Отечественных записок» и «Биржевых ведомостей».

СОКОЛОВ (SOKOLOW) Нахум (1859–1936), еврейский ивритоязычный писатель, публицист и общественный деятель. В 1906 г. началась продолжавшаяся затем около 30 лет его непосредственная практическая работа во Всемирной сионистской организации. Он был ее генеральным секретарем, членом малого правления, ведающим политическими вопросами (в 1911 г. и 1913 г.), председателем правления и президентом (1931–1935).

СОЛЖЕНИЦЫН Александр Исаевич (1918–2008), писатель, общественный деятель, мыслитель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1970). Провел 11 лет в ГУЛАГе. С 1972 по 1993 год жил в эмиграции в США. В своей публицистической книге «Двести лет вместе» представил, по мнению критиков, субъективно-тенденциозную и неприязненную по отношению к евреям концепцию истории русско-еврейских отношений.

СОЛОВЬЕВ Всеволод Сергеевич (1849–1903), русский религиозный философ, поэт, публицист. Находился в дружеских отношениях с Достоевским и состоял с ним в переписке. Сын историка Сергея Соловьева, брат философа Владимира Соловьева.

СОМОВ Орест Михайлович (1793–1833), русский литературный критик, писатель и журналист.

СОРКИН Иосиф Николаевич (?–1886), литератор, предприниматель. В 1882 г. обратился к И.С. Тургеневу и Л.Н. Толстому с призывом осудить погромы. Оба писателя посчитали для себя за лучшее не высказываться на эту тему в публичной сфере.

СПЕРАНСКИЙ Михаил Михайлович, граф (1772–1839), русский общественный и государственный деятель, реформатор, законотворец.

СПИНОЗА (de SPINOZA) Бенедикт (Барух) (1632–1677), нидерландский философ-рационалист и натуралист еврейского происхождения, один из главных представителей философии Нового времени.

СТАЛИН (наст. ДЖУГАШВИЛИ) Иосиф Виссарионович (1878–1953), российский революционер, политический, государственный, военный и партийный деятель, генеральный секретарь ЦК ВКПб/КПСС в 1922–1953 гг. С 1927 по 5 марта 1953 г. – авторитарный верховный руководитель СССР, Маршал Советского Союза, Генералиссимус Советского Союза.

СТАНКЕВИЧ Николай Владимирович (1813–1840), русский писатель, поэт, мыслитель. Организатор и глава круга единомышленников, известного в истории общественной мысли России как «Кружок Станкевича». В Кружок входили Михаил Бакунин, Виссарион Белинский, Константин Аксаков и др. Близкий друг И.С. Тургенева.

СТАСОВ Владимир Васильевич (1824–1906), русский музыкальный и художественный критик, архивист, общественный деятель.

СТРАХОВ Николай Николаевич (1828–1896), русский философ, публицист, литературный критик, член-корреспондент Петер бургской академии наук.

СУВОРИН Алексей Сергеевич (1834–1912), журналист, издатель, писатель, театральный критик и драматург консервативно-охранительского толка.

Т

ТЕННИСОН (TENNYSON) Альфред (1809–1892), английский поэт, наиболее яркий выразитель сентиментально-консервативного мировоззрения викторианской эпохи, любимый поэт королевы Виктории, которая дала ему почётное звание поэта-лауреата и титул барона, сделавший его в 1884 году пэром Соединённого королевства. Состоял в переписке с И.С. Тургеневым.

ТИМЕ Галина Альбертовна (1951–2014), российский историк литературы, тургеневовед.

ТКАЧЕВ Петр Нилович (1844–1885), Критик, публицист, революционер-народник. Кандидат прав Петербургского университета (1868), с 1865 г. сотрудник «Русского слова» и «Дела». В марте 1869 г. Ткачев был арестован и привлекался к суду по делу нечаевцев, в 1872 г. был выслан на родину, в Псковскую губернию, а в декабре 1873 г. бежал за границу. С 1875 г. издавал в Женеве журнал «Набат», а будучи в ссылке и эмиграции печатался в журнале «Дело».

ТОКВИЛЬ (TOCQUEVILLE) Алексис-Шарль-Анри Клерель, граф де (1805–1859), французский политический деятель, лидер консервативной Партии порядка, министр иностранных дел Франции. Более всего известен как автор историко-политического трактата «Демократия в Америке».

ТОЛСТАЯ (урож. БЕРС) Софья Андреевна, графиня (1844–1919), жена Л.Н. Толстого.

ТОЛСТОЙ Алексей Константинович, граф (1817–1875), русский писатель, поэт и драматург, переводчик, сатирик (один из авторов «Козьмы Пруткова»). Троюродный брат Л.Н. Толстого. Состоял в дружеских отношениях с Иваном Тургеневым.

ТОЛСТОЙ Алексей Николаевич, граф (1883–1845), русский и советский писатель, поэт и общественный. Лауреат трёх Сталинских премий первой степени (1941, 1943; 1945 – посмертно), академик АН СССР.

ТОЛСТОЙ Дмитрий Андреевич, граф (1823–1889), русский государственный деятель и историк: обер-прокурор Святейшего правительствующего синода (23 июня 1865–23 апреля 1880), министр народного просвещения (1866–1880), министр внутренних дел и шеф жандармов (1882–1889). Также член Государственного совета (с 1866), сенатор. При Александре II был известен как энергичный реформатор, а при Александре III — как проводник политики контрреформ.

ТОЛСТОЙ Лев Николаевич, граф (1828–1910), русский писатель, религиозный мыслитель и общественный деятель. Состоял в дружеских отношениях с Иваном Тургеневым.

ТРЕЙЧКЕ (TREITSCHKE) Генрих фон (1834–1896), крупный немецкий историк, литературный критик, профессор, автор «Истории Германии в XIX веке» в 5 томах, а также политик, проделавший эволюцию от либерализма до консерватизма.

ТРЕТЬЯКОВ Павел Михайлович (1832–1898), деятель русской культуры, основатель картинной галереи, впоследствии ставшей национальным музеем изобразительного искусства в Москве, получившим его имя. По его заказу были написаны портреты многих известных русских писателей, в том числе и Ивана Тургенева.

ТРУБЕЦКАЯ (урожд. граф. ГУДОВИЧ) Анна Андреевна, кн. (1812–1882), супруга кн. Н.И. Трубецкого, хорошая знакомая А.С. Пушкина, И.С. Тургенева и Л.Н. Толстого.

ТРУБЕЦКАЯ Зинаида Александровна, кн. (1908 – после 1991), внучка Анны Философовой, после Революции жила в Монреале.

ТРУБЕЦКОЙ (лит. псевд. М. ОЛЬГЕРДОВИЧ) Николай Иванович, кн. (1807–1874), публицист и славянофил. В начале 1840-х гг. вместе с женой уехал из России и поселился во Франции, где в 1843 г. отрекся от православия и перешел в католицизм.

ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич (1818–1883), писатель, один из классиков русской литературы XIX в. Состоял в дружеских отношениях со Львом Толстым.

ТУРАТИ (TURATI) Филиппо (1857–1932), итальянский журналист и политик, один из основателей Социалистической партии, лидер её реформистского крыла.

ТУЧКОВ Алексей Алексеевич (1777–1862), участник Отечественной войны 1812 г., член Союза благоденствия, приятель Герцена и Огарева, его дочь Елена впоследствии стала женой Огарева.

ТЭН (TAINE) Ипполит (1828–1893), французский философ-позитивист, теоретик искусства и литературы, историк, психолог, публицист.

ТЮТЧЕВ Федор Иванович (1803–1873), русский поэт и мыслитель-славянофил.

ТЮТЧЕВА (в замуж. АКСАКОВА) Александра Федоровна (1829–1889), дочь поэта Ф.И. Тютчева, фрейлина Высочайшего двора, жена И.С. Аксакова, мемуаристка; разделяла взгляды славянофилов.

У

УВАРОВ Сергей Семенович, граф (1786–1855), русский антиковед и государственный деятель, министр народного просвещения (1833–1849), Президент (1818–1855) Императорской Академии наук, действительный член Императорской Российской академии (1831). Наиболее известен как разработчик идеологии официальной народности.

УСТРЯЛОВ Николай Герасимович (1805–1870), российский историк, археограф, педагог, профессор русской истории Санкт-Петербургского университета. Адъюнкт (1837), ординарный академик (1844) Петербургской академии наук. Декан историко-филологического факультета Петербургского университета (1839–1855). Автор гимназических учебников истории.

УТИН Евгений Исаакович (1843–1894), русский адвокат и публицист, военный корреспондент. Являлся выходцем из семьи еврейского банкира. Участвовал в студенческих волнениях 1861 г. и некоторое время содержался в крепости. Учился на юридическом факультете в СПб-ком университета, а затем провёл несколько лет за границей, в основном во Франции и Италии, где наблюдал политическую жизнь и нравы, изучал литературу и лучшие образцы парламентского и адвокатского красноречия. С 1866 г., когда был основан «Вестник Европы», стал деятельным сотрудником этого журнала, с редакцией которого сохранил близкие отношения до самой смерти. Выработав себе идеал адвоката как общественного деятеля в широком смысле этого слова, он с 1870 г. занял видное место в Петербургской адвокатуре. Хороший знакомый И. Тургенева.

Ф

ФАРНХАГЕН фон ЭНЗЕ (VARNHAGEN von ENSE) Карл Август (1785–1858), немецкий писатель, литературный критик и биограф и дипломат.

ФЕЙЕРБАХ (FEUERBACH) Людвиг Андреас фон (1804–1872), немецкий философ-материалист, атеист. Является одним из первых представителей неоматериализма, вышедшего из «крайне левого» гегельянства.

ФЕЙТЕЛЬ (VEITEL) Гейне Эфраим (1703–1775), придворный фактор, ювелир, банкир, монетный мастер, поставщик серебра королевского прусского двора, являлся также владельцем золотой и серебряной мануфактур для волочения проволоки в Берлине и Потсдаме.

ФЕОКТИСТОВ Евгений Михайлович (1828–1898), писатель, журналист, сотрудник журналов «Современник», «Отечественные записки», редактор журналов «Русская речь» и «Журнала Минис терства народного просвещения», затем главный цензор России, и сенатор.

ФЕТ (ШЕНШИН), Афанасий Афанасьевич (1820–1892), знаменитый русский поэт-лирик, переводчик, мемуарист, член-корреспондент Петербургской Академии Наук (1886).

ФИГНЕР Вера Николаевна (1852–1942), русская революционерка, террористка, член Исполнительного комитета «Народной воли», позднее эсерка.

ФИЛИППОВ Тертий Иванович (1825–1899), публицист, знаток истории церкви, государственный деятель, сенатор, служащий Контроля и Синода (чиновник особых поручении по вопросам восточных православных церквей), ставший впоследствии товарищем государственного контролера (с 1878 г.), а затем и государственным контролером. Член редколлегии журнала «Гражданин».

ФИДЛЕР Федор Федорович (Фридрих Людвиг Конрад; 1859–1917), переводчик, педагог и собиратель личного «литературного музея», посвященного литераторам России и Германии, автор дневника – хроники частной жизни литераторов его эпохи.

ФИЛОСОФОВ Дмитрий Владимирович (1872–1940), русский публицист, художественный и литературный критик, мыслитель-символист, религиозно-общественный и политический деятель. Один из редакторов журнала «Мир искусства», основанного в 1898 г. его двоюродным братом С.П. Дягилевым. В 1920-е гг. один из лидеров антикоммунистической эмиграции и влиятельный политический обозреватель. Сын А.П. Философовой.

ФИЛОСОФОВА (урожд. ДЯГИЛЕВА) Анна Павловна (1837–1912), общественный деятель, близкий друг Ф.М. Достоевского. Она активно участвовала в основании Общества доставления дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям Петербурга, в создании женской издательской артели, в организации первых общеобразовательных женских курсов. Осенью 1879 г. за открытое высказывание либеральных взглядов, не совместимое с положением жены государственного чиновника, была по указанию Александра II неофициально выслана за границу, в Висбаден, откуда, после покаянного письма на имя царя, которого обожала, она милостиво была возвращена на родину. Ее сын – известный исследователь русского символизма Д.В. Философов.

ФЛОБЕР (FLAUBERT) Гюстав (1821–1880), французский прозаик-реалист, считающийся одним из крупнейших европейских писателей XIX века. Близкий друг И.С. Тургенева.

ФИХТЕ Иоганн Готтлиб (1762–1814), немецкий философ. Один из представителей немецкой классической философии и основателей группы направлений в философии, известной как субъективный идеализм.

ФОНТАНЕ (FONTANE) Теодор (1819–1898), немецкий писатель и поэт, наиболее заметный представитель реализма в немецкой литературе XIX в.

ФОМИНА Елизавета (Род. 1986), эстонская историк литературы.

ФОНВИЗИН Денис Иванович (1748–1792), русский литератор екатерининской эпохи.

ФРАЙТАГ (FREYTAG) Густав (1816–1895), немецкий писатель.

ФРАНК Семен Людвигович (1877–1950), русский философ-персоналист и христианский мыслитель. В 1912 г. из иудейства перешел в православие. В эмиграции с 1922 г. Жил во Франции, а после 1945 г. – в Лондоне.

ФЕДОРОВ Георгий Петрович (1886–1951), русский философ, историк литературовед и религиозный мыслитель. В эмиграции с 1925 г. Жил во Франции, а с 1940 г. – в США.

ФРАНТЦ (FRANTZ) Константин (1817–1891), немецкий буржуазный публицист, в начале своей деятельности математик и философ, впоследствии правовед и политик, защитник идеи пангерманизма.

ФРЁБЕЛЬ (FRÖBEL) Юлиус (1805–1893), немецкий ученый, публицист и политический деятель. В 1848 г. за участие в революции был приговорен к смертной казни, но помилован и выслан из Австрии; в 1849 г. переселился в Америку. Вернувшись в Германию в 1857 г., посвятил себя журнальной деятельности.

ФРИДЛЕНДЕР (FRIEDLÄNDER) Людвиг (1824–1909), немецкий филолог и археолог. Родился в еврейской семье в Кенигсберге. Был профессором в Кёнигсбергском университете, затем в Страсбургском. Его учёные труды касаются главным образом критики гомеровских поэм и изображения античной, преимущественно древнеримской жизни.

ФРОЛОВ Николай Григорьевич (1812–1855), русский географ и издатель журнала «Магазин землеведения и путешествий». Товарищ Тургенева по учебе в Берлинском университете.

ФЛОРЕНСКИЙ Павел Александрович (1882–1937), православный священник, религиозный мыслитель, ученый, поэт. Погиб в ГУЛАГе.

ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (1893–1979), выдающийся богослов, историк и философ. Автор трудов по патристике, византийскому богословию, истории русского религиозного сознания. В эмиграции с 1920 г., жил в Праге, Белграде, Париже, с 1948 г. – в США.

ФУКО (Foucault) Мишель (1926–1984), французский философ, историк и теоретик культуры. Один из самых значимых мыслителей XX в., чьи труды охватывали теорию культуры, социальные и исторические науки, проблемы безумия, насилия, сексуальности и медицины.

Х

ХАРЛАМОВ Алексей Алексеевич Харламов (1840–1925), русский художник-передвижник, мастер портрета, академик ИАХ. С 1870 гг. жил в Западной Европе, гл. образом в Париже. Во многом благодаря знакомству с Тургеневым и супругами Виардо, их протекции и заказам, сделал блестящую карьеру.

Х(Г)ЕЙЗЕ (HEYSE) Пауль фон (1830–1914), немецкий беллетрист, драматург и поэт. Лауреат нобелевской премии по литературе 1910 г. Его мать, происходившая из богатой еврейской семьи, перешедшей в христианство, являлась кузиной матери знаменитого немецкого композитора Мендельсона-Бартольди.

ХЕНКЕЛЬ (HENKEL) Вильгельм (1820?–1910), немецкий книготорговец, издатель и переводчик. Основал (1854) в СПб. Вместе с А.А. Смирдиным знаменитую книготорговую фирму. В 1878 г. вернулся в Германию, где активно занимался переводами русских писателей: Тургенева, Л. Толстого, Достоевского и др.

ХИГГИНСОН (HIGGINSON) Томас Уентворт (1823–1911), американский писатель и общественный деятель-аболиционист.

ХИЛЬ-ГОЛЬДОВСКАЯ Рахиль (Рашель) Мироновна (1863–1928), русско-еврейская беллетрист и драматург. Состояла в дружеских отношениях с И.С. Тургеневым.

ХАНЫКОВ Николай Владимирович (1822–1878), русский ученый-ориенталист, член-корреспондент Петербургской Академии наук.

ХОМАН (HOMANN) Урсула (Род. 1930), немецкая историк литературы и философии.

ХОМЯКОВ Алексей Степанович (1804–1860), русский поэт, художник и публицист, богослов, философ, основоположник раннего славянофильства. Член-корреспондент Петербургской Академии наук.

Ц, Ч

ЦИЦЕРОН (CICERO) Марк Туллий (106–43 г. д.н. э.), римский политический деятель-республиканец, оратор, философ, учёный. Оставил обширное литературное наследие, существенная часть которого сохранилась до наших дней. Его произведения уже в античную эпоху получили репутацию эталонных с точки зрения стиля, а сейчас являются важнейшим источником сведений о всех сторонах жизни Рима в I веке до н. э.

ЧААДАЕВ Петр Яковлевич (1794–1856), русский философ, публицист.

ЧАЙКОВСКИЙ Пётр Ильи (1840–1893), выдающийся русский композитор, педагог, дирижёр и музыкальный критик.

ЧЕМБЕРЛЕН (CHAMBERLAIN) Хьюстон (Хаустон) Стюарт (1855–1927), англо-немецкий писатель, социолог, философ, теоретик германофильства, расизма и антисемитизма.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ Николай Гаврилович (1828–1889), русский философ-материалист, революционер-демократ, энциклопедист, теоретик критического утопического социализма, учёный, литературный критик, публицист и писатель. 7 июля 1862 года Чернышевский был арестован и помещён в одиночную камеру под стражей в Алексеевском равелине Петропавловской крепости по обвинению в составлении прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Подвергнут гражданской казни и присужден к каторжным работам и ссылке. В целом пробыл в тюрьме, на каторге и в ссылке свыше двадцати лет.

ЧЕХОВ Антон Павлович (1860–1904), русский писатель-классик, драматург, публицист.

ЧИЧЕРИН Борис Николаевич Чичéрин (1828–1904), русский правовед, один из основоположников конституционного права России, философ, историк, публицист и педагог. Почётный член Петербургской Академии наук. Почётный член Московского университета. Гегельянец.

ЧИЖЕВСКИЙ Дмитрий Иванович (1894–1977), русский, украинский и немецкий историк литературы, славист и палеограф русско-польского происхождения.

ЧОРЛИ (CHORLEY) Генри Фотергилл (1808–1872), английский литератор и критик. С 1830 г. начал публиковаться как журналист в журнале «Атенеум», в дальнейшем на протяжении многих лет, вплоть до 1868 г., был его постоянным культурным обозревателем и рецензентом: подсчитано, что он отрецензировал для журнала не менее 2500 книг, много писал также об оперных спектаклях, выставках и т. д. Одновременно в 1850–1851 годов редактировал журнал для женщин Ladies Companion. Музыкальные обзоры Чорли легли в основу его книги «Музыкальные воспоминания за тридцать лет» (англ. «Thirty Years Musical Recollection», 1862). Был дружен со многими крупными музыкальными фигурами Европы – в том числе с Полиной Виардо и И.С. Тургеневым.

Ш

ШАГАЛ (CHAGALL) Марк Захарович (1818–1886), русский и французский художник еврейского происхождения. Помимо графики и живописи занимался также сценографией, писал стихи на идише. Один из самых известных представителей художественного авангарда XX века.

ШАПЮ (CHAPU) Анри-Мишель-Антуан (1833–1891), французский скульптор.

ШАТОБРИАН (CHATEAUBRIAND) Франсуа Рене де (1768–1848), французский писатель, политик и дипломат, один из первых представителей европейского романтизма.

ШЕВЫРЕВ Степан Петрович (1806–1864), русский литературный критик, историк литературы, поэт, общественный деятель славянофильских убеждений, профессор и декан Московского университета, академик Петербургской академии наук.

ШЛЕГЕЛЬ (урожд. MICHAELIS, в первом браке BÖHMER, затем SCHELLING) Каролина (1763–1809), немецкая писательница и переводчица.

ШЛЕЙЕРМАХЕР (SCHLEIERMACHER) Фридрих Даниэль Эрнст (1768–1834), немецкий либеральный теолог, проповедник и мыслитель.

ШМИДТ (SMIDT) Юлиан (1818–1886), немецкий историк литературы, литературный критик и издатель, хороший знакомы И.С. Тургенева.

ШОПЕНГАУЕР (SCHOPENHAUER) Артур (1788–1860), немецкий философ. Один из самых известных мыслителей иррационализма, мизантроп и пессимист.

ШТАКЕНШНЕЙДЕР Елена Андреевна (1836–1897), хозяйка литературного салона в СПб., который посещали И.С. Тургенев, Ф.М. Достоевский и др. русские писатели.

ШТОРМ (STORM) Теодор (1817–1888), немецкий прозаик и поэт, классик немецкой литературы.

ШТОРР (STORR) Готтлиб Христиан (1746–1805), профессор философии и богословия в Тюбингене, старший придворный проповедник в Штутгарте. Был главой южнонемецкой школы так называемых супранатуралистов, которые пытались доказывать богооткровенный характер христианской религии, опираясь на данные истории.

ШТРАУС (STRAUSS) Давид Фридрих (1808–1874), немецкий историк, теолог и публицист, автор выдержавшей множество переизданий монографии «Жизнь Иисуса» (1864).

ШУЛЬЦЕ-ДЕЛИЧ (SCHULZE-DELITZSCH) Герман (1820–1895), немецкий экономист и политический деятель, вошёл в историю как один из отцов-основателей кооперации в Германии.

Щ

ЩЕПКИН Михаил Семёнович (1788–1863), русский актёр, один из основоположников русской актёрской школы.

ЩЕРБАТОВ Михаил Михайлович, князь (1733–1790), деятель Русского Просвещения: историк, публицист, философ, генерал-майор, сенатор, действительный тайный советник.

ШТАКЕНШНЕЙДЕР Елена Андреевна (1836–1897), хозяйка литературного салона в СПб., мемуаристка.

ЩУКИН (SHCHUKIN) Василий Георгиевич (Род. 1952), российский и польский историк литературы и культуролог. Профессор Ягеллонского университета (Краков).

Э

ЭВАРТС (EVARTS) Уильям Максвелл (1818–1901) американский юрист и государственный деятель из Нью-Йорка, занимавший посты госсекретаря США, генерального прокурора США и сенатора США от Нью-Йорка.

ЭБНЕР-ЭШЕНБАХ (EBNER-ESCHENBACH; урожд. ДУБСКАЯ) Мария фон (1830–1916), австрийская писательница, драматург, популярность которой в конце XIX в. принесли психологические романы и повести.

ЭДМОНД (EDMOND) ШАРЛЬ (нас. Хоецкий Эдмунд; 1822–1898), польский писатель, беллетрист и публицист, писал по-польски и по-французски, дружил с И.С. Тургеневым.

ЭЙХЕНБАУМ Борис Михайлович (1886–1959), советский литературовед и критик.

ЭЛИОТ (ELIOT) Джордж (наст. имя Мэри Энн Эванс; 1819–1880), английская писательница-романист, классик английской литературы ХIХ в…

ЭМЕРСОН (EMERSON) Ральф Уолд (1803–1882), американский эссеист, поэт, философ-трансценденталист, пастор, лектор, общественный деятель; один из виднейших мыслителей и писателей США.

ЭНГЕЛЬС (ENGELS) Фридрих (1808–1883), немецкий политический деятель, философ, предприниматель. Друг и единомышленник Карла Маркса и соавтор его трудов.

Ю, Я

ЮШКЕВИЧ Семен Соломонович (1888–1924), русский писатель, драматург, представитель так называемой «русско-еврейской литературы». Входил в круг писателей товарищества «Знание».

ЯКОБИ (JACOBY) Иоганн (1805–1877), немецкий общественно политический деятель-демократ. Во время Революции 1848–1849 гг. в Германии Якоби был одним из руководителей левой фракции прусского Национального собрания. Участвовал в заседаниях франкфуртского «предварительного парламента» (Vorparlament), а также был избран членом прусского национального собрания. В 1849 г. опять участвовал в заседаниях палаты депутатов, которая была распущена королём В 1874 г. был избран в рейхстаг от социал-демократической партии.

ЯКОБИ (JACOBI) Фридрих Генрих (1743–1819), немецкий философ-теист.

ЯСИНСКИЙ (лит. псевд. БЕЛИНСКИЙ) Иероним Иеронимович (1850–1931), русский писатель, журналист, поэт, литературный критик и переводчик, драматург, издатель, мемуарист.

Примечания

1

При этом Шлейермахер был частым и особо желанным гостем «еврейских салонов» Берлина, в которых на рубеже XVIII–XIX вв. обретался цвет интеллектуальной элиты Пруссии, см. об этом в [ЙОНКИС (II)].

2

Представление о евреях как шпионах было широко в ту эпоху распространенным клише и принималось за историческую реалию даже такими образованными людьми, как Александр Пушкин.

3

См. об этом также в [БЕЛЯЕВА И. (IV) и (V)], [ГЕНЕРАЛОВА (II) – (III)], [ДОМАНСКИЙ-КАФАНОВА], [И.С.Т.-НИМ (I) – (IV)], [КАНТОР (I) и (II)], [СУНДКВИСТ], [ТИШИНА], [ШАТАЛ], [ЩУКИН (I) – (III)], [BASSIN], [BOURMEYSTER], [GERIGK], [KLUGE R.-D.], [TABAK].

4

Речь идет о книге Г. Даумера «Тайны христианской древности» (Daumеr G. Die Geheimnisse des christliches Altertums. 2 Bände. Hamburg: 1847).

5

Данное замечание свидетельствует об отчужденности Полины Виардо от религии, в ее случае – католицизма. Отметим при этом, что именно «в лице Полины Иван <Тургенев>встретился с Францией, ее культурой и цивилизацией» [БАРБЬЕ. С. 221].

6

В 80-х годах мировоззренческие представления Льва Толстого претерпели значительные изменения в сторону резко-критического осмысления российской общественно-политической действительности и православия как государственной религии.

7

Тургенев был страстным поклонником Гёте, который, по его словам «первый заступился за права – не человека вообще, нет – за права отдельного, страстного, ограниченного человека; он показал, что в нем таится несокрушимая сила, что он может жить без всякой внешней опоры…» [ТУР-ПССиП. С. 235]

8

Такого рода мировоззрение обычно относят к одной из разновидностей пантеизма, – см. об этом [ДИЛЬТЕЙ]. Основой пантеизма является отрицание сущностного различия между Богом и миром, утверждение их полного единства в бытии, лежащем в основании мирового целого. Крупнейшим представителем пантеизма в европейской философии нового времени является Бенедикт Спиноза. Гёте под влиянием Спинозы разрабатывает особый тип мировидения, который одновременно соединяет в себе Божественное и природное и в то же время как бы разделяет их на самостоятельные субстанции.

9

О влияние Гёте на мировоззрение И.С. Тургенева см. [БЕЛЯЕВА И. (I) и (V)].

10

Хотя авторство И.С. Тургенева является гипотетическим, имеются веские основания считать, что именно он написал это стихотворение, – см. об этом [БЕЛЯЕВА (II) и (III)].

11

В Европе, особенно в столь любезной сердцу Тургенева Германии, ситуация мало чем отличалась от российской: общественное сознание было нашпиговано антиеврейскими архетипами и стереотипами, сформировавшимися еще в Средние века, а литература и изобразительное искусство их постоянно тиражировали в образной форме.

12

Понятие «ресентимент» (ressentiment – фр., мстительность, злопамятность, озлобление) впервые было введено Фридрихом Ницше в его работе «К генеалогии морали» и по мысли этого философа определяет некую автономную атмосферу постоянной враждебности, особого рода психологическое самоотравление человеческой личности, проявляющееся в злопамятстве и мстительности, ненависти, злобе, зависти и чувстве бессилия, свойственной «морали рабов». Феномен ресентимента заключается в сублимации чувства неполноценности в особую систему морали, когда «ressentiment сам становится творческим и порождает ценности…» [НИЦШЕ. С. 424], выступая т. о. в качестве движущей силы в процессе образования и структурирования моральных ценностей. Все эти феномены по Ницше типичны для психологии христианства, заменившего этические нормы аристократизма моралью униженных и оскорбленных, заимствованной у иудаизма.

13

Например, в 1879 г. редакция либерально-демократических «Отечественных записок», которой тогда заправляли М. Салтыков-Щедрин и Н. Михайловский, заявила: «Какое нам дело до евреев, они нам совершенно чужды»… [ДУДАКОВ (I). С. 94–95].

14

Имеется в виду его статья «Июльское веяние»//Отечественные записки. 1882. № 8, а также [САЛТ-ЩЕД. Т. 19. Кн. 2. С. 128–130].

15

Отметим, что «Лесков – совершенно оригинальное лицо русской литературы: он не народник, не славянофил, но и не западник, не либерал, не консерватор» [ГОРЬК-СС. Т. 24. С. 235].

16

Имя Тургенева не сходит со страниц беллетристики и публицистики, эпистолярного наследия и воспоминаний Лескова на протяжении всего его творческого пути <…>. Нередко в художественную ткань лесковского текста органично вплетаются тургеневские цитаты, созвучные настроению «позднего» Лескова и идейно-художественному пафосу его произведений [НОВ-СТРОГ. С. 99].

17

См., например: «В Орле увидел свет Тургенев, пробуждавший в своих соотечественниках чувства человеколюбия и прославивший свою родину доброю славою во всем образованном мире» [ЛЕСКОВ].

18

Лесковский трактат «Еврей в России» (1883) – исследование этносоциального и этнопсихологического характера о евреях и «еврейском вопросе», не имеет себе равных в русской публицистике ХIХ в. по глубине и основательности.

19

Впервые Лесков познакомился с евреями в возрасте 10–12 лет. В поле, неподалеку от родительской усадьбы, на хуторе Панино Крамского уезда Орловской губернии он с младшим братом встретил троих людей в лохмотьях, принятых им за беглых каторжников. Мальчик пожалел оборванцев и предложил им погреться в риге, так как стояла суровая зима. Один из них сказал: «Мы не каторжные, но мы хуже… Мы жиды!». Наверняка маленький Лесков не знал, что это значит, ибо в центральной России, вдали от губерний черты оседлости в 40-х годах XIX в. евреев практически не было, и непонятно, как оказались там трое еврейских бродяг. Однако этот эпизод настолько сильно врезался Николаю Семеновичу в память, что более чем 40 лет спустя он сделал запись (в виде незаконченного наброска) об указанном происшествии [МИНДЛИН].

20

Он оставил воспоминания о писателе: Бертенсон Л.Б. И.С. Тургенев//Медицинский вестник. 1883. № 36.

21

Хин Р.М. Глава из неизданных записок/ В кн.: Под знаменем науки. М.: 1902. С. 371–384.

22

Орловская губерния не входила в «черту оседлости», где разрешалось проживать всем евреям, вне зависимости от их социального статуса.

23

Из письма С. Франка Георгию Федотову, цитируется по [КАНТОР (III). С. 119].

24

Иосиф Николаевич Соркин (ум. 1886), – см. о нем [ЕЭБ-Э. Т. 14. Стлб. 487], настойчиво пытался подвигнуть русских писателей на защиту евреев – на свои средства он издал книгу положительных отзывов о евреях западноевропейских ученых и писателей, собранных Исидором Зингером (1886). Все изданные им книги Соркин рассылал бесплатно сотнями экземпляров представителям светской и духовной властей, стремясь убедить их в лживости предъявляемых еврейству обвинений [ДУДАКОВ (I). С. 90–91]. Подробнее о нем и его контактах с Тургеневым речь пойдет в Гл. VI.

25

С.П. Шевырёв был особенно близок с Гоголем, которому оказывал много услуг: читал корректуру его сочинений, налаживал связи с книгопродавцами, ведал его финансовыми делами. После смерти писателя он принимал деятельное участие в разборе его бумаг и хлопотал о посмертном издании его сочинений. В 1841–1856 гг. Шевырев совместно с историком М.П. Погодиным издавал и редактировал журнал «Московитянин». С 1860 г. и до своей кончины Шевырев жил в Париже, где пересекался с Иваном Тургеневым. Отметим здесь также, что Шевырев является автором выражения «загнивающий Запад».

26

Научившись у немцев «диалектически мыслить», русские интеллектуалы, в том числе С.П. Шевырев, стали жестко критиковать германизм. В пику ему они возвели собственную национальность «на высшую степень человечества», присвоили Пушкину титул «всечеловека» и устами Достоевского провозгласили, что «…русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способна из всех народов вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 131].

27

Профессор Вердер, см. о нем [ЕФРЕМОВ], был одним из любимых учителей молодого Тургенева, а также его друзей студентов Берлинского университета Грановского, Бакунина, Станкевича и др. Тургенев брал у Вердера и частные уроки по философии. Занимались они вместе с М.А. Бакуниным, с которым снимали одну квартиру на двоих по Миттельштрассе, 60. В сохранившемся тургеневском конспекте лекций Вердера содержатся сведения о философах нового времени (среди них имена Шеллинга, Канта, Фихте, Якоби, Лейбница, Декарта, Спинозы, Гоббса) наряду с датами их жизни и основными положениями учения, свидетельствующие о научной фундаментальности его курса. Вердер был не только академическим философом, но и успешным литератором: драматургом, лириком и беллетристом. Однако сведений о его контактах с Тургеневым в последующие годы, когда русский писатель стал общеевропейской знаменитостью, не сохранилось.

28

К сожалению, сохранилось мало документов, касающихся «гегелевского периода» в мысли Тургенева, например, его магистерская работа (1842 г.) – сложная, противоречивая смесь мыслей Гегеля и традиционного, теистского представления о Боге, перенятого от старого Шеллинга. Эти материалы до сих пор не были исследованы систематическим образом. Их можно понять только на фоне общей «духовной атмосферы» того времени <в России и в Германии>, т. е. на фоне борьбы о правильном изложении философии идеализма, ее понятия «абсолютного субъекта», «мирового духа» и т. д. [НОЙХЕЛЬ].

29

Grund, Wesen, die spekulativen Freuden, Werden, Dasein – нем., основание, сущность, умозрительные радости, становление, бытие; etc – лат., и т. д.; l’avant-goût – фр., предвкушение.

30

См. Восторженный отклик Тургенева на книгу Фейербаха «Философия и христианство»: «О славный человек, ей-богу, этот Фейербах» – см. письмо Т.Н. Грановскому от 18(30) мая 1840 г. [Тур-ПСП. Т. 1. С. 155], характерен для его взглядов 40-х годов, когда он, «проявлял интерес к левому направлению гегельянства» и материалистическому учению Фейербаха [ ТИМЕ (I). С. 16], Dudek G. Turgenev und Ludwig Feuerbach//Zeitschrift für Slawistik. 1986. V. 31 (2). S. 174–189.

31

Здесь своего рода бунт «детей» против «отцов», поскольку все русские «славянофилы» выученики немецкой философии – гегельянцы да шеллингианцы.

32

Здесь стоит отметить, что первая славянская мифология была написана русским дворянином Андреем Кайсаровым на немецком языке после двухлетнего обучения в Геттингене (вспомним пушкинскую характеристику романтика Ленского: «С душою прямо геттингенской…») и издана поначалу в Германии («Versuch eine slavischen Mythologie». Gottingen: 1804). И лишь спустя три года, переведенная на русский язык немцем Андреем Аллером, была опубликована в России под слегка измененным заглавием («Славянская и российская мифология». М.: 1807).

33

О славянофильском направлении русской мысли см. [ВАЛИЦ КИЙ], [ТЕСЛЯ (I) – (V)]. В черновом наброске <Семейство Аксаковых и славянофилы> Тургенев с иронией рассказывает как полемизировал «с самим великим Алексеем Степанычем <Хомяковым>: внутренно я робел, но самолюбие меня поддержало. О победе, разумеется, не могло быть речи, но и позорного поражения не потерпел <…>. Ни до чего, кажется, не договорился, но и не уступил. Чего же еще было желать? Я попал в цех словоизвергателей, выражаясь щедр<ински>м языком [ТУР-ПСС. Т. 11. С. 286].

34

Озвученная здесь точка зрения Михаила Кантора представляет одну из возможных, но не единственную интерпретацию вопроса (Примеч. редактора).

35

Посмертная характеристика личности М.Н. Каткова, данная К.П. По бедоносцевым, представляет его идейным человеком, особо чутким «к истинно русским интересам и к твердым охранительным началам» [ГАВРИЛОВ. С. 137].

36

… дом и салон Авдотьи Петровны были одним из наиболее любимых и посещаемых средоточий русских литературных и научных деятелей. Все, что было в Москве интеллигентного, просвещенного и талантливого, съезжалось сюда по воскресеньям. Приезжавшие в Москву знаменитости, русские и иностранцы, являлись в салон Елагиных. В нём преобладало славянофильское направление, но это не мешало постоянно посещать вечера Елагиных людям самых различных воззрений… Здесь они встречались и знакомились со всем, что тогда было выдающегося в русской литературе и науке, прислушивались к спорам и мнениям, сами принимали в них участие и мало-помалу укреплялись в любви к литературным и научным занятиям [КАВЕЛИН (I)].

37

Апостат (греч.) – отщепенец.

38

Sein + Nichts = Werden (нем. Бытие + Ничто = Становление) – тезис из знаменитой работы Гегеля «Наука логики», где «становление» выступает как способ разрешения противоречия между тем, что «бытие» и «ничто» есть одно и то же, но при этом полностью противоположны друг другу. «Становление» диалектически опосредует (то есть выражает) внутреннее единство двух противоположностей (бытия и ничто).

39

Французская писательница Жорж Занд, пользовавшаяся в середине ХIХ в. всеевропейской известностью, исповедовала идеи «христианского социализма» (коим сочувствовал и Достоевский, большой поклонник ее беллетристики). В 1840-х гг. она состояла в дружеских отношениях и находилась под сильным влиянием мыслителя сенсимониста Мишеля Леру (1797–1871), который в частности известен тем, что в 1834 г. в работе «Индивидуализм и социализм» ввел в научный оборот термин «социализм».

40

См. письмо Тургенева Д.В. Григоровичу от 31 октября 1882 г. [ТУРПССиП. Письма. Т. 13. Кн. 2].

41

См., например, высказывание Жан-Поля в «Clavis Fichtiana»: «Я таким образом прихожу из вечности и ухожу в вечность. И кто слышит мою жалобу и знает обо мне в это мгновение времени? Я. Кто слышит мою жалобу и кто знает меня в вечности? Я» [ВАЛЬ], цитируется по: URL: https://fil.wikireading.ru/17544

42

См. об этом: [БАТЮТО], [ГЕНЕРАЛОВА (II)], [ГОЛОВКО (I) и (II)], [ЕГОРОВ Б.В.], [КИСИЛЕВА], [МУРАТОВ (I) и (II)], [НОЙХЕЛЬ], [ТИМЕ и (II)], [ТИРГЕН], [MCLAUGHLIN], [WALICKI].

43

Например, в работе Анджея Валицкого «О «шопенгауризме» Тургенева [WALICKI (III)] многие художественные образы «Стихотворений в прозе» рассматриваются как иллюстрации к тем или иным сентенциям немецкого философа. Боле подробно о влиянии Шопенгауэра на Тургенева см. у [ГОЛОВКО].

44

Стихотворение написано 6 июля 1816 г. – за три дня до кончины поэта.

45

Таков с его точки зрения Гамлет, – см. эссе «Гамлет и Дон-Кихот» (1859), – который «считает себя центром творения и на всё остальное взирает как на существующее только для него. <…> Анализ прежде всего и эгоизм, а потому безверье», – заключает свои рассуждения на эту тему Тургенев [ТУР-ПССП. Т. 5. С. 341 и 333].

46

Примета, согласно которой, если птица случайно залетела в дом, то это – к несчастью, существует с незапамятных времен. В древности почти у всех народов пернатые воплощали человеческую душу, либо исполняли роль проводников в иной мир. Отсюда пошло поверье, согласно которому, если птица влетела в окно, то это душа покойного возвратилась в мир живых с важной вестью, или с призывом отправиться за ней.

47

Этот образ «Спас Нерукотворный» – единственная, по всей видимости, икона, спасенная во время пожара в мае 1839 г., уничтожившего старый барский дом, сегодня находится на том же месте – в реконструированном кабинете-спальне писателя музея И.С. Тургенева в Спасском-Лутовиново.

48

Исключением является Федор Достоевский, который на этой почве и разошелся с «неистовым Виссарионом»: «Достоевский страстно принял тогда учение его, т. е. социализм Белинского, и в то же время не мог отказаться от “сияющей личности Христа”, и каждый раз лицо его, Достоевского, искажалось от страдания, когда при нем ругали Галилеянина [ЧУЛКОВ. С. 71].

49

«Писания против евреев» были адресованы в первую очередь христианам и только косвенно – евреям. Лютер проповедовал христианскую миссию евреям, не давая практических указаний. Он так и не написал миссионерский буклет для евреев, запланированный на 1537 г. [KAUFMANN].

50

Антисемитизм Лютера трактуют по-разному. Одни считают, что он был его личной позицией, отражавший «выражением духа времени», другие называют Лютера «теологом холокоста» [ГРУБЕР], полагая, что мнение основателя протестантизма не могло не повлиять на умы верующих, и т. о. способствовало распространению нацизма среди лютеран Германии и Европы в целом [KAMPMANN], [LEVIN], [ГРУБЕР].

51

Эта тема достаточно подробно исследована в немецкой научной литературе, см., например, [GRONKE].

52

«Мендельсон был для Канта “самой важной личностью”, так что он даже высказывал пожелание “поддерживать постоянную тесную связь с подобным человеком, имеющим столь мягкий и живой характер и столь светлую голову…”», – см. «Немецкая философия и евреи» в [ПОЛЯКОВ Л.].

53

Этот вопрос очень беспокоил также Федора Достоевского в его размышлениях о еврействе, – см. «III. Status in statu. Сорок веков бытия» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 81–86], а также [УРАЛ-МОНД].

54

Как ректор Берлинского университета, Фихте как-то раз бескомпромиссно и против общей оппозиции вступился за студента-еврея, который был несправедливо наказан сенатом университета.

55

Шлейермахер был близок с ведущими представителями немецкого «романтизма». Внутренняя душевная жизнь с её смутными веяниями для Шлейермахера так же, как и для романтиков, была самой главной и ценной областью. В своих проповедях он Шлейермахер утверждает неразрывную связь между религиозностью и нравственным самоопределением и признает духовные достоинства, не связанные с моральной деятельностью, не имеющими никакой цены. Им введено понятие «герменевтический круг» – принцип понимания текста, основанный на диалектике части и целого: «…как целое понимается из отдельного, но и отдельное может быть понято только из целого, имеет такую важность для данного искусства и столь неоспоримо, что уже первые же операции невозможно проделать без применения его, да и огромное число герменевтических правил в большей или в меньшей степени основывается на нем…», – см. о нем одноименную статью в [НФЭ].

56

В 1633 г. гравёр и издатель Маттеус Мериан выпустил в свет серию книг под названием «Historischer Chroniken Continuation oder Warhaffte Beschreibung aller … denckwürdigen Geschichten, so sich hin und wieder von 1629 biß 1633 zugetragen» (нем., «Продолжение исторической хроники или Правдивое описание всех… достойных упоминания событий, произошедших с 1629 по 1633 год»). Слово «Continuation» («продолжение») подразумевало связь этой работы с летописью Иоганна Людвига Готфрида (около 1584–1633), которая публиковалась в том же издательстве в 1629 г. Её автором был сотрудничавший с Мерианом эльзасский учёный Иоганн Филипп Абелин (1600–ок. 1634), написавший последний том исторической хроники уже после смерти Готфрида. Позже «разрыв» в историческом повествовании между окончанием летописи Готфрида и «продолжением» был в 1635 г. «закрыт» ещё одной группой томов, вышедшей под заглавием «Theatrum Europaeum». Впоследствии (при переизданиях) этим заглавием обозначалась вся серия. С Гёте он познакомился на курорте в Карлсбаде в мае 1812 г.

57

Симон фон Лёмель еврейский предприниматель и банкир из Австрии, поборник еврейского просвещения и равноправия.

58

По свидетельству Гёте, «Judengasse»: «состоял едва ли не из одной улицы, втиснутой, как в клетку, в малое пространство меж городской стеной и оврагом». Теснота, грязь, давка производили тягостное впечатление на тех, кто решался в него заглянуть. В таком виде гетто просуществовало до 1811 года, когда евреям было разрешено его покинуть.

59

Имеется в виду еврейский праздник Суккот (ивр. תֹוּכֻס) – один из трех паломнических праздников, начинается 15 числа месяца тишрей (осенью) и продолжается семь дней. В это время по традиции совершают трапезы, а в хорошую погоду ночуют вне дома, в «сукке» (то есть шатре, куще или шалаше), в память о блуждании евреев по Синайской пустыне (книга Исход).

60

В этой автобиографической книге Гёте пишет, что в его: «в юном воображении проносились старые сказки о жестокости евреев к христианским детям, отвратительные картины каковой были запечатлены на страницах Готфридовой хроники. И хотя в новейшее время мнение о евреях изменилось к лучшему, картину, клеймившую их стыдом и позором, все еще можно было разглядеть на стене Мостовой башни, и она тем более оскорбляла достоинство этого народа, что была заказана в свое время не каким-нибудь частным лицом, а общественным учреждением».

61

Рукописное стихотворение «Еврейская проповедь», найденное в Лейпциге, которое, как полагают, относится к годам студенчества Гёте в этом городе, позволяет судить о том, насколько свободно он владел еврейско-немецким языком (идиш). Является ли это произведение иронической пародией на еврейские проповеди, которые Гёте слышал, или это стенограмма проповеди, действительно прочитанной евреем, точно определить сегодня невозможно.

62

Исахар Фалькенсон Бэр, еврей родом из Литвы, изучал медицину в Кенигсберге, Лейпциге и Галле. В Берлине Бэр, получив поддержку Мозеса Мендельсона, работал репетитором. С 1773 по 1817 год он занимался врачебной практикой в Курляндии, а затем в Белоруссии. В 1781 г. он обратился в православие, крестившись под именем Гавриил Григорьевич. Бэр считается первым немецкоязычным еврейским поэтом и, помимо иврита и немецкого языка, также говорил на французском, русском и латыни. В 1772 г. он анонимно опубликовал свои стихи о польском еврействе в Митау и Лейпциге. Их резко критически – как «ненавистная посредственность», оценил молодой Иоганн Вольфганг фон Гете, в рецензии опубликованной 1 сентября 1772 года в газете «Frankfurter Gelehrtenanzeiger», – см. о нем: [WITTBRODT] и [GOTTZMANN-HÖRNER].

63

Публикация этого романа в 1795–1796 гг. обозначила появление нового литературного жанра – «воспитательного романа» (нем. Bildungsroman).

64

То же самое – без каких-либо корректив! – можно сказать и об отношении к И.С. Тургеневу представителей российского эмансипированного еврейства.

65

Здесь нельзя не отметить, что в 1801 г. Гете и Шиллер всемерно способствовали постановке пьесы Эфраима Лессинга «Натан мудрый» в Веймарском театре, что проложило ей путь на общегерманскую сцену. В 1815, когда «Натан мудрый» уже являлся широко известной пьесой, Гете писал о ней: «Пусть эта история напоминает немецкой публике во все времена о необходимости не просто взирать на нее, но прислушиваться к ней и постичь ее. Пусть божественное чувство терпимости и снисхождения, остается священным и дорогим для нации» [ЙОНКИС (II) С. 131].

66

Ей самой принадлежит книга «Гете и еврейство» [HOMANN].

67

Имеется в виду философ Фридрих Генрих Якоби, который состоял в переписке с Гёте. В 1785 году Якоби опубликовал «Письма об учении Спинозы», адресованные Мозесу Мендельсону. Эта книга оказала огромное влияние на развитие немецкой философии.

68

Предки Гегеля были в ходе Контрреформации изгнаны из австрийской Каринтии и поселились в Швабии.

69

О биографии Гегеля и его философии см., например, [ГУЛЫГА], [ИЛЬИН Ив.].

70

Энгельс Фридрих. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии, цитируется по: URL: Источник: https://ru.citaty.net/tsitaty/2057821-georg-gegel-gegelevskaia-sistema-okhvatila-nesravnenno-bolee-sh/

71

Действительно, гегелевское учение было взято, хотя и в значительной мере искаженной форме, на вооружение коммунистами и фашистами в качестве философского источника для своих идеологических построений. «Гегелевский историзм, представление о свободе как необходимости, перенесённые в сферу идеологии, становятся основанием для восхваления насилия от имени диалектики истории. Логическая “власть отрицания” превращается у Гегеля и его последователей в “силу истории”, которая давит и сметает все существующие социальные институты», – см. [FRIEDRICH].

72

«По словам самого Гегеля, ни один из его учеников не понял его, кроме Розенкранца, да и тот понял неправильно…», – см. [ВОСП.-МАРКС-ЭНГ. С. 286–287].

73

Кант различает религии моральные и статуарные. Мораль ные религии основаны на вере «чистого разума», в них человек с по мощью собственного разума познает божественную волю в себе са мом. Статуарные религии основаны на исторической традиции, в них познание происходит посредством Откровения Бога, их нельзя признать обязательными для людей. Только моральная религия является обязательной.

74

«Вершиной творчества Гегеля до «Феноменологии духа» является работа «Дух христианства и его судьба». Это произведение, согласно Жаку Деррида, является «концептуальным истоком» гегелевской философии. «Дух иудаизма» – сочинение, которое долгое время было основным источником по гегелевской критике иудаизма, <…> является частью «Духа христианства и его судьбы» [САВИН. С. 72].

75

Маркион решительно отверг Ветхий Завет, утверждая, что тот повествует о немилосердном Демиурге, а предсказанный там Мессия является антихристом. Проповедовал дуализм, считая, что справедливый, но жестокий и мстительный Бог Ветхого Завета (материального мира) не имеет ничего общего с истинным, всеблагим и трансцендентным Богом – Отцом Небесным, сыном которого и был Иисус Христос.

76

Впервые оно было напечатано в журнале «Deutch-Franzosische Jahrbucher», 1844 г.

77

Цитируется по [ЭЕЭ/article/12641].

78

В СССР – официально атеистическом государстве, это марксистское теоретическое положение было реализовано на практике. Примечательно, что Маркс так же предсказывал и возможность возврата к прежним ценностям: «Расщепление человека на иудея и гражданина государства, на протестанта и гражданина государства, на религиозного человека и гражданина государства, это расщепление не является ложью по отношению к государственно-гражданской жизни, не есть обход политической эмансипации, – оно есть сама политическая эмансипация, политический способ эмансипироваться от религии. Правда, в те эпохи, когда политическое государство насильственно появляется на свет из недр гражданского общества <…>, когда человеческое самоосвобождение стремится вылиться в форму политического самоосвобождения, – в эти эпохи государство может и должно дойти до упразднения религии, до уничтожения религии. Но оно может прийти к этому лишь тем путем, каким оно приходит к упразднению частной собственности, <…> тем путем, каким оно приходит к уничтожению жизней, к гильотине. В моменты особенно повышенного чувства своей силы политическая жизнь стремится подавить свои предпосылки – гражданское общество и его элементы – и конституироваться в виде действительной, свободной от противоречий, родовой жизни человека. Но этого она может достигнуть, лишь вступив в насильственное противоречие со своими собственными жизненными условиями, лишь объявив революцию непрерывной, а потому политическая драма с такой же необходимостью заканчивается восстановлением религии, частной собственности, всех элементов гражданского общества, с какой война заканчивается миром [МАРКС].

79

Бакунин проповедовал противогосударственную программу и признавал умственное освобождение личности возможным только на почве атеизма и материализма, а социально-экономическое освобождение – требующим упразднения всякой наследственной собственности, передачи земли общинам земледельцев, а фабрик, капиталов и прочих орудий производства – рабочим ассоциациям, уравнения прав женщин с мужчинами, упразднения брака и семьи и общественного воспитания детей. Вместе с тем он также выступал как панславист и яростный германофоб.

80

Представляющий на наш взгляд научный интерес анализ этого высказывания Бакунина в историческом контексте трагических событий уничтожения европейского еврейства германскими нацистами в ХХ в. выходит за рамки настоящей книги.

81

Морис Гесс в своей знаменитой книге «Рим и Иерусалим», выдвигает идею, согласно которой, первичной движущей силой истории человечества является расовая борьба, вторичной – классовая. Две «мировые исторические расы» – арийцы и семиты – объединёнными усилиями в области культуры создали современное общество: первые – стремлением объяснить и украсить жизнь, вторые – освятив её и внеся в неё моральное начало. Различия между расами не означают их деления на высшие и низшие. Следовательно, нет оправдания дискриминации или угнетению какой-либо из них. Итогом исторического развития, по мнению Гесса, должно стать гармоническое сотрудничество всех наций, независимость которых – необходимая предпосылка социального прогресса.

82

В 1867 году Боркхейм выступил на Женевском конгрессе Международной лиги за мир и свободу против панславизма Бакунина.

83

Имеется в виду Вильгельм Либкнехт один из основателей социал-демократической партии Германии. Хотя Либкнехт и относился к анархизму Бакунина резко критически, евреем он не был, а происходил из профессорской протестантской семьи, по семейному преданию бравшей свое начало от Мартина Лютера.

84

В 1841 г. Карл Маркс окончил Берлинский университет экстерном, представив докторскую диссертацию под названием «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура», которую он, из-за материальных трудностей её защиты в Берлинском университете, защитил в защитил в Йенском университете.

85

И. Тургенев – А. Герцену 4(16) января 1857 г.: «Ты ведь, я думаю, знаком с Оппенгеймом? 10 Я его вижу часто: он очень умен и оригинален» [ТУР – ПСП. Т. 3. С. 182].

86

Их личное знакомство состоялось в Брюсселе в марте 1846 г. Маркс пригласил Анненкова на заседание Брюссельского коммунистического корреспондентского комитета. В 1846–1847 гг. между Анненковым и Марксом идет живая переписка [АННЕНКОВ (II). С. 471].

87

Знакомство Тургенева с Бакуниным (июль 1840 г.), скрепленное общим увлечением гегелевской философией, вылилось в восторженную, но кратковременную дружбу. Бакунин вскоре стал крайним анархистом, «разрушителем основ», между тем как Тургеневу его анархистские убеждения были чужды. В дальнейшем Тургенев встречался с Бакуниным дважды – в 1848 г. в Париже, во время февральской революции, и в 1862 г. в Лондоне, после побега Бакунина из сибирской ссылки. Тургенев неоднократно оказывал Бакунину денежную помощь, в 1862 г. способствовал приезду из Сибири его жены. Некоторые черты Бакунина нашли отражение в главном герое романа «Рудин» [ТУР-ПСП. Т. 1. С. 551], см. также [БОГОСЛОВСКИЙ. Гл. VIII].

88

Философ, математик и социолог Петр Лавров, хороший знакомый Ивана Тургенева, за рубежом неизменно поддерживавшего с ним близкие отношения, являлся т. н. «революционным народником»; публицист, социолог и литературный критик Николай Михайловский, в последней четверти ХIХ – начале ХХ в. «считавшийся в широких кругах народнической интеллигенции “властителем дум”» в исторической литературе причисляется к выразителем идей «либерального народничества», – см. [ИТЕНБЕРГ], [КОВАРСКИЙ].

89

Немецкий поэт, революционный демократ Георг Гервег, сотрудник «Рейнской газеты» К. Маркса, был знаком с Тургеневым с 1842 г. В 1840-х гг. он был объявлен в Германии вне закона и жил во Франции, где находился в 1848 г. в тесном общении с Тургеневым, Огаревым и Герценом.

90

Имеется в виду брошюра Маркса и Энгельса, написанная при участии П. Лафарга, в которой оправдывалось решение исключить Бакунина из Первого Интернационала [АННЕНКОВ (III). С. 509].

91

Карл Маркс в письме Анненкову от 28 декабря 1848 г., – см. [МАРКиЭНФР], на примере критики книги Прудона «Система экономических противоречий, или философия нищеты» обстоятельно изложил свои представления об историческом и экономическом развитии человечества. По оценке Анненкова: «Письмо это крайне замечательно; оно опередило время, в которое было писано, двумя своими чертами – критикой пояснений Прудона, предугадавшей целиком все возражения, какие были предъявлены на них впоследствии, а потому новостью взгляда на значение экономической истории народов. Маркс один из первых сказал, что государственные формы, а также и вся общественная жизнь народов с их моралью, философией, искусством и наукой – суть только прямые результаты экономических отношений между людьми, и с переменой этих отношений сами меняются иди даже и вовсе упраздняются. Все дело состоит в том, чтобы узнать и определить законы, которые вызывают перемены в экономических отношениях людей, имеющие такие громадные последствия [АННЕНКОВ (IV). С. 484–485].

92

Николай Карамзин стоит «у истоков независимой, личностной общественно-политической мысли России <…>. От талантливой, яркой пропаганды внутренней свободы человека, пропаганды европейского просвещения, что было характерно для молодого Карамзина, художника и публициста, идет прямая дорога к русскому либерализму средней трети XIX в. [ЕГОРОВ Б.Ф. С. 483–484].

93

Негативно-стереотипное представление о России и русских (московитах) сложилось у западноевропейцев уже в ХVI – ХVII вв.: «…Они очень наклонны ко злу, легко лгут и воруют» Рафаэль Барберини [БАРБЕРИНИ] (конец ХVI в.); «Жители же города Москвы считаются еще более хитрыми, чем остальные. Что касается всего более возвышенного, то они в этом и поныне оказываются тупыми и неспособными, и эта тупость поддерживается в них климатом и весьма грубым напитком – водкою, которою они постоянно напиваются. Засим они подозрительны, пропитаны, так сказать, подозрением, ибо, будучи вероломными по отношению к другим, и сами не могут верить кому бы то ни было. К лести они столь склонны, что у них вошло в постоянный обычай придавать лицу приятное выражение, простираться всем телом по земле, покрывать руку бесчисленными поцелуями и подкреплять льстивые ложные речи клятвою. Для друзей они делают многое даром, но всегда с каким-либо расчетом для себя, особенно же крайне дерзко полагают, что иностранцы обязаны им всем, и стараются извлечь пользу, каким бы то ни было образом, из них всех. Уж воистину у этого народа, каковы уста, таковы и похвалы». Яков Рейтенфельс [РЕЙТЕНФЕЛЬС. Гл. 8] (конец ХVII в.); «Русские крайне самолюбивы и в тоже время до смешного дорожат мнением посторонних; им хотелось бы, чтобы иноземцы или восхваляли их, или по крайней мере не высказывали того, что о них думают» Маркиз де Кюстин [КЮСТИН] (вторая половина ХIХ в.).

94

Прогрессивизм (лат. progressio) – течение или идеология, направленная на пропаганду и осуществление социальных и политических реформ сверху, то есть правительством, в противоположность консерватизму и традиционализму, отстаивающим незыблемость исторически сложившихся социально-общественных отношений.

95

В статье-некрологе «Два слова о Грановском» Тургенев писал: «Я познакомился с ним в 1835 году в С.-Петербурге, в университете, в котором мы были оба студентами, хотя он был старше меня летами и во время моего поступления находился уже на последнем курсе. <…> Я, впрочем, в Петербурге видал его редко; но каждое свидание с ним оставляло во мне глубокое впечатление. Чуждый педантизма, исполненный пленительного добродушия, он уже тогда внушал то невольное уважение к себе, которое столь многие потом испытали. От него веяло чем-то возвышенно-чистым; ему было дано (редкое и благодатное свойство) не убежденьями, не доводами, а собственной душевной красотой возбуждать прекрасное в душе другого; он был идеалист в лучшем смысле этого слова, – идеалист не в одиночку. Он имел точно право сказать: «Ничто человеческое мне не чуждо», и потому и его не чуждалось ничто человеческое. Познакомился я с Грановским окончательно в Москве <…>. …Грановский был профессор превосходный, <…> несмотря на его несколько замедленную речь, он владел тайною истинного красноречия <…>. <…> Проникнутый весь наукой, посвятив себя всего делу просвещения и образования, – он считал самого себя как бы общественным достоянием, как бы принадлежностью всякого, кто хотел образоваться и просветиться… К нему, как к роднику близ дороги, всякий подходил свободно и черпал живительную влагу изучения <…>. <…> мы нуждаемся теперь в бескорыстных и неуклонных служителях науки, которые бы твердой рукою держали и высоко поднимали ее светоч; которые, говоря нам о добре и нравственности – о человеческом достоинстве и чести, собственного жизнью подтверждали истину своих слов… Таков был Грановский <…> [ТУР-ПСС. Т. 5. С. 326].

96

В заметке <Воспоминания о H.В. Станкевиче» Тургенев писал: Меня познакомил с Станкевичем в Берлине Грановский в 1838 году – в конце. <…> во время моего пребывания в Берлине я не добился доверенности или расположения Станкевича, – он, кажется, ни разу не был у меня; Грановский был всего только раз, и при мне у них не было откровенных разговоров. <…> Я встретил его потом, в начале 1840 года, в Италии, в Риме. Здоровье его значительно стало хуже – голос получил какую-то болезненную сиплость, сухой кашель часто мешал ему говорить. В Риме я сошелся с ним гораздо теснее, чем в Берлине – я его видел каждый день, и он ко мне почувствовал расположение. <…> Мы разъезжали по окрестностям Рима вместе, осматривали памятники и древности. Станкевич не отставал от нас, хотя часто плохо себя чувствовал, но дух его никогда не падал, и все, что он ни говорил – о древнем мире, о живописи, ваянии и т. д., – было исполнено возвышенной правды и какой-то свежей красоты и молодости. <…> мы все знали, что и Станкевича болезнь безнадежна. <…> Станкевич оттого так действовал на других, что сам о себе не думал, истинно интересовался каждым человеком и, как бы сам того не замечая, увлекал его вслед за собою в область идеала. Никто так гуманно, так прекрасно не спорил, как он. Фразы в нем следа не было; даже Толстой (Л.Н.) не нашел бы ее в нем [ТУР-ПСС. Т. 5. С. 360–363].

97

Письмо 156 и примечание к нему.

98

Из письма С. Франка Георгию Федотову, цитируется по [КАНТОР (III). С. 119].

99

По мнению Аполлона Григорьева, его влияние «было тою перчаткою, которая разом разъединила два дотоле если не соединённые, то и не разъединённые лагеря мыслящих и пишущих людей. В нём впервые неотвлечённо поднят был вопрос о значении нашей народности, самости, особенности, до тех пор мирно покоившийся, до тех пор никем не тронутый и не поднятый» [ЧААДАЕВ (II). С. 7].

100

Достоевский, который, несомненно, был самым выдающимся литератором консервативного лагеря, порой весьма нелицеприятно отзывался о своих единомышленниках: «Наша консервативная часть общества не менее говенна, чем всякая другая. Сколько подлецов к ней примкнули…» – цитируется по: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Krestovsky_V_V/

101

Победоносцев преподавал законоведение будущим императорам Александру III и Николаю II.

102

Нигилизм (от лат. nihil – ничто) – в широком смысле – умонастроение, связанное с установкой на отрицание общепринятых ценностей, идеалов, моральных норм, культуры. Термин «нигилизм» встречается в европейской теологической литературе уже во времена средневековья. В 12 в. одна из церковных ересей, выступавших с позиций отрицания догмата о богочеловеческой природе Христа, получила название ереси «нигилизма». В 18 в. понятие «нигилизм» как аналог отрицания общепринятых норм и ценностей закрепляется в европейских языках. В западной философии термин «нигилизм» во 2-й пол. 19 в. получил широкое распространение благодаря концептуальным построениям А. Шопенгауэра, Ф. Ницше и ряда др. мыслителей и философов.

103

Тургенев писал о Базарове: «Я хотел сделать из него лицо трагическое – тут было не до нежностей. Он честен, правдив и демократ до конца ногтей <…>. и если он называется нигилистом, то надо читать: революционером» (Письмо И. С. Тургенев – К. К. Случевскому, 14(26) апреля 1862 г. (Париж): URL:http://turgenev-lit.ru/turgenev/pisma-1862-1864/letter-51.htm

104

Отметим, что приоритет в постановке и концептуальном оформлении научной темы «Русский европеец» принадлежит Анджею Валицкому, который начал заниматься данной проблематикой уже в 50-х гг. ХХ в.

105

Ср., напр., высказывание маркиза де Кюстина: «Москва, лежащая на границе двух континентов, является привалом между Лондоном и Пекином» [КЮСТИН. С. 194], со словами Герцена, написавшего в брошюре «О развитии революционных идей в России», что судьба этой страны, «помимо всего прочего, заключается и в том, чтобы стать великим караван-сараем цивилизации между Европой и Азией» [ГЕРЦЕН. Т. 7. С. 156].

106

Великий русский историк Н.М. Карамзин считается основоположником консервативной идеологии в России. Его «Письма русского путешественника», «Письмо сельского жителя» и особенно политический очерк «О древней и новой России» заложили основу консервативного мировоззрения в нашей стране, хотя многие темы, затронутые Карамзиным, были подняты еще князем М. Щербатовым в его памфлете «О повреждении нравов в России» [МУСИХИН. С. 20]. См. о них также: [СМИРНОВ А.Ф.]; «Щербатов Михаил Михайлович»: URL: https://biblioclub.ru/index. php?page=author_red&id=1333

107

См. о них: [ГАВРЮШКИН], [НОЛЬДЕ].

108

В этой работе на материалах биографии и эпистолярия И.С. Тургенева исследованы в частности историко-культурные основания и содержание концепта «русский европеец», которому дается след. определение: «это человек, который получил европейское воспитание и образование, усвоил европейскую манеру поведения, сориентирован на культурные и нравственные ценности, выработанные Европой и Россией, сохраняющий в изменяющихся условиях личностное достоинство и толерантность и реализующий свою личность с присущими ей национальными чертами в различных видах творческой деятельности» [КАРАНТЕЕВА. С. 15].

109

Милюков П.Н. Русский европеец//Последние новости. 1933. № 4547.

110

Да и в пореформенную эпоху ни Лаврецкий, ни Рудин и уж никак не Базаров не могут быть названы «лишними людьми» (Примеч. редактора).

111

У самого Тургенева этот образ, скорее всего, возник под влиянием Достоевского, «подпольный парадоксалист» которого – это вариация тургеневского «лишнего человека» (Примеч. редактора).

112

Например, «лишним человеком» предстает главный герой романа «Снег» турецкого лауреата Нобелевской премии по литературе Орхана Памука, подтверждением чему служат авторские аллюзии на произведения Пушкина, Тургенева, Достоевского… [НИКОЛЬСКИЙ (II)].

113

Следует отметить, что Герцен, позаимствовав этот термин у Тургенева, пользовался им затем по своему усмотрению.

114

К такой национальной и социально-психологической категории можно отнести и представителей литературно-художественного андеграунда в СССР. Все это были «чужие среди своих», лишние для советского общества люди, не находившие в себе ни силы, ни желания, приспосабливаться к его нормативным идеологическим установкам, и, конечно же, в своих художественных исканиях стремившиеся идти в ногу с новейшими западными веяниями, – см. об этом в [УРАЛ (VI)].

115

Однако наличие автобиографического элемента, совсем не обязательно говорит о «соотвествии» (Примеч. редактора).

116

Дружба Полонского с Тургеневым, завязавшаяся еще в 1842 г. в Московском университете, длилась более сорока лет – до самой кончины Ивана Сергеевича; столько же продолжалась и их переписка.

117

Цитируется по: [ЭР: ИТ]: URL:http://www.ivan-turgenev.ru/memy-ari/095-2.html. Поскольку многие цензоры сошлись во мнении, что это произведение шло вразрез с нормами общественной морали, повесть поначалу подверглась кардинальной цензурной правке и лишь 1856 г. Тургеневу удалось опубликовать ее вариант без цензурных купюр.

118

В приватной сфере у Тургенева можно найти немало нелицеприятных высказываний в адрес русского народа, например: «Общество рабов с подразделением на классы попадается на каждом шагу в природе (пчёлы и т. д.) – и изо всех европейских народов именно русский менее всех других нуждается в свободе» (Тургенев И.С. – Герцену A.И., от 13 (25) декабря 1867 г.) [ТУР-ПСП. Т. 8. С. 85]. Или такого вот рода зарисовка а ла рюс: «Завтра мне угрожает нашествие крестьян, которые тоже хотят сорвать с меня хоть шерсти клок – или подоить меня. Но они уже достаточно получили. Истинный бич России, это пьянство – бессмысленное, безжалостное, безумное. В Спасском, совсем маленькой деревне, имеются теперь два кабака!! <…> Приходили крестьяне. У нас с ними была часовая беседа на балконе, или на террасе дома. Кончилось тем, что я подарил им десятину леса и полтора ведра водки <…>. Все были в новых кафтанах, и тем не менее, если вдруг перенести их на Итальянский бульвар, какое потрясающее впечатление они бы произвели!» (Тургенев И.С. – Виардо П., от 18 (30) июня 1874 г.) [ТУР-ПСП. Т. 13. С. 297].

119

Существует мнение, что эта пословица является краткая версия известной цитаты из знаменитого сочинения Астольфа де Кюстина «Россия 1839»: «Ведь немногим больше ста лет тому назад они были настоящими татарами. И под внешним лоском европейской элегантности большинство этих выскочек цивилизаций сохранило медвежью шкуру – они лишь надели ее мехом внутрь. Но достаточно их чуть-чуть поскрести – и вы увидите, как шерсть вылезает наружу и топорщится» [КЮСТИН]. Т. е. в ХIХ – нач. ХХ в. смысл этого выражения имел не этническое, а культурологическое наполнение, мол: «Под тонкой оболочкой напускной культуры в русских по-прежнему скрываются дикари».

120

Крамской, несмотря на настойчивые просьбы Павла Третьякова так и не исполнил портрет Тургенева, мотивируя свой отказ нежеланием «соперничать» с Репиным, – см. Порудоминский В.И. Крамской: URL: http://www.tphv-history.ru/books/porudominskiy-kramskoy18.htm

121

Там же.

122

Общество было организовано в ознаменование взятия русскими войсками г. Плевны (Болгария) во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. под попечительством цесаревича Александра Александровича (будущий царь Александр III) и Великого князя Владимира Александровича – Президента ИАХ в 1876–1909 гг. В число членов-учредителей помимо М.М. Антокольского и И.С. Тургенева входили дружившие с ними художники А.П. Боголюбов, И.П. Похитонов, А.А. Харламов и др. Первым президентом общества был хороший знакомый Тургенева, русский посол во Франции князь Н.А. Орлов.

123

Мнение Боголюбова о Тургеневе – художественном критике разделял и Репин: «… судьба послала его (Тургенева) мне, как он есть, со всеми мелочами <…> сам он мне признался, что он плохой критик, и это верно. Он не смеет иметь своего суждения, ждет, пока скажет Виардо» (письмо Репина к Стасову от 25 мая /6 июня 1874 г. [БОГОЛЮБОВ. С. 479].

124

«Тургеневская библиотека» работала в Париже до начала Второй мировой войны. В период оккупации она была разгромлена немцами: в октябре 1940 г. книги, а также картины, бюсты, портреты, принадлежащие библиотеке, были помещены в 900 ящиков и вывезены в неизвестном направлении. Дальнейшая судьба книг библиотеки остаётся неясной (уцелела часть книг из подвала и книги, взятые читателями на абонементе). После окончания войны французское правительство выделило специальную сумму денег для приобретения необходимой литературы и в 1959 г. Русская общественная библиотека им. И.С. Тургенева (фр., Bibliothèque russe Tourguenev) вновь была открыта для посетителей, – см. об этом в [КОВАЛЕНКО].

125

Отметим, что Тургеневские «Записки охотника» (отдельное издание вышло в 1852 г.) – литературный шедевр, сделавший имя русского писателя известным всей Европе, стали едва ли не главным событием в литературной жизни некрасовского «Современника», наибольшей его удачей, снискавшей одобрение всех литературных партий того времени [ТУР-ПСС. Т. 3. С. 398–420].

126

В начале 60-х гг. ХIХ в. Аполлон Григорьев, братья Достоевские и Николай Страхов выступили с новой идеологической концепцией «почвенности», которая в их представлении должна была диалектически разрешить противоречия между идеологиями славянофилов и западников, – см. об этом в [ЛАЗАРИ], [ВАЛИЦКИЙ], [СОЛОВЬЕВ Э.Г.], [УРАЛ (V)].

127

Цитата из статьи М.А. Бакунина «Народное дело. Романов, Пугачев или Пестель?», – см. [БАКУНИН. С. 225].

128

Примечательно, что, например, в споре с французами по поводу пьесы Э. Ожье «Госпожа Каверле» Тургенев, между прочим, говорит о «своих русских идеалах», о «своей правде», о том, что «хорошо» и «плохо» по-русски и по-европейски различаются. В этом проявляется антиномичность его мировидения, он, образно говоря, «Двух станов не боец» (Примеч. редактора).

129

Славянофилов, конечно, нельзя упрекнуть в невежестве, в недостатке образованности; но для произведения художественного результата нужно – говоря новейшим языком – совокупное действие многих факторов. Фактор, недостающий славянофилам, – свобода; другие нуждаются в образованности, третьи – в таланте и т. д. (Примеч. И.С. Тургенева в статье «По поводу “Отцов и детей”», – см. [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 85]).

130

Здесь Тургенев полемизирует с положениями статьи Герцена «Prolegomena» (1867. См.: [ГЕРЦЕН. Т. 20. Кн. 1. С. 22–79]. В этой статье снова, как в «Концах и началах» и во многих других его произведениях, утверждается, что западная «цивилизация» благодаря упрочившимся капиталистическим отношениям утратила способность к социальному прогрессу; что социализм родится и разовьется в России, так как только в России, по мнению Герцена, сохранилось главное условие для победы социализма – крестьянская община. Свое несогласие с этими положениями Герцена Тургенев называет «старым спором» потому, что начало этому спору, в известной степени предопределившему содержание романа «Дым», было положено еще в 1862 г.

131

Предпринимая издание «Колокола» на французском языке, Герцен рассчитывал познакомить западноевропейскую публику, напуганную реакционностью и захватнической политикой русского царизма, с передовой русской общественной мыслью.

132

Это высказывание Тургенева можно считать провидческим. Ведь именно знакомство западных европейцев с живописью русского авангарда (Кандинский, Малевич, Шагал и др.), принесло в ХХ в. русскому изобразительному искусству всемирную славу.

133

По своей природе классическое славянофильство – одно из течений европейского романтизма – порождено страстным порывом «найти себя». Такая постановка вопроса уже подразумевала исходную потерю себя, потерю связи с народом и его глубинной культурой, тем, что еще предстоит обрести и положить во главу угла [ЛОТМАН Ю. С. 160].

134

Человек (европейский человек) не рожден быть свободным – цитата из трагедии Гёте «Торквато Тассо» (действ. II, сц. 1).

135

Цитата из одноактного водевиля Э. Скриба «Медведь и паша» (сцена VI).

136

Цитируется по: URL:http://lugovoy-k.narod.ru/marx/01/14.htm

137

Нельзя забывать, что уже «Киево-Новгородская Русь была полноправным европейским государством прежде всего в силу того, что в ней еще до принятия христианства были созданы предпосылки для развития краеугольного камня европейской культуры – личностного начала. Этому способствовал, среди прочего, ее торговый характер, свободное и успешное развитие городов, а после принятия христианства – также бурное развитие духовной культуры и книжной образованности. Вместе с христианством пришел на Русь еще один фундаментальный принцип европейского мышления и миропонимания – представление о поступательном движении времени и человеческой истории, о прогрессе. Отметим одну существенную деталь: христианская (еще не специфически православная!) культура достигла Руси еще до разделения церквей, а следовательно, отношение к католичеству как к ереси изначально не было обязательным и страна не оказывалась в непримиримой оппозиции к латинскому западу Европы» [ЩУКИН (II)].

138

Имеются в виду высказывания Ф.М. Достоевского в письме А.Н. Майкову от 16(28) августа 1867 [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 210–212].

139

Соборным уложением 1649 г., принятым при царе Алексее Михайловиче было установлено окончательное закрепощение крестьян на русской земле. Были отменены урочные лета, введен бессрочный сыск, объявлена вечная и потомственная крепость крестьян. При этом устанавливалась и обязанность помещика-укрывателя заплатить за незаконное использование труда чужого крепостного. По закону 1675 г. царь разрешил продавать владельческих крестьян без земли. От рабов крепостные отличались лишь наличием собственного хозяйства на земле помещика.

140

[ЭР]: Крепостное право в России: URL: https://web.archive.org/ web/20130411142630/http:// krepostnoe-pravo.ru/

141

В «николаевскую эпоху» очередным этапом в утверждении бесправия крепостных крестьян стал «Свод законов о состоянии людей в государстве», изданный в 1833 году. Там декларировалось господское право наказывать своих дворовых людей и крестьян, распоряжаться их личной жизнью, в том числе право дозволять или запрещать браки. Помещик объявлялся собственником всего крестьянского имущества. Торговля людьми продолжалась в России вплоть до февраля 1861 года. Правда, появляется формальный запрет продавать крепостных с разделением семей и без земли, а также ограничено право беспоместных дворян приобретать крепостных. Но эти запреты легко обходили на практике. Крестьян и дворовых покупали и продавали как и прежде, оптом и в розницу, но теперь в газетах такие объявления маскировали: вместо «продаётся крепостной человек» писалось «отпускается в наём», но все знали, что на самом деле имеется в виду.

142

В современном литературоведении выказывается, однако, иная точка зрения, согласно которой представления об упадке литературной жизни «мрачного семилетия» 1850-х гг. не соответствуют действительности. Напротив, в таких журналах, как «Московитянин» и «Современник» имела место жаркая полемика и эстетические дискуссии, касающиеся творчества А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова и Н.В. Гоголя, наследия В.Г. Белин ского и ранних произведений А.Н. Островского, И.С. Тургенева и А.Ф. Писемского, – см. [СОВР-прот-МОСК].

143

В настоящее время преобладают иные критерии характеристики либерализма во главе с принципом свободы предпринимательства и невмешательства государства в процесс производства и распределения продукции, – см., например, [ХАЙЕК].

144

Примечательно в этой связи, что в России в разные времена появлялись и консервативные европейцы, и неевропейские либералы.

145

Это утверждение звучит вполне актуально на фоне постоянно декларируемой современным российским официозом враждебностью к идеям западного либерализма.

146

Тургенев тревожился, и вполне справедливо, что косность правящих верхов и безынициативность широких народных масс, отученных за века рабского прозябания под помещичьим управлением самостоятельно мыслить, может сыграть на руку «реакам» и реформы не пойдут. Он писал по этому поводу гр. Е.Е. Ламберт 22 декабря 1857 (3 января 1858) г.: «Я здесь в Риме всё это время много и часто думаю о России. Что в ней делается теперь; двинется ли этот Левиафан (подобно английскому) – и войдет ли в волны или застрянет на полпути? До сих пор слухи приходят все довольно благоприятные; но затруднений бездна – а охоты, в сущности, мало Ленив и неповоротлив русский человек – и не привык ни самостоятельно мыслить, ни последовательно действовать. Но нужда – великое слово! – поднимет и этого медведя из берлоги. Не дождусь я мая… в мае я вернусь к себе в деревню [ТУР-ПСП. Т. С. 3. С. 283–284].

147

Об этом также говорится в воспоминаниях о Тургеневе французского генерала Батиста Фори (1853–1938): «Всё, что хотел бы <он > пожелать для своей могилы, – это чтобы на ней были выгравированы слова о том, что моя книга («Записки охотника») послужила делу освобождения крестьян» [И.С.Т.-ВВСОВ. С. 284].

148

Schmid Julian. Iwan Turgénjew//In: Preußische Jahrbücher 1868. № 22. S. 461.

149

«La Belle Époque» («Прекрасная эпоха») – условное обозначение периода западноевропейской истории между семидесятыми годами XIX в. и 1914 г., знаменующегося явлениями ускоренного технического прогресса, расцвета, естественных наук и медицины, экономических успехов, становления социологии и этнографии, археологических открытий, спора вокруг «женского вопроса» и начала суфражистского движения, мира в политических отношениях.

150

Примечательно, что никто из других известных русских политэмигрантов ХIХ в., с коими общался Тургенев, – ни Герцен, ни Лавров, ни Лопатин, ни Сазонов, никогда не декларировал антисемитских взглядов. Для Сазонова в частности Карл Маркс являлся «дорогим учителем», единомыслием – далеко не полным! – с которым он гордился, см. – [ИТЕН-ТВАРД].

151

Лютов Т. Политические взгляды Тургенева//Новый путь. 1944. № 8. С. 3, цитируется по [Равдин. С. 885].

152

Под впечатлением от революции 1848 г. в 1852 г. Беттина фон Арним написала книгу «Беседы с демонами», в которой призвала отменить смертную казнь и признать права женщин и евреев. По своим взглядам она была близка ранним социалистам.

153

В 1855 г. Г. Фрейтаг закончил свой шеститомный роман «Дебет и кредит» («Soll und Haben»), в котором немецкая семья иллюстрирует его представление об идеальном буржуазном типе, сочетающим в себе порядок, честность и твердую добродетель. В свою очередь еврейская буржуазная семья демонстрирует пример грязного ростовщичества и спекулянтского аморализма. Будучи одним из самых популярных и широко читаемых немецких романов XIX в., «Дебет и кредит» во второй половине ХХ в. подвергся в Германии жесткой критике как ксенофобское произведение, а его автор – обвинениям в антисемитизме.

154

По свидетельству Т. Фонтане, Р. Линдау сказал следующее: «Если Вы почитаете Тургенева так же, как я, то едва ли Вам близка современная новеллистика, особенная немецкая. Ей недостает правдивости, объективности, реализма. Герои постоянно говорят и делают то, что они делать и говорить никак не могут» [ЛЕМАН]. Сам же Т<еодор> Фонтане был первым из немецких писателей, который признал непосредственное влияние И.С. Тургенева на свое творчество. В письме к Л. Пичу от 23 декабря 1883 года он пишет следующее: «Вы упомянули Менцеля и Тургенева. На обоих я смотрю, как на своих учителей» [ТОМАН. С.67].

155

Цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=650338&p=10#-section_%2024

156

Сведений о еврейском происхождении Джорджа Льюиса в литературе не имеется, по-видимому, Боборыкин говорит об этом на основании каких-то досужих сплетен, или же, основываясь на своем личном видении «не английских» внешности и манер Льюиса.

157

См. о нем статью Freudenthal Jakob, Rödiger Emil Deutsch, Immanuel Oscar Menahem/In: Allgemeine Deutsche Biographie. 1877. Band 5. S. 92–93, URL: https://de.wikisource.org/wiki/ADB: Deutsch,_Immanuel _Oscar_ Menahem

158

Основоположник политического сионизма Теодор Герцль читал роман его накануне Первого Сионистского Конгресса в Базеле в 1897 г. «Отец современного иврита» Элиэзер Бен-Йехуда преступил к своей работе по-возрождению в качестве разговрного древнееврейского языка после чтения «Даниеля Деронда». Писатель и первый вице-президент Всемирного еврейского конгресса Нахум Соколов, сказал: «Деронда проложил путь Сионизму». Копия книги была и на полке у Голды Меир. В предисловии к русскому изданию романа, предназначенному еврейской аудитории (Даниэльль Деронда: Роман Дж. Элиот в VIII частях // Еврейская семейная библиотека (СПб.). 1902. Вып. 1–5.): «Редактор «Еврейской семейной библиотеки» <…> пишет о Дж. Элиот в самых восторженных тонах. «Великая женщина», «седовласая властительница дум», «воспроизвела все еврейство со всеми проблемами его духового и морального существования» [САМОРОД. С. 147–148].

159

Эта цитата из очерка «Джордж Элиот. Ее жизнь и литературная деятельность» (1891) Лидии Карловны Туган-Барановской (урожд. Давыдова; 1869–1900), писательницы и переводчика, сотрудничавшей с биографической библиотекойе Ф.Ф. Павленкова.

160

Этот суровый отзыв принадлежит А. Реньяру, лондонскому корреспонденту «Вестника Европы»: Реньяр А. Наука и литература в современной Англии. Письмо 5 // Вестник Европы. 1877. Т. 63. С. 737–773.

161

Интересный анализ романа «Даниель Деронда» в контексте темы «“национальный чужой”» см. в работе [ПРОСКУРИН].

162

Хороший парижский знакомый Тургенева, знаменитый мыслитель-анархист князь Петр Кропоткин говорит о статье Г. Брандеса «Тургенев», опубликованной в его книге «Впечатления о России» (1887), как «о прекрасном этюде <…>, лучшем наиболее глубоком и поэтическом изо всего, что было написано о нашем великом романисте» [КРОПОТКИН]. Воспоминания П. А. Кропоткина о Тургеневе составили небольшую главу его книги «Записки революционера» (Ч. 6, Гл. VI), – см. [ЭР: ИСТ]: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/ vospominaniya-o-turgeneve/v-vospominani-yah-sovremennikov-1/kropotkin-iz-zapisok-revolyucionera.htm

163

«Мэтр! Мы все должны пойти в ученье к вам» (фр.)

164

Анненков П.В. Молодость Тургенева. 1840–1856, цитируется по: URL: ttp://dugward.ru/library/turgenev/ annenkov_ molodost.html

165

Годом раньше Э.-М. де Вогюэ опубликовал работу «И. Тургенев, жизнь и творчество» (фр. I. Turgenev, sa vie et son œuvre, par le v-te E. M. de Voguë. Paris, 1885), которая на русском языке вошла в его книгу «Современные русские писатели. Толстой – Тургенев – Достоевский». М.: изд. В. Н. Маракуев, 1887.

166

Генри Джеймс, родившийся 15 апреля 1843 в Нью-Йорке, был вторым сыном Г. Джеймса-старшего (1811–1882), мыслителя, известного теолога-сведенборгианца, состоявшего в переписке с широким кругом литераторов и философов ХIХ в., в том числе с И.С. Тургеневым. Его старший брат – знаменитый психолог и философ Уильям Джеймс (1842–1910). Биографические подробности о нем см. в [ШЕРЕШЕВСКАЯ].

167

Джеймс написал 20 романов, дюжину повестей, более ста рассказов, автобиографический цикл, множество очерков, критических статей, биографий, путевые заметки и тысячи писем.

168

В 1876 г. Г. Джеймс, не прижившись во французской среде, перебрался в Лондон и до конца своих дней жил в Великобритании, приняв в 1915 г. английское гражданство. При этом он сохранял живой интерес к реалиям американской действительности и периодически наведывался в США.

169

Через Полину Виардо Г.Ф. Чорли был лично знаком с Тургеневым и состоял с ним в переписке. В одном из писем к Чорли от 1849 содержится любопытная характеристика Тургеневым Теккерея.

170

О феномене культа Тургенева у Джеймса, см. [УРАКОВА (II)].

171

Эта журнальная статья была послана Генри Джеймсом-старшим И.С. Тургеневу, который поблагодарил его в ответном письме от 10 августа 1874 г.

172

См. письмо Тургенева своему английскому переводчику У. Рольстону [ТУР-ПССиП. Т. 12. Кн. 1. С. 63].

173

Вестник Европы. 188. № 5. С. 322.

174

Русский перевод с сокращениями был напечатан в журнале «Минувшие годы» (1908., № 8. С. 48–60), затем перепечатан в сборнике «Иностранная критика о Тургеневе» (изд. 2. СПб.: 1908. С. 131–141) и, уже в советское время, с некоторыми исправлениями в [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 331–344).

175

«Воспоминания о Тургеневе» был впервые опубликованы в январе 1884 г. в журнале «The Atlantic Monthly». 1884. V. LUI (January). № 315. Р. 42–55, затем в книге: «Partial Portraits by Henry James». London: Macmillan and Co, 1888. Русский перевод с сокращениями был напечатан в журнале «Минувшие годы». 1908. № 8. С. 48–60). Русский полный перевод воспоминаний впервые опубликован в [ДЖЕЙМС Г.].

176

Можно полагать, что Г. Джеймс, воспитанный в семье теолога-сведеборгианца был особо настроен на волну «духовного зрения», ибо, говоря словами святителя Дмитрия Ростовского [СИМДР]: «Дело плотских очей видеть плотское и вещественное, духовных же – больше духовное». Г. Джеймс-старший был близок к кругу американских трансценденталистов, видевших в приближении к неиспорченной цивилизацией природе, в её интуитивном переживании и разгадывании её символических смыслов пути нравственного очищения и постижения, по выражению Ральфа Уолдо Эмерсона, сверхдуши.

177

Калокагатия (греч. καλοκαγαθία, τὸ καλὸν κἀγαθо́ν) – термин античной этики (приблизительный перевод «нравственная красота»), составленный из двух прилагательных: καλо́ς (прекрасный) и ἀγαθо́ς (добрый). Один из важнейших терминов нравственного учения Сократа, который отождествляет понятия «прекрасное», «хорошее» и «полезное» (для души); соответственно, благом и красотой нетелесной души, если она существует правильно, оказывается добродетель (нравственное сознание). В платоновской Академии калокагатию определяли как «умение избирать наилучшее нравственное решение», – см. одноименную статью в [НФЭ].

178

Он также является отцом знаменитого американского философа и психолога, основателя прагматизма Уильяма Джеймса (1842–1910).

179

Цитируется по: [PERRY R. Р. 139].

180

[ЭР: ИСТ]: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/vospominaniya-o-tur-geneve/v-vospominaniyah-sovremennikov-2/bojesen-vizit-k-turgenevu.htm

181

«История русской литературы с древнейших времен по 1925 год», увидевшая свет на английском языке в 1925 г. выдержала не одно издание, была переведена на многие европейские языки и до сих пор не утратила своей популярности. Владимир Набоков считал ее лучшей историей русской литературы на любом языке, включая русский.

182

В письме к Гюставу Флоберу от 5 (17) мая 1874 г., – см. [РУР-ПСП. Т. 13. С. 275].

183

Е.М. Феоктистов, говоря об отношении друзей Тургенева к Виардо, пишет: «Однажды Я. П. Полонский начал говорить Тургеневу при мне, что она возбуждает неприязненное к себе чувство уже потому, что оторвала его от России. Тургенев ее защищал» [ПОЛОНСКИЙ Я.П. (I). С. 527]. Сам Полонский пишет: «О том, как живется ему в Париже и в каких отношениях он стоит к г-же Виардо, Иван Сергеевич постоянно умалчивал. Да никто из нас и не решался его об этом расспрашивать; мы только молча удивлялись, как мог он так подчиняться французскому сухому и узкому режиму, он – такой гостеприимный и свободолюбивый. Но чужая душа – потемки, и я никогда не позволял себе быть судьей его [ПОЛОНСКИЙ Я.П. (II)].

184

Цитируется по [ПОЛОНСКИЙ Я.П. (I). С. 350–352].

185

Напомним, что в 1860–1870-х. гг. Россия вела активную военную кампанию по захвату и включению в состав своей государственности территорий в Средней Азии: Кокандского и Хивинского ханства, Бухарского эмирата, Восточного Туркестана и Туркмении. Российская экспансия в Средней Азии была завершена в 1895 г. разделом сфер влияния на Памире между Российской империей и Великобританией. К этому времени страны Запада стали благосклонно относиться к российской колонизации Средней Азии. Ликвидация рабства, постоянных войн и анархии расценивались ими как положительное достижение западной цивилизации, привнесённое русскими. В 1891 г. на Международной географической конференции воздали хвалу «русскому народу, который установил порядок в Средней Азии, который знал, как воспитать и развивать народы Средней Азии». Энгельс в письме Марксу так описывал продвижение России в Азию: «Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку… господство России играет цивилизаторскую роль для Чёрного и Каспийского морей и Центральной Азии, для башкир и татар» [МАРКиЭНФР. Т. 27. С. 241].

186

Как ни странно, но по прошествию 150 лет отношение Европы к России мало чем отличается от тургеневской эпохи.

187

По приведенным в октябрьском номере «Русского вестника» за 1862 г. данным, только в 1860 г. за границу отправилось 275 582 русских. Этой проблемы касался в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863) Достоевский, в корреспонденциях «Из Парижа» (1863), печатавшихся в газете «День», И. Аксаков, в майской хронике «Отечественных записок» за 1863 г. «Наша общественная Жизнь» – Салтыков – Щедрин [ТУР-ПСС. Т.7. С. 528].

188

Судя по всему, речь идет о Максиме Борисовиче Коцыне (1860–1917) впоследствии враче-гигиенисте, профессоре медицинского факультета на Московских высших женских курсах, – см. о нем [РЕБЕЛЬ Г. (IV). С. 41–42].

189

Тургенева в письме к К.С. Аксакову от 16(28) января 1853 г., опровергая вывод адресата, что в России, по сравнению с Европой, «всё прекрасно», писал: «Мы обращаемся с Западом, как Васька Буслаев (в Кирше Данилове) с мертвой головой – побрасываем его ногой – а сами… Вы помните, Васька Буслаев взошел на гору, да и сломил себе на прыжке шею». Эта же мысль была развита Тургеневым и в цитированном выше письме к «ославянофилевшемуся» к тому времени Герцену от 23 октября (4 ноября) 1862 г. [ТУР-ПСС. Т.7. С. 530].

190

Антонович А.А. Асмодей нашего времени («Отцы и дет» Роман Тургенева//Русский вестник. 1862. № 2, февраль), цитируется по: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/kritika-o-turgeneve/antonovich-asmodej-nashego-vremeni.htm

191

Писарев Д.И. Реалисты, цитируется по: URL: http://turgenev-lit.ru/ turgenev/kritika-o-turgeneve/pisarev-realisty.htm

192

См. [ЭР]: URL: https://rvb.ru/turgenev/01text/vol_07/01text/0191. htm

193

См. [ТУРиЛИБ], [РЕБЕЛЬ (I) и (II)].

194

Михайловский Н.К. О Тургеневе: URL:http://turgenev-lit.ru/tur-genev/kritika-o-turgeneve/mihajlovskij-o-turgeneve.htm

195

Михайловский Н.К. Новь, впервые – Отечественные записки. 1877. № 2, в цикле «Записки профана», цитируется по: URL:http://turgenev-lit.ru/turgenev/kritika-o-turgeneve/mihajlovskij-nov.htm

196

По словам Горького: «Консерваторы, либералы и радикалы – все единодушно признали его политически неблагонадежным» [ГОРЬК-СС. Т. 24. С. 234].

197

Михайловский Н.К. О Тургеневе: URL:http://turgenev-lit.ru/tur-genev/kritika-o-turgeneve/mihajlovskij-o-turgeneve.htm

198

Михайловский Н.К. Памяти Тургенева, цитируется по: URL: http:// az.lib.ru/m/mihajlowskij_n_k/text_0350. shtml

199

В частности Марк Алданов утверждал в философском эссе «Ульмская ночь» (1953), что: «почти все лучшее в русской культуре всегда служило идее «красоты-добра» <…> самые замечательные мыслители России (конечно, не одной России) в своем творчестве руководились именно добром и красотой. В русском же искусстве эти ценности часто и тесно перекрещивались с идеями судьбы и случая» [АЛДАНОВ. С. 232].

200

…и бледно-зеленое небо над снегами Финстераангорн… – Речь идет о стихотворении в прозе Тургенева «Разговор» (1878). Финстераанхорн – гора в Швейцарии, в Бернских Альпах, высотой 4374 м.

201

Розанов В.В. Ив. С. Тургенев (к 20-летию его смерти)//Новое время. 1903. 22 августа. № 9865, цитируется по: URL: http://dugward.ru/ library/rozanov/rozanov_iv_s_turgenev.html

202

Николай Минский (урожд. Виленкин), выходец из бедной еврейской семьи, сумевший получить академическое образование, является атором книги книгу «При свете совести», где изложена его «теория мэонизма», провозглашающая, что самое главное для человека «небытие», «вне жизненная правда», «вне существующее и непостижимое» («мэон» значит по-гречески не сущий). Как начинающий поэт он пользовался поддержкой Тургенева, о встрече и беседе с которым оставил воспоминания, опубликованные в 1930-х гг., см. Минский Н. Встреча с Тургеневым: [ЭР: ИСТ]: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/ vospominaniya-o-turgeneve/ minskij-vstrecha-s-turgenevym.htm

203

«Вернувшись из Италии в Париж, я попал, как нарочно, в страшную передрягу. В день моего приезда мне сказали, что у нас в Обществе <поощрения художников> сегодня будет литературный вечер и что будет читать Иван Сергеевич Тургенев свой новый рассказ. <…> Вышел поэт, еврей-прохвост, и заместо стихотворения о луне и ночной росе прочел, как Каракозова вели на казнь и его думы. Я ахнул! Подхожу к нему и говорю: “Вы поступили против программы. Это очень может дурно отразиться на Обществе нашем, цель которого мир, но не революция”. Он побледнел, взял шляпу и ушёл сейчас же, сказав что-то Лаврову, который, в свою очередь, встал и гордо вышел. <…> Дело было дрянь. <…> Наутро в 10 часов я был у Тургенева. Помолчав немного, он сказал: “Но вы не беспокойтесь, всю вину я беру на себя и постараюсь дело устроить как следует. Сейчас же попрошу к себе князя Орлова (посла и президента Общества) и скажу – выручайте, непременно о чём дам вам знать”». Боголюбов А.П. Записки моряка-художника: Лавровская история: URL: http://www.smr.ru/centre/ win/books/bogolub_zap/titul.htm

204

Н.М. Минский. <Иван Сергеевич Тургенев>. Публикация С.А. Ипатовой// [И.С.Т.-НИМ (I)]. С. 325.

205

См. об этом в: Иван Тургенев. Таинственные повести и рассказы / Составление и вступительные статьи А. В. Вдовина, А. С. Федотова. М.: Rosebud, 2019.

206

Хаскалá (Гаскала; הָלָּכְׂשַה, «просвещение), еврейское идейное, просветительское, культурное, литературное и общественное течение, возникшее во второй половине ХVIII в.; выступала против культурно-религиозной обособленности еврейства и видела в усвоении светского европейского образования и в продуктивизации труда залог улучшения положения еврейского народа. Хаскала была поворотным пунктом в новой еврейской истории и стала идейным источником всех центральных течений еврейской национальной мысли последующих двух столетий [ЭЕЭ].

207

«Парии» – согласно определению немецкого социолога Макса Вебера – бесправная группа населения, лишённая необходимых социальных контактов и возможности вхождения в другие социальные группы. Обычно такая группа имеет свою религию, оправдывающую бесправие и презрение.

208

Аккультурация – процесс взаимовлияния культур (обмен культурными особенностями), восприятия одним народом полностью или частично культуры другого народа. Следует различать аккультурацию и ассимиляцию, при которой происходит полная утрата одним народом своего языка и культуры при контакте с другим, более доминантным. При этом, несомненно, аккультурация может быть первой ступенью на пути к полной ассимиляции, – см. об этом: Herzig Arno. 1815–1933: Emanzipation und Akkulturation: URL: https://www.bpb.de/izpb/7674/1815-1933-emanzi-pation-und-akkulturation.

209

См. Chisholm Hugh. Lagarde, Paul Anton de/In: Encyclopædia Britannica (11th ed.). Cambridge: University Press, 1910–1911; Михман Д. Катастрофа европейского еврейства. Т 1. Тель-Авив: Открытый университет Израиля, 2001. С. 74–76.

210

«Протоколы сионских мудрецов» – подложный антисемитский документ, в котором излагаются планы евреев по установлению мирового господства и разрушению христианского мира. Впервые опубликован на русском языке в 1903 г. под видом отчёта о тайных собраниях сионистов в Базеле и под названием «Протоколы собраний Сионских мудрецов». Текст «Протоколов» стал предлогом для антисемитов начала XX столетия и сыграл важную роль в обосновании теории «жидомасонского заговора», – см. Бен-Итто Х. Ложь, которая не хочет умирать. М.: Рудомино, 2001.

211

Например, в Австро-Венгрии – второй по численности еврейского населения европейской стране, начала ХХ в. наиболее знаменитыми, вошедшими впоследствии в число классиков мировой литературы, были в основном писатели еврейского происхождения: Петер Адельберг, Артур Шницлер, Франц Кафка, Хуго фон Гофманисталь, Стефан Цвейг.

212

Германия, начиная с эпохи просвещения, в лице своих больших и малых мыслителей стала цитаделью теоретического антисемитизма, как правого, так и левого толка, см. [ЛОЗИНСКИЙ].

213

26 сентября 1879 года Вильгельм Марр основал в Берлине первое европейское антисемитское политическое объединение – «Лигу антисемитов», которая просуществовала до конца 1880 г.

214

Основу для возникновения теории расового антисемитизма, которая рассматривает евреев в качестве прирождённых носителей неких биологически ущербных признаков, заложили работы немецкого историка-востоковеда Пауля де Лагарда.

215

Дюрринг Евг. Еврейский вопрос, как вопрос о расовом характере и о его вредоносном влиянии на существование народов, на нравы и культуру / Перевод 5-го издания. М.: 1906.

216

Цитируется по: URL: http://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/Antiduering/antid-1-14.html

217

Роль евреев в развитии капитализма: URL:https://web.archive. org/web/20070119231442/http://fivii.by.ru/ rol-vkapitall.shtml, см. также: Зомбарт В. Буржуа: этюды по истории духовного развития современного экономического человека; Евреи и хозяйственная жизнь / Пер. с нем. М.: Айрис-пресс, 2004.

218

При образовании новой германской империи евреи, за исключением одной лишь Баварии, везде пользовались всеми политическими и гражданскими правами [ЛОЗИНСКИЙ].

219

В эту эпоху между католиками и протестантами также не прекращалась ожесточенная грызня.

220

Российские евреи составляли около 2/3 всего еврейского населения мира [НАТАНС].

221

Черта оседлости (полное название: Черта постоянной еврейской оседлости) – в Российской империи с 1791 по 1917. (фактически по 1915 г.) граница территории, за пределами которой запрещалось постоянное жительство евреям (т. е. лицам, исповедующим иудаизм), за исключением нескольких категорий, в которые в разное время входили, например, купцы 1-й гильдии, лица с высшим образованием, отслужившие рекруты, ремесленники, приписанные к ремесленным цехам, караимы, горские и бухарские евреи. Площадь территории – около 1 224 008 км², – см. одноименную статью в [ЭЕЭ]: URL: https://eleven.co.il/jews-of-russia/history-status-1772-1917/14679/. Плотность еврейского населения в черте еврейской оседлости была очень высокой: в ряде городов и местечек в черте оседлости, евреи не просто составляли значительную часть населения, но, иногда, были его большинством. Еврейская среда в большинстве своем сохраняла традиционный культурно-бытовой уклад, в первую очередь иудейскую веру, которая была не только религией (иудаизм), но и основой этого уклада и всего стиля жизни. В черте оседлости евреи говорили на идише – профанном языке общения, а также бурно развивавшейся с середины ХIХ в. светской литературы и печати, и на иврите (гл. образом – интеллектуалы и священнослужители) – сакральном языке священных текстов, литургии и раввинистического дискурса. Таким образом еврейское население было «замкнуто на себе самом», что, впрочем, характерно было и для других этнорелигиозных групп населения Российской империи – мусульман (татар, башкир, кавказцев) и буддистов (калмыков, бурятов), обитавших бок о бок с русскими.

222

Тургенев дружил с братьями Н.А. и Д.А. Милютиными (товарищем министра внутренних дел и военным министром).

223

С Тургеневым Гинцбурга связывали весьма тесные дружеские и деловые отношения, см. об этом в Гл. VII.

224

В 1863 г. Гораций Гинцбург участвовал в создании Общества по распространению просвещения среди евреев, в 1878 г. стал его председателем.

225

Куда более резкими, без каких-либо фигур умолчания были сугубо антисемитские по духу высказывания и призывы правоконсервативных публицистов И. Аксакова, Ф. Достоевского и др., тенденциозно исключенные из круга примеров Солженицыным.

226

Официальная газета Военного министерства «Русский инвалид» писала по поводу этого инцидента: «Будем достойны своего века, откажемся от бедственной привычки выводить в наших литературных произведениях евреев на позор и посмешище» [SELJAK. S. 119].

227

О сложном и противоречивом характере отношения Достоевского к еврейству, иудаизму и «еврейскому вопросу» см. в [УРАЛ-МОНД].

228

Здесь следует особо отметить антисемитские романы любимого Александром II беллетриста Болеслава Маркевича, а также прозу В.В. Крестовского, Г.П. Данилевского и раннего Н. Лескова.

229

Начиная с 1860 г. Тургенев охотно печатался в журнале Каткова «Русский вестник», объясняя это тем, что журнал сам по себе не так уж плох, да и платит авторам аккуратно. Но к середине 70-х годов имя М.Н. Каткова, связанное с самыми мрачными проявлениями правительственной реакции в России, стало буквально ненавистно Тургеневу, см. его письмо А.А. Фету от 27 сентября (9 октября) 1874 г., в котором он говорит: «Все, что у меня осталось ненависти и презрения, я перенес всецело на Михаила Никифоровича <Каткова>, самого гадкого и вредного человека на Руси…» [ТУР-ПСС. Т. 9. С. 423]. С этого времени Тургенев перестал публиковать свои вещи в «Русском вестнике».

230

Святейший правительствующий Синод был высшей административной и судебной инстанцией Русской церкви. Члены Святейшего его Синода назначались императором. Представителем императора в Синоде являлся обер-прокурор. Синоду принадлежало право, с одобрения с одобрения верховной власти Империи, открывать новые кафедры, избирать и поставлять епископов, устанавливать церковные праздники и обряды, канонизировать святых, осуществлять содержания. Ему принадлежало право суда первой инстанции в отношении епископов, обвиняемых в совершении антиканонических деяний, также Синод имел право выносить окончательные решения по бракоразводным делам, делам о снятии с духовных лиц сана, о предании мирян анафеме; вопросы духовного просвещения народа также входили в ведение Синода. Победоносцев пребывал на посту обер-прокурора 25 лет. Он был «серым кардиналом» и главным разработчиком контрреформ в эпоху Александра III и оказывал огромное идейно-политическое влияние на Николая II в первое десятилетие его царствования.

231

Например, крупнейший теоретик раннего славянофильства А.С. Хомяков писал в «Исторических записках», что: «Иудей после Христа есть живая бессмыслица, не имеющая разумного существования и потому никакого значения в историческом мире» [АКСАКОВ И.].

232

«Книга Кагала: Материалы для изучения еврейского быта» Брафмана с дарственной надписью автора имелась в личной библиотеке Ф.М. Достоевского.

233

Труайя Анри. Иван Тургенев: URL:http://turgenev-lit.ru/turgenev/ bio/truajya-turgenev/spasskoe.htm

234

В 1867 г. все еврейское население Орловщины состовляло 115 человек, см. «Орел и губерния Орловская»: URL:https://forum.j-roots.info/ viewtopic.php?t=4619

235

Т.е. тех национальных качеств, что «выражают не столько индивидуальные установки личности, сколько внеличную сторону общественного сознания, будучи имплицированы в языке, <…> обычаях, традициях и верованиях» [ГУРЕВИЧ А.Я.].

236

Вот, например, характерный образчик «еврейской темы» у О. Сенковского – рассказ «Казнь жида в синагоге»//Библиотека для чтения. 1 836. Т. 18. Октябрь. Отд. VII. С. 83–86.

237

Для Пушкина еврей и шпион – это синонимы. В 1827 г. на станции между Боровичами и Лугой Пушкин встретил партию арестантов; среди них был и Кюхельбекер, его лицейский товарищ, впоследствии декабрист. Пушкин не узнал его. «…Высокий, бледный и худой молодой человек, с черною бородою, во фризовой шинели, и с виду настоящий жид, – и я принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною…» [ПУШКИН. Т. 7. С. 283].

238

У Тургенева в письмах к его управляющему Никите Кишинскому от 26 февраля и 14 марта 1875 г. встречается, как оценка возмутительного банковского произвола, выражение «жидовские проценты»: «Я, грешный человек, в финансовых вопросах совсем ничего не понимаю – но вижу необходимость избегнуть тех жидовских процентов, о которых Вы упоминаете <…>» и «В ответ на Ваше последнее письмо мне приходится только повторить мою просьбу: изложите мне в подробности <…>, какого роду перезалог Вы хотите предпринять с полученными Вами от Тульского банка <…> 16 400 руб. для того, чтобы избавиться от процентов, справедливо названных Вами жидовскими <…>? [ТУР-ПСП. Т. 14. С. 43 и 55].

239

Цитируется по: URL: https://xwap.me/books/25120/Literaturnyy-protsess-v-Rossii.html?p=12

240

В. П. Боткин и И. С. Тургенев. М.:Academia, 1930. С. 32–33.

241

Русская мысль. 1906. Кн. II. Отд. VII. С. 21.

242

Исай Фомич Бумштейн – колоритный персонаж «Записок из Мертвого дома» (1861–1862) Федора Достоевского, тоже, по словам автора, был вылитый «Гоголев жидок Янкель, из “Тараса Бульбы”».

243

Цитата Тургенева здесь – прямое указание на литературный типаж – «[Лермонтов в “Казначейше”. (Прим. автора.)]» [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 108].

244

Тема «тела» и «телесности» в последнее столетие занимает одно из важнейших мест в философских и культурологических штудиях. Работы Мишеля Фуко и других мыслителей показали, насколько важным для понимания той или иной культуры оказывается анализ существующих в ее рамках механизмов отношения к телу. «Определение тела как еврейского, т. е. выявление специфических соматических свойств, склонностей к определенным болезням или особенностей ума, которые приписывались евреям чаще, чем другим этническим/религиозным группам, было средством прочерчивания границы между ними и обществом в целом в тех случаях, когда евреи отказывались от своих религиозных и культурных обычаев и начинали походить на неевреев по своей одежде и манерам. <…> Даже если евреев нельзя было внешне отличить от неевреев, считалось, что они имеют тела, которые с большой долей вероятности содержат некие болезненные свойства. Образ «еврейского тела» как болезненного и в целом неспособного вынести тяготы солдатской жизни был широко распространен. <…> Хотя некоторые из обнаруженных особенностей, как, например, узкая грудная клетка, скорее всего, были более распространены среди евреев (в первую очередь восточноевропейских) вследствие крайней бедности, их истолкование как индикатора телесной организации, слишком слабой для перенесения тягот жизни военного, было плохо подкреплено эмпирическими данными. <…> С этой точки зрения конструирование еврейского тела следует понимать как безусловно политический процесс, и исследователи, изучавшие евреев и их якобы биологически детерминированную инакость, являются выразителями вполне определенных политических интересов»: Хёдель Клаус. Конструирование еврейского тела: http://visantrop.rsuh.ru/article.html?id=337020, см. также [MONDRY], [NIRENBERG], [LEVIN], [КАТZ Е.].

245

По крайней мере, с русскими евреями – М.У.

246

Ambivalenzen des antisemitischen Diskurses bei I.S. Turgenev, нем. – Амбивалентность антисемитского дискурса у И.С. Тургенева.

247

Особо отметим, что когда «вдова несчастного Гиршеля приходила за платьем покойного», то «Генерал велел ей выдать сто рублей» [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 123], – деньги по тем временам солидные (хорошая лошадь, например, стоила 200 рублей).

248

Такое прочтение и такого рода ассоциативный ряд является «кодовым» после Второй мировой войны, в первую очередь, конечно, у русскоязычного читетеля.

249

Цитируется по: URL: https://ru.wikisource.org/wiki/Письмо_Н._В.Гоголю_15_июля_1847_г._(Белинский)

250

См. о нем: Сухотина Т.Л. Друзья и гости Ясной Поляны. М.: Kolos, 1923.

251

Речь идет о предполагавшемся чтении Толстого о И.С. Тургеневе в Обществе любителей российской словесности. Толстой дал на это свое согласие и был уже назначен день – 23 октября 1883 г., – но, по докладной записке цензора Е.М. Феоктистова о «недопустимости» выступления Толстого, в самый последний момент последовало из Петербурга запрещение. Об этом подробнее см. в Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы. Л.:Изд. «Прибой», 1929.

252

Во всех научных биографиях, как Тургенева, так и Достоевского, а также в академических собраниях писем обоих писателей имеется материал, касающийся истории конфликта в их взаимоотношениях.

253

Гаршин Е.М. Воспоминания об И.С. Тургеневе//Исторический Вестник. 1883. № 11. С. 378–398.

254

Миллер О.Ф. Несколько слов о взаимных отношениях Достоевского и Тургенева//Неделя. 1884. № 8. С. 164–168.

255

Бартенев Петр. Архивная справка//Русский Архив. 1884. № 3. С. 238.

256

Б[артенев] П. Тургенев и Достоевский//Русский Архив. 1902. № 9. С. 144–149. Существенные замечания к этому письму см. в книге Ветринского-Чешихина В.Е. Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников и его письмах. М.: 1923 г. Изд. II. Часть II. С. 8о–88; ср. Покровская Е.Б. Пропущенные места из переписки Ф.М. Достоевского с A.Н. Майковым./В сб.: Ф.М. Достоевский. Второй сборник статей и материалов. Под ред. А.С. Долинина. Л.: Изд. «Мысль», 1924. С. 333. См. также статью Зильберштейн И.С. Встреча Достоевского с Тургеневым в Бадене в 1867 году. С. 143–187.

257

Юрий Никольский впервые заявил себя в печати статьей «Тургенев и писатели Украины» (1914), где, опираясь на малодоступные источники – воспоминания И.С. Тургенева о Т.Г. Шевченко и его письма к Марко Вовчок, стремился, по собственному признанию, приблизиться к пониманию Тургенева «со стороны эстетической и религиозной». Его литературоведческие приемы предвосхищали методику представителей ОПОЯЗа, с коими он был дружен. В эмиграции с 1920 г. В августе 1921 г. нелегально вернулся в Советскую Россию, чтобы вывезти из нее своих близких, но был арестован чекистами, обвинен в шпионаже и умер от тифа в харьковской тюрьме. Судьба подававшего большие надежды ученого и обстоятельства его трагической гибели приобрели в глазах современников почти легендарный характер. Ведущий теоретик ОПОЯЗа Борис Эйхенбаум писал в некрологе: «Надо сохранить память о нем. Надо собрать его статьи и напечатать некоторые его письма, в которых сказано больше, чем в статьях. Он был человеком выдающимся и характерным – действительной индивидуальностью. Самая отчужденность от века была в нем явлением органическим, заслуживающим внимания» [ЭЙХЕНБАУМ].

258

В 1931 г. Флоровский был рукоположён в сан диакона, а в 1932 г. – священника.

259

Флоровский с позиции православного богослова относится к «западнику» и «атеисту» Тургеневу явно неприязненно. Одно то, что он, как бы от имени Достоевского, обвиняет его – писателя, открывшего западному миру неведомую тому доселе красоту «русской души», в «русофобии» – несомненно, досадный для мыслителя столь высоко уровня нонсенс (sic!).

260

train (англ.) жизни – здесь в смысле «бытования», «прозябания».

261

Никольский был близок к кругу филологов и историков литературы «формальной школы», в частности дружил с выдающимся ученым в области русской литературы и текстологии Борисом Эйхенбаумом.

262

Пиксанов Н.К. История «Призраков»/ В кн.: Тургенев и его время. Под ред. Н.Л. Бродского. М.; Пг.: 1923. Сб. 1.. С. 164–192; Долинин А.С. Тургенев в «Бесах»/ В кн.: Ф.М. Достоевский. Статьи и материалы. Под ред. А.С. Долинина. Л.; М.: 1924. Сб. 2. С. 119–136; Бельчиков Н.Ф. Тургенев и Достоевский: (Критика «Дыма»)// Литература и марксизм. 1928. № 1. С. 63–94.

263

Н.Ф. Бельчиков, активный проводник линии КПСС в литературной критике, один из организаторов журнала «Литература и марксизм» (1928–1931), в 1946–1948 гг. учёный секретарь Отделения литературы и языка АН СССР, в 1949–1955 гг. директор ИРЛИ ФН СССР, по образованию был богослов: в 1910 г. он окончил Владимирскую семинарию, в 1914 г. – Московскую духовную академию.

264

См. Жернакова Надежда «Достоевский и Тургенев»: Первый русский перевод главы воспоминаний Л.Ф. Достоевской об отце: URL: https:// digitallibrary.vassar. edu/islandora/object/vassar%3A77276. С. 324.

265

В Российской империи царской правительство рассматривало униатов как православных, которые под давлением приняли юрисдикцию Папы, и которых под любым предлогом следует вновь включить в состав русской православной церкви. Проводилась жесточайшая политика насильственного перевода унитатских приходов в православные, в результате которой после 1875 г. униатство в России и Царстве Польском было полностью ликвидировано.

266

gentilhomme russe et citoyen du monde (фр.) – русский дворянин и гражданин мира.

267

Проприетер (от фр. propriétaire) – собственник, владелец какого-либо имущества.

268

В повседневном обиходе разночинцами назывались лица, которые получили образование, благодаря чему были исключены из того непривилегированного податного сословия, в котором находились раньше, но при этом не состояли на действительной службе. К разночинцам в этом смысле относились выходцы из духовенства, купечества, мещанства, крестьянства, мелкого чиновничества. В XIX в. термин «разночинцы» часто употреблялся как синоним термина интеллигенция, поскольку в этот период имел место быстрый рост слоя образованных людей не дворянского происхождения и значительная часть интеллигентов была разночинцами, – см. [ВИРТШАФТЕР].

269

Термин «cтолбово́е дворянство» объединял в Российской империи дворянские роды, известные с допетровского времени. Однако поскольку это понятие не было закреплено юридически, в историографии не существует единого мнения по вопросу, до какой условной или реальной даты должен быть известен дворянский род или его родоначальник, чтобы считаться «столбовым».

270

В 1876 г. она, находясь в Париже, при содействии И. С. Тургенева завершила свою первую повесть «Без вины виноватые», которая в 1877 г. была напечатана в «Вестнике Европы».

271

«Но если б Вы знали, какое кровное отвращение, до ненависти, возбудила во мне к себе Европа в эти четыре года. <…> весь здешний народ грамотен, но до невероятности необразован, глуп, туп, с самыми низменными интересами.», – из письма Ф.М. Достоевского А.Н. Майкову от 30 декабря 1870 (11 января 1871) г. [ФМД-ПСС. Т. 27. С. 161].

272

Хотя сам Достоевский, как полагают его биографы, не имел точного представления об истории своего рода, поляки, отбывавшие каторгу вместе с ним в Омском остроге, считали, что демонстрируемая их товарищем по несчастью полонофобия, отчасти связана с его польским происхождением [ТОКАРЖЕВСКИЙ], [МАЛЬЦЕВ].

273

Виноградов В.В. Тургенев и школа молодого Достоевского: конец 40-х гг. XIX в. // Русская литература. 1959. № 2. С. 45–72; Николаева Л.А. Проблема «злободневности» в русском политическом романе 70-х годов: (Тургенев и Достоевский)/ В кн.: Проблемы реализма в русской литературе XIX в. М.;Л.: 1961, с. 379–409; Поддубная Р.Н. Тургенев и Достоевский в 1860-е годы/ В кн.: Четвертый межвузовский Тургеневекий сборник. Орел: 1975. С. 107–129 (Науч. тр. Курск. и Орловск. гос. пед. ин-тов. Т. 17 (110)); [БАТЮТО (I) – (III)]; см. также статьи Будановой Н.Ф. в сборнике: Достоевский: Материалы и исследования. Л.:1974, 1983, 1985, вып. I, V, Vl; Рус. Лит. 1976. № 113. С. 109–122.

274

Это утверждение является дискуссионным. (Примеч. редактора).

275

Deus ex machina (лат., Бог из машины) – выражение, означающее неожиданную, нарочитую развязку той или иной ситуации, с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора.

276

При всем уважении к авторитету Ю.М. Лотмана это его утверждение вызывает возражения. Напомним, что Лиза в «Дворянском гнезде» говорит о том, что человек должен быть христианином, потому что должен умереть. Леонид Гроссман писал, что Тургенев с 16-ти лет только и предполагает смерть, она не неожиданность, а начало всему. Отцы и дети тоже ведь начинались с его размышлений о смерти. (Примеч. редактора).

277

Миметические связи (в смысле «подражания», «дальнейшего развития» или «подобия») с поэтикой И.С. Тургенева можно проследить в творчестве очень многих русских писателей ХХ в. и в частности – М. Горького, А.Н. Толстого, И.А. Бунина, Б.К. Зайцева, а в советское время – К.Г. Паустовского, Ю.П. Казакова, Ю.М. Нагибина и др., – см. об этом, например, [ГОЛОВАНОВА], [КУРЛЯНДСКАЯ], [КУДЕЛЬКО].

278

Говоря о миметическом влиянии Достоевского на беллетристику русских писателей ХХ в., рекомендуется использовать понятие эйдоса, но не в смысле «конкретной явленности абстрактного», а «как синтез идеи, слова и образа, как определенную материально выраженная эманация субстанциональной идеи, оказывающая непосредственное влияние не только на сознание, но и на подсознание, а, следовательно – на миротворческие процессы эпохи. Такое понимание идеи-эйдоса позволяет рассматривать миметические связи искусства начала XX в. с миром Достоевского вне разрешения вопроса о прямом воздействии или влиянии» [ЮРЬЕВА О.].

279

«Баденский спор» – инцидент, произошедший на квартире Тургенева во время его Достоевским в августе 1867 г., явившийся формальным поводом для прекращения их личных, доселе вполне дружеских отношений. Подробнее об этом речь пойдет ниже.

280

Для более полного ознакомления с этой темой автор отсылает читателя к работе [РЕБЕЛЬ Г. (III)] (2008).

281

См.:URL: https://digitallibrary.vassar.edu/islandora/object/vas-sar%3A77275

282

И.С. Тургенев после полугодичного пребывания за границей вернулся в Петербург около 10 ноября 1845 г.

283

Рассказ Тургенева «Андрей Колосов» был напечатан в № 11 «Отечественных записок» за 1844 г.

284

Там же.

285

Цитируется по: [ЭР: ИСТ]: URL:http://turgenev-lit.ru/turgenev/vospominaniya-o-turgeneve/v-vospominaniyah-sovremennikov-1/grigorovich-iz-literaturnyh-vospominanij.htm

286

Черта Тургенева, покровительствовать молодым писателям, нередко бездарным, по-видимому, стала притчей во языцах. Даже в сатирическом «Соннике современной русской литературы» поэта Н.Ф. Щербины читаем: «Тургенева во сне видеть – предвещает получить тонкую способность суметь откопать талант там, где его вовсе нет» [ЩЕРБИНА].

287

Здесь примечательно воспоминание исторического романиста Всеволода Соловьева о его первой встрече с Достоевским в 1873 г.: «Знаете ли, что я удивительно неловок, конфузлив до болезни и иногда способен молчать как убитый… Если я сегодня, с вами, не таков, то ведь это потому, что я много лет ждал сегодняшнего вечера, тут совсем другое…

– Нет, вас непременно нужно вылечить – ваша болезнь мне хорошо понятна, я сам страдал от нее не мало… Самолюбие, ужасное самолюбие – отсюда и конфузливость… Вы боитесь впечатления, производимого вами на незнакомого человека, вы разбираете ваши слова, движения, упрекаете себя в бестактности некоторых слов, воображаете себе то впечатление, которое произведено вами – и непременно ошибаетесь: впечатление произведено непременно другое; а все это потому, что вы себе представляете людей гораздо крупнее, чем они есть; люди несравненно мельче, простее, чем вы их себе представляете…» [СОЛОВЬЕВ Вс. С.].

288

ТУРГЕНЕВ-ПСС. Т. 1. С. 332.

289

Коломенский Кандид. Автор «Переписки с друзьями», воскресший в г. Достоевском//«Новости» («Биржевая газета»). 1880. № 219 (19 августа).

290

Святополк-Мирский Д.П. Достоевский (после 1849 г.):[ЭР: ФМД]: URL:http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/svyatopolk-mirskij-dostoevskij-posle-1849.htm

291

Салон Елены Штакеншнайдер был заведен в конце 50-х гг. ее матерью Марией Федоровной, женой придворного архитектора Андрея Ивановича Штакеншнейдера (1802–1865), строителя многих дворцов и павильонов Петергофа и Петербурга.

292

Салонная культура – это форма организации культурной жизни, имеющая свои специфические особенности, основные цели которой – камерное общение, приобщение к искусству. В этой связи салонная культура предстает как культура, характеризующаяся следующими признаками: специфика места проведения – гостиная частного дома влиятельного лица; особая роль хозяина (хозяйки) салона в организации его деятельности, декоре гостиной, подборе гостей; соответствующие правила поведения, общения, речи и специфические занятия, главные из которых – общение на темы, связанные, в первую очередь, с искусством, занятие искусствами; камерность. Русский дворянский салон представлял собой сложную форму культурно-художественной жизни дворянской России первой половины XIX века, в которой соединяются серьезные, глубокие интересы с развлечением, личное с общественным, занятия искусствами с обсуждением тем по философии, политике. Русская салонная культура продолжает развитие европейских традиций и одновременно несет в себе отражение ее национальных особенностей [ПАЛИЙ].

293

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Obolen-sky_L_E/

294

К концу своей жизни все упомянутые выше русские классики, за исключением Достоевского, нашли в себе силы преодолеть личные обиды и помириться друг с другом.

295

Отношение Достоевского к роману И.А. Гончарова «Обломов» (1859) менялось, и оценки нередко были, на первый взгляд, как бы взаимоисключающими, – см. об этом: Битюгова И.А. Роман И.А. Гончарова «Обломов» в художественном восприятии Достоевского // Материалы и исследования. Т. 2. С. 191–98.

296

Самым высокооплачиваемым писателем второй половины ХIХ в. являлся Л.Н. Толстой, в 1890-х гг. он получал по 1000 руб. за один печатный лист [РЕЙТБЛАТ].

297

Отношение Каткова к Достоевскому всегда носило «покровительственный» характер, в то время как перед Иваном Тургеневым и особенно графом Львом Толстым этот сановный издатель явно тушевался. В «Яснополянских записках» отмечен, например, такой вот эпизод: «На днях говорил о Каткове: <…> Л.Н. рассказывал, что Катков в разговоре с ним (Л.Н.) мялся, не оканчивал предложений, говорил застенчиво, не определенно. Не знаю, со всеми ли так, – сказал Л.Н. [МАКОВИЦКИЙ. Т. 1. С. 274].

298

Три великих русских писателя могут быть отнесены к разряду «ангажированных», поскольку отрабатывали социальный заказ российских правителей – это Пушкин, Достоевский и Максим Горький. Примечательно, что все они в молодости заявляли себя как «бунтари» и подвергались репрессиям со стороны правительства (ссылка, каторга, изгнание), а в зрелые годы становились «охранителями». В свою очередь Тургенев, Чехов и Бунин являют в русской культуре завидный пример духовной свободы и независимости от власть имущих.

299

Выдержка из некролога на смерть Достоевского в либерально-демократической газете «Молва» (СПб.). 1881. № 31.

300

Имеется в виду: «Самодержавие, православие, народность».

301

Ф.М. Достоевский выступил с речью на заключительном заседании Общества любителей российской словесности 8 (20) июня 1880 г. Его речь была политически направлена, по его собственному признанию, против «враждебной партии», к которой он относил и Тургенева. По свидетельству В.В. Стасова в воспоминаниях «Двадцать писем Тургенева и мое знакомство с ним» («Северный вестник». 1888. № 10. С. 161), Тургеневу «была невыносима вся ложь и фальшь проповеди Достоевского, его мистические разглагольствования о “русском всечеловеке”, о русской “всеженщине Татьяне”» [ТУР-ПСПис. Т. 12. С. 564].

302

Константин Леонтьев сообщал В.В. Розанову: «Катков заплатил ему за эту речь 600 р., но за глаза смеялся, говоря: “какое же это событие”» [ИзПерК.Н.Л. С. 176]. Особо отметим в этой связи, что в случае Тургенева, чья «Пушкинская речь» была воспринята публикой по сравнению с ура-патриотическим выступлением Достоевского достаточно прохладно, гипотетическое представление о возможности какого-либо «заказа» со стороны либеральных кругов звучит как нонсенс.

303

См. например, его уничижительные замечания в личных записях о самых, казалось бы, близких ему людях – Аполлоне Майкове и Николае Страхове. Отметим, что сами эти «друзья» в частной переписке тоже отзывались о Достоевском самым нелестным образом, – см. об этом в [УРАЛ-МОНД].

304

Цитируется по: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/ Goncharov_I_A/

305

Гражданский чин 4-го класса Табели о рангах (1724–1917) Российская империя «действительный статский советник», который имел Иван Гончаров, служивший цензором в Совете по делам печати, давал право на потомственное дворянство. Соответствовал чинам генерал-майора в армии и контр-адмирала во флоте. Титуловался «Ваше превосходительство».

306

Таким вот азартным и неудачливым игроком Достоевский был все 60-е гг., что дополнительно отягчало тогда его трудное материальное положение. Последний раз писатель играл в рулетку в Висбадене 16 апреля 1871 г., когда после очередного крупного проигрыша навсегда поборол в себе страсть к игре.

307

Тургенев, например, многие годы состоял в дружеских отношениях с беллетристом и поэтом графом Алексеем Константиновичем Толстым, одним из авторов «Козьмы Пруткова», который болезненно-ревниво относился к его литературной славе. К тому же А.К. Толстой держался консервативно-охранительных и славянофильских взглядов. Однако это не мешало ему печататься в таких демократических журналах, как «Современник» и «Искра». Махровыми реакционерами и юдофобами выказывали себя поэты Константин Случевский и Афанасий Фет, с коими Тургенев поддерживал близкие отношения.

308

Ср. в письме Достоевского Майкову от 16 (28) августа 1867 (Женева): «Откровенно Вам скажу: я и прежде не любил этого человека лично. Сквернее всего то, что я еще с 67 года, с Wisbaden’a, должен ему 50 талеров (и не отдал до сих пор!) Не люблю тоже его аристократически-фарсерское объятие, с которым он лезет целоваться, но подставляет Вам свою щеку. Генеральство ужасное; а главное, его книга «Дым» меня раздражила [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 210].

309

«Призраки» были опубликованы в февральском номере журнала «Эпоха» за 1864 г. Достоевский упорно добивался получения этой повести для журнала «Время», а затем, после его закрытия, для «Эпохи», – см. письма Достоевского к Тургеневу от 19 июня, 18 октября и 23 декабря по ст. ст. 1863 г. в [ДФМ-ПСС. Т. 22. Кн. 2].

310

В настоящее время эти письма опубликованы, – см. [ИОВ], а также [ДФМ-ПСС. Т. 22. Кн. 2].

311

Свой долг Достоевский вернул в 1876 г., передав, без каких-либо комментариев, Тургеневу деньги через П.В. Анненкова – т. е. спустя одиннадцать лет после того, как взял их.

312

По определению Петра Анненкова, приведенному в его статье «Художник и простой человек: Из воспоминаний об А.Ф. Писемском»: «Цели и приемы литературного памфлета всегда и везде одинаковы. Они состоят в том, чтобы довести лицо или событие до высшей степени безобразия, какое для них только мыслимо, а все недостающее им до этой позорной апофеозы изобрести более или менее искусно и правдоподобно» [АННЕНКОВ (V)].

313

В доме Тарасова в Первой роте Измайловского полка (ныне 1-я Красноармейская ул., 7/9) помещалось петербургское долговое отделение – «Дом содержания неисправных должников» (в просторечии «яма» или «тарасовская кутузка»).

314

Достоевский тенденциозно приписывает Тургеневу слова, которые в романе вложены в уста Потугина: «…если бы такой вышел приказ, – произносит он, – что вместе с исчезновением какого-либо народа с лица земли немедленно должно было бы исчезнуть из Хрустального дворца все то, что тот народ выдумал, – наша матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы преспокойно осталось на своем месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут – эти наши знаменитые продукты – не нами выдуманы» [ТУР-ПССиП. Т. 9. С. 232–233].

315

Знакомая Тургенева, Н.А. Островская, так передала в своих «Воспоминаниях» рассказ самого писателя о впечатлении, произведенном «Дымом» в кругу петербургской аристократии: «Знаете ли, когда вышел “Дым”, они, настоящие генералы, так обиделись, что в один прекрасный вечер в Английском клубе совсем было собрались писать мне коллективное письмо, по которому исключали меня из своего общества» [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 450].

316

Цитируется по: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/ Turgenev/

317

См., письмо Ф.М. Достоевского кн. В.П. Мещерскому от 1 марта 1874 г.: «Между тем это самая грубая нападка на Вас, самое грубое искажение Ваших мыслей – искажение, в котором даже, может быть, есть и умысел, а не одна толькосовременного дешевого либерализма, к которому так многие прибегают из выгоды (начиная с свиньи-Тургенева <курсив мой – М.У.>и кончая вором Пальмом)». А.И. Пальм, находясь в должности управляющего полтавским отделением государственного банка, был в 1873 г. предан суду за присвоение казенных денег и за подлог [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн. 1. С. 315 и 525]. Что касается Тургенева то в письме Я. Полонскому от 14 (02) марта 1872 г. он дает такую оценку «Гражданину», где Достоевский, в постоянно печатался в 1872–1879 гг.: «Что же касается до “Гражданина” самого кн. Мещерского – то это, без сомнения, самый зловонный журналец из всех ныне на Руси выходящих» [ТУР-ПСП. Т. 11. С. 222].

318

Примечательно, что в цитируемом письме А. Майкову имеется такое вот высказывание патриота-страстотерпца Достоевского: «И как можно выживать жизнь за границей? Без родины – страдание, ей-богу! Ехать хоть на полгода, хоть на год – хорошо. Но ехать так, как я, не зная и не ведая, когда ворочусь, – очень дурно и тяжело. От идеи тяжело. А мне Россия нужна, для моего писания и труда нужна (не говорю уже об остальной жизни), да и как еще! Точно рыба без воды; сил и средств лишаешься» [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 204].

319

Пародия на тургеневское эссе «Довольно» (1862).

320

Цитируется по: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/works/characters/demons/Karmazinov/

321

Аполлон Майков показал письмо Достоевского Петру Бартеневу, а тот, как археограф и издатель «Русского архива», сделал его циркулярным.

322

Выражение по «аристофановски» – сложная метафора. В своих комедиях античный драматург Аристофан (444 – ок. 380 гг. до н. э.), человек патриархальных, охранительных взглядов, придерживавшийся духа полисного патриотизма, обличал афинскую демократию и, как безбожную науку, новомодную софистскую систему образования, построенную на диалектике и релятивизме, и главного, по его мнению, выразителя подобного рода взглядов – Сократа. «В своих религиозно-дидактических рассуждениях в комедии «Облака» Аристофан не только шутит, но и защищает гомеровский, патриархально-героический тип сознания, ориентированный на волю и планы богов, подвергая сатирическому осмеянию сократовского “естественного” человека, атеиста и космополита. Аристофан считает, что реформа религии, то есть подмена патриархальной веры на законы естественного права, ведет к гибели “старых святынь”» [СТРЕЛЬНИКОВА. С. 144].

323

Напомним, что либералами (от лат. liberalis – свободный) в классическом понимании этого определения, называются люди, признающие права и свободу каждого человека высшей ценностью и считающие необходимым использовать эти принципы в качестве правовой основы общественного и экономического порядка. Важнейшими свободами либералами признаются: свобода публично высказываться, свобода выбора религии, свобода выбирать себе представителей на честных и свободных выборах. В экономическом отношении исповедуют принципы неприкосновенности частной собственности, свободы торговли и предпринимательства; в юридическом отношении – верховенство закона над волей правителей и равенство всех граждан перед законом вне зависимости от их богатства, положения и влияния, см. статью «Либерализм» в [НФЭ]. Об истории либерализма в России см. [ЛЕОНТОВИЧ].

324

«Да, повторю аксиому – либерал враг народа» [ФМД-ПСС. Т. 26. С. 223].

325

По иронии судьбы «Бесы» Достоевского сыскали такой же скандальный успех, как и «Дым» Тургенева. Либерально-демократическая общественность однозначно осудила эту книгу, и в глазах молодежи, настроенной на борьбу за демократизацию российского общественного строя, за Достоевским навсегда закрепилась репутация «реакционера». Однако в ХХ в. роман снова привлек к себе внимание интеллектуальной части русской общественности – как провиденциальное произведение, предсказавшее трагедию русской революции, см. например, главу II «Достоевский в русской революции» в книге Н. Бердяева «Духи русской революции» (1918). Научная дискуссия об этом романе не прекращается и по сей день.

326

Это, однако, не мешало ему жестко критиковать как отдельных корифеев французской литературы – Бальзака и особенно Виктора Гюго, так и в целом отзываться о ней негативно: «Ум француза остер и быстр, а воображение тупо и низменно… вкус француза тонок и верен особенно в отрицании – но жизненную правду и простоту он ощущает как-то вскользь и неясно… Словом, французы так же легко обходятся без правды в искусстве, как без свободы в общественной жизни…» [ТУР-ПССиП. Т. 15. С. 97]; «Я должен сознаться, что всё это крайне мелко, прозаично, пусто и бесталанно. Какая-то безжизненная суетливость, вычурность или плоскость бессилия, крайнее непонимание всего не французского, отсутствие всякой веры, всякого убеждения, даже художественного убеждения… критики нет… [ТУР-ПСПис. Т. 3. С. 67]

327

Н.В. Щербань. Из воспоминаний о И.С. Тургеневе (1861–1875) /В [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 35–36].

328

Там же С. 35.

329

Отношения между Тургеневым и Маркевичем, писателем, имевшим репутацию ретрограда, антисемита и нечистого на руку человека, всегда оставались на уровне «личного знакомства». В 1863 г. Тургенев обращался к Маркевичу, у которого были большие связи при дворе, с просьбой походатайствовать за него перед Государем в связи с привлечением его к следствию по делу о «лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами» (так называемое «дело 32-х»). Маркевич откликнулся на эту просьбу и в ответном письме Тургеневу, рассказав о шагах, предпринятых им в этом направлении, сообщил также о том, как благосклонно (не без его помощи) был принят в свое время царской семьей роман «Отцы и дети», и посоветовал коллеге-писателю не придавать серьезного значения всей этой истории, представляющей собою лишь «много шуму из ничего», – см. [ТУР-ПСП. Т. 5. С. 488–489]. Помимо Маркевича за Тургенева по этому делу хлопотал также и граф Алексей Константинович Толстой, в детстве состоявший «товарищем для игр» при будущем российском императоре Александре II и сохранивший с ним добрые отношения на всю жизнь.

330

Михайловский Н.К. Записки профана// Отечестенные записки. 1875 (Отд. II. С. 157–158).

331

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/works/lifetime/teenager/

332

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Saltykov-Schedrin_M_E/

333

Намек на статью Достоевского в «Дневнике писателя» за январь 1881 г.: Гл. III «Забыть текущее ради оздоровления корней. По неуменью впадаю в нечто духовное» [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 12].

334

См. в «Дневнике писателя» за ноябрь 1878 г. I. Толки о мире. «Константинополь должен быть наш» – возможно ли это? разные мнения: «Константинополь должен быть наш, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки. Одним нам он должен принадлежать» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 85].

335

В письме к Салтыкову от 26 февраля/10 марта 1882 г. Тургенев просил выслать И.Я. Павловскому 100 руб. за принятую для «Отечественных записок» повесть «Политическое дело» [ТУР-ПСП. Т. 13. Кн. 1. С. 208].

336

Брат А.Н. Островского был министром государственных имуществ.

337

Речь идет об обеде в честь 35-летия литературной деятельности А.Н. Островского.

338

Важный сановник Тертий Филиппов в глазах либеральной общественности той эпохи являлся символом ретроградства и охранительского национализма.

339

Александра Виницкая в 1881 г. дебютировала в журнале «Отечественные записки» повестью «Перед рассветом», которая была высоко оценена И.С. Тургеневым, который также поддержал писательницу в ее литературных начинаниях. В 1882 г. она совершила поездку в Париж, где познакомилась с Тургеневым, через него с П.Л. Лавровым и кружком русских эмигрантов, позднее Виницкая написала «Воспоминания об И.С. Тургеневе» (1895). Винницкая страдала нервным заболеванием.

340

См. VI «Ставрогинский грех» в [ЯКОВЛЕВ Л.].

341

Тургенев одобрительно отзывался о стихотворениях Минского («Романтический сон не дает мне покоя…» и «Минул тяжелый день – и ночь сошла с небес…») и его поэме Минского «Белые ночи», помещенных в февральской и декабрьской книжках «Вестника Европы» за 1877 и 1879 г., – см. его письма М.М. Стасюлевичу от 6 февраля 1877 г. и 5 ноября 1879 г. В частности, критикуя многочисленные стилевые погрешности автора «Белых ночей», Тургенев тем не менее оптимистично резюмировал: «Нет никакого сомнения, что Минский настоящий, своеобразный талант: насколько в нем разовьется его сила, это покажет будущее» [ТУР-ПСПис. Т. 12. Кн. 2. С. 170].

342

Первая встреча Тургенева, тогда студента Ст. – Петербургского университета, с Пушкиным произошла в начале 1837 г., когда они случайно столкнулись в передней квартиры П.А. Плетнева. Указание на место встречи («в лавке Смирдина») является ошибкой памяти либо Тургенева, либо, скорее всего, Минского. Эту встречу Тургенев описывал в «Литературных и житейских воспоминаниях» (глава «Литературный вечер у Плетнева» [ТУР-ПСС. Т. 11. С. 11]). Второй – и последний – раз Тургенев видел Пушкина на утреннем концерте в зале дома В.В. Энгельгардта в январе 1837 г. (см.: Там же. С. 13).

343

Фидлером здесь упоминаются имена мелких литераторов начала ХХ в.

344

Висковатов Павел Александрович – историк литературы, профессор Дерптского университета, славянофил, входивший в окружение Достоевского, человек, постоянно домогавшийся внимания писателя. Особенной близости между ними не было, но во время Пушкинских праздников 1880 г. в письмах-отчетах Достоевского к жене, которые Достоевский называл «бюллетенями», часто встречается его имя.

345

Речь идет о главе «У Тихона» – исповедь Ставрогина перед старцем Тихоном, попытка искреннего покаяния и самоочищения. Предназначалась для второй части романа «Бесы» и была уже набрана, но редактор «Русского вестника» М.Н. Катков воспротивился напечатанию ее. В отдельное издание романа (1873) глава также не была включена, но публиковалась в последующих изданиях «Бесов».

346

[ЭР: ЛНТ]: URL: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/pisma-tolstomu/pisma-strahova/letter-111.htm

347

Можно предполагать, что А.Г. Достоевская опасалась широкой публичной полемики по поводу «клеветнического письма» Н. Страхова, т. к. в ходе ее могли всплыть новые очерняющие память писателя факты и измышления.

348

Существует лишь «ридикюльный» анекдот, повествующий о малодушном поведении двадцатилетнего Тургенева во время эвакуации пассажиров корабля «Николай I», на борту которого в мае 1838 г. произошел пожар. Об этом ходили «слухи в Москве и Петербурге. Знали, что он находился при отъезде своем в 1838 году на том самом пароходе, который сгорел у мекленбургских берегов, что он вместе с другими искал спасения на лодках, перевозивших пассажиров на малогостеприимную землю этой германской окраины. Рассказывали тогда, со слов свидетелей общего бедствия, что он потерял голову от страха, волновался через меру на пароходе, взывал к любимой матери и извещал товарищей несчастия, что он богатый сын вдовы, хотя их было двое у нее, и должен быть для нее сохранен» [АННЕНКОВ (V). С. 371]. Тургенев всю жизнь мучился воспоминаньем об это в сущности малозначительном и ничем не запятнавшем его имя эпизоде. Незадолго до смерти он подробно описал эту истории в очерке-воспоминании «Пожар на море» (1883), но так, что из текста следует, будто вел он себя там достаточно мужественно.

349

«“Глубокий, преступный и святой лик Достоевского” <…> порою возникает в моих сочинениях» [МАНН Т. С.328].

350

Преимущественно (греч.).

351

Современник Т. Манна, знаменитый немецкий психиатр и философ-экзистенциалист Карл Ясперс (1883–1969), ссылаясь на ощущения Достоевского, писал в своем фундаментальном труде «Общая психопатология», что: «В эпилептической ауре секунда переживается как бесконечность или вечность [ЯСПЕРС. С. 120]».

352

Тема эротизма и сексуальности мотивов и образов Достоевского и их интерпретация в контексте его собственной личности подробно рассматриваются в книгах А.А. Кашиной-Евреиновой «Подполье гения: Сексуальные источники творчества Достоевского». Пг.: 1923, фрейдиста И. Нейфельда «Достоевский. Психоаналитический очерк». Л.; М.: 1925, З. Фрейда «Прообразы братьев Карамазовых» (S. Freud «Die Urgestalt der Bruder Karamasoff». Müchen: 1928). Значительное место эта проблематика занимает также в книге известного историка литературы русского Зарубежья Марка Слонима. Три любви Достоевского. Ню-Й.: Из-во им.Чехова, 1953.

353

Имеется в виду очерк Н. Михайловского «Жестокий талант», опубликованный в 1882 г., где он придает писательскому образу Достоевского черты «злого гения», который сценами беспрерывных мучений, «страстным возвеличиванием страдания» подавляет сознание и волю общества, приучает его к пассивному и покорному восприятию жестокостей и насилий.

354

В этом очерке идейные симпатии Тургенева на стороне ДонКихота – чудака-изобретателя, несгибаемого оптимиста и порядочного человека, но никак не Гамлета, чей образ вполне под стать героям Достоевского – бездеятельным, погруженным в самокопание эгоцентричным мизантропам и визионерам. В проекции же на современность нельзя не отметить, что в наши дни, увы, никого интересует образ ДонКихота, а вот Гамлет по-прежнему волнует умы, ибо как тип личности актуален и вездесущ!

355

«Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» 1-е Коринф. 13–8.

356

Речь идет о ссыльных поляках-повстанцах, боровшихся за независимость Речи Посполитой, и по суду отбывавших, как «политические преступники», каторгу в одно время с Достоевским.

357

Полемика о «еврейском вопросе» находилась на актуальной повестки дня вплоть до гибели Российской империи.

358

Письмо Ф.М. Достоевского Ю.Ф. Абаза от 15 июня 1880 г.

359

Запись в «Дневнике 1881 года».

360

И это при том, что ему принадлежит неслыханная по тем временам публичная декларация: «я не враг евреев и никогда им не был» [ФМД-ПСС. Т. С.86] (sic!).

361

См. о ней в Аксакова Т.А. Дочь генеалога// Минувшее. Вып. 4, 1991. С. 47.

362

В Пушкинском доме хранятся три письма к Достоевскому от некоего анонимного московского корреспондента-антисемита: в первом из них он одобряет тот факт, что в своей публицистике писатель, наконец-то, «взялся за жида», однако в третьем письме, как раз после выхода в свет мартовского выпуска «Дневника писателя» за 1877 г. с главой «Еврейский вопрос», выказывает глубокое разочарование «примиренческой» позицией Достоевского в «еврейском вопросе» [VASSENA (I) и (II). С. 193–194].

363

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Tkachev_P_N/

364

Бердяев Н. Евразийцы, цитируется по URL: https://royallib.com/ read/berdyaev_nikolay/evraziytsi.html#0

365

Поскребите русского, и вы увидите татарина (фр.)

366

Кого здесь Достоевский имеет в виду, сказать трудно, т. к. сам он иностранными языками, особенно в разговорной форме, владел слабо. Превозносимый же им русский народ-богоносец, испокон веку брезгливо чурался языков своих разноплеменных соотечественников – татар, башкир, поляков, финнов, удмуртов, мордвы и др. Только Двор, русская аристократия да состоявший из дворян офицерский (см. об этом, например, книгу путевых очерков Ивана Гончарова «Фрегат “Паллада”») и профессорско-преподавательский корпус владели иностранными языками, гл. образом французским и немецким. В этом отношении иллюстративным примером для высказывания Достоевского является никто иной как русский интеллектуал- полиглот Иван Тургенев (sic!).

367

[МАКОВИЦКИЙ. Т.3. С. 15].

368

[ЭР: ИТ]: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/bio/fokin-bez-glyanca/obschestvenno-politicheskie-vzglyady-i-ubezhdeniya.htm

369

См., например, работы [БАТЮТО (I) и (IV)],[БЯЛЫЙ (I)], [КУРЛЯНДСКАЯ], [МАРКОВИЧ], [МУРАТОВ (II)], [ПУМПЯНСКИЙ], [ТИМЕ (I)].

370

Следует отметить, что подход Тургенева к национальной характерологии в беллетристике и частной переписке различен. В конструировании художественных образов писатель, как правило, учитывает сложившиеся в русской литературе представления о национальных особенностях тех или иных народов. Что касается эпистолярия, то здесь в высказываниях Тургенева можно проследить его стремление, избегать в своих оценках стереотипных национальных характеристик.

371

Страхов Н.Н. Роковой вопрос /В кн.: Борьба с Западом. М.: Ин-т рус. цивилизации, 2010. С. 37–50.

372

Т.к. свои мемуары Евгений Феоктиство писал в конце жизни, будучи уже тайным советником и сенатором. исповедующим крайне правые национал-охранительские взгляды, данная его оценка мировоззренческих представлений Тургенева о русском народе и славянстве, несомненно, является тенденциозной и политически мотивированной.

373

К.С. Аксаков писал Тургеневу: «Вы увидите, что люди-обезьяны годятся только на посмех, что, как бы ни претендовал человек-обезьяна на страсти или на чувство, он смешон и не годится в дело для искусства, что, следовательно, вся сила духа в самостоятельности. <…> Подвиг сознания предстоит нам, жалким людям без почвы; великая сила мысли должна вновь соединить нас с нашей Русью после того, как полтораста лет тому назад была волей и неволей порвана с нею наша непосредственная связь. А, каково! Полтораста лет разыгрывали мы – и надо правду сказать, очень недурно роль обезьян Западной Европы» [ТУР-ПСП. Т. 2. С. 478].

374

Определение «гений меры» принадлежит Д. Мережковскому, который писал: «В России, стране всяческого, революционного и религиозного, максимализма, стране самосожжений, стране самых неистовых чрезмерностей, Тургенев едва ли не единственный, после Пушкина, гений меры и, следовательно, гений культуры. Ибо что такое культура, как не измерение, накопление и сохранение ценностей? В этом смысле Тургенев, в противоположность великим созидателям и разрушителям Л. Толстому и Достоевскому, – наш единственный охранитель, консерватор и, как всякий истинный консерватор, в то же время либерал» [МЕРЕЖКОВСКИЙ (III). С. 475], см. также [РЕБЕЛЬ Г. (II)].

375

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Turgenev/

376

Тургенев в этом отношении являет яркий пример «антимилитаризма в Духе».

377

Первооткрывателем «русской души» считается все-таки Тургенев, но, что примечательно, Алданов его за это не порицает.

378

Интересно, что в приведенной в романе Алданова «Истоки» портретной характеристике Достоевского говорится, как о человеке нервном и «неуютном. «Впрочем, такое же впечатление от Достоевского выносили почти все. “То ли дело наш Иван Сергеевич! Вот, можно сказать, рубаха-парень!” <…> В Тургеневе действительно ничего неуютного не было», – см. об этом [ТАСИС. С. 394 и 404].

379

Со своей стороны отметим, что исследование «бескрайностей» и «безмерностей», как психических потенций человеческой личности, предпринятое Достоевским-беллетристом, явилось побудительным стимулом для всей мировой литературы – и искусства в целом, сконцентрировать свое внимание на этом антропологическом феномене, причем этническая дефиниция «ля рюс», которой Алданов придавал столь большое значение, в этой ситуации, утратила свою «знаковое» качество, растворившись в «общечеловеческом».

380

Этим определением Степун охарактеризовал мировоззренческую позицию биографа Тургенева, писателя Бориса Зайцева.

381

Отметим здесь очевидное совпадение представлений о русской культуре у Тургенева и Алданова.

382

Тургенев был одним из самых читаемых и популярных писателей в еврейской среде уже в XIX в. Об этом свидетельствуют и статистические данные, и непосредственные высказывания, и публикации о нем в русско-еврейской прессе, появившиеся в особенности после его смерти. О том «энтузиазме», с которым евреи зачитывались И. Тургеневым, пишет постоянный критик «Восхода» С. Станиславский (Восход. 1897. Март. С. 12). [ВАЛЬДМАН (II). С. 183]. Напомним также, что в конце ХIХ в. евреи составляли более 40 % населения Ковно и Вильно.

383

См. об этом в: Миллер А. Русификации: классифицировать и понять // Ab Imperio. 2002. № 2. С. 133–148; Weeks Theodore R. Nation and state in late Imperial Russia: nationalism and Russification on the western frontier, 1863–1914. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1996.

384

Например, в 1864–1904 гг. книгопечатание и преподавание на литовском языке в российской империи было запрещено, в 1863–1888 годах российская цензура не пропустила ни одно издание на белорусском языке. Уже в 1839 г. было упразднено отдельное ведомство по вопросам просвещения и образования, закрыт Варшавский университет и «Общество друзей науки», сокращено количество гимназий. Резко усилилась цензура, были запрещены книги Адама Мицкевича, Юлиуша Словацкого и ряда других польских поэтов и писателей. В 1866 г. на Польшу было распространено действие российского уголовного кодекса, в 1875 г. судопроизводство было переведено на русский язык. В 1869 г. была закрыта Главная Варшавская школа, на базе которой был учреждён Императорский Варшавский университет, преподавание отныне велось на русском языке. Преподавание во всех других государственных высших и средних учебных заведениях Польши также было переведено на русский язык. Лишь в низшей школе сохранялось обучение на польском языке. Одновременно шло наступление на католицизм: запрещалось преподавание католического вероучения в школах, в 1875 г. ликвидирована грекокатолическая церковь, униатов принуждали к переходу в православие. С конца 1880-х годов наиболее применяемыми наименованиями российской Польши становятся названия «Привислинский край», «Привислинские губернии» и «губернии Привислинского края». Школьные программы по истории составлялись в прорусском духе. В 1885 г. языком преподавания в народных школах был объявлен русский язык. Одновременно сокращалось количество учебных заведений, в результате чего к концу XIX в. по уровню грамотности Польша оказалась на одном из самых последних мест в Российской империи, – см. Грабеньский М. История польского народа. Мн.: МФЦП, 2006.

385

Примечательно, что Кулиша, которого Тургенев явно не любил и характеризовал как «картавого тупоумца» [ТУР-ПСП. Т. 4. С. 17–18], и других украинофилов возмущало то обстоятельство, что евреи Малороссии, стремившиеся к аккультурации, выбирали, как правило, русскую культуру, а не украинскую. Через полвека Владимир (Зев) Жаботинский писал об этом феномене следующее: «Уже и теперь евреи во многих городах черты оседлости, где великорусского населения нет, являются единственными, так сказать, представителями русской культуры, т. е., говоря точнее, единолично русифицируют край. <…> То же самое в Малороссии. Украинская печать вообще и прогрессивна, и демократична, но когда речь заходит о русификаторской роли еврейской интеллигенции, эта печать выходит из себя и положительно сбивается на антисемитские ноты. И хуже всего то, что не знаешь, какими словами протестовать. Ибо ведь действительно правда, что города Украины, где великороссов можно по пальцам перечесть, и вполовину бы не носили того характера, который носят теперь, если бы еврейская интеллигенция не так усердно шла навстречу администрации в смысле насаждения русского языка» [ЖАБОТ (II)].

386

В 1859 г. Тургенев издал в Петербурге со своим предисловием перевод «Украинских народных рассказов». М. Вовчок, а впоследствии способствовал популяризации ее произведений во Франции.

387

Отметим, что подобного рода явления, связанные с попытками региональных субэтносов выступать состоятельно на общенациональной литературной сцене, как носители языково-культурного своеобразия, имели место и в Германии, например, в Баварии. Иоганн Андреас Шмеллер (1785–1852) уже в середине ХХ в. издал четырёхтомный словарь баварского языка («байриш», нем. «bairisch»).

388

«Стасюлевич до конца своих дней сохранил способность краснеть… за других. Любивший родину настоящей любовью, желавший ей спокойного, органического развития, чуждого судорожных скачков и малодушных отступлений, он никогда не держался крайних взглядов и не сочувствовал вытекающим из них практическим мерам, с какой бы из противоположных сторон они ни рекомендовались» [КОНИ].

389

Например, в связи с публикацией романа «Дым» историк-панславист Михаил Погодин – один из апологетов охранительной «теории официальной народности», в своем отзыве обнаружил в романе «неприязненные шляхетские насмешки странника, который всё русское, без исключения, считает дымом» [ТУР-ПСС. Т. 7. С. 538]. В том же духе высказывались Федор Тютчев и Афанасий Фет. Последний писал Льву Толстому: «Читали Вы пресловутый „Дым“? У меня одна мерка. Не художественно? Не спокойно? – Дрянь. Форма? – Сам с ноготь, борода с локоть. Борода состоит из брани всего русского в минуту, когда в России все стараются быть русскими. А тут и труженик, честный посредник представлен жалким дураком потому, что не знает города Нанси. В России-де всё гадко и глупо и всё надо гнуть насильно и на иностранный манер <…>» [ТУР-ПСС. Т. 7. С. 541].

390

Катков М.Н. Причины приостановки русского движения в Западном крае//Московские ведомости. 1870, № 72. 2 апреля, цитируется по: URL: http://dugward.ru/library/katkov/katkov_prichiny_ priostanovki.html

391

В.П. Боткин познакомился с Тургеневым в 1842 г. К этому моменту внук крепостного крестьянина, сын богатого московского, чаеторговца, Боткин представлял собою человека с большим жизненным опытом и с достаточно четкими общественными и литературными воззрениями. <…> Испытывая в эти годы «враждебное чувство ко всему, на чем лежит печать мистики и романтики»; отрицательно относясь к умственному направлению, представляемому «поганым, вонючим» органом Погодина и Шевырева («Москвитянин»), а также к славянофильским теориям, Боткин примкнул к западникам – идеологам европеизации русской государственной и социальной жизни. Боткин не раз давал общие характеристики творчества Тургенева (см., например, в письме к нему от 18 июля 1853 г.) и, бесспорно, в этих оценках обнаруживается тонкое понимание существенных особенностей художественной манеры знаменитого романиста. <…> Был момент, когда они оба затевали одни и те же планы, горели одними желаниями. Либеральный буржуа и либеральный дворянин сошлись в желании содействовать ликвидации крепостного строя. Идеолог «промышленных интересов», Боткин принимает участие в обсуждении программы задуманного Тургеневым журнала «Хозяйственный указатель», «Проекта программы-общества для распространения грамотности и первоначального образования». Все эти планы приходятся на 1858–1860 гг. [БРОДСКИЙ (II)].

392

Сергеев Сергей. Как польский мятеж 1863 года объединил славянофилов и западников//[ЭР]: Российское историческое общество. 2018. 19.06: URL: https://historyrussia.org/tsekh-istorikov/kak-polskij-myatezh-1863-goda-ob-edinil-slavyanofilov-i-zapadnikov.html

393

В статье 1848 г. «Россия и революция» Тютчев назвал Польшу «фанатичной приспешницей Запада и всегдашней предательницей своих», – см. [ТЮТЧЕВ Ф.И. С. 153].

394

Издревле «поляки воспринимали русских как чужих. Их оценивали как народ, отличавшийся рабской покорностью, более низкой культурой, чуждой религией, а также другими – более или менее заметными особенностями и пороками. <…> разделы Польши, присоединение большей части Речи Посполитой к самодержавному государству, русификация и кровавые расправы, которыми завершались очередные восстания, привели к тому, что образ русских стал прежде всего образом врага, захватчика, палача» [МАЧЕЕВ. С. 11–12].

395

В широком историческом контексте о русско-польских отношениях и взаимных претензиях обоих народов друг к другу см., например, в [ПОЛ-РУСС].

396

Несмотря на идейные разногласия, панславист Тютчев и «западник» Тургенев поддерживали теплые дружеские отношения с начала 1850-х гг. После того как 16 апреля 1852 г. Тургенев был арестован за опубликованный в газете «Московские ведомости» некролог Н.В. Гоголю, запрещенный петербургской цензурой, Тютчев, по свидетельству княжны С.И. Мещерской, которая была в числе друзей Тургенева и принимала активное участие в хлопотах о его освобождении, через несколько дней после ареста (не позднее 21 апреля/3 мая), не зная о запрете навещать писателя, приходит к нему на съезжую с визитом. В своем письме автору «Записок охотника» княгиня сообщает: «В тот самый день, когда вашу дверь для всех закрыли, – он <Тютчев> был у вас с намерением вас повидать» [КАЛАШ. С. 313]. В одном из своих писем к Тургеневу кн. Мещерская сообщала о выходке младших дочерей поэта, Екатерины и Дарьи, которые, узнав об аресте Тургенева, сбросили портрет Николая I с почетного места в шкаф для нижних юбок [ИЗМАЙЛОВ Н.И. С. 238]. И.С. Тургенев являлся инициатором и редактором публикации большой подборки стихотворений поэта в «Современнике», первого сборника его лирики, а также автором статьи «Несколько слов о стихотворениях Ф.И. Тютчева» (все 1854).

397

«Следует напомнить, что после 1832 г. было ликвидировано как особое государственное образование Королевство Польское, закрыты университеты в Варшаве и Вильно, распущено Общество друзей науки, вывезены в Россию библиотеки, введено военное положение, сохранявшееся на территории, аннексированной Россией, весь XIX и начало ХХ века с интервалами в несколько лет. После 1864 г. были закрыты польские средние школы, польский язык запрещен в государственных учреждениях, а в конце концов даже в начальной школе. Цензура наложила запрет на все области политической жизни и большую часть общественной. Темой-табу стала новейшая национальная история. Даже использовать слово «Польша» было запрещено» [МАЧЕЕВ. 14–15].

398

Публицист Михаил Меньшиков, почитаемый как «пророк» нынешними российскими национал-патриотами, «сформулировал основные догматы русской ксенофобии точно так же, как до него «Протоколы сионских мудрецов» сформулировали ключевые положения европейского антисемитизма. Он первым из русских консерваторов взял на вооружение биологический расизм. Именно он ввел в русскую консервативную философию теорию Гобино об арийском превосходстве. В своих патетических воззваниях, замешанных на густом расизме (позднее собранных в один том под названием «Письма к русской нации»), он распространялся о превосходстве касты русской аристократии и о неполноценности иноземцев нерусского происхождения. Апологет расовой чистоты, русского православия и славянской духовности Меньшиков заявлял, что: «Евреи похожи на обыкновенных людей только на первый взгляд. На деле же они “народ азиатский и желтокожий”, любой специалист сумеет “подметить в еврее черты низшей расы”, поскольку семитская кровь в течение тысячи лет смешивалась с негритянской», цитируется по: Петровский-Штерн Йоханан. Еврейский вопрос Ленину: URL: https://history.wikireading. ru/267086

399

«Польский катехизис» – книга, якобы найденная на теле убитого конфедерата и опубликованная в 1863 г. П.И. Бартеневым, как приложение в книге Ю.Ф. Самарина «Иезуиты и их отношение к России» (1868) – был в разное время и по разным поводам использован русскими национал-патриотами не столько против иезуитов (т. е. поляков), сколько против евреев [ДУДАКОВ (III)]. Уже современниками высказывались сомнения в подлинности этого текста, однако при этом не было обнаружено никаких конкретных свидетельств о его изготовлении «кем-либо из русских чиновников, публицистов или просто добровольных помощников властей в подавлении мятежа» [ДОЛБИЛОВ (I). С. 838].

400

Примечательно, что здесь мы имеем очевидное совпадение с типичными антисемитскими стереотипами.

401

См. об этом подробнее в [ФАЛЬКОВИЧ].

402

На эту роль как русские, так и польские национал-охранители выдвинули евреев. Однако застарелые вражда и обиды по-прежнему дают о себе знать. По мнению выдающегося польского поэта ХХ в. Чеслава Милоша: «Поляки и русские друг друга не любят. Точнее, они испытывают разные неприязненные чувства, от обиды и презрения до ненависти, что не исключает, однако, непонятной взаимной тяги, всегда окрашенной недоверием» [MIŁOSZ. С. 126].

403

В 1849 г. император Николай I в ответ на просьбу австрийского правительства послал русские войска на подавление Венгерского восстания (1848–1849) против австрийского владычества, в котором активное участие принимали также поляки, – см. Пернавский Г. Ю. Усмирение Венгрии. 1848–1849 гг. М.: Вече, 2011.

404

Здесь очень важно помнить про Рудина, которого на парижских баррикадах приняли «за поляка». Сцена его смерти так возвышена, что, к сожалению, читатель обычно упускает из вида это обстоятельство. То что Рудина принимают за поляка – это очень важно. Ибо ни один француз, как сказано в романе, не стал бы «так наивно» принимать смерть. В этом отношении польская линия у Тургенева – а роман «Рудин» писался в середине 50-х гг., когда обстановка вокруг «польского вопроса» была уже накаленной (!) – очень трогательная. И то что у Тургенева «поляк» Рудин – русский, является обстоятельством «знаковым» (Примеч. редактора).

405

Начало современной генетике было заложено в работах августинского монаха Грегора Менделя (1822–1884) в середине XIX века. Первым слово «генетика» использовал венгерский ученый-аристократ граф Имре Фестетикс де Тольна (1764–1847), описавший несколько правил генетического наследования в своей работе «Генетический закон природы» (нем. Die genetische Gesätze der Natur, 1819), в которой он в общих чертах раскрыл основные принципы мутации (третий закон Менделя). Работе Менделя предшествовали другие теории наследования. В XIX веке была популярна теория слитной наследственности, предложенная в работе Чарльза Дарвина «Происхождение видов» (1859), согласно которой индивиды наследуют среднее значение черты от своих родителей. Однако работы Менделя, ставшие достоянием широкой научной общественности лишь в 1900 г., предоставили примеры, где признаки не смешивались после гибридизации, показывая, что признаки формируются комбинациями различных генов, а не их смесью, – см. об этом в [ПУХАЛЬСКИЙ].

406

Николай Васильевич Берг (1823–1884), русский журналист славянофильской ориентации, военный корреспондент, известен также как автор «Записок об осаде Севастополя» (1858), «Записок о польских заговорах и восстаниях 1831–1862» (1873), переводчик «Песен разных народов» 3 (с 28 языков, 1854) и художник батальных сцен.

407

См. И.С. Тургенев – А.И. Герцен, от 5 (17) декабря 1856 г. [ТУР-ПСП. Т. 3. С. 157.]

408

«Его “Несчастная” – гадость чертовская», – писал в том же году Б.М. Маркевичу А.К. Толстой (А.К. Толстой о литературе и искусстве. М.: Современник, 1986. С. 156). «Ничтожной» ее назвал и Достоевский. Надо сказать, что в отличие от соотечественников, классики французской литературы (Флобер, Мопассан, Мериме) называли эту повесть шедевром. Флобер о повести «Несчастная» написал Ж. Санд: «Я нахожу эту вещь просто возвышенной. “Скиф” – настоящий колосс» (Флобер Г. Собр. соч. Т. 8. М.; Л.: Гослитиздат, 1938. С. 407). Кстати, повесть в том же году перевели и немцы [КАНТОР (IV). С. 421].

409

Мейербер, с которым Тургенев был лично знаком и к которому относился весьма прохладно, не одобряя, в первую очередь, излишнее, по его мнению, увлечения композитора саморекламой, в середине ХIХ в., будучи очень востребованным композитором, являлся при этом объектом постоянных нападок антисемитов, особенно Рихарда Вагнера.

410

В России с антисемитскими нападками нередко сталкивал выдающийся русский композитор, пианист и дирижер Антон Рубинштейн – также хороший знакомый Тургенева.

411

Цитируется по: URL: http://www.orator.ru/shpngr.html

412

Цитируется по: [ЭР: ИТ]: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/ vospominaniya-o-turgeneve/v-vospominaniyah-sovremennikov-2/gonkur-zhyul-i-edmon-iz-dnevnika.htm

413

Здесь опять-таки, в компаративном плане, напрашивается отсыл к стенаниям Достоевского (см. Гл. V) о том, что русских не слушают, не понимают, не видят достоинств их национальной идентичности и т. п.

414

Проспер Мериме, «в каком-то смысле положивший начало литературной славе Тургенева во Франции», состоял в дружеской переписке с Тургеневым с 1857 г. вплоть до своей кончины. Его последнее послание, написанное в день смерти, 23 сентября 1870 года, красноречиво свидетельствует о чувствах французского писателя к своему русскому другу: «Я очень болен, у меня едва хватает сил пожать вам руку». Сам Тургенев в некрологе на смерть Мериме писал: «Кто его знал, никогда не забудет его остроумного, неназойливого, на старинный французский лад изящного разговора. Он обладал обширными и разнообразными сведениями; в литературе дорожил правдой и стремился к ней, ненавидел аффектацию и фразу, но чуждался крайностей реализма и требовал выбора меры, античной законченности формы» [С-ТУР-во-ФРАН. С. 15, 312, 183]. Мериме и Тургенев исповедовали сходные эстетические, этические и даже политические ценности – судя по всему, именно это их и сближало [РЕБЕЛЬ Г. (IV)]. К сожалению, письма Тургенева к Мериме пропали и, по-видимому, навсегда утрачены.

415

«Ах, французский читатель не мог бы этого допустить!» (фр.).

416

это меньшая из их забот (фр.).

417

Автоцензура – это авторская цензура при создании художественного произведения, публицистического или научного трудов, контроль самого автора за содержанием текста с целью ограничения или недопущения в нем идей, неполиткорректной, неприличной, оскорбительной или иной информации, которая на его взгляд не соответствует требованиям властей и будет признана ими нежелательной.

418

В «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Даля (1-е изд. 1861–1868) слово «еврей» отсутствует, вместо него приводится слово «жид», в примерах употребления которого также приводятся стереотипные антисемитские высказывания, – см. [ДАЛЬ].

419

Аналогичная ситуация – по сути своей, была в это же время в Западной Европе и США.

420

Тургенев оценивал Мейербера неоднозначно. С его точки зрения, Мейербер – несомненно, талантливый композитор, однако он – «…не столько великая музыкальная натура, сколько даровитая и многосторонняя организация, со всем настойчивым упорством, свойственным еврейской породе, обратившаяся на разрабатывание своего музыкального капитала» (рецензия на оперу «Пророк» [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 456]). Одновременно он мимоходом отмечает, что Мейербер уделяет слишком большое внимание рекламе – тем «журнальным пуфам», без которых не выходит в свет ни одно его произведение. Позднее схожую оценку, но в гораздо более резкой форме, выскажет герой тургеневского очерка «Человек в серых очках»: «…это сила. Сила и цвет того жидовства, которое теперь завладело всеми карманами целого мира и скоро завладеет всем остальным. <…> Мейербер <…> все грозит да дразнит нас своим «Пророком». Дам… Нет, не дам… Ловкий человек; еврей – одним словом… маэстро, только не в музыкальном смысле» [ТУР-ПСС. Т. 11. С 101]. Склонность к внешним эффектам и рекламе он отмечает и в Рашель (во многом это обусловлено общением с П. Виардо), и, в особенности, в Саре Бернар, о которой отзывается резко негативно в частной переписке. Он не акцентирует ее еврейство, однако одобряет отзывы о ней в правоконсервативной газете «Новое время», высмеивавшей, в том числе, и происхождение актрисы.

421

В письме от 18 января 1857 г. Герцен отвечал Тургеневу: «Как же не знать Оппенгейма – еще с 1849 г. знакомый» [ГЕРЦЕН. Т. 26. С. 71].

422

Наталия Александровна Островская (1840–?), урожденная Татаринова, во втором браке жена брата драматурга А.Н. Островского принадлежала к тому типу русских просвещенных женщин, отличавшихся радикальными взглядами, тонким и ироничным умом, – качествами, которые особенно привлекали Тургенева, см. о ней: [ЭР: ИТ]: URL: http:// turgenev-lit.ru/turgenev/vospominaniya-o-turgeneve/v-vospominaniyah-sovremennikov-2/ostrovskaya-iz-vospominanij-o-turgeneve.htm

423

Воспоминания о Тургеневе Островской //Тургеневский сборник. Петроград: Изд-во «Огни», 1915. С. 105.

424

«У нас, когда человека застигает метель, говорят: “Не думайте о холоде, а то замерзнете!” Ну и вот, благодаря туману, о котором шла речь, славянин в метель не думает о холоде, – а у меня мысль о смерти сразу же тускнеет и исчезает», – цитируется по: [ЭР: ИТ]: URL: http:// turgenev-lit.ru/turgenev/vospominaniya-o-turgeneve/v-vospominaniyah-sovremennikov-2/gonkur-zhyul-i-edmon-iz-dnevnika.htm

425

Там же.

426

День их знакомства 1/13 ноября 1843 г. стал одной из тех знаменательных дат, о которых писатель помнил всю свою жизнь.

427

«Полина Виардо являет собой полную противоположность сложившемуся традиционному образу скандальной примадонны. Она брала не эротичностью и чувственностью, источаемыми пленительной красотой голоса, а аналитическим умом и здравым рассудком. Ей сопутствовала репутация не своенравной авантюристки, но внушающей уважение величавой образованной дамы, к тому же, в амурных делах певица не выходила за рамки дозволенного приличиями лояльной крупной буржуазии» [БЕРГМАН. С. 9].

428

Полина Виардо-Гарсиа является прототипом главной героини этого романа.

429

«“на закате своего творчества”, она стала лучшим педагогом по вокалу своей эпохи» [БЕРГМАН. С. 8–9].

430

Именно Жорж Санд познакомила молоденькую начинающую певицу Полину Гарсиа с директором «Итальянского театра» в Париже, коллекционером предметов искусства и литератором Полем Виардо и весьма содействовала их браку. 16 апреля 1840 года они поженились, а спустя два месяца Полина Виардо писала Жорж Санд из Рима: «Как вы мне и обещали, я нашла в Луи возвышенный ум, глубокую душу и благородный характер… Прекрасные качества для мужа, но достаточно ли этого?». Много лет спустя певица признавалась своему другу, знаменитому дирижеру Юлиусу Рицу (1812–1877), что её сердце «немного устало от изъявлений любви, разделить которую она не может». Будучи старше жены на 21 год, Луи, оставил службу в театре и в качестве менеджера всю жизнь занимался её карьерой.

431

Цитируется по кн.: Du Ion g G. Pauline Viardot tragédienne lyrique. Paris, 1987, Р. 128.}.

432

В литературе нередко можно встретить предположительные утверждения, что дочь Виардо Клоди (1852–1914), в отзывах о которой Тургенев всегда выказывал исключительную нежность и заботу, а так же ее единственный сын Поль (1857–1941), ставший знаменитым скрипачом и дирижером, являются детьми от Ивана Тургенева, – см. об этом в [ЗВИГ. С. 46–47].

433

Луи Виардо, убежденный республиканец, придерживался весьма левых взглядов. Вместе с Жорж Санд и философом и политэкономом Пьером Леру (1897–1891), автором термина «социализм», он в 1841 г. основывает социалистическую газету «Revue indépendante».

434

Генералова Н. От составителя/ В кн. [И.С.Т.-ВВСПер], цитируется по: URL: http://az.lib.ru/t/turgenew_i_s/ text_1881 _perepiska_s_viardo. shtml

435

Гарсиа-старший, «последние годы жизни занимавшийся преподаванием вокала, стал родоначальником той певческой школы, методы которой в дальнейшем использовали и усовершенствовали его дети – Мануэль Гарсиа-младший, изобретатель ларингоскопа, живший в Англии и ставший там известным учителем пения, и Полина Виардо» [БЕРГМАН. С. 8].

436

Эту версию озвучивает в своей монографии о П. Виардо известный английсий музыковед Майкл Стин, – см. Steen Michael. Enchantress of Nations. Pauline Viardot: Soprano, Muse and Lover. L.: Icon Books, 2007. Р. 12.

437

Фамилия Агилар – 45-я по распространенности испанская и латиноамериканская фамилия указывает на то, что первоначальный носитель фамилии происходил из одного из многочисленных мест, называемых Агилар или Агилас, которые происходят от латинского слова aquilare и означают «город орлов», – см. об этом [HANKS]. Согласно современным научным исследованиям 20 % населения Испании в наши дни имеют еврейские корни по мужской линии и 11 % – арабские и берберские корни, – см. об этом [WADE].

438

Цитируется по: URL: http://az.lib.ru/t/turgenew_i_s/text_1881_ perepiska_s_viardo.shtml

439

Z* [Л.Н. Майков] Иван Сергеевич Тургенев//Русская старина. 1883.№ 10. С 215.

440

Здесь речь идет об интересе Тургенева к физиогномике – «Уменью по внешности и особенно по лицу судить о внутренних качествах человека, делать заключение о его характере», – см. Попов М. Полный словарь иностранных слов, вошедших в употребление в русском языке. М: Из-во т-ва И.Д. Сытина, 1907 г., а также Браун С. Практическое искусство чтения лиц. М.: Из-во «Эксмо», 2003.

441

Мака́ссаровое масло – растительное масло серого цвета, употребляемое как специфическое средство для ращения и укладки волос. Было особо популярно у мужчин Англии XIX и начала XX веков.

442

См. например, высказывания на эту тему у Федора Достоевского в статье «Еврейский вопрос»: «А безжалостность к низшим массам, а падение быть, недаром же все-таки царят там повсеместно евреи на биржах, недаром они движут капиталами, недаром же они властители кредита и недаром, повторю это, они же властители и всей международной политики, и что будет дальше – конечно, известно и самим евреям: близится их царство, полное их царство!», цитируется по: [ЭР: ФМД] URL: https://fedordostoevsky.ru/works/diary/1877/03/06/. Примечательно, что Христианских банков и финансистов, коих было ничуть не меньше, чем еврейских, эти обличения никак не затрагивали. См. об этом также: [ЛЮКС (I)].

443

Бертенсон лечил также Льва Толстого, Чехова, Лескова и Григоровича, о коих оставил воспоминания; возглавлял, в частности, группу врачей, лечивших П. И. Чайковского во время его последней болезни.

444

См. статью «Погром»: URL: http://jewishencyclopedia.ru/?mode=arti cle&id=13251&query=%CF%CE%C3%D0 % CE%CC

445

Левинзон И-Б. (1788–1860), выдающийся писатель и просветитель (маскилил) русского еврейства первой половины XIX в., прозванный «Мендельсоном русских евреев».

446

История никогда не начертывала на своих страницах вопроса более тяжелого, более чуждого человечности, более мучительного, нежели вопрос еврейский. История человечества вообще есть бесконечный мартиролог, но в то же время она есть и бесконечное просветление. В сфере мартиролога еврейское племя занимает первое место, в сфере просветления оно стоит в стороне, как будто лучезарные перспективы истории совсем до него не относятся. Нет более надрывающей сердце повести, как повесть этого бесконечного истязания человека человеком. Даже история, которая для самых загадочных уклонений от света к тьме находит соответствующую поправку в дальнейшем ходе событий – и та, излагая эту скорбную повесть, останавливается в бессилии и недоумении [САЛТ-ЩЕД. Т. 19. Кн. 2. С. 129].

447

Впервые они были опубликованы в статье Соркин И. Взгляд И.С. Тургенева на еврейский вопрос и еврейские беспорядки// Санкт-Петербургские ведомости. 1883. № 237, 4 сентября, – см. [ЛН. Т. 73: Из Парижского архива И.С. Тургенева. Кн. 2. С. 442].

448

Письма разных лиц И.С. Тургеневу // Щукинский сборник. Выпуск восьмой. Издание Отделения Императорского Российского Исторического Музея имени Императора Александра III – Музея П.И. Щукина. М.: Синодальная Типография. 1909. С. 196–218:URL: https://elit-knigi.ru/details.php?id=33867

449

По-видимому, Соркин основывается на совокупном впечатлении от высказываний Достоевского по еврейскому вопросу, – см. об этом [УРАЛ-МОНД].

450

Калмыкова А.М. Еврейский вопрос в России. Харьков: 1881.

451

Соркин не оставил попыток призвать на помощь соплеменникам влиятельных русских людей, через какое-то время, уже после смерти Тургенева, даже отчасти преуспел в этом, однако на издание просветительских материалов и бесплатную их рассылку потратил все свои средства, разорился, дом его был продан за долги, и он покончил с собой.

452

О ней речь пойдет ниже, в Гл. VII.

453

С 1873 г. он был активным сотрудником «Отечественных записок», где с 1881 г. вёл внутреннее обозрение под рубрикой «По поводу внутренних вопросов». С 1891 г. – один из редакторов «Русского богатства», затем – журнала «Новое слово».

454

Страна. 1881. 5 марта: URL: https://rusneb.ru/cata-log/000200_0 00018_RU_NLR_DIGIT_NP_001364/

455

Там же. 3 марта. URL: https://rusneb.ru/catalog/000200_000018_ RU_NLR_DIGIT_NP_001364/viewer/?page=223

456

Тургенев, будучи одним из учредителей парижского Комитета по сбору средств на памятник Флоберу в Руане, призвал открыть подписку и в России, что вызвало возмущение у отличавшихся, по всей видимости, особого рода «мировой отзывчивостью» русских патриотов. Современники отмечали, что «отношение к Флоберу <…> резко разделило литературную критику на два лагеря и сделалось одним из лозунгов распри, почти гражданской войны, между передовой литературой, поддерживаемой культурным слоем читающей публики, и обскурантской массой реакции, тем более, что “флоберизм” и нападки на него в момент смерти Флобера в 1880 г. и начала подписки на памятник ему, при непосредственном активном участии Тургенева, приняли характер явно политический» [ВЕНГЕРОВА. С. 603].

457

«Не будучи профессиональным писателем, занятый своей адвокатской и широкой общественной деятельностью, подвергавшийся репрессиям за свои либеральные взгляды и деятельность защитника в ряде крупных политических процессов, А. И. Урусов связан был с литературой русской близкими и дружескими отношениями с большинством современных ему писателей (Некрасов, Тургенев, Щедрин и др.), а с литературой французской своим преклонением <…> Флобером. Он был значительно моложе Тургенева (А.И. Урусов родился в 1843 г. и умер в 1900 г.), но продолжал тургеневские традиции взаимно содействующих и, тем самым, творческих франко-русских литературных отношений [ВЕНГЕРОВА. С. 592–593].

458

Первый памятник Гоголю появился в России лишь к столетию со дня его рождения: в 1909 г. он был установлен на Никитском бульваре в Москве. Автором скульптурной композиции был будущий зачинатель «ленинианы» (он создал около 100 скульптурных и 200 графических изображений В. Ленина) Николай Андреев (1873–1932), архитектором – Федор Шехтель (1859–1926).

459

Примечательно, что первый памятник самому Ивану Сергеевичу Тургеневу появился лишь к 150-летию со дня его рождения: он установлен в 1968 г. в его родном городе Орел, на так называемом, «Тургеневском бережке» – вершине склона берега р. Оки. Автор монументальной композиции скульптор Г.П. Бессарабский (1926–1991).

460

Небольшого размера памятник Флоберу в виде мраморной стелы работы французского скульптора Анри-Мишеля Антуана Шапю был открыт в Руане 23 ноября 1890 г. на фасаде местного Музея изящных искусств. В 1907 г. в близлежащем к Руану городке Дарнетале на улице Тьер (rue Thiers) был установлен монументальный бронзовый памятник Флоберу работы знаменитого в то время русско-французского скульптора еврейского происхождения Леопольда Бертрама. В 1941 г. он был снесен и отправлен на переплавку, но в 1964 г. заново отлит по оригинальной модели и установлен уже в центре Руана, на площади Карм (place des Carmes).

461

Предварительно полученные об Е.М. Феокгистове полицейские сведения вылились в следующую официальную справку: «Евгений Михайлович Феоктистов выпущен в 1851 г. из здешнего университета кандидатом юридического факультета, состояния не имеет, на службе нигде не находится, а живет гувернером в доме гр. Салиас и поддерживает знакомство с профессорами и литераторами. С Тургеневым находится в хороших отношениях и потому вместе с Боткиным хлопотал о напечатании статьи о Гоголе» [ФЕОКТИСТОВ. С. 379–380].

462

Вы беспозвоночны в моральном отношении (фр.).

463

Причины разрыва Тургенева с Феоктистовым, как, впрочем, и со всеми литераторами консервативно-националистической ориентации, отчасти проясняет его письмо к Фету от 13 сентября 1873 г.: «Вы не любите принципов 92 года, интернационалку, Республиканскую Испанию, поповичей, вам все это претит. А мне претит Катков, баденские генералы, военщина и т. д. Об этом, как о запахах и вкусах, спорить нельзя». Одно из последних упоминаний об Е.М. Феоктистове находится в письме Тургенева от 10 января 1882 г. к М.М. Стасюлевичу: «Новый, 1883 год начинается невесело: смерть Гамбетты, жизнь Феоктистова…». Умилительные слова о «незабвенных часах» дружбы с Тургеневым в «Воспоминаниях» не помешали Е.М. Феоктистову сорвать траурное заседание «Памяти Тургенева», организованное Обществом любителей российской словестности в 1883 г. Осведомившись из газет, что на собрании этом выступит с речью Л.Н. Толстой, Феоктистов обратился к министру внутренних дел с докладной запиской, в которой указал, что «Толстой – человек сумасшедший; от него следует всего ожидать; он может наговорить невероятные вещи – и скандал будет значительный». В результате заседание «Памяти Тургенева» было отменено (Былое. 1917. Кн. IV. С. 152).

464

Нельзя особо не отметить, что гр. Н.П. Игнатьев был особой хорошо известной в Европе и являлся, особенно в 1870-х годах, предметом многочисленных брошюр и памфлетов на всех европейских языках. Ещё до своего назначения министром, Игнатьев открыто выказывал юдофобские взгляды. Так 12 марта 1881 г. он писал: «<…> в Петербурге существует могущественная польско-жидовская группа, в руках которой находятся банки, адвокатура, значительная часть печати и др. обществ. дела… Всякий честный голос рус. жизни заглушается польско-жидовскими криками, твердящими о том, что рус. требования следует отвергнуть как отсталые и непросвещённые <…>» [МИНДЛИН (II). С. 142].

465

См. об этом: Ковалевский М.М. Воспоминания об И.С. Тургеневе / В кн. [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 148].

466

Появление Тургенева в Петербурге после событий 1 марта 1881 г. вызвало некоторую тревогу в реакционных правительственных кругах. «Вижу по газетам, что Тургенев здесь, – писал К.П. Победоносцев 2 мая 1881 г. Я.П. Полонскому. – Некстати он появился. Вы дружны с ним: чтобы вот по дружбе’ посоветовать ему не оставаться долго ни здесь, ни в Москве, а ехать скорее в деревню. Здесь он попадет в компанию «Порядка», ему закружат голову – и бог знает, до чего он доведет себя». Большой шум вызвало в печати в дни похорон Тургенева опубликование П.Л. Лавровым в газ. «Justiсе» материалов о материальной поддержке, оказываемой автором «Нови» изданию журнала «Вперед» [ФЕОКТИСТОВ. С. 382].

467

Кривенко С.Н. Из Литературных воспоминаний / В кн. [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 1. С. 445–468].

468

Кропоткин П.А. Из «Записок революционера», цитируется по: [ЭР: ИСТ]: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/vospominaniya-o-turgeneve/v-vospominaniyah-sovremennikov-1/kropotkin-iz-zapisok-revolyucionera.htm

469

Декарт Рене. Рассуждение о методе, цитируется по: URL: https://ru.citaty.net/tsitaty/2003470-rene-dekart-tretim-moim-pravilom-bylo-vsegda-stremitsia-pobe/

470

Викторианская эпоха (1837–1901) – период правления Виктории, королевы Британской империи, Ирландии и Индии.

471

Пауль Линдау написал по просьбе Тургенева серию статей о Флобере, в том числе и об «Искушении святого Антония». Известно 12 писем Тургенева к Линдау периода 1874–1882 гг., в одном из них – от 2 апреля 1874 г., Тургенев в частности пишет: «много лет нахожусь в дружеских отношениях с двумя Вашими братьями, Рихардом и Рудольфом». Рудольф Линдау, видный германский дипломат, был так же известным в те годы беллетристом, автором целого ряда романов.

472

Schwartz Tobias. Der Russe ist einer, der Birken liebt: URL: https://taz. de/Der-Russe-ist-einer-der-Birken-liebt/!5544956/

473

Это произошло в 1870 г.

474

(Имеются в виду корреспонденции о франко-прусской войне, публиковавшиеся в августе – сентябре 1870 г. (ТУР-ПСС. Т. 15). Убежденный противник наполеоновского режима, Тургенев был сторонником поражения Франции Наполеона III в войне с Германией).

475

В 1910 г. по случаю его 80-летия писателя ему был пожалован личный дворянский титул («фон»), которым он никогда не пользовался.

476

Особую известность в эти годы ему снискали трагедия «Franceska von Rimini» («Франческа да Римини», 1850) и две эпические поэмы: «Die Brüder» («Братья») и «Urica» («Урика») – обе 1852.

477

См. Literaturblatt des Deutschen Kunstblattes. 1854. № 26. 16 Sept. S. 96.

478

Август Фёдорович фон Видерт в 1852–1857 гг. почти постоянно жил в Германии, где активно пропагандировал русскую словесность. Выступал с публичными чтениями, печатал свои переводы в различных периодических изданиях Германии, в том числе в выходившей в СПб. газете «Sankt Petersburger Zeitung». Впоследствии преподавал немецкую словестность в СПб. – ом университете, Военно-Юридической академии, состоял членом ученого комитета Министерства народного просвещения. Скончался в СПб. – ге 2 мая 1888 года.

479

Венгерова З. Гейзе/В кн.: [ЭСБЭ. Т. VIII. С. 248–249].

480

Лауреаты Нобелевской премии: URL: http://www.nobeliat.ru/laureat.php?id=11

481

Существует немало свидетельств о прекрасном знании Тургеневым немецкого языка. А. Дорен, опубликовавший по автографам писанные по-немецки письма Тургенева к Л. Пичу, особо отметил прекрасный язык этих писем: «Удивительно, насколько Тургенев владеет немецким языком, – до последних тонкостей выразительности, – тем более удивительно, что этот язык был третьим по счету из тех, которыми он распоряжался полновластно. Почти с полной свободой и уверенностью пользуется он чужим идиомом; у него встречаются лишь небольшие погрешности в построении предложений, синтаксисе, грамматике, пунктуации, – но никаких против духа нашего языка» (Iwan Turgcniew an Ludwig Pielsch. Briefe aus den Jahren 1804–1888, S. 15. То же подтверждали Ю. Шмидт и Г. Брандес, считавшие, что Тургенев говорил по-немецки, «как немец») [ТУР-ПСП. Т. 1. С. 54].

482

Тургенев имеет в виду издание: Heyse Paul. Neue Novellen, 4 Sam-mlung. Berlin, 1861. В сборнике четыре новеллы: «Annina > (сАнпипа»), «Jm Grafenschloss» («В графском замке»), «Andrea Del-phin» («Андрея Дельфин») и «Auf der Alm» («IIa альпийском лугу»). Книга издана с посвящением: «Ivan Turgénjeff, dem russischen Meis-ter der Novelle, widmet diese Blätter mit freuncîîichein Gruss der Verfasser» («Ивану Тургеневу, русскому мастеру новеллы, посвящает эти страницы с дружеским приветом автор») [ТУР-ПСП. Т. 5. С. 412].

483

«На альпийском лугу» (нем.)

484

В России Гейзе начали переводить с конца 1850-х гг. [ТУР-ПСП. Т. 5. С. 412].

485

Тургеневу весной 1862 г. не удалось посетить Мюнхен. Он выехал из Парижа 3 июня н. ст. 1862 г. и отправился в Петербург через Берлин. Гейзе же до октября 1862 г. оставался в Меране. Второе свидание писателей произошло 17 (29) августа 1869 г. в Мюнхене, куда Тургенев приехал на три дня в связи с открытием памятника Гёте (см.: P e t z e t Е. Paul Heyse und Ivan Turgeniew // Westermanns Monatshefte, 68. Jg. 1924. Bd. 136. S. 188) – там же.

486

Тургенев имеет в виду роман Гейзе «Kinder der Welt» (нем. «Дети мира»), вышедший в Берлине в 1873 г.

487

Гейзе просьбу эту Тургенева не выполнил. Однако другой немецкий знакомый Тургенева – литературный критик, публицист и издатель Пауль Линдау, написал по просьбе Тургенева серию статей о Флобере, в том числе и об «Искушении святого Антония».

488

Все учителя этой школы, кроме преподавателя русского языка, были евреями из Германии и Австрии. В 1834 г. в школе было четыреста учащихся, а в 1835 г. при ней было открыто отделение для девушек, – см статью «Одесса» в [ЭЕЭ]: URL: https://eleven.co.il/diaspora/ communities/13047/

489

Напомним, что очень популярный в 40-х – 70-х годах ХХ в. немецкий революционный поэт и леворадикальный публицист Георг Гервег долгие годы состоял в близких отношениях с Тургеневым и Герценом. С последним, однако, его «семейные» отношения закончились скандалом, вызванным моральной нечистоплотностью Гервега. На «суде чести», составленном из представителей европейсой революционной демократии, Герцен обвинил Гервега в предательстве любви и дружбы и в нарушении морального кодекса «нового человека», – подробно см. об этом в статье [ПАПЕРНО].

490

Нордштеттен (Nordstetten) – небольшой городок на юге Герма нии, в современной земле Баден-Вюртенбург. В начале ХIХ в. нем проживало так много еврейских семей, что для еврейских детей существовала отдельная школа.

491

Франкфуртер (Frankfurter) Бернгард (1801–1867), немецко-еврейский писатель и педагог.

492

Ауэрбах Яков (1810–1887), немецко-еврейский законоучитель и педагог, шурин Б. Ауэрбаха. В 1884 г. выпустил в свет двухтомный труд «Berthold Auerbach; Briefe an seinen Freund Jacob Auerbach» («Бертольд Ауэрбах; Письма к его другу Якобу Ауэрбаху), в котором собраны его письма за 50 лет. См. о нем в [ЕЭБ-Э]: URL: https://ru.wikisource.org/wiki/ЕЭБЕ/Ауэрбах,_Яков

493

В июне 1833 г. Бертольд Ауэрбах был арестован «за соучастие в одном предательском объединении», как значилось в приказе. В ноябре 1833 г. он был исключен из университета и поставлен под полицейский надзор. <…> Однако уже в 1834 г. он смог в порядке исключения продлить учебу в Гейдельберге, в «этом оплоте немецкого либерализма». Здесь «он познакомился с настроениями местного реформистского еврейства, благодаря чему укрепилось его решение стать раввином». Но он не был допущен к экзамену на звание равнина [СУДеБУТЕМАР. С. 237–244].

494

«Л.Н.:Ауэрбах – народник, маленький, крепенький, живой» [МАКОВИЦКИЙ. Т. 2. С. 347]. «Помню также из разговора с Ауэрбахом, которого я так любил всегда за его понимание и любовь к народу, я видел, что народ везде один и тот же» [ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР. С. 189]. Весьма примечательным представляется также и то обстоятельство, что Льва Толстого нисколько не смущало еврейское происхождение «народного» немецкого писателя; до конца жизни Толстой отзывался с большой теплотой о Б. Ауэрбахе, – см. об этом в [УРАЛ (V)].

495

Такого рода политическим мыслителем-антисемитом был в частности Константин Франц, который называл империю, созданную Бисмарком, «Германской империей еврейской национальности», сомневался в лояльности евреев стране, в которой они жили, критиковал предполагаемое слишком большое еврейское влияние в экономике и прессе и в своей книге «Артаксеркс или «Еврейский вопрос обращения 1844 года» уже с расовых позиций утверждал, что крещение ничего не изменяет в «еврейской сущности» [LEVY. S. 244]. На Льва Толстого, которого познакомили с Франтцем в 1860 г., когда тот все еще считался «революционером», он «произвел вначале впечатление очень умного и дельного человека; но когда Толстой заговорил с ним о своем любимом немецком писателе Бертольде Ауэрбахе, авторе рассказов из народной немецкой жизни, Франтц презрительно произнес, что «Ауэрбах – жид» и больше ничего не сказал об этом писателе. Толстой был неприятно поражен отзывом Франтца. «Это юдофобство в революционере так меня оттолкнуло», – вспоминал он впоследствии» [ГУСЕВ. С. 368].

496

Бертольда Ауэрбаху принадлежат горькие слова: «Это тяжелое призвание – быть немцем, немецким писателем и в добавок к этому еще и евреем»(«Es ist eine schwere Aufgabe, ein Deutscher und ein deutscher Schriftsteller zu sein, und noch dazu ein Jude»).

497

Коральник А. Ауэрбах, Бертольд/ В кн.: [ЕЭБ-Э]: URL: https:// ru.wikisource.org/wiki/ЕЭБЕ/Ауэрбах,_ Бертольд

498

В письмах третьим лицам, например, Стасюлевичу от 10 (22) апреля 1868 г, Ауэрбах аттестует Тургенева как «мой друг». Со своей стороны, в «Предисловии» к публикации романа «Дача на Рейне» в «Вестнике Европы» (1868) Тургенев, обращась к читателям, пишет: «Но да будет позволено мне, как старинному приятелю автор а <разрядка моя – М.У.>, воспользоваться появлением его последнего произведения в русском перевод, чтобы бросить беглый взгляд на его прошедшую деятельность» [ТУРГЕНЕВ-ВЕ. С. 5]. В свою очередь Ауэрбах в «Allgemeine Zeitung» (1877 г. № 96. 6. April) опубликовал хвалебную статью о тургеневском романе «Новь», – см. о ней [DORNACHER].

499

В 1867 г. В Берлине Тургенев встречается с Бертольдом Ауэрбахом, обсуждает с ним замысел романа «Дача на Рейне», собирается написать предисловие к нему. По рекомендации Тургенева M.М. Стасюлевич принял этот роман Ауэрбаха к публикации в «Вестнике Европы». 16 июня 1868 г. Тургенев сообщает Полине Виардо: «Ауэрбах продержал меня битых три часа, рассказывая содержание своего романа – думаю, что это может быть очень недурно; идея мне понравилась, но ведь все дело в выполнении и от него все зависит» [ТУР-ПСП. Т.8. С. 281 и 274].

500

Это письмо Ауэрбаха к Тургеневу неизвестно. 2 Тургенев имеет в виду французское издание «Дыма», которое он переслал Ауэрбаху через Л. Пича 7 (19) марта 1868 г.

501

С конца 50-х годов Ауэрбах, испытывая денежные затруднения, пытался получить гонорар за русские переводы своих произведений и в связи с этим в 1859 г. вел переговоры с переводчиком и поэтессой Каролиной Павловой, жившей с 1861 г. в Дрездене. Вильгельм Вольфзон писал Ауэрбаху о популярности его проиведений в России: «“Отечественные записки” <…> буквально охотятся за Вашими новыми рассказами. Павлова просила передать, что с такой конкуренцией ей не справиться, и это правда. Поскольку на Россию не распространяется соглашение, предусматривающее право автора на перевод, Вам придется довольствоваться русской славой без серебряных рублей». В 1865 г. Ауэрбах говорил с Тургеневым о возможности перевода своего романа «На высоте» на русский язык [ТУР-ПСП. Т. 7. С. 44].

502

Речь идет о предисловии к роману Ауэрбаха «Дача на Рейне», опубликованном за подписью Тургенева в «Вестнике Европы» (1868, № 9). В своих воспоминаниях JI. Пич указывал, что это предисловие писал он, так как Тургенев, не имея времени, просил его об этом и сам ограничился переводом предисловия на русский язык. Рассказ Пича вызвал резкий протест M.М. Стасюлевича, который в специальной статье «Еще дружеские воспоминания о Тургеневе», уличая Пича в ряде фактических неточностей, пытался дискредитировать его рассказ об истории написания предисловия. Материалы о романе Ауэрбаха, полученные от Пича, были существенно переработаны Тургеневым. В статье [ЛЕВИН Ю.] сделан научно аргументированный вывод, что: «…опубликованное за подписью Тургенева предисловие к роману Ауэрбаха «Дача на Рейне» является вольным переводом немецкого текста, который составил для Тургенева Пич», – см. [ТУР-ПСП. Т. 12. С. 795]. См. обо всем этом в примечаниях к [ТУР-ПСП. Т. 8. С. 352–354]. Ниже мы еще вернемся к теме тургеневского предисловия.

503

По получении настоящего Тургенева Ауэрбах писал Стасюлевичу 10 (22) апреля 1868 г.: «Мой друг Тургенев готов не только написать предисловие к моему новому, у ж е известному вам роману и тем самым поддержать его право на внимание, но и взять на себя проверку русского перевода». Стасюлевич отвечал Ауэрбаху письмом от 15(27) апреля 1868 г., в котором сообщил о своем предстоящем приезде в Берлин. Во время этого приезда, состоявшегося в начале июня 1868 г., была достигнута окончательная договоренность об опубликовании в России перевода «Дачи на Рейне».

504

Тургенев по какой-то причине не взял рукопись романа, и Ауэрбах высылал ее частями Стасюлевичу. Начало романа Ауэрбаха «Дача на Рейне» появилось почти одновременно в русском переводе в сентябрьской книжке «Вестника Европы» за 1868 г. и в оригинале в венской газете «Die Presse» от 15 сентября по н. ст. 1868 г.

505

Ср. в воспоминаниях Л. Фридлендера: «Тургенев был совершенно чужд авторского тщеславия. Его раз рассмешил Бертольд Ауэрбах, сказав: “Великое это время, в которое мы с вамп живем”» (Вестник Европы. 1900. № 10. С. 831).

506

Еще находясь в Спасском, Тургенев писал 19 июня (1 июля) Полине Виардо: «Придется мне писать еще предисловие – для этого черта Ауэрбаха – к русскому переводу его романа, сюжет которого он мне рассказывал. Вот скучища-то!» [ТУР-ПСПис. Т. 7. С. 169–170].

507

Нечто подобное Ауэрбах говорил и Тургеневу, который впоследствии рассказывал Н.А. Островской: «И что всего лучше – Ауэрбах, встретившись со мной, горячо благодарил меня и говорил, что “так понять его, как я понял, мог только поэт поэта”». Сообщая Пичу о чтении немецкого текста предисловия Ауэрбаху, Тургенев добавлял: «Там были такие замечания: “Вот видите, это Вы у меня глубоко прочувствовали – и это смогли только Вы!” Я сидел с глупым видом и только думал: “О если б ты знал!!” Но и об этом silentium!» [ТУР-ПСПис. Т. 7. С. 218, 242]. История с предисловием упоминается еще в двух письмах Тургенева к Пичу. 17 (29) октября 1868 г.: «Предисловие к Ауэрбаху должно теперь появиться в “Allgemeine Augsburger”. Он очень им доволен и постоянно цитирует места из него… Боюсь только ужасно, как бы дело не обнаружилось. Но тогда я буду опровергать это с полным хладнокровием!! Заранее говорю вам это» (там же, С. 230, 407). 24 декабря 1868 г. (5 января 1869 г.): «Беседа с Ауэрбахом – прекрасный образец юмора. Угрызений совести я не чувствовал: я ведь, как вы знаете, очень безнравственен» (там же, С. 266, 419).

508

13 октября 1869 г. Тургенев писал Ауэрбаху по поводу нового издания этого романа, полученного им от него: «Дорогой друг, Вот уже прошло почти два месяца, как Вы мне послали свою последнюю книгу – а я благодарю Вас только теперь. Дело в том, что мне захотелось перечесть – я сделал это – и теперь знаю совершенно точно, что это весьма значительное произведение и, возможно, лучшее из написанного Вами. Оно столь же глубоко задумано, сколь и поэтично выполнено – и оно останется. Успех в России был огромным: Стасюлевич говорил и писал мне об этом – да и помимо него я это слышал с разных сторон [ТУР-ПСП. Т. 10. С. 302]. Сам Стасюлевич писал 9(21) апреля 1869 г. Ауэрбаху: «Мне остается поблагодарить Вас от имени моих подписчиков и читателей, которые с большим наслаждением читают “Дачу на Рейне”. Эта величественная эпопея очень нравится, и это не удивительно» [ТУР-ПСП. Т. 10. С. 389]. После 1908 г. этот роман, как и все произведения «народного немецкого писателя» Ауэрбаха в России не переиздавались. В фашистском Третьем рейхе (1933–1945) имя Бертольда Ауэрбаха было вычеркнуть из истории немецкой литературы, а все памятные знаки, относящиеся к его имени, уничтожены. В настоящее время на родине писателя в г. Нордштеттен открыт Музей Бертольда Ауэрбаха, в Берлине с 2007 г. вновь имеется улица его имени, а уничтоженные нацистами памятники восстановлены.

509

С другой стороны, вполне возможно, что Тургенев, говоря о немецком писателе-«народнике» и в то же время еврее, хотел опереться на мнение его соотечественника. Он выбрал своего друга Людвига Пича – человека либеральных взглядов, толерантного, с репутацией оригинально мыслящего интеллектуала. Но для русского читателя нужен был «русский акцент», и Тургенев несколько русифицировал статью Пича.

510

Will sich aber der Jude frei und selbständig, mit dem ganzen Gehalte einer eigentümlichen Persönlichkeit, neben sie, oder gar gegen eine ihrer Tendenzen stellen, so brechen die Spuren eines nur überdeckten Judenhasses hervor (нем.).

511

В томе 11 собр. соч. И.С. Тургенева в 12 томах (ГИХЛ, 1953–1956).

512

Тот факт, что Стасюлевич не побоялся напечатать такого рода «Предисловие», а из правоконсервативного лагеря никто не решился выступить с юдофобскими комментариями в адрес Тургенева, подтверждает, на наш взгляд, высказанную выше в Гл. IV точку зрения о существовавшей в русском обществе пореформенной эпохи атмосферы сравнительной благожелательности по отношению к евреям.

513

В 1864 г., находясь в Швейцарии, Лассаль влюбился в 21-летнюю Елену фон Дённигес, дочь баварского дипломата, посла барона фон Дённигеса и сделал ей предложение. Ради этого брака он готов был на любые жертвы, вплоть до перехода в католичество. Узнав о революционных взглядах и еврейском происхождении Лассаля, отец не дал согласия на брак – он предпочёл выдать дочь за валашского дворянина, друга детства Елены Янко Раковицу. Лассаль вызвал жениха на дуэль, в результате которой был ранен и через несколько дней умер в Женеве. Возлюбленная Лассаля вышла замуж за Раковица, который, однако, умер в том же году, а затем стала актрисой и писательницей-теософкой. 1 октября 1911 г., находясь после смерти мужа – русского и американского литератора-социалиста Сергея Шевича (1847–1911), в трудном финансовом положении, она покончила с собой. О жизни Е. фон Деннигес и Сергея фон Шевич см. Гольдман Эмма. Проживая свою жизнь: URL: https://emmagoldman.noblogs.org/?p=289

514

По-видимому, вскоре после описываемого эпизода Лассаль был убит на дуэли с Янко Раковицем, валахским дворянином, женихом Елены Деннигес. Упоминание в мемуарах о гибели Лассаля также подтверждает дату встречи М.П. С-вой с Тургеневым в летом 1864 г.

515

Рассказ «Часы», о коем идет речь, напечатан в «Вестнике Европы» № 1 за 1876 г.

516

Речь идет о сценке между Давидом и Раисой из XIII главы рассказа «Часы», где слова старика Латкина переданы косноязычно.

517

Речь идет о романе «Новь».

518

Имеется в виду издание французского перевода своего романа «Новь»: Tourguéneff I. Terres vierges. Paris: Hetzel et Cie, 1877.

519

См. письма И.С. Тургенева М. Гартману: URL: http://turgenev-lit.ru/ turgenev/pisma-1864-1865/letter-33.htm, а так же его письмо из Парижа П.В. Анненкову от 3 января 1857 г. С Тургеневым Гартман сблизился в конце 1856 г., встречался с ним в 60-х годах в Баден-Бадене и Штутгарте.

520

Имеется в виду пьеса К.С. Аксакова «Князь Луповицкий, или Приезд в деревню» (1851). Н.И. Трубецкой запечатлен Николаем Нек расовым в «Недавнем Времени» (1874): «В Петербурге шампанское с квасом попивали из древних ковшей, / А в Москве восхваляли с экстазом допетровский порядок вещей. / Но, живя за границей, владели / Очень плохо родным языком, / И понятья они не имели О славянском призванье своем. / Я однажды смеялся до колик, /Слыша, как князь NN говорил: /«Я, душа моя, славянофил», – А религия ваша? – «Католик!». Он же упоминается в «Дыме» Тургенева (1867) как «князь Коко, один из известных предводителей дворянской оппозиции».

521

Принял католичество, князь Трубецкой вынужден был жить за границей, поскольку въезд в Россию ему, по существовавшим в то время законам, был воспрещен.

522

Герцен в письме И.С. Тургеневу от 5 января 1861 г. (24 декабря 1860 г.) находил его публицистические брошюры «глупыми» [ГЕРЦЕН. Т. 27. Кн. 1. С. 124].

523

После его смерти И.С. Тургенев заметил: «Вот наконец и бедный князь Трубецкой отправился удостовериться, правда ли то, что рассказывали ему его иезуиты» [ТУР-ПСП. Т. 13. С. 298].

524

Вольнодумец (фр.).

525

Что поделаешь, я ее обожаю, хоть она и сумасшедшая (фр.).

526

У него золотое сердце, но он – идиот (фр.).

527

Не Прекрасный фонтан, а Сумасшедший фонтан (фр.).

528

Гартман состоял учителем при Е.Н. Трубецкой в течение двух лет и впоследствии посвятил ей свою книгу «Сказки и истории с Востока и Запада» («Märchen und Geschichten aus Osten und Westen»), преподнеся один экземпляр со следующей надписью: «Моему дорогому другу, княгине Орловой, урож. Трубецкой, на память («Meiner verehrten Freundin der Fürstin Katherine Orloff, geb. Trubezkoi, zur Erinnerung») [ТУР-ПСП. Т. 3. С. 598].

529

Напомним, что кн. Н.А. Орлов, хороший знакомый и симпатизант Тургенева, в 1877 г. стал первым президентом «Общества взаимного вспоможения и благотворительность русских художников» в Париже.

530

Свадьба состоялась 9 июня 1858 г., И.С. Тургенев был ней шафером со стороны невесты. Герцен писал: «Весь цвет нашей знати праздновал в Париже свадьбу. Рюриковские князья и князья вчерашнего дня, графы и сенаторы, литераторы, увенчанные любовью народной, и чины, почтенные его ненавистью, все русское население, гуляющее в Париже, собралось на домашний, русский пир к послу; один иностранец и был приглашен как почётное исключение – Гекерен, убийца Пушкина!» [ГЕРЦЕН. Т. 13. С. 349]. Примечательно, что Герцен не заметил в числе «иностранцев» своих и Тургенева хороших знакомых Морица Гартмана и Генриха Оппенгейма.

531

«Рифмованная хроника священника Маврикия» (нем.).

532

Современник. 1861. № 3. Отд. II. С. 99.

533

Тургенев имеет в виду большое письмо М. Гартмана к нему от 4(16) сентября 1858 г., в котором выражается чувство дружбы и уважения к русскому писателю.

534

Комета Донати наблюдалась в 1858 г. в Европейской России с 2 июля по 22 октября.

535

Имеется в виду «Дворянское гнездо».

536

Т.е. Ст.-Петербург.

537

Встреча Тургенева и Гартмана в 1859 г. в Париже не состоялась. Княгиня E.Н. Орлова 13(25) мая 1859 г. из Парижа писала Гартману: «Здесь Тургенев. Он справлялся, где находитесь Вы, как Ваше здоровье и не написали ли Вы что-нибудь новое и т. д.» [ТУР-ПСП. Т. 4. С. 470].

538

Гартман опубликовал в популярном штутгартском журнале «Freya» свой перевод двух рассказов Тургенева: «Муму» и «Уездный лекарь». Переводу «Муму» он предпослал «Биографическое предисловие», в котором заявил, что Тургенев получил в России признание «как самый выдающийся современный писатель» и что «появление каждого его произведения являлось событием громадного литературного и общественного значения». Гартман отметил «Записки охотника» как «замечательную книгу, единственную в своем роде, богатую мастерскими описаниями природы, исполненную новизны и поэзии, книгу, которая, как никакая другая, правдиво отражает сокровенные глубины русской жизни…

В очерках, новеллах и романах Тургенева поэт и социальный писатель, художник и бытописатель, сочувствующий человек и наблюдатель слились и сплавились так, как мы не встречаем ни у одного современного писателя, не исключая даже лучших английских авторов».

539

По просьбе А. Г. Рубинштейна Гартман написал либретто к трехактной опере «Росвита», текст которого, в некоторых частях не удовлетворил композитора. Гартман не согласился на изменения. К концу 1867 г. Рубинштейн написал музыку только к некоторым частям либретто (Wittner0. Moritz Hartmanns Leben und Werke. 2 Teil. Prag: 1907. S. 526–527). Одновременно с оперой на либретто Гартмана Рубинштейн, находясь в Баден-Бадене, замышлял и другую оперу, на сюжет романа Тургенева «Рудин»: по просьбе композитора Тургенев стал писать либретто оперы, которая, однако, так и осталась проектом [ТУР-ПСП. Т. 6. С. 260–261].

540

Тургенев имеет в виду свой роман «Дым» во французском переводе, который он послал Гартману 27 января (2 февраля) 1868 г. и ту полемику, доходившую до резкой критики, что вызвало это его произведение в российском обществе.

541

В письме от 23 мая (4 июня) 1867 г. к Герцену Тургенев писал: «знаю, что меня ругают все – и красные, и белые, и сверху, и снизу – и сбоку – особенно сбоку. Даже негодующие стихи появились. Но я что-то не конфужусь – и не потому, что воображаю себя непогрешимым, – а так как-то – словно с гуся вода. Представь себе: я даже радуюсь, что мой ограниченный западник Потугин появился в самое время этой всеславянской пляски с присядкой, где Погодин так лихо вывертывает па с гармоникой под осеняющей десницей Филарета», – см. [ТУР-ПСП. Т. 7. С. 208]. Речь идет о Славянском съезде в Москве в связи с открытием этнографической выставки, где выступали с речами М.П. Погодин и черниговский архиепископ Филарет (Гумилевский Дмитрий Григорьевич; 1805–1866),

542

Гартман скончался от почечной недостаточности 14 мая 1872 г. в своем доме, в городке Обердёблинг, что неподалеку от Вены.

543

Бере (Behre) Бернгард Эрих (1832–1881), владелец рижской издательской фирмы. Знакомство Тургенева и с ним состоялось в 1868 г. в Баден-Бадене. Начиная с 1869 г. он был издателем сочинений Тургенева на немецком языке.

544

Когда молодой Лев Толстой приехал в Париж, он в доме своего дяди Н.И. Трубецкого познакомился с двумя немецкими литераторами-эмигрантами – Морицем Гартманом и Генрихом Оппенгеймом, о чем оставил запись в своем дневнике: «18/30 Марта, 1857 г. <…> Обедал у Труб<ецких>. Hartmann – весьма милый человек. – Oppenheim противен» [ТОЛСТОЙ-ПСС. Т. 46. С. 119]. Подробнее о видном общественном и политическом деятеле XIX в. Генрихе Бернгарде Оппенгейме см. в гл. VI.

545

Café de la Régence, открытое 1618 г. в центре Парижа невдалеке от парка Пале-Рояль, в конце XVII в. стало центром шахматной жизни города. Сюда приходили многие видные политические деятели, писатели, артисты, музыканты. Здесь бывали Наполеон и Робеспьер, Вольтер и Руссо, Франклин и Дидро. Последний писал в начале своей знаменитой повести «Племянник Рамо»: «Если день выдался слишком холодный или слишком дождливый, я укрываюсь в кафе “Режанс”. Там я развлекаюсь, наблюдая за игрою в шахматы. Париж – это то место в мире, кафе “Режанс” – то место в Париже, где лучше всего играют в эту игру» [ЛИНДЕР (II). С. 194–195]. См. о нем: URL: https://de-academic.com/dic.nsf/dewiki/227073#.

546

Пол Морфи (1837–1884), Карл Андерсен (1818–1879), Даниэль Гарвиц (1821–1884), Игнац Колиш (1837–1889), Вильгельм Стейниц (1836–1890) – выдающиеся американский, немецкие и австро-венгерские шахматисты ХIХ в.

547

«Шахматный листок» – СПб. – й журнал 1859–1863 гг.

548

Жюль Арну де Ривьер (1830–1905), французский шахматист и шахматный журналист.

549

Серафино Дюбуа (1817–1899) – представитель итальянской национальной шахматной школы, один из лучших игроков в Западной Европе в 1850–60-х гг.

550

Бреславль – русское название столицы Силезии г. Вроцлава, в то время, называвшегося Бреслау и входившего в состав Пруссии.

551

Для Гарвица лучший шахматный рейтинг, т. н. «коэффициент Эло», был определен в 2644 пункта (июнь 1853 г.). С января 1853 г. по февраль 1856 г. он был номером один в впоследствии рассчитываемых мировых рейтингах. На сегодняшний день наивысший рейтинг Эло принадлежит норвежскому шахматисту, чемпиону мира Магнусу Карлсену (Род. 1990) – 2882 пункта.

552

Шахматный листок (СПб.). 1859. № 1. С. 13. Подробнее о Д. Гар вице см.: URL: https://de-academic.com/dic. nsf/dewiki/300193.

553

Подробно см. о ней в [SCHOR], [YOUNG].

554

Имеется в виду книга Э. Лейзерес: «Alide: an Episode in Goethe’s life. Philadelphia: 1874 («Алида. Эпизод из жизни Гёте»).

555

Речь идет о драме Э. Лейзерес «The Spagnoletto» («Спаньолетто»).

556

Роман «Новь» начал публиковаться в 1-м номере журнала «Вестник Европы».

557

Речь идет о романе «Новь».

558

Имеется в виду русско-турецкая война 1877–1878 гг

559

Об отношениях Джордж Элиот с Тургеневым см. выше, в Гл. III.

560

До 1899 года статуя Свободы оставалась самым высоким сооружением Нью-Йорка. В сентябре 1972 года в основании статуи был открыт Музей заселения Америки, в котором можно проследить историю страны от первых ее коренных жителей, индейцев, до прибывавших на континент с начала XX века многочисленных иммигрантов.

561

Торжественное открытие статуи Свободы, на котором выступил президент США Гровер Кливленд (1837–1908), состоялось 28 октября 1886 года в присутствии нескольких тысяч зрителей.

562

См.: Лейзерович А.: Поэты США по-русски.3. Уолт Уитмен и Эмма Лазарус/На сайте: Американская литература: URL: http://american-lit.niv.ru/american-lit/lejzerovich-poety-ssha/uitmen-i-lazarus.htm

563

В ХIХ в. из среды французских евреев не вышло ни одного значительного писателя, поэта или же драматурга, по-видимому, в силу того обстоятельства, что значительную часть немногочисленного еврейского населения Франции составляли выходцы из Германии и др. стран.

564

Эмиль Леви, представитель французского неоклассицизма второй половины ХIХ в., был известен также как портретист, в частности он исполнил портреты двух французских литературных знаменитостей – поэта-символиста Жозе Мария де Эредиа (1845–1902) и писателя Жюля Амеде Барбе де’ Оревильи (1808–1889), – см. о Леви: Gilman D. C., Peck H. T., Colb, F. M. Lévy Emile. New International Encyclopedia (1st. ed.). New York: Dodd, Mead, 1905; URL: https://www.artrenewal.org/Artist/Index/838

565

Частное сообщение Александра Звигильского.

566

Ещё в гимназические годы Павловский увлёкся идеями народников. После окончания в 1871 году Таганрогской классической гимназии уехал в Петербург, где поступил в Медико-хирургическую академию, продолжая свою революционную деятельность. Не окончив академию, вернулся в Таганрог. Летом 1874 г. организовал в Таганроге революционный кружок молодежи: устраивал собрания, ходил на пропаганду, был арестован, почти три года, будучи под следствием, сидел в Петропавловской крепости и Доме предварительного заключения, затем по распоряжению министра внутренних дел был в апреле 1878 г. выслан под надзор полиции в Архангельскую губернию, откуда бежал за границу. Несмотря на еврейское происхождение и антиправительственную деятельность, более 20 лет, с 1880-х гг., работал парижским корреспондентом правоконсервативной газеты «Новое время» (литературный псевдоним И. Яковлев).

567

Наибольшую известность Павловскому как литератору принесли его воспоминания об И.С. Тургеневе (в книжной форме на французском языке – Isaak Pavlovsky «Souvenirs sur Tourgueneff», 1887). Перевёл на французский язык «Власть тьмы» Л.Н. Толстого (1888, в соавторстве с О. Метенье), пьесы А.Н. Островского (в том числе «Василису Мелентьеву»). Его пьеса «Красная звезда» была поставлена Малым театром в Москве в 1914 году. Павловский был заметной фигурой на парижской литературно-публицистической сцене: членом Ассоциации иностранной журналистики в Париже, членом Комитета русской журналистики и Ассоциации зарубежной парламентской журналистики, представителем иностранной журналистики в Палате депутатов и Сенате; являлся одним из создателей Синдиката русской прессы в Париже. В 1895 г. он был награжден орденом Почётного легиона.

568

В 1871–1873 гг. Анна Розенштейн изучала инженерное дело в Цюрихском политехникуме и одновременно философию в Цюрихском университете. В эти же годы она примкнула к анархистскому движению «бакунинцев».

569

Турати также получил известность в качестве поэта, в основе его творчества лежали социальные мотивы. В 1886 г. он стал автором текста гимна рабочих («Su fratelli, su compagn» i), написанного по случаю создания штандарта организации «Сыны труда» («Figli del lavoro») в Милане. Гимн завоевал популярность и по сей день исполняется во время манифестаций и забастовок.

570

Как врач-гинеколог Анна Розенштейн-Кулишова практиковала в Милане и является автором ряда значительных научных трудов, посвященных изучению «родильной горячки».

571

См., например, Афанасьева С. П. К вопросу о революционной деятельности Анны Кулишёвой в 1873–1892 годах/В кн.: Россия и Италия: из истории русско-итальянских культурных и общественных отношений / Отв. ред. С. Д. Сказкин. М.: Наука, 1968. С. 286–299; Дейч Л. Г. Роль евреев в русском революционном движении. Изд. 2-е. Т. 1. М.–Л.: ГИЗ, 1926; Ереемеева А.Н. Анна Кулишева в истории России и Италии: современное состояние, перспективы исследования и репрезентации темы// Культурологический журнал. 2016. 2 (24): URL:http://cr-journal.ru/rus/journals/375.html&j_id=27

572

Об Иосифе Соркине см. в Гл. VI. Такого же рода острое чувство потерянности и отчужденности испытывал в эти годы и другой близкий Тургеневу русский парижанин – скульптор Марк Антокольский, о чем см. ниже.

573

В 1878 г. в Париже на Всемирной выставке М. Антокольскому присудили высшую награду и орден Почетного легиона. Вскоре он был избран почетным членом Венской, Берлинской, Лондонской академий.

574

В тексте сделаны исправления, касающиеся главным образом датировок.

575

Фамилия Антокольский происходит от названия одного из живописнейших предместий Вильны – Антоколь, на северо-востоке города, на же левом берегу реки Вилии.

576

На его зачислении настоял профессор Николай Пименов, ставший его первым учителем в области скульптуры, подробнее см. об этом ниже.

577

Начало работы над горельефом относится к 1868 г. и работа над ним периодически продолжалась всю жизнь художника. Последний вариант относится к 1902 г.

578

Это почетное звание обычно дается Академией после получения художником четырех серебряных медалей, двух золотых и после шестилетнего заграничного пенсионерства. Однако демонстративное изъявление благоволения Александра II скульптору заставило профессоров Императорской АХ предпринять экстраординарный шаг, подтверждающий в угоду Его Величества их безоговорочное признание исключительного таланта Антокольского.

579

Антокольский переехал на жительство в Рим в конце 1871 г.

580

Скульптор лепил статую для юбилейной выставки к 200-летию со дня рождения Петра I в Политехническом музее в Москве. После закрытия выставки гипсовая статуя высотой 2,5 м. была перевезена в Научно-исследовательский музей Российской АХ (СПб.), где находится и в настоящее время.

581

В 1873 г. скульптор выполнил эскиз статуи, а в 1874 г. она была отлита из гипса.

582

Марк Антокольский был первым и единственным в истории искусства русским скульптором и вторым, после Ивана Айвазовского (1857), русским художником ХIХ в., удостоенным звания кавалера ордена Почетного легиона.

583

В этом году им был выполнен лишь этюд головы «Мефистофеля», сама же статуя создана в 1883 г.

584

Голова «Мефистофеля» на этой выставке не экспонировалась.

585

В настоящее время рукопись находится в Архиве Пушкинского дома (СПб.).

586

См. также

587

Мемуарная книга первого ученика Антокольского скульптора Ильи Гинцбурга [ГИНЦБУРГ] также содержит много интересных фактических зарисовок, иллюстрирующих бытовые особенности процесса приобщения во второй половине ХIХ в. евреев к русской культуре.

588

Несколько измененная цитата из латинского Евангелия от Иоанна, 3:8: «Spiritus ubi vult spirat» («Дух дышит, где хочет»).

589

Эти впечатления отразились и в статье Тургенева о статуе М. Антокольского, см. ниже.

590

Здесь память несколько изменила М.М. Антокольскому: статья В.В. Стасова об «Иване Грозном» напечатана была в «Ст. – Петербургских Ведомостях 13 февраля 1871 г., а статья И.С. Тургенева позже, 19 февраля 1871 г. [М.М.-АНТ. С. 953].

591

Первым по времени откликом на это произведение была статья В.В. Стасова в той же газете от 1 (13) февраля 1871 г. под названием «Новая русская скульптура», где критик назвал скульптуру Антокольского «капитальным художественным произведением», которое, по его мнению, «начинает собою новую эру русской скульптуры».

592

Согласно воспоминаниям Антокольского Александр II, посетив его мастерскую, заказал ему бронзовый отлив «Ивана Грозного» для Эрмитажа [М.М.-АНТ. С. 22]. В 1872 г. эта скульптура была показана на Международной выставке в Лондоне, и Кенсингтонский музей заказал для своего собрания гипсовый слепок. «Иван Грозный» стал первой работой русского мастера, попавшей в коллекцию зарубежного музея.

593

П.М. Третьяков заказал выполнение «Ивана Грозного» из мрамора. Эта скульптура находится в Третьяковской галерее, и в уменьшенном размере – в Иркутском художественном музее.

594

О своих детских годах Антокольский впоследствии писал: «Детство моё слишком мрачно, да так мрачно, что я с содроганием вспоминаю, а писать мне о нём тяжело. Я был нелюбимым ребёнком, и мне доставалось от всех. Кто хотел, бил меня, даже прислуга; а ласкать меня – никто не ласкал. Я донашивал старые одежды, меня звали “истуканом”, “оловянные руки”. Я справлял в семействе должность рабочей лошади. Не унижала меня только мать моя» [М.М.-АНТ. С. 543]. Подробнее о жизни М.М. Антокольского см. [КРИВДИНА (I)] и [КРИВДИНА-ТЫЧИНИН].

595

Академик-классицист Николай Пименов являлся штатным профессором и членом Совета Императорской АХ, благодаря его настойчивому ходатайству Антокольского зачислили в вольноприходящие ученики в скульптурный класс и класс рисунка АХ.

596

В отличии от основных мировых религий, взаимоотношения иудаизма с изобразительным искусством складывались под влиянием Второй заповеди Торы: «Не делай себе никакого изображения, ни того, что на небе вверху, ни того, что на земле внизу, ни того, что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им…» (Исход, 20:4–5). На протяжении всей еврейской истории запрет на изображения неизменно сохранялся. Традиционное еврейское искусство развивалось в основном в области изготовления предметов религиозного культа, в синагогальной архитектуре и в книжной иллюстрации.

597

В свою очередь Антокольским, Тургенев впервые был увиден как «Юпитер», – см. его воспоминания выше, – верховное божество римского пантеона, многие сохранившееся до нашего времени изображения которого имеют колоссальные размеры.

598

Уже в конце 60-х гг. скульптор серьезно болен: чахотка. И придворный медик Сергей Боткин осмотрев его, сказал его друзьям, что в петербургском климате он умрет очень быстро, – см. [КРИВДИНА (I)]. Антокольский в возрасте 59 лет скончался в 1902 г. на лечении в Германии.

599

Антокольский женился 6 сентября 1872 г. на дочери богатого виленского купца Елене (Гене) Юделевне (Юльевне) Апатовой и счастливо прожил с ней до конца жизни.

600

Почти каждое лето скульптор уезжал в Россию – в СПб., Москву (жил в усадьбе «Абрамцево» своего друга и покровителя Саввы Мамонтова), Вильно, Таганрог и др. города. Скончался М.М. Антокольский 9 июля 1902 г. в Бад-Хомбурге (земля Гессен, Германия), где находился на лечении по поводу острого желудочного недомогания.

601

В наше времяза дату рождения Марка Антокольского принято считать 21 октября (2 ноября) 1843 г. [БРЭ: URL: https:// bigenc.ru/fine_art/ text/701612], т. о., он уехал из России 28 лет от роду.

602

Антокольский, по-видимому, пользовался благосклонностью поэта графа А. Голенищева-Кутузова, друга и большого поклонника Мусоргского, написавшего на его стихи свои вокальные циклы «Без солнца» (1874) и «Песни и пляски смерти» (1875–1877), балладу «Забытый» (1874), романс «Видение» (1877); Голенищев-Кутузов написал либретто оперы Мусоргского «Сорочинская ярмарка», а также цикл стихотворений «На выставке М.М. Антокольского», одно из которых «Мефистофель» вызвало дискуссию в печати.

603

В том же бесцензурном 1905 г. Владимир Стасов опубликовал их факсимиле в книге [М.М.-АНТ]. Примечательно, что в СССР книга [М.М.-АНТ] никогда не переиздавалась (sic!).

604

Напомним, что 1905 г. – начало Первой русской революции, сопровождавшейся в частности многочисленными еврейскими погромами. Поэтому высказывания Антокольского в его письмах Тургеневу и в те годы звучали исключительно актуально.

605

Кроме этого обращения, письмо писано рукою не Антокольского.

606

Из письма В.В. Стасову от начала января 1882 г.: «Не думайте, что я, сидя здесь, не прислушиваюсь к биению сердца России. Нет, издалека и видишь ее еще лучше, понимаешь ее еще глубже и становится она твоему сердцу еще ближе» [М.М.-АНТ. С. 488].

607

Профессор Императорской АХ, академик Антокольский писал в январе 1881 г. В.В. Стасову: «Представьте себе я послал в Академию Художеств целый реестр моих работ, и при этом просил позволить мне быть вне конкурса. И вот, уже полгода прошло, и нет никакого ответа. Не знаю даже, попадет ли моя работа на выставку. Но теперь свет таков, поэтому не надо и не к чему удивляться» [М.М.-АНТ. С. 420].

608

В этом же письме к Стасову от 26 июля 1882 г.: «я не получаю парадных наград и фейерверочных успехов» [М.М.-АНТ. С. 463].

609

«Дядя» – так по-родственному ласкательно обращался Антокольский к Владимиру Стасову, своему по жизни покровителю, ближайшему другу и защитнику. «Иметь немного друзей, как вы – достаточно, можно жить, чтобы жизнь не казалась мрачной», – писал он ему [М.М.-АНТ. С. 463].

610

Владимир Стасов опубликовал факсимиле этих писем в том же бесцензурном 1905 г. – через 24 года после получения их Тургеневым от Антокольского. Однако в это революционное время, сопровождавшееся многочисленными еврейскими погромами, высказывания Антокольского звучали исключительно актуально. Примечательно, что в СССР книга [М.М.-АНТ], выпущенная Стасовым, включавшая в себя эти письма, ответ на первое из них Тургенева и комментарии Антокольского, никогда не переиздавалась (sic!).

611

Правая печать объявляла Антокольского выскочкой-инородцем, пролезшим на русскую культурную сцену за счет «еврейских банкиров», требовали, чтобы он прекратил изображать знаковые фигуры российской истории, и, будучи иудеем, не смел касаться святых православного пантеона.

612

Нельзя не отметить, что вопреки процветающих обычно в артистической среде зависти и враждебность в отношениях с себе подобными, представители русской художественной элиты на удивление доброжелательно приняли в свою среду художников, музыкантов и скульпторов евреев. В частности нападки на творчество Антокольского со стороны академической профессуры шли в русле общей борьбы неоклассицистов АХ с социальными реалистами – художниками-«передвижниками» и не имели под собой антисемитской подоплеки. С сугубо эстетической позиции не принимал, по-видимому, монументальное творчество Антокольского Лев Толстой. Так, например, в пятой главе седьмой части «Анны Карениной» Левин критикует аллегорическую модель памятника Пушкину М.М. Антокольского как воплощающую ложное «вагнеровское направление» в современном искусстве.

613

Екатерина II по рождению была немецкой принцессой лютеранского вероисповедания, находясь же на русском троне, она проявляла достаточную терпимость по отношению к евреям.

614

Илья Репин сообщал в письме к А.В. Жиркевичу от 14 февраля 1893 г.: «Антокольского выставка превосходна, чудесные вещи, расставлены изящно, комфортабельно, а его Ермак – просто грандиозная вещь! И еще там много хорошего и восхитительного, особенно спящий амур на саркофаге», см. Письма И.Е. Репина А.В. Жиркевичу. 1888–1906// Третьяковская галерея. 2019. № 1 (62. Приложение к выпуску): URL: https://www.tg-m.ru/articles/prilozhenie-k-vypusku-1-2019-62/pisma-repi-na-zhirkevichu.

615

Действительный статский советник – гражданский чин 4-го класса Табеля о рангах (1724–1917, Российская империя).

616

Ассоциированный член (фр.)

617

Полученная с аукциона общая сумма достигла 391000 франков [КРИВДИНА (II). С. 88].

618

Определение личности А.С. Пушкина, данное Аполлоном Григорьевым в его программной статье «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» (1857).

Content

Марк Леонович Уральский
Иван Тургенев и евреи

«Каждая раса имеет свою мораль», или о национальном воображаемом у Тургенева

Что такое еврей и кто такие евреи?

Вступление

Глава I. Иван Тургенев как мыслитель

Глава II. Иван Тургенев – «русский европеец» и либерал

Глава III. Иван Тургенев в глазах современников и потомков

Глава IV. Тургеневская эпоха в контексте эмансипации европейского еврейства в ХIХ столетии

Глава V. Тургенев vs Достоевский

Глава VI. «Всяк кулик своё болото хвалит»: национальная проблематика в беллетристике и переписке Ивана Тургенева

Глава VII. Евреи в жизни Ивана Тургенева

Библиография

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж, З

И, Й

К

Л

М

Н

О, П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ч

Ш, Щ

Э

Ю, Я

А, В

С, D

F

H

G

I, J

K

L

M, N

О, Р

R

S

T

W

Z, Y

Указатель имен и сокращений

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ц, Ч

Ш

Щ

Э

Ю, Я

Примечания