Сразу после войны

Верю

Повесть

Юрию Васильевичу Бондареву

Наша юность была трудной и беспокойной. Мы воочию видели то, о чем нынешнее поколение судит теперь по книгам и кино. Мы рано поняли, как вкусен ломоть черного хлеба, рано познали горечь утрат. Повзрослев в июне 1941 года сразу на несколько лет, мы еще долго оставались в душе мальчишками, романтиками и мечтателями. Мальчишеские мечты согревали нас в запорошенных снегом окопах, укрепляли нашу веру в добро и справедливость.

Наша юность неповторима. И, быть может, именно поэтому мы так часто обращаемся в своих произведениях к нашей юности — беспокойной, но прекрасной.

1

Как только «Узбекистан» вышел в открытое море, я почувствовал себя плохо: в висках застучало, перед глазами поплыли, расплываясь, круги, в горле начались спазмы. Я решил, что это, наверное, от голода — последнее время я перебивался случайными заработками, которых едва хватало на пресную кукурузную лепешку, попахивающую дымом. Потом, когда меня начало выворачивать, я понял, что это морская болезнь, и с горечью подумал: «Никогда мне не быть моряком, не сбыться моей мечте». Впрочем, об этом я догадывался и раньше, когда лечился от контузии в госпитале. Врачи в то время часто обследовали меня: заставляли вытягивать руки, закрывать глаза, приседать. По выражениям их лиц я понимал: контузия не прошла бесследно.

Был «Узбекистан» почти квадратным, с двумя мачтами, на одной из которых то разворачивался, то бессильно повисал флаг — выцветшее полотнище с проступающими на нем пятнами.

Палуба мелко-мелко дрожала от расположенных в кормовом отсеке двигателей, пахло мазутом и водорослями — их йодистый запах не перебивала даже вонь густого дыма, валившего из трубы, низкой и широкой, похожей на бетонный колодец. За кормой стелился, прижимаясь к буруну, черный шлейф, и было непонятно, чем заволакивается мутнеющий берег — дымом или предвечерним туманом, наползавшим из глубины Апшеронского полуострова.

Чем дальше «Узбекистан» уходил в море, тем выше становились волны. Брызги залетали на палубу. Мое лицо покрылось изморосью, словно после надоедливого, осеннего дождя. Волны возникали на самом горизонте, катились к судну, увеличиваясь прямо на глазах, обрастали белыми барашками. Зеленоватые тяжелые глыбы приподнимали «Узбекистан», палуба начинала «ходить», и тошнота усиливалась. Хотелось одного — свернуться калачиком и уснуть. Но лечь было негде: на палубе возвышались контейнеры, закрепленные канатами ящики и тюки. Между ними сидели пассажиры — мужчины в потертых пиджаках, гимнастерках, женщины в ситцевых платьях, с накинутыми на плечи ватниками. Привалившись спиной к тюкам и ящикам, молодухи кормили младенцев. Мужчины разрывали руками тощую воблу, обсасывали каждую косточку, по-крестьянски неторопливо откусывали хлеб, испеченный пополам с кукурузной мукой, бережно подбирали с пиджаков и гимнастерок крошки. Дети играли в палочки-выручалочки.

Убедившись, что никто, кроме меня, не испытывает морской болезни, я опять почувствовал горечь и тоску одиночества, как бывало со мной и раньше, когда я, неприкаянный, мотался по Кавказу из города в город, все искал чего-то, а чего — сам объяснить не мог. Хотелось душевного покоя, хорошей и легкой жизни, но я уже давно понял: такой жизни мне не найти — хоть всю страну исколеси.

Восемь месяцев назад, только что демобилизовавшись, я думал по-другому. Тогда казалось: все будет — стоит только захотеть. Не за просто так мы кровь проливали, думал я в те дни, в окопах мерзли, под пулями ползали.

Быстро промелькнул месяц, отведенный демобилизованным для отдыха, отощал сидор, в котором хранил я выданные старшиной продукты. После сытной армейской жизни скудной показалась мне карточная норма. Всего пятьсот пятьдесят граммов хлеба. А на фронте давали девятьсот! Конечно, и на фронте бывало иногда голодновато, но это от разгильдяйства, оттого, что старшина не обеспечивал в срок.

В райисполкоме, куда вызывали демобилизованных по поводу трудоустройства, мне предложили пойти грузчиком на фабрику или учеником в мастерскую. Я фыркнул про себя: «Тоже мне — обрадовали! Неужели я лучшего не заслужил?» Так и спросил. На меня внимательно посмотрели: «Гражданская специальность у вас есть?» Специальности у меня не было. До армии не успел приобрести, а на войне научился стрелять, спать где придется, обстирывать сам себя, пришивать пуговицы, подворотнички. Это не так уж мало, если учесть, что до армии я был маменькиным сынком.

Устроился я на фабрику грузчиком, таскал тюки с хлопком. Решил учиться в вечерней школе, но бросил. На второй или третий день учительница вызвала меня к доске, велела написать формулу суммы квадратов двух чисел. Я уставился на доску, словно баран на новые ворота. Все захихикали. Я расстроился — и вон. Утром учительница пришла домой, стала уговаривать вернуться, а у меня в ушах не затихало хихиканье. На этом и завершилось мое образование.

Три месяца работал грузчиком. Затем взял расчет и махнул на Кавказ. Зачем? Захотелось на мир посмотреть, себя показать — другого объяснения нет. О том, как и на что буду жить, старался не думать. Пока деньги не перевелись, сносно жил. А потом… Продал все, оброс, как дьячок. Зарабатывал крохи: то чемодан поднесу, то мешки перекидаю, то яму выкопаю. Руки огрубели, стали шершавыми — только это и утешало меня. К частнику подрядился урожай собирать, думал, отъемся на фруктах. В первый день килограмма четыре смолотил. Но опротивели и яблоки, и груши, и сливы, да и сытости они не давали.

Тоскливо было по ночам, когда, сжавшись в комок, я лежал на каком-нибудь тряпье и, ощущая холодное дыхание моря, думал. Разве о такой жизни мечтал я на фронте?

За полгода я исколесил весь Кавказ и вот теперь пробирался в Ташкент, потому что запомнил с детства: «Ташкент — город хлебный». Убеждал сам себя: «В Ташкенте все изменится, все будет по-другому». А в голове копошилось: «Что изменится? Что будет по-другому?» Еще в детстве мне говорили, что я безвольный, податливый, словно глина. И добавляли: «Из глины, между прочим, грязь получается».

В запасном полку и особенно на фронте моя воля подчинялась воле других. Я полагался на знания, сноровку, ловкость тех, кто был старше меня, кто имел жизненный опыт. Солдатская служба вспоминалась сейчас как удовольствие, хотя на самом деле это было не так. Но солдату не приходилось думать ни о хлебе насущном, ни об одежде, ни о многом-многом другом, что необходимо человеку. Солдат выполнял приказы, а теперь мне никто не приказывал, никто не давал поручений, никто не готовил для меня пищу, никто не предлагал взамен изношенной гимнастерки новую.

…На «Узбекистан» я пробрался без билета — в карманах даже пятака не было. Но я мечтал, строил планы. Так продолжалось до тех пор, пока меня не скрутила морская болезнь.

Берег давно скрылся с глаз, растворился в мутноватой дымке. Начался дождь. Холодные капли упали на палубу. Пассажиры засуетились, извлекли откуда-то пахнувший пылью и обсыпанный трухой брезент, натянули его, как тент, привязав концы к контейнерам. Но дождь только попугал. Быстро темнело, и очень скоро все — небо, море, палуба — стало одного цвета. И лишь за кормой белел бурун, отчетливо виднелся в темноте, постепенно тускнел, исчезая вдали. На мачтах зажглись сигнальные огни. Море было пустынным, мрачным. Иногда раздавался хрипловатый посвист: из приделанной к дымоходу тонкой, как стержень, трубки вырывался пар — упругая, светлая струя.

Кроме контейнеров, ящиков и тюков, на палубе лежали свернутые в рыхлые кольца канаты — просмоленные, в руку толщиной. Пахли они рыбой и солью. Там же возвышались намертво привинченные чугунные тумбы — с толстыми шляпками и короткими ножками, похожие на гигантские грибы. В каютах, расположенных вдоль борта, тоже вспыхнули огни. Из зашторенных иллюминаторов высунулись тусклые язычки света, оранжевыми пятнами легли на дощатый настил. Справа по борту появились огни. Мужской голос произнес:

— Танкер идет.

Несколько секунд я смотрел, позабыв о недомогании, на медленно проплывающие точки — кроваво-красную и зеленую. Прозвенели склянки, «Узбекистан» хрипло протрубил, будто выругался. Танкер ответил, заглушив шум волн.

Я отошел от борта и стал слоняться по палубе, отыскивая укромный уголок. Наткнулся на чьи-то ноги, врезался лбом в ящик. На лбу вспухла шишка. Кто-то обругал меня, кто-то вскрикнул. Гимнастерка пузырилась на спине, лоб и щеки покрывала влага. Я провел рукой по волосам, и ладонь тоже стала мокрой.

В люк, куда заглянул я, почти отвесно уходила узкая металлическая лесенка с рубчатыми ступеньками. Ее освещала горевшая вполнакала лампочка, ввинченная сбоку. Я спустился вниз, держась за обитые жестью стены. Толкнул створку какой-то двери и, шагнув вперед, очутился в тесном закутке, заставленном какими-то банками, судя по запаху, с краской. В углу лежала ветошь. Решив, что лучшей постели не найти, лег и сразу заснул…

Проснулся я от брани, той беззлобной брани, которая одних озадачивает, других подхлестывает, третьих заставляет болезненно морщиться.

Голос доносился с палубы. Я вслушался: речь шла о каком-то ящике, который надо было поставить так, а не этак.

— Черти полосатые! — гремел голос. — Написано же — не кантовать! — Далее следовали слова, которые в печатном тексте не употребляются.

Корпус «Узбекистана» уже не сотрясался. Из машинного отделения долетало лишь легкое постукивание. Оно было неторопливым, ритмичным, как биение не обремененного болезнью сердца. За металлической обшивкой шелестела вода. Перешагивая сразу через несколько ступенек, я выбрался на палубу.

Было раннее осеннее утро — то утро, когда нельзя определить, каким — пасмурным или солнечным — станет день. У горизонта облака сливались с морем — спокойным, зеленовато-холодным. Отчетливо виднелся берег — песчаная коса с амбарами, складами и другими постройками. Она сменилась буграми, к которым, словно ласточкины гнезда, лепились белые домики. Поодиночке возвышались деревья — чахлые, с увядшей листвой. Было прохладно. Но я уже знал: утренняя прохлада на юге обманчива.

«Узбекистан» медленно вползал в бухту, раздвигая форштевнем полузатопленные ящики, обрезки досок, огрызки яблок, ореховую скорлупу. На палубе суетились матросы, ворчал мужчина в мичманке, в холщовых брюках, в застиранной тельняшке с дыркой на выпирающем животе, судя по всему, боцман. Шея у него была кирпично-красной, иссеченной морщинами, взгляд — недовольным.

— Пошевеливайся, пошевеливайся! — то и дело брюзжал он. — Разленились черти, управы на вас нет!

Еще в Баку я узнал, что билеты будут проверяться при выходе. Стал соображать, как в Красноводске смыться с «Узбекистана» подобру-поздорову, как обхитрить боцмана, который, вероятно, встанет у трапа. Ничего не придумал и решил: как будет, так и будет.

На капитанском мостике прозвучала команда, постукивание прекратилось. «Узбекистан» теперь плыл по инерции, приближаясь левым бортом к быстро надвигавшемуся причалу, на котором сиротливо маячил матрос в бескозырке без ленточек. Когда до причала осталось несколько метров, снова застучала машина, за кормой вспух бурун, во взбаламученной винтами воде скрылись обломки досок и прочий хлам. Привалившись бортом к истершимся автомобильным покрышкам, «Узбекистан» замер. Выдвинули трап, и пассажиры, сбившись в кучу, устремились к нему.

— А ну осади, граждане! — Раскинув в стороны руки, боцман шагнул к ним навстречу. — Ненароком паром перевернете!

«Значит, все-таки паром», — огорчился я, потому что мысленно называл «Узбекистан» кораблем, и даже немного помечтал, воображая себя капитаном.

Пассажиры отхлынули от трапа и спустя мгновение стали подходить по двое и по трое, ведя заспанных ребятишек, озирающихся по сторонам. Все пассажиры — и женщины и мужчины — были обвешаны перекинутыми через плечи мешками, несли корзины, чемоданы, у некоторых оттягивали руки рундучки с выпуклыми крышками.

За бортом, припадая грудью к морю, летали чайки, оглашая воздух пронзительными криками. Зазевавшись на птиц, я упустил удобный момент и, когда обернулся, обнаружил: все пассажиры покинули «Узбекистан».

Боцман буравил меня глазами. «Плевать я на тебя хотел!» — подумал я и смело направился к трапу.

— Билет! — Боцман преградил мне путь и покосился на мои чуть потускневшие медали, которые я никогда не снимал.

— Нету! — с вызовом ответил я.

Вопреки ожиданию боцман не схватил меня за руку, не потащил в милицию.

— И вещей, выходит, нету?

— И вещей!

Не сводя с меня глаз, он спросил:

— Куда же ты, парень, путь держишь?

— А вам какое дело!

— Все катит и катит наш брат-фронтовик, все ищет чего-то, — миролюбиво произнес боцман.

«Значит, он тоже воевал». — И я неожиданно для себя поинтересовался:

— Давно демобилизовались?

— Скоро два года. — Засучив тельняшку, боцман показал шрам на руке.

Я сочувственно помолчал.

— Я тебя еще вчера приметил, — сообщил боцман. — Видел, как выворачивало тебя. Хотел к себе в каюту позвать, но тебя словно волной смыло, даже беспокоиться стал.

Я показал на открытый люк:

— Там спал.

— Понятно… Не задохнулся?

— Нет.

— В подсобке краской воняет — дышать нечем.

— Даже не почувствовал.

— Силен!

Я все еще держался настороже, все еще не доверял боцману, потому что за эти полгода часто встречал людей, про которых говорят: «Стелют мягко, да жестко спать».

— Куда ты все-таки путь держишь? — повторил боцман.

Я помедлил и сказал:

— В Ташкент.

— К кому-нибудь или просто так?

— Просто так.

— Предупредить хочу — ничего такого там нету: ни молочных рек, ни кисельных берегов. Жизнь везде одинаковая — трудноватая, одним словом… Я уже год на «Узбекистане» и насмотрелся на таких, как ты. Одни туда спешат, другие оттуда, а повсюду одно и то же… Хочешь верь, хочешь нет.

Боцман сказал то, о чем я часто думал сам, что уже давно стало для меня истиной.

— Отговаривать тебя сейчас — только время тратить, — продолжал боцман. — Но если совсем невмоготу станет — в Красноводск возвращайся и жди, когда мы с рейса придем. Вместе скумекаем что-нибудь. Матросом тебе нельзя — это я еще вчера понял, а в порту работенка найдется. Захочешь тут — в тот же день оформят, не понравится — в Баку место сыщем.

— Спасибо!

— Не за что, — проворчал боцман.

Красноводск мне не понравился — голо, жарко, уныло. Пока я был на «Узбекистане», жара не ощущалась — сказывалось влияние моря, а на берегу все — камни, песок, деревья — излучало тепло, которое не смогла выстудить холодная южная ночь. На сбегающих с бугров улицах никли деревья, покрытые густой пылью. Солнце по-прежнему скрывали облака, а над самым городом небо было блекло-голубым, словно застиранная ткань, казалось запыленным. Вглядевшись получше, я убедился: так оно и есть — над Красноводском недвижно висела пыль. Под бдительным оком петуха бродили куры, что-то склевывали, разгребая пахнущий солнцем песок. У водонапорных колонок было сухо, безлюдно. Захотелось пить, и я, подойдя к одной из колонок, нажал на рычаг, но из крана даже не капнуло. Прохожий объяснил мне, что вода подается строго по расписанию, что в Красноводск ее привозят танкеры и «Узбекистан», в трюмах которого имеются специальные резервуары. У тележек с газированной водой дремали продавщицы, в колбах, словно донорская кровь, застыл сироп — газированной воды тоже не было.

В голове гудело, во рту становилось все суше. Лизнув языком пересохшие губы, я спросил у одной из продавщиц, когда дадут воду.

— Скоро, — сонно откликнулась она.

— А точнее?

— Чего привязался? — рассердилась продавщица. — От жары мозги плавятся, а он пристает.

Солнце выбралось из облаков, на город хлынул поток яркого света.

Поднялся ветер. Он дул с востока, вначале был просто теплым, потом стал обжигающим. Продавщицы обвязали головы платками, закрыли носы, рты, уши — виднелись только глаза. Я то и дело подходил к водопроводным колонкам, нажимал на рычаг, но воды все не было. И как я обрадовался, когда из крана полилась тоненькая струйка — тепловатая, безвкусная, но все же вода!

Напившись, побрел на вокзал. Поезд на Ташкент отправлялся через час. Около кассы волновались пассажиры, плакали дети, визгливо кричала какая-то женщина, зажав в кулаке деньги. За полгода я наловчился ездить без билета и, когда началась посадка, воспользовавшись суматохой, прошмыгнул мимо проводницы в вагон. Расположился на самой верхней полке, куда обычно кладут вещи. Несмотря на жару, меня бил озноб. Голова раскалывалась, глаза застилал туман. Я решил, что заболел, и, гоня от себя плохие предчувствия, с тоской подумал: «Лишь бы до Ташкента добраться».

2

Меня сняли с поезда в Ашхабаде. Опустили на носилки и понесли куда-то. Я видел стриженый затылок дюжего санитара, жирную складку на его шее, небрежно завязанные тесемки на коротковатом халате. Решил, что снова в госпитале. Но два с половиной года назад, меня несли не дюжие санитары, а пожилые нянечки. Я вспомнил, как вздувались вены на руках той, что шла позади, как устало она сказала: «Не елозь, солдат, за-ради Христа. Намаялись мы за день. Ты восемнадцатый, кого сегодня на этажи тащим…»

Тоскливо гудели маневровые тепловозы. Мимо носилок сновали люди, заглядывали мне в лицо. Я увидел медный колокол с торчащим из него куском веревки, жестяную полоску, на которой было написано: «Ашхабад».

«Нет, это не госпиталь», — подумал я и впал в забытье… Очнулся ночью, на кровати. Панцирная сетка закачалась, когда я стал поправлять одеяло — не грубошерстное, как в госпитале, а байковое, мягкое, с тремя поперечными полосками. Над застекленной дверью горела синяя лампочка. В коридоре свет был обыкновенным: он слабо окрашивал простенькие занавески, закрывавшие стекло. Моя кровать стояла напротив двери. Слева было окно, занавешенное полотняной шторой, справа — накрытая салфеткой тумбочка. На ней мутновато белел поильник — чашечка с узким носиком. Из таких чашек в госпитале поили тяжелораненых — тех, кто не мог напиться сам. Пахло лекарствами.

Кроме меня в палате находились еще три человека. Кровати с низкими никелированными спинками, тускло поблескивавшими в полутьме, стояли впритык.

Во рту было сухо. Приподнявшись, я взял чашечку. Она выскользнула из ослабевших пальцев, разбилась.

Лежащий наискосок от меня человек, откинув одеяло, приподнялся:

— Сестричка!

Послышалось постукивание каблучков, на занавеске возник женский силуэт, дверь распахнулась, щелкнул выключатель, залив палату светом, и перед моими глазами предстала прехорошенькая девушка в белой сестринской шапочке, судя по внешности, нерусская. То, что она прехорошенькая, я определил сразу, но разглядывать ее начал чуть позже, когда девушка, собрав черепки, улыбнулась мне. Глаза у нее были, как черносливины, руки маленькие, и сама она показалась мне маленькой, даже миниатюрной.

Продолжая улыбаться, девушка спросила:

— Вам лучше, больной?

Она нечетко выговаривала «л», слегка растягивая слова, получалось это у нее мило. Не понравилось лишь то, что девушка назвала меня «больной». В ответ я что-то пробормотал.

Я не умел скрывать своих чувств, часто говорил невпопад то, что было на уме. Это, по мнению однополчан, вредило мне. Я старался скрывать мысли и чувства, но это не удавалось. Девушка, должно быть, поняла, что понравилась мне. Внезапно смутившись, произнесла:

— Сейчас вам укол сделаю!

Укол? Внутри у меня все напряглось. В госпиталях меня часто кололи и в руки и в мягкое место; я привык к уколам в ягодицу, спокойно переворачивался на живот, когда сестра приносила шприц. Но там были другие сестры. Теперь я не мог допустить этого. «Все, что угодно, — решил я, — только не укол!» Хотел спросить, куда меня будут колоть, но девушка вышла. Перевел обеспокоенный взгляд на соседа.

Это был дядька лет пятидесяти: худой, жилистый, с ввалившимися щеками, усмешливостью в глазах. В вырезе нательной рубахи виднелась костлявая грудь, покрытая рыжеватыми волосами, шрам, вдавленный в тело.

— Не бойсь! — сказал дядька. — Рука у нее легкая. Я четыре раза в госпиталях лежал, грех жаловаться на сестер и нянечек, но такую, как Алия Ашимова, впервой встречаю. Добрая, ласковая, взглянет — боль стихает.

— Вроде бы нерусская она, — пробормотал я, не переставая думать о предстоящем уколе.

— Угадал, — подтвердил дядька. — Персианка она — так тут азербайджанцев прозывают. В Ашхабаде на одного русского — четыре туркмена, два перса, один армянин. Имеются и прочие нации, но мало.

Я хотел спросить, дежурит ли в больнице еще какая-нибудь сестра, но в это время вошла Алия, держа иглой вверх наполненный шприц.

— Ложитесь, больной, на живот!

— Н-нет, — выдавил я.

Тонкие, будто наведенные углем, брови приподнялись, с кончика иглы сорвалась и упала капля.

— Позовите, пожалуйста, другую сестру.

— Глупости!

— Нет! Лучше выписывайте, но вам делать укол не позволю.

— Хорошо. — Алия вдруг покраснела и, стуча каблучками, вышла.

Я взглянул на соседа. Усмешливость в его глазах сменилась сочувствием.

— Эх, молодь, молодь… — произнес он. — Сам так же выламывался. Только давно это было — еще до революции. Попал я, понимаешь, в те года в лазарет. Фельдшер мне клистир прописал — животом я маялся. Приходит молодица лет двадцати трех, в руках стеклянная банка литра на полтора, к ней резиновая трубка присобачена. «Готовьтесь», — говорит. «Как?» — спрашиваю: мне до той поры сроду клистир не ставили, и не знал я, как это делается. «На бочок ложитесь, — отвечает молодица, — и кальсоны приспустите». А я уже с девками хороводил. Взглянул на молодицу — совестно стало. Закутался в одеяло, головой замотал. Молодица строгость на лицо напустила, мужики, с которыми я в палате лежал, заржали, как жеребцы. А я, знай дело, одеяло под себя подтыкал и головой крутил. Фельдшера крикнули. Волосатый такой был фельдшер, здоровенный, ровно бык. Спервоначала наорал он на меня. Потом, видать, смекнул, в чем загвоздка. Усмехнулся, велел молодице выйти с палаты и самолично мне клистир поставил. Вот так-то, вьюнош!

Через несколько минут появилась другая сестра — пожилая, с бородавкой на лице. Она сделала мне укол и удалилась, выключив свет.

— С хирургии, — сообщил сосед. — Фронтовичка.

— Вы тоже воевали?

— Тут, вьюнош, больше половины больных — бывшие фронтовики. У одних старые раны пооткрывались, у других — новая хворь.

— А у вас что?

— Осколок в груди — как раз возле сердца. Раньше три было. Два еще в госпитале вытащили, а этот, самый махонький, забоялись тревожить. Год и три месяца он тихо сидел, а теперь колет. До этого я в хирургии лежал, операцию делать собирались, а потом взяли и перевели сюда. Инвалидность сулят дать. Но на кой ляд она мне, инвалидность-то эта?

— Пенсию получать будете.

— Велика ли та пенсия, вьюнош? Только на хлеб да квас, которого тут отродясь не было. А человеку, окромя хлеба да кваса, много чего требуется.

«Лишь бы хлеба вдоволь было, на остальное — плевать», — подумал я.

Сосед продолжал.

— Перед выпиской с госпиталя врачи совет дали — в теплые края уехать, где круглый год сухо. Вот я и прикатил сюда: один хороший человек подсказал — суше Ашхабада места нету.

— А раньше где жили?

— В самой середке России жил — в Орловской губернии, или как теперь называют, области.

— А я москвич.

— Ну-у? А сюда зачем прикатил?

— Просто так.

— Понятно… Звать-то тебя как?

— Игорем.

— А по фамилии?

— Надеждин.

— Хорошая фамилия! А у меня одна срамота — Опенкин. И имя никудышное — Паисий. Полностью — Паисий Перфильевич. Отец сказывал: нашу породу попы не любили, такие имена давали, что язык вывертывается. Брат у меня был — Епифан, сестра — Евлампия. На фронте меня дядей Петей называли…

— Я вас тоже так буду называть, если разрешите.

— Спасибо, вьюнош!

Неторопливая речь дяди Пети, скупые жесты, застенчивая улыбка, доброжелательность и словоохотливость, то возникающая, то исчезающая грусть в глазах — все это нравилось мне. Такие люди не лезут вперед, на них часто не обращают внимания, потому что в их внешности нет ничего примечательного, и только по выражению глаз можно определить: они не так просты, как кажутся, умны от природы, а нехватку образования с лихвой окупает жизненный опыт, вместивший в себя и радость, и горе, и многое-многое другое, без чего немыслима жизнь.

Чувствовал я себя сносно, хотя и понимал — болен. Решил, что простудился на «Узбекистане», что у меня воспаление легких.

Дядя Петя затих. Показалось: спит. Но он неожиданно приподнялся, ткнул кулаком подушку.

— Не спится!

— И мне, — обрадовался я.

Дядя Петя перевел взгляд на безмятежно спящих соседей, которые за все это время даже на другой бок не перевернулись.

— Здоровы спать, черти! Я, бывает, кашлем захлебываюсь, дежурная сестра прибегает, а они хоть бы что. Видать, совесть у них спокойная.

«А у вас разве нет?» — хотел спросить я.

— Чуйствую, что у тебя на языке. — Я определил по голосу, что дядя Петя усмехается. — Совесть, вьюнош, — самое главное в человеке, и она не должна быть спокойной, если у человека мозга варит. В жизни всякое случается. Иной раз не захочешь, а согрешишь, не захочешь, а обидишь кого ни то. После мучаешься, казнишься сам перед собой, как перед господом богом. Бога, конечно, нету, да и не нужен он, а без совести нельзя. Она для человека — свой бог… Тебе небось годов двадцать?

— Двадцать.

— Всего двадцать! А если оглянешься на прожитое, если копнешь поглубже в себе, то увидишь: и грешил и жил не всегда так, как положено.

Я мысленно вернулся в свое недавнее прошлое. Вспомнил крикливые, пахнущие подгнившими фруктами и пряностями южные базары, где я, пытаясь разбогатеть, вначале помогал каким-то прохвостам сбывать подороже разное барахло; потом, когда появились деньги, стал спекулировать сам, но быстро прогорел: не хватало выдержки, терпения, становилось противно, когда приходилось изворачиваться.

Я не был и примерным сыном: часто обманывал мать, вместо школы ходил в кино, все, что она говорила мне, чему учила, пропускал мимо ушей. Я считал: мать никуда не денется, в трудную минуту поможет, последним пожертвует ради меня. Так оно и было. Сколько раз на фронте я мысленно обращался к матери, сколько раз просил у нее прощения, сколько раз втихомолку плакал, накрывшись с головой шинелью, вспоминая, как грубил ей, как лгал!

— Молчишь? — Дядя Петя повысил голос. — А почему молчишь?

— Просто так.

— Не ври. Сказать, почему? Потому, что я не в бровь, а в глаз попал. Совесть, вьюнош, каждому человеку в наказание дадена, чтоб сомневаться. Если человек сомневаться перестанет, если все, что он делает, ему правильным покажется, — пропал такой человек!

— Значит, — я кивнул на спящих, — они плохие люди?

Дядя Петя кашлянул.

— Я этого, вьюнош, не говорил. Я сказал, что совесть у них, должно быть, спокойная. А если без уверток, то не по нраву они мне. С утра до вечера стонут: то не так и это не этак. На харчи жалуются, словно фон-бароны, будто к разносолам приучены. Хлебнут супу и рожу кривят, словно им не суп принесли, а бурду какую-то. Конечно, суп тут варят не ахти какой — жидковат и навару мало… А вторые блюда хорошие — гуляш с вермишелью, котлеты с рисом, макароны вперемешку с фаршем. Компот на третье — как в госпитале, даже лучше, потому что фруктов в Ашхабаде вдоволь… Окромя харчей, они косточки знакомым и суседям перемывают — тем, кто после фронта на хорошие должности сел.

— Разве они тоже воевали?

— В том-то и беда, вьюнош! Тот, который ближе и тебе, танкистом был — Сайкин его фамилия, а другой, Козлов, — пехота.

— Я тоже в пехоте воевал.

— Ну-у? Выходит, ты наш брат — фронтовик?

— Два года оттрубил.

— И награждения имеешь?

— «Отвагу» и «За боевые заслуги».

— Ишь ты! А у меня, вьюнош, всего одна — «За Победу над Германией».

— Мне тоже такая полагается — не успел получить.

Дядя Петя завистливо помолчал.

— Когда мы вблизи границы оказались — это в Белоруссии было, — «языка» я привел. Комбат при всех «За отвагу» мне посулил. А на другой день меня ранило. С госпиталя «по чистой» вышел… Узнать бы, выправил мне комбат медаль или только так, слово кинул? Давно собираюсь проверить, да все недосуг. — Дядя Петя помолчал. — В госпитале, где я рану заживлял, на всю нашу палату один орден был. А в палате десять душ лежало… Тут, в Ашхабаде, павильончик есть, где вином торгуют. Возле него инвалиды войны собираются — каждый день одни и те же, человек двадцать. Кто без руки, кто без ноги, а четверо на тележках. И, поверишь ли, только пятеро из всей этой компании боевые награждения имеют. У остальных, как у меня, «За Победу над Германией». В первые-то года не шибко баловали. — Дядя Петя снова помолчал, — Интересуюсь: раненый ты был или обошлось?

— Ранение легкое получил — в предплечье, а контузия до сих пор беспокоит, голова часто болит и нервничаю по пустякам.

Дядя Петя кивнул:

— Контузия — самое поганое дело.

— У вас тоже была?

— Три с половиной месяца после нее в госпитале отдыхал. Окромя контузии, два ранения нажил. Первое быстро затянулось, а с другим не повезло — до сей поры маюсь.

Я посмотрел на Сайкина и Козлова, прислушался к их ровному, спокойному дыханию и сказал:

— Может, они правы. Кровь проливали, а взамен — шиш.

— По себе судишь? — тотчас откликнулся дядя Петя. — Ты покуда еще вьюнош, у тебя голова разной дурью набита, а они уже в летах — соображать должны. Как понял я по их разговорам, никто не обижал их, никто не кидал каменья под ноги. Сайкин до войны шофером был — теперь обратно баранку крутит; Козлов на шелкомотальной фабрике как и раньше, мастером.

— Чего же они хотят тогда?

— Видать, того, про что в поговорке сказано: рыба ищет, где глубже, человек — где лучше.

Совсем недавно я рассуждал так же. Да и сейчас не видел в этом ничего предосудительного. Но возражать не стал — понял, дядя Петя не согласится, — перевел разговор:

— Давно вы в Ашхабаде?

— Скоро полтора года.

— Семья тоже с вами?

Дядя Петя ответил не сразу. Повозился на кровати, поправил подушку, зачем-то переставил с места на место стакан, потом сказал дрогнувшим голосом:

— Нету у меня, вьюнош, никого. Один, как перст, остался. Жену и дочку крупным калибром накрыло, прямо в хате, сестру в неметчину угнали — ни слуху ни духу о ней, брат под Москвой погиб, а сына Колю восьмого мая убили — аккурат перед самой Победой. Когда по радио о капитуляции объявили, я душой возликовал, сразу написал сыну — до скорой встречи, мол. А через двенадцать ден — похоронка… После госпиталя в свою деревню приехал, хотел жене и дочке поклониться, но там даже ихних могилок нету. На месте хаты — бурьян да разваленная печь. Люди в земле жили, как кроты. Правление колхоза тоже в землянке находилось… Не остался я там: сердце ныло. А теперь вот истопником заделался. В общежитии пединститута кочегарю. Летом котельную ремонтирую, саксаул и уголь запасаю. Как похолодает, горячую воду гнать начинаю. Каждый день титан топлю, чтоб студенты чайком могли побаловаться. По совместительству — сторож. Только сторожить-то в общежитии нечего. Койки да столы не утащат, а в чемоданах да рундучках у ребят и барышень — пересменка белья да книжки. Бедно живут, но к учению тянутся. Это мне по нраву.

— Фронтовики среди них есть?

— Два парня и молодица.

Если бы у меня был аттестат, то я обязательно поступил бы в институт. Но закончить десятилетку не удалось. В восьмом и девятом учился во время войны, в школу приходил после работы, усталый. Сидя в нетопленом классе, клевал носом, почти не слушал учителей. В десятый не пошел — ждал повестку из военкомата.

Всего три с половиной года прошло с той поры, а мне кажется — вечность. Сколько пережито за эти годы, сколько увидено! Сколько раз, когда в мгновенно наступившей тишине раздавался все нарастающий лязг гусениц и из цеплявшегося за пни и болотные кочки тумана появлялись танки с черными крестами на броне, сколько раз тогда я мысленно прощался с жизнью, сколько душевных и физических сил отдал, чтобы не рассопливиться, не кинуться прочь. Пригибал голову, когда мимо проносилась пуля, но продолжал стрелять, вставляя в карабин обойму за обоймой…

Полтора года прошло с того дня, когда отгремел последний бой, в котором участвовал я. Этот бой до сих пор снится мне, и, проснувшись, я долго-долго лежу с открытыми глазами, соображая, когда это было — только что или восемнадцать месяцев назад. Тот бой продолжался два дня подряд. И днем и ночью бросались на нас немцы, хотели прорваться, но мы не пропустили. Помню лица пленных, вижу их мундиры со следами порохового дыма, грязь на бинтах и никогда не забуду их глаза — потухшие у одних, а у других озлобленные. С теми, у кого в глазах была озлобленность, хотелось «потолковать». Не боюсь признаться в этом — в последнем бою мы многих потеряли. А меня пуля помиловала. Значит, жить буду долго и счастливо, подумал я в тот день. А что получилось? Разве это счастье — жить впроголодь, мотаться из города в город? Сам, конечно, виноват, все понимаю, но «стать на якорь» не могу: нет в душе покоя, уверенности.

— Давай спать, вьюнош, — нарушил молчание дядя Петя.

— Давайте, — вяло откликнулся я.

Я натянул одеяло и стал вспоминать лицо Алии, так непохожее на лица женщин, которых я встречал раньше. Мечтать было легко: не требовалось ни душевного напряжения, ни физических сил. Стоило лишь расслабиться, отключиться, и перед глазами начинали возникать картины, которые ничем не напоминали реальность, — пропахшие махоркой вагоны, толчею на станциях, умопомрачительные цены на базарах…

3

Я не ошибся — у меня оказалось воспаление легких. Через несколько дней разрешили вставать: видимо, подействовали порошки и микстуры. И, конечно, уколы.

Дом, в котором находилась больница, был старой постройки — с коридорами и тупичками, не имеющими окон. Туда выходили топки печей, покрытых белыми изразцами. Дядя Петя часто прикладывал к ним руку и сокрушался:

— Зима на носу, а у меня уголь недополучен и саксаула всего четыре кубометра — только на титан.

Ходил он медленно, приволакивая правую ногу. Каждый день просился на выписку, объяснял врачам, что у него разных дел невпроворот, но они почему-то медлили. Отойдя к окну, подолгу разглядывали рентгеновские снимки, ощупывали его грудь, спину и беспрерывно спрашивали:

— Больно?.. А тут?..

Дядя Петя неизменно отвечал:

— Чуйствительно.

Мне тоже надоело в больнице, но я не торопил врачей: ибо пока не решил, что делать после выписки, — ехать в Ташкент или остаться в Ашхабаде; и — это, пожалуй, было самым главным — еще раз хотелось увидать Алию: я уверял себя, что влюбился в нее по-настоящему. Во время смены дежурства слонялся по коридорам и тупичкам, надеясь встретиться с ней, но каждый раз приходили другие сестры. Я не выдержал и спросил дядю Петю, почему до сих пор нет Ашимовой.

— Она раз в неделю дежурит, — ответил он, — с воскресенья на понедельник. Отсюда прямо в институт бежит — на врача учится.

Я стал вспоминать, какой сегодня день, и дядя Петя, усмехнувшись, по обыкновению, сказал:

— С утра суббота была. Завтра жди. — Вздохнул и добавил: — Ничего у тебя не получится — жених у нее есть. Сам его видел: ладный парень, ихней же нации, с усами, старший лейтенант. Она, слышал, еще в детстве с ним обручена. У магометян с этим делом строго. Потому совет мой: не мозоль ей глаза и себя понапрасну не мучь.

Это сообщение раззадорило меня еще больше, но я решил скрыть свои чувства, и, вильнув глазами, сказал, что Алия меня ни капельки не интересует.

— Соврал! — Дядя Петя снова усмехнулся, провел рукой по волосам, покрутил на пижаме пуговицу. — Что ж я, по-твоему, дурак? Шестой день за тобой наблюдаю и вижу, как ты шею тянешь, когда дверь отворяется. Увидишь, что не она, и вянешь, как лист осенью.

За шесть дней я привык к дяде Пете. Пока мне не разрешали вставать, он почти все время проводил в палате, оберегая меня от назойливых расспросов Сайкина и Козлова — людей действительно неприятных, занятых пересудами, от которых разламывалась голова. Несколько раз я собирался нагрубить им, но дядя Петя останавливал меня взглядом.

Козлов и Сайкин держались все время вместе. И были похожи друг на друга — коренастые, с широкими скулами, выдвинутыми подбородками. Только волосы у Сайкина были русые, а у Козлова черные, с проседью. Часто вспоминали военные годы, утверждали, что согласились бы воевать всю жизнь — лишь бы не убило и не ранило бы.

— Я пять посылок с фронта отправил, — хвастал Козлов.

— А у меня промашка вышла, — уныло отзывался Сайкин. — Послал я, понимаешь, мыло, золотые вещицы в него вдавил — колечки и прочую ценность, а жена, дура, взяла и снесла мыло на базар. Не поняла, чертова кукла, намека, который я в письме сделал. А в открытую написать побоялся — цензура.

— Поделом тебе! — не выдержал дядя Петя.

— Брось прикидываться, старый! — вспылил Сайкин. — Сам небось трофеями сидор набивал, а теперь недоумка из себя корчишь.

— За всю войну два трофея добыл, — спокойно сказал дядя Петя. — Вот эту бритву, — он достал из тумбочки отделанную перламутром бритву, — да зажигалку. И ту на базар снес, когда врачи курить отсоветовали.

— Врешь! — не поверил Сайкин.

— Чего мне врать-то? — откликнулся дядя Петя. — Ты не замполит, а я уже не солдат.

— Ну и дурак, коли так.

Козлов молча кивнул.

…Узнав о скором появлении Алии, я разволновался, стал готовиться к встрече с ней: зашил дырку на халате, вымыл под краном тапочки из клеенки, пожалел, что нет гуталина и сапожной щетки — хотелось надраить тапочки, как драил раньше сапоги.

Посмеиваясь, дядя Петя наблюдал за мной. Порывался сказать что-то и наконец посоветовал:

— Лучше волосья постриги — оброс, будто дьячок.

— Денег нет, — признался я.

— У меня займи. Останешься в Ашхабаде — отдашь, а нет — невелики деньги полтина.

Парикмахер — добродушный старичок на деревянной ноге, с облезлым чемоданчиком в руке — приходил в нашу палату два раза в неделю. Открыв дверь, спрашивал с порога: «Стричься-бриться будем?»

Сайкин и Козлов брились сами — у них были трофейные бритвы, — а дядя Петя, хотя и имел такую же, молча кивал парикмахеру и так же молча усаживался на стул, заткнув за ворот пижамы полотенце.

Старичок парикмахер был большим говоруном. Разводя мыло в алюминиевой чашечке с помятыми боками, он сообщал городские новости, по-своему комментировал их. Чувствовалось, ему хочется поговорить, и дядя Петя не перебивал его. Но когда, намылив щеки и подбородок, старичок начинал править бритву, дядя Петя просил, кося на нее глазом:

— Поаккуратней брей, дед. Прошлый раз три пореза сделал.

— В прошлый раз рука дрожала, — оправдывался парикмахер.

— Лишку выпил?

Старичок конфузился. От него всегда попахивало сивухой. Маленький красный нос, похожий на свеколку, подтверждал: парикмахер любит выпить.

«Алкаш», — сказал про него Козлов. «Слабый он, — возразил дядя Петя. — Один живет, как я».

Заняв у дяди Пети пятьдесят копеек, я рванулся к парикмахеру, когда тот появился на пороге:

— Стричься будем, дед!

Старичок отпрянул. С опаской поглядывая на меня, бочком втиснулся в палату, стуча деревянной ногой.

— Постриги его покрасивше, — попросил дядя Петя.

— Исполню. — Старичок кивнул.

Постриг он меня хорошо. Я то и дело выбегал в туалет, где над жестяной раковиной висело потускневшее зеркало…

За полчаса до смены дежурства вышел в коридор. Сел на старый, продавленный диван, обитый потертым, потрескавшимся дерматином. Этот диван доживал свой век в одном из коридоров, откуда хорошо были видны настенные часы с массивным маятником, входная дверь и столик сестер. Ночью, когда в отделении становилось спокойно, на диване дремали сестры. Дерматин сохранял едва ощутимый запах духов. Пружины были слабыми: сев, я глубоко провалился, лицо находилось на уровне колен. Я откидывался на спинку, облокачивался на валик — все равно сидеть было неудобно. Решил походить по коридору, сделал несколько шагов и увидел Алию. Еще утром я представлял себе, как мы встретимся, что я скажу ей, а теперь растерялся.

Алия была в нарядном платье — красные гвоздики на белом фоне. Густые, пышные волосы падали ей на плечи, и я пытался сообразить, как она уместит их под сестринской шапочкой.

— Добрый вечер, — сказала она.

— Добрый вечер, — спохватился я.

— Вот уж не думала, что вы так быстро поправитесь. — Алия улыбнулась.

Ее улыбка возвратила мне смелость, и я сказал, что она, Алия, мне очень понравилась.

— Правда?

Поговорить нам не дал Сайкин: встал на самом видном месте — ни вперед, ни назад. Хотелось крикнуть ему: «Проваливай!» — но я стеснялся Алии. Она тоже заметила Сайкина, направилась в кабинет, где переодевались врачи и сестры. Я проводил ее долгим взглядом и одновременно с Сайкиным вошел в палату.

Подмигнув Козлову, он сказал:

— Москвич-то, Вань, в Ашимову втюрился.

— Ну-у?

— Только что на мозги ей капал.

Козлов повернулся ко мне.

— Котелок у тебя, парень, не варит. Если персы узнают, что ты на нее виды имеешь, — не жить тебе, помяни мое слово.

— Факт, — подтвердил Сайкин.

Дядя Петя сбросил на пол худые ноги в коротковатых кальсонах с завязочками, схватил пижамные брюки, попрыгал на одной ноге, не попадая в штанину.

— Чего пристали к человеку? Вьюнош прост-таки поздоровкался с ней, а вы страх на него нагоняете.

Сайкин ухмыльнулся.

— Баб и девок хлебом не корми — дай им приятные слова послушать. Я перед женой, когда на выпивку деньги нужны, как дым расстилаюсь и не хуже соловья пою. Она, дура, уши развесит, а я…

— Сволочь ты! — не сдержался я.

— Что-о?

— Цыц, сукины дети! — гаркнул на всю палату дядя Петя.

Стало тихо. Потом Сайкин обрушился на дядю Петю:

— Раскомандовался, хрен старый! Ты кто такой, чтоб командовать, а? Я на погонах по три лычки носил, а у тебя ни одной не было!

Козлов, сочувствуя Сайкину, все же посоветовал не связываться, сказал, что дядю Петю уважает главврач, что он старику поверит, а не им. Сайкин вполголоса выругался. Поманив Козлова пальцем, вышел вместе с ним.

— Горяч ты больно, — обратился ко мне дядя Петя. — Я же объяснял тебе — ушибленные они. Что-то спортилось в них. Машины и те ломаются, я люди и подавно…

После отбоя, когда Сайкин и Козлов заснули, я надел халат, подцепил босыми ногами шлепанцы и направился к двери.

Алия сидела за столиком, спиной ко мне. Свет от настольной лампы падал на раскрытую «историю болезни». Матовый колпак равномерно рассеивал его, создавая располагавший к задушевной беседе полумрак.

Я смотрел на Алию до тех пор, пока она не обернулась.

— Можно посидеть с вами? — храбро спросил я.

— Пожалуйста. — Алия показала на свободный стул.

Я сел и тотчас начал говорить. Понимал — получалось складно. Я ничего не приукрашивал, хотя и не рассказывал подробно о том, что было в моем недалеком прошлом. Чутье подсказало: мои похождения насторожат Алию. Потом я вспомнил фронт. Возникли лица однополчан, бои, в которых я участвовал и после которых наступали минуты прощания с теми, кто недавно тоже мечтал о будущем. Ощутил неприятный холодок и мгновение спустя — буйную радость оттого, что я вопреки всему живой!

На краю стола лежала какая-то книга.

— Можно посмотреть?

Алия кивнула.

«Александр Блок. Избранное» — увидел я и прочитал на память:

Твое лицо мне так знакомо,

Как будто ты жила со мной.

В гостях, на улице и дома

Я вижу тонкий профиль твой.

Твои шаги звенят за мною,

Куда я не войду, ты там.

Не ты ли легкою стопою

За мною ходишь по ночам?

— Вы любите Блока? — оживилась Алия, когда я дочитал стихотворение до конца.

— Очень! Но Маяковского больше. Это мой любимый поэт.

Алия кинула на меня быстрый взгляд.

— Между прочим, вы немножко похожи на Маяковского.

Я воспринял это без удивления. О том, что я похож на Маяковского, мне уже говорили: на фронте — командир нашего взвода лейтенант Метелкин, бывший преподаватель литературы; в госпитале — молоденькая медсестра.

— Прочитать вам Маяковского?

— Только вполголоса.

Я продекламировал «Тамару и Демона». Это прекрасное стихотворение я несколько раз читал в госпитале на концертах художественной самодеятельности, и всегда с успехом. Слова: «Ну что тебе Демон? Фантазия! Дух! К тому же староват — мифология», — произнес с особой выразительностью — вспомнил вдруг о старшем лейтенанте с усами.

— Моя сестра тоже любит Маяковского, — сообщила Алия, когда я кончил читать.

— Значит, у вас есть сестра? А еще кто у вас есть? — Старший лейтенант застрял в мозгу, как заноза в пальце.

— Мама.

— А отец?

— Умер, еще до войны.

Я помолчал.

— И больше никого нет?

— Почему? Дядя есть, тетя, двоюродные братья…

— И еще жених, он старший лейтенант и носит усы! — воскликнул я.

Алия вскинула голову. Прядь выбилась из-под шапочки, глаза стали сердитыми, румянец на щеках погустел, на лбу появились морщинки.

— А еще что сообщили вам наши няни и сестры?

— Это не они.

— Женщины в этой больнице, как повсюду!

— Это не они, — повторил я.

Не хотелось обижать Алию, но я не собирался выдавать дядю Петю. Он сообщил о существовании старшего лейтенанта из самых добрых побуждений.

Алия убрала волосы под шапочку.

— Этот человек не ошибся. Только…

Жених не нравится ей, вдруг решил я. Как всегда, меня выдало лицо.

— Чему вы улыбаетесь? — строго спросила Алия.

— Жених не нравится вам!

— Почему?

— Мне так кажется.

— Людям очень часто кажется не то, что на самом деле!

Сразу стало грустно. Алия заметила это, рассмеялась, попросила рассказать о Москве.

Вначале я вытягивал из себя слова, потом разошелся. Говорил о том, о чем рассказывал однополчанам: о Красной площади, о Большом театре, куда до войны меня часто водила мать. Вспомнил первые годы войны — огромный цех, наполненный гулом станков, где я был разнорабочим, школу, которую так и не удалось окончить. Вспомнил уроки литературы, сочинения, которые писал. Мои сочинения хвалила преподавательница, часто зачитывала их перед классом. И добавляла: «За содержание — отлично с плюсом, за грамотность — посредственно». Я с детства любил книги, много читал. После отца — он умер, когда мне было четыре года, — осталась приличная библиотека, составленная из произведений русской классики. Книги заставляли улыбаться, страдать, они открывали мне людей, в которых я верил, но которых не встречал в жизни. Впрочем, это не совсем так. Герасим из рассказа «Муму» напоминал мне нашего соседа — немого старика, кормившего всех бездомных собак, а фальшиво-ласковую спекулянтку с первого этажа я сравнивал с Аленой Ивановной из «Преступления и наказания».

Во время коротких передышек между боями лейтенант Метелкин подзывал меня, и мы толковали о литературе. Очень часто мы расходились в оценках и мнениях, но каждому из нас эти беседы были необходимы: они возвращали и меня и Метелкина в нашу прежнюю, довоенную жизнь, которая всегда оставалась в памяти и к которой мы тянулись сердцами…

— Вы хотели бы поступить в институт? — неожиданно спросила Алия.

— Разумеется! Только не примут меня без аттестата, я ведь не учился в десятом.

— Мой двоюродный дядя — директор Ашхабадского пединститута. Я могу поговорить с ним.

Я мысленно увидел себя студентом. Вспомнил, что Алия тоже учится, и сказал:

— Вы, я слышал, будущий врач?

— И это сообщили?

Незаметно мы перешли на «ты». Кто первый произнес это слово, не помню. Вначале мы смущались, когда выскакивало «ты», извинялись друг перед другом, потом освоились.

— Поздно уже, — вдруг спохватилась Алия. — Еще немножко.

— Спать, спать, спать…

— Не хочется.

— Спать, спать, спать… — повторила Алия.

Я определил по ее голосу, что она тоже не прочь поболтать, стал настаивать, но Алия сказала:

— Если главврач узнает, что я полуночничала с больным, мне влетит.

Мы договорились, что после выписки я пойду прямо к директору пединститута.

Хотел назначить ей свидание. Раньше я делал это уверенно, никогда не сомневался в успехе. А теперь вдруг оробел. Тихо спросил:

— Где и когда мы встретимся?

— Нигде и никогда, — так же тихо ответила Алия.

Я не поверил.

— Нам не нужно встречаться, — добавила она. — Это ни к чему не приведет.

4

Принят был я в институт до обидного быстро. Директор — молчаливый, малоподвижный азербайджанец с орлиным носом — попросил написать заявление и, не читая его, начертил на уголке: «Зачислить на язлит.». В отделе кадров я заполнил анкету, настрочил автобиографию, уместившуюся на одной стороне тетрадного листа, получил продуктовые и промтоварные карточки и направился в общежитие.

Комната была большая, квадратная, с двумя окнами. Слева от окон — через несколько сотен метров — начинался город, справа и прямо простиралось однообразно-унылое плато, изрезанное арыками. Вода поступала с окутанных туманной дымкой гор. Прежде чем попасть в город, она пробегала под палящим солнцем не один десяток километров, но оставалась такой же холодной, как и родившие ее ледники. Когда, нагнувшись, я стал пить эту воду, то от холода свело скулы. Два глотка освежили меня, усталость сняло, как рукой, и я подумал тогда, что, должно быть, вода эта целебная.

И вот сейчас, стоя посреди комнаты под обстрелом трех пар глаз, я вспоминал воду из арыка — от волнения снова пересохло во рту.

Обещав принести попозже постельное белье, кастелянша привела меня в комнату на первом этаже и оставила один на один с тремя парнями, самому старшему из которых было на вид лет двадцать пять. В хромовых сапогах с чуть приспущенными голенищами, в синих галифе, в суконной гимнастерке, опоясанной потертым командирским ремнем, он производил впечатление самостоятельного, решительного человека. На его выгоревшей гимнастерке виднелись маленькие дырочки, обметанные мелкими стежками, и темные, похожие на заплаты пятна — следы орденов. Бывший офицер, решил я. И не ошибся. Два других парня называли этого человека то лейтенантом, то Николаем, то обращались к нему по фамилии. «Самарин», — запомнил я.

Второй, Волков, был моложе Самарина года на четыре, и тоже в обмундировании, но только в хлопчатобумажном, какое выдавалось солдатам и младшему комсоставу. На груди у этого парня позвякивали две Славы второй и третьей степени и медаль «За Победу над Германией».

Третий обитатель комнаты выглядел моложе всех, в том числе и меня, — это сразу бросилось в глаза. Он то и дело снимал пальцами невидимые пушинки с коротковатого пиджака и лоснящихся брюк. «Пижон», — подумал я. Самарин и Волков называли его Гермесом, и я никак не мог понять — имя это или прозвище.

По внешности и манерам парни резко отличались друг от друга. У бывшего лейтенанта были светлые волосы, помятое, словно после тяжелой болезни, лицо. Говорил Самарин мало, но уж если вставлял слово, то всегда к месту. Он понравился мне своей сдержанностью. Чувствовалось, что бывший лейтенант многое пережил, передумал.

Волков не лез за словом в карман, часто употреблял крепкие выражения, привычные для солдатского уха, но вряд ли уместные тут, в общежитии пединститута. Был он черноволосый, с аккуратной челочкой на выпуклом лбу, с дерзким взглядом, крупными, но реденькими оспинками на лице. У Гермеса сквозь смуглоту азиатского лица проступал юношеский румянец.

Бросая на меня взгляды (Самарин только косился, Волков посматривал с нагловатой бесцеремонностью, Гермес изучал украдкой), парни продолжали прерванный моим появлением разговор. Я не понимал, о чем идет речь, и не старался понять, потому что сильно волновался, никак не мог поверить, что я — студент. Потом Волков спросил:

— Нашего полку прибыло?

Я кивнул. Волков перевел взгляд на Самарина, произнес с грубоватым смешком:

— Фронтовик, а устава не знает. Гаркни-ка на него, лейтенант, чтоб доложился, как положено!

— Перестань. — Самарин поморщился. Повернувшись ко мне, попросил: — Расскажи, если не секрет, кто ты и откуда.

Я рассказал. Ничего не утаил, только чуточку смягчил наиболее неприглядные обстоятельства моей жизни за последние полгода. Моя откровенность Самарину понравилась.

— Теперь и познакомиться можно. — Он протянул мне руку. Она оказалась тяжелой, будто отлитой из свинца, хотя бывший лейтенант был среднего роста, даже ниже.

Волков назвал себя и добавил:

— Для хороших людей я просто Мишка. Но им, — он кивнул на Самарина и Гермеса, — мое имя почему-то не нравится.

— Фамилия тебе больше подходит, — заметил Самарин.

Пожимая мне руку, Гермес торопливо объяснил:

— Мой папочка в греческую мифологию влюблен, поэтому и выбрал мне такое имя. А фамилия моя Дурдыев, я наполовину русский, наполовину туркмен.

— Отец у него туркмен, — уточнил Волков.

— Да, да, — по-прежнему торопливо произнес Гермес. — Он пятнадцать лет в Краснодаре жил, там и женился. А сейчас в Чарджоу работает.

— Большой начальник! — сказал Волков.

— Не такой уж большой, — возразил Гермес. — Всего-навсего управляющий трестом.

— В переводе на армейскую должность — это командир полка, — сообщил Волков.

Гермес улыбнулся, явно довольный таким сравнением.

— Официальная часть окончена! — Волков по-свойски подмигнул мне. — Признавайся, жрать хочешь?

Я хотел сказать «нет», но сказал «да».

— Солдат всегда солдат! — провозгласил Волков и стал собирать на стол.

Кроме круглого стола с намертво прилепившимися к его поверхности газетными лоскутками, в комнате было четыре стула, одна табуретка и пять кроватей; две заправлены так, что самый въедливый старшина не придерется, а на третьей (около нее стоял раскрытый чемодан) валялась разбросанная одежда. На остальных кроватях ничего не было — даже матрасов. Грубо сваренные, уложенные крест-накрест металлические полосы, тронутые ржавчиной, напоминали решетку на окнах «губы», где мне пришлось в самом начале службы отсидеть пять суток за нарушение дисциплину Около двери стояла обшарпанная тумбочка — одна на всех. На подоконнике лежала стопка пожелтевших газет с маленькими дырочками на углах. Занавесок не было, и я понял, что на ночь окна закрываются самым простым способом — этими газетами. Возле тумбочки хлопотал Волков.

— У тебя, как я скумекал, ни сидора, ни чемодана? — обратился он ко мне.

Я смутился. Самарин негромко сказал:

— Перестань.

— Чего перестань? — огрызнулся Волков. — Выбрали старшиной — слушайтесь. Я ведь не просто так спросил, а сообразить хочу, что и как.

Мне стало неловко. И тут я вспомнил о продуктовых карточках, торопливо выложил их на стол:

— За сегодняшний день хлеб еще не получен!

— Получим, — сказал Волков.

Самарин покосился на тумбочку.

— У нас осталось… это самое?

— А то как же! — откликнулся Волков. — Каждому граммов по семьдесят достанется.

— Я пить не буду, — поспешно произнес Гермес.

— Выпей, — посоветовал Волков. — Девушкам нравится, когда от парней табаком и вином пахнет.

Гермес опаздывал на первое в своей жизни свидание с одной симпатичной туркменочкой, как чуть позже объяснил мне Волков. Пить он отказался. Побросал в чемодан одежду, задвинул его под кровать, поправил постель и умчался. Мы остались втроем. Волков принес помидоры, нарезал хлеб, плеснул в кружки.

— Учти, — предупредил меня, — чистый спирт.

Я сразу захмелел. У Самарина и Волкова порозовели лица» Война еще была свежа в памяти, и мы стали вспоминать фронт. Больше всех говорил Волков, рассказывал он только смешное; а перед моими глазами почему-то вставало самое мрачное. Самарин помалкивал. Потом вдруг с горечью произнес:

— Завидую вам, ребята, — с наградами вы. А у меня ни одной!

Я удивился. Самарин кашлянул, расстегнул ворот.

— После Победы это случилось. Нашкодил мой солдат с одной фрау — на всю дивизию опозорил. Его — под трибунал, а меня лишили всех наград — и в запас.

— Ты никогда не рассказывал об этом! — воскликнул Волков.

— А теперь вот решил. — Самарин повозил вилкой по опустевшей тарелке.

— Гляжу, — продолжал Волков, — дырочки на гимнастерке есть, а орденов не носишь. Все хотел спросить почему, да не решался.

Мне не терпелось узнать, какие награды были у Самарина, и я, не скрывая любопытства, спросил.

— «Александра Невского»… — начал перечислять он.

— Ого! — Волков округлил глаза.

— …«Звездочка», — продолжал Самарин, — «Отечественная» с серебряными лучами («Второй степени», отметил про себя я)… и две медали.

— За города? — поинтересовался Волков.

— Боевые. За города не в счет.

— Отхватил! — с уважением произнес Волков. — Чего же в лейтенантах держали? Запросто могли бы еще по две звездочки на погоны шлепнуть.

Самарин усмехнулся.

— Недолюбливало меня начальство.

— Однако ж награждали, — сказал я.

— Приходилось. — Самарин потрогал дырочки на гимнастерке, поморщился. — Мою роту всегда в прорыв бросали.

— Несправедливо с тобой поступили, — посочувствовал я, хотя полной уверенности, что это так, у меня не было: за недостойное поведение наказывали строго и, если «отличался» солдат, то, как правило, попадало и командиру.

— Несправедливо, — откликнулся Волков.

Я посоветовал Самарину жаловаться.

Волков покачал головой:

— Вряд ли поможет. — Он схватил фляжку, вытряхнул из нее остатки — несколько капель, — выругался. — Кончились, братва, те денечки, когда женщины и девушки нас с цветочками встречали и, как сказал кто-то, «в воздух чепчики бросали»! Меняются люди — даже фронтовики. Было у меня четыре друга, тоже сержанты. Перед демобилизацией мы, как водится, адресами обменялись, пообещали писать и в гости ездить. Письма сочинять я не мастак. Они, видать, тоже. После армии я почти год работал и в десятый класс ходил, чтобы освежить в памяти все, что подзабылось. Вспомнил и алгебру, и геометрию; решил на физмат поступить. В нашем городе — ни одного института. Собрался в Ашхабад — никогда в Средней Азии не был, а хотелось. По дороге надумал дружков-сержантов навестить. Приехал к одному. Живет, как царь. За год брюшко отрастил. Сели мы за стол. Интересуюсь: «Где работаешь? Что делаешь?» Вижу — жмется. А когда в бутылках ни капли не осталось, он признался, что спекулирует: купит за пятерку, перепродаст за червонец. Стал я его совестить, разругался с ним — и на вокзал. К другому приехал. Общая квартира: кроме него, еще три семьи. Жена. Младенец в качке. Комнатенка маленькая. Выставил он угощение. Я привык громко говорить и обо всем, что не нравится мне, открыто. Он на дверь косится и палец к губам жмет: тише, мол. Чего спрашиваю, боишься? Оказалось, живет в их квартире какой-то мерзавец, под дверью подслушивает. Я вызвался с ним потолковать. Друг мне на грудь кинулся: «Погубишь!» На фронте он даже пулям не кланялся, а мерзавца испугался… К двум другим я не поехал — хочу сохранить их в памяти, какими они на фронте были. — Волков помолчал. — Мне про одного хмыря рассказывали, который даже жене в постели речи толкает и лозунгами говорит.

Самарин улыбнулся.

— Кто рассказывал? Жена?

— Не важно кто. — Волков не стал вдаваться в подробности. — Но больше всего, братва, меня бесит, что фронтовикам сейчас очень мало привилегий. Месяца три назад — это еще дома было — позарез понадобилась мне справка. Пошел в домоуправление. Открываю дверь — деятель сидит: ряшка — во, пузо — тоже. Так, мол, и так, говорю, справка нужна. Он, собака, даже глаза не поднял: «Завтра зайдите». Начал я права качать. Деятель надулся, как индюк: «Я, дорогой товарищ, между прочим, тоже воевал». Понял — врет. А как докажешь, когда на нем китель с дырочками для орденов, на толкучке, видать, купил, сволочь. Потребовал я у него военный билет — поозоровать решил. Он милиционера кликнул — как раз рядом пост находился. Постовой фронтовиком оказался — даже внушения мне не сделал. Вышел я и услышал, как тот деятель стал разоряться. На милиционера кричал. На фронтовика!

— Фронтовики фронтовикам рознь, — сказал Самарин.

— Верно, — легко согласился Волков. — И пьяницы среди нас водятся и попрошайки. Но сами посудите, братва, что человеку делать, если вместо ног у него тележка на подшипниках, а пенсия с гулькин нос?

Самарин усмехнулся:

— Дядю Петю вспомни.

— Паисия Перфильевича? — воскликнул я.

Бывший лейтенант нахмурился.

— Никогда не называй его так.

— Знаю! Я в больнице с ним познакомился — в одной палате лежали.

Волков перевел взгляд на Самарина:

— Продолжай, лейтенант.

Тот задумался. Его глаза потеплели, складки на лице разгладились.

— Дядя Петя весь израненный — еле-еле душа в теле. Однако ж не попрошайничает и не напивается до омерзения, хотя это дело, — Самарин щелкнул себя по шее, — любит не меньше нас.

— Дядя Петя — человек, — задумчиво произнес Волков. — И ты, лейтенант, человек! Я хоть и не воевал с тобой, но представляю, как тебя братва уважала.

Самарин пробормотал:

— А свинью подложили.

— В семье не без урода, — возразил Волков. Посмотрев в окно, воскликнул: — А вон и Варька!

Я тоже посмотрел в окно. По дороге, обложенной кирпичиками, вышагивал с важным видом парень с бабьим лицом. На нем была парусиновая блуза, застегнутая на все пуговицы. Жесткий воротник вдавливался в жирный подбородок.

— Он и есть Варька, — пояснил Волков.

— Прозвище? — поинтересовался я.

— Конечно. По анкете этот гражданин Владлен, или Вадик, как он сам себя называет. Варькой мы его окрестили.

— Ты, — уточнил Самарин.

— Я, — охотно подтвердил Волков.

Стремясь разглядеть парня получше, я подошел к окну. Самарин и Волков встали рядом. Парень увидел нас, помахал рукой, направился к нам.

— Сейчас отведу душу. — Волков оживился.

— Не связывайся, — посоветовал Самарин.

— Извини, лейтенант, не могу! Как увижу этого типа, язык чешется.

— Хорошо, что не руки.

— Руки тоже! — Волков сунул их в карманы.

Подойдя к нам, парень кинул на меня взгляд!

— Новенький?

— Старенький, Владлен, старенький, — ответил Волков. — Огни и медные трубы прошел, как и мы… Еще вопросы будут?

Нижняя губа у парня оттопырилась.

— Чего ты все время хамишь мне, Волков?

— Тебе мерещится, дорогой мой, что я хамлю, — не скрывая насмешки, произнес Волков.

— Я уважаю фронтовиков, — сказал парень. — Мой свояк тоже воевал.

— Сам-то ты с какого года? — С двадцать шестого.

— Одногодки. — Волков кивнул на меня.

Парень вздохнул:

— Меня по болезни не взяли.

— По какой-такой болезни?

— С сердцем что-то.

— Врешь!

— Справку могу показать… Зря ко мне придираешься. Я про вас везде говорю: фронтовичкам все в первую очередь. Скоро новые тумбочки привезут — десять штук. Вам — три.

— Почему три? — возмутился Волков.

— Дурдыеву это останется. — Парень показал рукой на обшарпанную тумбочку.

— Себе небось новую притащишь?

— Зачем она мне, — лениво откликнулся парень.

— Уверен, новую! А чем ты лучше Гермеса? — Волков все повышал голос, но рук из карманов не вынимал.

— Я — активист, — вдруг сказал парень.

Волков фыркнул:

— Давно ли сделался им?

— Ты, Волков, только поступил в институт, а я уже на втором курсе. Меня даже в профком собираются выдвинуть.

— Не пойдет! Мы Самарина изберем.

Парень замотал головой.

— Не получится.

— А ну выкладывай почему! — Волков вынул руки из карманов.

Парень судорожно сглотнул.

— Самарин по анкетным данным не пройдет.

— Что-о?

— Прекрати. — Самарин поморщился. Он всегда морщился и произносил «прекрати» или «перестань», когда ему что-нибудь не нравилось.

Волков чертом взглянул на лейтенанта, куснул посиневшую от гнева губу, повернулся к парню:

— Знаешь что, Варька…

— Это ты мне?

— Тебе, тебе…

— Родители, между прочим, меня Владленом назвали. — Парень произнес это с одышкой. Показалось, он насильно выпихивает из себя слова; на его бледном, отечном лице появились капельки пота.

— А я тебя в Варьку перекрестил!

— Псих ты — вот кто.

Волков тотчас перемахнул через подоконник, двинул Владлена в челюсть.

Тот покачнулся, испуганно посмотрел на обидчика, попятился и быстро-быстро скрылся за углом. «Зачем же ты так?» — хотел сказать я Волкову, но меня опередил Самарин.

— Силу показываешь? — с осуждением произнес лейтенант.

— А чего он обзывается!

— Сам же вызвал его на это.

— Сам, сам, — проворчал Волков. Чувствовалось, что его начинает заедать совесть…

5

Когда Волков включил лампочку, висевшую под самым потолком на коротком шнуре, я зажмурился — таким сильным был свет.

— Глаза режет, — пожаловался я.

— Зато светло. Лампочки сейчас дефицит. Я полгорода обегал, пока эту добыл. Раньше тут слабенькая висела. Вечером раскроешь учебник — буквы сливаются. А теперь хоть читай, хоть пиши.

При ярком электрическом свете комната показалась мне унылой. Отчетливо виднелись шероховатости на стенах, стершаяся краска в тех местах, к которым ребята, сидя на кроватях, прикасались затылками. В распахнутые окна проникал холодный воздух, и было слышно, как журчит в арыке вода.

— Днем душно, и от жары тупеешь, а ночью мураши высеиваются, — сказал Волков, сдерживая зевоту.

— Не выспался? — Самарин чуть заметно улыбнулся.

— Вчера поздно вернулся.

— Лучше бы читал побольше! За два месяца, что мы вместе живем, ты ни одной книжки не раскрыл. Раньше все брюзжал — темно. А сейчас-то что мешает?

— Времени не хватает, лейтенант.

— А на гулянки?

— На это всегда пожалуйста!

Самарин рассмеялся:

— Хороший ты парень, Волков, но бабник, каких белый свет не видел.

— Это точно! У меня своя теория: гулять и гулять, чтобы в старости было что вспомнить. А в охи да вздохи, в любовь, про которую в книжках пишут, я не верю.

— Напрасно, — сказал Самарин.

Я вспомнил Алию и воскликнул:

— Такая любовь существует!

— Правильно. — Самарин с интересом посмотрел на меня.

Послюнявив пальцы, Волков поправил челочку, хотя в этом не было надобности: аккуратная и маленькая, она лежала на лбу, словно приклеенная.

— Вы будущие филологи — натуры чувствительные. А у меня ум трезвый, математический.

Самарин нацепил на окна газеты. От легкого колебания воздуха они надулись, как паруса, зашелестели. На фоне потускневшего неба горы превратились из синих в черные. Журчание воды в арыке стало еще звонче — наступающая ночь рождала ту особую тишину, когда слышен каждый шорох и все привычное воспринимается иначе, чем днем.

В дверь постучали.

— Да-да, — сказал Самарин. — Войдите.

В комнату вошла девушка в байковом халате, заколотом на груди большой булавкой. Из-под него выглядывали щегольские сапожки. Волосы у девушки были огненно-рыжие, губы казались окровавленными от густого слоя помады, лицо блестело.

— Закурить не найдется, ребятишки? Перед сном, как всегда, тянет.

Волков достал самодельный алюминиевый портсигар с пронзенным стрелой сердцем, молча протянул его девушке.

— Махорка? — Девушка посмотрела на Самарина. — «Гвоздиков», лейтенант, нету?

— Кончились. — Он почему-то смутился.

— Обойдемся!

— Чем ты моську-то изукрасила? — обратился к ней Волков. — Блестит она у тебя, как сковородка после яичницы.

— Это у тебя, Волков, моська, — возразила девушка. — У меня, слава богу, лицо.

Я раздумывал — симпатичная эта девушка или нет. Ее лицо, несомненно, было приятным, но чрезмерно накрашенные губы, густой слой крема, резкие движения — все это отталкивало. Она перехватила мой взгляд?

— Ты и есть новичок?

— Познакомьтесь, — спохватился Волков.

Я назвал себя.

— Нина. — Девушка протянула мне руку, оказавшуюся неожиданно мягкой.

— Архипова, — добавил Волков.

— Значит, теперь нас, фронтовиков, четверо, — задумчиво произнесла Нина и, прикурив от поднесенной Самариным спички, жадно затянулась.

— Пока четверо, — сказал Волков. — Через год тут таких, как мы, навалом будет.

— Почему?

— Соображай! — воскликнул Волков. — Демобилизация в самом разгаре. Двадцать четвертый и двадцать пятый год еще не начинали.

— А тебя почему раньше отпустили?

— По Указу. Как имеющего два ранения и среднее образование.

Нина вопросительно взглянула на меня.

— Комиссовали, — сказал я. — Тяжелая контузия была.

— На инвалидности сейчас?

— Нет.

Я мог бы получить инвалидность. В госпитале мне об этом говорили не раз. Но я не считал себя инвалидом и поэтому не обратился во ВТЭК.

Нина потушила о каблук окурок, сунула его в консервную банку, заменяющую пепельницу. Когда за ней захлопнулась дверь, Волков процедил:

— Не нравится мне этот конь в юбке. Пьет, курит, ругается, как мужик. Я баб, которые на фронте были, не люблю: там они набирались всякой чертовщины и брюхатыми становились.

— Неправда, — возразил Самарин. — В моей роте сандружинница была — никаких шашней и воевала не хуже мужчин.

— Исключение!

Они стали пререкаться. Я рассказал им про сандружинницу Олю — разбитную девушку с короткой стрижкой. Она тоже курила, не отказывалась от «наркомовских», не лезла за словом в карман и вообще казалась мне грубой. И я решил, что Оля плохо обрабатывает раны и вместо ласковых слов дерзит раненым. Так я думал до тех пор, пока меня не садануло в руку. Вначале я ничего не понял, только почувствовал — обожгло. Потом увидел кровавое пятно. Ткань на рукаве быстро пропитывалась кровью, пятно увеличивалось. Прислонившись к дереву, я с ужасом смотрел, как капает на влажные листья моя кровь. Хотелось кричать, но не было сил. Решил, что рана, должно быть, опасная, и, ловя ухом шум удалявшегося боя, закрыл глаза… Я не заметил, откуда появилась Оля, начал соображать, только когда она, усадив меня на поваленное взрывом дерево, укрытое кустами, разорвала рукав и подула на рану.

Ее быстрые, ловкие пальцы ощупали предплечье, и я сразу почувствовал облегчение. И совсем ободрился, когда Оля произнесла своим хрипловатым голосом: «Ничего страшного, родненький! Кость цела. Полежишь в медсанбате две недельки — и назад. — Она вывела меня на безопасное место, ласково спросила: — Дойдешь?»

Пробыл я в медсанбате, как и предсказала сандружинница, ровно две недели. А когда возвратился, Оли уже не было — она погибла накануне. Вместо нее прислали пожилого, медлительного сержанта, у которого были не руки, а ручищи. Глядя на него, я вспоминал Олю и тихо горевал.

— И все-таки война не женское дело! — воскликнул Волков.

— Это уже другой вопрос, — ответил Самарин. — Свой вклад в общее дело наши женщины внесли. И какой вклад! Шахтеры — тоже не женская профессия. Я в Горловке видел женщин-шахтерок.

— Женщина — существо нежное, и вдруг с кайлом и лопатой, — продолжал Волков.

— А что было делать? Только наши женщины способны на такое. Вспомни: «В игре ее конный не словит, в беде не сробеет, спасет: коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

Волков поднял руки:

— Сдаюсь! Филологов не переспоришь — у них голова цитатами набита. Это, как тяжелая артиллерия, действует.

Вошел Гермес. На лице блуждала улыбка, глаза сияли.

Волков воскликнул с шутливым трагизмом:

— Еще одна жертва любви! Мир никогда не узнает великого математика, каким мог бы стать Гермес Дурдыев.

— Почему? — Гермес поморгал.

— Перед твоим приходом я доказывал филологам, что математики — люди с трезвым умом. А ты…

— Что я?

— Взял и влюбился!

— Перестань балаганить. — Самарин прошелся по комнате. — У Гермеса сегодня, может, самый счастливый день в жизни, а ты, Волков, все портишь.

— Что думаю, то и говорю, — проворчал тот.

— Не всегда это надо делать! — отрезал Самарин. И добавил: — Давайте спать, ребята, уже без десяти двенадцать…

Прошло всего полдня, как я очутился в этой комнате, а мне казалось — живу тут вечно. Я даже Гермеса перестал называть про себя пижоном, потому что понял: он оделся во все самое лучшее «по уважительной причине». Я бы тоже, собираясь на свидание, принарядился, если бы было во что. Но, кроме ветхой гимнастерки, хлопчатобумажных армейских брюк с заплатой на самом видном месте, стоптанных кирзовых сапог да скомканного носового платка, служившего в случае необходимости и полотенцем, у меня ничего не было, и я подумал, что теперь, получив стипендию, надо будет купить хоть телогрейку: скоро начнутся холода, правда, не такие, как в Москве, но все же, должно быть, ощутимые, и в одной гимнастерке при всем желании не проходишь, а если придется встретиться с Алией (мне почему-то казалось, что мы обязательно встретимся), то со стыда сгоришь, представ перед ней в таком, как сейчас, виде.

Расстилая на жестком матрасе пахнущие прачечной простыни, я сказал сам себе, что ребята, с которыми отныне я буду жить, — «на большой» и, наверное, выделил бы среди них Волкова, если бы тот не был драчуном: он покорил меня своей прямотой, раскованностью.

Перед Самариным я пока что робел, как всегда робел перед офицерами. Началось это еще в запасном полку, где я осваивал военную науку. Там офицеры пресекали все попытки подружиться с ними, строго наказывали за малейшее упущение. Очутившись на фронте, я не смог перебороть в себе то, что вдолбили мне в запасном полку. Во время задушевных бесед с лейтенантом Метелкиным смущался, часто отвечал невпопад и даже, к его удивлению, вытягивался: в запасном полку, видимо, переусердствовали.

Гермесу я теперь симпатизировал, потому что он тоже был влюблен. Это сближало меня с ним, делало нас вроде бы сообщниками. Захотелось вызвать его в коридор и сообщить по секрету о существовании Алии. Но потом решил, что Гермес еще мальчик, что его любовь к туркменочке, должно быть, просто увлечение, а я уже познал женщину. Это случилось совсем недавно, на Кавказе. И я, наверное, решил перебраться через Каспийское море не только потому, что на Кавказе было и голодно и холодно, но и потому, что там все напоминало мне ту женщину. Возникло ее лицо: морщинки на лбу, глаза васильковой синевы, и я вдруг ощутил вину перед Алией.

Я позавидовал Гермесу: он светлый парень и свою туркменочку будет вспоминать даже тогда, когда чувство или угаснет само по себе, или его оставят, или он оставит, но, встречаясь с другой, забывая обо всем на свете, все же иногда станет вспоминать Ее.

Женщина, с которой я сблизился на Кавказе, была моей первой настоящей любовью; до тех пор я просто влюблялся, как влюбляются все, достигнув возмужания. Еще год назад мне казалось: «нравится» и «люблю» — одно и то же… Нелегкой была моя первая любовь. Я страдал, мучился, когда на мою любимую глазели мужчины. Она была очень красивой, та женщина. И хотя ходила в тяжелых мужских сапогах, в ватнике, от ее прекрасного лица невозможно было оторвать взгляд. Я любил, сжав ладонями это лицо, подолгу смотреть в глаза васильковой синевы. Они то смеялись, то становились такими грустными, что я чуть не задыхался от душевной боли.

Я стал вспоминать, сколько раз виделись мы за полгода, и получилось, что встречались мы всего пять раз и всегда украдкой — так хотела она. Все это осталось в моей памяти. Непередаваема была радость, которую испытывал я; непередаваемо чувство горечи, когда мы прощались, чтобы встретиться неизвестно где и через сколько дней. А потом мы расстались. Она сказала, что встретила самостоятельного человека — не такого, как я.

Еще на «Узбекистане» я думал с надеждой: «Скоро ни боли не будет, ни тоски».

И теперь вдруг понял: знакомство с Алией лишь приглушило боль.

6

Пединститут размещался на окраине Ашхабада. Называлась она — сад Кеши. Ни улиц, ни переулков там не было. Окраина эта представляла собой обособленный район, своего рода город в городе, точнее — придаток к городу, и состояла из полутора десятков строений, большинство которых, заслоненное словно щитом трехэтажным зданием главного корпуса, скрывалось за сцепившимися кронами деревьев. В одноэтажных, оштукатуренных снаружи и изнутри помещениях находились аудитории, чуть попросторнее обыкновенных классных комнат. Здесь проводились семинары и даже читались лекции. Когда в такую аудиторию набивалось две или три группы, от тесноты трудно было пошевелиться. Каждая лекция и каждый семинар продолжались полтора часа без перерыва. Это казалось мне вечностью, и я, слушая вполуха преподавателя, с тоской поглядывал за окна, к которым почти вплотную подступали деревья, еще не потерявшие всей листвы. Желтые листья отрывались от ветвей и, то удаляясь от стекол, то неслышно стукаясь о них, медленно опускались. Некоторые из них падали в узкий и неглубокий арык. Дно этого и многих других таких же арыков, облепленное затонувшими листьями, казалось выложенным золотом.

Курс психологии нам читал Валентин Аполлонович Игрицкий, Кандидат наук, очень нервный, невзрачный на вид. Зачесанные назад волосы открывали выпуклый лоб и были такими светлыми, что, лишь сосредоточив на них внимание, удавалось разглядеть седину. Руки Игрицкого все время были в движении: гибкие пальцы то теребили свисающую пуговицу на обтрепанном пиджаке, то нервно скребли подбородок, то вдруг сжимались, и кулак с грохотом опускался на хлипкий стол с качающимися ножками, со вспученной фанеровкой. От удара стол вздрагивал, и каждый раз вздрагивал я — никак не мог привыкнуть к эксцентричным выходкам преподавателя психологии. Свой курс он читал интересно, можно сказать, с блеском. Волков сообщил мне, что до войны Валентин Аполлонович преподавал в Ленинграде, потом переехал в другой город, побывал еще где-то и вот уже второй год работает в Ашхабаде, но висит на волоске: по его вине часто отменяются лекции по психологии. Запой обычно начинался утром. На лекцию Игрицкий приходил уже «на взводе». Швырнув на стол коричневый потрепанный портфельчик, какими обычно пользуются первоклассники, он обводил нас затуманившимся взглядом и произносил, зябко потирая руки: «Ну-с!» После этого он минуты три мотался от окна к двери, то убыстряя, то замедляя шаги. Не останавливаясь, объяснял, что ему нездоровится, поэтому лекцию читать он не будет, а лучше расскажет что-нибудь. Мы, естественно, оживлялись. Говорил Игрицкий обо всем, и с юмором, жестикулируя больше, чем обычно. Оборвав речь на полуслове, неожиданно сообщал, что ему надо принять лекарство. Отвернувшись, вынимал из внутреннего кармана пиджака четвертинку без этикетки. Если самодельная пробка не поддавалась, не стесняясь нас, вытягивал ее зубами. Сделав два или три глотка, он отставлял руку с четвертинкой, смотрел, прищурясь, сколько осталось. Закупорив бутылку, засовывал ее в карман.

Принимал он «лекарство» часто, и с каждым разом все больше хмелел. Как только раздавалось дребезжание колокольчика, возвещавшего об окончании лекции, Валентин Аполлонович бессильно опускался на стул, ронял на стол голову. Два самых дюжих студента осторожно брали его под руки. Игрицкий начинал вырываться, сквернословил. Студентки разбегались, заткнув уши. Потом он вставал и уходил сам. Старался идти прямо, но это ему не удавалось: Валентин Аполлонович качался, как маятник, приваливался то одним, то другим плечом к стене. Задев кого-нибудь, невнятно произносил: «Извините», — и продолжал свой путь, зажав под мышкой потрепанный портфельчик.

Жил Игрицкий в одном из флигелей — они лепились друг к другу позади общежития. Эти флигеля напоминали украинские хаты-мазанки — такие же белые, маленькие, чистенькие. От общежития их отделяла огромная клумба с уже поникшими цветами. Проложенная от главного корпуса дорога, утрамбованная сотнями ног, разделялась у клумбы на две дорожки. Одна из них вела к общежитию, другая — к флигелькам.

Окна комнаты, которую занимал Игрицкий, были запыленными, это было особенно заметно в ясные дни, когда солнечные лучи пронизывали стекла. Флигелек состоял из одной комнаты с двумя окнами и маленькой кухни. Затянутое паутиной окно кухни с разбитым стеклом располагалось под самой крышей. Из него попахивало перепревшей или пережаренной пищей и было слышно, как чертыхается Валентин Аполлонович. Нина много раз порывалась зайти к нему и помочь по хозяйству, но боялась, что он воспримет это как подхалимаж.

Каждый день, чаще всего вечером, она приходила в нашу комнату и иногда засиживалась допоздна. Ее тянуло к нам, как железо к магниту, и на прямой вопрос Волкова Нина ответила, что с девчонками, с которыми она живет в одной комнате, ей неинтересно, хотя они почти ровесницы; что девчонки эти — детский сад и ведут себя по-детски: то расстраиваются по пустякам, то стрекочут, словно сороки, то охают и ахают.

Она оказалась неплохой девушкой, эта самая Нинка. Я узнавал ее в толпе однокурсниц по цвету волос. Издали казалось, Нинкина голова пылает. Лицо ее портила лишь косметика, которой она явно злоупотребляла. Без косметики — ярко накрашенных губ и крема на лице — Нинка производила приятное впечатление. Она, пожалуй, была даже красивой. Лицо слегка вытянутое, карие глаза с короткими ресницами темнели, когда Волков уж слишком явно демонстрировал свою неприязнь. Самарин в эти минуты нервно барабанил пальцами по краю стола.

Днем она ходила в гимнастерке и в синей суконной юбке, очень узкой. Глядя на Нинку, я часто представлял ее в модном платье, в туфлях на высоких каблуках, но, кроме байкового халата, который она надевала по вечерам, у нее ничего «гражданского» не было.

Я понял, что Нинка очень добрая, и стал думать о ней по-иному, когда она при всех пожалела Игрицкого. Волков тотчас сказал со свойственной ему безапелляционностью, что пить надо уметь, что Игрицкому вроде бы не на что жаловаться: на фронте не был и зарплата — дай бог всякому такую.

— Разве в этом дело? — откликнулась Нинка.

— В чем же? — спросил Волков.

Нинка вздохнула и сказала, что ее отец был очень хорошим, добрым человеком, но тоже пил; пока она жила дома, работал и даже лечиться обещал, а как ушла на фронт, совсем опустился и умер, покинутый всеми.

— Я матери и родной сестре до сих пор простить это не могу, — добавила Нинка, — поэтому и уехала от них.

— Вот ты, оказывается, какая… — удивился Волков.

Запой у Игрицкого продолжался неделю, и все это время он проводил дома — выходил только в то заведение, которое строят на отшибе. Здесь оно стояло около дувала — глинобитной стены, отделявшей жилые помещения от учебных. На одной двери была намалевана краской буква «Ж», на другой «М», на третьей белела надпись: «Для преподавателей».

Когда во время запоя Игрицкий появлялся во дворе, мы гадали, в какую дверь он войдет на этот раз. Если он оказывался на нашей половине, расступались, старались не обращать на него внимания. Но Игрицкий часто вваливался в женский туалет, и тогда начинался переполох: дверь бабахала, словно пушка, девчонки с визгом разбегались, одергивая на ходу юбки и платья, а мы чуть не падали от смеха.

…Во время запоев Валентин Аполлонович ни с кем не общался и никого не пускал к себе, даже доцента Курбанова, с которым его связывала большая дружба. Это был туркмен — слепой, однорукий, с обезображенным ожогами лицом, с орденской планкой из четырех ленточек. Рассказывали, что он командовал танковым батальоном; два раза сам выбирался из подбитых «тридцатьчетверок», а на третий раз его вынесли. Врачи спасли ему жизнь, но вернуть зрение не смогли. Ходил Курбанов с палкой, сучковатой, отполированной, с черным набалдашником, инкрустированным слоновой костью. Шел он уверенно, будто зрячий. Если натыкался на что-то, останавливался как вкопанный. Несколько мгновений стоял неподвижно, потом обходил препятствие.

Читал Курбанов педагогику. Как он готовился к лекциям, неизвестно. Но его лекции пользовались успехом и поэтому всегда проводились в главном корпусе — в просторной аудитории с высокими, закругленными у потолка окнами. Во время лекции Курбанов стоял на кафедре неподвижно, опустив руки — настоящую и искусственную в кожаной перчатке. Жесткие черные волосы чуточку смягчали противоестественность его лица, темные очки воспринимались, как маскировка. Мне чудилось, Курбанов все видит, все замечает. Говорил он негромко, и, может быть, поэтому на его лекциях стояла такая тишина, что было слышно, как скрипят перья и шелестят страницы сшитых из отдельных листов тетрадей.

К Игрицкому Курбанов относился необыкновенно ласково, узнавал его издали по каким-то известным лишь ему признакам, иногда останавливался и ждал, когда Валентин Аполлонович подойдет, а чаще устремлялся к нему сам, поводя из стороны в сторону палочкой. Поприветствовав друг друга, они отходили обычно к окну и подолгу разговаривали. Курбанов был выше Игрицкого и, слушая его, наклонял голову, а маленький и подвижный Валентин Аполлонович напоминал в эти минуты задиристого петушка: переступал с ноги на ногу, вскидывал подбородок, ерошил волосы; когда они налезали на лоб, отбрасывал их небрежным жестом. Особенно возбужденным он становился, если Курбанов возражал, и вскоре уходил, подергивая лопатками. Студенты-старожилы рассказали нам, что в прошлом году Курбанов пытался несколько раз навестить Валентина Аполлоновича во время запоя, но тот даже не отозвался на стук. Внимание, которое оказывал Курбанов Игрицкому, удивляло меня: я терпеть не мог пьяниц.

За три недели, которые я провел в институте, лекции по психологии отменялись несколько раз…

Я стоял у окна, смотрел на падающие в арык листья и вспоминал Алию. Вчера, в воскресенье, я наконец решил подкараулить ее у больницы и сегодня встал раньше всех.

— Куда? — спросонья спросил Волков.

— Пройдусь, — ответил я.

— На лекцию смотри не опоздай! — предупредил Самарин.

— Первая пара — «окно».

— Психология?

— Точно.

Учеба давалась мне легко и учиться нравилось. Я не записывал лекции — не было бумаги: надеялся на свою память и на учебники, которые можно было получить без всякого труда в институтской библиотеке. Часто воображал себя учителем, мысленно рассказывал школьникам о том, что успел узнать в институте, и о том, что знал сам. До этого я даже не мечтал стать учителем, а теперь вдруг решил: лучше профессии нет! Волков говорил, что педагог из него не выйдет, а диплом получить хочется. Гермес мечтал открыть что-нибудь новое в математике. Самарин на наши вопросы о будущем отвечал:

— Не люблю загадывать…

Но однажды его прорвало, и он, смущенно улыбнувшись, сказал, что тоже мечтает стать учителем, и не просто учителем, а директором школы в каком-нибудь таежном поселке, а что в этой школе все будет как при коммунизме, — Самарин так и сказал.

— Уточни! — потребовал Волков.

Самарин объяснил, что дети и учителя там станут прежде всего единомышленниками; педагоги будут учить ребят не только наукам, но и помогут им полностью раскрыть в себе все самое хорошее, что есть в каждом человеке.

— Хочу, чтобы они проводили в школе весь день, — добавил Самарин. — Даже питание там организую.

— На какие же шиши собираешься их кормить? — не скрывая иронии, поинтересовался Волков.

— Свое собственное хозяйство при школе заведем: огород, сад, ферму. Придет время — трактор купим и другую сельскохозяйственную технику. Ребята покинут школу подготовленными во всех отношениях.

— А позволят ли тебе это?

— Добьюсь!

— Хочешь сделать, как у Макаренко в «Педагогической поэме»? — спросил я.

— Точно! Только еще лучше.

Волков погасил в глазах иронию.

— Ты, лейтенант, партийный?

— Пока нет.

…Я мчался к больнице. Честно говоря, я уже был там. В прошлое воскресенье целый час слонялся под окнами, но Алию так и не увидел. «А теперь увижу, — взволнованно думал я, подбегая к больнице, — расскажу, как тосковал, назначу ей свидание и… и все будет, как в танковых войсках!»

Вот она — больница. Знакомые окна. Знакомый подъезд. Но кто это? Неужели? Точно, он… Около подъезда прогуливался — три шага в одну сторону, три в другую — черноволосый старший лейтенант с усами. Я приуныл. Подойдя к витрине с оборванной газетой, сделал вид, что читаю. Когда появилась Алия, мне стало больно. Заметила она меня или нет, я не понял. Старший лейтенант и Алия свернули за угол, а я поплелся в институт. Раньше была маленькая-маленькая надежда, теперь даже ее не осталось.

…Я был погружен в свои думы и не сразу обратил внимание на остановившегося около меня Владлена, которого Волков упорно продолжал называть Варькой. Особых чувств я к нему не испытывал, но и неприязни не было.

— Опять психологию отменили? — спросил Владлен.

Я кивнул.

— Безобразие! — Владлен напустил на лицо озабоченность. — Но скоро этому положат конец. Другого преподавателя возьмут.

— А Игрицкого куда?

— Выгонят.

Я не поверил.

— Из надежного источника сведения, — сообщил Владлен.

— Из какого?

— Знать будешь много — состаришься скоро.

Его слова почему-то взбесили меня. Я послал Владлена к черту.

— Ну вот, — уныло откликнулся он. — Ты, оказывается, такой же, как Волков.

— Чем же он плох?

— Матерщинник, — начал перечислять Владлен, — бабник, забияка… Одним словом, хулиган.

— Ну, знаешь!..

Владлен вздохнул и добавил:

— Мой совет — Самарина тоже остерегайся. Ты не гляди, что он молчаливый и выдержанный. В тихом омуте черти водятся. Я его анкетку случайно прочитал — гром с ясного неба! Наград лишен — раз, отца и матери нет — два, в детдоме воспитывался.

Не знаю, зачем сказал мне это Владлен. Видимо, ему захотелось похвастать, показать свою осведомленность. Но его слова возмутили меня, я взорвался, назвал его скотиной и ушел.

Одноэтажные строения, в которых размещались аудитории, были разбросаны в раскинувшемся за главным корпусом парке. До недавнего времени я думал, что этот парк и есть сад Кеши, но Волков объяснил, что сад Кеши находится километрах в пяти отсюда и похож на лес — так много там яблонь и других плодовых деревьев.

Огромное желтое солнце плыло по небу, подернутому легкой дымкой. По-прежнему было прохладно. Так бывает лишь в утренние часы поздней осени. Нежаркое солнце, утро, тишина — все это настраивает на раздумья. Бесцельно бродишь и бродишь, разрыхляя ногой слежавшиеся, будто спрессованные листья, и в твоей памяти начинают возникать какие-то лица, голоса, и никак не удается понять, была ли в твоей жизни такая же осень или это только грезится, а если была, то где и когда. Пытаешься вспомнить что-то очень важное и не можешь.

Из приоткрытых окон доносилась размеренная речь преподавателей, я видел лица студентов и студенток, ловил их взгляды. По усыпанным листьями дорожкам пробегали, торопясь куда-то, первокурсники. Студенты старших курсов, у которых тоже были «окна», прогуливались, уткнув носы в учебники и конспекты.

Я все еще находился под впечатлением разговора с Владленом. Я вдруг подумал, что Игрицкого действительно могут уволить, и впервые пожалел его. Захотелось узнать, правду сказал Владлен или только навел тень на плетень.

Курбанова я увидел издали, когда он свернул на дорогу, ведущую к главному корпусу. «Вот кто в курсе дела», — решил я. Догнав Курбанова, извинился, по-военному четко спросил:

— Разрешите обратиться?

— Слушаю вас.

— Верно, что психологию нам будет читать кто-то другой?

Курбанов насторожился:

— С кем имею честь?

Я представился и добавил:

— Это мне Варька сообщил. — Я впервые назвал его Варькой.

— Кто-о?

— Извините. Фамилию этого студента не знаю, а зовут его Владлен.

— Но вы сказали «Варька».

— Это прозвище.

Курбанов усмехнулся.

— Толстый такой парень, — стал поспешно объяснять я, позабыв, что Курбанов слепой, — с бабьим лицом.

Курбанов снова усмехнулся.

— Догадываюсь, о ком идет речь. Именно таким я и представлял себе этого студента. Теперь позвольте узнать: как вы сами-то относитесь к Игрицкому?

— Лекции у него интересные, но…

Папка в руке Курбанова дрогнула. У меня на языке вертелись слова «пьет он часто», однако я не осмелился произнести их вслух. Курбанов, должно быть, понял это, с грустью произнес:

— Беда Игрицкого как раз и заключается в этом «но». В нашем институте есть люди, которым он поперек горла. А ведь он очень талантливый, нужный для науки человек. — Преподаватель педагогики помолчал. — Но есть и другие… Вы фронтовик?

— Так точно!

— Я так и подумал. — Курбанов кивнул мне и, нервно отшвыривая палкой листья, направился к главному корпусу.

Разговор о Валентине Аполлоновиче возник снова во второй половине дня, когда пришла Нинка.

— Только что Курбанов к Игрицкому пытался прорваться, — сказала она. — И в дверь стучал и в окна — без толку. Попросил меня посмотреть, что с ним. Прижалась носом к стеклу — лежит. Повсюду склянки, бутылки, пузырьки. Курбанов рядом стоит, чувствую, еще о чем-то спросить хочет, да не решается. Я не сразу сообразила, о чем. Посмотрела в окно — грудь ходуном ходит. «Живой», — говорю. Курбанов «спасибо» сказал и ушел.

Я рассказал то, что услышал от Владлена:

— Ты чего этого мерзавца все время Владленом называешь! — вспылил Волков. — Варька он!

Засунув большие пальцы под ремень, Самарин расправил гимнастерку.

— Жаль будет, если выгонят Игрицкого.

— Пропадет он тогда! — вздохнула Нинка и, попросив у Самарина «гвоздик», закурила.

— А мне, братва, все равно, кто психологию будет читать… — Волков зевнул. — Для математиков это не профилирующий предмет.

Гермес возразил, сказал, что психология ему очень нравится.

— Я считал, что тебя только точные науки увлекают, — удивился Волков. И добавил: — Между прочим, я тоже слышал, что Игрицкому собираются сказать «покедова».

— От кого слышал? — поинтересовался я.

Волков потер лоб.

— Че-ерт… не помню. Это было вскользь сказано.

— Послезавтра профсоюзное собрание, — сказал Гермес. — Может, там что-нибудь прояснится.

— Верно! — подтвердил Волков. — Послезавтра вылезет на трибуну какой-нибудь хмырь и шарахнет по Игрицкому. Потом, глядишь, и Варька речь толкнет.

— Не осмелится, — сказал я.

— Еще как осмелится! — возразил Волков. — Он всегда «в курсе», потому что около начальства трется. Начальству он безобидным кажется, а на самом деле дрянь, каких мало.

Самарин усмехнулся:

— Преувеличиваешь.

— Вы что, слепые? — Волков начал заводиться. — Помяните мое слово, братва, он выпустит коготки, если в профком пролезет.

Убежденность Волкова подействовала на меня. Я снова вспомнил разговор с Владленом и решил, что в словах Волкова, должно быть, есть истина.

— Заступиться бы за Игрицкого, — сказал Самарин.

— Зачем? — Волков зевнул.

— Значит, в молчанки играть будем?! — напустилась на него Нинка. — Ты, Волков, чудной какой-то: то без дела на рожон лезешь, то руки в брюки, словно я не я и хата не моя.

— Таким уж меня мама родила, — сказал Волков.

— Перестань. — Самарин поморщился. — Давайте лучше помозгуем, как Игрицкому помочь.

Волков снова зевнул.

— Чудным ты мне иногда представляешься, лейтенант. По моему разумению, ты обозленным должен стать, потому что с тобой несправедливо обошлись. А ты все добреньким стараешься быть.

— Он не старается, — возразил я. — Он действительно добрый.

— Доброта не всегда нужна! — отрезал Волков.

— Тут ты прав, — согласился Самарин. — Но к Игрицкому это отношения не имеет. — Самарин посмотрел на Волкова. — Тебе придется выступить. Ты у нас самый языкастый.

Волков сразу стал серьезным.

— Хоть мне и начхать на Игрицкого, но я молчать не стану, если, его Варька топить будет.

Возможно, Игрицкого следовало бы наказать: его запои отрицательно сказывались на учебном процессе, — но мы насмотрелись на фронте жестокости, сами бывали порой излишне жестокими; теперь хотелось делать только добро. Именно поэтому мы и решили заступиться за Игрицкого.

Чем больше я узнавал ребят, тем сильнее привязывался к ним. Самарин был замкнутым человеком, и это мешало сблизиться с ним. Иногда лейтенант машинально притрагивался к дырочкам на гимнастерке, и тогда по его лицу пробегала тень. Но когда Волков снова завел разговор о наградах, Самарин с досадой сказал:

— Замнем для ясности. Не люблю попусту языком молоть.

Больше мы на эту тему не говорили.

К Гермесу я относился, как к младшему брату, вместе с Волковым подтрунивал над ним, когда он собирался к своей туркменочке, вспоминал в эти минуты то Алию, то свою первую любовь.

— Просто так с ней время проводишь, — поинтересовался Волков, — или женитьбу на прицеле держишь?

— Я хоть сегодня, — признался Гермес. — Но она боится.

— Чего?

— За нее калым хотят взять. В Туркмении это — дело обычное. Сами посудите, до начала тридцатых годов тут еще басмачи были. Только-только налаживаться жизнь стала — война началась. Теперь, конечно, изменится многое, когда-нибудь о калыме лишь вспоминать будут, но пока он есть.

— И большой калым?

— За нее десять тысяч требуют и тридцать овец.

— Ого!

— Она сказала, — продолжал Гермес, — с отцом договориться можно, а эдже-джан без калыма не разрешит. Ее эдже-джан — отсталая женщина, до сих пор по адату живет.

— Что такое адат и… без пол-литра и не выговоришь.

Гермес улыбнулся.

— Эдже-джан — по-туркменски «мамочка». А адат — свод неписаных правил. Хоть он и отменен в нашей стране, но старики туркмены его чтут.

— Пообещай калым — и в загс, — посоветовал Волков. — Пусть потом чухается эта самая эдже-джан.

Гермес покачал головой.

— Не поможет. Силой вернут. Этот обычай кайтарма называется.

— А мы на что? — Волков выпятил грудь. — Встанем — не прошибешь.

Гермес поблагодарил его взглядом.

— У русских с женитьбой никакой мороки, а в Туркмении еще часто на свадьбе вместо веселья слезы. Совсем молоденьких за стариков отдают, потому что у них деньги.

— Варварство! — воскликнул я.

— Адат, — возразил Гермес.

Я помолчал, собираясь с мыслями, и, словно невзначай, спросил:

— У азербайджанцев тоже калым?

— Местные без него обходятся, — ответил Гермес.

Я перевел дыхание, улыбнулся.

— Ты чего? — Волков покосился на меня.

— Просто так.

— Темнит он, братва!

Я побоялся, что меня выдаст лицо, и отошел к окну…

Волков часто сматывался по вечерам, приглашал «погулять» меня и Самарина, но мы каждый раз отказывались. Я думал об Алии, а Самарина, видимо, удерживала любовь к Нинке. Свое чувство он прятал от нас, но скрыть не мог. Мы догадывались, что он любит Нинку, однако вслух об этом не говорили.

— Зря, лейтенант, себя в строгости держишь, — говорил Волков. — Живи как живется.

— Не могу так, как ты. — Самарин отвернулся, дав понять, что этот разговор ему неприятен.

Волков перевел взгляд на меня.

— Может, ты пойдешь? У моей курносой — Таськой ее звать — как раз сегодня именины.

Я отказался. Волков захохотал:

— Как монахи, братва, живете, ей-богу. Столько девчат вокруг — аж глаза разбегаются. На танцах — только мигни.

Можно было, конечно, осуждать Волкова, можно было не соглашаться с ним, не поступать так, как он, но вопреки всему этот парень нравился мне с каждым днем все больше. Я чувствовал: Волков — надежный товарищ, один из тех, кто, если потребуется, пойдет и в огонь и в воду.

Ходить с ним по улицам было забавно: он глазел на всех мало-мальски симпатичных женщин, причмокивал, когда мимо постукивали каблучками стройные, с ладными фигурами.

— Ишь, королевна, — бормотал Волков и долго вертел головой, даже останавливался, провожая взглядом какую-нибудь красотку.

Женщины тоже посматривали на него, хотя в его внешности не было ничего примечательного. Но они, женщины, видимо, угадывали в нем мужскую силу и что-то еще, чего не понимал я.

Я очень обрадовался, когда выяснилось, что мы воевали в одной армии, только в разных дивизиях. «А помнишь…» — начинал Волков и называл какой-нибудь населенный пункт или реку. Иногда я восклицал: «Помню!» — но чаще говорил: «Слышал». Несмотря на это, мы считали друг друга однополчанами.

Самарин воевал на другом фронте — намного южнее. В его скупых рассказах были широкие реки, через которые переправлялась его рота, песчаные отмели, белые хаты, задыхавшиеся от плодов сады. А я и Волков вспоминали леса, непроходимые топи, извилистые речки с тихими заводями и дожди, дожди, дожди…

Часов у нас не было. Да они и не требовались — спозаранок коридоры общежития наполнялись шарканьем ног, скрипом дверей, возгласами.

— Черти!.. — бормотал Волков и натягивал на голову одеяло — он любил поспать.

Самарин несколько минут лежал, закинув за голову руки, потом, будто подброшенный пружиной, вскакивал, делал несколько гимнастических упражнений, негромко произносил:

— Подъем.

Волков начинал похрапывать. Я тоже не торопился вставать: в постели было тепло, уютно. Гермес продолжал спать по-юношески крепко.

Самарин поднимал шпингалет, оконные створки раскрывались с шумом, в комнату врывалась утренняя свежесть.

— Воспаление легких схватим! — возмущался Волков.

Самарин молча одевался, перекидывал через плечо полотенце. Захватив жестяную коробочку с мелом и размокший обмылок, шел умываться. Волков тотчас подбегал к окну. Перевесившись через подоконник, хватал створку, но не подтягивал ее — утренняя прохлада разгоняла сон.

— Здорово-то как! — каждый раз с удивлением произносил Волков.

По утрам действительно было чудесно. Копетдаг в синей дымке, первый солнечный луч, меняющаяся на глазах окраска неба, ласкающее слух журчание воды в арыке — все это пробуждало в Волкове жажду деятельности.

— Подъем! — во всю мощь легких возвещал он и стаскивал одеяла с меня и Гермеса.

Дорога из города пролегала неподалеку от наших окон. Вначале в одиночку, потом разорванной цепочкой, а еще позже нескончаемой лентой по ней двигались к институту студенты. И чем меньше времени оставалось до первого звонка, тем гуще и шире становилась эта лента. Папахи, косынки, косички с лентами, буйная шевелюра и смоченные водой, тщательно прилизанные волосы с уже оттопыривающимися хохолками, сатиновые платья с рукавами-фонариками, рубахи с разномастными пуговицами, потертые куртки, тапочки, растоптанные ботинки, сандалии, туфли — все это проплывало мимо наших окон в течение получаса.

— Пора, — тревожился Гермес.

— Успеем, — бросал Волков и начинал искать свои тетради и учебники. Если они не попадались ему на глаза сразу, ругался, говорил, что мы их куда-то подевали.

— Да вот они. — Самарин указывал взглядом или на тумбочку, или на подоконник, или на стул.

— А-а, — обрадованно произносил Волков и засовывал тетради и учебники за ремень.

Он и Гермес занимались в одной группе. Гермес аккуратно посещал все лекции и семинары, а Волков часто сматывался, говорил, что в такую погоду грешно киснуть в помещении.

Я ходил на все лекции и семинары, кроме старославянского. Этот предмет нам читала молодая, миловидная преподавательница. Не обращая внимания на шум в аудитории, она смаковала слова и фразы, давно исчезнувшие из русского языка, а мне было скучно. Если бы на кафедре стояла какая-нибудь старушка, то я, наверное бы, не удивлялся, а молодость и архаизмы — это не укладывалось в моей голове. Сказал об этом Самарину. Он не поддержал меня, но и не опроверг. Предупредил.

— Учти, по старославянскому экзамен будет.

Я с удовольствием слушал лекции по литературе. Не всегда соглашался с той или иной оценкой произведения, отстаивал свою точку зрения на семинарах. Иногда меня поддерживали однокурсники, но чаще разбивали в пух и прах. Полемика, возникавшая на семинарах по литературе, позволяла мне лучше узнавать моих товарищей по группе и преподавателя. Он не перебивал меня, когда я с излишней запальчивостью излагал свои мысли; его лицо оставалось бесстрастным, и только в глубоко запавших глазах возникала настороженность, гладко выбритая голова лоснилась от пота.

— Ну-с, — обращался преподаватель к студентам, когда я с видом победителя опускался на свое место.

Несколько секунд все молчали. Потом Самарин произносил:

— Надо подумать. А пока могу сказать одно: это интересно.

Такой ответ явно не устраивал преподавателя. Он обводил студентов взглядом.

— Кто еще хочет сказать? — Если пауза затягивалась, добавлял: — Пусть вас, друзья, не смущает армейская одежда на этих людях. Вольнодумство — вещь опасная.

Эти слова служили своего рода индульгенцией. Кто-нибудь из вчерашних десятиклассников поднимался и без запинки отбарабанивал то, что было напечатано в учебнике. Преподаватель кивал, но в глазах то появлялась, то исчезала ирония.

Я тотчас вскакивал. Глотая слова, говорил, что в литературе каждый человек находит созвучное, близкое и понятное только ему.

— Это надо при себе держать, — утверждал преподаватель. — На все должен быть единый взгляд.

— Не согласен, — негромко возражал Самарин. — Такая постановка вопроса на догматизм смахивает.

Выбритая голова становилась розовой. Преподаватель вытирал обильный пот.

— Поживете с мое, молодой человек, поймете.

Я догадывался, что хотел сказать преподаватель, собирался продолжать спор, но Самарин говорил мне взглядом: «Бесполезно».

И хотя на семинарах по литературе я и Самарин часто оставались в меньшинстве, эти занятия были интересны тем, что давали пищу для размышлений, не оставляли равнодушными.

7

Он появился в нашей комнате на следующий день, когда Волков готовил обед.

Как только Волков вынул продукты, Нинка заторопилась к себе, но Самарин уговорил ее остаться, оценить кулинарные способности нашего товарища.

До этого, поглядывая на свободную кровать, мы часто гадали, кто займет ее. Волков хотел, чтобы этим парнем был фронтовик. Гермес говорил: «Лишь бы хороший человек поселился», Самарин, как всегда, отмалчивался, а я думал: «Вчетвером лучше жить».

Готовили мы в основном овощные блюда — другие продукты были нам не по карману. Крупу, масло, колбасу и сахар получали по карточкам, а овощи покупали на базаре, где они — так считал Волков — продавались по божеской цене.

…На допотопной электроплитке, в которой часто перегорала спираль, булькало овощное рагу, когда без стука распахнулась дверь и в комнату ввалился — другого слова не подберешь — навьюченный как верблюд, простоватый на вид парень в заношенном армейском кителе. В одной руке он держал фанерный чемодан, в другой — корзину. На спине висел серый полумешок с приделанными к нему веревочными лямками и гитара с поблекшим красным бантом. На голове парня красовалась лихо сдвинутая набекрень офицерская фуражка; великолепный темно-русый чуб заслонял лоб; на ногах были грубые ботинки, зашнурованные белой тесьмой; черные — в рубчик — хлопчатобумажные брюки пузырились на коленях.

«Деревня», — решил я.

Войдя, парень толкнул ногой дверь (она открывалась внутрь комнаты) и, не выпуская из рук чемодана и корзины, не снимая мешка, устремил взгляд на свободную кровать.

— Стало быть, мужики, это мое место?

Я фыркнул. Волков застыл с ложкой в руке.

— Хоть бы поздоровался, — сказал Гермес.

— Правильно! — Парень кивнул. — Здравствуйте, мужики, и… — он покосился на Нинку, — и дамочка. Стало быть, с Воронежа я. Проучился там месяц и десять дней — не понравилось. Думали мы с маманей, гадали и порешили: в Ашхабад мне ехать. Тут, говорят, теплынь круглогодично и с харчами подходяще. А в Воронеже жизнь клыкастая. Буханка на базаре — полторы сотни. Я из дому мешок картошки приволок, рассчитывал — на два месяца хватит, а ребята, с которыми на квартире жил, налетели, как саранча, всю за неделю сожрали. Не напасешься!

Все это парень выпалил одним духом, обведя придирчивым взглядом комнату, стол, уставленный тарелками и мисками, и нас всех поочередно.

— Звать-то тебя как? — спросил Волков.

Парень улыбнулся, показав крупные и ровные зубы.

— Стало быть, Жилин я… Семен Жилин… Будем, как говорится, знакомые… — И, расставшись с чемоданом и корзиной, сняв мешок, он подал каждому из нас руку.

Покончив с этим, уставился на кастрюлю, в которой Волков скреб ложкой дно.

— Никак харчиться собираетесь, мужики?

— Сообразительный! — сказал Волков.

Жилин перевел взгляд на мешок, поверх которого лежала гитара, и произнес, не то спрашивая, не то утверждая:

— По правилам, мужики, угощение полагается вам выставить.

— Обойдемся, — сказал Самарин.

Волков подмигнул ему: не вякай, мол. Я оживился, потому что всегда ощущал голод — овощная диета создавала лишь иллюзию сытости. Гермес поглядывал на Жилина с усмешкой, Нинка — украдкой, но с явной симпатией. Меня даже задело это: чего, мол, интересного нашла, парень как парень.

— Положено угощение выставлять, когда к новым людям жить приходишь! — с обреченным видом объявил Жилин.

— Обойдемся, — повторил Самарин.

Оставив ложку в кастрюле, Волков погрозил ему кулаком, я выругался про себя, Гермес продолжал усмехаться, Нинка незаметно для других посмотрелась в потускневшее зеркало, которое откуда-то приволок Волков и прикрепил на стене. После минутного замешательства Жилин присел на корточки и стал медленно распутывать узел на мешке. Засунув в него руку, извлек бутылку с тряпицей в горлышке, осторожно поставил ее на стол.

— Самогон!

— Дело. — Волков потер руки.

— С картошки гнали.

Сообщив это, Жилин снова стал шарить в мешке. Шарил он долго: видимо, не мог найти то, что искал.

— Вынь все, — посоветовал Волков, — потом обратно сложишь.

Жилин кинул на него подозрительный взгляд, начал шевелить руками проворней. Вынул кусок сала, густо обсыпанный крупной серой солью и облепленный кусочками газеты. Сало было желтоватым, волокнистым, без розоватой полоски внутри и очень тонким — всего в палец толщиной. Но у меня все рано потекли слюни.

Положив сало на стол, Жилин спросил:

— А хлеб у вас, мужики, имеется?

— Имеется, — ответил Волков.

— Где он?

Волков достал из тумбочки четверть буханки, — все, что осталось.

— Маловато. — Жилин снова нагнулся к мешку.

Кроме зачерствелого, видимо, домашней выпечки каравая, он после некоторого колебания вынул пол-литровую банку, накрытую вощеной бумагой, крепко обвязанную шпагатом.

— Это, мужики, грузди. Закусь наипервейшая — сам собирал.

— Богато живешь, — заметил Волков.

— Какое! — Жилин — так показалось мне — испугался. — Хлеб с лебедой и отрубями — сами почувствуете. А сало два с половиной года в подполе хранилось. Маманя подсвинка заколола, когда немец в нашу деревню пришел и лютовать стал. Скотину отбирали, за курями, как собаки, гонялись. Маманя тогда и порешила — заколоть. Позвала соседа-старика, потому как в нашем дому никого из мужчин не было — воевали все. Заплатили соседу мясом. Сало вон какое. Не нагулял жира подсвинок — одними помоями кормили, да и то не каждый день. Засолила маманя сало и в подпол спрятала, за кадушки: «Когда отец и братья возвернутся с войны, тогда и попразднуем». Не получилось! Из трех братьев только один вернулся — самый старший. Без руки вернулся и с перебитыми кишками. Пожил два месяца и умотал — ни слуху ни духу от него. А папаня мой, мужики, без вести пропавший. Маманя все надеется, все ждет, а у меня отболело.

— Быстро, — сказал Самарин.

— Быстро? — Жилин удивился. — Извещение в сорок третьем было, когда под Сталинградом биться кончили. А сейчас сорок шестой к концу подходит.

— Все равно быстро! — сказал Волков. — У меня отец в сорок первом погиб — до сих пор душа ноет.

— Чего зазря себя травить? — не согласился Жилин. — Самое главное, мужики, что война кончилась и жить чуток легче стало. Я себе цель поставил — образование получить. С образованием большим человеком стать можно.

— Кем же ты собираешься стать? — не скрывая иронии, поинтересовался Волков.

Жилин посмотрел на него, потом на нас. Заметил в наших глазах насмешку, обиженно заморгал и произнес:

— Давайте обедать, мужики. Жрать хочется — аж кишки сводит.

Я не стал ждать особого приглашения. Возле меня сел Волков. Около него примостился на краешке стула Гермес. Нинка и Жилин устроились рядышком.

— А ты? — Волков посмотрел на Самарина.

— Не хочу, — ответил он.

Жилин оттопырил губу.

— Стало быть, брезгуешь?

— Нехорошо, лейтенант, — с укором произнесла Нинка.

Самарин молча придвинул к столу табуретку.

— Так-то лучше, — проворчал Жилин и, отмеряя ногтем по стеклу, стал разливать самогон.

— Тебе бы аптекарем работать, — не выдержал Волков.

— Не гавкай под руку! — строго сказал Жилин и, стряхнув в кружку последнюю каплю, добавил: — Всем тютелька в тютельку, без обиды чтоб.

Волков поднял кружку.

— За что выпьем, братва?

Жилин степенно встал.

— Жизнь, мужики, и погладить человека может и побить, смотря с какого боку к ней подойти. Я за войну столько натерпелся…

— Не один ты, — перебил его Волков. — Или считаешь, мы во время войны в ладушки играли?

— Знаю, мужики, вам тоже трудно было.

— Сравнил! — Гермес рассмеялся. — Они воевали, раненые, а ты, хоть и при немцах жил, живой и невредимый.

— Это так, — согласился Жилин. — Но оккупация, мужики, тоже…

— Понятно, — сказал Волков. — Давайте, братва, за тех выпьем, кто с войны не вернулся!

Над столом жужжала, описывая круги, муха с зеленоватым отливом, привлеченная запахом сала и хлеба. Волков перекатывал во рту потухшую самокрутку. Самарин отрешенно смотрел куда-то вдаль. В Нинкиных глазах стояли слезы. Гермес сидел выпрямившись, не касаясь спинки стула.

— Стало быть, мужики… — начал Жилин.

— Замолчи, — глухо сказала Нинка.

Жилин обвел нас непонимающим взглядом, взял кусок сала, стал молча жевать его, двигая скулами. Я закрыл глаза и услышал шум боя, увидел воронки, наполненные дождевой водой, обгоревшие деревья, подбитый, почерневший от копоти бронетранспортер, сиротливо стоявшую в отдалении среди поломанных кустов пушку без колеса, с прошитым бронебойными пулями щитком. С бугра, на котором нечетко проступала в утреннем тумане околица большой деревни, строчили немецкие пулеметы. Все было мокро от дождя, выпавшего ночью. Когда мы рыли в осиновом подлеске окопы, с лопат капала вода и шлепалась жидкая грязь. Дождь был ливневым — такие осенью редкость, окопы тотчас наполнились водой; от одной мысли, что до самого утра придется торчать в них, по телу прокатывалась дрожь. Когда дождь прекратился, некоторые из нас стали выбрасывать из окопов скопившуюся в них грязь, а у меня не было сил нагнуться — с непривычки ныла спина и ломило руки. И хотя дождь перестал, с осин капало и отовсюду сочилась вода: подлесок, в котором мы окопались, находился в низинке, а тут еще этот ливень. Мы злились друг на друга, ругались вполголоса, шикали на тех, кто гремел котелками и повышал голос. На душе было неспокойно.

Нашему взводу было приказано атаковать деревню в лоб. Мы прошли трусцой метров триста и откатились назад — ударили эти проклятые пулеметы. Погрузив ноги в жижу, стояли теперь, перепачканные грязью, в окопе, с надеждой поглядывали на лейтенанта Метелкина. Он нервно протирал и снова надевал очки с тонкими металлическими дужками. Согнувшись над полевым телефоном, связист дул в трубку и монотонно бубнил:

— Алё, алё… «Сорока»? А, «Сорока»? Алё, алё… Почему молчишь, «Сорока»?

Связь была прервана. Два бойца — сперва один, потом другой — пошли по линии и не вернулись. Метелкин прикладывал бинокль к очкам, водил им то вправо, то влево, откуда должны были поддерживать нас огнем и отвлекающим маневром первый и третий взводы. Боец Пасько — круглолицый, добродушный парень, — не спросив разрешения, пополз к пулеметным гнездам, но добрался только до пушки с изрешеченным щитком: там его настигла пуля.

— Разрешите мне, товарищ лейтенант? — обратился к Метелкину боец Ивушкин, забияка и балагур, который вроде бы ни черта не боялся и бравировал этим.

— Отставить! — негромко сказал командир взвода.

Но Ивушкин ослушался, и когда Метелкин отошел, ловко перемахнул через бруствер.

Погиб он недалеко от того места, где лежал Пасько.

Нет ничего утомительней ожидания. Видишь, откуда бьют пулеметы, даже амбразуры видишь, а сделать ничего не можешь. Вся надежда на артиллерию, а она молчит. Почему молчит — неизвестно.

Пули впивались в тонкие осинки, расщепляли кору, с противным чмоканьем вонзались в бруствер, из которого продолжала сочиться вода. Я стоял, прислонившись плечом к стене окопа, чувствовал — нательная рубаха прилипает к телу. На мне не было сухой нитки, шинель висела колоколом, я ощущал ее свинцовую тяжесть и, охваченный унынием, чертыхался про себя.

Через час, а может, через полтора связь наконец восстановили, и я услышал приглушенный расстоянием хриплый голос командира роты. Он обозвал нашего лейтенанта тряпкой и другими словами — похлестче, приказал немедленно подавить пулеметы.

Положив трубку, Метелкин поправил указательным пальцем очки. Это он делал часто: очки все время сползали с переносицы, и лейтенант возвращал их указательным пальцем на прежнее место. Беспомощно потоптавшись, он устремил вопросительный взгляд на одного бойца, потом на другого, на третьего. Добровольцев не было: Пасько и Ивушкин погибли на наших глазах. И тогда Метелкин посмотрел на меня. «Все!» — внутри у меня что-то оборвалось. Но командир взвода перевел взгляд на бойца Родионова, сказал ему:

— Возьми две связки, и, как говорится, с богом.

Лейтенант Метелкин — этот деликатный, милый человек, от которого мы никогда не слышали ни одного бранного слова, который читал нам наизусть, когда позволяла обстановка, поэмы Пушкина и Некрасова, тургеневские стихотворения в прозе, который даже сейчас, на войне, учил, нас добру, душевной щедрости, — посылал бойца на верную смерть и потому страдал. Я чувствовал это каждым нервом.

Я понимал: можно пожертвовать жизнью, спасая других, можно упасть и не подняться во время атаки. Почти каждый день я видел смерть, но не считал ее неизбежностью. Я надеялся, как и все. У нас были шансы. У Родионова — ни одного. Во имя чего и ради чего погиб он? О чем думал, отдавая бессмысленный приказ, командир роты? Что руководило им — жестокость, воинский долг, страх перед дисциплинарным взысканием? Я искал и не находил ответа на эти вопросы. Решил поговорить с Метелкиным после боя. Но спустя несколько часов, когда пулеметы были подавлены артиллерией, его, тяжелораненого, унесли с поля боя.

Помню лицо Родионова — широкое, скуластое, с двумя бугорками на лбу. Помню, как он полз. Шинель вставала горбом на его спине, впереди, позади, по бокам всплескивались буроватые фонтанчики — следы пуль. Помню, как он дернулся и не шевельнулся больше.

Никогда не забуду Родионова, как не забуду всех, кто погиб на моих глазах. Не верю тем, кто пишет и говорит, что люди принимают смерть с кротостью. Я таких не встречал. Вижу перекошенные от страха лица безнадежно раненных, читаю мольбу в их глазах. Пока не замутился разум, человек надеется…

Муха опустилась на стол, прильнула к хлебной крошке. Жилин хлопнул по столу, но промазал.

— Долго, мужики, в молчанки играть будем?

Мы — Самарин, Волков, Нинка и я — посмотрели друг на друга. Мы поняли, о чем вспоминал каждый, и это еще больше сблизило нас. Покосившись на гитару, Волков спросил Жилина:

— Играешь?

— А то как же!

— Что умеешь?

— Все!

— И «цыганочку»?

— Обыкновенное дело!

— Сыграй. А я сбацаю.

Жилин взял гитару.

— Поглядим на твои способности.

Волков вышел на середину комнаты. Постоял, вслушиваясь в переборы, потом, раскинув руки, сделал стремительное движение. Шлепая по каблукам, будто смахивая с них пыль, стал неторопливо ходить вокруг стола, изобразив на лице равнодушие. Обхватив рукой гриф, Жилин то нежно пощипывал струны, то дергал их.

— Шибче! — скомандовал Волков и начал шаркать ногами.

— Стуку не слышно! — сердито сказал Жилин.

Продолжая выбивать чечетку, Волков пожаловался:

— Сапоги на кожимите. От него — никакого шика.

Сославшись на головную боль, Нина вышла подышать свежим воздухом.

Жилин неожиданно накрыл струны рукой:

— Повеселились, и хватит!

— Чего так? — удивился Волков.

— Уморился, — объяснил Жилин. — Весь путь на сидячем месте проехал — не выспался.

Жилин потуже затянул узел на мешке, дернул замок на чемодане и, не глядя на нас, сказал:

— Я, мужики, тоже пройдусь.

— Погоди, — остановил его я. — Сейчас вместе двинем.

— Я сам по себе, — проворчал Жилин и ушел.

Мы остались вчетвером.

Гермес выпалил:

— Нехороший человек!

Я посмотрел на Волкова.

— Жмот, — процедил он.

Мне Жилин тоже не понравился. Однако я не стал торопиться с выводами, решил присмотреться к нему, но в душе уже поселилось что-то тревожное, и я никак не мог избавиться от этого.

8

Из окон общежития падал свет. На втором этаже на фоне простеньких штор и занавесок то возникали, то исчезали женские силуэты. Флигелек, в котором жил Игрицкий, тоже был освещен.

— Заглянем? — предложил я, кивнув на окно.

— Небось дрыхнет или вино хлещет, — отозвался Волков.

К флигельку медленно приближался человек. Мы узнали Курбанова. Остановившись, он постучал набалдашником в крестовину окна. Показалось опухшее, обросшее светлой щетиной лицо Игрицкого. Несколько мгновений он вглядывался в Курбанова, потом, покачнувшись, отошел.

«Впустит или не впустит? — подумал я. — Если да, то я встречусь с Алией».

— Не впустит, — сказал Волков.

Я не успел ответить — тягуче скрипнула дверь.

— Входи, — невнятно пробормотал Игрицкий.

Мне сразу стало весело.

— Чудеса в решете, — сказал Волков. — Раньше не впускал, а теперь…

— Так часто бывает! — воскликнул я. — Чего не ждешь, во что не веришь, происходит.

— Верно, — подтвердил Волков. — Ты-то чего радуешься?

Велико было искушение рассказать про Алию, про первую любовь, которая наперекор всему продолжала жить в моем сердце. Я никак не мог понять, кто мне дороже — Алия или женщина с васильковыми глазами — и, наверное, поэтому промолчал.

В парке было прохладно, темно. Я шел, словно слепой, вытягивал руки, чтобы не наткнуться на деревья.

— Чего руки-то тянешь? — спросил Волков.

— Ничего не вижу.

— А у меня глаза, как у кошки.

— На юге какая-то особенная темнота — в двух шагах ни черта не различишь.

— Это тебе так кажется. Может, у тебя куриная слепота началась?

Я рассмеялся.

— Тогда это от контузии! — заявил Волков. — Сходил бы к врачам, они точно скажут.

Последний раз я был у врача в Москве, вскоре после демобилизации, когда участились головные боли. Женщина-врач сказала: «Это мигрень», — прописала какие-то порошки. Я попринимал их две недели, а потом уехал на Кавказ. Первое время голова не болела, видимо, подействовала перемена климата, а через три месяца меня так скрутило, что я чуть не выл от боли.

В парке было тихо, безветренно, деревья стояли неподвижно, словно солдаты в строю. Слух обостренно воспринимал каждый шорох, и я, напрягая глаза, старался разглядеть: может, мышь прошмыгнула или — не дай бог — змея.

— Змеи тут, наверное. — Я остановился.

— Летом, говорят, заползают, — сказал Волков. — А сейчас нечего бояться: холода наступили. Полтора месяца назад ребята тут гюрзу встретили. Взяли палку, а она — в расщелину.

Недалеко от того места, где остановились мы, была лавочка — обыкновенная деревянная лавочка без спинки. Днем на ней сидели, сгорбившись, студентки с конспектами в руках. «Зубрилы» — так отзывался о них Волков.

— Пойдем к лавочке, — предложил я. — Посидим, покурим.

— Ты же не куришь!

— Решил начать.

— Зря. Изжога от курения и кашель.

— Даже Нинка курит, — напомнил я.

— На фронте научилась! Я бы всех баб, которые пьют и курят, ремнем по мягкому месту.

Метрах в десяти от лавочки Волков замер:

— Кругом через левое плечо!

— Что такое?

— Семен и Нинка там.

— Шустрым оказался этот Жилин! Заметил, как Нинка на него поглядывала?

— Заметил.

Когда мы отошли, я подумал вслух:

— Самарин, наверное, расстроится.

— Ясное дело, — согласился Волков. — Я все время считал: стерпится — слюбится. А теперь ручаться могу: два номера лейтенант тянет — один пустой, другой порожний.

— Выбрала!.. — проворчал я, обозлившись на Нинку. — Самарин человек что надо, а Жилин куркуль.

— Не пойму, — удивленно произнес Волков, — чего они нашли в Нинке? На лицо она симпатичная — это верно, и фигурка у нее подходящая, все, как говорится, на месте, но ведь курит же она, стерва, и вино глушит не хуже мужика.

— Сегодня не пила и не курила, — сказал я.

— Ну-у?

— Только пригубила и сразу отставила кружку. А когда Самарин ей портсигар протянул, головой покачала.

— Жилина постеснялась, — решил Волков.

Он часто говорил, что Нинка пьет. Но я никогда не видел этого. Так и сказал.

— Пьет, — подтвердил Волков. — Конечно, не так, как некоторые мужчины, но сто граммов, не поморщившись, дернет.

— Это не доказательство, — возразил я.

— Для тебя нет, а для меня да! — вспылил Волков.

…Воздух становился все прохладней. Я поежился.

— Замерз? — спросил Волков.

— Немного.

— На боковую?

— Рано еще. Да и Гермесу мешать не хочется — пусть позанимается.

— Он на нашем курсе самый способный, — с гордостью сказал Волков. — Задачки, как орехи, щелкает, даже преподаватели удивляются.

— Отличный парень! — сказал я. — В тот день, когда я пришел к вам, он мне пижоном показался.

— Все мы любим пыль в глаза пускать. Даже Варька хвост веером распускал, когда к Нинке мылился.

— Неужели и такое было?

— Не вру. — Волков усмехнулся. — Я в Ашхабад в начале августа приехал, в один день с Нинкой. Варька уже тут ошивался, помогал кому делать нечего. После экзаменов решил я к Нинке подсыпаться, но увидел, что она курит и губы малюет, и отчалил. С дядей Петей познакомился, стал помогать ему котельную ремонтировать. В подвале холодно и сыро было. Поработаем, бывало, часа полтора и — на солнышко. Курим, греемся, друг друга слушаем. Однажды сидим так — Варька с Нинкой пылят. Он в глаза ей заглядывает, а она хохочет. Я Варьку сразу невзлюбил. Знаешь, как бывает: взглянешь на человека — и, как ножом, отрежет. Так и с Варькой получилось. Нинка увидела меня, подошла и сказала: «Владлен на танцы приглашает. Может, и ты пойдешь?» Я согласился, потому что вечером от скуки места себе не находил. Варька взял два билета — себе и Нинке. А у меня — ни копейки, последнюю трешницу на хлеб потратил. Делать нечего: отодрал от забора доску, выждал удобный момент и — порядок. Оркестр танго заиграл. Варька ногами кренделя выделывал — старался на Нинку впечатление произвести, а у нее в глазах смешинки стояли. Раза три они на танцы сходили, а потом она перестала обращать на него внимание. Я и так и сяк подсыпался к ней, хотел выяснить, что случилось, но она в ответ лишь улыбалась.

Я решил, что Нинка нравилась Волкову, спросил об этом. Он помолчал.

— Если бы она не пила и не курила…

— Тоже недолюбливаю таких женщин! — перебил его я.

Волков хмыкнул, неожиданно произнес:

— Сами, что хочешь позволяем, а к женщинам строги.

Пока мы бродили по парку, небо очистилось от облаков, появились звезды, крупные и ясные. Сразу посветлело. И я почему-то вспомнил, как за день до гибели Родионова сидел, подобрав под себя ноги, в окопе на влажных от росы листьях и, засунув руки в рукава шинели, подняв воротник, дремал, ловя ухом шум не утихавшего весь день боя. Этот бой происходил где-то далеко-далеко, намного южнее нашей позиции. Иногда, если докатывался особенно мощный гул, я открывал глаза, видел черное небо, усыпанное такими же яркими и крупными, как здесь, звездами. Там, где шел бой, небо красновато отсвечивало. Огненные всполохи неясно озаряли раскинувшийся позади лес. Южнее нашей позиции шел бой, а затаившиеся перед нами немцы вели себя смирно, лишь изредка постреливали наобум. В эти минуты над моей головой проносились, догоняя друг друга, трассирующие пули, похожие на стремительно летевших светлячков. Вскоре немцы смолкли, и наступила напряженная тишина, которую так не любят на фронте, потому что она — неизвестность. Такая тишина взвинчивает нервы, и ты невольно начинаешь ждать, когда засвистят снаряды, а потом под прикрытием «тигров» и «фердинандов» попрет пехота. В те дни я еще не испытал этого. Я участвовал лишь в перестрелках и небольших схватках. Танки в бой не вводились, поддерживали нас только ротные минометы да полковая артиллерия. Но бывалые солдаты рассказывали про танковые атаки, и я представлял себе, что это такое… Незаметно для себя я уснул. И, как это часто случалось на фронте, мне приснился родной дом, мама. Руки у нее были в муке, на столе возвышался холмик крутого теста, лежала скалка, стояла банка с джемом. Мать собиралась печь сладкий пирог. Раскатав тесто, она смазала противень сливочным маслом, осторожно уложила на него квадратный блин, чуть утолщенный на краях. Вывалила джем, размазала его по тесту столовой ложкой, накрыла другим таким же блином, быстро и ловко слепила края, сунула противень в духовку, попросила меня пошуровать кочергой, чтобы жарче разгорелись угли. Я поворошил их, и они сделались золотисто-малиновыми. Наклонив голову, мать стала мыть стол, отколупывая ногтем прилипшие к столу кусочки теста. В ее густых, скрученных на затылке волосах белела седина. Я смотрел на худые, покрытые блеклыми веснушками руки и говорил сам себе: «Мамочка! Ты самая хорошая, мамочка!» За окном вспыхнула молния и ударил гром. «Гроза!» — сказала мать и, оставив на столе тряпку, побежала закрывать окно…

Кто-то пнул меня сапогом, и я проснулся. Первым делом подумал с огорчением, что мне так и не удалось отведать сладкий пирог. На правом фланге постукивал немецкий пулемет. Трассирующие пули уходили влево. Согнувшись, придерживая руками подсумки, пробегали бойцы, наступали мне на ноги, зло чертыхались. «Перебрасывают нас», — сказал Родионов, «Куда?» — спросил я. «Про то только командиры знают», — ответил Родионов и поторопил меня. Выбравшись из окопа, мы рванули к лесу. Вдогонку затрещали автоматы, и низко-низко пронеслись три огненные струи. Очутившись в лесу, мы отдышались и, как водится в таких случаях, стали гадать, куда нас перебрасывают. Кто-то сказал, что немцы, должно быть, прорвались на южном участке. «Не мели языком! — возразил Родионов. — Только наша рота снялась. Может, нас в резерв гонят, а может, на переформировку. — Он помолчал и добавил: — В баньке бы попариться, штец бы горяченьких похлебать, больше ничего не надо»… Мы шли по лесной дороге до самого утра. Потом наскоро порубали всухомятку и снова двинулись в путь по узкой, петляющей по лесу дороге, в колеях которой темнела вода. К вечеру небо посерело, стал накрапывать дождь. Через несколько минут он превратился в ливень. Под шум этого ливня мы вошли, усталые и голодные, в осиновый подлесок и с ходу принялись рыть окопы. Иссеченная тугими струями земля была мягкой, и лопата, пробившись сквозь травяной покров, легко входила в грунт…

— Пошли кемарить, — сказал Волков.

Его голос возвратил меня из прошлого. Похолодало еще больше. Не верилось, что всего несколько часов назад было жарко, рубаха липла к телу. Я вспомнил про Жилина и подумал вслух:

— А Семен этот — не промах!

— Быстро они поладили, — откликнулся Волков. — Нинка на это дело слабая.

— С чего взял?

— Фронт прошла!

— Чепуха! — возразили.

— Для тебя чепуха, для меня нет! — огрызнулся Волков.

Я снова вспомнил санинструктора Олю. Про нее тоже болтали разное, но это были только сплетни. Так и сказал Волкову.

— Послушать тебя, — проворчал Волков, — без женщин мы не победили бы.

— Победили бы, — не согласился я. — Но только война, может быть, до сих пор продолжалась бы.

Пока мы шли к общежитию, Волков задумчиво молчал. Когда между ветвей возникли освещенные окна, признался:

— Понимаешь, какое дело: до сих пор совладать с собой не могу. Как увижу какую-нибудь женщину с погонами на плечах, все во мне вверх тормашками встает.

9

На следующее утро, заварив чай, Волков спросил Жилина:

— С нами харчиться будешь или отдельно?

Жилин проснулся позже всех. Мы оделись и умылись, а он еще долго спал или, может, притворялся.

— По скольку же складываетесь, мужики? — деловито осведомился Жилин.

— Ни по скольку.

Жилин удивился.

— В нашей комнате все общее, — объяснил Волков. — Все, что добыл или получил, — на стол!

Жилин ухмыльнулся, высвободил руки, положил поверх одеяла. Они были белые, с золотистым пушком. Застиранная голубая майка выпукло облегала грудь. Он перевел взгляд на тумбочку, где хранились наши припасы.

— Богато ли живете, мужики?

— Когда как, — ответил Волков. — Бывает, кишка кишке рапорт пишет.

— Я так и думал… Небось на одну стипендию живете?

— На одну стипендию не прожить, — возразил Волков. — Гермес каждый месяц посылки и переводы получает, а мы на товарную станцию ходим.

…На товарной станции мы были дважды. В первый раз выгружали какие-то ящики, сбитые из неоструганных досок. Занозы впивались в кожу, а рукавиц у нас не было. Волков чертыхался, все хотел узнать, что в этих ящиках, даже попытался вскрыть один из них, но без инструментов не удалось отодрать толстые, шершавые доски, густо усыпанные большими ржавыми гвоздями. Ящики были тяжелые, и Волков, так и не узнав, что в них, сказал, поправив запястьем намокшую челку: «Должно, чугунные болванки на своем горбу носим». Во второй раз мы разгружали цемент. «Если бы в мешках была мука или сахар, то разжились бы», — помечтал Волков.

Опустив на пол волосатые ноги, Жилин стал одеваться. Не спеша натянул брюки, обулся. Взял казенное полотенце с коричневым штампом на углу.

— Где тут, мужики, умываются?

— Умывальник в конце коридора, — сказал я. — Там ведра стоят и ковш.

Жилин направился к двери.

— Как же решил? — бросил ему вдогонку Волков.

Жилин медленно обернулся.

— Я, мужики, сам собой располагать буду.

— А поясней сказать можешь?

— Можно и поясней… Я, мужики, отдельно от вас столоваться порешил, — И закрыл за собой дверь.

Самарин усмехнулся. Гермес быстро произнес:

— Хорошо, что так получилось.

— Чего ж хорошего? — возразил Волков. — Жили мы, как братаны, а теперь…

Людей, подобных Жилину, я уже встречал, но никогда не жил с ними под одной крышей.

— Типичный куркуль, — сказал Самарин. До сих пор он никогда не говорил о людях дурно, а теперь, видимо, не мог сдержаться.

Волков выругался.

— Настроение стало хуже некуда. Надраться бы сейчас, да денег нет.

— Сегодня нельзя, — сказал Гермес. — Сегодня профсоюзное собрание.

— Там и отведу душу, — процедил Волков. — Когда настроение портится, выпить тянет и подраться хочется.

Самарин извлек из кармана помятую пачку, выудил двумя пальцами наполовину осыпавшуюся папироску, закурил. Перебросив пачку Волкову, спросил:

— Ты в детстве задиристым был?

— Каким был, таким и остался, — проворчал тот, вытряхивая из пачки папиросу. — Сколько помню себя, всегда дрался.

— Попадало тебе?

— Случалось. Один на один меня боялись, а скопом налетали. Метелили так, что кровью умывался. Зато потом я отыгрывался. И на переменках лупил кого надо и на улице. Учителя меня отпетым считали, каждую неделю мать вызывали в школу. Она, бывало, возьмет ремень и рапортует по заднице. Мать у меня маленькой была и легонькой: дунешь — полетит. А я терпел, потому что — мать. Зла на нее не держу, хотя и больно хлестала.

— Не люблю драчливых, — сказал Гермес.

— И я не люблю! — откликнулся Волков. — Хоть я и в охотку дрался, но не беспричинно, как некоторые. — Он посмотрел на Самарина: — Ты почему завел разговор об этом?

Самарин приоткрыл окно, выкинул окурок.

— Боюсь, сцепишься ты когда-нибудь с этим Жилиным.

— Нужен он мне! — отрезал Волков.

Последняя лекция кончалась в три часа, но и после трех в некоторых аудиториях оставались студенты — переписывали конспекты, беседовали с преподавателями, спорили. Уборщицы с ведрами и тряпками бродили по коридорам, открывали двери, но никогда не выпроваживали нас.

Полуголодные, плохо одетые парни и девушки были устремлены своими планами в будущее. Некоторые из них рассуждали очень наивно, почти по-детски. Мы с Самариным переглядывались, но никогда не высмеивали этих юнцов. И не завидовали им, как не завидовали нашим дедам, отцам, старшим братьям. Мы не сомневались, что фронтовое поколение вписало в историю нашей страны одну из самых ярчайших страниц, гордились этим, но гордились молча, не выпячивая и не подчеркивая свои заслуги; мы понимали: наши однокурсники не виноваты, что родились на несколько лет позже нас. Ощущение причастности к великому подвигу советского народа всегда пребывало в нашем сознании, и мы, еще не овладевшие знаниями, которыми были напичканы вчерашние десятиклассники, старались не ударить в грязь лицом: внимательно слушали лекции, брали у самых дисциплинированных студентов конспекты, тщательно штудировали их.

Волков стращал нас:

— Свихнетесь когда-нибудь!

Гермес тотчас напускался на него.

— Они правильно делают! А ты опять сегодня прогулял?

— Есть такой грех, — признавался Волков.

— Отчислят, — предупреждал Гермес.

— Плевать! — Волков приглаживал рукой челочку и отправлялся к своей Таське.

Когда я вернулся с занятий, Гермес сказал:

— Тебя дядя Петя ищет.

— Выписался? — обрадовался я и помчался в котельную.

Она размещалась в подвале общежития. Вход был отдельный, со двора. Дверь, обитая кусками оцинкованного железа и расплющенными консервными банками, с виду массивная, находилась в яме, примыкающей к стене. Вниз вели три деревянные ступеньки, над дверью нависала грубо сколоченная рама на двух подпорках. Поверх нее лежало источенное ржавчиной железо. В ветреные дни оно громыхало. Земля в яме и около нее была смешана со ржавчиной.

Дверь открылась без скрипа. Пахнуло сыростью. Из небольшого оконца, расположенного вровень с землей, слабо проникал дневной свет.

За дверью что-то позвякивало.

— Дядя Петя? — позвал я.

Позвякиванье прекратилось.

— Входи, гостем будешь.

Толкнув фанерную дверь, я очутился в крохотном закутке. Вдоль стен шли трубы. Справа стоял топчан. Он был застелен ватным одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков. Перед топчаном лежал, заменяя коврик, старый мешок в заплатах. Слева на стене висел самодельный шкафчик — неказистый на вид, но прочный. Под ним примостился квадратный стол, накрытый газетой, пришпиленной на углах кнопками. С потолка свисала электрическая лампочка.

За три недели, что мы не виделись, дядя Петя сильно изменился: осунулся, щеки ввалились еще больше, глаза потускнели.

— Как живешь, вьюнош? — Дядя Петя окинул меня изучающим взглядом.

— Пока не жалуюсь. А вот вы похудели.

— Заметно?

Не хотелось расстраивать его, и я сказал:

— Не очень.

Дядя Петя достал носовой платок, гулко высморкался.

— За собой по зеркалу не уследишь, но чувствую — сильно исхудал. Раньше брюки впору были, а теперь висят. И в рубахе ворот — две шеи уместить можно. — Он помолчал и добавил: — Видно, скоро помирать.

— Бросьте, — возразил я. — Вы еще сто лет проживете.

Дядя Петя усмехнулся.

— Столько-то даже тебе не прожить. Покуда тебя только нервность беспокоит. А пройдут года, и война опять свой норов покажет: еще какая-нибудь хворь объявится.

— Врачи-то что вам говорят?..

— Толкуют промеж себя, а мне — молчок. Сказали только, что операцию делать не берутся, потому как осколок к опасному месту передвинулся.

Я решил перевести разговор на другое и спросил:

— Сайкин и Козлов выписались?

Дядя Петя покрутил головой.

— И смех и грех с ними! Козлов следом за тобой выписался. Врачи не отпускали, но он настоял. Жена к нему прибегала, сказала, что его на должность выдвинули — начальником отдела кадров. Он долго соображал, какая по важности эта должность. Сайкин от зависти с лица менялся. Ведь он шофером на той же фабрике работает — сырье возит. Теперь Козлов ему начальство. Обещал навестить и не пришел. Сайкин совсем скис: лежит и молчит… Как ты выписался, койку твою убрали, а заместо Козлова глухонемого положили. Вот мы втроем и играли в молчанку.

— Невесело было, — посочувствовал я.

— Хуже некуда! Козлов, как узнал про должность, враз на себя солидность напустил. Стал все про политику рассуждать и сурьезно так, будто он министр или еще какой чин. Сайкин по сю пору его дожидается, а я враз сообразил — даже здоровкаться Козлов с ним перестанет. Придет, к примеру, Сайкин печать на бланочек прибить, а Козлов схочет — впустит его в кабинет, а схочет — нет. Вот, вьюнош, что должностя с такими-то, как Козлов, делают.

— А я на неделе собирался навестить вас, — сказал я. — Извините, что раньше это в голову не пришло.

— Чего уж там, — пробормотал дядя Петя. — Вот Николай три раза приходил.

— Самарин?

— Он про все рассказывал. И про тебя.

— А нам даже не намекнул, что был у вас.

— Не любит он себя выставлять… Слышал или нет про его неприятность-то?

— Про награды, что ли?

— Про них.

— Ему жаловаться надо!

Дядя Петя вздохнул.

— Правду, вьюнош, найти — не луковицу очистить. Пока правду отыщешь, с ведерко слез прольешь, а то и поболе. Если бы я шибко грамотный был, то написал бы про Самарина.

— Куда?

— Куда надо. Может, и напишу… А я тебе письмецо принес, — сказал дядя Петя. — Она мне его еще вчера дала, когда с дежурства уходила. Меня в понедельник обещались выписать, но задержка произошла. Главврач велел напоследок еще один снимок сделать, а электричества весь день не было. Только вечером дали, когда сестра-хозяйка домой ушла. Одежка моя у нее взаперти лежала. Вот и пришлось ночевать.

Я понял, от кого письмо, возбужденно проговорил:

— Давайте скорее!

Порывшись в одном кармане, дядя Петя стал рыться в другом.

«Вдруг потерял!» — испугался я.

— Вот оно. — Дядя Петя вынул сложенную записку. — Храброй эта Алия оказалась — я даже не ожидал.

В записке была всего одна фраза:

«Завтра в семь жди меня у кинотеатра. Алия».

«Сбылось!» — пронеслось в голове.

— Чего она пишет? — спросил дядя Петя, не скрывая любопытства.

— Свидание назначила.

— Не обманываешь?

— Прочитайте. — Я протянул ему записку.

— Не надо, не надо… Чуйствую, не врешь.

Я посмотрел на свои сапоги, перевел взгляд на заштопанные в нескольких местах брюки и в первый раз в жизни по-настоящему пожалел, что у меня нет приличной одежды.

— Из обновок ничего не справил? — поинтересовался дядя Петя.

— Пока нет.

Опустившись на одно колено, дядя Петя открыл чемодан, вынул поношенные, но вполне приличные брюки.

— На-ка, примерь… По случаю купил — полгода назад. Хотел перешить, да все недосуг.

Я приложил брюки к себе.

— Да кто ж так мерит? — воскликнул дядя Петя. — За штанины возьми и раскинь руки.

Я так и сделал.

— В самый раз должны быть, — сказал дядя Петя. — А теперь сыми свои, а эти надень — такая примерка надежней будет.

От брюк пахло нафталином. Складки были отутюжены.

— А пинжак у Волкова попроси, — посоветовал дядя Петя. — Он хоть и пониже тебя, но в плечах вы одинаковые.

Я снова посмотрел на сапоги.

— Обувку добуду! — пообещал дядя Петя. — У Игрицкого спрошу — он большой размер носит, хотя и невелик ростом.

— Запой у него.

— Нету уже. Сегодня в городе встретились, когда с больницы шел. Постояли, поговорили. Душевный он человек, всегда первый поздоровкается, руку подаст — не то что другие.

Я вспомнил про собрание.

— Увольнять его собираются.

— Не болтай!

Я рассказал про разговор с Владленом.

— Знаю такого. — Дядя Петя вздохнул. — Парень он вроде бы ничего… Одно нехорошо — все время около начальства трется. В прошлом годе перед Курбановым хвостом вертел, теперь другим в глаза заглядывает. Этим летом, когда я котельную ремонтировал, все сюда, в подвал лазил, указания давал. Взойдет, скажет два слова и назад — на солнышке греться.

— Между прочим, прохладно тут, — заметил я.

— Известное дело — подвал, — согласился дядя Петя и потер бок.

— Болит?

— Временами. — Пообещав принести обувку, он добавил: — Ступай, вьюнош, а я прилягу на маленько — ослаб…

10

Я боялся одного — стемнеет, Алия постесняется подойти ко мне сама, а я ее не увижу. И хотя в запасе у меня было много времени, я торопился — хотел засветло добежать до кинотеатра.

Солнце уже скрылось, воздух посинел, и я не мог понять, когда и как это произошло. Еще мгновение назад на фоне затухающего неба вырисовывались деревья, глаза различали белые платочки на головах женщин, сидящих на низеньких скамейках у калиток; только что я видел кошку, она кралась вдоль дувала, изредка останавливалась, припадала грудкой к земле, а теперь вдруг все исчезло, все погрузилось в густую черноту, и лишь долетающие от калиток голоса да изредка возникающие огоньки папиросок подтверждали: я на этой улице не один. Это ободряло меня. И еще я слышал журчание воды в арыке, через него были перекинуты узкие мосточки.

Штиблеты, которые принес дядя Петя, оказались тесными. Я стал прихрамывать, но скорости не сбавлял — хотел побыстрее очутиться у кинотеатра — и обрадовался, когда за изгибом улицы увидел ярко-освещенную витрину и толпу перед ней. На афише был изображен мужчина с четким пробором на прилизанных волосах, женщина в роскошном платье и еще один мужчина — неприятный на вид, с револьвером в руке. Фильм назывался «Судьба солдата в Америке». Я видел эту картину в Москве, она произвела на меня сильное впечатление, и, странствуя по Кавказу, я много раз сравнивал свою жизнь с жизнью героя этого фильма. Получалось, что я живу хуже: у него водились деньжата, у меня же в кармане был шиш.

Я видел только тех людей, на которых падал свет, и вздрогнул, когда услышал громкое: «нет ли лишнего билетика?» Чем ближе подходил я к кинотеатру, тем чаще меня спрашивали об этом. Я отвечал: «Нет!» — а сам, напрягая глаза, искал Алию. Но ее на освещенном «пятачке» не было.

Добежав до кинотеатра, стал бродить взад и вперед, всматриваясь в женские лица, конфузливо отворачивался, когда встречался то с лукавыми, то с недоумевающими, то с вопросительными взглядами.

Так я бродил, должно быть, полчаса, а может, и больше. Нервы были взвинчены, сердце тукало. Все чаще и чаще приходила мысль, что Алия обманула меня.

Призывно прозвучали звонки, возвестившие о начале сеанса. Опоздавшие парочки устремились в вестибюль. Освещенный «пятачок» постепенно пустел. Я еще как следует не изучил город, у этого кинотеатра был впервые и теперь подумал, что до общежития придется добираться в полной темноте, и может случиться, на безлюдных улицах не у кого будет спросить, куда и когда сворачивать. Я не сомневался, что дома Гермес начнет утешать меня, Волков съязвит, Жилин выдаст какую-нибудь тираду, а Самарин, как всегда, промолчит, но в его молчании будет сочувствие. Раздосадованный, я даже мысленно все же не смел обругать Алию. Окинув взглядом опустевший «пятачок», медленно двинулся обратно, стараясь идти вблизи арыка: похожее на детский лепет журчание воды служило мне ориентиром. Я надеялся, что арык выведет меня если не к общежитию, то хотя бы на одну из освещенных улиц.

Не успел я сделать и пяти шагов, как меня окликнула Алия. Ее голос раздался совсем рядом. Я растерялся и обрадовался одновременно, стал всматриваться туда, откуда прозвучал ее голос, но ничего не увидел.

— Алия? — взволнованно позвал я и почувствовал — до нее можно дотянуться рукой. Обескураженно пробормотал: — Куриная слепота у меня.

— Правда? — спросила Алия, и я, восхищенный ноткой участия в ее голосе, несмело поднял руку и, прикоснувшись к мягким, словно тополиный пух, волосам, осторожно погладил их.

Алия не отпрянула — взяла меня под руку и повела куда-то. Я не противился, не спрашивал, куда мы идем, молил бога только о том, чтобы Алия не отошла.

Из раздвинувшихся облаков выползла луна. Я наконец увидел Алию и, не скрывая восторга, выдохнул:

— Какая ты красивая!

— Вот как? — удивилась Алия. — Ты, оказывается, все видишь.

— Если бы не луна… — стал оправдываться я.

— Действительно, посветлело, — перебила меня Алия и стала озираться. Чувствовалось, что она чего-то боится. — Пойдем отсюда, — заторопилась и увлекла меня в проход между дувалами.

Там было темно. Алия шла впереди, ведя меня за руку. От ее волос исходил дурман. Хотелось уткнуться в них лицом и замереть.

— Постоим? — предложил я.

— Только не здесь.

— Почему?

Не останавливаясь, Алия сообщила шепотом:

— В этом квартале азербайджанцы живут. Если увидят нас вместе, побьют тебя.

Иногда проход расширялся, иногда становился таким узким, что приходилось протискиваться бочком. «Как по окопу идем», — подумал я. Показалось: сейчас повиснет осветительная ракета, закашляет пулемет, кто-нибудь из бойцов выругается спросонья, поерзает и снова спрячет голову поглубже в поднятый воротник.

Проход вывел нас в переулок, застроенный одноэтажными домиками. Дувалов тут не было. Дома разделялись сложенными из дикого камня оградами — не очень высокими, но и не низкими. Все дома имели ставни — из щелей просачивались узкие полоски света.

— Здесь русские живут, — сообщила Алия и, как показалось мне, перевела дух.

— Ты в самом деле боялась? — спросил я.

Алия кивнула.

— Ты не любишь жениха, — сказал я, стараясь говорить уверенно.

— Допустим, — сухо произнесла Алия.

— Предлагаю тебе руку и сердце! — выпалил я.

Алия рассмеялась.

«Я никого не любил так, как люблю ее», — решил я и почувствовал — обманываю сам себя: та женщина, с которой я сблизился на Кавказе, по-прежнему была в памяти.

Мы шли вдоль узкой улицы, едва освещенной слабыми лучами, проникающими из-за ставен.

— Завтра встретимся? — спросил я, стараясь заглушить обиду оттого, что Алия мне не ответила.

— Завтра нет, а послезавтра да, — ответила она. — Жди меня полвосьмого на том же месте у кинотеатра.

— А твой жених?

Алия, чуть помедлив, ответила:

— Он уехал.

— Куда?

— В Кушку — он служит там.

Слава богу, обрадовался я и стал уговаривать Алию поскорее расписаться со мной, чтобы никогда не разлучаться. Я обещал ей молочные реки и кисельные берега, предлагал уехать. Я был весь во власти мечты, но понимал, что все, о чем толкую, бред, фантазия. Но я верил в то, что говорил, и, показалось, заразил этим Алию.

И удивился, когда она вдруг сказала:

— Это невозможно.

— Возможно! — возразил я. — Если люди по-настоящему любят друг друга…

— А кто сказал, что я люблю тебя?

— Важны не слова — поступки! — выпалил я. — Ты же видишь, что я люблю тебя. И ты здесь, со мной.

Алия поправила волосы.

— Все не так просто, как тебе кажется. Я всегда хорошо жила — даже в самые трудные военные годы. Я, наверное, не смогла бы жить так, как ты сейчас живешь, как другие живут.

Я подумал, что до стипендии еще десять дней, а у нас на всех, не считая Жилина, килограмм вермишели, полбутылки хлопкового масла, а сахара нет. И денег нет. Ведь нельзя же называть деньгами несколько мятых трешниц, из которых половина уйдет на хлеб, а на остальные можно будет купить лишь три-четыре килограмма овощей.

Еще в больнице я понял, что Алия живет в достатке. Она нарядно одевалась, никогда не жаловалась, как другие сестры и нянечки, на трудности с питанием. И вот сейчас она подтвердила сама, что живет намного лучше других. Ее слова кольнули меня. И только. Недаром же говорится, что любовь слепа.

— Поздно уже, — вдруг сказала Алия. Щелкнув крышкой, посмотрела на маленькие часики, висевшие на цепочке в вырезе платья. — Ого!

— Я провожу тебя.

— Лучше — я.

— Как хочешь.

— Рассердился?

— Н-нет.

— Рассердился! — Алия взяла меня под руку.

Она жила в собственном доме родителей, недалеко от нашего общежития. Я много раз проходил мимо ее дома. В отличие от других домов его окружал не дувал, а решетчатая изгородь, обвитая виноградом. За ней виднелся дом — двухэтажный, с застекленной террасой, тоже обвитой виноградом. Каждый раз, проходя мимо, я думал: «Живут же люди!»

Алия сказала, что один раз видела меня, когда я проходил с ребятами.

— А, около больницы? — поинтересовался я.

— Тоже, — ответила Алия. — Ты стоял у газетной витрины и делал вид, что читаешь.

— А он? — Это выскочило неожиданно.

— Он на тебя и внимания не обратил, — сказала Алия. И добавила: — Не спрашивай больше про него. Хорошо?

Алия повела меня к общежитию в обход своего дома, по другой улице — такой же узкой, как большинство улиц Ашхабада. Влажноватая пыль проникла сквозь дырочки в штиблетах, я ощущал ступнями песчинки — они покалывали кожу. Небо казалось бархатным. Луна светила так, словно старалась побыстрее израсходовать свою энергию. Алия спросила, как у меня с учебой, и довольно кивнула, когда я ответил:

— Полный порядок!

И сразу же схватила меня за руку:

— Слышишь?

— Н-нет.

— Какой же ты, право, — с досадой произнесла Алия.

И тут я услышал шаги.

— Они, — сказала Алия.

— Кто?

Она не ответила.

Держась в тени дувала, к нам приближались четверо.

— Знаешь их? — спросил я.

— Самого высокого Ахмедом зовут — он кунак моего жениха.

«Что же делать? — забеспокоился я. — С четырьмя мне не справиться».

— Беги, — шепнула Алия. — Мне они ничего не сделают. У меня неприятности утром начнутся.

В голове родился план: задержу парней — Алия тем временем скроется. Если кто-нибудь подтвердит, что она была в другом месте, все обойдется.

Наскоро пересказав это ей, я приказал не допускающим возражения тоном:

— Жми!

— А ты?

— Жми, тебе говорят!

Парни были уже близко. Тело обмякло, к горлу подкатился ком, ноги ослабли — так всегда со мной бывало перед дракой. Я пересилил страх — смело шагнул к парням.

— Чего надо?

Один из них ринулся за Алией. Я подставил ему ножку. И сразу посыпались удары. Закрывая лицо локтем, я стал медленно отступать, молил бога только об одном — не упасть бы, изредка выбрасывал вперед кулак и ликовал, когда мой удар достигал цели. Луна внезапно исчезла, стало очень темно. Лишь по прерывистому дыханию и шорохам я определял, где они, эти парни. Они били меня молча. «Алия, должно быть, уже далеко», — решил я и, выбиваясь из последних сил, побежал, прихрамывая, к общежитию. Парни не отставали. Я слышал их хриплое дыхание, даже ощущал его спиной. «Еще чуть-чуть, и каюк…» — промелькнуло в голове.

Опять показалась луна, и я увидел, что до общежития осталось метров сто. Отбиваясь руками и ногами от наседавших парней, истошно крикнул:

— Волков!.. Самарин!.. Гермес!..

С шумом раскрылось окно.

Пнув меня напоследок в живот, парни бросились наутек.

Я упал. Удар в живот лишил меня последних сил.

— Живой? — Около меня остановился Волков. Он был в неподпоясанной гимнастерке, в руке держал ремень. — Куда они рванули?

От боли я не смог вымолвить ни слова, слабо махнул рукой.

Следом за Волковым примчался Самарин, тоже с ремнем в руке. Гермес помог мне подняться на ноги, и я, кривясь от боли, поплелся вместе с ним к общежитию…

— Смылись! — зло произнес Волков, возвратившись в общежитие излюбленным способом — через окно. Приблизив к моему лицу керосиновую лампу, которой мы пользовались после двенадцати, присвистнул: — Как они тебя!

Я видел свой нос — распухший, похожий на картофелину. Зубы шатались, на губах пузырилась окровавленная слюна, руки и ноги были в синяках, в животе ощущалась тупая боль.

Вошел Самарин. Кинул на кровать ремень. Покосившись на меня, стал молча разуваться.

— Глянь, лейтенант, как они его! — воскликнул Волков.

— Не слепой. — Самарин стянул сапоги, швырнул под кровать: обычно он аккуратно ставил их возле двери.

Гермес принес тазик с водой, помог мне умыться. Вода сразу побурела.

— Сейчас еще принесу — похолодней. — Гермес вышел.

Жилин до сих пор не проронил ни слова — с интересом слушал и смотрел.

— А ты чего не побежал с нами? — повернулся к нему Волков. — В нашей комнате обычай: один за всех, все за одного.

— Не заводись, — сказал Самарин.

— А я и не завожусь, — вспылил Волков. — Я дело говорю.

Снова появился Гермес. От холодной воды мне полегчало.

— На боковую? — спросил Самарин.

Жилин быстро разделся, произнес с коротким смешком, посмотрев на меня:

— Стало быть, это ты пятился и руками впустую молотил?

— Их же четверо было… — виновато пробормотал я.

Волков насторожился:

— А ты, Жилин, как очутился там?

— Гулял.

— Один?

— А тебе какое дело?

— Ладно, ладно, — миролюбиво произнес Самарин. — Расскажи, что дальше было.

— Ничего не было, — откликнулся Жилин. — Вижу: четверо одного молотят — я и отвалил.

— И нам про это не сказал? — ужаснулся Гермес.

— Зачем? — Жилин удивился. — Может, за дело молотили.

— Но ведь четверо же! — сказал Волков.

Жилин ногами расправил одеяло, откинул на него простыню.

— Я, мужики, в драки не встреваю. Если бьют, стало быть, за дело.

Волков выругался.

— Ты не очень-то разоряйся, — крикнул ему Жилин. — Привыкли на войне язык распускать и рукам волю давать. А тут не война, тут все по-правильному должно быть.

— Как? — спросил Самарин.

— Так, — пробормотал Жилин и отвернулся к стене.

Волков зло усмехнулся, снял гимнастерку.

— Сам разденешься или помочь? — наклонился ко мне Гермес.

— Сам.

Загасив лампу, мы несколько минут молчали. Потом Волков спросил меня:

— Запомнил их?

— Запомнил.

— Если встретимся, покажешь!

— Один на один я сам справлюсь. А если снова четверо будут, покажу.

— Заметано, — согласился Волков.

Начался дождь — первый за время моего пребывания в Ашхабаде. Упругие струйки разбивались о стекла. Они тоненько дребезжали, словно жаловались на что-то.

— Дожди у нас редкость, — сказал Гермес.

— А снег? — спросил Жилин.

— Выпадает. Только тает быстро.

Под однообразный, монотонный шорох дождя я задремал. И вдруг услышал какое-то шуршание.

— Ты чего, Миш? — спросил Самарин и чиркнул спичкой.

Волков сидел на корточках у раскрытого чемодана, на ладони лежал замасленный парабеллум.

— С ума сошел! — Я почему-то испугался.

Самарин зажег лампу, протянул к Волкову руку:

— Дай!

— Отзынь, лейтенант, — устало откликнулся тот. — Я не маленький, палить зазря из этой «дуры» не буду. Но если четверо нападут, кого-нибудь шлепну!

— И сядешь, — сказал я.

— Плевать!

— Дай! — повторил Самарин. — Узнают про «пушку» — не обрадуешься.

— Откуда узнают-то?

— Мало ли откуда.

Повернувшись к Жилину, Волков отчеканил:

— Если заложишь, как вошь пришибу!

— Не запугивай, — проворчал Жилин и посмотрел на парабеллум. Нехорошо посмотрел, жадно.

Завернув парабеллум в промасленную тряпку, Волков сунул его в чемодан и перевел взгляд на Жилина:

— Не обижайся, но ты не поймешь какой, поэтому и предупредил тебя. — И захлопнул чемодан.

— Не дури, — сказал Самарин. — Хранение огнестрельного и холодного оружия без специального разрешения запрещено. Если мне не веришь, в уголовный кодекс загляни. Надо сдать!

— Знаю! — огрызнулся Волков и, двинув пяткой по чемодану, загнал его под кровать.

Спать уже не хотелось. Боль стихла. Я вспомнил про профсоюзное собрание и воскликнул:

— Чего же вы про Игрицкого ни гугу?

Волков сразу оживился.

— Было дело под Полтавой.

— Рассказывай!

— Поздно уже.

— Все равно не уснуть, — сказал Гермес.

Волков посмотрел на Жилина:

— Не возражаешь?

— Мне шум не помеха, — отозвался тот. — Только огонь задуйте.

Волков дунул в лампу. Пламя повалилось набок и погасло.

— Значит, так, — начал Волков. — Ввалились мы в конференц-зал, а там уже яблоку негде упасть — почти все места заняты. Глядим — Варька пыхтит: локотком папку прижал, в руках стул. В проходе уселся, перед самым помостом. С таким расчетом устроился, чтоб начальство его видело. Спервоначала все шло как положено. Председатель профкома речь толкнул — целый час цифрами сыпал и фамилии склонял. Прения начались — еще полчаса из пустого в порожнее переливали. Потом вылез на трибуну один тип — всего два раза его в институте видел, да и то мельком — и обрушился на Игрицкого: до коих пор, мол! И пошло-поехало. Один за другим поднимались на трибуну люди-человеки, и все, как по бумажке, шпарили. Я враз сообразил — подготовленные, Курбанов подбородок на набалдашник положил и хоть бы шелохнулся. А я на сиденье ерзал. Тут Самарин и сказал: «Давай!» Я писульку в президиум накатал: прошу-де слова. Начал говорить — затихли все. Понял — слушают…

— Ты хорошо говорил, — перебил Волкова Самарин. — Только волновался сильно.

— А как было не волноваться, — возразил тот, — когда на человека напраслину льют? Я этого не люблю. Говорить надо по существу, а то, что у Игрицкого лекции неинтересные, — брехня.

— Курбанов тоже выступил, — сказал Гермес.

— А Владлен? — спросил я.

— Мимо. — Волков не скрывал своего разочарования. — На сей раз чутье подвело меня.

— Оно часто тебя подводит, — уточнил Самарин.

«Сейчас начнут пререкаться», — решил я. Но в это время Гермес сказал:

— Наша Нина решила шефство над Игрицким взять.

— Бабы, они все одинаковые, — задумчиво произнес Волков. — Одним словом, жалостливые.

Мы потолковали еще с полчаса. Напоследок Самарин предупредил Волкова:

— Учти, парабеллум все равно отберу!

— Попробуй, — сонно проворчал тот…

11

На следующий день произошло ЧП. Как только я вошел, Волков сказал:

— «Пушку» свистнули.

Я лишь промычал в ответ — настолько это сообщение показалось мне неправдоподобным.

— Все перерыл! — воскликнул Волков и с надеждой в глазах уставился на меня. — Может, я его вчера в другое место сунул?

Я хорошо помнил — в чемодан. Так и сказал.

— Наверно, кто-нибудь из ребят пошутил, — предположил я.

— Ничего себе шуточка! Впрочем, может быть, ты и прав. — Чувствовалось, он схватился за мои слова, как утопающий за соломинку.

— Самарин предупреждал — все равно отберет, — сказал я.

Волков прошелся по комнате, засунув руки в карманы, пнул ногой чемодан.

— Только не он! Лейтенант в таких делах слишком… как бы это сказать…

— Щепетильный?

— Вот-вот. Без спроса даже спичку не возьмет. — Волков кинул взгляд на кровать Жилина.

Я вспомнил, как посмотрел Жилин на парабеллум, и сказал:

— Между прочим, он нехорошо смотрел на твою «пушку».

Волков сел на подоконник, поболтал ногой.

— Но если вдуматься, разве дурак он? Его же первого заподозрят, поскольку новенький он. Это Жилин должен был учесть.

Самарин — он появился минут через пять — не на шутку встревожился, когда Волков рассказал ему о пропаже.

— Страшней всего не сама кража, — сказал лейтенант, — хотя, это, конечно, мерзость, а то, что парабеллум сейчас неизвестно в чьих руках и для чего украден, тоже неизвестно.

— Жилин спер — больше некому! — заявил я.

Послышались шаги, вошел Гермес — радостный, сияющий.

— Перевод получил! — выпалил он.

Гермес получал переводы часто. Кроме отца, ему присылали деньги родственники. Он никогда не утаивал от нас ни копейки. Отдавая деньги Волкову, просил:

— Купи сегодня чего-нибудь вкусненького — рахат-лукума, например, или халвы.

Гермес был сладкоежкой, и мы снисходительно усмехались, когда он наваливался на сладости, которые иногда покупал ему Волков. Я тоже любил конфеты и все прочее, но не признавался в этом, говорил, подражая Волкову, что сладости — тьфу, что для мужчины главное — мясо.

Обычно я шумно радовался, когда у нас появлялись деньги, а на этот раз даже сердце не трепыхнулось.

— Неприятности? — заволновался Гермес.

— И еще какие, — сказал я. — У Волкова «пушку» сперли!

— Это Жилин, — сказал Гермес. — Больше некому.

— Почему так решил? — Волков устремил на Гермеса цепкий, подозрительный взгляд.

Гермес смутился. Запинаясь, пробормотал:

— Значит, вы подумали…

— Брось! — сказал Самарин.

Гермес хлюпнул носом. По его щекам потекли слезы, оставляя на коже светлые полосы. Гермес старался сдержаться, он стыдился этих слез, но они текли и текли.

Я догадывался о том, что происходит сейчас в его душе. Всего полчаса назад, разговаривая с Волковым, я испытал то же самое. До сих пор в моей душе шевелилось что-то, и я, украдкой поглядывая на Волкова и Самарина, спрашивал сам себя: «Неужели и меня подозревают?»

— Успокойся. — Самарин потрепал Гермеса по плечу.

— Ага, — подхватил Волков. — Развел, понимаешь, сырость. Утопишь нас в соленой воде, а нам пожить хочется.

Гермес улыбнулся, стал размазывать слезы по лицу.

— На. — Самарин протянул ему носовой платок.

Вошел Жилин. Я уставился на него, но ничего подозрительного не обнаружил.

— Чего не поделили, мужики? — весело спросил он.

Некоторое время мы молчали, провожая Жилина взглядом: он прошел к своей кровати, сел, откинувшись к стене, усмехнулся.

— А ну отвечай, — сказал я, — не брал парабеллум?

— Что-о? — Жилин выпрямился. Спустя мгновение с расстановкой произнес: — По-нят-но.

— Есть такое подозрение, — поддержал меня Волков.

Жилин встал.

— Я уже давно сообразил, мужики, еще когда только пришел сюда: если случится что в этой комнате, я буду виноватый. Вы тут одна шайка-лейка, а я человек новый. Вам, я это сразу приметил, Семка Жилин не ко двору пришелся. Но что поделаешь, когда вы такие, а я такой.

«Правильно рассуждает, — решил я. — У него свои взгляды, у нас свои. И тут ничего не попишешь».

— Выходит, испарилась «пушка»? — в упор спросил Волков.

— Зачем испарилась? — Жилин посмотрел на Самарина. — Может, кто-нибудь из вас взял.

На виске лейтенанта затрепетала жилка.

— На что намекаешь?

— А чем ты лучше других? Один человек объяснил мне — и ты не без греха. — Жилин посмотрел на грудь лейтенанта — на то место, где должны были находиться ордена.

— Сволочь! — вырвалось у меня.

Жилин резко повернулся ко мне.

— Не обзывайся. Для тебя и Волкова лейтенант — авторитет… Да еще для Гермеса, а для меня он как все. Каждый из нас мог револьвер взять, а он и подавно, потому что вчера грозил — это все слышали: «Отберу!»

— Говори, Жилин, да не заговаривайся! — воскликнул Волков. — Самарин, как господь бог, вне подозрения.

— Это я так, к слову, — сказал Жилин. — А может, мужики, револьвер кто-то чужой уволок.

— Чепуха! Кто, кроме…

— Погоди, — перебил меня Жилин. — Выслушай сперва, потом уж разевай рот… Окна-то у нас, мужики, целый день растворены. Так ведь?

— Так.

— А он, — Жилин перевел взгляд на Волкова, — только через них ходит. Дверь для него — не дверь… Скажи людям, Волков, утром небось обратно в окно выходил?

— Ну. — Волков кивнул.

— И когда с института шел, тоже в него?

— Ну. — Волков снова кивнул.

— Вот и донукался! Обокрасть нас — плевое дело. — Жилин демонстративно выдвинул из-под кровати чемодан. — Поглядеть надо — все ли цело.

Самарин посмотрел на Волкова, Волков на меня, я на Гермеса. Жилин рылся в чемодане.

— Все цело? — с подначкой спросил я.

— Бог миловал, — ответил Жилин. — Свои чемоданы проверьте, мужики, спокойней будет.

Мне проверять было нечего. Самарин и Гермес лишь заглянули под кровати, открывать чемоданы не стали. Волков сказал:

— У меня все на месте — только «пушки» нету.

В дверь постучали.

— Не помешаю? — это был дядя Петя.

— Конечно, нет.

Дядя Петя посмотрел на каждого из нас:

— Бранились?

— Неприятность у нас, — ответил Волков.

— Какая?

— Крупная. — Волков замялся.

Самарин положил руки на колени, пружинисто встал.

— Чего смолк? Выкладывай!

— Валяй ты. — Волков стал крутить тесемку на подушке.

Самарин предложил дяде Пете стул, поскрипел сапогами.

— Парабеллум у Мишки украли, а кто — неизвестно.

— Парабеллум? — Дядя Петя даже привстал от удивления. Белесые брови сомкнулись на переносице. — С обоймой?

По-прежнему теребя тесемки, Волков подтвердил:

— С ней.

— На кой же прах ты приволок его?

— На память. Из той самой «пушки» фриц три раза подряд в меня лупанул, но пуля только мочку задела. — Волков притронулся к уху, на котором был шрамик. — Кровищи, доложу вам, как на скотобойне было!

— Вот оно что! — произнес дядя Петя. — Для памяти мог бы что-нибудь другое взять.

Я не согласился с дядей Петей. Во время войны я не раз и не два держал парабеллумы и вальтеры в руках и даже палил из них, но только по самодельным, неподвижным мишеням. Чаще всего это случалось в те немногие дни, когда немцы отрывались от нас, и мы, если не было приказа наступать, на всю катушку использовали нежданный и негаданный отдых: латали гимнастерки, стирали носовые платки, подворотнички, портянки, жарили в самодельных вошебойках одежду, подстригались у ротного парикмахера, короче говоря, за несколько часов успевали сделать то, на что в другое время не хватило бы и суток. Умудрялись выкроить полчасика и для прочих дел. Сердцееды заигрывали с местными девушками, любители покемарить устраивались где-нибудь в тенечке и, защитив лицо от мух, посапывали в обе ноздри, а я отправлялся в ближайший лесок. Нацепив на сук пустую консервную банку, мы с молодыми солдатами упражнялись в стрельбе. Палить из винтовок и карабинов было неинтересно — это делали почти каждый день, а трофейное оружие возбуждало любопытство; мы сравнивали его с нашим, придирчиво рассматривали каждый винтик и, конечно же, восхищались парабеллумами и вальтерами. Мы палили до тех пор, пока не кончались патроны. Потом или выбрасывали немецкое оружие, или отдавали его старшине. Нахмурясь, он всегда спрашивал: «А патроны где?» «Не было», — отвечали мы. «Опять баловались», — ворчал старшина и опускал пистолет в карман широких галифе…

— Поговаривают, с-под полы трофейным оружием торгуют, — сказал дядя Петя. — За вальтер, сказывают, пять тыщ дают. Для разбоя покупают… А ведь я к вам по делу, вьюноши, — вдруг спохватился он. — У Валентина Аполлоновича уборка с перетруской после ремонта — подсобить надо.

— Пойдемте. — Я встал.

У Валентина Аполлоновича хозяйничала Нинка. Сидя на корточках, сомкнув колени, она яростно терла влажной тряпкой ножку квадратного стола — замызганного, покрытого бурыми и жировыми пятнами. Колени у Нинки были гладкими, круглыми, суконная юбка все время сползала с них. Она одергивала ее свободной рукой и смущалась, чувствуя на себе взгляд Валентина Аполлоновича, который, бестолково мотаясь по комнате, хватал то стул, то пачку старых журналов, обвязанных веревками, и озирался, отыскивая не запачканное побелкой место. В комнате все было сдвинуто, разбросано, с облезлого шифоньера свешивались газеты, на полу белели отпечатки подошв.

Дядя Петя, красный от натуги, двигал к дальней стене шифоньер. Валентин Аполлонович суетился возле, толкал шифоньер тонкими руками. Пользы от него не было.

— Уйди, Аполлоныч, от греха подальше, — прохрипел дядя Петя, налегая худым плечом на шифоньер.

Я молча отстранил его, показал силу.

— Вот она, молодь! — сказал дядя Петя, вытирая рукавом вспотевшее лицо. Оно посерело еще больше, морщины стали глубже, в глазах появилась усталость; дышал он часто, облизывал сухие губы.

— Вам нельзя тяжести двигать, — напомнил я.

— Мне много чего нельзя, вьюнош, — возразил дядя Петя, — а приходится. Каждый день уголь лопачу и саксаул колю — это тоже тяжелое дело.

Нинка принесла ведро горячей воды. Переобулась. Вместо щегольских сапожек надела старые галоши, которые, видимо, когда-то носил Валентин Аполлонович. Она стала мыть пол, а мне велела починить стулья.

— А мне что делать? — Валентин Аполлонович перевел на Нинку беспокойный, бегающий взгляд.

— Сядь! — сказал ему дядя Петя. — Без тебя обойдутся.

— Неудобно, — возразил Валентин Аполлонович и снова посмотрел на Нинку. По выражению его глаз можно было определить, что он смущен, растерян, что женщина в его доме — явление сверхъестественное, что он не помнит, когда приходила к нему женщина в последний раз.

Нинка не обращала на нас внимания: то скребла пол кухонным ножом с поломанной деревянной ручкой, то терла куском кирпича, то, плавно водя тряпкой, смывала грязь. Я вспомнил, как драил полы в армии, и подумал, что мужчины даже тряпку выкручивают по-другому, что женщины это делают ловчей и, если так можно выразиться, изящней. А стирка? Я видел, как стирают женщины, погружая распухшие от горячей воды руки в невесомую, оседающую с тихим шелестом мыльную пену, как, согнувшись на деревянных мостках, выдвинутых в реку или пруд, полощут белье, как с размаху обивают его, неизвестно для чего, обо что-нибудь твердое. Я пробовал подражать им, но у меня все получалось не так. Почему-то всегда не хватало мыла, приходилось выклянчивать у старшины лишнюю четвертушку, а женщины каким-то образом ухитрялись выстирать гору белья обмылком. Я втайне восхищался этим, сравнивал сохнущие на траве подворотнички, носовые платки и портянки с рубашками и простынями, выстиранными женской рукой, и каждый раз убеждался, что по белизне они намного превосходят предметы моего обихода. А о верхней одежде и говорить нечего! Чем я только не тер свою гимнастерку, даже песком, но на ней все равно оставались пятна и следы пота. «Это не отстирывается», — утешал я сам себя. Так я думал до тех пор, пока моя гимнастерка не очутилась в корыте сердобольной женщины. Она отмыла все пятна и въевшуюся в ткань грязь. После этой стирки гимнастерка стала чуточку белесой и долго-долго пахла утюгом и весенним воздухом, на котором сушилась.

И сейчас, глядя на Нинку, я думал, что умение мыть, стирать, штопать у женщины от природы, что выражение «чувствуется женская рука» обозначает уют, чистоту, тепло и многое-многое другое — то, чего так не хватает одиноким мужчинам, к чему они стремятся, но стремятся подсознательно, не признаваясь в этом даже себе. Волков был, безусловно, хозяйственным малым — этого у него не отнять; он умел комбинировать, планировать, раздобывать и доставать; в продмаге, где мы отоваривали продуктовые, карточки, он был своим человеком, и все равно наш старшина, как в шутку мы называли его, не мог ни купить, ни сготовить так, как это делали женщины. В нашей комнате всегда был порядок. С дотошностью самого настоящего старшины Волков следил за тем, чтобы каждый день подметали пол, чтобы котелки, кружки и ложки блестели, он ругался с кастеляншей, когда не менялось в срок постельное белье, стыдил Гермеса, который никак не мог научиться заправлять кровать, но даже Самарину «делал втык», когда тот стряхивал на пол пепел или, смяв окурок, воровато бросал его в угол. И все же наша комната разительно отличалась от тех, в которых жили девушки. Там на окнах были шторы, над кроватями пестрели самодельные коврики, на стенах висели фотографии и пришпиленные кнопками картинки из «Огонька»; на тумбочках лежали какие-то коробочки и стояли флаконы с остатками одеколона. Они расходовали его бережно — по нескольку капель в день. А мы извели флакон одеколона меньше чем за неделю. Из нашей комнаты в те дни несло как из парикмахерской, и Нинка, морща нос и смеясь глазами, говорила:

— Дорвались! Разве так можно? Надо понемножку, а вы в горсть наливаете.

…Нинка продолжала мыть пол, гоняла нас с места на место, велела разуться, и Валентин Аполлонович, Прошлепав босыми ногами к исправленному стулу, осторожно опустился на него и затих.

— Нате. — Нинка кинула ему тапочки, которые лишь условно можно было назвать обувкой — такими потрепанными были они. — Завтра на базар сходите — там этого добра много.

Валентин Аполлонович молча кивнул.

Чувствовалось, он удручен, сконфужен. Он стеснялся убогой обстановки — облезлого шифоньера, тощего матраса, расшатанных стульев. Может быть, в эти минуты Игрицкий спрашивал себя, как случилось, что он, кандидат наук, дошел до жизни такой. Возможно, Валентин Аполлонович и не думал так — ему просто было стыдно. Я обратил внимание на его пальцы: они шевелились, как у слепого, словно пытались что-то нащупать, но ничего не находили.

Нинка устала. Ее волосы растрепались, под глазами появилась синь, кожа на губах лупилась. Она домыла окно и стала собираться.

Валентин Аполлонович несмело взглянул на нее:

— Может, чаю выпьете? У меня, кажется, и сахар есть.

Нинка отказалась. Игрицкому хотелось отблагодарить Нинку, но он, видимо, постеснялся меня.

12

Волкову нравилось быть нашим старшиной. Но иногда ему словно вожжа попадала под хвост — он начинал выламываться.

— Опять мне на базар идти? — брюзжал Волков. — Что я, нанялся? Пускай кто-нибудь другой сходит.

Мы с Гермесом наперебой упрашивали его. Самарин не обращал внимания на эти штучки-дрючки.

— Все! — орал Волков. — Теперь поочередно ходить будем! — И было непонятно: всерьез он говорит или только пугает нас.

Виртуозно выругавшись напоследок, Волков все-таки отправлялся на базар, по-бабьи нацепив на руку корзину — широкую, как лохань, потемневшую от старости, но все еще прочную. Эту корзину он очень берег, говорил, что с ней ходила на базар мать, умершая в одночасье перед его возвращением с войны. Она работала кассиршей в проммаге, всю жизнь, так говорил Волков, считала чужие деньги, своих недоставало: отец погуливал, домой приносил мало.

— Я, видать, в него, — не то в шутку, не то всерьез сообщал Волков.

О смерти матери он узнал в день приезда, когда навстречу выбежала сестра, радуясь его возвращению и рыдая одновременно.

— Кроме этой сеструхи, у меня теперь никого нет, — часто говорил Волков. — Но она, сеструха, тоже отрезанный ломоть. Замуж, соплячка, вышла. Я не поверил, когда узнал, что у нее парень есть. На фронт уходил — она еще малолеткой была. Так и продолжал относиться к ней. Увидел хахаля под окнами — погнал. Она — в рев. Так слезы лила, что сыро стало, А я одного боялся: задурит ей голову, попользуется — и в кусты. Стал с подходцем объяснять, что и как, свои дела вспоминал, хотя, конечно, не докладывал ей про них. А она свое: «Все равно встречаться буду!» Распсиховался я, хотел ремнем стегануть ее по заднице, но вдруг понял: уже не малолетка она. Сказал: «Черт с тобой — гуляй!» А сердце все ж болело. Когда сеструха из кино или с танцев долго не возвращалась, места себе не находил. Решил потолковать с тем парнем по-свойски, да не успел: он сам пришел — с бутылкой. Так, мол, и так, сказал, мы пожениться надумали. Я, конечно, характер показал, но он тоже языкастым оказался. Это мне понравилось. Такой в обиду не даст, а если сам обидит — на то он и муж. С двадцать седьмого года он, однако не в армии: одна нога у него короче другой. Прихрамывает, но незаметно. Во время войны на мебельной фабрике вкалывал — ящики для снарядов сбивал и прочую тару. А теперь столы, стулья и диваны делает. Столяр он классный. Сам про это читал в городской газете и портрет его видел в центре города на доске Почета. Сеструха пишет — хорошо живут. Он в наш дом перебрался. Всю мебель в доме починил, а теперь по вечерам и по воскресеньям в сарае возится — шифоньер строит и детскую качку. Значит, скоро. У желторотых с этим делом никакой мороки. Только поженятся, — глядишь, молодая уже детенка ждет. Пускай живут, как хотят. Я к ним только на каникулы приезжать буду.

Было понятно, Волков очень любит свою сестру, но не признается в этом даже себе, страдает оттого, что теперь он один-одинешенек на всем белом свете.

Самарин о своем прошлом не рассказывал. Где и как он жил до войны, ребята и представления не имели, а я не трепался, скрывая то, что узнал от Варьки.

Когда у нас появлялись деньги, все, даже Самарин, оживлялись. Волков с довольным видом потирал руки, предлагал смотаться всей компанией на базар. Я и Гермес охотно соглашались, а Самарин отнекивался до тех пор, пока Волков не уговорил его сходить на базар просто так, ради интереса. С того дня Самарин не упускал возможности побывать на базаре.

Туркменский базар привлекал чопорностью, деловитостью, яркостью красок, не просто разбросанных тяп-ляп, а составляющих одно целое. Ни суеты, ни разноголосого гула, все чинно, по-восточному неторопливо. Белобородый аксакал в полинявшем халате, в мохнатой папахе стоит за прилавком неподвижно, как статуя. Водянистые от старости глаза спокойны; ни любопытства в них, ни блеска, только мудрость, которая приходит к человеку на склоне лет. Молодости недостает того, что в избытке у старости, а старость завидует молодости — энергии, которая бурлит в ней и которая иссякнет с годами, как жидкость в перевернутом кувшине. А может, аксакал не завидует? Может, он просто созерцает? Да и чему завидовать и зачем, когда в жизни все повторяется? Память воссоздает теплую, пахнувшую молоком грудь матери, паранджу на лицах женщин, не имевших права (адат!) открыться взору чужих мужчин; лоснящуюся физиономию откормленного мираба[1], укравшего воду у соседей и ожидающего теперь хороший бакшиш; харман[2] с остатками колосьев, бережно подбираемых женщинами; твердое, как полат[3], седло, куда его, босоногого и грязного, посадили сразу, как только отняли от материнской груди; первую похвалу отца; муллу в чалме, с открытым Кораном на коленях; а потом, через десять или двенадцать лет, сильный ветер, облепленное платьем молодое тело, еще не созревшие трогательно маленькие груди, но уже по-женски выпуклый живот, обращенные к нему искрящиеся смехом глаза, произнесенное быстрым шепотом «Гочи!»[4]; смятение и боль, когда он узнал, что ее, совсем юную, отдают в жены старому баю; он помнит ее слезы, помнит, как, понурив голову, она вошла в богатую кибитку и как вышла из нее в парандже, скрывающей прекрасное лицо… Сколько воды утекло с тех пор в арыках! Сколько торб и хурджунов[5] перетаскал он на этот базар! И вот теперь не он, а ему говорят «аксакал» и почтительно смолкают, когда он открывает шамкающий рот.

Горы темно-зеленых арбузов с крохотными черными косточками, тысячи дынь: от маленьких — с апельсин — до огромных, похожих на уснувшего подсвинка; килограммовые гранаты с треснувшей кожурой — видны наполненные кисловато-сладким соком блестящие зерна-бусинки; сладкий картофель-батат, помидоры, баклажаны; виноград с тоненькой кожицей, сквозь которую просвечивает узорчатая мякоть; оранжевый, слаще сахара, урюк — все это притягивает, возбуждает, наполняет рот голодной слюной. Над тяжелыми гроздьями винограда вьются осы, припадают к перезревшим ягодинам, жадно пьют сладость, подрагивая узкими туловищами тигриной расцветки. Дразняще остро пахнет шашлыком, синий дымок клубится над нанизанным на шампуры мясом.

Туркмены одеты по-разному: одни в обыкновенных рубашках и брюках, другие в халатах, но у всех на головах высокие папахи, или ослепительно белые, или чернее гуталина. Туркменки — и молодые и в годах — в одинаковых бордово-красных платьях, вздувающихся от ветра колоколом, с вышивками и монистами на груди. Задорно позвякивают серебряные царские рубли, полтинники с вычеканенным на них молотобойцем, динары, левы — целое состояние несет на себе восточная красавица. Черные брови вразлет, глаза потуплены — не подступишься, не пошутишь.

Отворотив лицо, пожилой туркмен держит на отлете кусок сала. Коран запрещает ему есть свинину, а у меня глаза загорелись. Положишь на краюху тоненький розоватый ломтик, рубанешь — и сыт. А с «таком» хлеб хоть и вкусен, но не сытен.

Мы околачивались на базаре уже с полчаса. Мы — это я и Волков. Самарин и Гермес с нами не пошли, несмотря на то что сегодня я получил от матери денежный перевод. Она прислала деньги на телогрейку, но я решил истратить их на продукты: «Авось перезимую как-нибудь». И хотя я никому не сказал, для чего предназначались деньги, Самарин посоветовал купить ватник и, если удастся, что-нибудь еще из одежды. Но я отдал все до копейки Волкову, потому что, кроме небольшой суммы, заработанной на товарной станции, и стипендии, до сих пор ничего не внес в общий котел. Самарин и Волков, не говоря уже о Гермесе, иногда раздобывали где-то. Это давало нам возможность сводить концы с концами. На вопрос, откуда деньги, Самарин и Волков отвечали туманно, и мы с Гермесом, наверное, так и не узнали бы ничего, если бы не Нинка. Несколько дней назад она спросила Самарина, что он продавал на толкучке, — Нинка ходила туда присмотреть себе на платье. Самарин сказал, что Нинка, должно быть, спутала его с кем-то другим.

— Брось, лейтенант! — Она погрозила ему пальцем.

Врать Самарин не умел, признался, что он продавал на толкучке трофейные ножницы, которые валялись без надобности в чемодане.

— Продал? — полюбопытствовал я.

— Чего спрашиваешь-то, — проворчал Волков. — Два последних дня на эти самые деньги и живем.

— …Чего покупать будем? — спросил Волков, обведя взглядом прилавки.

— Сам решай, — ответил я и покосился на дыни.

— Можно, — великодушно произнес Волков. — Одну большую или пару маленьких возьмем. Только от них никакой сытости, одна сладость. Сытость от мяса бывает. Но если мы и баранины купим, то домой с пустыми карманами вернемся.

— Плевать! — сказал я: мне ужасно захотелось мяса.

— Значит, плов готовить будем?

— Ага.

Кроме дынь и мяса, мы купили полкило риса («На плов», — пояснил Волков), много-много всяких овощей и направились в общежитие.

— Подымим? — предложил Волков.

Мы молча свернули цигарки.

Обжигая губы слипшимся окурком, я сделал последнюю затяжку.

— Зря ребята не пошли с нами!

Волков бросил окурок под ноги, ввинтил его в пыль носком сапога.

— После истории с «пушкой» у всех настроение хреновое и на душе муть.

Волков сказал то, о чем думал я сам. В нашей комнате все было, как и раньше, но так только казалось: что-то неуловимо-напряженное появилось в наших отношениях, исчезла прежняя раскованность; во время общего разговора мы вдруг смолкали, и тогда каждый из нас ощущал на себе изучающий взгляд другого и сам исподтишка бросал такие же взгляды. Мы говорили о загадочном исчезновении парабеллума только в первые дни, потом по молчаливому согласию перестали переливать из пустого в порожнее. Но отказ Самарина и Гермеса сходить на базар я воспринял как одно из доказательств надвигающейся размолвки — размолвки открытой, потому что в душе мы уже находились если и не в состоянии войны, то, во всяком случае, в стадии, предшествующей конфликту, Жилин, несомненно, понимал это и бередил наши сердца различными воспоминаниями о кражах. Мы не верили, что в нашей комнате побывал чужой, но мысленно убеждали себя в этом — хотели отсрочить то, что должно было рано или поздно произойти. Жилин держался очень естественно: беззаботно посвистывал, по-прежнему говорил нам «мужики» и по-прежнему вставлял в речь свое любимое «стало быть». Каждый вечер он куда-то сматывался с Нинкой, но возвращался сердитым.

«Видать, вхолостую ходит…» — усмехался Волков. Я напомнил, что он говорил про Нинку. «Цену себе набивает», — возражал бывший сержант…

— Хреново на душе, — сказал Волков, поднимая корзину.

— Постоим, — попросил я.

Волков снова опустил корзину, процедив сквозь зубы:

— Все равно докопаюсь.

Я сказал, что Жилин ведет себя очень естественно.

Волков рассмеялся.

— Он еще тот орешек!

— Неприятный — это верно. Но вроде бы не вор.

— Вот именно — вроде бы.

Я предложил последить за Жилиным. Волков скосил на меня смеющийся глаз, и я понял, что опоздал с советом.

— За мной тоже следил?

— Был такой грех.

— Чего же ты выследил?

Волков перекинул корзину из руки в руку.

— Кралю твою видел и тебя с ней.

Я встречался с Алией каждый день. Конечно, с ней было приятно. Милая, красивая девушка — чего же больше? Но настоящей радости эти свидания не приносили. Я невольно сравнивал Алию с той женщиной, которая «всколыхнула мне душу до дна», вспоминал ее слова, жесты, неповторимое движение головы — все то, что было дорого и близко.

— Не верится, что ты видел нас. Я бы услышал.

Волков хохотнул.

— Выходит, недаром я в разведке служил!

13

Снег выпал только в феврале, когда его уже не ждали, когда с Копетдага подул весенний ветер. Казалось, весна остановилась за синими хребтами и теперь накапливает силы, чтобы перевалить через них.

Первым проснулся в тот день Жилин. Подойдя к окну, воскликнул:

— Гляньте-ка, мужики, снег!

Я приподнялся на локте и увидел снег. Влажный и густой, он покрывал толстым слоем плато. В тех местах, где были арыки, виднелись, словно строчки на огромном листе, темные линии. «Снег», — с умилением подумал я, потому что не видел настоящего снега и в прошлом году, когда мотался по Кавказу. Я даже не представлял, что можно соскучиться по снегу.

Не сговариваясь, мы быстро натянули брюки, сапоги и выскочили на свежий воздух излюбленным Волковым способом — через окно.

Волков стал растираться, хватая отяжелевшие хлопья.

Самарин брал снег спокойно — без восклицаний и уханья. Тело у него было чистым и белым, как этот снег. Под левым соском виднелся коричневый сморщенный кружочек — след пулевого ранения.

Гермес взял рыхлый комочек, осторожно приложил его к груди, по-девчоночьи взвизгнул и полез в окно.

— Слабак! — крикнул ему Волков.

— Сумасшедшие вы, — с веселым ужасом проговорил Гермес, появляясь у окна в рубашке и наброшенном на плечи пиджаке. — Заболеете, что тогда делать?

— Снег — это красота, — сказал Волков, стряхивая с себя капли.

— На. — Самарин кинул ему полотенце.

Я тоже умылся снегом и стал вытираться. Краем глаза видел девушек, сгрудившихся у окон, и любовался сам собой. Нинка тоже стояла у окна и что-то кричала нам, но ничего не было слышно.

За это время никаких перемен в нашей комнате не произошло. Вот только Нинка навещала нас реже — все свободное от занятий время она проводила или у Игрицкого, или гуляла с Жилиным.

Экзамены за первый семестр мы сдали успешно, три дня отсыпались и теперь соображали, как использовать оставшиеся дни каникул — целую неделю. Волков говорил, что надо будет сходить еще раз на товарную станцию. Самарин собирался провести несколько дней в городской «читалке», он все больше увлекался своими планами, самым серьезным образом готовился стать директором школы в таежном поселке. Даже нас заразил своей мечтой. Мы часто расспрашивали его про эту школу, и он, обычно сдержанный и немногословный, охотно рассказывал нам о ней, и рассказывал так, что мне тоже хотелось уехать в глухой таежный поселок и начать там с нуля какой-нибудь педагогический эксперимент.

Дядя Петя похудел еще больше. Правая нога волочилась сильней, но это вроде бы не тревожило его: к врачам он не обращался, видимо, не хотел ложиться в больницу. Свое обещание опекать Игрицкого дядя Петя выполнял. Как и Нинка, он каждый день бывал у Валентина Аполлоновича, что-то приколачивал, постукивал молотком, а чаще просто сидел и слушал хозяина. Мотаясь по комнате и отчаянно жестикулируя, Валентин Аполлонович с жаром доказывал что-то — это было хорошо видно через освещенные окна. Волков поинтересовался между делом, о чем они толкуют. «О всяком», — ответил дядя Петя. Он относился к Игрицкому с подчеркнутым уважением, но в этом уважении не было ничего подобострастного — того, что иногда проявляется в отношении простого человека к людям умственного труда. Лекции по психологии проводились теперь точно по расписанию, вином от Игрицкого даже не попахивало, я часто гадал вслух — «завязал» Валентин Аполлонович или просто держится. Волков утверждал: «Сорвется», — и мне было неприятно слышать это. Нинка сказала, что всю зарплату Игрицкий отдает дяде Пете, потому что не надеется на себя.

Владлен растолстел еще больше. Несмотря на то что многие вычеркнули его фамилию из бюллетеней, розданных нам для тайного голосования, он все же прошел в профком. Когда в общежитие привезли тумбочки, вместо обещанных трех он «распределил» в нашу комнату две. Волков стал скандалить, Самарин увел его от греха подальше.

Как бывшим фронтовикам, мне, Волкову и Самарину полагались талоны на дополнительное питание. Это новшество было введено администрацией института. Распределял талоны Владлен.

Кроме фронтовиков, талоны на дополнительное питание выдавались самым необеспеченным студентам. А поскольку таких в институте было много, на всех талонов не хватало. И хотя мы редко наедались досыта, Волков с нашего согласия стал отдавать талоны ребятам из соседней комнаты — они жили на одну стипендию, очень нуждались.

Владлен пронюхал об этом, сказал Волкову, что мы поступаем неправильно.

— Наши талоны! — заявил Волков. — Что хотим, то и делаем с ними.

Владлен пригрозил лишить нас дополнительного питания.

— А это видел? — Волков сунул ему под нос кулак и по-прежнему продолжал относить талоны в соседнюю комнату.

О Владлене мы разговаривали часто: он был непонятен и поэтому возбуждал интерес. Волков наливался гневом, как только слышал его имя, Гермесу и мне он был безразличен. Самарин же сказал, что из Владлена, похоже, вырастает самый настоящий карьерист.

— Прозрели! — обрадовался Волков. — Я вам полгода про это толкую.

Гермес написал родителям, что хочет жениться, и теперь ожидал их решения.

— Неужели калым будешь платить? — спросил Волков.

Гермес ответил, что от этого обычая никуда не уйти.

— Сумасшедшие деньги! — воскликнул я и подумал: «Мне бы хоть одну треть, хоть одну десятую из этой суммы. Я бы тогда купил себе черный костюм, белую рубашку, хорошие полуботинки и направился прямо к матери Алии — сделал бы официальное предложение».

Встречался я с Алией теперь редко. Она утверждала, что мать о чем-то догадывается, не сомневалась, что приятели жениха донесли на нее, каждый день ждала унизительных расспросов. Во время прогулок Алия внезапно останавливалась, подолгу вслушивалась в ночную тишину. Ее тревога передавалась мне.

Гуляли мы только вблизи общежития и всегда на самых темных улицах.

— Почему нервничаешь? — спрашивал я.

— Предчувствую что-то, — отвечала Алия.

— Что?

— Не могу объяснить. Это сидит внутри и все время давит, давит.

Вчера она не пришла на свидание. «Значит, обстоятельства так сложились», — решил я. У нас была договоренность: если что-нибудь помешает ей прийти, то я должен буду ждать ее в условленном месте через день.

Жилин ушел в город. Мы знали, что Нинка встречается с ним, а недавно нам сообщили, что они близки и что она — так, мол, утверждает Жилин — оказалась девушкой.

— Насчет девушки — выдумка, — заявил Волков. — Девушкой она лет пять назад была — голову даю на отсечение.

— Смотри, не потеряй, — глухо сказал Самарин.

Мне хотелось, чтобы все это оказалось сплетней, но Нинка своим видом подтверждала: было! За несколько дней она очень похорошела, ходила улыбаясь, высоко подняв голову. И не только это бросалось в глаза — Нинка стала мягче, женственней. Курила она по-прежнему, но спиртное в рот не брала.

— Оттаивает, — откликнулся Волков, когда я сказал ему об этом. — На фронте люди грубеют. Я несколько раз встречал солдат, которые сроду не выражались, потом вдруг такое отчубучивали, что даже меня в краску вгоняли. А Нинка как-никак женского пола, и теперь ласковость и доброта в ней верх одерживают. Может, она даже лучше станет, чем до фронта была.

До сих пор Волков никогда так не говорил о Нинке. От удивления я раскрыл рот.

— Смотри, галка влетит, — с усмешкой предупредил он.

Я только предполагал, что Нинка нравится ему. Теперь убедился в этом окончательно. Так и заявил.

— Нравится не нравится, — проворчал Волков. — Лучше моей Таськи на сегодняшний день никого нет! Платье она недавно сшила — в обтяжечку. Наденет — глаз оторвать нельзя.

Гермес решил сходить в главный корпус, посмотреть, нет ли писем. Волков снял гитару, висевшую над кроватью Жилина, потрогал струны. Перебирая их, спел песню про студенточку, которая должна была уехать к северным оленям. Эту песню Волков пел часто и всегда с чувством. Мне становилось грустно, когда Волков хрипловато произносил: «Студенточка — заря восточная…» В эти минуты перед глазами возникала моя первая горькая любовь.

— Голос у тебя, между прочим, приятный, — сказал Самарин.

— У меня, лейтенант, все в полном ажуре! — похвастал Волков и «выдал» еще одну песню — на этот раз про пылкого и порывистого, как ветер, молодого скрипача, полюбившего красивую девушку.

Но пришел другой —

С золотой сумой.

Разве можно спорить с богачами?

И она ушла.

Счастье унесла —

Только скрипка плакала ночами…

Перед окном появился Гермес.

— Открой, — попросил меня Волков.

— На. — Гермес протянул мне письмо. — Только одно было — тебе.

Я распечатал конверт. Алия сообщала, что приехал жених, что через три дня будет свадьба, что мы больше никогда не увидимся, потому что сразу после свадьбы она уедет вместе с мужем в Кушку.

Я часто спрашивал себя — действительно ли я люблю Алию, и каждый раз отвечал утвердительно. Но сомнения оставались: там, на Кавказе, все было острей, мучительней. И вот теперь, держа в руках это письмо, я вдруг с ужасом понял — ни горя нет, ни отчаяния. Это показалось мне предательством по отношению к Алии, я стал накручивать себя, и накручивал до тех пор, пока Самарин не спросил:

— Что с тобой?

Я молча протянул ему письмо.

Он пробежал его глазами и сказал:

— Все правильно, так и должно было случиться.

— Нет! — возразил я, согласившись в душе с Самариным.

— Блажь, — сказал он. — Вбил себе в голову, что любишь, а на самом деле тут твой возраст проявляется — пора любви и все прочее.

Меня потянуло на откровенность, и я рассказал Самарину, Волкову и Гермесу о любви, которая уже была. Ничего не скрыл, представил женщину с васильковыми глазами такой, какой она вошла в мою жизнь.

— Вот ее ты и любишь, — после недолгой паузы произнес Самарин. — По-прежнему любишь.

Он был мудрее меня, он, наверное, не ошибся. Но все же было неприятно, что Алия уезжает.

14

У Гермеса болели зубы. Он то слонялся по комнате, приложив руку к щеке, то, повалившись на кровать, начинал охать. Волков посоветовал сходить к врачу, но Гермес помотал головой.

— Чудак-человек! — удивился Волков. — Чем мучиться, лучше вырвать его к едрене-фене — и все дела.

Самарин сказал, что Волков прав, что Гермесу давно пора обратиться к врачу.

— Боюсь, — простонал Гермес.

— Это у тебя от сладкого, — заметил Волков.

В ответ Гермес снова простонал. Самарин с решительным видом поднялся — он сидел у стола, листая томик Чехова. Подойдя к Гермесу, сказал:

— Собирайся!

— Зачем?

— В амбулаторию пойдем.

Гермес всхлипнул, объяснил, что он два раза ходил к зубным врачам и с тех пор — зарекся.

— Ничего, ничего. — Самарин потрепал его по плечу.

Волков заявил:

— Сам не пойдешь — насильно отведем! Ты же, черт побери, не какая-нибудь финтифлюшка, а мужчина.

Гермес обвязал щеку носовым платком, и мы — я и Самарин — повели его в город, в амбулаторию. Волков с нами не пошел. Загадочно улыбнувшись, сказал, что у него есть неотложное дело.

— Свидание? — спросил я.

— Вернетесь — узнаете, — туманно ответил Волков.

Гермес охал, держался рукой за обвязанную щеку.

— Потерпи, потерпи, — успокаивал его Самарин.

Вид у Гермеса был потешный. Завязочки носового платка топорщились на макушке, как заячьи уши. Каждый раз посмотрев на него, я отворачивался, чтобы не рассмеяться. Возле амбулатории он оторвал руку от щеки, удивленно произнес:

— Перестало болеть.

— От страха, — сказал я.

Гермес с надеждой взглянул на Самарина:

— Назад?

— Только вперед! — И Самарин подтолкнул его к двери.

В кабинете Гермес пробыл минут пятнадцать. Появившись, первым делом сообщил, скособочив онемевший от новокаина рот:

— Два часа ни пить, ни есть.

— Больно было? — поинтересовался я.

— Не очень.

Я мысленно согласился. «Вырвать зуб — буза на постном масле, а от бормашины глаза на лоб лезут».

Когда мы вернулись, Волков молча выложил на стол парабеллум. У нас отвисли челюсти. Должно быть, в этот момент мы походили на персонажей из заключительной сцены «Ревизора».

Первым опомнился я.

— Откуда?

Волков усмехнулся.

— Выследил я этого гада.

— Жилин?

— За оранжереей прятал, в камнях. Прямо там накрыл его, а потом…

— Можешь не продолжать. — Самарин поморщился. — Череп, надеюсь, ему не проломил?

— Вроде бы нет.

— Сейчас он где?

— У Нинки.

И как только произнес это, в комнату ворвалась, не постучавшись, она — разъяренная, словно тигрица.

— Хулиган! — накинулась она на Волкова, не обратив внимания на лежащий на столе парабеллум. — Тюрьма по тебе, бандюге, плачет!

Нинка не давала нам и рта открыть — говорила и говорила, встряхивая головой. От этого ее волосы, рассыпавшись, падали на лицо, заслоняли глаза. Она убирала их резким движением, но они снова падали. Нинкина голова напоминала пламя.

— Ты чего разоряешься, как торговка на базаре? — крикнул я. — Узнай сперва, за что твоему Жилину врезали, а потом уж разоряйся.

— И знать не хочу! — Нинка хлопнула дверью.

…Вечером стало известно, что Жилина отправили в больницу. Это сообщил нам дядя Петя. Посмотрев на Волкова, он сказал:

— Про тебя разговор был. Разве можно рукам волю давать?

— Кто у своих шарит, бил и бить буду!

— Оно, конечно. — Дядя Петя вздохнул. — У своих красть — самое последнее дело. — Дядя Петя помолчал. — Выпишется Жилин, что делать будете?

Мы промолчали. Мы и сами не знали, как поведем себя, когда Жилин снова появится в нашей комнате.

Повернувшись к дяде Пете, я спросил:

— Нинка знает про «пушку»?

— Знает.

— Вы рассказали?

— Я. — Дядя Петя потер бок. — Не поверила. Сказала, что Волков сам унес пистоль, а Жилина избил беспричинно, потому что хулиган.

— Как она смеет так говорить! — воскликнул я.

— Влюблена, — сказал Гермес и, глянув на Самарина, смолк.

Дядя Петя перевел взгляд на меня.

— Алия-то — слышал? — уехала.

— Неужели? — Я изобразил на лице грусть.

— Третьего дня она уехала, — сказал дядя Петя. — Я как раз на станции был — насчет угля узнавал. Гляжу: свадьба на фаэтонах подъезжает. Еще удивился: что за свадьба такая — ни смеха не слышно, ни веселья нет? Остановился. Вижу, Алия с фаэтона вылазит — на голове кружевной убор, а платье простенькое, немаркое, для дальней дороги приспособленное. Жених — тот самый — наперед выскочил, руку ей подал. Заметила она меня или нет — не понял. Она все под ноги себе смотрела, а жених, вернее сказать — муж, петухом вокруг ходил, оберегал. — Дядя Петя помолчал. — Я полагал, ты в курсе.

Самарин рассмеялся.

— Он и думать о ней перестал, дядя Петь.

На этот раз лейтенант ошибся. Я по-прежнему думал об Алии, как о светлом и хорошем, что было, но уже прошло.

— Вон оно что, — не то с одобрением, не то с осуждением произнес дядя Петя.

— Так уж получилось, — виновато сказал я.

— Вон оно что, — повторил дядя Петя и вдруг охнул, схватился за бок.

Мы бросились к нему.

— Закололо, — прохрипел он, повисая на наших руках.

Мы подвели его к стулу, усадили. Он кривился от боли, дышал тяжело, по-рыбьи раскрывая рот. Самарин хотел вызвать «скорую», но дядя Петя остановил:

— Не надо. Это у меня не впервой.

— Врачам показаться надо, — строго сказал Самарин.

— Не пойду! — Дядя Петя замотал головой. — Знаю, что они скажут. Предложат в больницу лечь, а мне надоело. За последний год два раза лежал, и все без толку.

Его лицо было землистым, губы — бескровными. Если бы не болезнь, то я, наверное, решил бы, что дядя Петя потемнел от загара.

…С каждым днем он слабел все больше, а мы бессильны были ему помочь, разве что саксаул нарубить или уголь покидать, да и то он противился, норовил все сделать сам. «Работа мне в радость, — часто повторял дядя Петя. — За ней и про хворь позабываю».

На первых порах я думал, что он говорит так в воспитательных целях, потом убедился — такой уж он человек, не может без работы. Просыпался дядя Петя раньше всех. Когда мы выходили в коридор с полотенцами, перекинутыми через плечо, там уже весело гудел титан, в приоткрытой топке мерцали угли: дядя Петя сидел на табурете и, шевеля губами, читал свежую газету, которую приносили рано утром — одну на все общежитие. Потом газетой завладевал Варька, и она исчезала.

— …Лучше вам? — наклонившись к дяде Пете, спросил Самарин.

Дядя Петя кивнул:

— Пойду.

— Проводить?

— Сам.

Самарин все же решил проводить дядю Петю, и они ушли.

Я перевел взгляд на Волкова.

— Боишься?

— С чего бояться-то?

— Следствие начнется, и все прочее. Отчислить могут.

— Плевать! Все равно я решил институт бросить. Экзамены с грехом пополам сдал — на одни «уды». Математика — наука строгая, вольности не допускает, а меня пожить тянет.

— На какие шиши жить собираешься?

— На работу устроюсь. А жить у Таськи буду — она недавно мужа турнула: он занудой был, каких мало.

Я решил, что без Волкова в нашей комнате сразу станет скучно, и загрустил.

— Не горюй, — сказал он. — Я навещать вас буду, харчишки приносить — работа, что мне светит, по продовольственной части.

Пока мы говорили, Гермес хмурился, обдумывал что-то. Неделю назад он получил от отца письмо, в котором было сказано: «Рано тебе о женитьбе думать — учись». Мы, конечно, согласились с его отцом, но, боясь обидеть Гермеса, при нем об этом не говорили.

— Никуда не денется твоя царевна, — утешал его Волков.

— А вдруг кто-нибудь калым внесет? — пугал сам себя Гермес.

— Руки-ноги тому негодяю переломаем! — уверял Волков.

Мы поддакивали. Гермес недоверчиво улыбался: он верил и не верил нам…

15

Я проснулся внезапно, будто током стукнуло. На душе было неспокойно, а почему — не мог понять. Стал перебирать в памяти все плохое, что произошло в моей жизни, и вдруг вспомнил, какое сегодня число. Ровно два года назад и тоже на рассвете меня контузило. И не во время боя, нет. Вышел я в тот день из блиндажа. Поеживаясь от утренней свежести, побрел в кусточки. И только остановился там — шарахнуло, 25 апреля случилось это, ровно за две недели до окончания войны. Если бы я на десять минут раньше вышел или на десять позже… Ужасно обидно было вспомнить, как меня контузило. Очнулся я в медсанбате. Потом неделю в вагоне качался — санитарный поезд увез нас в глубокий тыл.

В раскрытые настежь окна проникал еще не остывший воздух, горьковатый от полыни. Несмотря на весну, было очень жарко. Даже полынь — это стойкое к засухе растение — поникла и пахла так сильно, что во рту все время скапливалась густая горьковатая слюна. Плато перед окнами нашей комнаты уже не радовало своим убранством — все было выжжено беспощадным солнцем, которое лишь на короткий срок дало жизнь травам и тюльпанам, а потом безжалостно убило их. Какие букеты приносили мы, пока зеленела трава и цвели тюльпаны! Они пламенели повсюду — на подоконниках, столе, тумбочке. Вся свободная посуда была под цветами. Самарин приспособил для них даже котелок. Волков поворчал для порядка, но тюльпаны не выкинул — они великолепно «смотрелись» в помятом солдатском котелке. В других комнатах тоже стояли цветы. Все общежитие было завалено тюльпанами. Я никогда не видел столько цветов, и моя душа переполнялась радостью, которую омрачала лишь разлука с Алией.

А теперь вот от пыли посерела трава и завяла полынь. Только возле арыков виднелись матовые кустики, источающие горьковатый дурман.

Копетдаг еще не был виден, но я, приподнявшись на цыпочки, все же посмотрел поверх газет туда, где находились горы. Я так привык к ним, что ощущал смутное беспокойство, когда — это случалось в пасмурные дни — их не удавалось разглядеть. Устремив на Копетдаг взгляд, я любил думать, мечтать, а о чем — не мог объяснить. Мне просто нравилось смотреть на коричневые отроги в туманной дымке.

Самарин спал на спине под одной простыней, вытянувшись во весь рост. Дышал он ровно, спокойно. Гермес выпростал из-под сбившегося одеяла смуглую ногу, она четко выделялась на белой простыне. Волков сладко похрапывал. Захотелось разбудить ребят, рассказать им о том, что произошло ровно два года назад. Но они спали крепко, и я постеснялся их тревожить. Решил пройтись, успокоиться.

На востоке брезжило. Тонкая, анемичная полоска отделяла небо от земли. Звезды потускнели — мерцали не так ярко, как несколько минут назад. Прохлада не ощущалась, но я все же поежился.

В парке было сухо. Прошлогодние, не успевшие истлеть листья ломались под тяжестью сапог, превращались в труху. Полоска на небе расширялась, поползла в вышину.

Хотелось закурить, но спичек не было, вчера последнюю извели. Я решил потревожить дядю Петю.

В подвале было тихо, пахло головешками, несмотря на то что дядя Петя перестал топить месяца полтора назад. Из-под двери его каморки высовывалась рахитичная полоска света.

Я постучал в фанерную дверь. Ни звука. Постучал еще раз. То же самое. «Крепко спит», — подумал я и открыл дверь. Дядя Петя лежал на топчане, свесив набок голову. На нее падал зыбкий утренний свет. Одна рука была подвернута, другая касалась дощатого настила. Я окликнул дядю Петю. Он даже не шевельнулся. Я тотчас понял все. Боясь поверить в это, подошел к дяде Пете, тронул его. Голова бессильно качнулась, костяшки пальцев стукнулись о пол.

Я ринулся наверх.

Гермес спросонья долго не мог понять, что к чему. Самарин сразу вогнал ноги в штанины, натянул сапоги и выбежал, Волков за ним.

Когда мы с Гермесом пришли, дядя Петя лежал на топчане лицом вверх. Его руки были скрещены, на глазах тускло отсвечивали пятаки.

— Зачем это? — шепотом спросил я, показав на них.

— Чтоб глаза не открывались, — ответил Самарин.

Гермес уткнулся лицом в мою грудь и разрыдался.

— Ну… ну… — Я похлопал его по спине и почувствовал — у самого навертываются слезы. Смерть близкого человека почему-то всегда расслабляет, заставляет заглянуть в будущее. Я вдруг понял, что когда-нибудь придется умереть и мне, и ощутил неприятный холодок.

Мы никому не сообщали о кончине дяди Пети, но весть об этом каким-то образом облетела общежитие. Подвал заполнялся людьми, в дверь заглядывали. Вошла Нинка и остановилась, закусив губу. В полумраке полыхали ее волосы, а лицо было белым-белым, будто в муке. Самарин шагнул к ней, стал что-то объяснять. Вначале Нинка слушала его настороженно, потом черты ее лица смягчились, из глаз покатились крупные, похожие на горошины слезы.

Ввалился опухший от сна Варька. Кинув на дядю Петю испуганный взгляд, объявил громким шепотом:

— Мы Паисию Перфильевичу шикарные похороны отгрохаем, поскольку он фронтовик!

Отозвав Варьку в сторону, я грубо сказал:

— Катись отсюда!

В Варькином лице что-то дрогнуло, он отступил на шаг и исчез среди толпившихся в дверях студентов.

Появился Игрицкий — полуодетый, с блуждающим взглядом. Студенты расступились.

— Уведи его, — обратился к Нинке Волков.

— Зачем?

— Расплачется.

— Пусть.

Валентин Аполлонович не рыдал, не стучал в грудь кулаком, но в его молчании была неподдельная скорбь. И, чувствуя это, мы тоже молчали, поглядывая на дядю Петю, ставшего вдруг таким, маленьким и худеньким, каким он не был при жизни.

Похороны состоялись на следующий день. Все это время, включая ночь, провели в хлопотах. Смерть дяди Пети разрушила ту стену, которая образовалась между нами и Нинкой после истории с Жилиным.

Само собой получилось, что все хлопоты по организации похорон легли на наши плечи. Мы не раз и не два хоронили наших боевых товарищей, но то было на фронте, а тут приходилось бегать, договариваться и даже ругаться. Самарин сказал, что не помешало бы обтянуть гроб красной материей. Волков помчался в дирекцию. Вернулся сконфуженный. В ответ на наши вопросы сказал, что в дирекции на него посмотрели, как на придурка.

— Замотался с вами, — проворчал Волков, — не сообразил, что любая материя сейчас дефицит, каждый сантиметр на учете. Обещали банку красной краски выдать.

Почти до самого утра он красил в подвале гроб, часто прибегал к нам передохнуть, жаловался, что сухое дерево впитывает краску, как песок воду.

Я мастерил рамку для портрета, увеличенного в срочном порядке с маленькой фотографии, которая была на паспорте дяди Пети. Самарин выстирал его одежду, вечером стал гладить ее. Девчонки с верхнего этажа предложили нам свою помощь, но мы решили — все сделаем сами.

Нинка сказала, что для дяди Петиной медали полагается сшить подушечку, вот только какую надо — красную или черную, — она не знает. Мы стали гадать, какого цвета должна быть подушечка, но к единому мнению так и не пришли.

— Шей черную, — сказал я.

Нинка походила по комнатам, насобирала лоскутков. Одни были темнее, другие светлее. Расположившись под лампой, она стала шить подушечку, низко наклонялась, откусывая нитку. Ее лоб морщился, сухие глаза были строги, на губах шелушилась кожа. Разгоняя рукой пар из-под утюга, Самарин исподтишка поглядывал на Нинку. Она этого не замечала — шила и шила. Я подмигнул Гермесу, и мы вышли в коридор.

— Пусть они вдвоем побудут, — сказал я, когда мы очутились в коридоре.

— Пусть. — Гермес кивнул.

Мы подышали свежим воздухом, навестили Волкова и вернулись. На спинках кроватей висела пахнувшая утюгом одежда. Нинка продолжала шить. Самарин, стоя у окна, дымил, обозревая траурное небо.

Волков взмахнул рукой, и похоронная процессия тронулась под нестройные звуки маленького оркестра — труба, бас, баритон, валторна, барабан с привинченной к верху «тарелкой». Впереди шел грузовик с опущенными бортами, с прикрепленным к кабине портретом дяди Пети. Гроб утопал в цветах. Их было много — и сплетенных в венки и накиданных в грузовик просто так, целыми охапками. Казалось, весь город принес сюда цветы. Сразу за грузовиком шагал, роняя слезы, Гермес. Он держал в ладонях, подушечку с медалью «За победу над Германией» — самой главной и самой простой наградой фронтовиков. Когда на желтый кружочек попадал солнечный луч, медаль вспыхивала белым пламенем — даже глазам становилось больно. Прохожие замедляли шаги, многие из них останавливались, мужчины с орденскими планками на груди опускали руки по швам.

Позади Гермеса шли мы — Нинка, Самарин, Волков и я. Чуть отступив от нас, шаркал подошвами Валентин Аполлонович, рядом с ним шагал Курбанов и другие преподаватели-фронтовики. Тяжело и мощно вздыхала оркестровая медь; труба, чуть фальшивя, вела соло; обрывая музыкальные фразы, гремели «тарелки», ухал барабан.

Было жарко и душно…

16

Пыль носилась в раскаленном воздухе, покрывала наши тела, и от этого все мы стали одинаково смугловатыми, словно отпускники, возвратившиеся с курорта. Но под слоем пыли кожа оставалась белой. Несмотря на жаркие солнечные дни, мы еще ни разу не загорали, и только наши лица были как у индейцев кирпично-красными. Это заставило нас сконфуженно посмеяться, когда мы, спросив разрешения у Нинки, скинули гимнастерки и нательные рубахи и вдруг увидели, какая белая-белая у нас кожа.

Комната была залита солнцем, и лишь у самой двери — там, где стояла тумбочка, — лежал лоскуток тени. Я все время поглядывал на него, словно он мог спасти нас от зноя. Нинкины волосы приобрели медноватый отлив, казались раскаленными. Она часто поправляла их, но делала это не так, как раньше, — не резким движением руки, а мягким, округлым жестом. Этот жест очень нравился мне, на Нинку было приятно смотреть, и я подумал, что весной все девушки и женщины хорошеют.

— Все равно жарко! — сказал Волков и, покосившись на Нинку, снял галифе.

Оставшись в одних трусах, он вытянул волосатые ноги, блаженно откинулся на спинку стула. Гермес покраснел, отвернулся. Нинка снисходительно рассмеялась. Я с удовольствием снял бы с себя лишнюю одежду, но щеголять в кальсонах было неприлично, а трусов у меня не было. Я только стянул сапоги. Скомкав портянки, конфузливо бросил их под кровать, пошевелил слипшимися пальцами ног, ругнул вслух этот несносный климат, в котором свариться заживо — плевое дело.

— Точно! — поддержал меня Волков и, потянувшись к стоявшей на столе бутылке, предложил тяпнуть еще по сто граммов «фронтовых».

— Повременим, — сказал Самарин. — Давайте просто так посидим.

Мы отмечали вторую годовщину окончания войны. Сговорились отметить эту дату сразу после похорон дяди Пети и две недели жили ожиданием предстоящего праздника.

Волков урезал до предела наш дневной рацион, ворчал, называл нас обжорами. Он вел себя, как Плюшкин: сэкономленные продукты прятал в чемодан. Гермес накатал телеграмму отцу и позавчера получил перевод. На эти деньги мы купили баранину и две бутылки «Московской», Волков тоже раздобыл спиртное, принес непочатую буханку хлеба. Я три дня подряд ходил на товарную станцию, но настоящей работы не было — на руки получил всего-навсего полсотни.

— Сгодятся, — одобрительно произнес Волков, когда я отдал ему эти деньги.

Самарин внес в общий котел двести рублей.

— Небось опять на барахолке был? — спросил Волков.

— Ладно, ладно, — пробормотал Самарин. — Бери бумажки — и точка.

Волков покрутил головой, а я стал гадать про себя, что продал лейтенант на этот раз. Утром понял — бритву. У него была отличная бритва с перламутровой ручкой. Самарин брился каждый день. Утром он попросил бритву у Волкова.

— Вот оно что, — сообразил тот и добавил с недовольным видом, что такую бритву теперь ни за какие деньги не купишь, что вполне можно было обойтись и без этой жертвы, что к Девятому мая будет полный ажур — и жратвы от пуза и выпивки вдоволь. — Хоть посоветовался бы, — проворчал Волков, заканчивая тираду…

Мы сидели за столом уже часа два, но хмельными не были, хотя выпили немало. Волков отрезал от баранины огромные куски, без устали повторял:

— Рубайте, братва, рубайте! Сегодня наш день…

Минут десять мы сидели просто так, перебрасываясь ничего не значащими фразами, отыскивали взглядом, что бы еще пожевать.

Потом Волков сказал:

— Такой день, братва, а вроде бы и не праздник.

— Праздник! — возразил Самарин. — Даже в газете статья есть.

Волков плеснул себе в кружку, спросил нас взглядом: «Налить?»

— Валяй, — откликнулся я.

— Успеешь напиться, — предостерег меня Самарин и, накрыв свою кружку ладонью, сказал Волкову: — Я мимо.

— Чего так?

— Хочу сегодня как стеклышко быть.

Я вдруг вспомнил дядю Петю и загрустил.

— Чего скис? — толкнул меня локтем Волков.

— Дядю Петю вспомнил.

Что-то неуловимое пролетело по комнате, наполнило болью сердце. Волков поднялся, прошлепал к тумбочке, извлек из нее граненый стакан, наполнил его водкой.

— Давайте, братва, за дядю Петю выпьем!

Самарин поднял кружку:

— За человека и солдата!

Я хотел прикоснуться кружкой к стакану, но Самарин напомнил, что за покойников пьют не чокаясь.

Когда мы выпили, Волков сказал, нюхнув хлебную корочку:

— Два года назад, братва, война кончилась, а фронтовики все еще умирают от ран. И, видать, еще долго будут умирать.

— Мы не от старости умрем — от старых ран умрем, — негромко сказал я.

— Сам придумал? — заинтересовался Волков.

— К сожалению, нет. Это стихи Семена Гудзенко.

— Не читал, — сказал Самарин.

— Прекрасный поэт. Тоже фронтовик. Еще в Москве слышал — болен он тяжело.

— Раны?

Я кивнул.

— «Мы не от старости умрем — от старых ран умрем», — словно про себя, повторил Волков. — А еще что он сочинил?

— Много хороших стихов — про фронт, про солдат. — И я произнес возникшие в памяти строчки:

Пусть живые запомнят и пусть поколения знают

эту взятую с боем суровую правду солдат.

И твои костыли, и смертельная рана сквозная,

и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат, —

это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,

подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.

…Нас не нужно жалеть: ведь и мы б никого не жалели.

Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

— Черт, — пробормотал Волков. — Даже слезу вышиб.

И больше никто не проронил ни слова — в этих стихах было все.

Потом Самарин предложил выпить за Семена Гудзенко и за тех фронтовиков, которые и спустя много-много лет будут писать о себе, о своих-фронтовых товарищах, а следовательно, о нас.

Он сунул в рот помятый «гвоздик», чиркнул спичкой, жадно затянулся.

— Мы умрем, а эту войну будут помнить. Наши дети, наши внуки, наши правнуки и правнуки наших детей! Меня часто бессонница мучит. Лежу и вспоминаю. Стараюсь не вспоминать, а перед глазами вертится, вертится. Сам удивляюсь, как мы такое выдержали. Словами об этом не расскажешь. Знаю, книги про войну напишут, а все равно обо всем не расскажут, потому что это невозможно, потому что это надо своими глазами увидеть, и не только увидеть — пережить! Года полтора назад я одного человека встретил — тоже фронтовика. Как водится в таких случаях, про войну стал вспоминать. А он в ответ: «Молчи! За четыре года нахлебался — хватит. Я эти годы из головы вышвырнул, будто и не было их». Я тогда разозлился, нехорошим словом назвал его, а теперь с уверенностью могу сказать: ошибся он. Хоть из кожи лезь, а фронт не позабудешь, он все время будет маячить перед глазами — хотим мы этого или нет.

Нинка вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Что с тобой? — встревожился Самарин.

— Вам легче было — вы мужчины, — вытирая слезы, сказала Нинка. — А каково нам, девчатам, приходилось? Господи, даже вспоминать страшно! Ведь там не только хорошие люди были. До сих пор одного мерзавца забыть не могу: лицо, как блин, ухмылочка, оттопыренные уши. Подсыпался ко мне, златые горы обещал. Я его пуще немцев боялась. Из-за него и курить начала. Он большой шишкой был и пользовался своей властью. Когда я наотрез отказала ему, он меня на передовую спровадил. Сперва непривычно мне было, потом пообвыкла. На передовой люди не те, что во втором эшелоне.

— Вот, вот! — обрадовался Волков. — Я тоже так считаю. Сейчас все говорят, что на передовой были даже те, кто к фронту никакого отношения не имел.

Открылась дверь. В комнату вошел Жилин. Мы понимали: рано или поздно нам придется встретиться. Я часто прикидывал, что скажет он и что ответим мы.

В первую минуту он показался мне осунувшимся, но потом я сообразил, что Жилин совсем не изменился — не похудел и не поправился, а нездоровый вид объясняется отсутствием загара на лице. Не заметил, как отнеслись к его внезапному появлению ребята и Нинка, потому что смотрел только на него, а когда перевел взгляд, то увидел каменное выражение на лицах, и только у Нинки чуть вздрагивали ресницы.

Шагнув к своей кровати, Жилин скатал матрас вместе с подушкой и постельными принадлежностями, снял гитару. Присев на корточки, выдвинул чемодан, подергал замок. На чемодане был слой пыли — мы умышленно не сдвигали его с места, но Жилин все же достал ключ. Отомкнув чемодан, начал проверять, все ли цело. Мне стало не по себе. Почудилось: сейчас он обернется и обвинит нас в воровстве. Такое ощущение возникало у меня и раньше, например, в госпитале, когда кто-нибудь начинал рыться в своей тумбочке, поднимая на сопалатников обеспокоенный взгляд.

У Гермеса в глазах-щелках появился нехороший блеск, у Волкова заходили скулы. Он хотел что-то сказать и даже раскрыл рот, но Самарин остановил его жестом. Волков поперхнулся, произнес, будто прочищал горло:

— Кхе, кхе…

Это «кхе, кхе» так подействовало на Жилина, что он сгреб одной рукой матрас, другой схватил чемодан и, позабыв о гитаре, рванул в дверь.

— Следовало бы всыпать ему! — сказал Волков.

— Не тронь… Вонять не будет, — ответила Нинка.

— Гитару-то куда деть? — спросил я.

— Выставь ее в коридор, — посоветовал Самарин.

Нинка старалась быть спокойной, но ее ресницы по-прежнему вздрагивали, выдавая внутреннее волнение. Волков не обратил, на это внимания, накинулся на Нинку, сказал ей, что она дура набитая, потому что путалась с Жилиным.

— Лейтенант вон иссохся по тебе! — запальчиво выкрикнул Волков. — А ты…

Я хотел было зажать ему рот, но он сам, поняв, что сказал лишнее, сконфуженно крякнул.

Самарин сидел как каменный. Выдавали его лишь глаза… Гермес завертелся на стуле, переводя встревоженный взгляд с Нинки на Самарина. Я ждал, что будет дальше.

Нинка вытряхнула из пачки «гвоздик», неторопливо размяла его.

— Хотела бросить — не получилось!

— Ты почти три месяца не курила, — напомнил я.

Нинка усмехнулась.

— Подсчитал?

— Ага.

Она поискала глазами спички. Я схватил коробок, дал ей прикурить. Сделав несколько затяжек, Нинка произнесла, разглядывая тлеющий на папироске огонек:

— Семену не нравилось, что я курю. Вот я и бросила. Но тянуло…

Она назвала Жилина по имени, и я подумал, что Нинка, должно быть, по-прежнему любит его. Но она сказала:

— Я еще никого не любила по-настоящему. Когда увидела Семена, решила — вот он. Понравился мне в тот день Семен: деловой, самостоятельный, сильный. Вы-то все друг на дружку чем-то походите — одним словом, фронтовики. А Гермес для меня до сих пор мальчишка. — Нинка положила ему руку на плечо. — Ты не обижайся за такие слова. Ладно?.. А Семен каким-то другим показался. Но я скоро поняла: ошиблась… Хотя встречаться с ним продолжала. Жалела я его почему-то. Он, бывало, трясется, требует своего, а я долго не допускала его до себя. Это уже потом случилось.

— Он раструбил про свое геройство, — вставил я.

— Знаю. — Нинка наклонила голову. — Это и оттолкнуло меня от него. Терпеть не могу парней, у которых вместо языка балалайка.

— Ты спрашивала, зачем ему парабеллум понадобился? — поинтересовался я.

— Спрашивала. Ничего путного ответить он не смог.

— Темнит! — воскликнул Волков. — Небось продать думал.

— Наверное, — сказала Нинка. — А может быть, увидел красивую штучку и не удержался. Все мужчины неравнодушны к оружию, а молодые в особенности. Расстрелял бы на пустыре обойму и выбросил парабеллум.

Я вспомнил себя, однополчан, нашего старшину.

Гермес пробормотал:

— Нехороший он человек.

— Правильно! — крикнул Волков. — Он и Варька — два сапога пара. Кстати, Нинк, чего у тебя с Варькой-то было, если, конечно, это не секрет?

Нинка сунула испачканную помадой папироску в консервную банку, усмехнулась.

— Я, ребята, так и не узнала, что такое любовь. Нравились мне многие, в том числе и Владлен, но очень — никто. Мне по-настоящему одного Валентина Аполлоновича жалко.

— Чего его жалеть-то? — Волков хохотнул.

— Отца мне напоминает. Как взгляну на него, сердце сжимается.

— Он сам себя губит, — проворчал Волков.

Нинка вздохнула.

— Это болезнь.

— Пусть лечится!

— Вот мне и хочется ему помочь. Отцу не удалось — война помешала. Хоть теперь доброе дело сделаю.

Я подумал, что Нинка принадлежит к числу тех женщин, которые живут для других, и неожиданно для себя выпалил:

— Замуж тебе надо! За Самарина выходи!

Нинка взглянула на лейтенанта, задумчиво произнесла:

— Знаю, Коль, что ты любишь меня. Но, как говорится, насильно мил не будешь. Пыталась полюбить — не вышло. Видно, мне на роду написано без большой любви свой век вековать. Моя мать отца тоже не любила, хотя и прожила с ним не один десяток лет и двух дочерей от него родила… Ты, Коль, еще встретишь хорошую девушку. Ты крепкий, молодой.

— Ну, полюбишь же ты кого-нибудь? — спросил я.

Нинка махнула рукой.

— Чего понапрасну голову ломать? Когда случится это, тогда и думать буду. Только навряд ли это случится. Двадцать два года прожила — не полюбила. Должно быть, это не каждому суждено. — И она почему-то посмотрела на Волкова.

Самарин и Нинка о чем-то беседовали вполголоса, Волков изредка перебивал их, Гермес молча слушал. В глазах Самарина уже не было прежней грусти, и я мысленно подивился его самообладанию, умению держать себя в руках. Ужасно захотелось заглянуть в наше будущее, захотелось узнать, что ожидает нас через год, через два, через пять лет. Но об этом приходилось только гадать. Однако самое главное было ясно: впереди маячил, как синие горы Копетдага, диплом, я не сомневался, что сумею получить его, как не сомневался и в том, что все мы — я, Самарин, Волков, Нинка, Гермес — не пропадем в водоворотах жизни, пока нелегкой, не очень ласковой, не всегда понятной, но все же жизни, которую мы и сотни тысяч таких же, как мы, отстояли, пройдя через немыслимые мытарства. Мы многое потеряли: прерванную войной юность, близких, друзей, — но и многое приобрели. Мы с гордостью называли себя фронтовиками. Это слово служило паролем, оно заключало в себе особый смысл — то, что не хотели понять такие, как Сайкин и Козлов…

Я взглянул на торчавший из консервной банки окурок со следами помады, перевел глаза на Нинку.

— Зачем ты губы так густо мажешь?

Она удивилась:

— Разве некрасиво?

— Надо чуть-чуть, а ты…

— Он прав, — тихо произнес Самарин.

— Прав? — Нинка удивилась еще больше. — А я думала…

В дверь постучали.

— Можно! — крикнул Волков.

В сопровождении Игрицкого вошел Курбанов — принаряженный, с орденами и медалями вместо ленточек, с каким-то свертком под мышкой. Игрицкий был в хорошо отутюженной рубахе-апаш, в новых сандалетах с белым рантом. Увидев бутылку, он вытянул шею, но, встретившись с укоризненным взглядом Нинки, потупился, сделал шаг назад и остановился, привалившись плечом к косяку.

— Милости просим, — сказал Самарин.

В свертке оказалась поллитровка. Мы потеснились, освобождая Курбанову место. Нинка заботливо усадила его. Я пригласил к столу Валентина Аполлоновича. Снова покосившись на бутылки, Игрицкий невнятно пробормотал, что он не фронтовик. И добавил:

— Я, пожалуй, пойду.

— Оставайтесь! — великодушно разрешил Волков.

Стараясь не глядеть на Нинку, Игрицкий сел подле меня, протянул трясущуюся руку к стакану, в котором была недопитая водка, одним махом опорожнил его. Всем сразу стало неловко, наступила настороженная тишина.

— Что такое? — Курбанов обвел нас темными стеклами очков.

— Ступайте домой, Валентин Аполлонович, — строго сказала Нинка.

— Успеется, — храбро возразил тот.

Нинка с осуждением посмотрела на меня и Волкова. Я ругал себя за то, что пригласил Игрицкого к столу. Встретившись с Нинкиным взглядом, Волков отвел глаза. Не спрашивая разрешения, Игрицкий снова плеснул в стакан.

— Достаточно! — резко сказала Нинка.

— Да, да. — Курбанов закивал головой: он, видимо, все понял.

Игрицкий молча выпил. Его глаза осоловели, на губах появилась ухмылка. Приподняв над столом стакан, он потребовал:

— Налейте-ка мне еще, ребятки.

— Нет! — Подойдя к Игрицкому, Нинка легко приподняла его за плечи.

— От-стань-те, — пробормотал Валентин Аполлонович.

— Нехорошо, нехорошо, Валя. — Курбанов шевельнул палкой.

— От-стань-те, — повторил Игрицкий. Он совсем опьянел, на него было больно и противно смотреть.

Нинка молча поставила его на ноги и повела к двери. Игрицкий начал сопротивляться, но Нинка так встряхнула его, что тот сразу сник.

Меня давно интересовало, как относится к Игрицкому наш преподаватель литературы. Он жил в городе, сразу после занятий уходил домой. Самарин утверждал, что этот человек совсем не дуб, каким иногда хочет казаться, да и я сам думал так же — ирония в его глазах кое-что проясняла. И вот теперь, воспользовавшись случаем, я спросил Курбанова.

Он не стал выяснять, почему меня заинтересовало это, сказал, что незадолго до войны наш филолог опубликовал несколько спорных работ, их раскритиковали в печати, вынудили его уйти из одного крупного учреждения; теперь он осторожничает сверх меры, Игрицкому вроде бы сочувствует, но вслух об этом не говорит, на собраниях и совещаниях молчит, как рыба.

— Его можно понять, — пробормотал я.

— Я бы по-другому сформулировал мысль, — возразил Курбанов. — Если человек действительно ошибся, то он обязан честно и открыто признаться в этом, а если он прав, то должен бороться до конца.

Самарин кивнул.

— Я тоже так считаю.

Мы выпили. Солнце спускалось к горизонту, и синие горы, освещенные его лучами, виднелись сегодня особенно четко. Это казалось мне хорошим предзнаменованием. Курбанов обращался к нам на «ты». Это тоже нравилось мне.

У Гермеса слипались глаза, он все время клевал носом. Самарин отставил от него кружку, мягко сказал:

— Ты свою норму выпил.

Гермес стал протестовать, с трудом ворочая языком. Волков прикрикнул на него.

Мы перебивали друг друга, вспоминая смешные эпизоды из фронтовой жизни, потом, словно по команде, смолкали, и тогда каждый из нас, должно быть, видел похожее на то, что возникало перед моими глазами: осенний ливень, наполненные жидкой грязью окопы, выступающую из тумана околицу деревни, пульсирующие вспышки немецких пулеметов, осунувшиеся, с воспаленными глазами лица солдат и многое-многое другое, что запечатлелось в памяти.

Самарин предложил спеть.

— Самое время! — обрадовался Волков и пожалел, что нет гитары.

— Обойдемся, — сказал я.

Пел Волков, а мы нестройно подтягивали.

— …И поет мне в зе-млянке гармонь про улыбку твою и глаза, — задушевно выводил он, и я чувствовал: навертываются слезы.

Мы сидели тесным кружком, положив руки друг другу на плечи, раскачивались в такт мелодии. Мы были как одна семья…

17

В конце июня, когда окончилась сессия, мы стали собираться в путь-дорогу. Волков уезжал к сестре, Гермес — домой в Чарджоу, Самарин о своих планах ничего не сообщал, и мы не расспрашивали его, потому что давно убедились: что захочет, он и сам скажет, а что не захочет — как ни старайся, все равно не выпытаешь.

Я хотел навестить мать. Денег на билет не было, но это меня не смущало: решил ехать зайцем, как ездил раньше. Мне всегда удавалось вовремя ускользнуть от контролеров; я не сомневался, что доберусь до, Москвы, хотя, быть может, затрачу на дорогу несколько лишних дней. Узнав, что у меня нет денег, Самарин предложил устроить складчину. Я сказал, что обойдусь, знал: у ребят нет ни копейки в загашнике.

Перед самым отъездом Волков объявил, что он отчислен из института, в тот же день сдал кастелянше постельные принадлежности. Покосившись на свою ржаво темневшую кровать, сказал осипшим от волнения голосом:

— Кранты!

— Дурная голова ногам покоя не дает, — отозвался Самарин.

— Не вороши сердце, лейтенант! — огрызнулся Волков.

Я вдруг подумал, что это дело можно переиграть, посоветовал Волкову забрать заявление.

— Нельзя, — возразил он. — Я уже на работу устроился — с двадцатого августа приступаю.

— Ты навещай нас, — с грустью произнес Гермес. Он запихивал в чемодан свои вещи и делал это, как всегда, неумело — лишь бы крышка закрылась.

— Дай-ка, — не выдержал Волков и, отстранив Гермеса, склонился над его чемоданом. Выложил измятые рубахи, скомканные, будто побывавшие в коровьей пасти, трусы, носки и все прочее; протер влажной тряпкой дно, застелил его газетой и начал бережно укладывать в чемодан вещи, ворча с нарочитой строгостью:

— Ну и неряха же ты, аж стыдно делается! Почти год с нами прожил и не научился порядку. В армию тебе надо! Схлопочешь десяточек нарядов вне очереди — научишься.

Я посмотрел на кровать Волкова.

— Ей-богу, плохо, что ты покидаешь нас!

— Не ной, — выдавил Волков и еще ниже склонился над чемоданом.

Зима тянется долго, осень тоже, а весна и особенно лето проходят, как скорый поезд мимо полустанка. Это я заметил давно, когда учился в школе. В первые дни каникул думал — впереди целое лето. А в конце августа, когда дни становились короче и начинали опадать листья, охватывало уныние: скоро осень — моросящий дождь, голые ветки на деревьях, грязь на дворе, потом снег, холод, наросты льда на окнах, электрический свет по утрам и задолго до наступления вечера. И во двор не выбежишь в одной рубашке и в тапочках на босу ногу. Нет, зиму я не любил. И осень тоже. Любил весну, лето, задумчивый шелест листвы, птичьи голоса, поляны, усыпанные ромашками и колокольчиками. Но самое главное — солнце, тепло. Может быть, именно поэтому после демобилизации меня потянуло на юг…

На этот раз лето тоже пролетело до обидного быстро. Но меня уже не пугала зима: я возвращался в Ашхабад. Чувствовал — соскучился. Хотелось поскорее увидеть ребят. Втайне я продолжал верить, что встречусь и с Алией. Время не выветрило ее из памяти, как оно не выветрило и мою первую любовь. Иногда казалось, память дана мне в наказание. Как я обрадовался, когда, возвратившись в Ашхабад, узнал, что через несколько дней после моего отъезда Алия приходила в общежитие! Об этом мне сообщил Самарин — он уехал позже всех, а приехал первым.

— Почему ничего не написал мне? — тотчас спросил я.

— А куда, по-твоему, я должен был написать? — возразил лейтенант. — На деревню дедушке?

Я мысленно выругал себя за то, что не оставил Самарину московский адрес.

— Не грусти. Если вам суждено встретиться — встретитесь. — Он помолчал и добавил: — Только мой совет — выкинь ты ее из головы, так лучше будет.

Легко сказать — выкинь. Если бы я мог это сделать.

Обвел взглядом комнату.

— Гермес еще не приехал?

Я мог бы не спрашивать об этом: в комнате была застелена одна кровать — Самарина, а на остальных лежали рыхло скатанные полосатые матрасы со ржавыми отметинами.

— Как видишь.

— От Волкова тоже вестей нет?

— Пока нет.

— Точно?

Самарин не успел ответить: перед окном возникла Нинка, сильно похудевшая, совсем черная от загара. И уже не в гимнастерке — в кофточке с широким воротничком, украшенным красной вышивкой.

— Когда приехал? — спросила Нинка.

Я определил по голосу — она рада мне.

— Только что.

— Все время в Москве был или выезжал куда-нибудь?

— Только в Мамонтовку — купаться.

Нинка поправила выгоревшие волосы, с грустью произнесла:

— А я за все лето ни разу не искупалась. В Фирюзу собиралась, да все недосуг — работала.

— Где?

— В совхозе. За все лето на продукты самую малость истратила — на овощах и фруктах жила. Зато одежонку себе справила.

Я похвалил кофточку, Нинка заулыбалась.

— Фирюза, говорят, замечательное место, — сказал Самарин.

— Да, да, — подтвердила Нинка. — Кстати, знаете, что такое Фирюза в переводе на русский?

— Нет, — ответил я.

— Жемчужина! — объявила Нинка и предложила в ближайшие дни съездить в это местечко.

— Идет! — сразу же согласился я.

— Надо Гермеса и Волкова подождать, — сказал Самарин.

— Правильно! — снова согласился я.

Обращаясь к Самарину, Нинка произнесла:

— Сегодня опять Волкова видела. Хотела подойти, да постеснялась.

— Чего?

— Он не один был — с той, с которой в прошлый раз его встретила.

— С Таськой? — воскликнул я.

Нинка сказала:

— В прошлый раз он нас не познакомил. В положении она. Если присмотришься — заметно.

— С Таськой! — уверенно заявил я. — Выходит, опутала она его. Теперь хоть так крути, хоть этакие отвертится.

— Волков сумеет, — возразила Нинка.

— Зря на него наговариваешь, — заступился за товарища Самарин. — От своего ребенка он не откажется.

— Значит, считаешь, распишется?

— Этого утверждать не буду. Хомут на шею Волков вряд ли наденет. Но своего ребенка признает.

— А толку что?

— Помогать будет.

Нинка усмехнулась.

— До поры до времени.

— Это все от совести зависит! — твердо сказал Самарин. — А у Волкова она есть.

Было жарко. Я прибыл в Ашхабад в полдень, солнце жгло немилосердно, побитый асфальт был мягким, словно воск, раскаленные камни на мостовой, казалось, дымились. Пока добрался до общежития, семь потов с меня сошло, и теперь я чувствовал, как коробится пропитанная солью, но уже подсохшая майка.

Это лето в Москве выдалось дождливым, холодным, солнечные дни можно было по пальцам пересчитать, я все время возвращался мыслями в Ашхабад, но уже в поезде, в душном вагоне с застывшим воздухом, от которого разламывалась голова, стал вспоминать прохладу, неторопливый московский дождь, мокрые листья на деревьях, лужицы на тротуарах.

Глянул в окно и спросил:

— Дожди были тут?

— Ни одного! — с веселым ужасом откликнулась Нинка. — Солнце прямо сбесилось. Мою напарницу, с которой я на одной делянке работала, удар хватил. А мне хоть бы что — вот только похудела.

— Это тебе к лицу, — сказал Самарин.

В Москве перед моим отъездом стало прохладно, листья тронула желтизна и небо сделалось другим: синева помутнела, покрылась дымчатой пленкой, прилетели синицы; они перепрыгивали с ветки на ветку, оглашая двор тихими, грустными посвистами; трава потемнела, потеряла свою свежесть, стала жесткой, как проволока.

А в Ашхабаде ничто не предвещало осень. Листья на деревьях были мохнатыми от осевшей на них пыли, пахло подгнившими фруктами. Я решил, что теперь поем их вдоволь — в институтском парке было много фруктовых деревьев.

— Чему улыбаешься? — поинтересовалась Нинка.

Я сказал про фрукты.

— Этого добра полно! — подтвердила Нинка. — А мне они надоели.

— Надо бы набрать яблок, груш, слив и высушить их, — сказал я. — Зимой компот варить будем.

Самарин рассмеялся.

— Смотри, каким хозяйственным стал! Придется тебя вместо Волкова старшиной назначить.

Я сказал, что не умею вести хозяйство, что мы ноги протянем, если меня назначат старшиной.

Самарин похлопал по карманам, ища папиросы.

— Вот они. — Нинка показала взглядом на подоконник.

Самарин взял папиросы, протянул пачку Нинке.

— Бросила, — сказала она.

Самарин метнул на Нинку взгляд, с несвойственной ему эмоциональностью воскликнул:

— Молодчина!

Нинка вдруг сказала, что Игрицкий вот уже две недели находится в больнице.

— Что с ним? — поинтересовался я.

— То.

— Значит это у него навсегда.

— Не верю! — Нинка замотала головой. — Про моего отца так же говорили. А потом встретился врач, который пообещал его вылечить. Но не успел — война началась.

«Как она много наворотила, эта война, — подумал я. — Скольких людей унесла, скольких разлучила. И сколько надежд разрушила».

18

Гермес приехал на следующий день рано утром. Спросонок я услышал бабаханье в дверь, возбужденно-радостный вопль:

— Подъем!

Я и Самарин проснулись одновременно. Как всегда случается в спешке, щеколда не поддавалась, и мы, чертыхаясь вполголоса, долго возились у двери, мешая друг другу. А Гермес продолжал орать, сотрясая дверь ударами каблука:

— Открывайте же!

Мы отжали щеколду ножом, и он, оставив в коридоре вещи, влетел в комнату. Затормозив около стола, круто обернулся, бросился к нам, раскрыв объятья.

— Полегче, полегче, — сказал Самарин, отстраняясь от Гермеса. — Можно подумать, что ты сто тысяч выиграл.

— Женюсь! — объявил Гермес. — Ровно через год — так отец обещал. Вначале он ни в какую, а мать сразу сказала: пусть.

За два месяца, что мы не виделись, он возмужал — раздался в плечах, вырос. Брюки стали коротковаты, белая рубаха с закатанными рукавами плотно облегала мускулистую грудь.

— Тебя и не узнать, — сказал Самарин, с удовольствием окидывая Гермеса взглядом.

— Поправился, да?

— Крепким стал.

Гермес кивнул.

— Раньше ребята мне проходу не давали, а теперь… Недавно один стал задираться. Я струхнул, но виду не подал. В общем, поговорил с ним.

— При помощи кулаков?

— Пришлось.

— Ты не очень-то… Кулаки не аргумент.

— Понимаю, — сказал Гермес и, ойкнув, помчался в коридор за вещами. Внес огромный чемодан, перевязанный крест-накрест веревкой, волоком втащил мешок, от которого исходил приторный запах подгнивших фруктов. Затем в комнате появилась корзина, накрытая запорошенной пылью тряпкой, после нее — торба, потом — два увесистых свертка в газетной бумаге.

— Даешь! — сказал Самарин. — Как тебе удалось дотащить все это!

— Пришлось фаэтон нанимать, — объяснил Гермес. — Тридцатку содрали.

— Дороговато, — решил я.

— А что было делать? В камеру хранения это, — Гермес пнул ногой мешок, — не принимают, знакомых на вокзале — никого, вот и выкручивайся!

— Мог бы телеграмму послать — мы бы встретили. — Самарин продолжал улыбаться, поглядывая на Гермеса.

— Мать то же самое советовала. Но я решил нежданно-негаданно нагрянуть.

Самарин подошел к окну, аккуратно снял с гвоздиков газеты, сладко зевнул.

— Который теперь час?

— Должно быть, около восьми, — сказал Гермес. — Поезд пришел ровно в шесть сорок.

Самарин надел брюки, присев на край постели, натянул сапоги, перекинул через плечо полотенце.

Гермес разделся до пояса, и мы пошли умываться.

Самарин подбросил ладонью хоботок умывальника, чертыхнулся.

— Опять воды нет! Как не стало дяди Пети — весь наш быт кувырком.

На несколько секунд мы затихли, словно увидели дядю Петю. Я вспомнил его лицо, добрые морщинки у глаз и почувствовал: сжалось сердце.

Самарин принес ведро воды — она поступала в дворовую колонку прямо из арыка, — и мы, брызгая на зацементированный, никогда не просыхающий пол, стали умываться над раковиной, длинной и узкой, похожей на два сдвинутых корыта. Тело Самарина было белым, и я подумал, что ему, видать, не пришлось понежиться на солнышке. Когда мы вернулись в комнату, спросил, как он провел каникулы.

Ответил Самарин не сразу. Надел гимнастерку, опоясался ремнем. Засунув под него пальцы, расправил складки.

— Интересуешься, как я провел каникулы? Вкалывал в лесхозе!

— В лесхозе?

— Командир моего взвода там директором. Еще прошлой осенью приглашал погостить. Три дня я баклуши бил, а потом взял и устроился лесорубом. Командир взвода вначале все сокрушался, предлагал другую работу — полегче, а я решил: пан или пропал. Короче говоря, теперь мы обеспечены хлебом насущным минимум на три месяца.

Я посмотрел на руки Самарина. Они были в мелких ссадинах, с затвердевшими мозолями.

— Из одежды купил себе что-нибудь?

— Кое-что.

— А я только куртку привез — из старого пальто перешили.

— Ничего, — утешил Самарин. — Постепенно приоденешься. С промтоварами все лучше и лучше становится. Раньше на весь лесхоз один ордер выдавали, теперь — пять.

— Говорят, скоро карточки отменят, — сказал Гермес.

— Пора, — добавил Самарин.

Мы помечтали, как хорошо будет, когда отменят карточки. Об отмене карточек поговаривали еще в сорок пятом, а сейчас кончалось лето сорок седьмого; жизнь улучшалась, но не так быстро, как этого хотелось.

Я вдруг вспомнил, что после института Самарин решил работать в таежном поселке.

— Небось и школу себе присмотрел?

Он молча улыбнулся, а я подумал: «Наверное, так оно и есть».

Гермес начал распаковывать вещи. Даже Самарин, всегда невозмутимый, присвистнул, когда тот извлек: из мешка баранью ногу, обернутую пропитанной салом бумагой. Понюхав баранину, Гермес объявил:

— Надо поскорей съесть.

— Съедим! — обнадежил я: при виде бараньей ноги у меня потекли слюнки.

Кроме баранины, больших и маленьких дынь, яблок и других фруктов, Гермес привез много-много лепешек, величиной с хорошую сковородку, и очень скоро наша комната стала напоминать продовольственный склад: всюду — на полу, на столе и на подоконниках — лежало съестное, источая сногсшибательные запахи.

— Давайте рубать! — не выдержал я.

Гермес поддержал меня, и мы, освободив часть стола, дружно налегли на баранью ногу.

Волков пришел во второй половине дня, когда спала жара. И не влез в окно, как раньше, — вошел в дверь.

— Ба, ба, ба! — встретил его Гермес и кинулся обниматься.

Самарин молча стиснул Волкову руку.

— Заждались! — Я улыбнулся во весь рот.

— Дела… — сказал Волков.

— Слышали про твои дела…

— Скоро, братва, папашей стану. — Волков выдавил из себя смешок. — Я говорил ей и сейчас говорю: аборт сделай, пока время не ушло, а она — ни в какую.

— Запрещено же это, — напомнил я.

— Чихать я хотел на запреты! — воскликнул Волков. — Я так считаю: хочет человек ребенка — пусть, не хочет — его воля.

— Она же хочет, — сказал Самарин.

Волков вздохнул.

— В этом вопросе, братва, у нас полная несогласованность.

Я представил Волкова отцом, увидел его с ребенком на коленях и улыбнулся.

— Она, судя по всему, тебя по-настоящему любит, — сказал Самарин.

— Это так, — подтвердил Волков.

— И, видать, с характером, — подумал вслух я.

— Чего, чего, а этого ей не занимать. — В голосе Волкова прозвучала гордость.

— Кстати, — сказал вдруг Самарин, обращаясь к Волкову, — ты где работаешь-то?

— В пекарне! Каждый день буханку имею. Завтра вам принесу.

— Вот как! Сколько же в этой пекарне человек работает?

— Сотни полторы, наверное. А что?

— Выходит дело, каждый день полторы сотни буханок — как вода в песок?

— Брось, лейтенант! — Волков с грохотом отодвинул стул. — Быть у воды и не намокнуть?

— Эх, Волков, Волков, — сказал Самарин. — Смотри, не скатись.

— Ты о чем, лейтенант?

— Не прикидывайся! Вспомни-ка, как осуждал дружка-сержанта, который покупал за пятерку и перепродавал за червонец.

Волков смутился.

— Жить-то надо.

— Надо. Только честно.

— Это легко, сказать, — тотчас возразил Волков. — Вот ты, к примеру, чего нажил, что имеешь? Кого-кого, а тебя-то жизнь поломала.

— Ты про это? — Самарин притронулся к дырочкам на гимнастерке.

— Хотя бы!

Против этого трудно было возразить, но мне хотелось, чтобы лейтенанту вернули его награды, и я верил, что рано или поздно это сбудется.

— Про что спор, ребята? — В комнату в сопровождении Нинки вошел Курбанов. Вместо темного шевиотового костюма, в котором он постоянно ходил, на нем были полотняные брюки и такая же куртка с узким стоячим воротником, застегнутым на крючок. Он пожал нам руки, застучал палкой, отыскивая свободный стул.

— Сюда. — Нинка подвела его к табуретке.

— Так про что же спор, ребята? — повторил Курбанов.

Самарин обвел нас взглядом, усмехнулся.

— Волков вот в пекарню поступил. Похвастал: каждый день буханку будет иметь. А на базаре — сотня.

Курбанов помолчал.

— Трудно нам пока живется, ребята.

— Правильно! — подхватил Волков.

— Не торопись, — остановил его Курбанов, и стал говорить про неурожай в России, напомнил, что бывшие союзники сейчас крутят-вертят, что Черчилль не так давно речь сказал, в которой что ни слово — против нас выпад; но еще не позабылось и никогда не позабудется, как он распинался в своем уважении к советскому народу и прочие чувства изливал, слезные письма присылал Верховному, когда у них в Арденнах полный швах получился, теперь же воду мутит, американцев на нас натравливает, а они атомной бомбой похваляются; но уже разговоры пошли, что будет и у нас эта самая бомба, так что пусть бывшие союзнички не очень-то. А пока ремешки приходится стягивать, потому что атомная бомба и прочая оборона — не копейки и не рубли, а миллиарды. Если бы не такой оборот, то эти бы деньги на мирные цели пустили, и тогда, конечно, жизнь враз улучшилась бы; но на нет, как говорится, и суда нет, не такое вынесли, сейчас еще ничего, жить можно.

— Так-то оно так, — процедил Волков. — Но…

— Сам решай, как жить, — перебил его Курбанов. — Ты не младенец, нянька тебе не требуется.

Самарин одобрительно кивнул. Волков вздохнул, стал мотаться по комнате.

— Зря ушел из института, — сказал ему Курбанов.

— Только и слышу: зря, зря! — с раздражением произнес Волков. — Даже Таська про это твердит.

Нинка задумчиво сидела у окна. Вдруг она быстро встала, отошла.

— Жилин приехал, — сухо объявила она.

Волков подошел к окну, удивленно произнес:

— И Варька с ним. Центнера по два на себе тащат.

— У Гермеса тоже тяжелые вещи были, — напомнил я.

— Гермес — это Гермес, а Жилин и Варька — это Жилин и Варька! — отрубил Волков. Сложив руки рупором, крикнул: — Эй, смотрите не надорвитесь!

— Не балагань, — предостерег Самарин.

Я многое отдал бы за то, чтобы в нашей жизни не было ни Владлена, ни Жилина, ни таких, как Сайкин и Козлов. Я мог понять Игрицкого, потому что он был болен, но Варьку и Жилина — никогда. За лето я почти не вспоминал о них и вот теперь, увидев их, ощутил острую неприязнь. Я все еще продолжал жить теми мерками, которые приобрел на фронте, я только вживался в мирную жизнь, оказавшуюся совсем не такой, какой она представлялась мне на переднем крае.

Посмотрев на своих товарищей, я сказал сам себе: «В себя верю. В хороших людей верю. В добро и справедливость верю. И всегда буду верить в это, потому что хороших людей, добра и справедливости в жизни больше, чем подлости, гадости, лжи»…

Впереди были новые испытания, но я не представлял, какие…

19

За Самариным пришли ночью. Проснувшись от требовательного стука в дверь, я в первое мгновение ничего не понял — ошалело сел на кровати, уставился на смутно белевшую в темноте дверь. Электричество по-прежнему выключали в полночь, и я скорее услышал, чем увидел, как Самарин подошел к двери, спросонок спросил:

— Кто?

Что ему ответили, я не разобрал; окончательно проснулся лишь тогда, когда меня ослепил луч карманного фонарика. Заслонившись рукой, грубо крикнул:

— Не балуй!

Соскользнув с моего лица, луч деловито пошарил по кровати, рывком переместился на заваленный учебниками и тетрадями стол, задержался там и снова стал рыскать по комнате, перекрещиваясь с другим лучом — не таким ярким.

— В чем дело? — с раздражением спросил я, нащупывая ногой тапки на войлочной подошве, купленные полмесяца назад на барахолке.

— Спокойно, Игорь, — сказал Самарин, и я увидел его, наполовину освещенного лучом. Отчетливо виднелся только торс с рыжеватыми волосами на груди — спал Самарин в любое время года в одних трусах, — и я вдруг не к месту подумал, что сложен он — позавидуешь, хотя до этого считал образцом мужской красоты тело Волкова с бугристыми, твердыми, как кирпичи, мускулами.

Гермес продолжал лежать, откинув одеяло. Когда луч остановился на нем, я увидел растерянность на его лице и, подстегнутый этим, стремительно встал. Разрубив воздух рукой, спросил, точнее — выкрикнул:

— Объясните же наконец, черт побери, что происходит?!

Самарин повернулся, буднично сообщил!

— Забирают меня.

— Что-о?

— Забирают.

— Зачем?

Я мог бы не задавать глупый вопрос, потому что уже понял, куда собираются увести Самарина. Это показалось мне величайшей несправедливостью, но открыто протестовать я не посмел. Изобразив на лице неприязнь, начал демонстративно разглядывать обладателей карманных фонариков.

…Когда Самарина увели, я опустился на кровать Гермеса, удрученно прошептал:

— Что же теперь делать?

Гермес не ответил, и я, разозленный этим, крикнул:

— Чего, как пень, молчишь?

— Сам ты пень, — пробормотал Гермес и всхлипнул.

«Зло чаще всего срывают на беззащитных людях», — подумал я. Извинился и объяснил:

— Голова кругом идет. Если бы на месте Самарина кто-нибудь другой оказался, то я и не пикнул бы.

— А вдруг?

— Что ты хочешь сказать?

— Вдруг он действительно…

— Брось! — воскликнул я и подумал: «В жизни всякое бывает». Но вслух заявил: — Должно быть, оговорили его.

— Кто?

Я вспомнил, как год назад Варька посоветовал мне остерегаться Самарина, даже про анкетные данные что-то наплел. Сообщил об этом Гермесу и добавил, что нашего лейтенанта оговорил этот негодяй.

Было темно. Я не видел лица Гермеса, хотя мы сидели рядом, но почувствовал — он озадачен.

— Варька, Варька, — повторил я, стараясь убедить не только Гермеса, но и себя.

— Если это так…

— Договаривай!

— Морду ему набить надо — вот что. — Гермес снова всхлипнул.

«Успеется», — подумал я.

— Знаешь поговорку: не пойман — не вор.

Гермес пробежался по комнате, роняя стулья, взволнованно спросил:

— Значит, ничего нельзя сделать?

Что я мог ответить ему? Я много раз слышал: арестовывают только изменников, предателей и прочих мерзавцев, всегда считал — так им и надо, а теперь вот увели Самарина. Продолжая мысленно называть Варьку негодяем, я все же допускал, боясь признаться в этом себе, что наш лейтенант тоже мог оказаться не тем, кем он был.

Я и понятия не имел, который теперь час, очень удивился, услышав голоса и чьи-то шаги.

— Должно быть, еще кого-то увели, — сказал Гермес.

— Если совесть чиста, то нечего бояться! — нарочито бодро возразил я.

— Значит, — в голосе Гермеса было удивление, — ты допускаешь, что у Самарина рыльце в пушку?

Я не мог ответить ни да ни нет. Во мне продолжали бороться противоречивые ощущения. Я полжизни отдал бы, чтобы все прояснилось. Лгать не хотелось, и я промолчал.

— Понятно, — прошептал Гермес.

— Что тебе понятно, щенок? — взорвался я.

Гермес не успел ответить — в комнату вошла Нинка с керосиновой лампой в руке, в простеньком платье.

Она все больше и больше нравилась Волкову. Увидев ее, он восторженно цокал и говорил: «Вон что гражданская одежка с фронтовичками делает. Раньше была — конь в юбке, теперь — глаз не оторвешь». Я мысленно соглашался с Волковым, но вслух ничего не говорил: почему-то казалось — Самарину неприятно слушать это.

Остановившись посреди комнаты, Нинка посмотрела на кровать Самарина, перевела обеспокоенный взгляд на меня и Гермеса. Неповторимо-прекрасная в своей тревоге, она показалась мне в эту минуту совершенством красоты. Огненные пряди подчеркивали белизну ее лица, с которого уже сошел летний загар. Не верилось, что всего месяц назад Нинка была черней негритянки. Кожа рыжеволосых женщин, определенно, обладала каким-то чудодейственным свойством. Нинкины глаза были расширены, рот полураскрыт, нежные губы, раньше безвкусно намалеванные, теперь были просто влажными, припухшими от сна; на чистом, высоком челе то появлялась, то исчезала морщинка. На Нинку было приятно смотреть, и я, позабыв о Самарине, подумал, как думал раньше: «Война, фронт, постоянное ощущение опасности, тревога, грубость — все это ушло в прошлое, красивая женщина снова стала красивой женщиной».

— Что случилось, мальчики? — спросила Нинка. До недавних пор она чаще всего называла нас ребятишками.

Я посмотрел на Гермеса.

— Расскажи.

Он уронил на грудь голову, и я понял — придется рассказывать самому.

Когда я кончил, Нинка поставила на стол лампу, прикрутила начавший чадить фитиль.

— Я не поверила, услышав про это.

— А от кого ты услышала?

— Владлен рассказал.

Нинка назвала Варьку по имени. Это покоробило меня. Но возмущаться я не стал — решил выразить свое недовольство позже.

— На нем лица не было, — сказала Нинка.

«Прикидывается!» — жестко подумал я и осторожно спросил: — Тебе не кажется, что он мог на лейтенанта накапать?

Нинкины глаза расширились еще больше.

— С ума сошел!

Я усмехнулся.

— Давай позовем его и спросим, — предложила Нинка.

Я снова усмехнулся.

— Неужели всерьез считаешь, что он правду скажет?

— Варька — очень плохой человек, — неожиданно пробормотал Гермес.

Нинка вздохнула.

— Непонятный — так будет вернее.

— Завистник и негодяй! — выпалил я.

Нинка помолчала.

— Фронт научил нас категоричными быть. Теперь другое время.

— Пой, ласточка, пой, — съехидничал я. — Лично меня фронт научил разбираться в людях. Хороший человек — это хороший, а дрянь — это дрянь.

— Я тоже так думаю, — сказал Гермес.

— Не обезьянничай! — прикрикнула на него Нинка и, обратившись ко мне, с укором добавила: — Даже Гермеса бескомпромиссным сделали.

Я в упор посмотрел на нее.

— Разве это плохо?

Нинка убрала с щеки рыжую прядь, провела пальцем по крышке стола.

— Жизнь не так проста, как это кажется.

Я помотал головой.

— Не понимаю!

— А тут и понимать нечего.

Нет, я не мог согласиться с Нинкой. Хотелось простоты, ясности. Я готов был выслушать самую горькую правду, перенести любые лишения и страдания, но мне должны были честно и откровенно сказать, для чего и во имя чего это нужно. На фронте все было ясно, все просто. Вон там, в смутно видневшейся на косогоре деревеньке, опутанной колючей проволокой, был враг. Перед моими глазами постоянно возникали сожженные села с черными, похожими на могильные памятники печами, старухи в ватниках и платках, крестившие нас торопливым движением руки, рыдавшие женщины, чей истинный возраст можно было установить лишь по паспорту — так состарила их война. Земля, по которой ходили мои прадеды и деды, взывала к отмщению, и я, каждый раз преодолевая страх, поднимался по сигналу в атаку, бежал, выбиваясь из сил, к проходам в колючей проволоке, спрыгивал в траншеи, стрелял, колол штыком. В любой час и день я мог погибнуть, как гибли на моих глазах однополчане. Но выбора не было — или он нас, или мы его. Внутренне отвергая даже мысль о смерти, я осознавал, для чего и во имя чего погибну, если мне не суждено будет остаться в живых. Боже мой, даже страшно вспомнить, сколько раз я мысленно умирал и снова возвращался к жизни, которую еще не узнал, которая, когда началась война, только раскрывала мне свои тайны. В прокуренных блиндажах, в сырых окопах эта жизнь представлялась прекрасной, похожей на сказки, которые в детстве читала мне перед сном моя добрая, теперь уже старенькая мать. Я выжил! Послевоенная жизнь оказалась совсем не такой, о какой я мечтал. Но мне по-прежнему хотелось, чтобы она была прекрасной.

Я не стал спорить с Нинкой, примирительно сказал:

— Сейчас важно одно — Самарин.

Нинка кивнула и сразу начала размышлять вслух, что можно предпринять. Мне посоветовала поговорить с Курбановым, сама же решила сходить к директору института.

— А я к Волкову сбегаю, — вызвался Гермес.

— Правильно! — одобрил я, хотя не понимал, как и чем сможет помочь Самарину наш бывший однокурсник.

Когда все было обговорено, я спросил:

— На боковую?

Нинка вяло махнула рукой.

— Разве теперь уснешь?

«Точно», — подумал я и вдруг увидел, что разгуливаю в кальсонах, да и Гермес не одет. Сдернул с кровати одеяло, обернул его вокруг талии, конфузливо кашлянул.

Нинка усмехнулась.

— Кавардак в голове, — признался я.

— Чего уж там!

Гермес натянул брюки, потрогал чайник.

— Еще не остыл.

— Заварка крепкая? — спросила Нинка.

— Крепче быть не может.

Нинка попросила налить стаканчик, и мы, усевшись вокруг стола, стали ждать рассвета.

20

Курбанова я увидел в тот момент, когда, отчаявшись перехватить его на тропинке, по которой он обычно ходил на работу, собирался рвануть в главный корпус, где была кафедра педагогики. Слепой преподаватель шел с Игрицким, и я чертыхнулся — хотелось поговорить без свидетелей.

Тропинка была узкой. Валентин Аполлонович все время забегал вперед, поворачивал к Курбанову бледное лицо и что-то говорил, говорил, приглаживая рукой непокорные вихры. Темные очки на обезображенном лице преподавателя педагогики издали напоминали черные пятна, искусственная рука в кожаной перчатке прижимала к телу портфель — новый и, видимо, очень дорогой; сучковатая палка с набалдашником виляла, шевеля опавшие листья.

Вначале я хотел поздороваться и пройти мимо, потом решил: «Шила в мешке не утаишь». Когда Курбанов и Игрицкий приблизились, сказал, что мне надо поговорить с ними. Валентин Аполлонович кинул на меня недовольный взгляд. Торопливо извинившись, я рассказал о том, что случилось ночью.

Игрицкий сдернул плохенькие очки, стал лихорадочно протирать стекла измятым носовым платком. Курбанов поставил перед ногами портфель, твердо сказал:

— Недоразумение!

Игрицкий хмыкнул.

— Недоразумение! — повторил Курбанов и сразу пообещал вмешаться в это дело.

— Не поможет, — пробормотал Валентин Аполлонович, испуганно озираясь и поеживаясь.

Курбанов нагнулся, поднял портфель, приладил его под искусственной рукой.

— Самарин — честный и смелый человек.

— Смелых сейчас нет, — возразил Игрицкий. — Смелость только на фронте проявлялась.

— Неправда! Смелый человек всегда останется смелым. При любых обстоятельствах!

Я поддакнул и тотчас стал соображать — смелый я или нет. В душе я считал себя смелым, хотя на фронте часто испытывал страх. В госпитале, где я лежал после контузии, один человек сказал мне, что боязнь смерти — естественное состояние, и это успокоило меня. А теперь снова пришлось думать о том, что, казалось, было решено раз и навсегда.

Мы проводили Курбанова до главного корпуса и повернули назад: у Валентина Аполлоновича было «окно», а я не собирался идти на лекции.

— Хотите совет? — спросил Игрицкий, когда мы остановились около его дома.

— Слушаю.

— Плюньте на это. Как говорится, плетью обуха не перешибешь. Время сейчас такое.

— Не понимаю, — сказал я, хотя отлично понял все.

Валентин Аполлонович вздохнул и, нервно поглаживая волосы, направился к себе…

Гермеса в комнате не было. В голову навязчиво лезла мысль: «Просто так по ночам не приходят». Хотелось услышать еще чье-нибудь мнение, и я обрадовался, хотя и удивился, когда в комнату без стука вошел Жилин. С места в карьер он сказал:

— Небось пораскинул мозгами и решил — Семкиных рук дело?

— Угадал.

Жилин возмущенно посопел и, продолжая называть себя в третьем лице, торжественно объявил:

— Семка к этому делу касательства не имеет. На пугач польстился — такой грех был.

— Та штука — парабеллум, — уточнил я.

Жилин вздохнул.

— Мне все одно — пугач, парабеллум… Знаю только — бес тогда попутал. Как увидел оружье, кровь взыграла.

— Зачем же тебе понадобился парабеллум?

Жилин покаянно рассмеялся.

— Хошь верь, хошь нет — не могу объяснить. Захотелось иметь — и все. Как говорится, вынь да положь.

— Шлепнул бы кого-нибудь и — прощай, мама!

— Этого у меня на уме не было.

— По дурости шлепнул бы.

Жилин помотал головой.

— Не посмел бы. Просто приятно было чувствовать — владею.

Я усмехнулся.

— Сопляк.

— Зеленый — так вернее будет.

Держался Жилин спокойно и говорил уверенно, как это было в первый день — в день его приезда. И одежда на нем была та же — хлопчатобумажные брюки и френч. Последнее время я видел его редко и сейчас не мог вспомнить, как одет был он вчера. Гермес утверждал, что еще весной Жилин купил себе шикарный костюм.

— Чего в старье вырядился?

— Бережливый. За костюм — полушерсть с искрой — три стипендии отдал. Водой и хлебом перебивался.

— По твоей ряшке этого не скажешь.

— Отъелся. А тогда маманя подсобила — сала прислала и домашней колбасы.

Я сглотнул слюну.

— Много колбасы было?

— Четыре кольца. — Жилин помолчал и добавил: — Я ведь домой на каникулы не ездил.

— Не ври! Сам в окно видел, как целый центнер на спине тащил.

Жилин удовлетворенно кивнул.

— В колхозе вкалывал — сто верст отсель. Теперь полуботинки справлю, сорочки и, может быть, еще один костюм куплю.

— Лучше матери денег пошли.

— На кой они ей. Подсвинка откормит, сало продаст — вот тебе и деньги. На колхозную работу маманю теперь не посылают. Для себя живет.

Мне не понравились его последние слова, и я недружелюбно спросил:

— Зачем пожаловал?

Жилин расстегнул френч, степенно опустился на стул.

— Одна мыслишка появилась.

— Выкладывай!

Жилин покосился на меня, словно раздумывал — говорить или нет.

— Сдается мне, Владленчик на Самарина накапал.

Я не стал расспрашивать, почему он так считает, взволнованно подтвердил, что думаю так же.

— И правильно делаешь! — Жилин откинулся на спинку стула. — Но Владленчику о моих словах ни гугу.

— Само собой. — В эти минуты я что угодно мог пообещать.

Как только Жилин ушел, около окна появился Волков — нарочито-радостный, возбужденный.

— Послезавтра расписываюсь. Таська такой вой подняла, что тошно стало. Одним словом, на свадьбу приглашаю.

В другое время это, наверное, обрадовало бы меня. Теперь же я даже не поздравил Волкова, удивленно спросил:

— А Гермес где?

Волков хохотнул.

— Тебе это лучше знать.

«Разминулись», — подумал я и сказал:

— Самарина арестовали.

— Брось!

— Такими словами не шутят. — И я рассказал, как все было.

Волков перемахнул через подоконник, покосился на койку Самарина, помял рукой подбородок.

— Дела-а…

— Гермес к тебе побежал.

— Догадался.

— Утром с Курбановым разговаривал, а Нинка, наверное, до сих пор директора ждет.

— Слишком осторожный, — сказал Волков. — А Курбанов, пожалуй, что-нибудь сделает.

— Нам тоже действовать надо.

Волков снова помял подбородок.

— Кто его увел?

— Кажется, милиция.

— Это надо было точно выяснить!

— Все так неожиданно случилось, что…

— Понятно. — Волков прошелся по комнате, потер рукой лоб, уверенно сказал: — К прокурору пойдем! Без санкции на арест долго держать не имеют права.

— А вдруг эта самая санкция была?

— Тогда дело табак! Но попытка, как говорится, не пытка. — И Волков добавил: — Айда!

— Прямо сейчас хочешь идти?

— Прямо сейчас.

— Давай хоть Гермеса подождем.

Волков подумал и согласился.

Я неожиданно ощутил сильный голод, включил электрическую плитку, наполнил водой чайник, нарезал хлеб, развернул остатки колбасы, с грустью подумал, что вчера этой самой колбасой мы — я, Гермес и Самарин — ужинали. Захотелось выяснить — не испытывает ли Волков той неуверенности, которая временами накатывается на меня. Осторожно спросил — допускает ли он, что Самарин мог нашкодить.

— Спятил? — крикнул Волков, когда понял, о чем я спрашиваю.

Я мог бы сказать — пошутил, и все обошлось бы. Но в меня вселился бес. Стараясь не глядеть на Волкова, я сказал, что Самарин всегда был скрытным, а в тихом омуте черти водятся.

Волков прищурился, с усмешкой спросил:

— Трусишь?

Он угадал. Я действительно трусил, но боялся признаться в этом даже себе. Почему-то казалось: в прокуратуре нам скажут о Самарине такое, что волосы встанут дыбом. Мне уже не хотелось впутываться в это дело, слова «своя рубашка ближе к телу» очень точно выражали мое состояние.

Волков продолжал усмехаться, а я, по-прежнему пряча от него глаза, убеждал сам себя, что моя обязанность — хорошо учиться, а о скорбящих, болящих, обиженных пусть позаботятся другие. И сразу же спросил себя: «Кто?». Перед глазами возник мокрый от дождя осинник, лейтенант Метелкин, поправляющий указательным пальцем очки в тонкой оправе, ползущий к вражескому пулемету Родионов. Я снова ощутил на себе взгляд Метелкина и, чувствуя, как тело покрывается гусиной кожей, подумал, что если бы командир взвода не перевел глаза на Родионова, то меня давным-давно не было бы в живых.

Да, идти к прокурору было боязно. Но ведь и подниматься в атаку, слыша, как позади обрушивается приведенная в движение руками и ногами земля, тоже было страшно. Сердце тогда словно бы останавливалось, в груди появлялся холодок, слишком большая каска соскальзывала на глаза, и я, не решаясь оторвать руку от карабина, то и дело закидывал голову, стараясь вернуть каску в нормальное положение. С противным свистом воздух рассекали пули, вывороченная взрывами земля вздыбливалась над полем, тяжело обрушивалась, осыпая влажноватыми комьями маячивших впереди однополчан, а я мысленно спрашивал себя — перенесет немецкий наводчик огонь или нет, то замедлял, то убыстрял бег, надеясь благополучно проскочить пристрелянный участок… Так бывало не раз и не два. Я хотел уцелеть, но не был уверен, что пуля или осколок помилуют меня. Каждая атака, каждый артналет, каждый день, проведенный в окопе, был — неизвестность. Я мог погибнуть, но остался живым — и не для того, чтобы стучать в грудь кулаком и беспрестанно напоминать, что я воевал и, следовательно, уже выполнил свой долг. С меня, фронтовика, был двойной спрос: в моем сознании продолжал жить Родионов и те, кто хотел, как и я, радоваться, смеяться, любить.

Я больше не мог прятать от Волкова глаза. С напускной грубостью сказал:

— Чего скалишься? Вернется Гермес и двинем к прокурору.

— Так-то лучше, — проворчал Волков и снял с плитки чайник.

Я с аппетитом умял огромный ломоть хлеба с колбасой, снова наполнил кружку, а Волков, позвякивая о стенки, все еще возил в стакане ложкой. Он сегодня определенно был какой-то не такой — без самоуверенности на лице, не сорил, как это бывало раньше, шуточками-прибауточками. Я решил, что на него так подействовало известие о Самарине, нарочито весело сказал:

— Обойдется!

— Ты о чем?

— О Самарине, разумеется.

Волков покрутил в стакане ложкой.

— Еще одна неприятность имеется.

— Какая?

Волков помолчал.

— Таська, конечно, мировая баба, но любовь была да сплыла. Заикнулся насчет аборта еще раз, а она — в рев. Приходится жениться, хотя и не хочется.

— Сам виноват! — жестко сказал я.

Волков вздохнул.

— Все мы, мужики, задним умом крепки.

Я осуждал Волкова, и в то же время сочувствовал ему. Мне и раньше казалось — к Таське он не испытывает глубокой привязанности, просто она понравилась ему чуть больше других женщин. Я подумал, что женитьба на Таське не принесет Волкову счастья, но вслух ничего не сказал — мой жизненный опыт в таких делах был равен нулю, я руководствовался не рассудком, а чувствами.

Вбежал Гермес — красный, вспотевший. Посмотрел на Волкова, возмущенно сказал:

— Я, как дурак, по городу бегаю, а он вон где.

— Уже час сижу.

Спокойный тон рассердил Гермеса еще больше. Он хлопнул себя по ляжкам, с надрывом крикнул:

— Надо что-то делать, а они чай пьют.

— Не вопи! — сказал я. — Сейчас к прокурору пойдем.

— К прокурору?

Волков кивнул.

— Самое верное дело.

— Пошли! — Гермес рванулся к двери.

Волков рассмеялся, кинул ему полотенце.

— Сперва умойся. Как мышь, взмок.

Гермес стер с лица пот, с веселым ужасом сообщил:

— Жара — даже асфальт плавится.

Заасфальтированных улиц в Ашхабаде было немного, и только в центре. Таська жила на противоположном от общежития конце города, пекарня, где работал Волков, находилась около базара, и я понял — Гермесу пришлось помотаться. Захотелось узнать — видел ли он Таську. Несмотря на наши просьбы, Волков до сих пор не познакомил нас. Я решил, что теперь он обязательно отложит регистрацию брака, спросил об этом вслух.

— Конечно, придется повременить, — ответил Волков. — А то получится вроде пира во время чумы.

Гермес устремил на него взгляд.

— Женишься?

— Собирался. Теперь — отсрочка.

Волков произнес эти слова с явным облегчением, и я подумал, что, если они когда-нибудь распишутся, Таська будет самой несчастной женой.

21

Республиканская прокуратура находилась в центре города в каменном одноэтажном доме. Справа были открытые настежь ворота — виднелась черная «эмка» с вмятиной на дверце, таратайка с бессильно опущенными оглоблями, стожок сена, накрытый куском толя; слева темнела металлическая ограда. На фасаде было четыре окна — узких, как амбразуры, и дверь, высокая и массивная, с тяжелой медной ручкой в виде кольца. На поблекшей, когда-то ослепительно белой доске, привинченной к стене, было написано по-русски и по-туркменски: «Республиканская прокуратура». Под дверью, образуя небольшой прямоугольник, лежали каменные плиты с прозеленью в щелях, чугунная урна для мусора стояла около ворот, и Волков, задумчиво почесав подбородок, сказал:

— Не поймешь, где вход — с улицы или со двора.

Гермес уверенно направился к двери. Она была на пружине, открылась с трудом.

Внутри было прохладно, безлюдно, тихо. От небольшого холла с одиноко стоящим столом ответвлялись коридоры — два коротких и один длинный. В самом конце длинного коридора было окно — единственный источник света. Мы хотели поговорить с прокурором республики и, постучавшись в одну дверь, спросили, как его найти.

— Здесь все прокуроры, — ответила нам миловидная женщина.

Волков поиграл бровями.

— Вы тоже?

Женщина улыбнулась.

— Конечно.

— Нам самый главный нужен.

— Это в конце коридора.

Женщина проводила Волкова внимательным взглядом, и он, когда мы снова очутились одни, самодовольно спросил:

— Заметили?

— Обеспечил себе место в кутузке, — ответил Гермес.

Волков рассмеялся.

— Завидуете, черти!

В приемной сидела, сгорбившись над пишущей машинкой, сухопарая женщина. На стандартном канцелярском столе лежало толстое стекло с засунутыми под него вкривь и вкось бумажками, темнел испачканный фиолетовыми чернилами письменный прибор, промокательная бумага на пресс-папье так пропиталась, что казалась выкрашенной. Позади стола на специальной подставке маячили телефонные аппараты с высокими рычажками, у стены стоял диван с вмятинами на сиденье, слева и справа две одинаковые двери, обитые дерматином, густо усыпанным медными гвоздями с широкими узорчатыми шляпками.

Оторвав взгляд от пишущей машинки, женщина вопросительно посмотрела на нас.

— К прокурору, — сказал Волков.

— Сегодня приема нет.

— Неотложное дело!

— Какое?

— Это мы прокурору скажем.

Женщина кинула нетерпеливый взгляд на недопечатанные листы.

— В пятницу приходите. С десяти до двух.

Я хотел уйти, но Волков сердито сказал:

— До пятницы еще три дня, а у нас, повторяю, неотложное дело.

— Ничем не могу помочь. — Женщина достала папиросу, чиркнула спичкой, с наслаждением затянулась.

— Заместитель у себя? — грубо спросил я.

Женщина не ответила — сунула в пепельницу непотушенную папиросу, снова стала печатать.

— Подождем. — Волков демонстративно опустился на диван, жестом пригласил меня и Гермеса сделать то же самое.

Женщина продолжала стучать на машинке, близоруко склоняясь над листами с многочисленными помарками и вставками на полях. Казалось, она не обращает на нас внимания, но по резкости, с которой она ударяла по клавишам, чувствовалось — наше присутствие раздражает.

Волков достал папиросы, постучал мундштуком по пачке.

— Здесь курить нельзя! — сказала женщина.

Волков покосился на дымившийся в пепельнице окурок, усмехнулся. Я подумал, что женщина, хотя и не смотрит на нас, все видит, все примечает. Волков сунул папиросы в карман, откинулся на спинку дивана. На его лице было написано: «Посмотрим, чья возьмет».

Мы переглядывались, ухмылялись. Секретарша пробормотала:

— Только время напрасно потеряете.

— Ничего, — миролюбиво сказал Волков.

— Ничего, — как эхо, откликнулся Гермес.

Я добавил:

— Подождем еще немного и сами войдем.

Женщина посмотрела на меня с откровенной враждебностью. Я ответил ей тем же. Хотел подойти к обитой дерматином двери, но она распахнулась, и в приемной появился уже начавший полнеть мужчина с проседью в волосах. В одной руке он держал очки, другой, поморщиваясь, потирал поясницу. Женщина вскочила, стала жаловаться на нас, называя мужчину Владимиром Ивановичем. Он покачал головой, неодобрительно сказал:

— Нехорошо, молодые люди.

Я почему-то решил: с этим человеком можно не хитрить, взволнованно объяснил:

— У нас большое несчастье.

Владимир Иванович переложил из руки в руку очки, буднично ответил:

— Сюда с другим и не приходят. — Открыл дверь кабинета, сделал размашистый жест. — Прошу!

Кабинет был обставлен просто и скромно. От середины двухтумбового письменного стола отделялся другой стол — длинный и узкий. Словно солдаты в строю, стояли самые обыкновенные стулья — с высокими спинками и жесткими сиденьями. Телефонные аппараты — на такой же, как и в приемной, подставке — находились справа от кресла с протершимися подлокотниками.

— Располагайтесь. — Владимир Иванович отодвинул стул, грузно опустился на скрипнувшее сиденье.

Стараясь не грохотать, мы тоже отодвинули стулья.

— Слушаю вас.

Я решил, что говорить будет Волков — самый языкастый из нас, но он кивнул мне, и я сбивчиво рассказал обо всем, что произошло ночью. От напряжения стало поламывать в висках. За последний месяц это повторялось часто. Я понимал — последствие контузии, мысленно повторял стихи Семена Гудзенко: «Мы не от старости умрем — от старых ран умрем». Полгода назад, в годовщину Победы, я процитировал эти строки просто так, не думал, что они постоянно будут возникать в памяти.

Закончил я свой рассказ восхвалением Самарина. От неуверенности не осталось и следа — я говорил то, что чувствовал, во что верил. Это, видимо, подействовало на Владимира Ивановича. Он подошел к телефонам, назвал какой-то номер, после довольно продолжительной паузы сказал кому-то:

— Приветствую, приветствую…

Поговорив о чем-то, не имеющем никакого отношения к Самарину, Владимир Иванович внезапно спросил о нем, и я сразу почувствовал, каким напряженным и осторожным стал он. На другом конце провода, должно быть, спросили, что интересует прокурора, но Владимир Иванович не стал объяснять это, с властной интонацией потребовал:

— Принесите-ка мне постановление и протоколы… Нет, нет, именно мне! — Опустив трубку на рычаг, он снова сел, побарабанил пальцами по столу. — Обещать, молодые люди, ничего не могу, кроме одного: разберусь в этом деле сам. Зайдите ко мне через неделю.

— Через неделю? — ужаснулся Гермес.

Владимир Иванович поморщился, потер поясницу.

— Спешка только при ловле блох нужна…

— Свой брат — фронтовик, — сказал Волков, когда мы, миновав неприступно возвышавшуюся над пишущей машинкой секретаршу, очутились на улице.

— Почему так решил? — поинтересовался я.

— Почувствовал.

Гермес огорченно вздохнул.

— Я думал — с лейтенантом вернемся.

— У меня, признаться, тоже такая надежда была. — Волков сконфуженно покашлял.

Мне вдруг стало не по себе. Я почему-то решил, что Владимир Иванович обязательно найдет в деле что-то компрометирующее Самарина, и нам тогда не отвертеться.

— Чего притих? — спросил, покосившись на меня, Волков.

— Голова разболелась.

Волков усмехнулся, и я понял — он не поверил мне.

Солнце по-прежнему жгло немилосердно. До вечера, когда могла наступить спасительная прохлада, надо было еще ждать и ждать. От стен домов и дувалов тек горячий воздух. Хотелось поскорее очутиться в общежитии, умыться до пояса, а еще лучше сбегать к арыку и, склонившись над ним, поплескать на себя прозрачную, стремительно мчащуюся по каменистому ложу воду. От нее по телу рассыпались пупырышки и синела кожа.

Волков расстегнул рубаху, часто вытирал носовым платком волосатую грудь. Гермес, казалось, не чувствовал жары — шел легко, будто прогуливался, и лишь крохотные капельки пота над губой подтверждали: ему тоже жарковато.

— Ты куда сейчас? — спросил я Волкова, когда мы остановились на перекрестке, от которого одна улица вела к общежитию, а другая туда, где находился Таськин дом.

Он чуть помешкал.

— С вами пойду. Надо узнать, что сказал Нинке директор.

Нинки в общежитии не было. Девчонки, с которыми она жила в одной комнате, сказали, что прибегала, а куда пошла, неизвестно. И с обидой добавили, что она, Нинка, очень скрытная, ничего им не рассказывает.

Волков повозил рукой по животу.

— Порубать бы!

Я вспомнил, что в тумбочке только хлеб, макароны, немного масла. Волков вздохнул.

— Придется в столовку топать.

После отмены карточек, в институте открылась студенческая столовая. Кормили там сносно, но порции были маленькие, и мы продолжали стряпать на электроплитке.

В столовой было немноголюдно. На столах, накрытых посеревшими скатертями, стояла посуда с остатками пищи, и я сразу подумал, что еще совсем недавно на тарелках ничего не оставалось. Почему-то вспомнилось, как мы рубали на фронте. Кашевар, орудуя огромным черпаком, наливал в котелок остро пахнувший лавровым листом и перцем суп, в котором ложка стояла, как солдат на посту, или насыпал хорошо разваренную, щедро сдобренную салом кашу. Котелок тяжелел в руках, глаза искали удобный пенек, где бы можно было пристроиться. Солдатская ложка — так мы шутили на фронте — тоже была нашим оружием. Алюминиевые или деревянные, иногда мельхиоровые и даже серебряные, они хранились в «сидорах», в карманах, а чаще находились «в полной боевой готовности» — за голенищем. Если вовремя не привозили хлеб, нам выдавали сухари — ржаные, с чуть горьковатой корочкой. В похлебке или кипятке они разбухали, становились такими вкусными, что никакими словами это передать нельзя…

За окнами столовой росли деревья и кустарник. Даже в солнечные дни в ней был приятный полумрак. Волков подошел к свободному столу, поправил скатерть в буроватых пятнах, хотел подозвать официантку, но я увидел Нинку, и мы дружно направились к ней.

— Что сказал директор? — сразу спросил я.

Нинка усмехнулась.

— Понятно, — пробормотал Волков.

— Бесчувственный! — воскликнул я.

Нинка помутила ложкой суп.

— Одно твердил — там разберутся.

— За что боролись? — сказал Волков, и было непонятно — шутит он или говорит всерьез.

Я подозвал официантку, попросил побыстрее накормить нас. Хотелось кричать от душевной боли. Слова Волкова — «за что боролись» — вдруг приобрели для меня самый прямой смысл. Я мысленно окинул взглядом три послевоенных года и подумал, что радостными в них были только мгновения: мирная жизнь складывалась совсем не так, как это представлялось мне на фронте. Я не собирался мириться с равнодушием, жестокостью, черствостью, ненавидел тех, кто постоянно лукавил, лгал, говорил одно, а думал другое. Хотелось видеть всех хороших людей счастливыми, и в душе я страдал, потому что считал себя хорошим человеком, но был несчастлив. Часто уверял себя, что счастливее меня никого нет, а внутри все протестовало. Синеокая женщина, с которой я сблизился на Кавказе, Алия, такая красивая, по-прежнему жили в моем сердце. Я часто сравнивал их, спрашивал себя — разве я не любил и не был любим? Иногда казалось — да, иногда — нет. Что ожидало меня впереди? Жить одним часом, одним днем я не мог, хотя Волков и утверждал, что это самое правильное…

Из столовой мы вышли через час. Шафрановое солнце висело над горизонтом, как огромный огненный шар, но в воздухе уже чувствовалась прохлада, едва уловимая, и я, стараясь отключиться от невеселых мыслей, стал думать, как хорошо и легко будет дышаться ночью. Не сговариваясь, мы свернули в тенистую аллею, сели на первую попавшуюся скамью.

— Как считаете, мальчики, сделает что-нибудь прокурор или Самарин так и останется там? — спросила Нинка.

— Владимир Иванович хорошее впечатление произвел, — уклончиво ответил Волков.

Я подтвердил — очень хорошее.

В конце аллеи появился Жилин. Потоптался, неуверенно направился к нам. Волков сузил глаза, Нинкино лицо сделалось непроницаемым, Гермес удивленно моргнул. Я вспомнил, что сообщил Жилин, поспешно сказал:

— Он считает — Варька на Самарина донес.

— Глупости! — воскликнула Нинка.

Волков отпихнул ногой камушек.

— Варька — еще тот гусь!

Подойдя, Жилин спросил меня:

— Знают?

— Только что рассказал.

— Долго же ты телился. — Избегая смотреть на Волкова и Нинку, Жилин перевел взгляд на Гермеса. — Я про Владленчика еще утром рассказал.

— Факты! — воскликнул Волков.

Жилин вздохнул.

— Чего нет, того нет. Но ходит Владленчик гоголем и рот до ушей тянет.

Волков рассмеялся.

— Может, он по облигации десять тысяч выиграл.

Жилин помотал головой.

— Тираж месяц назад был. Нутром чую — он!

— Чую, чую, — передразнил Волков. — Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала.

Жилин изобразил на лице обиду.

— Хотите верьте, хотите нет.

— Мерзавец ты, Семочка! — неожиданно сказала Нинка.

Жилин опешил. Но быстро справился с растерянностью, снисходительно усмехнулся, давая понять нам, что Нинкины слова — женская месть.

— На этот раз промахнулся, — продолжала Нинка, прекрасная в своем гневе. Ее тонкие ноздри слегка раздувались, белое лицо побелело еще больше, рыжая прядь свернулась в тугое колечко, глаза были расширены. — Я тебя, как облупленного, изучила и вижу — врешь.

Жилин затравленно взглянул на меня, ожидая поддержки, но я уже почувствовал — Нинка права. Перевел глаза на Волкова, увидел перекошенные губы, хотел успокоить его, но он рванулся к Жилину, бормоча проклятия. Я повис на нем. Волков вырвался, что-то объясняя мне, но я боялся одного: догонит Жилина, изобьет, как это уже было, и тогда… Трудно было представить, что будет тогда.

Как только Жилин скрылся, я отпустил Волкова. Он начал ругаться, но Нинка сказала:

— Надеждин правильно поступил.

Волков огорченно сплюнул.

— Неужели не понимаете, черти, что этот недоносок хотел нашими руками какие-то счеты с Варькой свести?

Нинка кивнула.

— Наверное, так оно и есть. — Помолчав, она добавила: — Владлен, конечно, не сахар, но он всегда в открытую действует, а Семочка…

Волков нахмурился.

— Почти полгода с ним путалась.

— Подсчитал?

— Подсчитал! Бить тебя надо, да некому.

— Возьми и побей.

В этих словах была такая боль, что от удивления я даже рот разинул. Нинка рассмеялась.

— Смотри, птица влетит.

Волков кашлянул, исподтишка посмотрел на нее. Я вдруг вспомнил, как относился он к ней раньше, и понял, что она с каждым днем нравится ему все больше. Посмотрел на него и спросил:

— Будешь расписываться с Таськой или нет?

По Нинкиному лицу промелькнула тень. Волков проворчал:

— Не до этого сейчас.

Темнота на юге наступает стремительно. Несколько минут назад было светло, теперь же воздух мутнел прямо на глазах и стало прохладно. Из растворенных окон общежития доносились веселые голоса, смех. Мне вдруг сделалось горько от того, что, кроме нас, никого не волнует судьба Самарина.

— Предпринял что-нибудь Курбанов или только пообещал? — подумал я вслух.

Нинка тотчас сказала, что он был у директора института, но тоже ничего не добился.

— Вышел, — добавила она, — палка в руке пляшет.

Я рассказал о разговоре с Игрицким. Нинка вздохнула, Волков выругался, Гермес пробормотал:

— Иногда мне очень жалко его.

— По-прежнему пьет? — поинтересовался Волков.

— Нет, — ответила Нинка. — Должно быть, больница помогла.

— Он давно выписался?

Нинка перевела взгляд на меня и Гермеса. Я начал подсчитывать вслух, когда Игрицкий вышел на работу, а Гермес, чуть подумав, сообщил, что Валентин Аполлонович уже неделю читает лекции.

— Сорвется, — сказал Волков.

— Типун тебе на язык! — воскликнула Нинка.

У меня смыкались глаза — сказывалась бессонная ночь.

— Разбегаемся?

Волков кашлянул.

— Время еще детское.

— Ступай, ступай, — погнала его Нинка. — Твоя Таська, наверное, волосы на себе рвет.

22

Два милиционера в новеньком обмундировании вели Самарина. Был он в гимнастерке без ремня, в трофейных сапогах с высокими голенищами, и я удивленно подумал: «Откуда у него такие?» Впереди, часто оглядываясь, шел Владимир Иванович. Гермес плакал, Нинка украдкой вытирала слезы, Волков шагал чуть позади, напряженно держа руку в кармане, и я, покрывшись холодным потом, понял — там парабеллум. Решил кинуться вместе с Волковым на милиционеров, чтобы освободить Самарина, но один из них, опередив меня, положил руку на мое плечо.

— Проснись, проснись, — услышал я.

Открыл глаза, тупо уставился на склонившегося надо мной Гермеса.

— Кричал, — сказал он. — Наверное, приснилось что-нибудь?

Я не ответил.

Было тихо-тихо и очень темно. Я подумал, что сутки назад — возможно, именно в этот час — увели Самарина, и чуть не всхлипнул от возникшей в душе боли.

— Лейтенант, наверное, сейчас тоже не спит, — пробормотал Гермес, и я понял, что всем нам — Нинке, Волкову, мне, Гермесу — не будет покоя до тех пор, пока не освободят Самарина.

Мы немного поговорили и снова легли. В голову лезли мысли. Я натянул на себя одеяло, громко чертыхнулся.

— Мне тоже не спится, — сказал Гермес.

Я вспомнил, что он давно не рассказывал про свою девушку, которую я мысленно продолжал называть туркменочкой, перестал ходить на свидания, спросил, что случилось. Хитрить Гермес не умел, сразу ответил, что прежнее чувство ушло, а почему, он объяснить не может.

— Бывает, — сочувственно пробормотал я и подумал, что в жизни много непонятного и, пожалуй, самое непонятное — любовь к женщине, которая часто возникает внезапно и так же внезапно проходит.

Еще месяц назад Гермес хотел жениться на туркменочке, даже сообщил, когда будет свадьба, а теперь в его сердце не было ни боли, ни тревоги.

— Не жалеешь, что так случилось?

— Нет.

Такой ответ озадачил меня. Я продолжал вспоминать и синеокую женщину, и Алию, предчувствовал — так будет долго-долго, может быть, всю жизнь. Захотелось узнать, почему разлюбил Гермес, и я спросил:

— Наверное, другая приглянулась?

— Пока нет, — ответил Гермес.

«Пока», — мысленно повторил я и подумал, что потребность любить и быть любимым постоянно живет в человеке.

Повозившись на кровати, Гермес уснул, а я продолжал размышлять. «Что найдешь и что потеряешь? — вертелось в голове. — Где найдешь и где потеряешь?» — Кто мог предсказать будущее мне, Нинке, Волкову, Гермесу? Кто мог ответить — освободят Самарина или…

Проснулся я с тяжелой головой. На стене лежали солнечные пятна, доносились шаги и приглушенные голоса — так всегда бывало, когда пробуждалось общежитие. Гермес спал. Его лицо с полуоткрытым ртом было по-детски беззащитным.

Я сделал несколько гимнастических упражнений, перекинул через плечо полотенце, пошел умываться. Увидел согнувшегося над раковиной Варьку, сразу ощутил неприязнь. Умывался он с удовольствием — пофыркивал, тер шею, шлепал по покатым, как у женщины, плечам, покрытым крупными веснушками.

— Посторонись-ка, — проворчал я.

Он неторопливо отошел. Это взбесило меня.

— Пошевеливайся!

Варька вытер лицо, спокойно сказал:

— Все обойдется.

— Ага! — воскликнул я. — Знает кошка, чье сало съела.

— Ты о чем?

— Не прикидывайся!

Варька похлопал глазами.

— Убей бог, не понимаю.

— Про анкетные данные что-то плел, советовал остерегаться Самарина.

— Хотел свою осведомленность показать, — Варька горестно вздохнул, и я понял, что он не лжет.

Возвратившись в комнату, я разбудил Гермеса, рассказал про разговор с Варькой.

— Суетится, шумит, — сказал Гермес, — но негодяем его назвать нельзя.

Я хотел возразить, но промолчал. И чем больше я думал, тем сильнее убеждался, что Варька и в самом деле не такой вредный, каким кажется. Было неприятно сознавать, что я ошибся. Внезапно пришла мысль, что я, должно быть, часто ошибался, — судил о людях чересчур однозначно.

— Пойдешь в институт? — спросил Гермес.

— Нет.

Гермес с осуждением покачал головой.

— Что собираешься делать?

Четкого плана у меня не было. Когда Гермес ушел, я направился в парк и начал бесцельно слоняться по аллеям. Неожиданно встретил Игрицкого. Не скрывая любопытства, он спросил:

— Верно, что вы вместе с друзьями к прокурору ходили?

— Верно.

— Что же он сказал вам?

— Обещал разобраться.

Игрицкий хмыкнул.

— Хочу повторить — не вмешивайтесь вы в это дело.

— Почему?

Валентин Аполлонович отвел глаза.

Этот разговор возродил беспокойство. Мысли разбегались, в висках постукивали молоточки. Захотелось успокоиться, и я поплелся в город.

В жизни часто происходит нежданное и негаданное. Так случилось и на этот раз: внезапно я увидел Алию и позабыл обо всем на свете. Она шла по противоположной стороне улицы, показалась мне еще красивей, чем была. Я рванулся к ней, начал что-то говорить. Алия слушала меня молча, и лишь подрагивание ресниц доказывало: она тоже взволнована.

— Давно приехала? — спросил я.

— Позавчера.

Покосившись на живот, я отметил, что ребеночка вроде бы не намечается. Алия перехватила мой взгляд, чуть покраснела.

Мы договорились встретиться вечером неподалеку от общежития. Я был на седьмом небе, ни о чем не мог думать — только о предстоящем свидании. Постепенно радость улеглась, снова возникла мысль о Самарине. «В жизни все чередуется, — решил я. — Если повезет в одном, то в другом обязательно жди беды».

Я, разумеется, рассказал Гермесу о встрече с Алией, о предстоящем свидании. Он с неодобрением пробормотал:

— Замужняя женщина.

Я понял, что он хочет сказать, с насмешкой возразил:

— Разве она не имеет права на личную жизнь?

— Муж и жена не должны обманывать друг друга, — строго сказал Гермес.

— Погоди, погоди… А как же та, о которой ты нам все уши прожужжал? Разве твое теперешнее отношение к ней не обман?

Гермес снисходительно улыбнулся.

— Во-первых, она мне не жена, а во-вторых, я уже сообщил ей, что между нами все кончено.

— И что же она?

Гермес помолчал.

— Мне показалось, обрадовалась.

— Обрадовалась?

— Это не любовь была — увлечение.

«Как просто, как буднично он говорит», — с досадой подумал я и спросил:

— Можешь объяснить, что такое любовь?

— Могу. Любовь — это когда два человека постоянно думают друг о друге, постоянно хотят быть вместе.

Такое объяснение показалось мне правильным, хотя и не полным.

По молчаливому согласию мы не говорили о Самарине, но я продолжал думать о нем. А еще больше думал о свидании. Как только стемнело, пошел к условленному месту. Пахло пылью, журчала в арыке вода, чудились чьи-то шаги. Я вглядывался в темноту и убеждался — померещилось.

Алию я узнал издали. Подбежал. Держалась она непринужденно — так, словно мы расстались только вчера, Я не расспрашивал про мужа, потому что понял: если бы в семейной жизни было счастье, то она бы не пришла. Сказал, что думал о ней, вспоминал.

— Правда? — Алия не скрыла радость.

— Правда, — выдохнул я.

Она взяла меня под руку, и мы медленно побрели вдоль изгороди. Я молчал — все самое главное было сказано полгода назад. Алия тоже молчала. Я уже не сомневался: она разведется с мужем, станет моей женой. Начал мечтать об этом вслух.

— Не надо об этом говорить, — тихо сказала Алия.

— Почему?

— Не надо.

Я разволновался, напомнил ей, что полгода назад говорил то же самое. Алия вздохнула, и я понял, что она будет жить, как жила. С напускной грубостью спросил:

— Зачем же ты пришла на свидание?

Алия виновато улыбнулась, сказала, что часто думала обо мне. Я растрогался.

— Поверь, нам хорошо будет.

Она покачала головой.

— Я не смогу жить так, как живешь ты и твои друзья.

Это я уже слышал раньше. Решил повернуться и уйти, но не смог. Мы гуляли и целовались до тех пор, пока Алия не сказала, что ей пора.

23

Ключ от комнаты мы прятали в щель, которую можно было обнаружить, оттянув неплотно пригнанный плинтус.

Ключа не было. Гермеса я только что видел в институте. «Наверное, Волков пришел», — решил я, не очень-то веря в это: он обычно приходил к нам в шесть, а сейчас еще не было трех. Обеспокоенный, рванул дверь, увидел Самарина и разинул рот.

Лейтенант был в майке, в комнатных тапочках, с помазком в руке. На какое-то мгновение показалось, что это сон. Самарин поздоровался, и я понял — не сплю. По-дурацки спросил:

— Откуда?

Самарин не ответил — продолжал намыливать лицо. Я начал кудахтать, как растревоженная наседка, а что говорил — не помню. Водя помазком по лицу, лейтенант округлял щеки, вздергивал подбородок. На стуле лежала аккуратно сложенная одежда.

— Мы думали, тебя в пятницу выпустят, — сказал я.

Самарин перестал бриться, вопросительно посмотрел на меня.

— Прокурор обещал в пятницу дать ответ, — объяснил я.

Убрав газетным лоскутком грязноватую пену, лейтенант сказал:

— Я никак не мог понять, отчего следователь вдруг вежливым и предупредительным стал.

Хотелось узнать, как там было и что, но внутреннее чутье подсказало: Самарин не расскажет этого.

— Они сообщили, почему арестовали тебя? — спросил я.

Самарин покачал головой.

— Просто выпустили, и все.

— Даже не извинились?

— Нет.

Самарин стоял ко мне вполоборота, а когда повернулся, то я увидел кровоподтек на его лице, несколько ссадин, с ужасом спросил:

— Кто это сделал?

Он не ответил. Чувствуя, как дрожит голос, я добавил:

— Надо прокурору пожаловаться.

— Бесполезно, — пробормотал Самарин.

Разволновавшись по-настоящему, я начал расспрашивать его. Он по-прежнему молчал. Я верил и не верил своим глазам. Прошло всего четыре дня, а человека будто подменили.

Может, так только казалось мне? Может, Самарин просто устал и собирается рассказать обо всем после?

Сколько должен был испытать и пережить человек, чтобы случилось такое? Кто был виноват в этом? Я решил успокоиться, посоветоваться с Волковым — он обещал сегодня прийти.

Успокоиться не удалось. Стоило взглянуть на Самарина, как внутри у меня все словно бы переворачивалось, пальцы сами сжимались в кулаки. Если бы я увидел сейчас тех, кто увел Самарина! И сразу возникла мысль — эти люди всего лишь исполнители, виноват кто-то другой. «Кто?» — спрашивал я себя и не находил ответа.

Побрившись, Самарин наскоро перекусил и открыл книгу. Но он только делал вид, что читает; в действительности же — я скоро убедился в этом — его мысли были где-то далеко. Его хваленая сдержанность представлялась мне сейчас неуместной, на языке вертелись вопросы, я с удивлением убеждался, как невыносимо иногда молчать. Очень обрадовался, когда пришел Гермес.

Перехватив его взгляд, незаметно для Самарина развел руками.

На вопросы Гермеса Самарин отвечал односложно, еще чаще отмалчивался. Я с нетерпением ждал Волкова, хотя и предчувствовал: вряд ли он сможет «расшевелить» лейтенанта.

Раньше Волкова пришла Нинка. Я сразу подумал, что теперь Самарину не отвертеться. Но он ничего не рассказал даже Нинке, и она, уязвленная этим, обвела меня и Гермеса недоумевающим взглядом.

— Слова не вытянешь! — пожаловался я. — На фронте смелым был, а после ареста тихоней сделался.

Повернувшись к Самарину, Нинка строго спросила:

— Почему не отвечаешь?

Самарин усмехнулся. Нинка покраснела. Я посоветовал оставить Самарина в покое. Несколько минут мы напряженно молчали. Потом Нинка показала мне и Гермесу взглядом на дверь. Когда мы очутились в прохладной полутьме коридора, с досадой спросила:

— Что с ним?

— Видела кровоподтек на лице?

— Должно быть, ушибся.

— «Ушибся», — передразнил я. — Приголубили его там — ясное дело.

Нинка промолчала.

— Не верю.

— Ну и не верь!

Препираться нам помешал возникший в конце коридора Варька. Я по-прежнему испытывал к нему неприязнь, но он уже не был такой, как раньше.

— Секретничаете? — спросил он.

— Проваливай, — проворчал я.

Нинка поморщилась. Я и сам понял — напрасно нагрубил, хотел остановить Варьку, но он уже вошел в комнату.

— Ругаемся, грубим, — ни к кому не обращаясь, пробормотала Нинка.

— Сама такой же была, — напомнил я.

Нинка вздохнула.

— Все течет, все меняется.

— Ты очень красивой стала! — неожиданно сказал Гермес.

Рассмеявшись от удовольствия, Нинка потрепала его по щеке.

— Ты тоже красивый мальчик, Гермесик.

«Мальчик», — мысленно фыркнул я. Я имел на это право: когда мне было столько же лет, сколько сейчас Гермесу, такого насмотрелся, что и вспоминать страшно.

Нинка посмотрела на дверь нашей комнаты.

— Пусть один побудет, — сказал я и предложил встретить Волкова.

Гермес сослался на дела, и мы — я и Нинка — пошли в город вдвоем.

На камнях, почти сливаясь с ними, грелись ящерицы. Лишь подойдя на очень близкое расстояние, можно было разглядеть глаза-бусинки. Ящерицы подпускали нас совсем близко, но стоило протянуть руку, исчезали в расщелинах. Желтоклювая майна одиноко сидела на дереве с поникшими листьями, мохнатыми от пыли, и я вдруг подумал, что в Москве сейчас идут дожди, мысленно увидел мать под черным старомодным зонтом, купленным еще тогда, когда я был маленьким. Страшно потянуло домой. Сколько можно было мыкаться, жить вдали от Москвы? Решил: не один поеду — с Алией. Представил себе, как обрадуется мать, как станет украдкой рассматривать сноху, как через некоторое время улыбнется, восхищенная восточной красотой своей новой родственницы. Но это были только мечты. В глубине сознания я понимал: Алия никогда не поступит так, как хочется мне. Дал себе слово не встречаться с ней и сразу же понял — в назначенный день примчусь на свидание, стану уговаривать Алию развестись с мужем, но ничего не добьюсь.

Нинка тоже шла молча, напряженно думала о чем-то. Так мы прошли несколько кварталов и чуть не налетели на неожиданно возникшего Волкова.

— Давно приметил вас, — сообщил он. — Как чумные шли.

— Задумались, — пробормотал я.

Волков понимающе кивнул.

— Послезавтра все прояснится.

Я только сейчас сообразил, что ему еще неизвестно о возвращении Самарина, взволнованно сообщил об этом. Волков радостно чертыхнулся. Нинка рассказала про кровоподтек на лице Самарина, про то, что лейтенант стал каким-то другим.

— Выпьем, посидим, и все будет, как в танковых войсках! — обнадежил Волков.

— Хорошо бы, — пробормотал я.

— Не сомневайся, — сказал Волков и повел нас в магазин. Мы купили вино, сыр, круг копченой колбасы, несколько бутылок лимонада. Я попытался всучить Волкову деньги, но он не взял ни копейки.

— А если отчитываться придется? — спросила Нинка, намекая на Таську.

Волков сделал вид, что не понял.

В общежитии Самарина не было. Мы решили, что он отлучился, но время шло, а лейтенант не возвращался.

— Хоть бы записку оставил, — проворчал Волков.

Появился Гермес.

— Самарина ждете?

— Угадал, — ответил Волков и добавил: — Тебя, между прочим, тоже ждем.

Гермес улыбнулся.

— Я — вот он. А Самарина долго ждать придется.

— Почему?

— Он в город пошел.

— Чего же не остановил его?

— Из читальни смотрел — неудобно было кричать.

Беззлобно выругавшись, Волков начал откупоривать бутылку, мне и Нинке велел нарезать хлеб, сыр, колбасу.

Пить не хотелось, но я поддержал компанию. Нинка только пригубила вино. Гермес только делал вид, что пьет. Зато Волков то и дело наклонял бутылку.

— Хватит! — решительно сказала Нинка, когда в ней осталось меньше половины.

Волков поднял осоловевшие глаза.

— Чужие гроши пожалела?

— Тебя, дурня, пожалела!

Волков скорбно вздохнул.

— Разве так жалеют?

Нинка поспешно перевела разговор на другое.

Веселья не получилось. Волков, Нинка, Гермес лениво жевали бутерброды. Я продолжал мечтать о совместной жизни с Алией, хотя хотел думать о чем-нибудь другом. Еще несколько дней назад мне казалось, что к прошлому возврата нет, теперь же в сердце снова были боль и тревога. Внезапно появилась мысль, что у Самарина в городе, должно быть, есть женщина, о существовании которой мы и не подозревали, и он направился к ней. Это показалось мне настолько правдоподобным, что я не стал молчать. Гермес сразу же поддакнул. Нинка отвела глаза. Волков покачал головой.

— Не веришь? — удивился я.

— Не верю. Самарин, братва, однолюб.

Я посмотрел на Нинку. Она спокойно выдержала мой взгляд, и мне стало жалко нашего лейтенанта.

Тайком от Нинки Волков опрокинул еще несколько рюмок и так опьянел, что решил заночевать у нас.

— Не влетит тебе? — с улыбкой спросил Гермес.

Откинувшись на спинку стула, Волков пробормотал:

— Таська мне не указ.

24

Самарин вернулся ночью. Сквозь сон я услышал: наткнулся на стул, что-то ответил Гермесу.

Утром мы лишь вопросительно поглядывали на лейтенанта — ждали, когда он расскажет, где был, что делал. Но Самарин молчал. Волков ощупывал голову, охал, просил чего-нибудь кисленького, а кисленького у нас не было. Ушел он раньше всех — его рабочий день начинался в семь.

Наступило время идти в институт. Самарин продолжал сидеть в майке, в комнатных тапочках.

— Поторапливайся, — сказал я.

— В город надо, — ответил он.

Расспрашивать Самарина было бесполезно.

В тот день он снова вернулся поздно. Под мышкой держал толстую книгу в газетной обертке.

— В городской библиотеке был? — спросил я, чтобы начать разговор.

Самарин покачал головой. Всем своим видом он показывал — не расположен отвечать на вопросы. А потом вдруг сказал:

— Хочу академический отпуск взять.

— Зачем?

— Надо подумать, разобраться в самом себе.

Я понял, что он уже все взвесил, все решил.

Я никому не сказал о решении Самарина и растерялся, когда через несколько дней Курбанов спросил меня, почему наш товарищ не ходит в институт. Можно было лишь гадать, как слепой преподаватель узнал, что я — это я.

— Замкнутым стал, — ответил я. — Каждый день уходит, а куда не говорит.

Рука в черной кожаной перчатке была неподвижной, как виноградная лоза в безветренный день, а на другой руке побелели костяшки пальцев — так сильно Курбанов сжал набалдашник.

— Передайте Самарину, что хочу побеседовать с ним.

— Передам.

Курбанов подумал.

— В котором часу он возвращается?

— Около десяти.

— Зайду сам — так лучше будет.

— Предупредить его?

— Не надо.

Как только Курбанов вошел, я навострил уши. Слепой преподаватель не торопился начинать разговор — сидел, зажав коленями палку, поглаживал рукой набалдашник. Я догадался: он хочет поговорить с лейтенантом один на один, показал Гермесу взглядом на дверь.

— Чего тебе не сидится? — проворчал Гермес, когда мы вышли.

— Пусть без свидетелей потолкуют.

Гермес вздохнул.

— Знаешь что-то и молчишь.

Я не ответил. Гермес снова вздохнул, предложил прогуляться.

Издали общежитие напоминало пришвартовавшийся к причалу корабль — разноцветно светились окна и слышалась музыка. Музыкального слуха у меня не было, но я все же узнал мелодию — кто-то «гонял» пластинку с песенками Вадима Козина. Эти песенки были очень популярны до войны, и я вспомнил свое детство. Мальчишеские проказы, сладостные мечты, дерзкие планы, наивная вера, что жизнь станет еще лучше. Жалел ли я о том, что мечты не сбылись, а планы не осуществились? Нет, не жалел. Я остался живым, снова мечтал, снова строил планы, убеждал себя: теперь кое-что обязательно сбудется. Я вдруг понял, что когда-нибудь стану вспоминать свою жизнь в Ашхабаде и грустить о прошлом. Встретятся ли мне люди, похожие на Самарина, Волкова, Гермеса, Нинку, смогу ли я любить так, как люблю Алию? Я искренне верил, что люблю ее, и в то же время говорил себе: женщину с васильковыми глазами ты тоже любил и продолжаешь любить — иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Сколько раз можно любить и что такое любовь?

— Холодно, — неожиданно сказал Гермес, и я, отключившись от своих дум, понял: действительно, свежо.

— Скоро дожди начнутся, потом, может быть, снег выпадет.

— И сразу растает.

В голосе Гермеса было недовольство. Я с грустью подумал, что он уже не тот восторженный мальчик, каким был, стал строже к себе и другим, не откровенничает. Я не мог сказать — хуже это или лучше, просто чувствовал, что он изменился, как изменились все мы. Мы что-то потеряли, но и что-то приобрели.

Освещенные окна, музыка, тихий говор воды в арыке, шелест опавшей листвы под ногами — все это усиливало грусть. Почему-то казалось: очень скоро что-то произойдет и обязательно плохое. «Лишь бы войны не было», — с тревогой подумал я.

— Назад? — спросил Гермес.

Я кивнул.

За углом мы увидели Курбанова. Я нагнал его.

— Извините… Что сказал вам Самарин?

Слепой преподаватель поворошил палкой листья, нехотя сообщил, что лейтенант решил взять академический отпуск.

От флигеля, где жил Игрицкий, отделилась тень. Прошло еще несколько секунд и перед нами возник Валентин Аполлонович — взъерошенный, с мокрыми губами, расстегнутым воротом.

— Опять? — Прозвучавшая в голосе Курбанова боль отозвалась болью в моем сердце; я с враждебностью уставился на Игрицкого, а он, покачиваясь, начал что-то объяснять.

Зажав протезом палку, Курбанов обхватил его здоровой рукой, повел к флигелю.

Спать не хотелось. Я медленно побрел куда глаза глядят. Некоторое время слышал увещевания Курбанова и пьяное бормотание Игрицкого. Потом наступила тишина, нарушаемая лишь моими, шагами. Пустырь между институтом и городом остался позади. Оглянувшись, я увидел вместо рассыпанных по фасаду освещенных окон, лишь несколько оранжевых пятен. Стало одиноко и тоскливо. Захотелось вернуться, но я понял, что уснуть все равно не удастся, и побрел дальше.

За дувалами ничего не было видно, и очень скоро мне почудилось, что я иду вдоль высокой и длинной крепостной стены. Воображение услужливо нарисовало причудливые башни, канавка превратилась в огромный ров с застоявшейся водой. Память воскресила романы Вальтера Скотта, которые я «проглатывал» в детстве. Я представил себя в латах, с опущенным забралом и, мысленно размахивая тяжелым мечом, стал спасать Изабеллу де Круа, принявшую облик Алии. Увернувшись от палицы де ля Марка, я подумал, что во мне все еще продолжает жить оборванное войной детство.

Дувал неожиданно оборвался. Я очутился на пересечении двух улиц, одна из которых, тускло освещенная фонарями, вела в центр. Пыль под ногами казалась пухом, сквозь подошвы я ощущал еще не остывшее тепло, а по телу уже прокатывались мурашки. Я вспомнил Игрицкого — расстегнутый ворот, мокрые губы — и подумал, что Нинка очень огорчится, а Волков, несомненно, воскликнет: «Я же говорил!» Моя жизнь представлялась мне бесконечной, и я, если бы это было возможно, легко отдал бы несколько своих лет, чтобы спасти человека, который был в моем понимании не плохим и не хорошим.

Чем ближе я подходил к центру, тем шире становилась улица. Появились прохожие. Чуть погодя долетели звуки вальса, которым заканчивались танцы в городском парке. Через несколько минут навстречу мне повалила толпа — слышались возбужденные голоса, смех. Заметив двух сокурсников, я укрылся в тени дома — не хотелось отвечать на вопросы, с которыми могли бы обратиться ко мне ребята. Потом я увидел Жилина с какой-то девушкой. Он отстал от людей, и я сразу решил — намеренно отстал. Опустив глаза, девушка мотала головой, а Жилин что-то говорил ей, прижимая руки к груди. «Не верь ему, не верь», — мысленно внушил я девушке и огорчился, когда она позволила Жилину увлечь себя в темный переулок.

Надо было возвращаться. Не успел я сделать и трех шагов, как из переулка послышался приглушенный вскрик. Подсознательно я ожидал этого, ринулся выручать девушку.

Увидев меня, Жилин ухмыльнулся, нагло спросил:

— Чего тебе?

— Убери руки! — потребовал я.

Жилин хохотнул.

— Убери! — рявкнул я.

— Когда вас кодла, — сказал Жилин, не отпуская от себя онемевшую от испуга девушку, — я тихеньким становлюсь. Короче, дуй отсюда, покуда цел.

Я снова потребовал отпустить девушку. Жилин отвел руку, и я ощутил такой сильный удар, что от боли даже присел. Услышал смешок и, ничего не видя перед собой, ударил наугад снизу вверх, сразу понял — в челюсть саданул. Через несколько мгновений увидел убегавшую девушку, харкнувшего кровавым сгустком Жилина. Грязно выругавшись, он поднял камень, но в это время послышалась пронзительная трель милицейского свистка…

25

— Что с ним? Грипп? — спросил я, услышав о болезни Варьки.

— Сердце, — ответил Гермес — Вчера в больницу положили.

Я вспомнил, как год назад Варька объяснил Волкову, почему не служил в армии. Мы тогда не поверили ему. Теперь я почувствовал что-то похожее на угрызение совести, даже подумал, что своим отношением к Варьке способствовал ухудшению его состояния. Пряча от Гермеса глаза, пробормотал:

— Что врачи-то говорят?

— У Нинки узнай. Она сегодня была в больнице.

Я начал искать Нинку. Проходя мимо Жилина, усмехнулся: на его лице был огромный синяк — даже глаз заплыл. Он что-то вякнул вслед. Я обернулся, с вызовом сказал:

— Заткнись! Не то еще схлопочешь.

На моем животе тоже был синяк, но Жилин даже не подозревал об этом. Я чувствовал себя победителем, хотя и понимал: если бы не милицейский свисток, мне пришлось бы лихо.

Нинку я нашел в читальне, где, уткнувшись носами в книги, студенты готовились к семинарам. Подойдя к ней, тихо спросил:

— Говорят, ты у Варьки была.

— Была.

— Что с ним?

— Сердце.

— А точнее?

— Врожденный порок. Врачи считают — оперировать надо.

— Это опасно?

— Очень.

Библиотекарша постучала карандашом по столу. Я пригласил Нинку пройтись.

По-прежнему припекало, но в воздухе уже ощущалась принесенная северным ветром прохлада. Деревья стали похожими на костры, в поднебесье, раскинув крылья, парили беркуты.

— Правда, что Самарин академический берет?

— Правда.

— Слышала, он с каким-то попом снюхался.

— От кого слышала-то?

— Жилин сказал.

— Морду ему набить надо.

— Уже постарались.

Я приосанился. Нинка удивленно воскликнула:

— Неужели ты?

— Я.

— Вон оно что… А я думала — он сильней тебя.

— Индюк тоже думал, — проворчал я: было неприятно, что Нинка считает Жилина сильней меня.

Она рассмеялась.

— Что не поделили-то?

— Сволочь он и трепач!

— Значит, соврал про Самарина?

Я подумал, что рано или поздно Нинка узнает правду, и рассказал ей все.

— Даже не верится, — пробормотала она, когда я кончил.

— Ему хочется самому во всем разобраться.

Нинка помотала головой. Ее волосы слегка растрепались, стали похожими на язычки огня.

— Обязательно скажу ему, чтоб не дурил!

— Все гораздо сложнее.

Нинка возразила, и я понял, что мы смотрим на душевное состояние Самарина разными глазами.

Вечером пришел Волков, пригласил нас в гости.

— Хорошо будет. Таська пирогов напечет.

— А свадьба когда? — спросил Гермес.

Волков сразу поскучнел.

— Это дело обмозговать надо.

Самарин усмехнулся.

— Долго же ты мозгуешь.

— Семь раз отмерь, один отрежь! — с вызовом сказал Волков.

Самарин снова усмехнулся.

— Придешь? — обратился к нему Волков.

— Постараюсь.

— Да или нет?

— Боюсь настроение вам испортить.

— А ты не бойся!

Я пообещал уговорить Самарина, спросил Волкова — пригласит ли он Нинку.

— Хотелось бы, — сказал Волков, — но Таська такой вой поднимет, что даже чертям тошно станет.

Гермес рассмеялся. Волков виновато хмыкнул, «Таська, видать, крепкий орешек», — с невольным уважением подумал я. Неожиданно вспомнил о свидании с Алией; сказал Волкову, что не смогу прийти.

— Обижусь! — предупредил он.

— Завтра свидание.

— Перенеси.

— Как?

— Сбегай к ней и скажи: так, мол, и так.

— Поумней что-нибудь придумай.

Волков поскреб подбородок.

— С ней приходи!

— А Таська?

— Соображай! Ведь Алия твоя девушка, а не моя.

Я подмигнул ему.

— Значит, она тебя только к Нинке ревнует?

Волков хохотнул, стал расхваливать Таськины кулинарные способности…

26

Алия долго уточняла, кто будет в гостях, тотчас успокоилась, когда я сказал, что придут только свои. Важный разговор я решил отложить — интуиция подсказала: мы обязательно поссоримся, если я начну сейчас. Еще час назад я думал, что Алия, всегда такая осторожная, не рискнет войти в чужой дом, и удивился, когда она согласилась. Ей, наверное, надоело слоняться по темным улицам, то и дело оглядываться и, услышав шаги, замирать. Кроме того, ей хотелось познакомиться с Таськой, о которой я впервые рассказал еще в прошлом году. Алия никогда не говорила мне об этом, но можно было предполагать — она хочет познакомиться с Таськой.

Мы пошли в обход — в центре нам наверняка встретилась бы приятельница или родственница Алии. Мне иногда казалось, что все, ашхабадские азербайджанцы знают друг друга в лицо. Когда я спросил — так ли это, Алия кивнула и добавила, что все ашхабадские азербайджанцы — дальние родственники, седьмая вода на киселе, но все же родственники.

Было душно и непривычно тихо. За дувалами топтались овцы, жалобно блеяли. Позвякивали цепями собаки, провожали нас тявканьем, переходящим в скулеж.

Поднявшись по крутой лестнице с шаткими перилами, мы очутились на тесной площадке с двумя одинаковыми дверями. На одной из них была выведена мелом цифра «5». Я уверенно постучал в эту дверь.

Таська оказалась миловидной женщиной с чуть раскосыми глазами, с ямочкой на пухлом подбородке. Под простеньким фартуком, надетым поверх нарядного платья, горбился живот, и я подумал, что очень скоро, может быть сегодня, Волкову придется сказать Таське да или нет. Еще несколько минут назад я хотел, чтобы он и Нинка были вместе, а теперь решил: «Ребенок — это ребенок». Сам я был сиротой, не понаслышке знал, что это такое. Если бы был жив отец, то, возможно, моя жизнь сложилась бы по-другому. И как только я подумал так, сразу же стало совестно: мне вроде бы нечего было роптать на судьбу. Но в последнее время меня не покидало чувство какой-то неудовлетворенности, внутренней тревоги. Иногда это стихало, иногда становилось так пакостно, что хоть волосы рви. Я пытался объяснить сам себе, почему постоянно меняется настроение, однако убедительного ответа не находил. Почему-то казалось: если бы не история с лейтенантом и не Алия, то у меня не было бы повода унывать. Но так только казалось. Все чаще и чаще возникала мысль: неудовлетворенность собой, внутренняя тревога — результат того несбывшегося, что на фронте представлялось вполне реальным. Я хорошо помнил, как там, на фронте, даже в самые тяжелые дни я не переставал мечтать, верить, надеяться. О чем я мечтал? Во что верил? На что надеялся? Вспоминать об этом было смешно — такими детскими, наивными казались мне былые мечты. Но тогда я искренне верил, что после войны, когда смолкнет орудийный гул, высохнут слезы и в глубоких воронках пробьется молодая травка, наша жизнь станет прекрасной и удивительной. За три послевоенных года я почти каждый день убеждался в обратном и продолжал убеждаться в этом. Да, мирная жизнь разрушила фронтовое братство. Человек, арестовавший Самарина, тоже был фронтовиком — это подтверждала орденская планка на его груди. Он, видимо, честно и храбро воевал, может быть, даже совершил подвиг, а теперь стал жертвой чьей-то преступной воли, рожденной или жестокостью, или страхом, или еще чем-нибудь, недостойным человека. Как все сложно и непонятно было в мирной жизни! Память хранила детство, казавшееся волшебной сказкой, потом был фронт — страх, грубость, кровь, но и ощущение своей значимости, причастности к судьбе Отчизны. Теперь же я чувствовал себя бесполезной, гонимой ветром песчинкой. Мысленно осуждая Самарина, я понимал его душевное состояние, потому что тоже нуждался в опоре, но не в той, которую он избрал себе…

Мы немного опоздали. В комнате, когда вошла Алия, на несколько мгновений возникла напряженность. Волков что-то шепнул Самарину и Гермесу — они сидели на диване с высокой спинкой, — прошелся, нервно потирая руки, по комнате. Он уже выпил — выдавал блеск глаз и раскрасневшееся лицо. В его движениях была суетливость, и я подумал, что сегодня он, наверное, объявит, какого числа распишется с Таськой, пожалел Нинку, обвел глазами комнату, еще раз посмотрел на Таську и понял: Волкову можно посочувствовать. Несмотря на свою привлекательность, Таська была мещаночкой. Это подтверждали выстроенные по ранжиру слоники на пузатом комоде, обилие вышивок и подушечек разной величины, коврик с изображением лебедя и склонившейся над ним красотки. Все в комнате было прибрано, выскоблено — ни пушинки, ни соринки. Несколько книжек — я узнал учебники Волкова — сиротливо лежали, связанные бечевкой, на пустой этажерке.

К моему удивлению, Алия и Таська быстро нашли общий язык — стали оживленно шушукаться. Воспользовавшись этим, я подошел к Самарину и Гермесу, попросил их потесниться, плюхнулся на диван — даже пружины скрипнули.

— Улизнуть бы. — Самарин покосился на дверь.

— Нельзя, — сказал я.

Гермес покосился на заставленный всякой снедью стол.

— Рубать хочется — аж в глазах темно.

Я подумал, что слово «рубать» он перенял от нас, мысленно спросил себя, чему еще мы научили его. Я никогда не считал ни себя, ни Волкова, ни Самарина совершенством, понимал — в наших поступках и взглядах много спорного, но в то же время не сомневался: нам можно и подражать. Да, я был высокого мнения о себе, Самарине, Волкове, Нинке потому, что мы прошли фронт.

Перехватив жалобный взгляд Гермеса, Волков повернулся к Таське, резко сказал:

— Хватит лясы точить!

Она ойкнула, пригласила нас к столу.

Пусть что угодно говорят про водку, но от нескольких рюмок под пироги — никакого вреда. Водка, пироги, салаты… Что и говорить. Таська умела угодить. Самарин повеселел, Гермес восторженно поглядывал то на Таську, то на Алию. Обе они были чертовски красивы, хотя и не похожи. От Алии, типичной южанки, Таська отличалась той красотой, которую принято называть русской. Собранные в огромный ком светлые волосы, голубые глаза с темными, слегка расширенными ядрышками зрачков, мягкие линии тела, округлость движений, все это свидетельствовало о покладистости ее характера — особенности, присущей только русской женщине.

Пироги были сдобные, очень вкусные. Мы расхваливали хозяйку. Таська вспыхивала от удовольствия, переводила вопросительный взгляд на Волкова. Он раскачивался на стуле и пил, пил, пил. Иногда на его лицо набегало облачко, в глазах появлялась отрешенность, он словно бы уходил в себя, и я чувствовал: Волков ничего не видит и ничего не слышит.

Алия сидела около меня, наши плечи часто соприкасались. По моему телу тогда пробегал ток и возникала надежда, что она наконец согласится стать моей женой. Алия смеялась, не поглядывала, как это бывало раньше, на маленькие часики. Через несколько минут выяснилось: муж в командировке, а свекровь и другие родичи уехали на какие-то торжества в Фирюзу. «Значит, впереди у нас целая ночь», — обрадовался я и дал понять это взглядом Алии. Она улыбнулась, и я чуть не рассмеялся от нахлынувшего на меня счастья, тотчас же решил: все плохое, что было в моей жизни, — дурной сон, теперь начнется другая полоса. Захотелось, чтобы все — Самарин, Волков, Гермес, Таська, Алия и, конечно же, Нинка — тоже были бы счастливы. Я вскочил и, расплескивая водку, предложил выпить за наше будущее. Все оживились, потянулись ко мне рюмками, только Самарин чуть помешкал.

Таська что-то сказала Волкову. Он кивнул, вынес из соседней комнаты новенький патефон, держа его на вытянутых руках.

— Осторожней, — сказала Таська, и я понял: патефон — ее гордость.

Оттолкнув Волкова, Таська сама покрутила ручку, сама поставила пластинку, опустила на нее иглу. Мы с грохотом отодвинули стулья.

— Кавалеров навалом, а женщин с гулькин нос, — проворчал Волков.

Таська метнулась к двери и, спустя несколько минут, в комнату вошли две девицы. Припухшие веки, косынки на головах, наспех накрашенные губы подтверждали — Таська подняла их с постели. Девицы были не ахти — кругленькие мордашки, выщепленные брови, губы сердечком. Они долго отнекивались и конфузились, когда Таська налила им по стопке, потом лихо выпили, помахали ладошками в рот, наскоро закусили и принялись танцевать.

Я танцевал с Алией. От нее пахло дорогими духами, а мне казалось — так хорошо пахнет ее кожа и волосы. Сравнивал Алию с девицами, самодовольно думал: «Они и в подметки ей не годятся».

С девицами танцевали Волков и Гермес, с Таськой — Самарин. Он что-то говорил ей, но она не слушала — ревниво поглядывала на победно раздувавшего ноздри Волкова. Я только сейчас увидел, что он в обновке — в коричневых штиблетах с дырочками. Самарин был в стоптанных полуботинках. Таська щеголяла в лакированных «лодочках». Я отметил про себя, что беременность совсем не портит ее.

Через некоторое время Волков предложил поменять партнерш — ему, видимо, наскучило танцевать с одной и той же. Самарин сразу пригласил Алию, Волков подошел к девице, с которой танцевал Гермес, я положил руку на Таськино плечо. Покосившись на Волкова, она тихо сказала, что Верка не таковская, что с ней этот бабник — Таська так и сказала «этот бабник» — вытянет два номера: пустой и порожний. Я кашлянул.

— Изменяет?

Таська всхлипнула.

Было душно. Подведя Таську к окну, я остановился, но разгоряченное лицо не ощутило даже намека на прохладу. Где-то совсем близко выла собака — тоскливо и обреченно. Удивленный этим, я сказал Таське, что собака, должно быть, предчувствует что-то.

— О чем разговор? — крикнул Волков.

Таська объяснила.

— Пора расходиться, — сказал Самарин.

— Время еще детское, — возразил я и начал лихорадочно соображать, где бы уединиться с Алией.

На столе был хаос — недопитые бутылки, тарелки с остатками еды, надкушенные пироги. Девицы позевывали, прикрывая ладошками рты, Гермес чему-то улыбался, Алия, была серьезной, Таська обмахивалась газетой, Волков вытирал носовым платком потное лицо, в глазах Самарина вдруг снова появилась грусть.

— Чего сник? — спросил я.

Он вяло улыбнулся.

— Сердце щемит.

— Поменьше думай о разной ерунде.

— Не получается.

Впереди у меня была целая ночь и я воскликнул:

— Все наладится, лейтенант! Вот увидишь, наладится.

Как только я сказал это, послышался гул, пол качнулся, как палуба корабля, с потолка посыпалась штукатурка, на стенах появились, увеличиваясь с каждым мгновением, трещины. Я увидел расширенные от ужаса глаза Алии, Таську, обхватившую руками живот, перекошенный рот Гермеса, готовность действовать на лице Самарина, внезапно протрезвевшего Волкова, услышал истошный визг девиц, ощутил страшную боль и потерял сознание…

Я очнулся и долго не мог понять, что случилось и где я. Почудилось — мертв, но боль в плече вернула меня в действительность. Было темно и тихо, так тихо, что я услышал собственное дыхание — прерывистое, с присвистом. Возникло лицо Алии, Таська, Самарин, Гермес, Волков. «Атомную бомбу сбросили», — решил я и подумал: снова придется надеть шинель, стынуть в окопе, подниматься в атаку. Я не хотел ни убивать, ни быть убитым, не сомневался — так скажут все, кто был на передовой, помянул бранным словом тех, кого в газетах называли поджигателями войны. Хотел встать, но стукнулся обо что-то твердое. Над головой угрожающе треснула доска, посыпались, колотя тело, какие-то обломки, потек песок.

Я не имел ни малейшего представления, сколько времени пролежал без сознания, но казалось, что прошла целая вечность. Ничего не было видно, я не мог определить — можно ли выбраться отсюда и, если можно, то как. По-прежнему ныло плечо. К этой боли прибавилась другая — от ушиба. Осторожно ощупал голову — на макушке была шишка.

Надо было что-то предпринимать. Я протянул левую руку и сразу наткнулся на шершавую поверхность скособоченной стены. Передвинул руку вверх-вниз, потом влево-вправо — даже щели не было. То же самое я проделал правой рукой, невзначай прикоснулся к чему-то мягкому и очень знакомому. В первое мгновение я не понял, что это такое, потом в моем сознании словно молния сверкнула. Торопливо сдвинул руку и помертвел, ощутив под ладонью лицо Алии. Тело покрылось холодной испариной, я даже дышать перестал. Каждой линией руки, каждой порой кожи чувствовал — это она, и только она. Сколько раз я сжимал ладонями эти нежные щеки, сколько раз целовал эти трепетные губы, прекрасный, а теперь холодный, как мрамор, лоб!

— Алия? — тихо позвал я, надеясь на чудо.

Моя рука продолжала лежать на ее лице, а в мозг все глубже и глубже проникала боль. Возникла мысль: лицо холодное, а волосы те же, что и раньше, будто живые. Эта мысль была навязчивой, я никак не хотел поверить, что она, Алия, уже никогда не улыбнется мне, никогда не произнесет, чуть картавя, слова, от которых или встрепенется сердце, или охватит грусть.

До сих пор я не думал — удастся ли мне выбраться, по-прежнему был уверен — сбросили атомную бомбу. Теперь же издал вопль отчаяния и ужаса. От воздушной волны снова пришел в движение песок, над головой что-то качнулось, на лицо просыпалась труха. Это испугало меня еще больше, и я начал кричать.

Шелестел песок, сыпалась труха, что-то потрескивало и двигалось, а я продолжал кричать, я, наверное, в эти минуты был невменяем. Потом сообразил — уже не кричу, а сиплю. Смолк и тотчас услышал какой-то стук, будто где-то долбили ломом. «Галлюцинация», — решил я, снова вобрал в легкие воздух, но изо рта вырвался только хрип. Интуиция подсказала: надо лежать тихо и думать о чем-нибудь хорошем. Но мысли, помимо желания, возвращались к Алии, до которой можно было дотронуться рукой. От этого становилось больно и страшно. Даже на фронте мне не приходилось сидеть, а тем более лежать около убитых, я только видел мертвецов и видел часто, почти каждый день. А теперь около меня была мертвая Алия. Если бы не случилось беды, то мы сейчас, наверное, бессвязно лепетали бы друг другу ласковые слова. Я всегда хотел близости с ней и всего несколько часов назад чувствовал — ждать недолго.

Наверху послышался шум, похожий на скрежет лопаты. Ухо уловило голос, но что кричали и кто кричал, определить было невозможно. Схватив какой-то обломок, я стал стучать в стену, не обращая внимания на струившийся песок и труху. И чем сильнее я стучал, тем больше надеялся на спасение.

Как долго меня откапывали, не берусь подсчитывать. Может, прошло десять или пятнадцать минут, может, полчаса или час, но мне это время показалось вечностью. Когда хлынул дневной свет, я понял — уцелел чудом: щель, в которой находился я, напоминала гроб; над головой нависала, прогнувшись, доска, слева была накренившаяся стена, справа лежала полузасыпанная обломками Алия — остекленевшие глаза, растрепанные волосы, искривленный в предсмертной муке рот. На какое-то мгновение я потерял рассудок, потом, будто издали, услышал голос Гермеса:

— Давай… ну, давай же руку!

С его помощью я выбрался, едва слышно сказал:

— Алия…

Гермес — чумазый, с уже подсохшей царапиной на лице, в изодранной рубахе и испачканных брюках — деловито опустился на четвереньки, наклонился над отверстием, через которое вылез я, громко окликнул Алию. Это было свыше моих сил. Я разрыдался. Гермес удивленно поморгал, наклонился еще ниже и вдруг сильно изменился в лице. Он ничего не сказал мне. Да и что он мог сказать?!

Слезы туманили глаза. В первый момент мне показалось: разрушенные дома, вывороченные с корнями деревья, поваленные столбы электропередачи — обман зрения. Пахло гарью. На противоположной стороне улицы дымился остов дома, кто-то приглушенно стонал, несколько человек потерянно бродили среди развалин, мужчины и женщины откидывали лопатами измельченную штукатурку и расщепленные доски. А с неба лился солнечный свет — яркий и ласковый.

Я вытер слезы.

— Война?

— Землетрясение, — сказал Гермес и стал отряхивать с колен пыль.

Внезапно послышался плач. Я увидел Нинку с младенцем на руках. Ее глаза были сухими и строгими, отчетливо проступали скулы, лоб прорезала глубокая морщина. Завернутый в какое-то тряпье младенец орал благим матом, и Нинка, ни к кому не обращаясь, воскликнула:

— Господи! Хоть бы бутылочку молока раздобыть.

Я подошел, изумленно спросил:

— Чей?

— Таська преждевременно родила.

— А где она сама?

Нинка медленно перевела взгляд. Там, куда смотрела она, лежали накрытые чем попало тела. Я сразу узнал коричневые штиблеты, стоптанные полуботинки, лакированные «лодочки» и, не в силах сдвинуться с места, понял: страшней того, что я уже перетерпел, ничего не будет…

Мои погоны

Повесть

Мы узнавали мир вместе с человеческим подвигом и страданиями.

Юрий Бондарев

1

Я получил повестку «прибыть с вещами» 25 ноября 1943 года в самый обыкновенный, ничем не примечательный день, не зимний и не осенний: зимним его нельзя было назвать из-за слякоти — снега и грязи, превращенной сотнями ног в кашицу, напоминавшую цветом краску для полов, а на осенний он не походил потому, что уже выпал снег, рыхлый и влажный; он покрывал тонким слоем крыши, скамейки, газоны, напоминал накрахмаленную скатерть там, где не было пешеходов и автомашин.

Повестку принесли утром, когда я пришел, усталый, с ночной смены. Матери не было. На столе, под салфеткой, лежали сваренные в мундире, чуть теплые картофелины, ломоть черного хлеба, сдобренный сахарным песком, и записка: «Ушла на дежурство. Завтра вернусь около восьми вечера. Смотри, не опоздай на работу». Будильника у нас не было, и мать, уходя на ночные дежурства, каждый раз просила соседей разбудить меня. Я и сам обращался к ним с такой же просьбой, если надо было вставать утром. А днем я спал мало и всегда просыпался сам, задолго до заводского гудка.

Мать беспокоилась не зря. За опоздания и прогулы строго наказывали. И все понимали: эта строгость — необходимая, вынужденная мера.

Я читал и перечитывал повестку. Усталость как рукой сняло. Наскоро перекусив, я помчался в военкомат к капитану Шубину — с ним я познакомился полгода назад, когда проходил медкомиссию. В тот день призывники — парнишки 1926 года рождения — слонялись по коридорам, сидели на корточках, привалившись к поблекшей от частого прикосновения стене, дымили самокрутками, передавая друг другу обмусоленные «сороковки». Разговоры велись на одну тему: когда заберут и куда. Мои сверстники хотели попасть в авиацию, в артиллерию, в танковые войска. Двое из нас собирались стать гвардейскими минометчиками — так называли тех, кто стрелял из «катюш». Все говорили: «Лишь бы не в пехоту». Служба в пехоте представлялась всем нам самой тяжелой и самой опасной. Все мы надеялись остаться в живых, никто не говорил вслух, что кого-нибудь из нас могут убить или тяжело ранить. Но все, наверное, думали об этом: наши войска наступали почти на всех фронтах, и мы уже знали, что это такое.

Я хотел стать моряком. Очень хотел! Морем я бредил с детства, прочитал десятки книг, в которых воспевалось море и смелые, отважные люди — моряки. Но я понимал — на флот не возьмут: туда отбирали самых крепких, самых выносливых, а у меня с детства пошаливали нервы. Сам я этого не замечал, но так утверждала мать. «А вдруг?» — появлялась надежда. Я бы полжизни отдал, чтобы попасть на флот. В мечтах я видел себя в бескозырке с ленточками, с синим воротником на спине.

Из двери с облупившейся на ней краской выглянул капитан в суконной гимнастерке, с протезом вместо руки. Был он среднего роста, широк в плечах, в густых темно-русых волосах белела седина. Капитан обвел взглядом призывников и поманил меня пальцем.

— П-поможешь повестки в-выписывать, — сказал он, чуть заикаясь, когда я подошел. — С п-почерком у тебя как?

Я ответил, что почерк у меня неважный: так говорили учителя.

Шубин покопался на столе, дал мне четвертушку листка, вырванного из тетради:

— Н-напиши ч-что-нибудь.

Я обмакнул перо в пластмассовую чернильницу с узким горлышком, старательно вывел: «Смерть немецким окупантам!»

— Н-нормальный почерк, — сказал Шубин. — Только оккупанты с двумя «к» пишется. Ты сколько классов кончил?

— Шесть.

Капитан покосился на меня:

— Выходит, оставался?

— Один раз, — признался я.

По устным предметам я всегда получал «отлы» и «хоры», потому что легко запоминал прочитанное, а решать примеры, доказывать теоремы не умел. Математика требовала усидчивости, сосредоточенности, — того, чего не хватало мне. Именно поэтому на экзаменах по алгебре я получил «плохо» и остался в шестом классе на второй год.

Я выписывал повестки, стараясь не делать грамматических ошибок, вспоминал в затруднительных случаях правила из учебника русского языка, а капитан, перебирая разложенные на столе бумаги и подписывая некоторые из них, рассказывал про фронт. Он явно симпатизировал мне. На Шубина, наверное, произвело впечатление то немое обожание, с которым я посматривал на него, бывшего фронтовика.

Был он кадровым военным, командовал стрелковой ротой. В сорок первом, под Витебском, его контузило и ранило одновременно.

— Как? — спросил я.

— П-под бомбежку п-попал.

Несмотря на это, капитан казался мне героем. Он видел фашистов, стрелял в них.

— Т-троих уложил, — похвастал Шубин. Его веко дернулось, почудилось — капитан по-свойски подмигивает мне.

После госпиталя Шубина комиссовали, но он не согласился с этим, пошел в наркомат обороны, попросил оставить его в армии.

— П-полгода ходил, но д-добился, — сообщил Шубин. — Т-теперь вместо пенсии з-зарплату получаю и п-паек, П-правда, не фронтовой, но мне х-хватает.

— А на фронте как кормят? — поинтересовался я.

— Х-хорошо кормят. Д-девятьсот граммов хлеба, плюс п-приварок, не считая сахара и к-курева.

— Сколько хлеба? — Мне показалось, что я ослышался.

— Д-девятьсот граммов, — повторил Шубин.

Был я долговяз и тощ. Посмотришь в зеркало — жердь. Свой паек — шестьсот граммов хлеба — съедал в один присест. Часа полтора ощущал сытость, а потом снова начинало урчать в животе. Поэтому сообщение Шубина ошеломило меня. От волнения я даже кляксу поставил. Положил на нее промокашку и сказал:

— Заберите меня поскорее в армию, товарищ капитан!

— П-при первой в-возможности, — пообещал Шубин. И добавил: — Если м-медкомиссию пройдешь.

Медкомиссию я проходил последним. Один из врачей — очкастый, костистый, весь, казалось, состоящий из острых углов, — велел мне положить ногу на ногу. Я знал: нога подпрыгнет, когда по ней стукнут блестящим молотком. Решил обмануть врача, напружинил ногу, но она, злодейка, все же дернулась.

— М-да, — промычал врач.

«Не возьмут», — испугался я и сказал бодро:

— Это от переутомления, доктор. Весь день повестки выписывал.

— Может быть, может быть, — закивал врач.

Стараясь не выдать себя, я вежливо спросил:

— Скажите, пожалуйста, годен ли я?

Невропатолог пошептался с другими врачами:

— Можете не волноваться!

С тех пор я стал часто наведываться в военкомат, спрашивал Шубина — скоро ли? Мой рост приносил мне немало огорчений, я выглядел старше своих лет и, ощущая на себе косые взгляды, каждый раз испытывал стыд: казалось, люди удивляются, почему я, такой взрослый, высокий, не в армии. Меня так и подмывало подойти к людям и объяснить им, что мне лишь недавно исполнилось семнадцать, что мой год еще не призывают. Плакаты «Родина-мать зовет!», расклеенные на улицах, — воспринимались мной, как обращение лично ко мне. Я глядел на пожилую женщину с поднятой рукой и думал: «Я бы с радостью, но что поделаешь, если не призывают?»

Я мог бы не бегать в военкомат — в повестке было сказано все. Но я хотел увидеть Шубина, хотел еще раз поговорить с ним.

Я бежал по грязи и мокрому снегу, чувствовал — промокают ноги. Я мог бы добраться до военкомата на трамвае с пересадкой на троллейбус, но транспорт надо было ждать, а мне не терпелось. «Скоро, скоро, скоро, — пело внутри. — Скоро я буду получать девятьсот граммов хлеба — в полтора раза больше, чем сейчас».

Какая прекрасная штука — хлеб, особенно если он свежий. Даже в очереди стоять за ним — удовольствие. Стоишь и предвкушаешь его, хлеб, доставая время от времени карточку с еще не оторванным талоном, на котором обозначено число.

Хлебная карточка была для меня чем-то вроде отрывного календаря. По ней, по хлебной карточке, я вел счет дням. Нет одного талона — прошел день. Надо ждать сутки, чтобы снова получить хлеб. Утром проснешься, и первое, о чем подумаешь, — хлеб. Оденешься, умоешься и — булочную. А если с ночной возвращаешься, то вначале — за хлебом.

Год назад в Москве продавали хлеб из американской муки. Он был белый-белый и безвкусный. Его хватали только в первые дни. Наш хлеб лучше. Наш — с запахом!

В булочной всегда тихо. Все смотрят на руки продавщицы. Хлеб она взвешивает, как аптекарь лекарство. Все говорят, что в нашей булочной продавщица честная. Нам повезло.

Всем хочется, чтобы был довесок — маленький-маленький. Его можно положить в рот сразу, в булочной. Все выходят и жуют.

Как хочется хлеба — хоть кусочек. Набегает слюна. Вспоминаю: дома только пшено и хлопковое масло. На обед сварю суп, заправлю его этим маслом. А вечером, перед уходом на работу, буду пить чай с сахарином — сахара, знаю, уже нет: мать мне сегодня остатки на хлеб высыпала.

— П-прибежал? — сказал Шубин, когда я ворвался к нему. — З-знал, что прибежишь. П-поздравляю тебя, Саблин! С-сбылась твоя мечта.

— Спасибо! — воскликнул я.

— Н-не просто спасибо, а спасибо, т-товарищ капитан, — поправил меня Шубин. — Ты, С-саблин, военным человеком становишься, п-привыкай к армейской т-терминологии.

Я неумело щелкнул каблуками:

— Спасибо, товарищ капитан!

— С-совсем другое дело, — одобрил Шубин. — Мы т-тебя в з-запасной радиополк отправляем. Р-радистом будешь.

— Радистом?! — Я почувствовал — вытягивается лицо.

— Р-радистом, — подтвердил Шубин. И добавил: — С-специальность — на б-большой! В м-мирной жизни тоже пригодится.

Я хотел в артиллерию или в танковые войска: о флоте после медкомиссии я даже не мечтал. Лишь изредка перед глазами возникал боевой корабль, и я с биноклем на палубе. Сказал Шубину, не скрывая огорчения, что собирался стать артиллеристом или танкистом.

— В артиллерию в-вакансий не было, — возразил капитан. — А в т-танкисты тебе нельзя: длинный больно, — Шубин улыбнулся, — голова т-торчать из люка будет. — Глядя на меня, добавил: — А в-вообще-то в армии рассуждать не п-положено. Г-где прикажут — там и б-будешь служить. Ясно?

— Ясно, — пробормотал я.

Я работал учеником строгальщика на 2-м ГПЗ. Своим товарищам по цеху о повестке не сказал. Почему-то решил: начальник нашего цеха Иван Сидорович Сухов, узнав о повестке, наложит на меня броню, и тогда… Нет, этого я допустить не мог!

Из всех людей, с которыми я общался в то время, Сухов вызывал во мне самую большую неприязнь. Эта неприязнь возникла сразу, как только я очутился с направлением в руке в его кабинете — тесном закутке, отгороженном от цеха фанерными щитами, почерневшими от мазута.

Хилый старичок с нависшими бровями, сидевший за огромным столом, показался мне злым. Прочитав направление, в котором говорилось, что я — строгальщик третьего разряда, Сухов провел рукой по небритой щеке и сказал:

— Пойдешь покуда учеником на ремонтно-восстановительный участок.

— Зачем учеником? — возмутился я. — Здесь же написано — строгальщик третьего разряда.

— Написать все можно, — возразил Сухов. — Ты документ покажи.

Документа, подтверждавшего «третий разряд», у меня не было: свой трудовой путь я начал далеко от Москвы, в Тюмени, когда находился в эвакуации.

— Вот так-то! — сказал Сухов, подняв указательный палец и обнажив розовые десны. — Поработай спервоначала учеником. А разряд мы тебе присвоим, если, конечно, заслужишь этого.

В первый же день я запорол чугунную заготовку. Узнав об этом, Сухов подошел к станку и произнес ехидно:

— Третий разряд, говоришь? Оно и видно!

С той поры он часто останавливался неподалеку от моего станка, подолгу смотрел, как я работаю. Я ощущал на себе его взгляд, нервничал, ошибался. Сухов подходил, брал в руки испорченную деталь, разглядывал ее, что-то бормоча себе под нос.

Во время обеденного перерыва я жаловался на начальника цеха, говорил рабочим, что он — вредный.

— Зря на него взъелся, — возражали ребята. — Иван Сидорович — мужик ничего. На нашем заводе еще до революции вкалывал.

Я слушал ребят вполслуха.

2

Во дворе военкомата на Большой Якиманке семь призывников, одетых в старые телогрейки, поношенные брюки и башмаки с заплатами, ожидали отправки.

— В армию? — спросил я.

— Туда, — отозвался поджарый парнишка с пробивающимися усиками и стрельнул нахальным глазом в Зою Петрину, которая провожала меня.

Зоя жила в нашем доме, на первом этаже. Она была моей ровесницей, самой вежливой, самой воспитанной девушкой не только в нашем доме — во всем дворе. Мне нравился ее ровный, спокойный характер, доброта, доверчивость, внутренняя чистоплотность — Зоя брезгливо вздрагивала, когда раздавалось грубое слово, болезненно морщилась, когда при ней употребляли двусмысленные выражения или говорили сальности; мне нравились ее светлые, гладко зачесанные волосы, ее губы с чуть опущенными уголками, ее глаза с то возникающей, то исчезающей в них мечтательностью; я любил Зою, как может любить полумальчик-полуюноша, зачитывавшийся романами Тургенева, видевший в Лизе Калитиной идеал.

В детстве меня и Зою дразнили женихом и невестой. Я краснел, доказывал, что Зоя для меня ноль без палочки, хотя думал по-другому.

Зоя вела себя иначе. Она гордо вскидывала головку и спрашивала:

— А дальше что?

Мальчишки и девчонки шмыгали носами, мямлили что-то и оставляли нас в покое.

Так было до войны. А сейчас Зоя стояла рядом молчаливая, притихшая. И если бы кто-нибудь назвал нас женихом и невестой, то, наверное, не ошибся бы.

Мать тоже хотела проводить меня, но вчера вечером ее срочно вызвали в больницу — она работала врачом. С тех пор как началась война и много медработников ушло на фронт, мать вызывали в больницу часто. Вчера за ней прибежала говорливая санитарка в телогрейке, накинутой на белый халат. Мать вздохнула и стала молча одеваться. Я смотрел на седину в ее волосах, на тонкие, вздрагивающие пальцы со следами йода. Я понимал: еще немного, и мать заплачет, и сказал ей, стараясь говорить бодро:

— Не беспокойся за меня. Ничего плохого со мной не случится. Я давно стремился в армию, но — не брали.

— Знаю, — тихо произнесла мать.

Санитарка навострила уши, скользнула взглядом по вещмешку — он лежал, наполовину собранный, на диване:

— Никак сынка забирают?

— Да, — сухо ответила мать.

— Боже мой, — запричитала санитарка, — такого-то молоденького! И когда только это кончится!

Я не сказал матери всего, что решил сказать ей при расставании, — постеснялся санитарки. Проводил ее до больницы, пообещал часто писать, шепнул ей на ухо: «Мамочка!», поцеловал в щеку и вернулся домой.

Капитан Шубин вышел во двор в наброшенной на плечи шинели, поздоровался со мной за руку. «Видела?» — спросил я Зою взглядом и посмотрел на ребят.

Зоя улыбнулась, ребята стали шептаться.

— Ж-жми, Саблин, на с-сборный пункт, на Соколиную гору, — сказал Шубин. — Остальные п-позже подъедут. Ни пуха тебе ни пера!

— К черту, к черту, — быстро проговорила Зоя.

Капитан перевел на нее взгляд, и его глаза потеплели. Я понял, что Зоя понравилась Шубину…

— Мировой мужик? — спросил я, когда мы направились к трамвайной остановке на Калужскую площадь. — Он для меня что хочешь сделает.

— Не хвастай, — сказала Зоя.

Я хотел возразить, но передумал: в наших спорах Зоя всегда одерживала верх. «Если меня убьют, — вдруг решил я, — то Зоя пожалеет, что возражала мне».

Мысль о том, что меня могут убить, вызвала жалость к самому себе. Я подумал, что, может быть, последний раз вижу Москву — город, в котором родилась вся моя родня, даже прабабушки и прадедушки. Окинув взглядом двухэтажные домики, опоясывавшие Калужскую площадь, в которую вливались, словно реки в озера, улицы — Донская, Большая Калужская, Крымский вал, Большая Якиманка, Житная, Коровий вал и Шаболовка, родная Шаболовка, замощенная булыжниками, с громыхающими трамваями, с домом конусообразной формы, выходящим фасадом на площадь, — я начал вспоминать.

В доме конусообразной формы, отделявшем Шаболовку от Донской, находилась булочная, которую на нашем дворе называли людоедовской. Такое название эта булочная получила еще до революции, когда она принадлежала булочнику Казакову, прозванному в простонародье Людоедом за дурное обращение с пекарями, что, впрочем, не мешало ему торговать прекрасными сайками и калачами, которые, по словам наших соседей, ничем не отличались от филипповских. Соседи утверждали, что Филиппов украл у Казакова секрет приготовления знаменитых калачей, нанес ему большой убыток.

«Так и надо этому Людоеду!» — злорадствовал про себя я, потому что не мог простить Казакову дурного отношения к пекарям.

Наши соседи и после революции продолжали покупать хлеб только в людоедовской булочной, каждый день ходили на Калужскую площадь, несмотря на то что напротив нашего двора был магазин, в котором, наряду с другими продуктами, продавался и хлеб.

До войны я тоже покупал хлеб только в этой булочной: он поступал на прилавок прямо из пекарни, расположенной позади дома.

Назад возвращался по правой стороне Шаболовки, медленно проходил мимо окон пекарни, затянутых металлическими сетками. За окнами сновали, перебраниваясь, молодые пекаря, осыпанные мукой. Я смотрел на них и вспоминал «Мои университеты» Горького, булочника Семенова.

До войны в пекарне работали только мужчины, потом появились молчаливые женщины, лица которых разглядеть не удавалось: кроме металлических сеток, на окна пекарни поставили решетки с узкими — такими, что руку не просунешь — отверстиями.

Я позавидовал женщинам-пекарям, лопающим, по моим убеждениям, только ситный, и перевел глаза на магазин «Рыба», в котором до войны продавались судаки, лещи и многое другое, что совсем не интересовало меня: даже икре и прочим деликатесам я предпочитал самые обыкновенные «подушечки» — слипшиеся в один ком, очень вкусные.

В дверь магазина «Рыба» вползала очередь. Стояли одни женщины, закутанные в шали, в платках, реже в незатейливых шляпках. У некоторых из них шали были черные, глаза грустные. Женщины держали в руках «авоськи» с пустыми банками или небольшими бидончиками, и я понял, что «выбросили» сгущенку — она выдавалась вместо масла: двести граммов сгущенки на стограммовый талон с надписью «жир».

В магазине «Рыба» уже давно не пахло рыбой. Из специализированного магазина он превратился в самый обыкновенный продмаг, и я мог бы при желании отоваривать в нем продуктовую карточку, но я «прикреплялся» к другому магазину, на Шаболовке, потому что всюду «выбрасывали» одно и то же: на жировые талоны чаще всего выдавалось хлопковое масло, реже комбижир, на мясные — селедка или колбаса, совсем не похожая на довоенную. Все мечтали достать настоящее мясо. Из него можно было приготовить и первое, и второе, но мясо продавали редко, и тех, кому удавалось достать говядину или баранину, называли счастливчиками.

Лучше других отоваривались детские карточки. На них выдавали сырки, сливочное масло, поэтому на черном рынке детские карточки стоили дорого.

Я не ошибся, решив, что выдают сгущенку. Из магазина вышла женщина в белом фартуке с пятнами. Сложив руки рупором, крикнула:

— Сгущенка кончается! Кто хочет, может получать яичный порошок.

Очередь зароптала, но не разошлась: все, наверное, надеялись получить сгущенку, которая ни в какое сравнение не шла с яичным порошком, приготовленным — так утверждали все — из черепашьих яиц.

Мы огибали в этот момент Калужскую площадь. Я увидел купол кинотеатра «Авангард» и загрустил еще больше: с этим кинотеатром были связаны самые приятные воспоминания — мы, я и Зоя, ходили в «Авангард» часто, у нас были там любимые места.

Мысленно попрощавшись с «Авангардом», я еще раз окинул глазами Калужскую площадь. Эта площадь вместе с прилегающими к ней улицами была для меня Москвой: на Шаболовке я родился, на Донской учился, на Большой Якиманке призывался, а Большая Калужская, застроенная в предвоенные годы красивыми домами, казалась мне красивей улицы Горького, и я гордился, что Большая Калужская соседствует с Шаболовкой, на которой доживают свой век дома-развалюхи, и, конечно же, предпочел бы жить на широкой и прекрасной улице, несмотря на то что очень любил Шаболовку.

Я шел, погруженный в свои думы, и не сразу понял, о чем спрашивает Зоя.

— Может, до Серпуховки пешком? — повторила она.

— Да, да, — забормотал я.

— Но дальше проводить не смогу.

— Почему? — Я огорчился.

— На работу опаздываю.

Зоя работала лаборанткой, вечером — три раза в неделю — училась. Мне это нравилось. Втайне я завидовал Зое, но сам в школу рабочей молодежи так и не поступил — решил: школа не волк, в лес не убежит. Зоя разубеждала меня, стыдила, а я вспоминал алгебру, геометрию и физику.

Мы вышли на Коровий вал. Я увидел разрушенный бомбежкой дом, обнесенный аккуратным — дощечка к дощечке — забором, и позавидовал Зое, которая уже была под бомбежкой и испытала то, что мне только предстояло испытать.

Первая воздушная тревога была объявлена в Москве в ночь с 22 на 23 июня 1941 года. Рассветало, когда мать разбудила меня.

— Одевайся побыстрее и — в бомбоубежище, — проговорила она взволнованно.

— Налет? — спросил я.

— Да, да, — нервно ответила мать. — Поторапливайся!

Я быстро оделся Я не испытывал страха, не сомневался: наши летчики не подпустят фашистские самолеты к Москве.

Захватив самое необходимое, мы вышли во двор, где уже собралось человек тридцать. Зоя с красной повязкой на рукаве бегала по двору, уговаривала всех спуститься в бомбоубежище — в подвал церкви, которая вдавалась задней частью в наш двор.

— Прошу, товарищи, прошу! — говорила Зойка, показывая рукой на дверь подвала.

Ее никто не слушал. Все смотрели, задрав головы, на небо. Зоя подбежала ко мне:

— В бомбоубежище!

— Подумаешь, начальница, — фыркнул я.

— Конечно. — Зоя указала на красную повязку.

К различного рода повязкам я относился с уважением: их носили дежурные по классу, звеньевые, староста — все, кто в моем понимании был «властью». Поэтому я покорно спустился в подвал, но пробыл там недолго: в подвале было скучно, неинтересно. Выбравшись тайком наверх, я стал бегать вместе с ребятами за сараями, стараясь не попадаться Зое на глаза.

Через полчаса объявили отбой. Эта воздушная тревога оказалась учебной. Я был разочарован.

Настоящие воздушные тревоги и бомбежки начались спустя месяц, когда я был в эвакуации. Вернувшись домой, узнал: во время бомбежек Зоя отличилась. Когда на нашем дворе, у сараев, упала «зажигалка», Зоя не растерялась: схватила лопату, засыпала бомбу песком. Через несколько дней она сбросила зажигалку с крыши. Соседи рассказывали об этом с гордостью, словно они, а не Зоя обезвреживали бомбы.

На Коровьем валу, около разрушенного дома, огороженного забором, рос тополь, расщепленный бомбой. Он чуть было не погиб, но выжил, выбросил весной почки, из которых вылупилась нежная, клейкая листва. Я подумал, глядя на этот тополь, что Москва тоже выстояла, и теперь, когда позади Сталинград и битва на Курской дуге, настроение совсем другое, хотя впереди, может, и будут тяжелые испытания.

Электрические часы, установленные на Серпуховской площади, показывали четверть десятого. Однако доверять этим часам было нельзя: они то работали, то останавливались. Зоя спросила у проходившего мимо военного, который час. Военный сказал, что сейчас половина десятого.

— Ну, мне пора! — спохватилась Зоя и неумело поцеловала меня в щеку.

Я смутился: «Зачем же при всех?»

— Пиши! — Зоя помахала рукой и перешла на противоположную сторону улицы, где находилась трамвайная остановка.

Когда трамвай скрылся за поворотом, мне стало грустно. Захотелось сбегать к матери на работу, сказать ей все то, что я не осмелился сказать при санитарке. Но я побоялся опоздать на сборный пункт…

Сборный пункт размещался в здании школы, из которой были вынесены парты. В классе, куда привели меня, на доске белела сделанная мелом надпись: «Прощай, Валюша, не поминай лихом!» Я подумал, что парень, сделавший эту надпись, наверное, проштрафился перед девчонкой, и пожалел, что не сказал Зое о том, как я ее люблю. Я давно собирался сделать это, но мне почему-то казалось — Зоя рассмеется в ответ.

Ходить по коридорам новобранцам не разрешалось. От нечего делать я распаковал «сидор». Быстро умял хлеб, колбасу, наелся вроде бы и уснул прямо на полу, положив под голову отощавший вещмешок…

Проснулся в плохом настроении — хотелось есть. Покопался в «сидоре» и только надумал пожалеть сам себя, как распахнулась дверь, и добрая фея в виде усатого розовощекого старшины принесла сухой паек: хлеб, сахар, сало, селедку.

Настроение сразу поднялось. Казенные харчи оказались вкусными. Я решил, что вечером тоже дадут, съел все до крошки, выпил три кружки воды из стоявшего возле двери бачка и снова лег, но в это время раздалось: «Становись!»

3

Мы — пятьдесят шесть новобранцев-москвичей — уезжаем в Горький. Многих из нас провожают женщины — матери, сестры, подруги. Я жалею, что нет Зои. Перед глазами встает, словно это произошло только вчера, памятная мне встреча.

Я встретил Зою на второй день после возвращения из эвакуации. Передо мной стояла прежняя и в то же время совсем другая девушка. С Зоей произошло что-то: не то она выросла, не то пополнела, но это уже была не та девочка, которая загоняла меня в бомбоубежище.

— Здравствуй, — сказал я, чувствуя, как меня охватывает новое, еще не испытанное чувство.

— Здравствуй. — Зоя улыбнулась, поправила на мне воротничок. — Увидела тебя и сразу расхотелось уезжать.

— Ты уезжаешь?

— Завтра. Отец прислал вызов.

Зоины родители разошлись, когда она была маленькой, но сохраняли хорошие отношения. Каждый год Зоя уезжала на два-три месяца к отцу — он жил и работал на Урале.

Десять лет я прожил с Зоей на одном дворе, встречался с ней каждый день, казалось, изучил ее, и вот теперь только понял, как она хороша, как не похожа на других девчонок.

— Зойка, Зойка, — пробормотал я.

Она взлохматила мне волосы:

— Пойдем в кино?

— Пойдем, — выдохнул я.

Мы пошли в «Авангард». Не помню, какой показывали фильм: на экран я не смотрел — только на Зою. Мне хотелось, чтобы фильм продолжался вечно, но он кончился до обидного быстро.

— Погуляем? — сказала Зоя, когда мы вышли из кинотеатра.

— С удовольствием!

Стояла теплая июльская ночь. Отчетливо вырисовывались сделанные известью белые полосы, отделявшие тротуар от мостовой, служившие ориентиром для шоферов и водителей троллейбусов. «Цок, цок, цок» — цокали по булыжникам каблуки патрульных. Мы шли по Большой Якиманке. Я шел медленно, стараясь продлить удовольствие.

Посередине улицы протопал взвод солдат с узелками под мышками. «В баню идут», — догадался я и сказал вслух:

— Скоро и мне так.

— Не хочется? — спросила Зоя. Мне почудилось в ее голосе сочувствие.

— Хочется, — признался я.

Зоя погладила меня по руке.

О чем думала она в ту ночь? Не знаю. Я думал только о ней, ибо понял — влюбился, мечтал изобрести какой-нибудь аппарат, который бы позволил прочитать Зоины мысли. Я чувствовал себя счастливейшим человеком, потому что самая прекрасная девушка на земле шла под руку не с кем-нибудь, а со мной, Георгием Саблиным!

— Поздно уже, — сказала Зоя.

Мы пошли домой. Свернули во двор. Вот он — наш дом-развалюха. Он все приближается, приближается, приближается, и вместе с ним приближается минута расставания — та минута, которой я страшусь: не хочу расставаться с Зоей не хочу, чтобы она уезжала на Урал! В моей душе происходило непонятное, хотелось крикнуть на весь двор: «Зоя, я люблю тебя!» В ту минуту я любил не только Зою — всех, даже дом-развалюху, потому что в этом доме жила «она».

Мы вошли в подъезд, пахнувший мышами, плесенью, гнилым деревом.

— Постоим? — сказал я, боясь услышать «нет».

— Да, — ответила Зоя.

Мы стояли долго. Дом спал.

Я сжимал Зоины пальцы, бессвязно лопотал что-то. Хотелось поцеловать девушку, но я боялся разрушить то хорошее и светлое, что возникло между нами.

— Пора! — проговорила Зоя и юркнула за обитую войлоком дверь — потом, после ее отъезда, я часто здесь останавливался, вспоминая это свидание.

Звякнула цепочка.

— Зоя? — позвал я.

— Спокойной ночи, — послышалось в ответ.

— Зоя, — повторил я.

За дверью скрипнуло что-то.

— Зоя, Зо-ой?

Я долго-долго стоял у двери, надеясь на чудо.

Чуда не произошло. Рано утром, когда я еще спал, Зоя уехала. Писала она часто. Ее письма были немногословны, но в конце каждого стояло «твоя». Это меня окрыляло.

Я посылал ей «простыни». Трудно было с бумагой, но я всеми правдами и неправдами раздобывал ее…

Зоины письма лежат в кармане. Их — десять. Они завернуты в плотную бумагу и перевязаны голубой лентой, которую я выпросил у матери. Вместо этой ленты она хотела дать мне желтую, но я не взял ее, потому что желтый цвет обозначал измену. Об этом я прочитал в какой-то книжке.

В Горький нас сопровождает ефрейтор. Ему за пятьдесят. Он совсем не похож на военнослужащего. Лицо у него доброе, круглое, глаза, как у ребенка; шинель горбом вздувается на спине, ремень расслаблен, кирзовые сапоги, нетронутые гуталином, поседели от мытья. Ефрейтор называет нас сынками. Мы его за глаза — папашей.

Папаша пересчитывает нас, прокалывая воздух указательным пальцем. Пересчитать нас не удается: мы не стоим на месте, бродим по привокзальной площади. Папаша сдвигает на лоб «ушанку», обнажая стриженый затылок, озадаченно смотрит на нас.

Ефрейтор мне нравится: он домашний, уютный. Я быстро пересчитываю всех и говорю:

— Пятьдесят шесть человек!

— Точно?

— Как в аптеке… — Я стараюсь освоить армейскую терминологию и поэтому после небольшой паузы добавляю — …товарищ ефрейтор!

— Спасибо, сынок, — говорит папаша и просит меня присмотреть за новобранцами, пока он сходит в продпункт.

— Смотри хорошенько, — советует папаша, — чтобы, упаси бог, никто не утек. А мне невтерпеж: со вчерашнего дня не жрамши, потому как старшо́го моего — лейтенанта Коркина в госпиталь пришлось ложить — приступ.

Папаша уходит. Я поднимаюсь на верхнюю ступеньку главного подъезда, откуда хорошо просматривается вся площадь, снова пересчитываю новобранцев.

На привокзальной площади лежит снег. Наполненные влагой глыбы свисают с крыш. Подходят, звеня, трамваи, выбрасывая на площадь людей с чемоданами, корзинами, с котомками, перешитыми из мешков.

Между нами шныряют два парня, тоже новобранцы, с одинаковыми челочками, в одинаковых — черных с пуговками — кепках-малокозырках, металлическими зубами, наколками на руках. С одного взгляда определяю — шпана.

Шпаны в военной Москве много. Красивые и безобразные, высокие и низенькие, эти парни похожи один на другого. Может быть, потому, что вся шпана носит одинаковые челочки, одинаковые кепки, у всех наколки на руках и металлические коронки.

Эти коронки называются фиксами. Они — шик. Их надевают даже на здоровые зубы.

Я ненавижу шпану. Один тип из этой шатии вытащил из моего кармана хлебные и продуктовые карточки.

Случилось это два года назад. Я возвращался на «букашке» — так назывался маршрут «Б» — с Таганской площади, где в то время находился спецмагазин, в котором отоваривались наши карточки. На Коровьем валу сошел. Сунул руку в карман и обмер — нет карточек. Метнулся в одну сторону, в другую. Трамвай прогромыхал мимо. Я увидел парня в малокозырке, который, кося на меня глазом, ухмылялся, показывая металлический зуб. «Он», — подумал я и помчался за трамваем. Но разве догонишь трамвай? «Букашка» пересекла Калужскую площадь, покатила под гору к ЦПКиО имени Горького.

Как мы дожили до конца месяца, лучше не вспоминать…

Я не свожу с парней, шныряющих по площади, настороженного взгляда. Ведут себя эти парни нагло: ощупывают чужие «сидора», совещаются. На мой вещмешок внимания не обращают — такой он тощий.

Один из парней — плотный, с короткой шеей, с виду он добродушный, покладистый. У другого — тонкие губы, опухшее лицо, мешки под злыми, колючими глазами. Называют парни друг друга по фамилиям. Запоминаю на всякий случай: с короткой шеей — Ярчук, опухший — Фомин.

Парней провожают девушки. Одна из них в беличьем манто, в меховой шапочке, кокетливо сдвинутой набок, напоминает мне Катюшу Маслову — перед отъездом я прочитал «Воскресение». Украдкой посматриваю на эту девушку.

— Нравится маруха?

Оглядываюсь — Фомин.

— На Катюшу Маслову похожа, — отвечаю я.

— На кого, на кого? — Брови у Фомина сдвигаются.

Я сбивчиво объясняю, кто такая — Катюша Маслова.

Фомин подзывает девушку, снисходительно говорит ей:

— Слышь-ка, эта верста втюрилась в тебя.

Девушка ласково улыбается, протягивает мне руку:

— Зина.

— Георгий.

— Жора, значит?

— Можно и так, — соглашаюсь я и думаю: «Какая у нее приятная, мягкая ладонь. Будто бархат».

Подруга Зины — густо напудренная, словно вываленная в муке, девица с ярко накрашенным ртом, в распахнутом пальто, из-под которого виднеется тельняшка, неплотно облегающая ее рыхлое тело, — развязно спрашивает:

— А я тебе нравлюсь?

— Нет.

В Зининых глазах — смешинки.

— Нельзя так говорить женщинам, — учит она. Голос у нее густой, красивый.

— Но ведь это же правда! — возражаю я.

— Тем более нельзя! — Зина смеется. Напудренная девица морщит носик, похожий на кнопку, говорит Ярчуку:

— Врежь ему!

Я напрягаюсь, ожидая удара.

— Не смей! — Зина смотрит на Фомина. Тот советует своему приятелю не связываться…

4

Наш вагон напоминал бочку, набитую селедками. На верхних полках размещались по двое. Моим соседом оказался поджарый парнишка с тонкой, как стебелек, шеей, с большими, словно плошки, глазами, острым подбородком.

— Давай знакомиться, — сказал парнишка. — Николай Петров я. Фамилия, как видишь, самая обыкновенная.

Я назвал себя.

Лежа на полке, мы молчали. Меня терзал голод. Глядя в окно на уплывающий перрон, я думал о превратностях судьбы: «Был хлеб, а теперь нет его». Представил себя убитым. Зоя и мать плакали, называли меня Жориком, совали мне хлеб, сахар и даже пироги.

Я еще не решил, как поступить с ними, пирогами: то ли ожить и сразу съесть их, то ли подождать, но в это время Петров спросил:

— Шамать хочешь?

— Спасибо, сыт, — проворчал я.

Колька хохотнул:

— Брось врать-то. Свой паек ты уже сшамал — сам видел. А у меня пищи разной — полон «сидор». Коржики есть и сало.

Я испытал такой приступ голода, что не смог сдержаться.

— Угощай, коли так!

Съев кусок сала, поблагодарил Кольку и отвернулся, показывая, что я-де человек воспитанный, объедать других не привык.

Колька снова хохотнул:

— Не стесняйся — наваливайся. Сколько хочешь шамай. Коржичков отведай — хорошая пища. Вку-усная!

Я надкусил коржик.

— Ну? — Петров даже рот приоткрыл — весь внимание.

Я поднял большой палец, хотя коржики мне не очень понравились.

Николай хмыкнул удовлетворенно.

— Сам пек. Как думаешь, из чего?

Коржики были сделаны из картошки, сдобренной отрубями, в них чувствовался привкус сахарина, но чтобы сделать приятное Кольке, я сказал:

— Из муки, наверное, и сахара.

— А вот и нет! — воскликнул Петров и раскрыл мне «секрет» приготовления коржиков.

Монотонно стучали колеса. Я вспомнил мать, с которой так и не удалось поговорить перед отъездом.

— Чего? — спросил Петров.

— Так, — ответил я.

Я всегда мечтал и вспоминал молча. А Николай мечтал и вспоминал вслух, поверял себе все, что наболело. Так я узнал, что дома у него мать и три сестренки. Когда отца забрали в армию, Николай стал работать.

— Давно не пишет батя, — пожаловался он. — Мать каждый день плачет.

На работе Петров получал паек плюс дополнительное питание за перевыполнение плана.

— Теперь матери трудно будет, — сказал он. — Сестренки растут — им только подавай шамать.

Шел снег. На платформах люди кутались в шубы, телогрейки, а в нашем вагоне было жарко.

Стемнело, Из соседнего купе донесся храп. Вдруг кто-то вскрикнул. Послышался шепот. Свесившись с полки, Колька посмотрел в соседнее купе.

— Ну? — спросил я.

— По «сидорам» шарят. А если… — Договорить Николай не успел: в наше купе вошли те двое — Фомин и Ярчук. Луч карманного фонарика скользнул по лицам, задержался на мгновение на Колькином «сидоре», пошел шарить по нижним полкам. Облюбовав огромный — довоенного выпуска — рюкзак, луч замер. Рюкзак лежал на коленях рослого парня в добротном пальто и бурках. Парень спал, прижавшись щекой к рюкзаку.

Фомин разбудил парня и приказал, кивнув головой на рюкзак:

— Развязывай!

— Зачем?

— Развязывай! — Фомин ткнул парня в бок.

Парень сразу сник, стал лихорадочно распутывать тесемки. Его пальцы мелко-мелко дрожали. Фомин выругался, поторопил:

— Побыстрей!

Прошла минута, и из рюкзака посыпались, как из рога изобилия, баночки и сверточки, перевязанные шпагатом. Ощупывая их, Фомин бормотал:

— Колбаска… Рыбка… Сахарок…

Владелец рюкзака молчал. Вначале это просто удивляло меня, потом начало раздражать. «Самый настоящий грабеж!» — решил я и крикнул:

— Положи все на место, Фомин!

Жулик вздрогнул.

— Кто?.. Что?.. Откуда мою фамилию знаешь?

— Знаю! — объявил я.

— А ну покажись — кто таков? — потребовал Фомин.

Я спрыгнул вниз. Спрыгнул и понял: «Глупо!» У меня часто бывало так: сперва сделаю, потом начинаю думать. Хоть эти парни и были ненавистны мне, я все же остерегался их: «Шпана есть шпана. Пырнул финкой и…»

Из соседних купе высунулись взлохмаченные физиономии. Проснулся весь вагон. Только папаша спал сном праведника.

Никто не вмешивался. Все ждали, что произойдет дальше.

— А-а… — разочарованно произнес Фомин. — Это ты? Сейчас я из тебя котлету сделаю.

— Только посмей! — Петров тоже спрыгнул вниз.

— И ты хочешь? — Фомин ухмыльнулся, — Да я вас двоих одной соплей перешибу.

— Не перешибешь, — сказал Колька и загородил меня.

Со стороны это, должно быть, выглядело смешно: большой и маленький, Пат и Паташон, и маленький защищает большого.

Все заулыбались. Даже Ярчук улыбнулся. Потянул дружка за рукав:

— Оставь их.

Фомин стал собирать банки, свертки.

— Ничего не трогай! — срывающимся от волнения голосом крикнул Колька.

— Заткнись! — прошипел Фомин.

«Дурак, — подумал я о Кольке. — Сейчас накостыляют нам».

Фомин направил луч на Николая, спросил с издевкой:

— Вдаришь?

Я не успел сообразить — Колька выбросил кулак.

— Псих! — завопил Фомин. Сунул руку в карман.

Я понял, что обозначает этот жест. Внутри что-то оборвалось.

— Оставь их, — повторил Ярчук. — После поквитаемся.

Когда мы влезли на полку, Колька сказал:

— А ты, оказывается, смелый!

Я промолчал. Я не считал себя храбрецом, но Колькина похвала польстила мне.

— А я испугался, — признался Колька и всхлипнул.

Спать не хотелось. Вагон тоже не спал. Долетали голоса:

— …молодцы!

— …маленький особенно!

Показалось лицо владельца рюкзака.

— Это вам, ребятки. — Он протянул сверток, в котором оказалась ветчина, нарезанная тоненько, как в довоенное время.

Я обрадовался, а Колька удивленно спросил:

— Откуда такая?

— Отец принес.

— Отец?

— Отец. Он у меня агент… агент по снабжению. — Владелец рюкзака произнес последние слова с такой гордостью, словно его отец был маршалом или наркомом. — У нас дома такая ветчина не переводится.

— Значит, твой отец жулик. — Колька возвратил ветчину и добавил: — Жуликов стрелять надо!

5

В Горький поезд прибыл с опозданием. Мы вышли на привокзальную площадь. Длинными космами стлалась поземка, ветер швырял в лицо сухой, колючий снег. В центре площади на месте клумбы возвышался сугроб, на скамейках лежал снег, слегка припорошенный паровозной гарью. Я вспомнил все, что знал о Горьком — и городе, и писателе — и стал рассказывать об этом.

Меня никто не слушал. Все поеживались от пронизывавшего до костей ветра, с тоской поглядывали на вокзальные двери, из которых вырывались клубы пара. Все старались встать так, чтобы не он, а кто-нибудь другой подставлял бы ветру свою спину.

Папаша пересчитал нас — на этот раз без моей помощи: теперь мы не бродили, как в Москве, по привокзальной площади, стояли кучей, прижимая ладони к щекам.

— Пошли, сынки, — буднично сказал папаша, убедившись, что нас по-прежнему пятьдесят шесть.

Мы как стояли кучей, так и двинулись, зябко поводя плечами, стараясь держаться поближе друг к другу.

— Не табуном, не табуном! — спохватился папаша и приказал нам разбиться по двое.

Мы встали по два в ряд и пошли по булыжной мостовой в город, задернутый серой морозной пеленой.

— Далеко идти? — спросил я папашу: было очень холодно, ходить пешком я не привык.

— Километра четыре, — ответил папаша.

— Ого! — воскликнул я и подумал про себя: «Теперь на трамвае не покатаешься. Теперь всегда пешком придется».

Ветер не стихал. Обледенелые ветки постукивали одна о другую. «Как мертвецы костяшками», — почему-то решил я. Булыжники на мостовой, тоже обледенелые, блестели, словно отполированное дерево.

Повалил снег. Я позабыл дома шарф, и теперь острые, как гречневая крупа, снежинки, попадая за воротник, обжигали спину, вызывали озноб. Тело покрывалось пупырышками, деревенели ноги.

Одет я был неважно: кожаная куртка без теплой подкладки — вся в латках и штопке, брюки из «чертовой кожи» — хлопчатобумажной ткани в рубчик, напоминавшей брезент, парусиновые полуботинки, выкрашенные остатками гуталина в черный цвет.

Прохожие прятали носы в воротники, а мне спрятать нос было некуда — воротник моей куртки не поднимался.

Над крышами клубились дымки Я позавидовал тем, кто сидит сейчас в тепле, и пожалел о том, что попал в Горький, а не в Ташкент или Самарканд. Захотелось крепкого чая, пусть без сахара, но обязательно крепкого, обжигающего нутро, дающего хоть на несколько секунд ощущение сытости.

Снег валил и валил. Сугробы росли прямо на глазах, и скоро весь город стал казаться мне одним огромным сугробом с торчащими из него трубами. Маленькие, без прицепов, трамваи напоминали плывущие по каналу катера. Около магазинов с залепленными вывесками не было ни души. В Горьком с продуктами, наверное, еще хуже, чем в Москве. Люди в гражданской одежде встречались редко, военные же попадались на каждом шагу. Небольшие группы солдат топали в сопровождении сержантов вольным шагом, а подразделения под командой офицеров «держали ножку» и пели — над колоннами клубился пар.

Ребята о чем-то спрашивали друг друга, даже шутили. Я их не слышал — совсем окоченел. Подошел к папаше и спросил, с трудом двигая онемевшими губами:

— Далеко еще?

— Вона! — Папаша показал на дом с колоннами, стоявший на горке, а лучше сказать на какой-то припухлости, которую огибала трамвайная линия.

Я подумал, что до этого дома проще было бы доехать на трамвае, а не тащиться пешком через весь город. Но я только подумал так — вслух ничего не сказал: говорить было бесполезно — мы уже прибыли.

В доме с колоннами до войны был клуб — об этом напоминали огромные буквы, сделанные из гипса, намертво прикрепленные к фасаду. В этом клубе, должно быть, устраивались танцевальные вечера: оркестранты дули, округлив щеки, в блестящие трубы, пианист, растопырив пальцы, ударял по клавишам, дирижер разводил в стороны руки, словно собирался заключить в объятия весь оркестр, ударник творил чудеса: подбрасывал барабанные палочки, проводил металлической кистью по медному диску, как будто счищал с него пыль, нажимал на педаль, отчего одна из «тарелок» подпрыгивала и звучно шлепалась на другую. В клубе шелестели платья, пахло духами. Возбужденные музыкой сияющие женщины выбегали в фойе повертеться перед зеркалом, окантованным позолоченным багетом; мужчины окидывали их оценивающими взглядами, задерживали глаза на наиболее стройных и красивых; женщины в свою очередь посматривали на мужчин, отмечая про себя, кто из них симпатичный, а кто нет.

До войны в клубе было празднично, весело. А теперь в зрительном зале с огромными — от пола до потолка — окнами стояли по обе стороны двухэтажные нары без матрацев. Я взглянул на них: «Неужели спать придется на голых досках?»

За окнами виднелись крыши, занесенные снегом. Окна были и на левой, и на правой стороне — одно подле другого. Они создавали впечатление пространства. Казалось, мы находимся не в помещении, а на улице. Может быть, поэтому я не мог согреться.

Папаша куда-то ушел. Вместо него появились двое — старший лейтенант и старшина.

Старший лейтенант понравился мне сразу. Лет двадцати семи, плотный, с чуть кривоватыми ногами, какие бывают у кавалеристов, с полными, как у женщины, ляжками, в хромовых сапогах с приспущенными голенищами, он все время наматывал на палец рыжеватую прядь и улыбался, показывая рот, набитый золотыми зубами.

— Здорово, орлы! — весело сказал старший лейтенант.

«Орлы» заулыбались и ответили вразнобой:

— Здрасте…

— Привет…

— Наше вам…

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — крикнул я.

Старший лейтенант хлопнул себя по ляжкам и захохотал, ослепив нас золотом зубов. Петров подтолкнул меня, прошептал восхищенно:

— Во дает!

«Точно!» — подумал я. Старший лейтенант действительно «давал» — такого заразительного смеха слышать мне не приходилось.

— Детский сад… Как пить дать, детский сад, — проговорил старший лейтенант, вытирая запястьем выступившие слезы. Обернувшись к старшине, добавил: — Сыроват, старшина, материальчик? А?

Старшина молча кивнул.

Был он прямой, как палка, и такой же тонкий, туго перехваченный в талии ремнем, отчего казался состоящим из двух половинок, на одной из которых выделялось лицо нездорового, землистого оттенка с маленьким упрямым ртом, а на другой — начищенные до блеска офицерские сапоги, плотно облегающие икры.

Продолжая улыбаться, старший лейтенант сказал нам, что он командир нашей роты — Старухин.

— А это, — старший лейтенант кивнул на своего спутника, — старшина роты Казанцев. — Обернувшись к нему, приказал: — Приступайте к своим обязанностям, товарищ старшина!

Казанцев щелкнул каблуками, вздернул сжатую в кулак руку к виску, распрямил пальцы, сказал: «Есть!» — и резко бросил руку вниз. Получилось это красиво, ловко. Я решил: «Надо будет научиться козырять точно так же».

Старший лейтенант ушел, одарив нас напоследок сиянием своих зубов. После его ухода Казанцев обвел нас недобрым взглядом и сказал отрывисто, словно затвор взвел:

— Ста-новись!

Мы построились, образовав волнистую линию. Все держали в руках «сидора», словно боялись расстаться с ними.

— Отставить! — крикнул старшина и приказал сложить «сидора» в угол, потому что, по его мнению, мы держались за них, как за мамкины титьки.

Я рассмеялся. Казанцев посмотрел на меня, мрачно пообещал:

— Заплачешь скоро.

Я прикусил язык.

Мы сложили «сидора» и снова построились.

— Сми-ир-на! — рявкнул старшина.

Я вытянулся, словно аршин проглотил. Дальше ничего интересного не произошло. Старшина обозвал нас стадом, пообещал сделать из нас настоящих солдат. Сообщив это, скомандовал:

— Разой-дись!

Мы не спеша разошлись.

— От-ставить! — рассердился старшина. — По команде «разойдись» пулей лететь надо. Ясно? А ну порепетируем. Становись!

Мы снова образовали волнистую линию.

— Равняйсь!.. Сми-и-и-рн-а-а!

Я глядел прямо перед собой: видел кусок неба, с которого сыпал и сыпал снег, часть крыши с дымившейся на ней трубой. Все стояли не дыша, боясь нарваться на окрик. Было так тихо, что я услышал голос Левитана. Он читал сводку: «После упорных боев наши войска освободили…» Какой город освободили наши войска, я не разобрал.

— Воль-на!.. Разойдись!

Мы бросились врассыпную. Я помчался сломя голову к заколоченной крест-накрест двери, над которой висела табличка «Запасной выход».

Кто-то упал. Кто-то тяжело дышал мне в спину. Остановившись, я посмотрел на старшину.

— Совсем другой коленкор, — сказал Казанцев и улыбнулся. — А ну, повторим!

Снова прозвучала команда «смирно», я снова услышал радио — только на сей раз вместо сводки передавалась музыка.

— Разойдись!

Я стремглав припустился к заколоченной крест-накрест двери. Около меня, тяжело дыша, остановился Петров. Чуть поодаль — Фомин. Николай взглянул на меня с веселым ужасом.

— Наплачемся, — уныло проговорил Фомин и всадил плевок в темневший на полу сучок.

Боже мой, что тут началось. Казанцев взревел, словно раненый олень-рогач. Его ноздри затрепетали, в узких — монгольского разреза — глазах появился холодный блеск.

— Убрать! Немедленно убрать!!

Фомин хотел растереть плевок подошвой.

— Руками! — громыхнул старшина. — Носовым платочком!

— Нету, — хмуро сказал Фомин.

— Нету? — Казанцев хватанул ртом воздух. — А сопли вытирать чем будешь? Это ж тебе не детский сад, а казарма. Ка-зар-ма! — Старшина произнес это слово уважительно, с придыханием.

Фомин молчал, глядя себе под ноги.

— Еще раз напакостишь — пеняй на себя, — сказал старшина. — Ясно?

— Ясно.

— Не слышу! — повысил голос Казанцев.

— Ясно, товарищ старшина! — отчеканил Фомин.

Казанцев кивнул. Ткнув в меня, Петрова и Фомина пальцем, сказал:

— Ты, ты и ты. На балкон! За постельными принадлежностями. Одна нога — тут, другая — там.

Мы помчались, обгоняя друг друга, на балкон, где лежали матрацы, подушки, одеяла, простыни.

Матрацы оказались тоненькими. Они лежали один на другом, как блины на тарелке. Один матрац полагался на двоих.

Мы укладывали их на нары — один подле другого. Заняли ряд — справа от стены. Нары, расположенные на другой стороне, остались пустыми. Пятьдесят шесть подушек с одинаково торчащими углами возвышались, словно маленькие пики: двадцать восемь пиков внизу, двадцать восемь наверху.

После обеда прибыли еще новобранцы.

— Откуда, ребята?

— Из Кирова. А вы?

— Москвичи.

С новенькими произошло то же самое: Старухин ослепил их золотом зубов, Казанцев назвал стадом. Новички заняли нары по другую сторону.

Потом старшина принес из каптерки шторы — тяжелые, бархатные — те, что, наверное, висели в клубе еще до войны, приказал прикрепить их к карнизам, чтобы не дуло. Прикреплять шторы пришлось мне, потому что никто не мог даже с лестницы дотянуться до карниза.

Я прикоснулся к шторам и почувствовал: внутри защемило. Шторы пахли театром — тем особым запахом, к которому я привык и полюбил: в театр я ходил часто, особенно в сорок третьем, когда на двадцать рублей ничего съестного нельзя было купить, а в театр сходить — пожалуйста. Чаще всего я ходил в филиал Большого театра. В черной сатиновой рубашке, подпоясанной узким ремнем, в заштопанных брюках, в галошах, подвязанных бечевкой (ботинки сносились, а новые купить было не на что), я, должно быть, выглядел нелепо, но война «списывала» все — на мой внешний вид никто не обращал внимания. Да и вся остальная публика была одета совсем не так, как в мирное время: женщины были в простеньких, чаще всего темных платьях без украшений, мужчины — в сшитых еще до войны и уже лоснящихся пиджаках. Много было военных, перетянутых ремнями, в сапогах, смазанных за неимением гуталина какой-то дурно пахнувшей смесью.

Нарядней всех были одеты капельдинеры — пожилые женщины и седоусые старцы, проработавшие в театре, видимо, не один десяток лет. На капельдинерах были темно-синие костюмы с выпуклыми пуговицами. Я смотрел на капельдинеров и думал: «После войны сошью себе точно такой же костюм».

…Шторы прикреплены. Сразу стало тепло и уютно…

Ночью нас повели в санпропускник. Моя куртка, прожаренная и пропаренная, загремела, как рыцарские доспехи, одежда запахла кислым, но я не переживал — нам выдали форму: не новую, б/у, однако приличную. И хотя я мечтал о сапогах, получил бутсы. Старшина тут же, в бане, стал обучать правильно наматывать обмотки. Я решил пофорсить, намотал их чуть ниже.

— Фасон давишь? — спросил старшина, — Перемотать! На два пальца ниже колен. Ясно?

— Так точно, товарищ старшина!

Казанцев одобрительно кивнул:

— Так всегда отвечать надо. Молодец!

Свою гражданскую одежду я продал по дешевке банщице — востроглазой, суетливой старухе. Так же поступили и другие ребята.

Продал одежду и почувствовал: отрубил последнюю нить, соединявшую меня с домом, с прежней жизнью, одним словом, с «гражданкой».

6

Занятия — строевая подготовка и прием на слух — начались сразу же. Строевой подготовкой мы занимались на плацу, утоптанном сотнями ног, километрах в трех от казармы. Строевая однообразна: шагом арш, кругом, налево, направо, смирно, но мне она нравилась и давалась легко.

Нравилось мне шагать первым в ряду, вдыхая грудью морозный воздух, нравилось козырять, «есть» глазами начальство — от ефрейтора и выше, нравилось мчаться с винтовкой наперевес на воображаемого «противника» и вонзать ему в грудь сделанный из дерева, обитого жестью, штык, сожалея о том, что «противник» всего-навсего чучело.

Строевой подготовкой занимался с нами Казанцев. Перед тем как распустить нас на перекур, он командовал: «Смир-наа!» — делал паузу и добавлял многозначительно:

— И стоять, как…

Старшину мы побаиваемся. Он очень дотошный, наш старшина. Увидит грязный подворотничок — наряд вне очереди, услышит бранное слово — то же самое.

В ватном бушлате, стянутом брезентовым ремнем, в американских бутсах — красивых, но пропускающих влагу, в серовато-зеленых обмотках и шапке-«ушанке» с вырезанной из консервной банки звездочкой, я казался сам себе неотразимым и очень удивился, когда две симпатичные девчонки, повстречавшиеся мне на улице, прыснули.

Я нес пакет в городскую комендатуру и, облеченный доверием, вышагивал важно, как журавль. Подражая Казанцеву, лихо вздергивал руку, когда навстречу попадались военнослужащие. Мимо этих девчонок протопал — так показалось мне — с особым шиком, а они, такие-сякие, прыснули.

Я не на шутку разволновался. Перед отбоем пробрался на балкон, где спали сержанты и старшины, долго смотрелся в зеркало, перенесенное сюда из фойе.

Ничего смешного не обнаружил. Вот только уши торчали да глаза — с голодухи, видать, — лихорадочно блестели. «А в остальном — полный порядок, — успокоился я. — Длинный, но не горбатый, брови густые и улыбка ничего».

За этим занятием меня застал Казанцев. Старшина страдал малярией. Она часто сваливала его с ног. Поговаривали, что он собирается на фронт, но я этому не верил. «Куда ему, дохлому?» — мысленно усмехался я.

Увлеченный изучением своего лица, я не заметил старшины.

— Жениться надумал? — услышал я.

Вздрогнул от неожиданности, но вытянулся и отчеканил:

— Никак нет, товарищ старшина!

Казанцеву, видимо, было не до меня: на его лбу блестел пот, землистое лицо потемнело еще больше, веки вспухли.

— Ступай, — сказал Казанцев и схватился рукой за спинку стула.

Я повернулся налево кругом, рубанул строевым к лестнице.

— От-ставить!

«Схлопотал!» — испугался я.

— Потише не можешь? — миролюбиво спросил Казанцев.

— Могу… Разрешите идти?

— Иди.

«Меня не проведешь!» — подумал я и стал печатать шаг.

— Олух! — крикнул Казанцев и тяжело опустился на свою койку.

А в общем, он относился ко мне неплохо: я одним из первых становился в строй, на вопросы отвечал зычно — это ему нравилось.

Строевая подготовка огорчений мне не доставляла — не то, что прием на слух.

Говорят, радистом надо родиться, радист должен обладать музыкальным слухом. А мне медведь на ухо наступил: более сорока знаков в минуту принять я не мог.

Это меня огорчало. Профессия радиста мне нравилась: после войны я собирался поступить в торговый флот, побродить по белому свету. Но как только инструктор Журба — сержант с нервным лицом и тонкими пальцами музыканта — убыстрял темп, морзянка начинала сливаться в один сплошной писк. Я честно сказал об этом Журбе.

— Что, что? — переспросил сержант.

— Сплошной писк, — повторил я. — Ничего не разберешь.

— Как так не разберешь? — Журба пробежал пальцами по пуговицам на гимнастерке: — Обязан разобрать.

— Не получается!

— Получится! — сказал Журба и влепил мне наряд.

— За что? — обиделся я.

— Разговорчики! — крикнул Журба и добавил мне еще один наряд.

Внеочередные наряды. Сколько их было? Сколько километров полов я перемыл? Все спят, а я драю пол. Слипаются глаза, а я все драю и драю, и кажется, не будет конца этим половицам с облупившейся на них краской.

Проклятый Журба! И откуда он только свалился на мою голову? Меньше всего я думал на «гражданке» о том, что в армии придется драить полы. Стрелять — пожалуйста. Но полы драить? Это мне и не снилось.

Драя полы, я часто останавливался и, опершись на палку, к которой была прикреплена швабра, думал о Зое. Иногда мне казалось — она с другим, и тогда мне становилось горько и больно. Но чаще я по-хорошему вспоминал ее, мысленно разговаривал с ней.

Заканчивал мытье полов часа в два ночи. Будил Казанцева. Старшина вскакивал с койки, словно в нем срабатывала пружина, надевал сапог, проводил каблуком по полу. Если оставалась полоска, приказывал:

— Перемыть!

Петров сочувствовал мне — после той истории в поезде мы стали друзьями. Он посоветовал драить полы на совесть только на балконе и старательней около койки старшины.

— В остальных местах просто шваброй проходись, — научил Колька.

Я так и поступил — сошло: старшина ни о чем не догадался. Да и как он мог догадаться, когда по команде «подъем» с нар срывалось сто двадцать человек и двести сорок бутс с налипшей на подошвах грязью придавали вымытому полу его первоначальный вид.

Получив разрешение спать, я валился, как сноп, на нары. Почти тотчас — так казалось мне — раздавалась команда:

— Первая рота, подъем!

Я вскакивал, одевался, мчался в строй. Сон вроде бы проходил. Но так только казалось. Стоило мне надеть наушники, как на меня наваливался сон.

— Приступили, — говорил Журба и нажимал на «ключ».

Морзянка монотонно попискивала в ушах. Сержант убыстрял темп. Убаюканный морзянкой, я начинал дремать.

— Смиир-на!

Я вскакивал.

— За сон на занятиях бойцу Саблину два наряда вне очереди!

Еще не проснувшись, я хлопал глазами. Придя в себя, спрашивал:

— За что?

Журба выбегал из-за стола с укрепленным на нем «ключом», проводил рукой по пуговицам и добавлял («За пререкание!») еще наряд.

7

Перед отбоем в роте проводились беседы. Проводил их обычно лейтенант Коркин — тот самый, которого «ложил» в госпиталь папаша. Это был склонный к полноте офицер, похожий на артиста Мордвинова в кинофильме «Котовский». Только у Мордвинова — Котовского лицо было мужественным, а у Коркина в нем проглядывало что-то бабье, несмотря на то что лейтенант часто сдвигал брови и старался говорить раскатисто.

Каждый раз я шел на беседу с тайной надеждой вздремнуть хоть десять минут.

Вздремнуть не удавалось — голос Коркина мог разбудить даже мертвого.

Все время, не говоря уже о беседах, лейтенант агитировал нас за Советскую власть, словно мы были пришельцами с другой планеты. Он мог часами объяснять, что черное — это черное, а белое — белое. Больше всего любил Коркин читать нравоучения. Остановив кого-нибудь из нас, спрашивал:

— О чем размышляете, товарищ боец?

Если мы терялись, лейтенант хмыкал и произносил речь минут на пятнадцать-двадцать. Мы стояли руки по швам и хлопали глазами.

Быстрее всех сориентировался Паркин — тот парень, у которого отец был агентом по снабжению. Когда Коркин прихватил его, он бойко ответил:

— О фронте думаю, товарищ лейтенант!

Коркин расцвел, похлопал Паркина по плечу. Но речь все же толкнул — покороче, правда.

Паркин соврал. Он боялся фронта, как черт ладана. Иногда с ним что-то происходило, и тогда он признавался, что не прочь «зацепиться» в тылу. Он только на словах был патриотом. Слушая его, я думал: «Выставлять напоказ патриотизм — все равно, что говорить направо и налево о любви к девушке».

Беседы Коркин начинал всегда одной и той же фразой:

— Хороший разговор для солдата все одно, что котелок каши.

Лично я предпочел бы кашу. Хотел сказать об этом лейтенанту, но Колька посоветовал не валять дурака.

…— Солдатская служба — одно удовольствие, — пророкотал лейтенант. — За все мы, ваши командиры, в ответе. Мы шариками крутим. А солдатам — что? Солдатское дело — простое. Ошибся солдат — с командира спрос. Набедокурил — опять с него.

Мы переглянулись.

— Я серьезно, — продолжал Коркин. — Вы, товарищи, понять это должны.

«Чушь!» — Я перестал слушать лейтенанта, подумал о том, что скоро все лягут, а мне придется драить полы. Если бы не Коркин, я мог бы заблаговременно приготовить ведро, швабру, сэкономил бы несколько минут для сна. «Закругляйся!» — молил я лейтенанта. Коркин не закруглялся. И тогда я мысленно напялил ему на голову поварской колпак.

— Чему улыбаетесь, товарищ боец? — спросил Коркин, оборвав речь на полуслове.

Я вскочил, брякнул первое, что пришло в голову:

— Анекдот вспомнил, товарищ лейтенант!

— Смешной? — оживился Коркин. — Выкладывай давай, если он не того… не срамной.

Все остроумные анекдоты, как на грех, повыскакивали из головы. В памяти вертелся только один — про то, как муж уехал в командировку.

«Выдать» срамной анекдот я не посмел. Пробормотал:

— Забыл, товарищ лейтенант.

— Эх, ты, голова — два уха, — произнес Коркин свою любимую поговорку. — Вспомнишь — расскажешь.

После беседы поманил он меня пальцем:

— Вспомнил?

— Никак нет.

Лейтенант сдвинул брови:

— Приказываю, к завтрому вспомнил чтоб!

Я ответил «есть» и подумал про себя: «Влип!»

Пришлось обратиться за помощью к Кольке. Он посоветовал рассказать анекдот про Сталина, Рузвельта и Черчилля. Сталин в этом анекдоте перехитрил всех.

— Ну? — спросил на следующий день Коркин.

Я «выдал» ему анекдот про Сталина, Рузвельта и Черчилля.

— Ничего, — улыбнулся лейтенант. — Политически ты вроде бы подкован.

Я стоял, довольный собой, и, как учил Казанцев, «ел» глазами начальство.

— Комсомолец? — спросил Коркин.

— Никак нет!

— Почему? — насторожился Коркин. — Не приняли или?..

— Не успел, товарищ лейтенант!

— Перед отправкой на фронт примем, — обнадежил Коркин. — Ты готовься, так сказать, овладевай… Наряд у тебя сегодня какой — очередной или?..

— Внеочередной, товарищ лейтенант!

— За что?

— Сержант Журба наказал. Прием на слух не идет.

Коркин неодобрительно засопел…

Иногда вместо Коркина беседы проводит Старухин. Старший лейтенант садится в кружок среди нас и начинает рассказывать о положении на фронтах, о важности нашей профессии — профессии радиста.

— Представьте, — говорит он, — что на фронт скрытно прибыла вражеская дивизия. Первым обнаружить ее может радист. От вас во многом будет зависеть исход сражений.

— А если прием на слух не идет? — спрашиваю я.

Старший лейтенант разводит руками.

— Значит, меня отчислят? — допытываюсь я.

— Поживем — увидим, — отвечает старший лейтенант.

Рассказывает он просто, доходчиво, интересуется — получаем ли мы письма от родных, сочувствует Ярчуку и Петрову, которые давно не имеют вестей от отцов-фронтовиков.

— Я тоже хочу на фронт, — признается Старухин, — но не отпускают.

Мы понимаем его, потому что сами хотим повоевать. Паркин стучит в грудь кулаком:

— За Родину мы, товарищ старший лейтенант…

— Настоящий патриот — не тот, кто митингует, — перебивает его ротный.

После политбеседы Старухин предлагает нам спеть.

— Задушевное что-нибудь. А?

Мы, естественно, соглашаемся.

Больше всех старается Паркин. Он смотрит на ротного собачьими глазами, подтягивает ему сочным баритоном, заглушая жиденький командирский тенорок.

Старшему лейтенанту это не нравится. Он начинает дирижировать, показывая жестами, что петь надо тише. Паркин, дурак, не понимает командирских жестов, разливается во всю ивановскую: на его лице блаженная улыбка, грудь вздымается, как кузнечные мехи.

Паркина я терпеть не могу. Он принадлежит к числу тех, кто смотрит в рот начальству, кто не упустит случая поддакнуть офицеру, услужить сержанту. Коркин к нему благоволит, а ротный вроде бы уже раскусил его. Во всяком случае, когда Паркин начинает поддакивать, старший лейтенант бросает на него иронический взгляд.

Я петь не умею. Я просто ору. Старший лейтенант смотрит на меня с укоризной. «А ну ее к черту, самодеятельность эту!» — думаю я и смолкаю.

Дружно поется только первый куплет, потом ребята начинают подтягивать ротному через пень колоду, потому что слов не знают и наконец вовсе смолкают к большому удовольствию старшего лейтенанта, который продолжает петь один — самозабвенно, наматывая на палец рыжеватую прядь. Это у него привычка.

8

Возле входа в казарму висит фанерный щит, выкрашенный красной краской. К самому верху прибиты маленькими гвоздиками выпиленные лобзиком буквы, образующие надпись: «Доска приказов и объявлений». Каждый день на ней появляется что-нибудь новенькое. Неизменным остается лишь лист плотной серой бумаги, приколотой к середине щита четырьмя ржавыми кнопками. Это — график дневальства. Написан он четко, без всяких завитушек. Даже «о» состоит из прямых линий. Буквы похожи на солдат, стоящих в строю. Кажется, скомандуй им: «Шагом марш!» — и они двинутся с места.

Сегодня двадцать второе число. Против него — моя фамилия. Значит, мне сегодня дневалить ночью.

Дневалить ночью — абракадабра какая-то. Дневалить — обозначает день. Для ночных дежурных надо выдумать другое слово.

Я уже дневалил — ничего приятного. Может, именно поэтому с утра плохое настроение.

— Заступаешь сегодня, — напомнил мне старшина после утренней поверки.

Дневальство сегодня предстоит трудное: в роту «похоронка» пришла — у Ярчука отец погиб.

Ярчук прочитал письмо и окаменел. Сидел на нарах, опустив на грудь остриженную наголо голову с темным пятном на макушке.

Хоть Ярчук и шпана, мне его жаль. Хотел было утешить его, но не нашел подходящих слов. Фомин водички принес. Под «Доской приказов и объявлений» бачок стоит с прикрепленной к нему, как на вокзалах, кружкой. Фомин так рванул кружку, что цепочка лопнула.

— Заметит старшина — крик поднимется, — предупредил Петров.

— Плевать! — ответил Фомин и покосился на балкон.

Ротный освободил Ярчука от занятий. Старшина скривил губы, а я подумал: «Правильно!»

— Везет же людям! — сказал Фомин и, спохватившись, вильнул взглядом в сторону Ярчука — тот ушел в себя, ничего не слышал, ничего не видел.

Пока мы в глубоком тылу, но все понимают, что в любой день и час нас могут поднять по тревоге, погрузить в теплушки и… Я жду этого — радист из меня, несмотря на все старания, не получается. Иногда кажется — фронт находится совсем рядом: на улицах много военных, патрули проверяют документы. Утром, во время поверки, мы ловим голос репродуктора, который висит на балконе — там, где спят младшие командиры. Чаще всего репродуктор сообщает что-нибудь приятное, но бывает, что каждый день он твердит, словно попугай: «Продолжаются упорные бои…» Я уже освоил военную терминологию и понимаю: «Упорные бои» — это атаки и контратаки, кровь на безымянных высотках, лесных опушках, в деревеньках…

— Первая рота, отбой!

Я смотрю на ребят, стаскивающих гимнастерки, и думаю: «А мне стоять и стоять».

Засыпает рота мгновенно, но сегодня многие не спят: видимо, родичей-фронтовиков вспоминают. Колька тоже не спит: ворочается с боку на бок, вздыхает шумно.

— Ты чего? — спрашиваю я.

— Батя на уме, — отвечает Колька. — Может, его уже нет в живых.

— Тогда бы «похоронка» была, — успокаиваю я Кольку.

— Верно, — соглашается Петров и натягивает на голову одеяло.

Ярчук лежит с открытыми глазами, устремив взгляд в потолок, в центре которого висит огромная, потемневшая от пыли, люстра без лампочек. Старшина часто посматривает на эту люстру, произносит вполголоса:

— Почистить бы. Только как доберешься?

Я боюсь: он придумает что-нибудь, и тогда мне, как самому длинному в роте, придется лезть под потолок.

Чистоту наш старшина прямо-таки обожает.

— Казарма — это прежде всего чистота, — не устает повторять он.

Многие на Казанцева обижаются, называют его за глаза сволочью, а мне он нравится. Для меня горе — Журба. И зачем таких, как он, в армию берут?

Ярчук все еще не спит. Меня так и подмывает подойти к нему. Только собрался, в казарму Старухин вошел вместе с Казанцевым и командирами взводов. Кивнув в сторону Ярчука, ротный спросил:

— Как он?

— Не спит, товарищ старший лейтенант, — шепотом доложил я.

Ротный посмотрел на Казанцева. Тот промолчал. Старухин еще раз посмотрел туда, где лежал Ярчук, и сказал:

— Давайте, старшина!

Казанцев вобрал в легкие воздух.

— Первая рота, подъем!.. Тревога!

Посыпались с нар призраки в желтоватых — из неотбеленной бязи — рубашках и кальсонах. Кое-как одевались гимнастерки и брюки, кое-как шнуровались бутсы. Скорее, скорее — лишь бы в строй не опоздать. Опоздаешь — будут неприятности. А неприятность у солдата одна — внеочередные наряды и «губа».

— Становись, Саблин, и ты, — сказал Старухин. — Ярчук подменит.

Рота построена. Выходим на улицу, на мороз. Город спит — притихший, настороженный. Ни огонька. В сорок первом Горький бомбили. Вблизи него важный объект — автозавод. Сейчас там танки делают. Скорее бы на фронт! На фронтовиков все смотрят с уважением. «Фронтовик Саблин прибыл в ваше распоряжение!» — скажу я Зое, когда мы встретимся. А встретимся мы, судя по всему, уже после войны. Скорей бы она кончалась!

Скрипит под ногами снег. Хлебом потянуло. Скоро пекарня. Мы часто проходим мимо нее, и каждый раз я вспоминаю пекарню на Шаболовке, дом родной и все прочее, что можно назвать прежней жизнью.

Здешняя пекарня похожа на амбар. Около нее стоят клячи с выпирающими боками. На санках — фанерные фургоны. Людей не видно. Хлебовозы, наверное, в тепле сидят: на улице градусов тридцать, если не больше. Я вдыхаю запах свежеиспеченного хлеба и думаю: «Все пекут и пекут, а его не хватает. Наверное, потому, что из этого хлеба сухари делают и на фронт отправляют».

— Строевым! — командует старшина.

Рота печатает шаг. Дорога знакомая: поворот, еще и — плац. Помаршируем минут сорок — и назад, в казарму, досыпать. Без учебных тревог, видать, не обойтись — они в солдатской жизни что-то вроде букваря…

Начальство ушло, и я снова дневалю. Ярчук по-прежнему не спит. Мне слышно, как он вздыхает, заглушая солдатский храп, бормотание и прочие звуки. Спит рота трудно, тяжело. Ребята стаскивают друг с друга одеяла (в казарме прохладно), скребутся, вспоминают кого-то непотребными словами, заново переживают нелегкий солдатский день.

Витька Ивлев — тот самый парень, который стрельнул нахальным взглядом в Зою, — попросил меня разбудить его часика через три.

— Только обязательно, — пробормотал Витька, и в его глазах появилась тревога.

Пора будить Ивлева. Он спит на спине, оттопырив нижнюю губу.

— Витьк… Витька…

Ивлев садится, раскачивается, словно ванька-встанька. Ошалело смотрит на меня. Бормочет что-то: не то благодарит, не то ругает.

— Витьк… Витька…

Он шарит босыми ногами по полу, находит ощупью бутсы, сует в них, словно в шлепанцы, ноги и мчится в уборную.

Паркин спит, как фон-барон, заняв весь матрац, спихнув на «чужую территорию» своего соседа — Ивлева. Они каждый день ссорятся.

— Ты что меня ночью пинаешь? — спрашивает Ивлев.

— Я? — удивляется Паркин.

— А кто же?

— Это тебе снится, — с достоинством произносит Паркин и удаляется. Ходит он вразвалочку, по-смешному выворачивая ноги, на которых поверх казенных намотаны еще одни портянки — шерстяные, присланные из дома.

Витьке надоело цапаться с Паркиным, и он пожаловался старшине.

— Ты, это самое, полегче, — предупредил Паркина Казанцев.

Тот стал оправдываться.

— Полегче, сказано! — гаркнул старшина.

— Есть! — Паркин вытянулся.

Храпит он — не приведи бог. Кажется: барабанные перепонки лопнут.

Дергаю Паркина за ногу. Храпеть он перестал. Только отошел — снова. «Может, облить его? Заорет спросонья, олух царя небесного, перебудит всю роту. Лучше почаще за ногу дергать».

Живется Паркину лучше, чем нам. Он уже получил пять посылок. Каждый день украдкой жрет колбасу, сало.

Подходит Ярчук.

— Ты куда? — спрашиваю я.

— Покурить.

— Кури тут — старшина дрыхнет.

Ярчук сворачивает папироску. Он похож на больного: глаза покраснели, нос заострился, щеки ввалились.

— Ничего, — утешаю я. И чувствую — не то говорю.

— Мне бы только до фронта дорваться! — зло произносит Ярчук и разгоняет рукой махорочный дым.

Я молча киваю.

Затоптав окурок, Ярчук уходит. Я подбираю окурок, сдуваю пепел. Если увидит окурок старшина — мне не поздоровится. Не долго думая, сую его в тумбочку. Там — письмо. Адресовано оно Фомину. «От Мироновой Зины, — читаю я про себя. — Наверное, от той девчонки, которая провожала его». Перед глазами возникает Курский вокзал. Снова вижу эту девчонку, слышу ее смех. И почему-то улыбаюсь.

Хочется прочитать письмо, но я не осмеливаюсь сделать это. «Надо отдать, когда Фомин по нужде пойдет», — думаю я. Он шастает туда часто. Идет, сонный, придерживая руками спадающие кальсоны с черным пятном на заднице. На моих кальсонах тоже пятно — вот только не помню где. На этот раз вроде бы внизу. И кто только выдумал штамповать солдатское белье? Уж если нельзя обойтись без блямб, то ставили бы маленькие, а не с подкову.

Фомин медленно сползает с нар — легок на помине! Когда подходит, отдаю письмо. Он смотрит на обратный адрес.

— У меня как раз бумажки нет.

— Что ты? — Я чуть не кричу. — Это же от девушки! От той самой!

— Девушек много, а я один, — рисуется Фомин.

«Негодяй!» — думаю я. Каждый шаг, каждое движение этого человека вызывают во мне неприязнь. Ярчук — лучше. Он, видать, стал шпаной по ошибке. Наверное, его Фомин с панталыку сбил.

— Пошли — покажу кое-что, — говорит Фомин.

— Что?

— Пошли.

Мне отлучаться нельзя. Так и объясняю Фомину.

— Трусишь? — Он ухмыляется.

Эта ухмылка подстегивает.

— Пошли!

Заведя меня в сортир, Фомин опускает крючок:

— Посчитаться надо. Забыл?

«Влип!» — думаю я и, увернувшись от удара, бью Фомина в подбородок.

Он наклоняет голову, идет на меня, словно бык.

Выбрасываю руку. Фомин отскакивает к стене. Потирая ушибленное место, говорит:

— Я думал — струсишь.

Я трусил, очень трусил. Но старался не показывать это. Почувствовал: покажешь — плохо будет. Когда Фомин ушел, я улыбнулся во весь рот, довольный собой.

До подъема еще два часа. Мне никто не мешает думать, и я вспоминаю Зою.

«С сердцем добрым и кротким…» — так написал Тургенев о Лизе Калитиной. Так я думаю о Зое. Героиня «Дворянского гнезда» жила в прошлом столетии. Зоя совсем не похожа на нее, но я связываю эти два имени в одно. Я перечитывал «Дворянское гнездо» раз пять и каждый раз убеждался: у Лизы Калитиной и Зои Петриной есть что-то общее. Но что? Я сравнивал их внешность — не подходит, прикидывал так и сяк — то же самое. Когда мне надоедало это, я говорил себе: «У них нет ничего общего. Просто я вбил это в голову».

Да и в самом деле, что может быть общего у наследницы богатого имения, ставшей монахиней, и у дочери советского инженера, прадед которого, возможно, был собственностью хозяев дворянского гнезда?

Я никогда не видел Зоиного отца, но почему-то думал: «Она похожа на него». От матери в Зое ничего нет. У ее матери волосы темные, у дочери они отливают рыжиной. Нос у Зои точеный, с горбинкой, у матери — вздернутый. Зоину мать природа наградила мощным бюстом, широкой спиной, а Зоя — само изящество. Я часто говорил ей:

— Поступай в балетную студию — примой будешь.

— Ну тебя! — отшучивалась Зоя.

Когда она уехала на Урал, я тосковал. Уже на следующий день стал ждать от нее весточку. Спрашивал почтальоншу:

— Есть мне?

— Пишут, — отвечала почтальонша.

Десять дней так отвечала. А потом пришло письмо. Помню, я притопал с работы — грязный, усталый, и увидел: из двери торчит конверт. Самый настоящий конверт с напечатанной типографским способом маркой! Несмотря на усталость, я чуть не бросился вприсядку. Зоя писала, что каждый день вспоминает меня. От счастья я весь вечер ходил хмельной, даже о голоде позабыл.

Зоины письма всегда при мне. Когда мне удается остаться в казарме одному — это случается до обидного редко — я достаю ее письма и смотрю на них. Просто смотрю. Я не перечитываю их потому, что помню каждую строчку наизусть. Зоины письма пахнут Зоей. Передать это словами нельзя.

Возвратилась Зоя через два месяца. За это время мы успели сказать в письмах многое и, когда встретились, несколько минут молчали, смущенные, потому что понимали: мы теперь не просто товарищи.

В те дни, когда я работал в первую смену, мы гуляли, ходили в кино. Разумеется, в «Авангард». У нас были там любимые места — те, на которых мы сидели в тот памятный вечер.

Я говорил кассирше всегда одно и то же:

— Два билета, пожалуйста. Десятый ряд, место первое и второе.

— Есть места получше, — отвечала кассирша. — Хотите?

— Не надо, — отказывался я.

Первое время кассирша удивлялась, потом перестала. С любопытством поглядывая на меня, отрывала два билета, совала их в окошечко:

— Ваши любимые.

Зоя всегда садилась около стены. Иногда прислонялась к ней, и тогда меня охватывала грусть. Казалось: Зоя поступает так нарочно. Я страдал, но ничего не говорил ей. Она сама все поняла. За эту чуткость я и люблю Зою. И не только люблю — горжусь, что у меня, Георгия Саблина, такая девушка. Ивлев уже всей роте раструбил о Зоиной красоте.

— Девчонка у Саблина — высший класс, — сообщает Витька всем.

Я помалкиваю, напускаю на себя равнодушный вид, а внутри все поет. Приятно, черт побери, когда хвалят ту, с которой переписываешься.

9

— Часовой на посту — хозяин! — часто говорит старшина. — Ему даже я не указ.

Это мне нравится. Нравится, что часового никто, кроме разводящего и карнача, не имеет права снять с поста. Часовой даже командиру роты не подчиняется. Запросто может пальнуть, если тот приблизится к объекту и не отзовется на окрик. Колька чуть самого Коркина не ухлопал.

Стоял на посту, мурлыкал что-то. Глядь — Коркин пыхтит.

— Стой! — крикнул Колька.

Коркин — ноль внимания.

— Стой! Стрелять буду!

— Свои, — пророкотал лейтенант.

— Ни с места!

— Не узнаете разве? — рассердился Коркин.

Колька затвором щелкнул:

— Ложись!

— Вы что, с ума сошли?

— До трех считаю, — сказал Колька. — При счете «три» огонь открываю без предупреждения. Раз… два…

Лейтенант, естественно, в сугроб плюхнулся. Минут двадцать лежал и ругался, пока разводящий не подоспел.

Позже, в караулке, он обозвал Кольку сукиным сыном и… наградил увольнительной в город.

— Вот с кого пример брать надо! — громогласно заявил лейтенант. — Я думал, он сдрейфит, а он «ложись» — и никаких гвоздей!

Лично я мечтаю задержать генерала — сразу в отпуск отправят. С Зоей повидаться хочется. Кажется, сто лет не виделись. Как она там? Письма хорошие пишет, но ведь бумага все выдержит, в письме что угодно написать можно. Я, например, пишу ей, что скучаю, что вспоминаю ее каждый день. А это не так. Скучать я, конечно, скучаю, а вот вспоминаю не каждый день. Иной раз так намотаешься, что только одно на уме — всхрапнуть бы.

В караул я хожу охотно. Караул для меня все равно, что санаторий: хочешь стой, хочешь пой, хочешь к стенке прислонись, И главное — никто не мешает думать. А думаю я о предстоящей отправке на фронт, о Зое и, конечно, о матери. Вот только о матери думается мало и почему-то всегда в последнюю очередь. Понимаю: это плохо, но ничего поделать не могу — так уж мои мозги устроены.

Вначале мне фронт представляется: пороховой смрад, свист пуль, взрывы. Убивают командира. Наша рота отходит. Немцы совсем близко. Еще немного — и они ворвутся в окопы.

— Ни шагу назад! — Я поднимаюсь во весь рост. — Вперед! За Родину!

Мы преследуем фашистов. Потом меня вызывают в штаб. Поздравляют, присваивают офицерское звание, награждают орденом.

Неправдоподобно? Чепуха! Кто воевал, тот утверждает: на фронте не такое случается.

Я приезжаю в отпуск. Зоя смотрит на мои погоны, удивленно спрашивает:

— Ты уже офицер? И даже орденом награжден?

— Как видишь, — отвечаю я.

— После войны что собираешься делать?

— Служить! У меня, понимаешь, военный талант обнаружился. Все говорят, из меня полководец получится. Быть тебе, Зойка, генеральшей!

Зоя смеется.

Возникает лицо матери. Она смотрит на меня с тихой радостью, говорит, обращаясь к соседям:

— Вот и он нашел место в жизни…

Хорошо, если мечты сбудутся. Только я не верю в это. Но мечтать приятно, и я мечтаю…

Назначают меня всегда на один и тот же объект, на дрова. Это не ахти какой пост. Возле знамени стоять, конечно, почетней. Но к знамени — бархатному полотнищу с золотыми буквами — назначают только отличников боевой и политической подготовки. Недавно мне чуть-чуть не посчастливилось.

Мы ждали начальство. Коркин приказал старшине отобрать двух бойцов гренадерского роста. Выбор пал на меня и еще на одного парня.

— Порядочек! — пророкотал Коркин, оглядев нас с головы до ног.

И тут в казарму вошел Старухин. Узнав в чем дело, отозвал лейтенанта, стал что-то доказывать ему. Коркин возражал. Старухин качал головой. Коркин гукнул на всю казарму, кинул на Старухина сердитый взгляд, приказал старшине:

— Отставить!

Я не очень огорчился — мне и у дров хорошо. Особенно днем, когда снег искрится, когда воздух прозрачен и чист. Мороз прохожих подгоняет, а я холода не ощущаю: на мне овчинный тулуп и валенки. Тулуп коротковат, но мне все равно тепло.

Перед выходом на пост Казанцев напутствует нас:

— Зорче смотрите, ребята! По Волге шваль разная к дровам подъезжает и тащит их.

Мне кажется, старшина просто страх нагоняет. Кому придет в голову красть осиновые бревна с гнильцой в сердцевине, с налипшим на них льдом? Такое бревно и пятерым не поднять.

Бревна лежат на берегу Волги. Сколько их тут — не знаю. Может, сто кубометров, может, тысяча — я в этом не разбираюсь. Но много. Встанешь на одном конце — другого не видно. Я НП посередине устраиваю — там, где бревна образуют гору. С нее все видно. Видны тоненькие нити тропинок, проложенных через Волгу. По ним пешеходы идут, издали похожие на муравьев. Уткнувшись носами в берег, стоят баржи и катера, занесенные снегом. Не люблю смотреть на них — они кажутся мне мертвыми. Я покойников с детства боюсь. Когда на нашей улице раз давался похоронный марш, я под кровать залезал. Выбирался оттуда только, когда похоронная процессия сворачивала к крематорию. Он от нашего дома — две остановки. Ребята ходили туда, а я — избави бог. Ребята божились: покойники приподнимаются, когда их в печь суют. На меня это впечатление произвело. Даже теперь мерещатся мне охваченные пламенем мертвецы, встающие из гробов. Чаще всего они мерещатся ночью, когда я на посту стою. Вот и сегодня мне в ночь заступать.

Разводящий ушел вместе с Фоминым: он охранял «объект» до меня, и я остался один.

Ветер выл, как стая голодных волков. Дымился снег, Впереди белела Волга, позади смутно вырисовывались амбары и лабазы, похожие издали на средневековые крепости. Над дверью двухэтажного домика с узкими, словно бойницы, окнами раскачивалась синяя лампочка, отбрасывая тень, принимавшую причудливые формы. Страх навалился на меня, но я храбро шагнул вперед — туда, где лежали бревна. Тугой порыв ветра ударил в лицо и чуть не опрокинул. Я отпрянул назад и проклял все на свете.

— Солдат?

Я резко обернулся и чуть не пропорол штыком деда с окладистой бородой, в армяке, подпоясанном шарфом. На его плече болталась берданка, в руке была суковатая палка.

— Не бойсь! — сказал дед. — Я сторож тутошний, Жуков моё фамилиё. Пойду обогреюсь чуток, а ты покарауль покуда — балуют.

— Кто балует? — хрипло спросил я.

— Известно кто — жулье, — охотно объяснил дед и пошел, опираясь на палку, к той двери, над которой раскачивалась синяя лампочка.

Я совсем пал духом. «Лучше бы он не говорил про это». Хотел ринуться следом, но взял себя в руки. «Последним мерзавцем будешь, если с поста уйдешь!» — сказал сам себе и прислонился к столбу, от которого тянулся к лампочке провод.

За каждым углом мерещились бандиты. Страх унижал меня. Решил избавиться от него, начал описывать круги вокруг столба, время от времени кричал в темноту:

— Стой! Кто идет?

Мне никто не отвечал, и это пугало меня еще больше. То и дело поглядывал на дверь, ожидая деда, который, по моим подсчетам, не только обогрелся, но мог и вздремнуть.

Ветер то ослабевал, то усиливался. Сугробы двигались: чуть-чуть в одну сторону, чуть-чуть в другую. Мне казалось, за ними кто-то притаился. Я направлял на сугроб штык, щелкал затвором и кричал осипшим от волнения голосом:

— А ну выходи! Выходи, сукин сын, а то стрелять буду!

Дед не появлялся. Когда появился, лясы точить не стал, сказал:

— Ежели согреться желаешь, то чайник на плитке.

— Не положено, — ответил я, борясь с искушением юркнуть в дверь — туда, где светло, уютно и — главное — не страшно.

Дед ушел. Ругаясь вслух, негодуя на себя, я снова стал описывать вокруг столба круги, с каждым разом увеличивая их. Так я очутился на берегу Волги. Оглянулся — столба нет. «Ну и пусть!» — подумал я и шагнул в темноту. Подкашивались ноги, но я шел и шел, обретая с каждым шагом уверенность, торжествуя от того, что я преодолеваю страх.

Заскрипел снег. Появились два размытых мглой силуэта.

— Стой! Кто идет? — нервно воскликнул я.

Разводящий назвал пароль. Я рассмеялся про себя, сообразил, что теперь мне заступать в полдень, когда стоять на берегу Волги — одно удовольствие, и стал предвкушать это удовольствие: днем я мог думать не о бандитах и мертвецах, а о Зое, о матери, — обо всем понятном и близком мне.

10

Занимались мы по ускоренной программе — с утра до вечера. Уставали. Да и кормили неважно — каждый день одно и то же: щи или жиденький суп, каша, кусок селедки с выступившей на хребте солью.

А сегодня — «С чего бы это?» — на обед давали колбасу. Я догадался об этом сразу, как только спустился в столовую. Она находилась в полуподвале с массивными, черными от копоти сводами, нависающими над головой, с маленькими, покрытыми морозными узорами окнами, едва пропускающими дневной свет. И днем и ночью в полуподвале горело электричество; лампочки были слабыми, освещали они только отдельные предметы; столбом стоял синеватый воздух — смесь кухонного чада, пара и дыхания, полы прогибались, и когда наш взвод вступал в столовую, мне казалось: мы идем по шаткой палубе корабля. По стенам, столам, скамейкам разгуливали рыжие нахальные тараканы. Мы сбивали их на пол щелчками и давили бутсами. После нашего ухода на полу оставались тараканьи трупы.

Раз в месяц в столовой устраивалась генеральная уборка, и тогда все щели, в которых гнездились тараканы, ошпаривались кипятком. Насекомые исчезали, но ненадолго: через день-другой они появлялись снова. Тараканы вели себя, как фрицы в сорок первом: мы их били, а они лезли и лезли.

Вечером старшина позвал меня в каптерку — небольшую комнату, уставленную стеллажами, сунул зачерствелую краюху хлеба и проговорил медленно, словно деньги отсчитывал:

— Как у тебя с приемом на слух? Непорядок, слышал. Лично я в морзянке ни черта не смыслил, а теперь 60 знаков принимаю. Специально, как вы, не учился. С Журбой посидел маленько и освоил. Это ж простое дело — морзянка. Намного проще строевой! Раз ты строевую осилил, то морзянку и подавно должон. Поня́л?

— Так точно, товарищ старшина, по́нял!

— Не по́нял, а поня́л. Поня́л?

— Никак нет, товарищ старшина! По грамматике «по́нял» будет.

Казанцев скривился, словно ему на мозоль наступили:

— То по грамматике. А по-солдатски «поня́л». Поня́л?

— Теперь поня́л, товарищ старшина!

— Вот-вот… А прием на слух освой. Надо, чтоб у тебя и в этом деле порядок был.

«По́нял-поня́л» — запутаешься, — подумал я, выходя из каптерки. — Учителя одно говорили, старшина другое гнет».

Повариха Тоська — разбитная бабенка лет тридцати с темными полукружьями около глаз, лицом, опаленным кухонным жаром и не лишенным привлекательности, — говорила мне:

— Со мной, солдат, не пропадешь! Слушайся только.

Я слушался: надраивал до блеска котлы, мыл миски, чистил овощи.

— Молодец, солдат! — хвалила Тоська. Когда мы оставались вдвоем, спрашивала: — Надежный ты парень, солдат?

— А то как же? — отвечал я, не понимая, куда она клонит. Посоветовался с ребятами.

— Лопух! — сказал Фомин. — Она же втюрилась в тебя.

— Точно, — поддакнул Паркин и ухмыльнулся.

«А почему бы и нет? — решил я. — Женщины любят высоких». Так накрутил себя, что решил действовать без промедления. Когда мы с Тоськой остались вдвоем, я, не мешкая, обнял ее.

— Сдурел? — Тоська схватила половник.

— Ладно тебе!

— Я те дам ладно!

«Вот сволочи — подвели под монастырь», — подумал я про Фомина и Паркина. А тут новая беда — появился Коркин. Покосившись на меня, он спросил:

— Что тут происходит?

Я похолодел, а Тоська сыпанула мелким, сухим смешком, словно горох на пол бросила:

— Да ничего, товарищ лейтенант! Все в порядке, товарищ лейтенант! Разговоры разговариваем, товарищ лейтенант!

— Анекдоты небось?

Тоська похлопала глазами, на всякий случай одарила лейтенанта улыбкой.

Коркин засопел. Потоптался и ушел.

— Забавный мужик, — сказал Тоська, проводив его взглядом. И больше ничего не добавила. Я так и не понял, как она относится к Коркину.

Сконфуженный, я старался не глядеть на нее. Тоська неожиданно рассмеялась:

— Порученьице выполнишь, кавалер?

— Какое?

— Пустячок. — Тоська отсчитала десять селедок, завернула их в газету. Сунув сверток мне, сказала свистящим шепотом: — Тут базарчик есть. За углом! Продай. Штука — пятнадцать рублей. За такую цену с руками вырвут.

Портить отношения с Тоськой не хотелось. Продавать — тоже. «Это — воровство, — стал я взвинчивать себя. — И кого обкрадывает? Не пойду продавать!»

Так и заявил Тоське.

— Дурак! — спокойно сказала она. Развернула селедки, бросила их в металлический чан. — Ступай дрова колоть. И благодари бога, что я Коркину не пожалилась…

После обеда я рассказал об этом ребятам.

— М-да, — бормотнул Ярчук.

— Каждый живет, как умеет, — сказал Паркин.

— Как ты? — Петров усмехнулся.

— Меня не трожь! — вспылил Паркин. — Меня Коркин уважает.

— Что будем делать, мужики? — Ярчук поскреб затылок.

— Надо ротному доложить, — сказал я.

— Бесполезно! Старухину сейчас не до нас. Он даже петь перестал.

Действительно, старший лейтенант уже давно не предлагал нам спеть. Стал он другим: улыбался реже, часто морщил лоб, словно думал о чем-то. Поговаривали, что под него копает Коркин.

— Я сам слышал, — вспомнил Ярчук, — как Коркин советовал ротному нажимать на нас, чтобы сок тек.

— Ну, а Старухин? — спросил я.

— Старший лейтенант жалел нас, говорил, что мы еще не сформировались, что нам по семнадцать только.

— А Коркин?

— Рявкнул: «Они — солдаты!» Старухин тут же вопросик кинул: «А разве солдаты не люди?» Коркин брови сдвинул: «Солдаты — это солдаты».

— А я видел, — сказал Колька, — как Коркин нашему старшине какую-то бумажку подсовывал, требовал подписать ее.

— Ну?

— Старшина сказал: «Тут про командира роты неправильного много», — и поставить свою подпись отказался.

Мы посудачили минут пять, потом Ярчук предложил сходить к старшине.

— Правильно! — одобрил Колька. — Он мужик хоть и взрывной, но справедливый.

Подойдя к каптерке, осторожно постучали в дверь.

— Чего, как мыши скребетесь? — раздался голос старшины. — Входите!

Старшина сидел на табуретке, подперев рукой щеку. Не изменив положения, посмотрел на нас затуманенным взглядом. «Нездоровится ему», — догадался я.

— Докладывай, Саблин, — сказал Ярчук.

Я доложил.

Старшина фыркнул:

— Тоже мне — Дон-Жуан.

Ребята рассмеялись. Старшина почесал плечо:

— Придется к Коркину идти: он у нас начпрод по совместительству.

Коркин выслушал старшину. Покосившись на меня, сказал:

— Тося — хороший повар. И человек неплохой. Раньше на нее жалоб не было. Может быть, Саблин ошибся?

— Никак нет, товарищ лейтенант! — ответил я.

Коркин сдвинул брови:

— Разберусь!

В тот день на вечерней поверке Казанцева не было. Я решил, что он слег, и дал волю воображению. Представил себе, как после разговора с Коркиным старшина пришел в каптерку, тяжело опустился на табуретку. Его голова наливалась свинцом, по телу пробегала дрожь — предвестница приступа. Я считал Казанцева честным, справедливым человеком и решил, что внутри у него, должно быть, все клокотало: он воочию убедился, что нарушается инструкция, согласно которой солдатам полагается определенное количество продуктов — ни грамма больше, ни грамма меньше. Если бы инструкция предусматривала другую раскладку, более скудную, то Казанцев, наверное, не возмущался бы, потому что все инструкции были для него священны, неуклонно выполнялись им. Из-за пристрастия к инструкциям над старшиной многие посмеивались. Казанцев знал об этом, но «перевоспитаться» не мог, а может, не хотел — он считал инструкции основой воинской службы, о чем заявлял неоднократно.

Перед отбоем, прихватив меня с ведром и шваброй, Коркин стал толкать речь. Мимо пробегали солдаты. Одни усмехались, другие сочувствовали мне. Я слушал лейтенанта вполслуха. Он заметил это, рассердился, влепил мне три наряда вне очереди.

— За что? — воскликнул я.

— За это самое, — пророкотал Коркин и ушел.

Утром на доске приказов и объявлений появилась карикатура: длинный и худой солдат, растерянно озираясь, держит в одной руке ведро, в другой — швабру. Под карикатурой было написано:

Вот он — любитель пререканий.

Он столько нахватал взысканий,

Что будет скоро, очень скоро,

В роте штатным полотером!

Паркин от радости ног не чуял — мотался по казарме, хватал ребят за руки, тащил их к карикатуре:

— Поглядите-ка, хлопцы, как Саблина раздраконили!

Ярчук взглянул на карикатуру, ухмыльнулся. Встретившись с моим взглядом, нахмурился. Сказал Паркину:

— Тебя тоже следовало бы!

Петров вначале посмотрел на меня, потом на карикатуру:

— Похож.

Он не смеялся. Он лучше других понимал, что прием на слух — дело хитрое.

Сам Витька на слух принимал отлично. За это его хвалил-нахваливал Журба, ставил в пример.

Казанцев долго разглядывал карикатуру, хмурился, сердито посапывал. Старухин ничего не сказал. А Коркин «отреагировал» в тот же день. Столкнувшись со мной в коридоре — нос к носу — он сказал, не ответив на приветствие: «Зайди-ка!» — и отомкнул большим ключом дверь своего кабинета — просторной комнаты, увешанной плакатами и транспарантами, отчего она казалась завернутой в кумач. В комнате все блестело, все было новеньким, словно только что купленным, даже подшивки и те были новенькими — ни помятых уголков, ни пятен.

— Как же так? — спросил лейтенант, грузно опустившись в кресло, стоявшее во главе огромного стола, накрытого красной материей. — Хотел в комсомол вступить, а угодил в карикатуру?

— Это не карикатура, — возразил я. — Это дружеский шарж.

— Какой такой шарж? Рано тебе в комсомол вступать — вот что. Обмозгуй это на досуге. А теперь ступай.

11

Три наряда доконали меня — я стал спать даже в строю. На четвертый день, когда до отбоя осталось минут двадцать, подумал: «Ну и высплюсь же сегодня!»

Выспаться не удалось. Вместо команды «отбой», прозвучало:

— Первая рота, в баню!

Раз в десять дней и каждый раз ночью — днем мылось гражданское население — нас гоняли в баню, построенную еще до революции на окраине города купцом-филантропом — в ту баню, в которой я продал гражданскую одежду. Первое время старуха банщица встречала меня льстивой улыбочкой, спрашивала — нет ли еще чего? Убедившись, что у меня ничего нет, она потеряла ко мне интерес.

Баня была длинной, как амбар, с маленькими окнами. Вместо деревянных лавок в мыльном отделении стояли каменные лежаки с выбоинами, шершавые и холодные. От одного прикосновения к ним кожа покрывалась пупырышками.

Перед входом в мыльное отделение старшина раздавал мыло — полужидкое, коричневое, напоминавшее остывший столярный клей. Казанцев черпал мыло из бачка столовой ложкой, стряхивал в подставленные пригоршни.

«Был бы это джем», — каждый раз думал я и нюхал мыло. Пахло оно керосином, пены почти не давало, но грязь сдирало, как рубанок стружку.

Войдя в мыльное отделение, я разомлел и решил покемарить хоть десять минут.

Колька намазался мылом, присобачил к бедру мочалку, стал прыгать, изображая дикаря. Ивлев тоже намазался мылом, тоже привязал к бедру мочалку и тоже стал прыгать.

Это понравилось всем, и вскоре вся наша рота превратилась в сборище дикарей, исполнявших ритуальный танец. Ребята резвились вовсю: им никто не мешал — старшина и сержанты с нами не мылись. Казанцев обычно сидел в предбаннике и изучал очередную инструкцию, отпечатанную на машинке, а сержанты, сойдясь в кружок, обсуждали свои сержантские дела.

Я мыться не собирался. Ошпарив лежак кипятком, растянулся на нем, расслабив мускулы. Покемарить не дали — самым бесцеремонным образом меня согнали с лежака: их не хватало, кое-кому приходилось мыться на полу, поставив перед собой шайку. Я выругался, побрел искать укромный уголок. Обнаружил подходящее место в проходе — он вел в парильное отделение. Парилка работала только днем, сейчас из нее струился теплый воздух. Я забрался в какую-то нишу и тотчас уснул…

— Саблин? — услышал я сквозь сон. Понял: меня ищут, но разомкнуть веки не смог.

— Вот он! — Кто-то дернул меня за ногу.

Я вылез, уставился на Ярчука.

— Шевелись, Саблин, шевелись! — взволнованно проговорил он. — Старшина психует — житья нет.

Оказалось, все вымылись, оделись, а меня нет. Казанцев зловеще произнес:

— Ну-у…

Все сразу поняли, что обозначает это «ну-у».

— Может, Саблин к бабам махнул? — предположил Паркин.

— Соображай! — Казанцев показал на мое барахло — оно сиротливо лежало на отполированной голыми задницами скамье.

Когда я вошел, старшина крикнул:

— В строй!

Я потянул руку к одежде.

— Как есть! — громыхнул Казанцев.

Рота шевельнулась и снова замерла.

«Голым так голым», — подумал я и встал в строй.

Прозвучала команда «смирно», и я получил еще три наряда.

От обиды чуть не заревел. Когда мы пришли «домой», старшина подозвал меня и сказал, глядя в сторону:

— К исполнению приступишь через неделю, когда отоспишься. Поня́л?

Незаметно наступила весна. По ночам подмораживало, днем с длинных и ломких сосулек стекали капли. Сияло солнце, наполняя сердце радостью. Эхо победных салютов докатилось до нашего полка: солдат стали лучше кормить, да и Журба подобрел — наказывал меньше, можно было отдохнуть от внеочередных нарядов.

Лед на Волге посинел. Река вздулась — вот-вот выплеснется.

Весной уехал на фронт Петров. Я запомнил тот день — в тот день вскрылась Волга.

Колька был первой ласточкой. Он настолько освоил радиодело, что стал принимать сто тридцать знаков в минуту — больше, чем Журба.

— Превосходный слухач! — сказал о нем сержант, когда мы прощались с Колькой.

Петров пожимал нам руки, обещал писать. Я не очень верил, что он напишет. Все обещают писать, когда расстаются. А потом: новая обстановка, новые друзья — и…

Колька уезжал вечером. Днем нас повели смотреть ледоход. Мы строем прошли по улицам города, залитого весенним солнцем.

— Песню! — потребовал старшина.

Несколько секунд рота шла молча, печатая шаг. Красиво шла — я чувствовал это. Мы предвкушали песню. Мы хотели петь. Запевала вывел задорно и звонко:

— Здрав-ствуй, ми-ла-я Ма-ру-ся…

— …здрав-ствуй, цве-тик го-лубой! —

грянула рота.

Прохожие поворачивали головы и — кто с улыбкой, кто с грустью — смотрели на нас. А мы шли и шли, расплескивая грязь, накопившуюся в выбоинах.

Мелькнуло и тут же исчезло посеревшее, вздувшееся тело реки. Рота взошла на косогор и остановилась.

— Ра-зойдись! — скомандовал старшина.

Ряды шевельнулись и распались, словно карточный домик.

С обрыва Волга была видна, как на ладони. Лед, смешанный с мокрым снегом, чавкал, приподнимался, будто кипящая в котле каша. Огромные льдины, встав на «попа», таранили друг друга, валились набок, подминая под себя обломки, резали острыми, как форштевни, краями тело реки, громоздились одна на другую, образуя холмы. Возле моста бухали взрывы, расчищая реке путь. Лед все напирал, напирал — могучая русская река проснулась.

Я глядел на ледоход и думал: «Вот она, силища! Черта с два, победишь народ, у которого есть такая река. Как хорошо, что я гражданин СССР! У нас все большое — реки, озера, леса. И люди наши такие же — рослые, выносливые, сильные! А если кто из нас и невелик ростом, то сердце у него большое, одним словом, хорошее сердце».

Колька стоял около меня — притихший, сосредоточенный. Он, видимо, думал о том же, о чем и я. Даже на Фомина ледоход подействовал: в его глазах появилось что-то хорошее, доброе.

Казанцев смотрел на ледоход с неодобрением. Я решил: ледоход для него хаос, беспорядок, то, что он терпеть не может.

Вечером Старухин дал мне «увольнительную», и я пошел провожать Петрова. Колька не скрывал своей радости. Да и как было не радоваться, когда он уезжал на фронт — туда, куда стремился и я? Стало вдруг обидно, что его, а не меня отправляют на фронт. «Проклятый прием на слух, — подумал я. — Хоть отчислили бы поскорее, — только хлеб даром перевожу».

Загудел паровоз, будто выкрикнул что-то. Колька вскочил на подножку:

— До свидания, Жорка! Я напишу тебе. А в крайнем случае после войны встретимся. Адрес мой помнишь?

— Помню! — Я почувствовал — навертываются слезы.

Получить от Кольки письмо я не успел: через пять дней меня, наконец, отчислили.

12

Пересылка, куда доставил меня неразговорчивый, малообщительный, очень курносый старший сержант, с которым я до этого не встречался, помещалась на окраине Горького в двухэтажном бараке с выпирающими, словно скулы, стенами. Казалось, кто-то большой и сильный надавил на барак, отчего он сплющился, округлился, стал похожим на допотопное животное, собирающееся рожать.

Пересылка и впрямь рожала солдат и младших командиров. Они выкатывались по трое в ряд с вещмешками и скатками через плечо из ворот, обитых железными планками. Солдаты и младшие командиры, как догадался я, направлялись или в учебные подразделения, или туда, где формировались маршевые роты.

Обитые железными планками ворота, массивные и прочные, придавали бараку сходство с засекреченным объектом. Это сходство усиливала высокая изгородь, опутанная колючей проволокой, и проходная с узкой дверцей — возле нее и днем, и ночью стояли, сменяя один другого, мордатые сержанты с автоматами на груди; они грозно покрикивали на всех, кто приближался к ним на расстояние менее пяти метров или, как говорили на пересылке, на три обмотки.

Внутри барак напоминал муравейник. По скрипящим деревянным лестницам сновали солдаты и младшие командиры с озабоченными лицами, с ожиданием, застывшим в глазах: пересылка была для сотен людей «исходным рубежом», с которого начинался новый этап солдатского пути, часто ломавший все планы, мечты, надежды, приносящий одним радость, другим огорчение.

Чаще всего на пересылке звучали две команды: «выходи строиться» и «разойдись». По команде «выходи строиться» солдаты и младшие командиры срывались с нар и, рассчитавшись с первого на второй, ныряли в черную прорубь двери навстречу своей судьбе. Команда «разойдись» швыряла людей на освободившиеся места, на нары, точно такие же, на которых я спал вчера, только без матрацев.

Воздух был спертым, тяжелым. Он показался мне густым. Густоту создавал многоголосый гул, какой обычно бывает на вокзалах, когда одновременно говорят тысячи людей. Тускло светили лампочки, мохнатые от пыли. Электричество в бараке горело даже днем: солдатское общежитие не имело окон, только две двери, из которых одна вела в нужник с прорезанными в досках ячейками, другая во двор, где стояли сержанты с автоматами на груди.

Окна были только в кабинетах, расположенных на антресолях, опоясавших солдатское общежитие четким прямоугольником. Иногда на антресолях появлялись офицеры — работники пересылки. Опершись на перила, они курили «гвоздики» — тоненькие папироски и без всякого интереса смотрели на солдат и младших командиров, копошившихся внизу.

В помещении воняло дезинфекцией. Дезинфекцией пахло все — нары, стены, лестницы и даже солдаты и младшие командиры. Казалось, весь воздух пропитан дезинфекцией. Запах хлорной извести щекотал ноздри, вызывал желание чихнуть.

Сопровождающий уверенно поднялся по крутой, узкой лестнице на второй этаж и так же уверенно толкнул обитую железом дверь, на которой висела написанная от руки табличка: «Посторонним вход воспрещен!»

Та уверенность, с которой старший сержант поднялся по лестнице и толкнул дверь, подтверждала: на пересылке он свой человек. Я еще не успел осмыслить это, как очутился в маленькой комнате с решеткой на окне и лампой на длинном шнуре. Абажур напоминал перевернутую эмалированную тарелку, он висел так низко, что чуть не касался стола. За столом сидел, старательно выводя буквы, писарь с влажными прилизанными волосами.

— Привет, Сычев, — сказал сопровождающий, остановившись около стола. — Принимай еще одного.

— Привет, — отозвался писарь, не отрывая глаз от лежащего перед ним листка.

Сопровождающий покопался за пазухой, извлек сложенную вчетверо бумажку, отдал ее писарю. Тот взял бумажку левой рукой — правой продолжал выводить буквы. От усердия он высунул кончик языка: писанина, видимо, доставляла этому человеку удовольствие.

— Кончай, Сычев, — сказал сопровождающий.

— Сейчас! — отозвался писарь. Изобразив на листе завитушку, с сожалением отложил перо. Прочитал документ, который отдал ему сопровождающий, настрочил расписку. Все это он проделал не спеша, старательно. Я подумал: «Эти люди передают меня один другому, словно арестанта».

Мельком взглянув на расписку, сопровождающий сунул ее на прежнее место — за пазуху, козырнул писарю и ушел, не попрощавшись со мной. Я почему-то обиделся, решил, что сопровождающий — невоспитанный человек.

Как только старший сержант вышел, писарь схватился за перо и снова стал выводить буквы, высунув кончик языка. Обо мне он, казалось, позабыл. Я напомнил о себе легким покашливанием.

— За что отчислили? — спросил писарь, не поднимая головы.

— Прием на слух не пошел, — ответил я.

— Так. — Писарь кивнул, положил руку на волосы: они высохли, стали налезать на лоб. Одной рукой писарь прижимал волосы, другой продолжал строчить. — Отсюда только таких и отчисляют. Теперь в маршевую загремишь.

— Я и хочу этого!

— Да? — Писарь уставился на меня.

— Так точно!

Писарь усмехнулся, пожал плечами. Не снимая руки с волос, сказал:

— Занимай место на нарах. Понадобишься — вызовем.

Я спустился вниз в солдатское общежитие, порыскал по сторонам глазами, отыскивая укромный уголок, в котором никто не мешал бы помозговать: хоть я и понимал, что придется покинуть Горький, это крепко ударило меня по самолюбию, унизило в собственных глазах.

Размышляя об этом, я брел вдоль нар, волоча по полу «сидор».

— Эй, кореш, греби сюда! — услышал я.

Безбровый парень лет двадцати трех с плутоватыми глазами, одутловатостью на лице, появляющейся от долгого пребывания в тесном, душном помещении, приглашал меня к себе.

Пригнувшись, чтоб не ушибиться о настил, переступая через спящих, сопровождаемый бранью, я добрался до безбрового парня; он потеснился, освобождая мне место подле себя.

— Откуда родом, кореш? — спросил парень.

— Москвич.

— Землячок. — Безбровый подмигнул мне.

— Ты тоже москвич? — Я обрадовался, потому что чувствовал себя очень одиноким среди сотен людей, одинаково одетых, одинаково остриженных, с одинаково торчащими ушами.

— Нет, — ответил парень. — Мне, кореш, все земляки. Детдомовец я. Без роду и племени. И фамилия моя Безродный. А зовут Гришкой. А тебя как?

Я представился.

— Выходит, как в Одессе говорят, Жора Подержи Макинтош?

— Ты и в Одессе бывал?

— Ты лучше спроси, кореш, где я не бывал. — Гришка потянулся, снова ощупал взглядом мой «сидор». — Пожрать у тебя не найдется?

Эта бесцеремонность покоробила меня: все солдаты получали одинаковые пайки, никогда не клянчили друг у друга. Я подумал, что Гришка нахал, но развязал «сидор», вынул хлеб и селедку — сухой паек, выданный мне утром перед отправкой на пересылку.

Гришка извлек из кармана перочинный нож, ловко разрезал хлеб на две равные доли.

— Насчет жратвы плоховато тут, — разъяснил он и вонзил в горбушку большие, тронутые желтизной зубы. — Я, кореш, второй месяц кантуюсь по пересылкам. Два раза чуть с маршевой не уплыл.

Гришка принадлежал к той немногочисленной категории солдат, которые всю войну околачивались в тылу, кочуя с пересылки на пересылку, из одного запасного полка в другой. Когда на фронт отправлялись маршевые роты, у таких, как Гришка, неожиданно повышалась температура, начинались рези или приключалось с ними что-нибудь другое.

Раскусил я Гришку немного погодя, а сейчас просто удивился, что он, крепкий и сильный парень, не стремится на фронт. Так и спросил.

— А мне и тут не пыльно, — ответил Гришка и отвел глаза.

Меня это не устраивало. Поэтому я сказал, что хочу на фронт.

— Нет ничего проще! — воскликнул Безродный. — К майору Усманову обратись. Вон его дверь. — Гришка показал на дверь, обитую дерматином. — Майор только вошел к себе.

— Попытаю счастья. — Я поднялся.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Не торопись. Еще успеешь на фронте побывать. Там сейчас такая заварушка, что…

— Пойду! — твердо сказал я.

Майор Усманов — желтолицый, узкоглазый офицер — молча выслушал меня, спросил фамилию, что-то пометил на лежащем перед ним листке.

— Разрешите идти, товарищ майор?

— Идите.

Я повернулся через левое плечо и, демонстрируя выправку, рубанул строевым к двери. Спиной чувствовал — майор одобрительно смотрит вслед.

— Ну, как? — спросил Гришка, когда я снова забрался на нары.

— Вроде бы порядок.

— Придурок ты. Видать, у тебя шарики не работают.

— Война идет, — сказал я.

— Вот я и говорю — придурок. — Гришка помолчал. — Не боишься, что убьют?

До сих пор я не думал об этом. И вот почувствовал — заколотилось сердце, ладони стали липкими.

— Для меня главное — жизнь, — продолжал Гришка. — только придурки не любят жизнь.

Это возмутило меня.

— Значит, я глупее тебя?

— Конечно.

— Сука! — Я психанул, навалился на Гришку, стал колотить по его спине кулаками.

Меня оторвали от него. Потирая шею, Гришка проскулил:

— Он малость того… Я ему ситуацию объяснил, а он…

Майор Усманов дал мне наряд вне очереди. Когда все уснули, я взял швабру, ведро и начал драить пол.

Домыть не успел — прозвучала команда: «Подъем»: Пожилой лейтенант, очень похожий на ефрейтора, сопровождавшего нас в Горький, коверкая фамилии, стал вызывать солдат и младших командиров. «В маршевую отбирают», — прошелестело по рядам. Я стоял с шваброй в руке и почему-то нервничал. Лейтенант назвал мою фамилию и я тотчас успокоился. Поймал на себе чей-то взгляд: майор Усманов по-хорошему улыбался мне…

13

Ехали мы трое суток, а на четвертые эшелон остановился, лязгнув буферами.

— Вы-ы-жа-а-а… — покатилось от паровоза, где находилась теплушка, в которой ехал начальник эшелона «Вы-ы-жа-а-а» приближалось к нам, становясь все громче обрастая новыми звуками, пока не превратилось в произнесенное нараспев слово «выгружайсь», обозначавшее конец пути.

Но и без этого слова я понял, что мы прибыли к месту назначения, в прифронтовую полосу, потому что услышал канонаду, которую принял вначале за раскаты грома. Мне уже говорили, что канонада похожа на гром, я заранее готовил себя к этим звукам и все-таки ошибся.

После команды в нашей теплушке поднялась суматоха которая происходит всегда, когда поезд прибывает на конечную станцию. Все одергивали на себе гимнастерки, запихивали в «сидора» пожитки, натянуто улыбались и обращались к друг другу, понизив голос. В этом не было ничего необычного, противоестественного, ибо вся наша теплушка как, впрочем, и весь эшелон, состояла из солдат-первогодков — тех, кто еще не нюхал пороха и о войне судил лишь по кадрам кинохроники и рассказам бывалых людей.

Неожиданно я почувствовал, как страх, противный липкий страх, обволакивает мое сердце, и позавидовал Гришке Безродному, которому и на сей раз удалось отвертеться от фронта. В тылу фронт представлялся чем-то расплывчатым, я думал не о пулях и снарядах, которые могут искалечить меня и даже убить, а о подвигах, медалях, орденах. А сейчас я слышал, как «играет» артиллерия, и отчаянно трусил, потому что это был не выдуманный, а всамделишный фронт: усиливающаяся канонада лишь подтверждала близость и неизбежность того часа, когда я буду стрелять в «него», а «он» будет стрелять в меня, и еще неизвестно, кто из нас останется в живых, чтобы наслаждаться жизнью, радоваться небу, пусть задернутому, как сейчас, облаками, но способному в один прекрасный миг дать простор солнцу, к которому тянется все живое, ибо мертвым на него наплевать.

Я очень хотел остаться в живых и поэтому трусил. Я трусил, но в то же время думал: «Люди проливают кровь, гибнут, а я трясусь, как щенок. Это мерзко, гадко, это постыдно, в конце концов!» Стараясь не показывать охватившего меня страха, я начал осыпать себя втихомолку последними словами: моя трусость заслужила этого и кто другой, как не я сам, мог в этой обстановке встряхнуть меня? «Бесхребетник, слизняк», — бичевал я сам себя, наводя в этом моральное удовлетворение и то успокоение, в котором нуждалась моя нервная система, возбужденная близостью фронта, той минуты, когда я должен буду доказать всем, что я не трус, что в моей солдатской книжке недаром написано «красноармеец». «Лишь бы не убило», — подумал я и спрыгнул на насыпь. Несколько камушков вкатилось вниз, в мшистое болото, посреди которого стоял наш эшелон.

Ни станции, ни сторожевой будки — ничего не было. Лишь кое-где возвышались островки, поросшие чахлыми кустиками, да виднелись «окна», наполненные пугающе-темной водой. За болотом — километрах в пяти — темнела узкая полоска леса, показавшегося мне не настоящим, словно бы нарисованным. Одноколейный путь уходил куда-то вправо, скрываясь за высокой насыпью.

Когда теплушки опустели, состав дернулся и стал пятиться, постепенно набирая скорость. То, что состав пошел не вперед, а назад, лишний раз убедило меня в близости фронта.

Около нас суетились офицеры с обветренными лицами, в прожженных, прокопченных порохом шинелях, совсем не похожих на наши — новенькие, выданные нам по случаю отправки на фронт. Офицеры то и дело подзывали к себе начальника эшелона — капитана с воспаленными от бессонницы глазами и полевой сумкой, распухшей от документов, которая била его по бедру, когда он бежал к офицерам в своих огромных, не по росту сапогах, не офицерских — хромовых, а самых обыкновенных — солдатских: с широкими голенищами.

Нас построили в две шеренги прямо на насыпи, стоять на болоте было нельзя: ноги тотчас оседали в мох, начинали медленно погружаться в зыбкую, дурно пахнувшую, пускающую пузыри грязь. Прозвучали обычные команды: «равняйсь», «смирно», «вольно», — после чего моложавый подполковник с дерзким взглядом и шрамом на лице поздравил нас с прибытием на фронт.

— Вы будете драться с теми, — сказал подполковник, — кто обстреливал Ленинград, кто насиловал ваших жен, убивал ваших детей.

Прозвучала команда:

— Нале-во!

Осыпающийся под ногами щебень не позволил выполнить поворот с шиком, как учил Казанцев, но на это никто из офицеров не обратил внимания.

— Шагом арш!

Шеренга шевельнулась, и мы пошли по узкой, едва заметной тропке, проложенной через болото, к темневшему за ним лесу. Мы шли в затылок друг другу, а под ногами хлюпала, чавкала маслянистая болотная жижа. Американские бутсы пропускали воду, как сито, портянки отсырели, набухли, я почувствовал, как на стельках скапливается грязь, липкая и густая, неприятно холодящая ноги.

Впереди меня шел Витька Солодов, с которым я ехал в одной теплушке. Был Витька хрупок, тонок в кости и застенчив, как красна девица. В теплушке на него все покрикивали, гоняли за кипятком и махоркой, которую продавали на пристанционных базарчиках белоголовые деды и сварливые старухи с коричневыми, изрезанными морщинами лицами. Мне надоело смотреть, как помыкают Витькой, и на второй день пути, когда его снова снарядили за кипятком, я сказал ему:

— Отставить! Пусть тот, кто чайку хочет, сам сшастает.

На меня покосились, но ничего не сказали. А если бы сказали, то я сумел бы постоять за себя и Витьку.

По болоту мы шли часа полтора, проваливаясь по колено в вязкую топь, выдергивая друг друга из жадно чавкавшего зловонья, как выдергивают из стен неплотно вбитые гвозди. Я все ждал, когда же налетит «он», потому что знал по кино и газетам: «он» всегда налетает во время марша, но никаких — ни немецких, ни наших — самолетов в небе не было, оно кучерявилось облаками и совсем не походило на весеннее, когда от голубизны больно глазам.

Перед самым лесом болото неожиданно оборвалось, превратившись в начавший зеленеть луг. В лесу дымили полевые кухни. Нас накормили вкусным и сытным варевом, в котором ложка стояла, как солдат на посту. Я смолотил полкотелка с добавкой и подумал: «В тылу такая еда только во сне может присниться».

После обеда на грубо сколоченную, плачущую смолой эстраду поднялись артисты из дивизионного ансамбля, и начался концерт. Сержант в хромовых сапожках, низенький и аккуратненький, словно только что сошедший с витрины военторга, спел с цыганским надрывом «Бьется в тесной печурке огонь…», парень и девушка, тоже сержанты, сплясали «барыню». После них выступил старшина в новенькой портупее.

«Убей его!», стих Симонова, — сказал он.

Это стихотворение я знал наизусть и очень любил его: каждая строчка звучала, как набат.

Старшина не прочитал стихотворение, а отбарабанил. «В окопы бы тебя, гладкого», — с неприязнью подумал я.

Потом нам раздали оружие.

Мне досталась винтовка, на прикладе которой, словно холмы, белели зарубки — шесть штук. Чуть пониже их шло: «В. М.». Я понял, что бывший владелец винтовки уложил шестерых фрицев. Увидел в этом хорошую примету. Захотелось узнать, кому принадлежала эта винтовка и что стало с ее владельцем. Встав по стойке «смирно» и чеканя каждое слово, я спросил об этом у седоголового сержанта в промасленной гимнастерке, который выдавал нам оружие.

Сержант взглянул на меня с веселым недоумением, вытер ветошью руки, темные от машинного масла, и сказал:

— Вымуштровали тебя хорошо. А стрелять научили?

«Никак нет!» — хотел рявкнуть я, но спохватился.

Стрелять я умел лишь теоретически. На стрельбище нас в Горьком не водили. Наше начальство считало, видимо, что нам, слухачам, стрелять не придется, что наше дело — радиограммы перехватывать, а не из винтовок палить. Коркин говорил об этом во всеуслышание, Журба поддакивал ему, Старухин улыбался иронически, наматывая на палец волосы, а Казанцев молчал, плотно сжав губы. За пять месяцев, проведенных в полку, я всего раз пять или шесть держал в руках настоящую винтовку. Во время занятий нас «вооружали» деревянными карабинами, которые не имели затворов, магазинов и годились лишь для выполнения артикулов. Настоящие винтовки выдавались нам только в дни несения караульной службы. Перед выходом на пост карнач говорил:

— В случае чего, нажимай на это, — и показывал на спусковой крючок.

Стоя на посту, я боролся с искушением пальнуть просто так, а потом сказать, что к объекту приближалась подозрительная личность, не отозвавшаяся на окрик. Я, может быть, и пальнул бы, если бы не боялся «губы», на которую меня обязательно посадили бы после этого случая.

Все это промелькнуло в моему мозгу. Не хотелось срамиться, и я сказал сержанту, что стрелять умею.

— Ну, ну. — Он усмехнулся и посоветовал не вытягиваться, потому что на фронте главное не выправка личная отвага, смекалка, чувство локтя.

Слова сержанта-фронтовика плохо вязались с тем, что говорил нам Казанцев. Старшина утверждал: главное выправка, а потом уж все остальное. В моей голове сложилась такая путаница, что я чуть было не забыл, зачем подошел к сержанту. Но он мой вопрос помнил. Взглянув на приклад, сказал:

— Винтовочка эта старенькая — у многих побывала. Тот, кто зарубки оставил, удачливым был — воевал долго, потому что это не так просто шестерых уложить, особенно в обороне. А кто он — не знаю. Через мои руки столько оружия разного проходит, что ум за разум зайдет, коль вспоминать начнешь. Может, ранен тот боец, а может, и убит: тут зимой тяжелые бои были.

Я и сам видел: тяжелые. Срезанные снарядами макушки деревьев, расщепленные стволы с вывороченной древесиной и обгоревшими сучьями воспринимались мной как тяжело раненные солдаты, которым уже никогда не вернуться в строй. Лес был изрыт траншеями, на каждом шагу попадались глубокие, как раны, воронки, наполненные талой водой, подернутой изумрудной цветью.

Во второй половине дня нас отвели на позицию. Я и Витька попали в одно отделение.

Пройдя километра три — где в рост, а где ползком, — мы очутились в окопе, среди тех, с кем нам предстояло воевать. Это были люди в годах — народ рассудительный, уверенный в себе. Они ничем не выявили своего любопытства — любопытствовать им не позволял их возраст. В окопе, из стен которого выкатывалась выпуклыми блестящими бусинками вода, находились три солдата. Окинув нас взглядами, в которых сквозь кажущееся равнодушие все же проскользнул живейший интерес к нашим персонам, старички, как мысленно окрестил я их, продолжали заниматься своими делами. Один из них — крепыш с мясистым носом, сидя в нательной рубахе с завязочками, придававшими ему несколько легкомысленный вид, подшивал к гимнастерке подворотничок, другой — длиннолицый, костлявый — грыз с унылым видом сухарь, макая его в кружку с помятыми боками, третий — с двумя лычками на погонах, командир отделения, как догадался я, — чистил винтовку, поплевывая на грязную тряпицу и любовно проводя рукой по ложу трехлинейки.

— Родом откуда, хлопцы? — спросил нас младший сержант, когда мы осмотрелись.

— Я из Москвы, — сказал я.

— Из самой? — В голосе младшего сержанта прозвучал неподдельный интерес.

— Из самой.

— Первый раз москвича на войне встречаю, хоть и воюю два года с гаком. С области людей встречал, а с самой Москвы еще не приходилось. — Младший сержант прислонил винтовку к стене окопа, сел подле меня. — Вопрос к тебе имею. Скажи, как на духу, — Сталина видел?

— Конечно. — Я постарался придать себе солидный вид.

— Где?

— На Красной площади. Он во время демонстраций на трибуне Мавзолея стоит.

Старички отложили свои дела. На их лицах появилось ничем не прикрытое любопытство, какое бывает у детей, слушающих сказку.

— А мне не довелось, — с грустью произнес младший сержант. — До войны был в Москве проездом, цельный день возле Кремля ходил, все надеялся — пофартит, но так и уехал не видемши.

Поговорить больше не удалось: в окопе появился еще один солдат — невысокого роста, с двумя орденами Славы на выпуклой груди, задорно вздернутым, облупившимся от весеннего солнца носом и щетиной на скуластом, продубленном ветром лице.

— Наше вам, — с ухмылкой произнес солдат и, сдернув с головы пилотку, шутовски раскланялся.

— Набрался? — завистливо спросил младший сержант.

— Ага, — откликнулся солдат. — Комбат поднес. За фрица того самого. Икряной фриц оказался. К третьей Славе за него представляют. Будем теперя мы, ребята, егорьевский кавалер, как братан мой старший.

И он стал рассказывать, как взял в плен фрица.

По выражению лиц младшего сержанта и его товарищей я определил — они уже слышали это. Понял: солдат повторяет рассказ для меня и Витьки. Рассказывал солдат с комическими подробностями, словно речь шла о чем-то пустяковом. В первое мгновение я так и воспринял его слова, а потом рассудил, что Славу первой степени ни за что ни про что не дадут, что солдат, видать, совершил настоящий подвиг. То, что солдат не хвастал, удивило меня: я на его месте, наверное, не пожалел бы красок и расписал свой подвиг так, что у слушателей захватило бы дух. А он смеется.

— Значит, доволен комбат? — перебил солдата младший сержант.

— Очень!

— Сколько ж он поднес тебе?

— Водки и трофейного шнапса — море было!

— Ну-у?! — не поверил младший сержант.

— Пра-слово. — И солдат стал рассказывать, как хорошо принял его комбат и сколько водки они выдули.

Я почему-то решил, что солдат хочет позлить младшего сержанта. При слове «водка» из груди командира отделения вырывались вздохи и хищно раздувались ноздри.

— Замолчи, Петрович! — наконец, не выдержал он. — А то пополнение о нас невесть что подумает.

— Пополнение? — переспросил Петрович, и в его светлых, совсем не хмельных глазах блеснули искорки. — Где оно, это пополнение? А-а… Вот оно. — Он остановил взгляд на Витьке. — Выходит, этот пацаненок — тоже пополнение?

— Прекрати, Петрович! — младший сержант повысил голос. — Добром прошу — прекрати. А то — доложу!

— Не доложишь, — спокойно сказал Петрович и извлек из-за спины две фляжки, болтавшиеся у него на ремне.

Младший сержант тотчас схватил кружку — ту, в которую макал сухарь длиннолицый.

— Погодь, погодь, — остановил его Петрович. — Доложишь али нет?

— Будя тебе, — проворчал младший сержант, не сводя глаз с фляжки.

— Мальцам нальем? — спросил Петрович.

Командир отделения покосился на нас.

— Употребляете?

Мы с Витькой помотали головой.

Младший сержант хмыкнул неопределенно, а Петрович сказал:

— Ну и правильно! Ничего хорошего в ней, водке, значит, нету. Это нам, старичкам, без нее скучновато, а вам, молодым, привыкать к ней не след.

Длиннолицый достал из «сидора» банку свиной тушенки и ловко вспорол ее кривым ножом, который подал ему тот солдат, который вначале был в нательной рубахе с завязочками. Теперь он уже надел гимнастерку и держал в руках две кружки, не сводя глаз с фляжки — пузатенькой, как маленький бочонок, вдетой в защитного цвета чехол с пятнами.

Петрович разлил водку в подставленные кружки. Старички чокнулись.

— Ну, чтоб в живых остаться и, значит, до ста лет прожить! — воскликнул Петрович и выпил. Сморщил лицо, понюхал сухарь. — И кто ее выдумал, проклятую! Неприятностей от нее вагон и тележка маленькая, а жить без нее нельзя. Особенно когда в болоте стоишь.

Старички поддакнули и налегли на тушенку. Петрович закусывать не стал.

— Вот ведь какое дело, — задумчиво произнес он. — До войны «казенка» копейки стоила, а теперя кусается. Теперя, чтоб выпить как след, в кармане много-много иметь надо. Но пьют все ж. Иной последнюю рубашку сымет, а удовольствие себе сделает.

— Таких людей называют алкоголиками, — вставил я.

— Верно. — Петрович внимательно посмотрел на меня. — Мы, — он показал на себя пальцем, — их, алкоголиков, значит, тоже не уважаем.

Запрокинув голову, младший сержант вылизал из кружки последнюю каплю.

— Давай, Петрович, еще по одной!

— Нельзя. Слышал, что пополнение сказало?

— Пацанчики! — Младший сержант выразительно взмахнул рукой. — Разливай.

— Вторая «НЗ», — произнес Петрович.

— Какое такое «НЗ»? — забеспокоился младший сержант. — Разливай, и все тут!

— Выпил маленько, и будя.

Командир отделения стал уговаривать Петровича «раздавить фляжку, чтоб она глаза не мозолила».

— Не нуди, мать твою! — отрубил Петрович.

«Смелый мужик», — решил я. Отбрей-ка я так в учебном полку какого-нибудь ефрейтора — на «губу» тотчас б. А тут все по-другому, тут проще. Командир отделения вместе с солдатами пьет-ест, а не за отдельным столиком, как в учебном полку. Тут все одной меркой мерены, потому что фронт тут и смерть над всеми одинаково ходит и уж коль вздумает взять к себе — не обессудь! Вон их сколько, братских могил на русской земле пораскидано. Сюда ехал — видел. В лесах и на пригорках, возле дорог, в полях дыбятся эти холмики с пробивающейся на них травой-муравой. Никто — сама природа украсит к лету эти холмики, когда трава-мурава превратится в полевые цветы — в лютики-колокольчики. Это уже потом, после войны, поставят на братских могилах обелиски, памятники — солдат с склоненными головами, касками в руках. Застынут около братских могил в почетном карауле пионеры, горны будут трубить, напоминая живым о павших — о тех, кто жизнь отдал за русскую землю, за самую прекрасную землю на свете.

Солнце неожиданно вынырнуло из расступившихся облаков и покатилось к краю неба — туда, где смутно виднелись немецкие блиндажи.

Петрович достал из вещмешка осколок зеркала, приладил его у котелка и стал бриться. Он сдирал щетину бритвой-самоделкой и крыл почем зря военторг, в котором-де, окромя безделушек разных, ничего путного нету.

Покончив с бритьем, освежился трофейным одеколоном и сказал, обратившись ко мне:

— Слышь-ка, парень, сапоги себе в бою добудь. Поновей сымай. Без сапог нельзя — болото. Завтра, бог даст, сапогами обзаведешься, не убьют если. Завтра бой будет.

— Завтра? — удивился я. И, желая показать, что я парень не промах, добавил: — А может, послезавтра?

— Может, и послезавтра, — легко согласился Петрович. — Но скоро. Это уж точно. Во-первых, вас пригнали — пополнение. Во-вторых, начальства тут вечор понаехало страсть сколько. Сам комдив был. Вон ту высотку брать будем, — Петрович выглянул из укрытия и показал на зеленевшую вдали высотку, опоясанную колючей проволокой и залитую лучами заходящего солнца.

В стороне от высотки, притулившись к реке, стояла деревенька дворов на двадцать, почерневшая от пожаров и, казалось, вымершая. Отчетливо виднелись остовы больших деревенских печей, возвышающихся среди развалин — обгоревших бревен, вывороченных с корнями яблонь, мусора. Я глядел на все это и чувствовал огромную, не сравнимую ни с чем боль.

— Глянь-ка, кошка! — неожиданно воскликнул Витька.

Я посмотрел, куда показывал он, и увидел кошку — обыкновенную серую кошку, крадущуюся по бревну.

— Она давно живет тут, — сказал Петрович. — Одна во всей деревне. А людей нет. Каких поубивало, а какие сами ушли — от греха подальше. От всей деревни кошка осталась.

Витька глядел на кошку, полуоткрыв рот, вытянув шею, улыбаясь, и я подумал, что кошка, должно быть, напомнила ему дом или еще что-нибудь очень хорошее. Я так подумал потому, что эта облезлая кошка и мне напомнила наш обсаженный липами московский двор, по которому разгуливали такие же кошки. Я вспомнил мать, Зою, и защемило в груди.

— Сколько таких деревень позади нас и впереди еще, — задумчиво произнес Петрович.

«В самом деле — сколько?» — подумал я. Вот за эту деревеньку и за другие такие же неизвестные мне деревеньки я буду драться. И драться надо так, чтобы не отступить, чтобы завтра же отбить деревеньку.

Я сказал об этом Петровичу. Он обозвал меня салагой.

— Высотка-то, соображай, господствующая, — объяснил он. — С нее все, как на ладошке, видать. Второй месяц бьемся за высотку и все никак не возьмем. Наш ротный раз по десять на день ее биноклем щупает.

Младшего сержанта разобрало, он стал придираться ко мне и Витьке, что-то бубнил.

— Отцепись от них! — прикрикнул на него Петрович. — Пусть отдохнут пацаны. Завтра им придется хлебнуть.

— Все хлебнем, — бормотнул младший сержант.

Петрович отвел меня и Витьку за выступ, вдававшийся в окоп, и, показав на еловые ветки, сказал:

— Легайте тут, пацаны. Утро вечера мудренее.

Я лежал лицом вверх, заложив руки за голову, и смотрел, как меркнет небо, теряя свою голубизну. Голубизна уступала место пепельной расцветке, обволакивавшей все вокруг. Пахнувшая землей сырость и прохлада, струившаяся сверху, пронизывали меня до костей. Я старался не думать о предстоявшем бое, хотя не сомневался, что он будет, и будет скоро, может быть, даже завтра, но страха, который охватил меня утром, уже не испытывал. Страх куда-то пропал, исчез бесследно. Казалось, я лежу в поле — тихом и нестрашном, и нет никакой войны.

На небе высыпали звезды. Витька спал, прижавшись ко мне, и от него шло живое тепло. «Он похож на мальчишку, а не на солдата», — лениво подумал я и решил, что никогда и никому не дам Витьку в обиду.

Та-та-та-та… Где-то там, у немцев, замолотил пулемет, по небу понеслись, догоняя одна другую, трассирующие пули. Это тоже не вызвало страха — пули летели не в нашу сторону, а на левый фланг — туда, где начинался осиновый подлесок, вклинившийся в нейтральную полосу.

— Психуют, гады, — сонно пробормотал Петрович.

Младший сержант что-то ответил, но что, я не разобрал.

Глаза смыкались. Я повернулся на бок и подумал: «А мама и Зоя, наверное, даже не подозревают, что я уже на фронте».

С мыслью о Зое я уснул…

14

Проснулся я от воя пролетавших, казалось, над самой головой снарядов. Они проносились с неприятным, рассекающим воздух свистом. Спросонья померещилось, что снаряды летят прямо на меня. Сердце екнуло, но я тут же понял, что это наши снаряды и что летят они на высотку. Я вскочил, выглянул из окопа. Коричневая земля, смешанная с пороховым дымом, поднималась над высоткой, застывала на мгновение в воздухе и обрушивалась вниз, где притаились немецкие блиндажи, скрытые деревьями и кустарником.

— Молодцы артиллеристы! — громко сказал я и выругался: мне хотелось обратить на себя внимание, показать всем отсутствие страха.

Выругавшись, я посмотрел на старичков. Никто из них даже не взглянул в мою сторону, и только Петрович погрозил мне пальцем. Почему-то стало стыдно.

Витька стоял около меня, как привязанный, и это начинало раздражать и злить меня: мне казалось, что я, длинный, и он, коротышка, должно быть, выглядим со стороны смешно. Мне не хотелось, чтобы сейчас, в этот ответственный для меня день, кто-нибудь засмеялся над нами.

Беспокоился я напрасно: на нас никто не обращал внимания, все смотрели на высотку, похожую на проснувшийся вулкан, и переговаривались вполголоса.

Вставало солнце. Небо за нашим окопом слегка порозовело, налилось красным цветом и стало, как опухоль. Я подумал, что во время атаки солнце будет слепить немцам глаза, обрадовался этому.

Младший сержант достал кисет, стал неторопливо сворачивать «козью ножку». Старички последовали его примеру, и вскоре над нашим окопом поплыл синеватый дымок, похожий на туман.

— Неужто опять не возьмем? — ни к кому не обращаясь, словно рассуждая вслух, проговорил младший сержант и ловко перекинул окурок через бруствер.

— Должны взять, — сказал Петрович. — Вечор у комбата слышал: «тридцатьчетверки» прикрывать нас будут.

Артподготовка кончилась. Несколько секунд стояла зловещая тишина, взвинчивающая нервы, а потом в небо пошла-побежала, оставляя за собой дымный шлейф, зеленая ракета. Почти тотчас откуда-то слева, куда ночью устремлялись трассирующие пули, прозвучал свисток.

Наш взводный, молоденький лейтенант в новеньких погонах, при новенькой планшетке, свисавшей у него до колен, выскочил из окопа, обрушив землю, и, шаря рукой по кобуре, тоже новенькой, крикнул хрипло:

— За мно-ой!

Петрович ловко перевалил через бруствер, кинув на меня и Витьку тревожный взгляд.

Я вылез, перепачкав колени, и побежал за Петровичем, перепрыгивая, как и он, с кочки на кочку, чувствуя, как пружинит под ногами насыщенная влагой земля.

Витька бежал медленно, неумело держа чересчур длинную и тяжелую для него, недомерка, винтовку. Нас стали обгонять.

— Поднажми! — прохрипел Петрович.

Мы нажали и побежали все вместе, одной кучей, ощущая запах пота и слыша дыхание друг друга.

«Сейчас ка-ак жахнет!» — подумал я.

— Рассредоточься! — крикнул взводный, оглянувшись назад.

Взвод рассредоточился, образовав цепь, и мы, человек двадцать — двадцать пять, устремились к высотке, как одна волна, упругая и сильная.

Наш взвод шел в атаку крайним справа, чуть поотстав от других взводов. Мы приближались к опушке низкорослого осинового перелеска. Когда до перелеска осталось метров сто, из него выскочили две «тридцатьчетверки». Срезав угол, они круто развернулись и поползли к высотке, прикрывая нас своей броней.

Было тихо. Только лязгали гусеницы да чавкала под ногами топь. В нас никто не стрелял, и я подумал, что атака не так страшна, как об этом рассказывают. И только подумал так, как — взжжик! — над моим ухом проныла пуля. Моя голова инстинктивно дернулась вбок, и я с ужасом почувствовал, как меня снова опутывает страх — тот самый страх, от которого я, казалось, избавился навсегда.

Взвизгивали пули. Я бежал, пригнувшись, вобрав голову в плечи, борясь с искушением броситься на землю, прижаться к ней, слиться с ней. Я, возможно, так и поступил бы. Но все бежали. Бежал и я, удивляясь лишь тому, что никто не кричит «ура», все трамбуют ватообразную, похожую на студень землю молча, сосредоточенно, словно исполняют тяжелую работу. Я подумал, что надо обязательно крикнуть «ура», как об этом пишут в книгах и показывают в кино.

— Ура-а-а! — Мой голос прозвучал одиноко, неуверенно.

До высотки оставалось совсем немного, когда забрехала с нее, словно пес, пушка-скорострелка и заухали минометы — все, что уцелело от артналета. Наш взвод стал нести потери: упал один, другой, третий.

Громыхнуло сзади. В нос ударил кисловатый пороховой смрад. Воздушная волна толкнула меня в спину, и несколько комьев мокрой земли упало мне на каску. «Вот оно», — подумал я, но не почувствовал никакой боли и понял, что на этот раз все обошлось.

— А-а-ааа… — Витька побледнел и ринулся назад.

— Куды, мать твою? — Младший сержант сцапал его и крутанул, словно в землю хотел ввинтить. — Под трибунал хотишь, паршивец?

Спотыкаясь, Витька снова побежал к высотке, широко раскрыв остекленевшие от ужаса глаза. Он бежал чуть впереди меня. Я видел Витькины ботинки с налипшей грязью и старался догнать его. Неожиданно Витька сделал несколько неуверенных шагов и, выпустив из рук винтовку, ткнулся головой в землю, подобрав под себя тощие, перевитые обмотками ноги.

Я остановился и тупо посмотрел на него.

— Готов! — сказал Петрович.

«Готов», — повторил про себя я, еще ничего не понимая. И тут же, когда смысл этого слова дошел до меня, бросился к лежавшему в неестественной позе Витьке.

— Посля, посля, парень! — сердито проговорил Петрович и легонько подтолкнул меня вперед.

Задыхаясь от тяжелого бега, сглатывая горькую слюну, я хотел сказать ему, что ведь это же Витька, что это парень, с которым я ехал в одной теплушке, с которым еще вчера пил из одной кружки чай, по-братски разделив последний кусок сахара, выданный нам на три дня вперед. Но вместо слов вырвался глухой всхлип.

— Посля, посля, парень! — повторил Петрович и махнул рукой, показывая на высотку.

Я взглянул последний раз на Витьку и, ничего не соображая, побежал вперед. Может быть, от дувшего мне навстречу ветра, а может быть, от чего другого, но мой мозг прояснился, и я с ужасом подумал, что в сущности ничего не знаю о Витьке, потому что познакомился с ним только в теплушке, что он в моем представлении навсегда останется слабым парнишкой, полуребенком.

Неожиданное ожесточение овладело мной. Наверное, пальцы, сжимавшие винтовку, побелели у меня в тот момент. Но я ничего не видел, ничего не чувствовал. «Сволочи! — шептал я жесткими губами. — Ах, сволочи». И бежал вперед, неотрывно глядя на высотку. Легко обогнал прокричавшего мне что-то Петровича.

Танки ударили по немецким блиндажам прямой наводкой, а мы устремились сквозь проходы, проделанные в колючей проволоке, на ее крутой склон. И тут я увидел долговязого, чуть сутуловатого фрица. Его ноги в сапогах с короткими голенищами скользили, изредка он оборачивался, и тогда автомат начинал плясать в его руках — немец стрелял.

«Ах, сволочь, ах, сволочь». — Я не сводил глаз с этого фрица.

Расстояние между нами сокращалось. Мы оба что-то кричали. Он, должно быть, от охватившего его страха, а я от азарта, от бушующей во мне злости. Я уже видел веснушки на шее фрица, острые лопатки.

«Еще чуть-чуть», — подумал я и рванулся вперед. В это время что-то грохнуло рядом. Перед глазами завертелись красные, синие, желтые круги.

Я почувствовал, как меня тянет к земле, как трудно стоять на ногах.

Перед глазами промелькнули мать, Зоя, и все исчезло…

15

Очнулся я в шатре. Надо мной то вздувался, как парус, то провисал брезент. На стене дергался «зайчик» — солнечный луч проникал через щель в небольшом оконце, защищенном марлей. Слева и справа стояли аккуратно заправленные койки. Остро пахло йодом и какими-то лекарствами.

Я ничего не мог вспомнить. Поташнивало и звенело в ушах. Звон был надоедливый, как зуммер. Я помотал головой, чтобы избавиться от этого звона, и потемнело в глазах. Потом, как будто из небытия, снова нечетко проступили опрятные койки, дергающийся «зайчик», защищенное марлей оконце. И память неожиданно высветила то, что произошло. Я увидел осиновый перелесок, «тридцатьчетверки», убитого Витьку, Петровича, сутуловатого фрица. И никак не мог понять — убил его или нет.

Все это то виделось отчетливо, то казалось размытым. Тупая боль в голове мешала сосредоточиться.

Приподнялся полог. В шатер внесли носилки, до половины накрытые простыней. Я узнал Петровича. Увидел культю, толсто обмотанную бинтами, и испугался. Хотел крикнуть, но не смог. Испугался еще больше, привстал и замычал.

— Успокойтесь, больной, — сказала ласково сестра.

Ее голос донесся откуда-то издали, словно в моих ушах была вата. Я понял с ужасом, что не только потерял голос, но и оглох. Это так потрясло меня, что я вскочил с койки.

Сестра что-то сказала санитару, усатому дядьке в куцем — выше колен — халате с пятнами крови, а сама умчалась.

— Ша, — сказал санитар, и его длинные, прямые усы грозно шевельнулись.

Я попытался объяснить ему, что на носилках не кто-нибудь, а Петрович, но санитар сгреб меня, уложил, придавил к подушке.

Не снимая рук с моих плеч, снова шевельнул усами:

— Не балуй!

Я бился под его руками, мычал.

Появилась сестра со шприцем. Приговаривая что-то, она сделала мне укол. Я заснул.

Проснувшись, сразу вспомнил: тут Петрович. Скосил глаза и встретился с ним взглядом.

— Отдохнул, браток? — спросил Петрович. Его голос прозвучал приглушенно. Показалось: спрашивает он шепотом. Я хотел ответить «да», но не сумел.

— Эка беда! — сказал Петрович. — Ничего, браток, отойдет. У нас в прошлом годе тоже контузия была: пять дней и ночей ни бе ни ме, а потом — отошло. И у тебя отойдет.

Мне хотелось выразить признательность Петровичу, и я стал жестикулировать, издавая мычание.

— Молчи, браток, молчи, — забеспокоился он. — Тебе нельзя говорить. Завсегда, когда полегчает, на разговоры тянет. Но ты молчи — мы говорить будем.

Петрович шумно вздохнул. Одеяло на его груди поднялось и стало медленно оседать, словно проткнутая иголкой футбольная камера.

— Культя у нас, браток, болит — спасу нет и курить охота. Плохо без курева! Все начисто сестры выгребли — хошь бы на закрутку оставили. Не понимают они, что солдату без табачку скушно. А нам, браток, тем боле. Нам, браток, любая гарь привычна, потому как кузнецы мы. С-под Тюмени. Село Богородское, слышал, может? Большое село — восемьсот дворов. Нас, Соцкова-кузнеца, там все знают.

Петрович завозился на койке, устраиваясь поудобней, поправил пододеяльник. Пружины под ним заскрипели жалобно и тонко. Скрип был слабым, как комариный писк, Я тоже поерзал, почувствовал, как «ходят» пружины, но скрипа не услышал и решил, что, несмотря на маленький рост, Петрович тяжелее меня. И почему-то позавидовал ему.

— Хотим мы, браток, нашу жизнь тебе рассказать, — продолжал Петрович. — Не возражаешь?

Я помотал головой: не возражаю, мол.

— Спасибо, браток! — обрадовался Петрович. — Наше дело теперь такое — время гнать. За разговором оно, глядишь, быстрее пойдет… Жили мы, браток, до двадцать пятого года при родителе, при отце, значит. Одних детишков в нашем дому девять душ было. Трое — старшего братана, который егорьевские кресты имел, двое — другого, остальные — сестрины: ее муж, батрак бывший, в наш дом примаком вошел. Я в ту пору еще не женатым был, хотя мне и шел двадцать осьмой годок. Родитель каждую осень свое заводил: «Женись!» — а я не торопился, хотел по сердцу бабу взять. Хозяйство у нас обыкновенное было: корова (ее Машкой звали), рыженькая такая, на вид — смехота одна, а доилась — лучше не надо. В молоке мы, можно сказать, купались. Если бы не молоко… — Петрович вздохнул. — Окромя коровы, подсвинок был, три овцы, шесть курей и петух. Петух, доложу тебе, королем выглядел. Из себя здоровенный, росту без малого аршин, перья всех расцветок и все с отливом, гребень, что корона. И ходил важно, как, должно, короли ходят. К нашим курям соседских петухов и близко не подпускал, а сам топтал чужих. Соседским петухам это, конечно, не ндравилось, нападали они на него скопом, но он их всех разгонял, хотя иной раз и ему доставалось. — Петрович улыбнулся: видно, вспомнил гуляку-петуха. — Хорошие деньги нам за него предлагали. Жена братана старшего совет давала — продать, а родитель — ни в какую! И правильно делал, что не продавал, потому как петух тот такой один был на всю округу. Да что там на округу — на весь мир один! Хошь верь, браток, хошь нет, но других таких петухов я больше нигде не встречал.

Петрович замолчал и молчал долго. Я решил, что он заснул, повернулся к нему лицом. Петрович шевелил губами, двигал белесыми ресницами, будто разговаривал сам с собой. Встретившись с моим взглядом, виновато улыбнулся:

— Извиняй, браток, задумался… К Советской власти наша семья — с полным сочувствием, потому как понимали мы, что власть эта наша, рабочая, значит, и крестьянская. Братан старший в комитете бедноты верховодил. Мироеды его боялись: братан контузию имел и чуть что за наган хватался. Не знаю точно, выдали ему наган или он сам его присвоил, только братан всегда при нагане ходил. И с егорьевскими крестами на груди, хотя те кресты новая власть не признавала. Но братан несогласный с этим был, говорил открыто, что кресты он в бою заслужил, что они ему за храбрость дадены. И не сымал их. Попадало ему за непослушание, но он, братан, значит, упрямым был.

Голос Петровича доносился до меня приглушенно, словно его койка стояла в другом конце шатра. Я напрягал слух. Голова раскалывалась, и стучало в висках. К горлу подступала рвота. Я закрыл глаза, пытаясь освободиться от неприятного ощущения, и услышал:

— Заморился, браток? Если так, то сосни — сон от любой хвори лечит.

Мне хотелось дослушать Петровича, и я показал жестом, чтобы он продолжал.

— Сейчас, сейчас, — заторопился Петрович. — Но если лихо станет, знак дай.

Я кивнул.

— Вот так, значит, и жили мы, — снова начал Петрович, — не шибко богато, но и не бедно — как все в то время. С голоду не помирали — и ладно. А время, сам соображай, браток, трудное было — Советская власть только силу набирала. В глухих уездах банды лютовали, наши мироеды головы поднимали, когда слух доходил про убийство активиста или комсомольского секретаря. Братан старший голос на сходках срывал, наганом грозил, а мироеды ухмылялись в усы. Знали паразиты: если пальнет братан — крышка ему, потому как своевольничать никто не имел права. Родитель хотел отобрать наган, чтоб, значит, от греха подальше, но братан ему не подчинился. Первый раз в жизни голос на родителя поднял, сказал ему, что он, родитель, несознательный алимент и еще что-то. Я тогда это в одно ухо впустил, а из другого выпустил, потому как жениховался уже, но покуда не объявлял об этом, встречался с Глашей скрытно, за гумном — там роща была, по ней ручеек тек с такой водой, что скулы сводило. Родитель и братья зубья скалили, думали, что я по ночам к бабам-солдаткам шастаю, а я молчал — не хотел раньше времени открываться.

Петрович пошарил под подушкой в поисках кисета, снова ругнул сестер, отобравших курево, и продолжил дрогнувшим голосом:

— Осенью это случилось, без года двадцать лет назад. Дожди еще не начались, но ночью уже холодно было — впору тулуп надевать. Возвращались мы в ту ночь с Глашей в село. Вышли на гумно — пожар. Ночь звездной была, светлой. Искры, показалось, до самого неба долетали. Глаша в конце села жила, а мы в самой середке. Понял я — горим. Крикнул Глаше: «Народ кличь!» — и к избе. Как косой бег — дороги не разбирал. Прибег — вся изба в огне. На дороге братан старший лежит — с наганом в руке. Припал к груди ухом — мертвый. Другой братан своих детишков из огня таскал. Сестрин муж этим же делом занимался. Бабы голосили, как на похоронах. Только хотел в избу кинуться, чтоб, значит, родителя и родительницу вынести, — рухнула крыша. — Петрович провел рукой по лицу. — И родитель, и родительница, и братан средний, и сестрин муж, и племяши — все там остались. Только бабы уцелели и три мальца… Утром милиция приехала. Десять ден в селе пробыли, но дознались, кто красного петуха нам пустил и братана старшего угробил. К расстрелу приговорили мироедов. Двух сразу взяли, а за другими полгода гонялись — они в тайгу ушли. О том, что поймали их, я потом узнал, с писем. Мы с Глашей вскорости после пожара поженились и уехали с села. Спервоначала на лесосплаве работали, потом завербовались на строительство в город Магнитогорский. Два раза поносом болели, по-научному тифом брюшным, но деньгу взяли. Все там было в городе Магнитогорском: холод, голод, вши, но деньги сами в руки лезли — работай только, не ленись. Отработали, сколь полагалось, и вернулись в родное село, в Богородское, значит. На месте, где изба наша стояла, бурьян рос и головешки валялись. Сестра к тому времени в город перебралась, уборщицей работала, племяши в школу ходили. Жены братанов в другие села переехали. Поставили мы с Глашей новую избу, я по кузнечному делу стал. — Петрович чуть приподнялся. — Культя кузнечному делу не помеха, а, браток? Кузнецом и безногим можно, так ведь? В крайнем случае табурет возле горна приладим и, если мелочь какая, сидя скуем.

Петрович мог бы не работать — ему полагалась теперь пенсия. Но он и не заикнулся о ней, думал о работе. Это произвело на меня большое впечатление.

— До самой войны кузнецом я был, — снова заговорил Петрович. — А как война началась — в военкомат побег, хотя и имел по возрасту отсрочку. Жена, конечно, вой подняла, но я характер проявил. Она сейчас с сыном живет, он еще малец, осенью только пятнадцать исполнится. А дочь на фронте. Телефонисткой в штабе работает. Пишет: «Все, отец, у меня хорошо». Знаю — успокаивает. Она у меня самостоятельная и характером вся в меня. Племяши тоже воюют. Один в госпитале сейчас, другой, бог даст, до Берлина дойдет. А третьего не взяли — хилым оказался. Он сейчас в городе на военном заводе работает… А культя побаливает. — Петрович поморщился. — Отвоевался, выходит. Жена писала: приезжай хоть без ноги. Накаркала, глупая баба! — Встретившись с моим взглядом, сконфузился. — Это мы так, браток, к слову. Глаша моя башковитая женщина — лучше не надо. Почти два десятка годков прожил с ней в мире и согласии. И еще столько же прожить собираюсь.

Я все ждал, когда Петрович назовет меня пацаном и тем самым подчеркнет ту грань, которая отделяет его, бывалого солдата, от новобранца. Но Петрович упорно называл меня братком, и это льстило мне: слово «браток» стирало — так казалось мне — все грани, ставило меня в один ряд с ним.

— Крепко осерчал народ наш на германца, злой стал, — сказал Петрович. Его глаза блестели, щеки воспалились: видимо, подскочила температура. — Взять хошь бы тебя. Когда мальца, с которым ты к нам прибыл, убило и слезу ты пустил, грешным делом подумал я: какой с него вояка? А потом гляжу: бегишь, а на лице — злость. Ничего, браток, солдатом будешь. А там, глядишь, и войне конец. — Он помолчал. — Рассчитываю, к будущему лету кончится.

«Навряд ли, — решил я. — Три года назад тоже говорили: скоро, скоро, а получилось — воюем и воюем. И до госграницы еще далековато — километров двести с гаком».

Словно прочитав мои мысли, Петрович произнес:

— Верно говорю — недолго осталось. Самое поганое позади. Теперь не мы, а они пятятся. Жена отписывает: по радио слышно, как в Москве из пушек палят, — салютуют в нашу, солдатскую честь.

Еще до ухода в армию я видел салюты — расцвеченное ракетами небо, вспомнил: на душе в эти минуты становилось празднично.

— Помяни мое слово, — сказал Петрович, — еще чуток, и наш фронт вперед двинется. Та деревня, где нас с тобой свалило, — начало.

«Хорошо бы», — подумал я.

Петрович повозился на койке, вздохнул и добавил: — Соснуть надо — глаза смыкаются…

Вечером у меня прорезался голос.

— Го-о-ло-ва бо-о-лит, — пожаловался я сестре.

Заикался я сильней капитана Шубина. Решил, что навсегда останусь заикой, и расстроился. Даже от ужина отказался.

— Эка беда! — сокрушался Петрович. — Съешь-ка хоть котлетку, браток. Вкусная! — Он отправил в рот полкотлеты и зажмурился, показывая, какая она, котлета, вкусная.

Я лежал, уставившись в одну точку. На вопросы не отвечал. Такое состояние продолжалось часа два, а потом ударило в голову.

— У-у-убе-гу! — воскликнул я и вскочил с койки.

— Погодь, погодь, — заволновался Петрович. Приподнявшись, крикнул: — Сестренка!

Мне тотчас сделали укол…

Через несколько дней Петрович сказал:

— А высотку-то, браток, бают, взяли. Давеча, пока ты спал, Митрохин приходил — тот, что справа в окопе сидел. Запомнил его?

«Длиннолицый», — догадался я.

— В мякоть его садануло, — продолжал Петрович. — Убечь решил с медсанбата. Я бы тоже убег, кабы не нога. Митрохин баил: младшего сержанта тоже поранило. В беспамятстве пока. Вон она, война-то! Сколь людей перемолола, сколь перемелет, покуда мы до Берлина дойдем.

Поднялся полог. В шатер хлынул поток солнечного света. В сопровождении эскорта вошла красивая врачиха в платье с глубоким вырезом, в лакированных туфлях на высоких каблуках, в небрежно наброшенном халате. Несмотря на платье, все называли врачиху «товарищ майор». Эскорт расступился, пропуская ее ко мне. «Видать, важная птица», — решил я.

— Как себя чувствуешь? — спросила врачиха, остановившись возле меня.

Я не ответил. Я не сомневался, что врачиха уже прочитала «историю болезни» и знает мое состояние. Эскорт заволновался. Дежурная сестра шепнула:

— Невропатолог это. Из армейского госпиталя.

«Плевать!» — Та почтительность, с которой эскорт обращался к врачихе, раздражала меня.

— Какой сердитый! — Врачиха улыбнулась, присела на край койки. Ее упругое бедро коснулось моего тела, я ощутил запах дорогих духов. Когда врачиха наклонилась, увидел в вырезе платья круглые груди. Они уютно и тесно лежали там, напоминая маленькие, спелые дыньки. Сердце учащенно забилось: «Как прекрасно, что я остался живым!»

В хорошем настроении я пребывал до самого вечера. После ужина сестра сказала:

— Собирайтесь, Саблин!

— З-зачем?

— Эвакуируют вас.

— К-куда?

— В тыл поедете.

— А-а, ка-ак же он? — Я взглянул на Петровича.

— Его через несколько дней.

— Хо-очу вместе.

— Нельзя!

— Хо-очу!

— Не волнуйся, браток, — заговорил Петрович. — Ехай спокойно. Придет черед, и меня отправят. А ты поправляйся! После войны — в гости приезжай. Адрес простой: Тюменская область, село Богородское, Соцков-кузнец. Невесту тебе сыщу. Невест у нас — тыщи.

Я стал прощаться. Сестра поторапливала, а я бормотал что-то, бормотал…

16

Госпиталь, в который привезли меня, находился на окраине города, еще не ставшего областным центром, несмотря на то что он имел заасфальтированные улицы, кинотеатры, клубы, пятиэтажные дома — все то, что отличало областные города от районных.

Окраина города, где был наш госпиталь, называлась Дуриловкой. Такое название эта окраина получила лет шестьдесят назад, когда на пустыре «вдали от шума городского» была построена лечебница для душевнобольных. Она состояла из четырех одноэтажных корпусов, сложенных из красного кирпича, и маленькой часовни. На территории был фруктовый сад, приносивший огромный доход владельцам лечебницы: яблоки, груши, сливы и прочие фрукты собирали больные, не получавшие за это ни гроша.

Вскоре после лечебницы городок обзавелся текстильной фабричкой, население увеличилось, одноэтажные домики с палисадниками приступили к самой стене, тоже сложенной из красного кирпича: она опоясывала лечебницу, делала ее похожей на крепость.

После революции профиль этой больницы не изменился: в нее по-прежнему свозили самых безнадежных — тех, кого «выписывали» только на погост.

Около месяца город был под немцем. Эвакуировать больных не успели: никто не думал, что враг придет сюда, в этот тихий город. Когда наши покинули город, а немцы еще не вошли, оставленные без присмотра больные разбрелись кто куда. В серых байковых халатах, полинявших от стирок, голодные, обросшие щетиной, они бродили по улицам, пугая обывателей. Немцы переловили всех больных, погрузили их в автомашины с высокими бортами, в которых перевозят скот, и отправили куда-то. Все понимали: ничего хорошего произойти с этими людьми не могло — немцы отправили их не на курорт, но что произошло, никто не знал.

Я прибыл в госпиталь в конце мая, когда «отцветали яблони и груши». Вся территория бывшей лечебницы была покрыта белыми лепестками, похожими на первый, только что выпавший снег. Узкие, высокие окна были распахнуты, в палаты вливался воздух, наполненный запахами весны — теми запахами, от которых кружится голова и жизнь кажется прекрасней, чем она есть на самом деле.

Вечером, после ужина, если не было кино, я выходил в сад. Я не прочь был полакомиться кисловатыми плодами. Желание полакомиться подогревалось еще и тем, что «рубать» зеленые плоды нам не разрешали: они вызывали расстройство желудка, причиняли дополнительные хлопоты немногочисленному персоналу госпиталя.

Больше других плодов мне нравились чуть вяжущие рот яблоки, которые росли под окном кабинета начальника госпиталя. Ночью на этом окне висела штора, сквозь которую скупо пробивался свет. На белом фоне, словно на экране, вырисовывался силуэт начальника госпиталя. Он работал: что-то писал, брал в руки рентгеновские снимки, подолгу разглядывал их. Его губы шевелились, брови сходились в одну линию. Я смотрел на него и почему-то вспоминал мать. Думал: «Скоро я увижусь с тобой, мама. Здоровье пошло на поправку, я перестал заикаться, на последнем обходе начальник госпиталя пообещал предоставить мне отпуск дня на четыре».

Я очень хотел повидать мать. Но еще больше — Зою. Я чувствовал себя виноватым перед ней: вот уже месяц я встречался с Лидочкой Морозовой — синеглазой блондинкой с пухлым ртом и таким же подбородком. Лидочка работает в аптеке госпиталя и мечтает о театральном училище. Я сказал ей, что учился в щепкинском. Она поверила. Она не сообразила, что в 17 лет я не мог поступить в театральное училище. Многие из нас крутят любовь с работницами текстильной фабрики. Среди них есть симпатичные. Мне часто кажется, что все население этого города состоит из красивых девчат.

Чуть вяжущие яблоки понравились и Женьке Анохину — верткому парнишке с наивными глазами. Я лежал с ним в одной палате. Он попросил показать «вкусную» яблоню.

Я показал.

Когда Женькины карманы распухли от яблок, он подошел к окну начальника госпиталя, постоял несколько секунд и, издав вопль, ринулся в кусты. Я — следом. Оглянувшись, увидел: начальник госпиталя протирал стеклышки очков, его руки тряслись. Стало жаль его. Догнав Женьку, я спросил:

— Зачем ты так?

— Нашло, — пробормотал Женька.

Анохин ранен в голову. На него часто «находит». После этого — припадок.

— Сестра! — кричит кто-нибудь из нас.

Дежурная сестра разжимает Женькины зубы, сует в рот металлическую ложку. Это делается для того, чтобы во время припадка Женька не откусил себе язык. Припадок продолжается минут десять, после чего Женька становится вялым, задумчивым. Неделю ведет себя нормально, а потом снова отчубучивает что-нибудь. Нам надоело возиться с Женькой, и мы попросили начальника госпиталя перевести его в другую палату, где лежат такие же, как он. В других палатах не оказалось свободных мест. Поэтому нам все время приходится быть начеку: вдруг Женька чудить начнет? Мы понимаем, что чудит Женька не по своей воле, но это угнетает нас. Когда Женька брякается на пол и на его губах появляется пена, мы невольно думаем о том, что каждый из нас мог бы очутиться на его месте.

Кроме Женьки, в одной палате со мной лежат еще двое — Петька Зайцев и Лешка Ячко.

Зайцев мне не нравится. Он ни с кем не дружит. Валяется день-деньской на койке: то ли думает, то ли просто бока пролеживает. По его одутловатому лицу ничего нельзя определить: на Петькином лице всегда сонное выражение. Анохин часто донимает Зайцева, подтрунивает над ним. Петька молчит. Когда Женька уходит, произносит, выпячивая губы:

— Вот же придурок!

— Чего ж ты при нем молчишь? — спросил я.

— Анохин — припадочный, — объяснил Петька. — Запросто убить может. Его в сумасшедшем доме держать надо, а не в госпитале.

— Все мы тут такие. — Я покрутил пальцем возле виска.

— Я — нет, — пробасил Петька и отвернулся.

Ячко ни на кого не похож: ни на Женьку, ни на Петьку, ни на меня. Ему 25 лет. Он — женатик. Вернее был им. Перед самой войной жена дала ему от ворот поворот.

— За что? — спросил я.

— Чужая душа — потемки, — ответил Лешка.

Это ничего не объяснило мне, и я подумал: «Жена дала ему от ворот поворот потому, что он — бабник».

Женщины — его слабость. Он рассказывает о них с юмором, с улыбкой на лице, как рассказывают взрослые о детях.

— Женщина для любви создана, — философствует Лешка, полузакрыв глаза. — Без любви женщина как цветок без воды. Мужчины без трали-вали могут, а женщины — нет. Женщина без этого чахнет.

Я с удовольствием слушаю Лешкины байки. Они волнуют кровь, вызывают зависть. Правда, меня немного коробит та легкость, с которой Лешка меняет женщин.

— Нехорошо это, — бормочу я. — Сегодня — одна, завтра — другая.

— Трепотня! — возражает Лешка. — Перед смертью будет что вспомнить. А война все спишет.

Женька называет его везучим, Петька — пакостником. Когда он произносит «пакостник», его губы становятся слюнявыми. «Завидует», — это мое убеждение.

Каждый вечер Лешка убегает в город к своим поклонницам. Когда дежурная сестра гасит в палате свет, он свертывает наши пижамы, придает им форму спящего человека, накрывает их одеялом и — в окно.

Лешка утверждает, что он любит всех женщин, но никого в особенности. Я даю голову на отсечение — врет. Он влюблен в нашего лечащего врача Елену Викторовну, незамужнюю длинноногую женщину. Когда Елена Викторовна входит в палату, Лешка сразу становится серьезным.

Нашему врачу Лешка, должно быть, тоже нравится. Во время обхода Елена Викторовна то и дело поглядывает на него, спрашивает с улыбкой:

— А вы, Ячко, отчего невеселый?

Лешка смущается, что-то бормочет. Когда Елена Викторовна уходит, я спрашиваю:

— Нравится она тебе?

— Красивая женщина, — отвечает Лешка и переводит разговор на другое. Чаще всего на Лидочку.

— Как у тебя дела с ней? — допытывается Лешка. — На мази?

Долгое время я ничего не рассказывал ему, а потом меня прорвало.

— Теленок! — усмехнулся Лешка, когда я кончил. — Она хочет, чтобы ты был посмелее.

— Ну-у… — с недоверием произнес я.

— Точно! Шуруй — и все дела.

— Нельзя. — Я вздохнул. — Она же девушка.

Лешка рассмеялся:

— Она такая же девушка, как моя прабабушка. Понахальнее будь — это женщинам нравится.

До самого вечера я слонялся по саду и думал, думал. Мне и хотелось «действовать», и что-то удерживало меня. Перед глазами все время возникала Зоя. Она то усмехалась, то хмурилась. Я старался не думать о ней, но… Внезапно решил: «Раз Лешке можно, то и мне не надо теряться. Он правильно говорит — война все спишет».

Пошел к Лидочке. Ладони были потными. Сердце то в пятки ныряло, то подгоняло: «Смелей, смелей!» Иногда я ненавидел себя, но шел и шел. Было стыдно, боязно, но…

Лидочки на месте не оказалось. Позвал ее — молчок. «Может, случилось что-нибудь?» Я разволновался, стал искать Лидочку. Бегал и спрашивал:

— Не видали Морозову?

Женька сказал, что она пошла с каким-то парнем к часовне. Я решил: «Разыгрывает!» — но на всякий случай смотался туда.

Женька сказал правду: Лидочка целовалась около часовни с парнем из соседнего корпуса.

— Здравствуй, — пробормотал и почувствовал — краснею.

Лидочка не смутилась. Прижалась плечом к парню и сказала спокойно:

— Между нами все кончено!

Я покраснел еще больше и ушел. Внутри — клокотало. Рассказал обо всем Лешке. И добавил:

— Врезать ей надо!

— За что?

— За… За измену!

— Бить женщин — последнее дело, — возмутился Лешка. — Ты сам во всем виноват. Я же много раз говорил тебе — женщины без трали-вали не могут.

Лидочкина «измена» ударила по самолюбию. Я старался не думать о ней, но не мог. «Дурак, дурак», — бранил я себя. «А вдруг Зоя то же самое сделает?» — предположил я и совсем пал духом. Решил: «Если и Зоя, то пулю в лоб».

Заснуть не мог до тех пор, пока не вернулся Лешка. Он перевалил через подоконник, крадучись, подошел к койке.

Я вздохнул.

— Не спишь? — спросил Лешка.

— Не спится.

— Брось думать о ней. Я тебя с такими девочками познакомлю, что ахнешь. А в этой Лидочке ничего хорошего — глупенькая она.

— Обидно.

— Конечно, обидно, — согласился Лешка. — Но и мы — хороши: обманываем их.

— Ты обманываешь.

— И да, и нет, — сказал Лешка.

— Темнишь?

— Любовь — дело добровольное, — продолжал Ячко. — Я жалею женщин, особенно тех, которые без мужей. Дровишек им наколю, стол или стул исправлю. Женщины радуются, когда в их доме мужским духом пахнет.

— Леш, а они тебя любят по-настоящему?

— Кто как. Карасиха, думаю, любит.

— Кто такая? — Про Карасиху Лешка никогда не рассказывал.

— Есть тут одна, — ответил Лешка. — Мировая женщина, вот только в жизни ей не повезло.

Лешка чиркнул спичкой, зажег папироску. (Я вместо папирос получал дополнительную порцию сахара.)

— Карасиха, сам понимай, прозвище, — объяснил Лешка. — Любка — ее имя. — Лешка затянулся и сказал: — Жизнь этой женщины — сплошная неудача. Родители умерли, когда ей три года было. Воспитывала ее бабка. Работала, старая, не покладая рук, чтобы вывести внучку в люди. Но приключилась беда: заболела бабка и слегла. Пришлось Любке устраиваться на работу. Подружки посоветовали ей сдать старуху в дом престарелых, но она им фигу показала. Жених проявил себя, как стерва. «Решай, — сказал, — я или бабка». Любка послала его на… Стала жить вдвоем с парализованной старухой. А потом — война. Ухажеры ушли на фронт. Любка поняла, что семью ей не составить и начала гулять. — Лешка выбросил окурок в окно. — Но я ее за это не осуждаю.

— Кончай базар! — подал голос Петька. — Цельный час: бу-бу-бу. Спать не даете, черти!

— Не сердись, Петь, — миролюбиво сказал Лешка. Он разделся, юркнул под одеяло. Я повозился на койке и тоже уснул…

Проснулся и услышал: кто-то плачет. Поднял голову: Мария Ивановна, наша сестра, спокойная, добрая женщина лет сорока, вытирает слезы.

Лешка говорил ей:

— Успокойтесь, Марь Иванна. Отольется им это.

Женька прыгал на одной ноге, не попадая другой в штанину. Петька тупо глядел в потолок.

— Что случилось? — спросил я.

Мне не ответили. Лешка налил Марии Ивановне воды. Она отхлебнула и ушла, с трудом передвигая ноги.

— Ну и сволочи! — сказал Лешка, когда за Марией Ивановной захлопнулась дверь. — Если комиссуют, все равно на фронт попрошусь.

— Что такое? — воскликнул я. — Объясните же!

— Не догадываешься?

— Нет.

Лешка помолчал.

— Нашли, наконец, тех, кого фашисты отсюда забрали. Всех больных они вывезли за город и расстреляли. Среди них оказался и муж Марии Ивановны.

Ее историю я уже знал. Эта история никого не оставляла равнодушным. В нашем госпитале все восхищались Марией Ивановной. До войны она жила в другом городе. Там вышла замуж за хорошего парня. Через год родился сын. Муж Марии Ивановны не чаял в нем души и тронулся умом, когда мальчик умер. Мария Ивановна думала, что болезнь скоро пройдет. Но болезнь не проходила. Молодого человека лечили в местной больнице — безрезультатно. Мария Ивановна свезла его в Москву — снова впустую. Медицина, как это иногда бывает, оказалась бессильной, мужа пришлось поместить в сумасшедший дом.

В ту пору Марии Ивановне было двадцать пять лет. За ней многие ухаживали, но она всем отвечала: «Нет!»

Когда врачи убедились, что мужа Марии Ивановны нельзя вылечить, его направили сюда, в этот город. Мария Ивановна последовала за ним. Работала, как и раньше, кассиршей в магазине, по вечерам училась на курсах медсестер. Окончив их, устроилась в больницу, чтобы быть поближе к мужу. В минуты прозрения, когда недуг отступал, муж узнавал Марию Ивановну, и эти минуты стали для нее самыми счастливыми. Началась война. Мария Ивановна не уследила, и муж вместе с другими больными сбежал в город. Последний раз она увидела его в грузовике — взлохмаченного, озирающегося. Бросилась к нему. Автомобиль фыркнул и покатил. Она помчалась следом, что-то крича, бежала, сопровождаемая улюлюканьем фрицев, до тех пор пока грузовик не скрылся с глаз. Мария Ивановна понимала, что мужа давно нет в живых, просто надеялась на чудо. Чуда не произошло. Мария Ивановна узнала обезображенный труп по руке, на которой было выколото: «Маша».

Кровь стынет в жилах, и пальцы сжимаются в кулаки. Развернешь газету: замучены, задушены, расстреляны. Нет семьи, в которой бы не лились слезы. «Смерть за смерть!» — взывают газетные страницы. «Кровь за кровь!» — напоминает голос Левитана.

Прости меня, Зоя, но во время отпуска я не поведу тебя в загс. Мне рано обзаводиться семьей — еще ухают минометы, трещат автоматы, пылают города, плачут дети. Я не хочу, Зоя, чтобы ты осталась вдовой. Долгих-долгих лет тебе! А я еще повоюю.

17

Вечером Лешка спросил:

— Хочешь познакомиться с девчатами? Любка сказала: «Всегда — пожалуйста».

Я еще не переварил Лидочкину «измену», мне становилось душно, когда я встречал ее с парнем из соседнего корпуса. «Клин надо выбивать клином», — решил я и сказал Лешке:

— Согласен!

— Ты не теряйся там, — предупредил Лешка. — Женщины любят напористых.

— Ладно, — пробормотал я и подумал: «Авось Зоя никогда не узнает ни о встречах с Лидочкой, ни о знакомстве с Карасихой и ее подругами».

Лешка сказал, что, кроме Карасихи, будут еще две девочки, предложил взять Женьку.

— Жалко парня, — заметил Лешка. — Он все время один и один.

— А вдруг Женька чудить начнет?

Лешка взмахнул рукой:

— Обойдется!

Мы пригласили Женьку. От радости он подпрыгнул и тотчас спросил Зайцева:

— А тебя, Петь, не тянет?

— Отвяжись, придурок! — рявкнул Петька.

В палате наступила тишина. Было слышно, как жужжит на окне муха. Женька побледнел, а Лешка произнес с сожалением:

— Зря ты так.

— А чего он? — Петька плюхнулся на койку. — Цепляется и цепляется, придурок! Ему-то что? Его, как пить дать, комиссуют, а мне опять пулям кланяться и думать: «Пронеси, господи!» Может, моя пуля еще в обойме стынет. А покалечат? Мне без руки-ноги никак нельзя — хозяйство.

— Хозяйство тебе дороже дружбы, — сказал я, чувствуя, как закипает злость.

— Заткнись! — огрызнулся Петька.

Я подошел к нему, расставил ноги:

— По сопатке не хочешь?

Зайцев исподлобья взглянул на меня.

— Хватит, славяне, — сказал Лешка. — Негоже однопалатникам ссориться.

— Сволочь ты, Петька! — неожиданно воскликнул Женька.

— Что-о?

— А ну, сядь! — Лешка нажал рукой на Петькино плечо, перевел взгляд на Женьку: — Чудить станешь — не возьмем.

— Не бойся! — Женька усмехнулся. — Когда я в медсанбате лежал…

Договорить он не успел — в палату вошла Мария Ивановна:

— Поторапливайтесь, ребятки. Завтрак стынет.

Завтракал я машинально — о девчатах думал. Во время обхода тоже они были на уме. Вернулся к действительности только, когда Елена Викторовна сказала:

— Через две недели, Саблин, на комиссию. Повезло тебе — никаких следов не осталось.

— А меня комиссуют или?.. — хрипло спросил Петька.

— Думаю — комиссуют, — ответила Елена Викторовна.

Петька откинулся на подушку. Лешка спросил, устремив взгляд в окно:

— А меня?

— Сами как думаете? — Елена Викторовна внимательно посмотрела на Ячко.

— На фронт хочу! — твердо сказал он.

— Скоро поедете. — Елена Викторовна вздохнула.

— Скорей бы!

— Да? — Елена Викторовна стала печальной. — Разъедетесь вы скоро и забудете нас.

— Нет! — воскликнул Лешка и покраснел.

Елена Викторовна тоже смутилась. Спросила о чем-то и — вон.

— У тебя, Леш, есть шансы, — сказал Женька.

— Давай не будем, — ответил Лешка.

Женька походил по палате.

— Я бы на твоем месте ей все выложил.

Лешка промолчал.

— Может, намекнуть ей, — предложил я, — так, мол, и так?

— Я тебе намекну! — Лешка погрозил мне кулаком. — Давай подумаем лучше, где нам це дило достать? — он оттопырил мизинец, поднял вверх большой палец.

— Зачем?

— Для разгону. Чуешь?

— Чую, — ответил я, подлаживаясь под Лешкину речь. — Только, где це дило взять?

— Планчик есть.

Лешкин планчик мне понравился — он давал возможность отомстить Лидочке…

— Ни пуха тебе ни пера, — напутствовал меня Лешка, когда мы подошли к аптеке.

— К черту, к черту, — я потянул на себя дверь.

Войдя в аптеку — квадратную комнату, пропитанную запахом лекарств, я увидел Лидочку и оробел. Все наставления повыскакивали из головы.

Лидочка вопросительно взглянула на меня.

«Надо сказать что-нибудь», — подумал я, но не нашел подходящих слов. Я очень волновался, и это, наверное, обозначилось на моем лице. Лидочка улыбнулась. Ее улыбка вернула мне смелость, и я, как советовал Лешка, «выдал» комплимент.

Лидочка удивилась, а я сказал, стараясь говорить развязно:

— Шел мимо. Дай, думаю, зайду.

Лидочка взглянула на дверь с прорезанным в ней окошечком. За дверью стоял Лешка, ожидая «це дило». Морозова попыталась проскользнуть к двери, но я преградил путь, раскинув в стороны руки.

— Чего тебе надо? — спросила Лидочка. В ее голосе были слезы.

— Ничего, — ответил я.

Хоть мы и обговорили детали, я все же плохо представлял, как мне удастся стащить прямоугольный сосуд с надписью «спирт». Лешка посоветовал отвлечь Лидочкино внимание и… «Легко сказать — отвлечь», — думал я, стараясь не глядеть на спирт, к которому, как назло, прилипали глаза.

На мое счастье прогудел внутренний телефон.

— Алло? — проворковала Лидочка. — Сию минуту сделаю. — Она бросила трубку. — Ни минуты покоя нет! — Достала какие-то баночки, скляночки и, подойдя к столу, стала готовить лекарство. Воспользовавшись этим, я схватил спирт, сунул его в окошечко. Лешкина рука приняла сосуд.

Для приготовления лекарства Лидочке понадобился спирт. Она взглянула на полку и ахнула.

— Ты чего? — притворно удивился я.

Лидочка подозрительно посмотрел на меня:

— Где спирт?

— Какой спирт?

— Обыкновенный. В бутылке!

Я изобразил на лице непонимание.

— Может, ты взял?

— Я-а?

— Ох, и влетит же мне! — Лидочка всхлипнула.

Мне стало жаль Лидочку. И чтобы не признаться в своем грехе, я поспешил уйти.

18

Наступила ночь — одна из тех ночей, которые бывают в августе, на исходе лета, когда начинают опадать листья, предвещая осень — самую нелюбимую мной пору.

Сопровождаемые разноголосым брехом собак, мы шли по улицам погруженного в сон городка. Собачьи голоса передавали нас, как эстафетную палочку, от дома к дому, от улицы к улице. Женька волновался. Заглядывая Лешке в лицо, то и дело спрашивал:

— Красивые девчата, а?

— Увидишь, — лаконично отвечал Лешка.

Я молчал. Я думал о том, что поступаю мерзко по отношению к Зое, ибо каким же другим словом можно было назвать то, что собирался я совершить?

Остановившись возле калитки небольшого домика с палисадником, в котором застыли на тонких стеблях тяжелые георгины, Лешка сказал:

— Прибыли. К Любке, чур, славяне, не мыльтесь.

— Ладно, — прохрипел Женька.

Калитка висела на одной петле. Лешка открыл ее, прочертив деревянным основанием полукруг по земле. И сразу звякнула цепь, послышалось глухое ворчание.

— Свои, псина! — крикнул в темноту Лешка.

Я очень нервничал, чувствовал, как колотится сердце, предвкушая «то».

Ступенька… Вторая… Третья… Запахло огуречным рассолом. Я наткнулся в темноте на ведро, стоявшее на скамейке, чуть не опрокинул его. Но все же облился. Пижама стала липнуть к телу. Подумал: «Неприлично появляться перед девчатами с мокрым пятном». Хотел сказать об этом Лешке, но не успел — дверь распахнулась, и мы очутились в просторной комнате, разделенной на две половины огромной печью с лежанкой, на которой горбилось что-то, прикрытое тулупом. В комнате стоял продолговатый стол, накрытый старой клеенкой. Над столом свисал оранжевый абажур. Ткань плохо пропускала свет, в комнате было темновато. На середине стола теснились одна подле другой шесть рюмок на толстых, коротких ножках.

При нашем появлении сидевшие за столом девчата отложили карты и посмотрели на нас. Одна из них — черноволосая, с живыми, блестящими глазами — вышла, семеня короткими ногами, из-за стола и сказала, обратившись к Лешке:

— А мы думали — не придете. В подкидного вот играем.

— Знакомьтесь, — сказал Лешка.

Хозяйка дома еще не назвала себя, а я уже понял, что это — Любка. Лешкина симпатия и впрямь напоминала карася, поставленного на хвост.

— А это, ребята, подружки мои, — сказала Карасиха и подвела нас к девчатам.

Я глянул — девчата как девчата. Глаза потупили, ситцевые платья распушили — вот мы какие!

— Вера, — подала мне «селедочкой» руку одна и уперлась взглядом в тесовый, выскобленный пол.

— Надя, — сказала другая и воровато стрельнула в меня карим глазом.

— Правда, Леш, хорошо придумала — Вера, Надежда, Любовь? — Карасиха вопросительно посмотрела на Лешку.

Ячко кивнул и обнял Любку. Она улыбнулась, стала вдруг такой пригожей, что я подумал: «Понятно, почему Лешка сказал «не мыльтесь».

Познакомившись, Вера и Надя отошли, стали шептаться, приглушенно смеясь. Я решил, что они увидели мокрое пятно на пижаме, и смутился.

— Леш, — Любка поманила нашего товарища пальцем.

Ячко подмигнул: не робейте, мол, и скрылся с Карасихой в соседней комнате.

Вера и Надя посмотрели на нас, а мы на них. Никто не начинал разговора, который должен был внести непринужденность в наши отношения. Я стоял боком к девчатам, скрывая от них мокрое пятно. Женька раздраженно шипел в спину:

— Скажи что-нибудь. Скажи!

Я бы сказал, если бы не пятно. Оно не выходило из головы, мешало сосредоточиться, стать самим собой.

Наша скованность Веру и Надю не удивляла. И, наверное, потому, что они еще не бывали в компаниях; эта вечеринка, должно быть, была для них первым «выездом в свет».

Женька косился на Веру, а мне нравилась Надя. Ее красиво изломленные губы трепетали от беззвучного смеха, когда она обращала на меня большие, широко расставленные глаза. Под платьем свободного покроя угадывалось сильное тело. Я почувствовал: Надя ждет от меня чего-то, и, несмотря на то что мы не сказали друг другу ни слова, между нами возник контакт.

Мы молчали до тех пор, пока не появился Лешка с графинчиком, наполненным украденным спиртом. Следом шла Любка, неся в одной руке блюдо с дымящейся картошкой, в другой — тарелку с малосольными, пупырчатыми огурцами.

— В молчанки, славяне, играете? — сказал Лешка. — Сейчас выпьем и…

— Садитесь, мальчики, — пригласила Любка. Голос у нее был густой, приятный. — И не стесняйтесь! В этом доме все запросто.

Надя села возле меня. Я тотчас пощупал пижаму — мокро. Скосил глаза. Встретился с Надиным взглядом и смутился.

Лешка разлил разбавленный водой спирт.

— Ну, чтоб не в последний раз в такой хорошей компании!

Вера и Надя поломались для приличия, но выпили.

— Молодцы! — похвалил их Лешка.

Я хрустел огурцом. Неловкость исчезла, словно ее и не было. Повернувшись к Наде, храбро сказал:

— А вы — красивая!

— Правда?

— Честное слово!

Девушка потупилась.

— А вы, оказывается, комплиментщик. Наверное, всем такое говорите?

— Только вам! — Я стал расточать комплименты.

За столом создалась непринужденная обстановка. Лешка сказал Любке:

— Покрути-ка любимую!

Карасиха подошла к патефону, стоявшему на тумбочке около окна. Раздался хрип, и мужской голос запел про утомленное солнце, которое нежно прощалось с морем.

Я попытался обнять Надю. Она увернулась:

— Потанцуем?

Я танцевать не умел. Так и объяснил Наде.

— Пустяки! — Она улыбнулась. — Мигом выучу.

Женька с томным выражением на лице выделывал с Верой разные «па». Лешка и Любка разговаривали. Я старался прижать Надю. Смеясь глазами, она упиралась ладошками в мою грудь.

Когда пластинка кончилась, мы снова выпили. Лешка отозвал меня в сторонку:

— Ты не очень-то старайся. Судя по всему, эта Надя совсем зеленая.

— Чепуха, — возразил я, совсем захмелев.

Женька предложил Вере прогуляться. Любка и Лешка исчезли в соседней комнате. Я обнял Надю — она не противилась. Жарко дыша ей в ухо, прошептал:

— Ты мне нравишься.

— Очень?

— Очень, — солгал я и стал целовать ее.

Надя молчала. Я осмелел.

— Женишься? — прошептала Надя.

— Конечно! — ничего не соображая, ответил я.

И вдруг ощутил чей-то взгляд. Свесившись с лежанки, на меня смотрела Любкина бабка. В ее старческих, выцветших глазах было любопытство. Я выругался и, сгорая от стыда, бросился вон. Собака, звеня цепью, кинулась мне под ноги. Я шарахнулся, чуть не налетел на Женьку и Веру…

19

Было раннее прохладное утро, когда я подходил к бывшей церкви, за которой размещался наш дом. Солнце только вставало, обещая хороший, жаркий день. На плече у меня висел «сидор» с сухим пайком, в кармане лежало отпускное свидетельство, выданное в госпитале.

Первый, кого я увидел, войдя во двор, был кот Васька. До войны он жрал только сырое мясо. Когда ему давали вареное, Васька фыркал, и в его круглых, как иллюминаторы, глазах появлялось презрение. Это был большой дымчато-серый кот с короткой, гладкой шерстью. Смотрел он на всех подозрительно, несмотря на то что жилось ему в нашем доме вольготно. Хозяйки охотно пускали его в свои комнаты — Васька уничтожал мышей, которых в нашем доме было видимо-невидимо. Днем Васька спал, а по ночам, если его не отвлекали амурные дела, исправно ловил мышей. Двух-трех приносил попадье — своей хозяйке, клал их на постель; сам садился у кровати и терпеливо ждал, когда его похвалят.

Ольга Ивановна, попадья, кота любила. Она любила его больше своих сыновей — сыновья у Ольги Ивановны были не приведи бог.

Старший из них — Коленька — в детстве перенес менингит. Несмотря на седину (Коленьке перевалило за сорок), играл он в куклы: наряжал их в церковные одежды, благословлял их, изображая попа.

Зрение у Коленьки было слабое: видел он только очертание предмета, поэтому всегда ходил с толстой палкой, служившей ему поводырем. Среднего роста, сгорбленный, весь какой-то помятый и нескладный, он с утра до вечера слонялся по двору, постукивая палкой. Мне казалось, Коленька изнывает от безделья.

Пока в наш дом не провели водопровод, он носил хозяйкам воду — две копейки ведро. Моя мать платила больше, и Коленька благоволил к ней.

Мальчишки обижали дурачка: дергали за полы разлезавшегося по швам сюртука, бросали под ноги камни. Коленька спотыкался. Это вызывало смех.

Мальчишечьи проказы надоели дурачку, и он обзавелся милицейским свистком. Когда мальчишки уж очень донимали, Коленька подносил к губам болтавшийся на груди свисток, и в нашем дворе появлялся встревоженный милиционер. Кивая в такт словам, он выслушивал дурачка, делал мальчишкам внушение и удалялся с полным сознанием исполненного долга. Как только милиционер скрывался за воротами, мальчишки окружали Коленьку, начинали приплясывать вокруг него, приговаривая:

Ябеда проклятая,

На колбасе распятая,

Сосисками прибитая,

Чтоб не была сердитая!

Несколько секунд Коленька подслеповато всматривался в лица своих обидчиков, потом снова подносил к губам свисток. Мальчишки разлетались, как вспуганные воробьи.

Милицейские трели в нашем дворе раздавались каждый день. Это надоело милиционерам. Они решили отобрать у дурачка его «оружие». Но не тут-то было! Свисток Коленька не отдал, поэтому в нашем дворе до самой войны звучали милицейские трели, на которые никто, в том числе и милиция, не обращал внимания, несмотря на то что дурачок старательно дул в свисток.

Я тоже дразнил Коленьку. Дразнил до тех пор, пока он не расплакался. Мне стало стыдно, так стыдно, что даже в жар бросило.

Младший сын попадьи — Костька — был темно-рус, широкоплеч, высок ростом. Он не работал и не учился. Целыми днями гонял голубей или ловил крыс. Когда удавалось поймать крысу, он обливал ее керосином и поджигал. Объятое пламенем животное металось в крысоловке. Все смеялись. Я тоже смеялся, хотя в глубине души жалел крысу: она кричала от боли, от предчувствия близкой смерти. Однажды Костька открыл крысоловку, и животное, превратившееся в огненный шар, помчалось к сараям, в которых лежали сухие, как порох, дрова. Поднялась паника. Все решили, что сейчас начнется пожар. Он, возможно, начался бы, если бы крыса добежала до сарая. Но она свалилась возле щели, долго чадила, распространяя запах паленой шерсти.

Перед самой войной Костьку посадили. Из тюрьмы отправили в штрафную роту. Он погиб в самом начале войны.

Я хорошо относился только к Коленьке, — попадью, Костьку и их кота терпеть не мог. Особенно кота — он жрал не только мышей, но и птиц. Когда у воробьев появлялись птенцы, Васька переставал интересоваться мышами. Все выпавшие из гнезд птенцы становились его добычей. Этого Ваське было мало. Он лазал по карнизам и пожирал крошечных, беспомощных птенцов в гнездах. Взрослые воробьи храбро пикировали на Ваську, оглашая воздух отчаянными криками, которые в переводе на человеческий язык, должно быть, обозначали: «Караул! Грабят!» Я стоял внизу и возмущался, размахивая руками. Васька косил на меня зеленым глазом и продолжал свое черное дело. Мне хотелось запустить в него камнем, но я боялся разбить стекло.

Когда началась война, Ваську кормить перестали. Он быстро переловил всех мышей, разогнал крыс и начал воровать продукты. Этого простить ему не могли. Хозяйки стали лупить кота, чем попало. Первое время Васька выгибал спину и шипел, а потом понял: это никого не пугает.

…Васька трусил по двору, держа в зубах воробья.

— Отдай! Сейчас же отдай! — завопил я, позабыв обо всем на свете.

Кот метнул на меня взгляд и бросился наутек, распушив хвост. Я припустился следом.

— Жора? — вдруг услышал я знакомый голос.

Оглянулся — Зоя. И — странное дело! — не испытал ни радости, ни восторга.

— Видела? — возбужденно выпалил я. — Какой разбойник, а?

Зоя усмехнулась, и это привело меня в нормальное состояние. Я вдруг вспомнил о вечеринке, где могло произойти то, о чем я не должен был даже помышлять, и смутился. То, что было у Любки, стало восприниматься, как предательство. Почудилось: Зоя догадывается обо всем. Но она смотрела на меня спокойно, дружелюбно. На душе отлегло.

Из подъезда выполз, щупая палкой землю, Коленька, сильно похудевший, осыпанный перхотью, в старом сюртуке, превратившемся в лохмотья. Подойдя к нам, дурачок поздоровался с Зоей, спросил, близоруко всматриваясь в меня:

— А это кто?

— Жора, — ответила Зоя.

— Который? — Коленька прищурил глаза, стараясь разглядеть меня получше. — Уж не Саблин ли?

— Он самый, — подтвердил я.

— Ты первый вернулся! — радостно объявил Коленька. — А то все эти… как их…

— Похоронки?

— Они, они… Скоро ли конец?

— Возьмем Берлин — и сразу конец.

— Скорей бы. Я каждый божий день за победу молюсь.

— Правильно делаешь, — похвалил я. — А теперь ступай — нам поговорить надо.

— Иду, иду, — откликнулся дурачок и застучал палкой.

— Не жилец он, — сказала Зоя, провожая Коленьку взглядом. — Попадья его в черном теле держит. Сама его паек съедает — ему только крохи достаются.

Я хотел было достать из «сидора» сухарь, но подумал: «На всех не напасешься. Вся Россия сидит сейчас на пайке, от которого ноги не протянешь, но и сытым не будешь».

Когда Коленька скрылся за домом, я увидел то, на что не обратил внимания сразу: одета Зоя была во все старенькое, в руках держала туго набитую сумку.

— Куда это ты собралась?

— В колхоз.

— Зачем?

— На уборку овощей.

— А как же я? У меня отпуск — три дня всего.

— Ничего не поделаешь, — сказала Зоя. И мне почудилось, что она не очень-то огорчена. — Ты обещал через месяц приехать. Тебя досрочно выписали?

Зоя угадала. Меня выписали досрочно — сразу после вечеринки. Выписали не только меня, но и Лешку. Хотели выписать даже Женьку, но в самый последний момент начальник госпиталя смилостивился.

Нас предал Петька. Мы с Лешкой высказали напоследок все, что думаем. Петька молчал, посапывая, кидая на нас настороженные взгляды. Если бы он стал оправдываться, мы бы ему накостыляли.

Глядя вбок, я проговорил неестественно-бодрым голосом:

— Начальство само решает, когда кого выписывать. Я — солдат. Мое дело — приказы выполнять.

Зоя снова усмехнулась:

— Тогда, может быть, проводишь меня до автобуса?

Я кинул взгляд на окно нашей комнаты.

— Твоя мама вечером вернется, — сказала Зоя. — Она на дежурстве.

«Опять на дежурстве», — подосадовал я и произнес вслух:

— Пошли!

Мы пересекли Шаболовку, при виде которой на меня нахлынули воспоминания и перед глазами возникло столько картин, что появились слезы умиления, и направились проходными дворами на Донскую. Мы шли той дорогой, какой я обычно ходил в школу. Свернув за угол, очутились возле невзрачного домика — в нем жил когда-то извозчик Комаров, разбойник и убийца. Меня каждый раз охватывал ужас, когда я проходил мимо этого дома. Раньше я не представлял, как можно жить в нем, а теперь не испытывал ничего, кроме любопытства. Возле дома сидела на скамеечке старушка, не спуская глаз с развешанного на веревке белья.

Ничто не изменилось. Повсюду виднелись дома и домишки, сараи, обитые ржавым железом. По сравнению с ними школа, в которой я учился до войны, казалась небоскребом. Выглядела она мрачновато: кирпич потемнел, стал щербатым, как побитое оспой лицо.

К школе стекались, словно ручейки, ребята. У одних в руках были портфели, у других тетради и книжки, перехваченные резинками. Я почему-то позавидовал им. Зоя взглянула на меня:

— После войны что делать думаешь? Учиться?

— Навряд ли.

— Почему?

«Когда кончится война, — подумал я, — мне будет девятнадцать, а может, и двадцать». Так и сказал Зое. Добавил:

— После войны женюсь, наверное.

— На ком?

— На тебе!

Зоя улыбнулась.

— Это что — официальное предложение?

Я вспомнил почерневшую от пожара деревеньку, крадущуюся по бревну кошку, Витьку с кровавым пятном на груди, рыдающую Марию Ивановну и твердо сказал:

— Пока нет. Но сделаю!

— И уверен, что я соглашусь?

— Уверен!

— Почему?

Лешка часто говорил, что после войны парни будут нарасхват. Так я и заявил Зое. И понял — сказал глупость: Зоя весело взглянула на меня и произнесла:

— Ну, ну…

Справа виднелась Калужская площадь, слева — церквушка. До войны она была грязной, неказистой, а теперь выглядела, как невеста.

— Пойдем там, — предложил я.

— Хорошо, — согласилась Зоя.

Я старался заметить, что изменилось на Донской, но не обнаружил никаких изменений и взволнованно подумал: «У Гитлера кишка тонка, другие столицы он в развалины превратил, а Москва как стояла, так и стоит и будет стоять вечно, потому что она — Москва!»

Церквушка носила следы недавнего ремонта: пахло краской, очищенные от грязи купола сверкали на солнце, как пожарные каски. Шло богослужение. Из распахнутых настежь дверей доносился хриплый бас. Ему вторил хор.

— Зайдем? — Зоя вопросительно взглянула на меня.

— Зачем?

— Просто так.

— А не выгонят?

— Нет.

Я подумал и кивнул:

— Ради любопытства можно сходить.

— Пилотку сними, — напомнила Зоя, когда мы подошли к двери.

Я сдернул с головы пилотку, и мы очутились в церкви. На плече у меня висел «сидор». Зоину сумку я держал в руке, поэтому чувствовал себя не очень уверенно.

На нас никто не обратил внимания: все молились, все слушали священника — обладателя хрипловатого баса. Я не вникал в смысл произносимых им слов — разглядывал церковь и прихожан. До этого я не бывал в церквах и сейчас чувствовал себя так, будто находился в музее.

Пахло ладаном, по́том и еще чем-то. Я с жалостью подумал о людях, которые вместо свежего воздуха дышат этой отравой.

Священник повысил голос, и под церковными сводами прозвучало:

— Ана-аафе-маа!

Я понял: священник предает анафеме Гитлера. Это понравилось мне. Но самое сильное впечатление произвела на меня паства.

Чуть в стороне стоял, опираясь на костыли, инвалид с обожженным лицом, с медалями на груди, с двумя ленточками — желтой и красной — на пиджаке. Желтая ленточка обозначала тяжелое ранение, красная — легкое. В глазах этого человека была отрешенность: он, наверное, видел сейчас тот бой, после которого стал инвалидом, который снится по ночам, и он, проснувшись в холодном поту, долго лежит с открытыми глазами, вспоминая однополчан — тех, кто дрался до последнего патрона и погиб, швырнув последнюю связку гранат под гусеницы танка с черным крестом на боку. Рядом с инвалидом молилась старушка. Я решил: «У нее сын на фронте, и она просит бога сохранить ему жизнь». Позади старушки возвышался наголо остриженный парень. Он отводил в сторону глаза, краснел и смущался. Возле него крестилась немолодая женщина. «Сын, наверное, уходит в армию, — догадался я, — и мать насильно привела его сюда, чтобы помолиться».

В Зоиных глазах появились слезы. Это удивило меня, и я, позабыв, где нахожусь, уставился на нее.

— Пойдем, — шепнула Зоя.

Ветерок омыл лицо, и я снова пожалел тех, кто остался в тесном, душном помещении, но не стал осуждать этих людей, решил, что они сами разберутся во всем, когда наступит срок.

— Ну, как? — спросила Зоя.

— Душно, — ответил я.

Зоя помолчала. Потом произнесла с вызовом:

— А мне понравилось!

— Чепуха! — возразил я и добавил, что попов ненавижу с детства, что бог нужен только таким, как Коленька.

Зоя ничего не ответила.

Большая Калужская предстала передо мной во всей красе. Немцам не удалось разбомбить на этой прекрасной улице ни одного дома, хотя в двух шагах находился «Красный пролетарий» и другие важные объекты, в том числе и научно-исследовательские институты с очень трудными названиями. Немцы сами убедились, что Москва не пострадала от бомбежек, когда топали под конвоем по ее улицам. Зоя стала рассказывать, как шли вот по этому асфальту немецкие генералы, офицеры и солдаты, как тысячи москвичей провожали их взглядами.

Электрические часы показывали без десяти девять. Я с удивлением обнаружил, что они показывают теперь точное время. Увидел тележку с газированной водой и обрадовался.

— Это уже давно, — сказала Зоя. — В Москве даже мороженое продают. Только дорогое оно — 25 рублей порция.

Я присвистнул.

— В коммерческих магазинах все есть, — продолжала Зоя, — и масло, и колбаса, и даже конфеты.

— Это прекрасно! — воскликнул я. — Это лишний раз подтверждает — скоро конец.

— Но цены, цены, — ужаснулась Зоя.

— Ничего! Кончится война — сразу все подешевеет.

Когда мы подошли к автобусной остановке, Зоя вздохнула:

— Вот и все.

Я вызвался проводить ее дальше, но она сказала, что доберется сама.

Зоя уехала, и я тотчас перестал думать о ней. Вспоминал Петровича, Ячко, Витьку Солодова, хотел поскорее увидеть мать, а Зоя лишь иногда возникала перед глазами и тут же исчезала.

Показался патруль — два солдата и офицер. Я прижал левую руку к бедру, правую — вскинул к пилотке, стал печатать шаг.

— Минуточку! — остановил меня капитан с красной повязкой на рукаве. — Почему не подстрижены? Предъявите-ка документы! — И хотя документы оказались в полном порядке, капитан приказал одному из солдат отвести меня в комендатуру: в госпитале я обзавелся прической, а мне, рядовому, полагалось быть остриженным под «ноль».

— Слышь, браток, — сказал я солдату, когда мы отошли. — Отпусти меня, я в отпуск приехал — на три дня всего.

— Не могу, — ответил солдат. — Наш капитан всегда проверочку делает. Из-за тебя мне на «губе» сидеть неохота.

— Понятно. — Я не стал настаивать.

В комендатуре вместе с другими задержанными я вкалывал два часа строевым на ровном, вытоптанном плацу; потом меня отвели к парикмахеру, который тут же, в комендатуре, стриг солдат под машинку.

Взглянув на меня, парикмахер — старый и тощий, с медалью «За боевые заслуги», приколотой поверх халата, — сказал, раскатисто выговаривая букву «р»:

— Не огорчайтесь, молодой человек! Поверьте бывшему кантонисту: волос для солдата — беда. Это инфекция, это вошь. Будет у вас после войны прическа, и не такая, как у меня. — Наклонив голову, парикмахер продемонстрировал мне свою лысину с пушком на макушке.

Стриг он — словно из пулемета строчил. Я не успел опомниться, как моя голова стала гладкой, как шар.

— Освежить?

— Валяйте! — Я нащупал в кармане мятую трешницу — последнюю.

Сдачи парикмахер не дал, сунул трешницу в ящик стола, согнулся в полупоклоне и крикнул:

— Следующий!

Я вышел из комендатуры с неприятным ощущением, словно меня обворовали: и волос лишился, и трешницы. Даже на трамвай не осталось.

20

Ключ от комнаты лежал на прежнем месте — в коридоре, под корзиной, где по ночам скреблись мыши. Сквозь тонкую перегородку отчетливо доносилась их возня, и я долго не мог заснуть. Так было до войны. Когда я стал работать на 2-м ГПЗ, то о мышах не вспоминал: возвращался усталый и не вслушивался в то, что происходило за стеной.

«Интересно, — подумал я, всовывая ключ в замочную скважину, — по-прежнему скребутся мыши под нашей корзиной или сдохли — ведь жрать-то им нечего».

В комнате, как и раньше, чуть-чуть попахивало лекарствами и слабыми духами, которыми пользовалась мать. Я перевел взгляд на туалетный столик и увидел флакон с остатками этих духов — тоненькой полоской лимонного цвета на самом донышке. Круглый обеденный стол был накрыт скатертью с вышитыми на ней узорами. На столе лежал распечатанный конверт — мое последнее письмо.

Я походил по комнате, потрогал флакон, переставил с места на место шкатулку — в ней мать хранила брошки, дамские часики с защелкивающейся крышкой и другие безделушки, разделся, лег на диван. Ноги уперлись в валик: за девять месяцев, проведенных вдали от дома, я подрос еще на несколько сантиметров.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Я проснулся и сразу понял: мать уже дома. В комнате был полумрак, на тумбочке горела прикрытая газетой настольная лампа.

— Мама? — позвал я.

Она шагнула откуда-то из темноты:

— Я все ждала, когда ты проснешься. Хотела разбудить, но ты так сладко спал.

— Надо было разбудить!

Мы обнялись. Я ощутил на своем лице материнские слезы, теплые и какие-то ласковые, и чуть не расплакался сам.

— Боже мой, каким ты стал! — удивилась мать. — Издали не узнала бы. Вырос, возмужал. Солдатская служба тебе на пользу.

— В госпитале хорошо кормили! — ляпнул я.

— Сейчас, сейчас, — забеспокоилась мать. — У меня картошка есть, сахар, немного хлебца.

— Погоди! — Я перевернул над столом «сидор», высыпал сухой паек — две банки свиной тушенки, концентраты, сухари, горсть рафинада, початую буханку.

Мать всплеснула руками:

— Какое богатство!

— Это еще что. — Я постарался произнести эту фразу небрежно.

— Пируем? — Мать вопросительно посмотрела на меня.

— Конечно!

Очень хотелось есть, но я делал вид, что сыт, подсовывал лучшие куски матери.

— А я думала, ты голодаешь.

Я вспомнил радиополк, Тоську-повариху, обкрадывавшую нас, и солгал:

— Нет, нас всегда хорошо кормили — грех жаловаться.

— Надо Коленьке что-нибудь отнести, — спохватилась мать и отложила сухарь. — Жалко его — скоро пухнуть начнет с голодухи.

Я покраснел.

— Что с тобой? — Мать застыла с хлебом в руке.

— Так, — пробормотали.

Мне было стыдно, очень стыдно: утром я пожадничал, пожалел сухарь, который теперь отложила для Коленьки мать.

За окном громыхнуло. «Бомбежка?» — Я с тревогой посмотрел на мать. Она улыбнулась:

— Это салют.

Погасив в комнате свет, мать откинула край шторы, и я увидел расцвеченное ракетами небо. Они взмывали вверх, напоминая гигантские фонтаны. За десять месяцев, проведенных вдали от дома, я отвык от этого волнующего зрелища, и теперь, не отрываясь, смотрел на рассыпающиеся в небе ракеты. Вспомнил Петровича и сказал сам себе: «Он прав. Еще немного, и фрицам хана».

— В Москве почти каждый день так, — вполголоса произнесла мать. — Люди радуются, когда видят это.

И хотя я провел на фронте всего один день, моя душа наполнилась гордостью: кто знает, может быть, несколько месяцев назад Москва салютовала той дивизии, в состав которой входила рота, бравшая опутанную колючей проволокой высотку.

После салюта мать сказала:

— А теперь — спать! Тебе отдохнуть надо, сын…

Утром, когда мать ушла на работу, мне стало одиноко. Походил по комнате, поглазел в окно. Во дворе было тихо, безлюдно. А до войны мальчишки гоняли по двору тряпичный мяч, перевитый для прочности проволокой, на скамейках сидели старухи в платочках, два раза в неделю появлялся старьевщик, менявший пустые бутылки на «уди-уди» — резиновый чехольчик, превращавшийся при надувании в красивый шарик.

От нечего делать я решил сходить в кино, но у «Авангарда» была очередь, да и не хотелось идти в этот кинотеатр без Зои. Неожиданно вспомнил Зинин адрес, приятельницы Фомина, и направился к ней.

Поднявшись на третий этаж, постучал в окрашенную коричневой краской дверь.

— Кто там?

— Зину можно?

Звякнула цепочка. Очень похожая на Зину женщина в вязаной кофте с протертыми локтями подозрительно посмотрела на меня.

— Зину можно? — повторил я.

— А вы кто?

— Знакомый.

— Не от Фомина?

— Нет. Но его знаю.

— Проклятый парень — этот Фомин! — взорвалась женщина. — Своими бы руками задушила! Задурил девчонке голову, наследил и как в воду канул. Даже писем не пишет.

Женщина говорила долго и нервно. Я перебил ее, сказал, что тоже не люблю Фомина.

Женщина сразу успокоилась.

— А я думала — вы от него. А Зины нет — уехала.

— Куда?

Женщина потеребила край кофты.

— Далеко.

Я увидел на вешалке беличье манто и подумал: «Обманывает». Потоптался и сказал:

— Привет ей передайте.

— От кого?

— От Жоры.

— Передам, передам. — Женщина кивнула несколько раз и захлопнула дверь.

Звякнула цепочка.

Зинин дом находился неподалеку от магазина «Масло» — угол Пятницкой улицы и Добрынинской площади. До войны мать покупала в этом магазине вологодское масло. Сейчас в нем тоже продавалось масло, но только по коммерческой цене.

Зашел в магазин. На прилавках лежало все, что душа пожелает. Даже сырки в плетеных корзиночках — точно такие же, какие продавались до войны. Но цены ошеломляли. Поглазел на все это и потопал в военкомат, к Шубину. Он не узнал меня, а потом обрадовался, сказал, заикаясь сильней обычного:

— С-смотри, к-каким с-стал! Г-гренадер! Уже п-понюхал п-пороха или не д-довелось п-пока?

— Только что из госпиталя, — похвастал я.

Шубин уважительно помолчал.

— К-куда т-тебя с-садануло?

— Контузило. Во время атаки.

— Н-ну?

— Честное слово, — контузило!

— Д-да я не об этом. Н-неужели в-в атаку х-ходил?

— Довелось. На второй день — даже осмотреться не успел.

— С-страшно было?

— Страшновато.

Шубин задумался, и я решил, что он вспоминает бомбежку, во время которой потерял руку и стал заикой.

Мы поговорили еще минут десять, пожелали друг другу всего самого наилучшего и расстались.

21

На следующий день я пошел на «шарик». В отделе кадров, куда я заглянул за пропуском, меня узнали, стали расспрашивать, где я воевал, одобрительно посмеивались. Начальник отдела кадров похлопал меня по плечу.

— Вот каких богатырей посылает на фронт наше предприятие!

— Гвардеец! — подхватил инспектор отдела кадров — тот, который мне и двух слов не сказал, когда выписывал направление в цех.

Начальник порылся в шкафу, достал мое личное дело. Я с трудом узнал себя на маленькой фотографии: подростка с выступающими скулами и торчащим носом.

Полистав личное дело, начальник воскликнул:

— А ты, оказывается, не увольнялся?

— Не успел, — солгал я. — Повестка вечером пришла, а утром — с вещами.

— Бывает… Тебе выходное пособие причитается. И еще за восемь рабочих дней. Можешь пройти в бухгалтерию и получить. А пропуск в цех — пожалуйста. Мы фронтовикам всегда рады. После демобилизации — милости просим. Дополнительным питанием обеспечим, ордерок на костюм подкинем.

Получив в бухгалтерии деньги, я направился в цех. Хотелось покрасоваться и перед Суховым, и перед ребятами.

За фанерной перегородкой — там, где состоялся памятный мне разговор, сидел какой-то мужчина. «Странно», — подумал я и спросил:

— Ивана Сидоровича можно видеть?

— Сухова?

— Да.

Мужчина пытливо посмотрел на меня.

— А вы кто ему?

— Никто. Я работал тут.

Мужчина сунул в рот окурок, лежавший в пепельнице, сделанной из бракованной снарядной гильзы, и сказал:

— Умер Сухов. Три месяца назад.

Этого я не ожидал. Мужчина сказал:

— Не расстраивайтесь. Я недавно тут. А ребята вам все расскажут.

Я пошел к станкам. Увидел ребят, с которыми работал в одной смене, помахал им рукой. Они узнали меня, выключили станки.

— Здорово, брат!

— Здорово!

Меня снова похлопывали по плечу, вертели, оглядывали со всех сторон.

— А Иван Сидорович, говорят, того? — сказал я.

— Да. — Ребята помолчали.

— Грешно о покойнике плохо говорить, но он мне много крови испортил.

— И ты ему! Иван Сидорович тебе плохого не желал. После твоего ухода в армию часто вспоминал тебя. «Саблин, — говорил, — малый хороший, только дури в нем много». А что зудел он, так его понять можно: сын погиб. Один жил, кроме сына и бога, у него никого не было.

— Бога? — удивился я.

— Ага, — подтвердили ребята. — Сухов верующим был.

Ребята рассказывали про начальника цеха, а я мысленно представлял себе его жизнь.

В его руке письмо. В нем сказано: «Ваш сын — старший лейтенант Сухов Борис Иванович в боях за Советскую Родину пал смертью храбрых». Огромное горе обрушивается на старика-пенсионера. Он хочет одного — умереть. Несколько дней лежит, ожидая, когда придет смерть. Но она не приходит, перед глазами все время стоит лицо сына — улыбающееся, жизнерадостное. Это причиняет старику нестерпимую боль. Иван Сидорович стискивает зубы, ворочается с боку на бок, но боль не ослабевает. И тогда он встает и направляется в военкомат.

В военкомате надрываются телефоны, хлопают двери, бегают командиры с бумажками в руках.

— Отвяжись, старик, не до тебя, — говорит Сухову один из них.

Иван Сидорович понимает: на фронт его не пошлют. Несколько минут стоит у военкомата, наблюдая, как в его двери вливается людской поток, вздыхает и направляется в отдел кадров своего завода. Сухова назначают начальником цеха — прежний начальник, инженер по образованию, с которым Иван Сидорович проработал рука об руку не один год, уже воюет.

Трудно приходится старику. Его личное горе становится лишь крохотной частицей общего большого горя. Никто не утешает его, никто не расспрашивает о сыне: многие получили «похоронки» и считают свое горе самым большим. С Сухова требуют одного — снарядные гильзы. Как можно больше гильз!

До сих пор вспоминаю эти гильзы. Закрою глаза и вижу: гильзы, гильзы, гильзы — блестящие, выточенные с точностью до одного миллиметра. Они стоят на полу по всему цеху, и в каждой из них отражается свет электрических лампочек — много-много маленьких солнц.

— Умер он прямо в цеху, — доносится до меня голос ребят. — Отдал какое-то распоряжение, схватился за сердце и рухнул вот на этот пропитанный мазутом пол. Когда к нему подбежали, он был еще жив и все силился сказать что-то… Вот так-то, брат, — вздохнули ребята. — Похоронили его на Даниловском.

В тот же день я пошел на Даниловское кладбище. Постоял, обнажив голову, около могилы, на которой лежал камень с прикрепленной к нему табличкой, выточенной в виде снарядной гильзы: «Здесь покоится Сухов И. С. 1880—1944». Прочитал эту надпись и подумал: «Каким же дураком я был!» Словно в ответ в кустах пискнула синица, и на березе, под которой покоился Иван Сидорович, прошуршала листва.

Весь день у меня было плохое настроение. Весь день я вспоминал Сухова, Витьку Солодова: «Скорей бы снова попасть на фронт!» Мне хотелось отомстить фашистам за всех, кого они убили, кому причинили страдание и горе.

Три дня промелькнули, как сон. Перед разлукой мать поплакала, как плачут все матери, провожая сыновей, попросила беречься. Я обещал, а про себя подумал: «Пуля — дура, ей плевать на материнские слезы».

22

Запасной полк, в который направили меня, находился на окраине Калинина, недалеко от железнодорожного полотна, по которому и днем, и ночью громыхали составы с военной техникой; пассажирские поезда проходили редко — три раза в день: два «туда», один «обратно». Второй поезд в обратную сторону, в сторону Москвы, проходил мимо нашего полка ночью.

Весь полк — казармы, столовая, канцелярия и прочие службы — размещался в четырехэтажном здании в виде буквы «г». Здание стояло на отшибе, в стороне от других домов — их скрывал высокий забор с щелями. Прильнув к щели, я смотрел на домики с палисадниками и почему-то вспоминал госпиталь, Лешку, Женьку и даже Зайцева. «Где они сейчас? — гадал я. — Свидимся ли мы когда-нибудь?» И еще вспоминал Кольку Петрова, ругал себя за то, что во время отпуска не зашел к нему домой, не узнал, что с ним.

Два раза в день — утром и в сумерках — около колонки, стоявшей на обочине пыльной улицы, собирались женщины с ведрами, и тогда все свободные от службы солдаты прилипали к забору: толкая друг друга, мы смотрели на женщин, комментировали каждое их движение, каждый жест. Эти комментарии не отличались изяществом слога — они свидетельствовали о желаниях, о тоске, которая охватывает молодых и здоровых парней, вынужденных обходиться без женщин.

Каждый день и каждый раз в сумерках возле колонки появлялась женщина, смотреть на которую мне было приятно. Ее лица я не видел — колонка находилась далеко от забора, женщина подходила к ней только в сумерках, когда солнце скатывалось за еловый лес, темневший на фоне тускнеющего неба; казалось, кто-то, большой и сильный, выпивает из него синь: небо постепенно меркнуло, покрывалось дымчатой пленкой, становилось утомительно-однообразным, некрасивым. Фигура этой женщины, ее жесты напоминали мне Зину. Может быть, потому, что я часто думал о ней, чаще, чем о Зое. В памяти все время возникала то сцена около Курского вокзала, то Фомин, комкающий письмо. Я почему-то завидовал ему, хотелось очутиться на его месте.

Кроме казармы, внутри забора находился «грибок», и росли три березы, одна подле другой. Все остальное представляло собой пустырь, на котором ничего не росло и не могло расти: с утра до вечера эту землю трамбовали сапоги и бутсы, подбитые металлическими пластинками. Под «грибком» сменялись часовые, под березками на грубо сколоченных скамейках коротали досуг солдаты.

Стояли жаркие дни бабьего лета, и скамейки под березками никогда не пустовали: пожелтевшая, но еще не опавшая листва давала редкую, как кружева, тень — единственное спасение от палящих лучей.

В казарме пахло перепревшими щами, ваксой — всем, чем пахнут казармы, поэтому все свободное время я проводил под березками, набираясь солдатской мудрости.

Под березками говорили обо всем — о предстоявшей отправке на фронт, о немцах, которые уже стали не те, но еще многих покалечат и поубивают, пока мы до Берлина дойдем, о солдатских харчах («жить можно, но к бабе не лезь, с бабой от такого харча только поиграешь, а потом — в кусты»), о женах, матерях, девушках и о многом-многом другом, что волновало и тревожило солдат.

Там, под березками, я снова встретился с Гришкой Безродным. Он увидел меня, вильнул взглядом и пошел прочь.

— Эй! — окликнул его я.

Гришка остановился.

— Все кантуешься? — спросил я. — Не надоело?

Безродный пробормотал что-то и, по-смешному двигая выпирающими лопатками, ушел. С тех пор я видел его только в столовой, да и то мельком: в запасном полку ожидало своей участи тысяч пять таких же, как я, солдат.

Там же, под березками, я познакомился с Генкой Волчанским — разбитным, улыбчивым парнем с бачками. Молодой, но любящий показать свою власть старшина приказал их «ликвидировать немедленно», на что Генка и ухом не повел. На следующий день, он, естественно, схлопотал наряд вне очереди. Выполнять его не стал, пошел к командиру роты — капитану с брюшком, авторитетно заявил ему, что бачки — не прическа, что носить их можно, что никаких указаний на этот счет не существует.

Командир роты уставился на Генку, стал соображать, как поступить.

— Бачки, товарищ капитан, все одно, что усы, — сказал Генка.

Это убедило командира роты. Он разрешил Волчанскому носить бачки, но внеочередной наряд не отменил — ночью Генке пришлось драить полы.

Я вызвался помочь ему. Генка драил полы и чертыхался.

Проводить досуг под березками мне и Генке нравилось, но бывали вместе мы редко: с утра до вечера нас гоняли строевым по пустырю.

Занимались с нами въедливые, как старухи, сержанты и старшины. Они покрикивали на солдат, показывали, как надо выполнять артикулы, сердились, когда у нас это не получалось. Мы с Генкой втихомолку посмеивались над ними, называли их за глаза «генерал-сержантами». Младшие командиры, видимо, догадывались об этом, гоняли нас больше других.

Я, наверное, воспринимал бы строевую подготовку как нужное и полезное дело и выполнял бы все указания «генерал-сержантов», если бы не встреча с сержантом-оружейником. Одной фразой он разрушил то, на что Казанцев потратил пять месяцев.

Строевая подготовка казалось теперь ненужной. Хотелось изучать винтовку, а еще лучше — автомат. Но на освоение огнестрельного оружия времени отводилось мало. Учение по тактике проводили один раз. Называлось оно: «Стрелковая рота в наступлении».

Мы рассыпались цепью и побежали на «противника» — туда, куда побежал, размахивая наганом, командир нашей роты — капитан с брюшком.

Бежал он не очень резво — я даже устать не успел. А капитан, видать, утомился.

— Ложись! — неожиданно крикнул он и плюхнулся на сухую, ломкую траву.

Отдышавшись, капитан стал подавать какие-то команды, но я его не слушал. Я наблюдал за дракой двух муравьев: рыжего — большого и черного — маленького.

«Если победит черный, то я встречусь с Зиной», — решил я.

Победил черный. Настроение сразу поднялось. «Это, конечно, предрассудок, — подумал я, — но…» Стал рвать «головки» ромашек и гадать. «Любит» получилось два раза, «поцелует» — один, «к сердцу прижмет» — тоже один. «Плюнет», и «не любит», и «к черту пошлет» ни разу не получилось. Я повеселел еще больше.

«А как же Зоя?» — вспомнил я. И сердце стало разрываться на части.

Лежать было приятно: припекало солнце, обдувал ветерок. Но капитан не дал понежиться.

— Вперед! — крикнул он.

Мы побежали «вперед». Никто не воспринимал «противника» всерьез, все посмеивались над командиром роты — он вращал глазами, громко кричал, он, наверное, искренне верил, что «противник» где-то тут, близко, что вражеские солдаты могут прошить нас автоматными очередями или встретить гранатами…

Почти каждый день из нашего полка отправлялись на фронт маршевые роты. Меня и Генку в списки почему-то не включали. Я спустил весь жирок, накопленный в госпитале, снова превратился в жердь. Может, с голодухи, а может, от последствий контузии начались головные боли. В санчасти дали какие-то порошки, но от строевой не освобождали. Я топал по пустырю и проклинал все на свете. Как манны небесной ждал отправки на фронт, но… Мне надоело ждать, и я обратился к командиру полка с просьбой отправить меня на фронт.

Тучный подполковник с двойным подбородком буркнул:

— Все хотят на фронт.

Я вспомнил Гришку Безродного.

— Никак нет, товарищ подполковник, не все!

— Ты на что намекаешь? — побагровел подполковник. — У меня — астма! А ну, кру-гом! Ша-а-гом арш в казарму!

Я повернулся налево кругом и, отойдя, стал ругаться вслух.

— Боец, сюда! — Дежурный по части — начищенный, отутюженный, скрипящий ремнями старший лейтенант — поманил меня пальцем.

Злости во мне было столько, что я напоминал пороховую бочку. «Сюда» стало спичкой: до сих пор офицеры говорили солдатам «ко мне».

Я подошел к дежурному и ухмыльнулся.

— Как стоите? — рассвирепел старший лейтенант. — Бездельник! — Он произнес это слово с расстановкой, чеканя каждый слог.

Бездельник? Этого стерпеть я не мог. Мне и шестнадцати не было, когда я начал работать. Это произошло в эвакуации, в Тюмени. Я хотел стать токарем, но в отделе кадров завода, находившегося на окраине города, мне сказали, что токари не требуются и зачислили меня учеником строгальщика.

Цех, в котором я работал, напоминал ангар. Холод в нем стоял жуткий — руки примерзали к металлу. Я думал только об одном: согреться бы. Приходил «домой» — в полуподвал, где мы жили, выпивал кружку кипятка с тоненьким ломтиком хлеба и сразу заваливался спать, чтобы утром снова помчаться на работу: на КЗоТ тогда не обращали внимания, я работал наравне со взрослыми — по двенадцать часов в сутки.

Я вспомнил все это и возмутился:

— Вы ошиблись, товарищ старший лейтенант! Я не бездельник!

— Что-о?

— То, что вы слышали!

На лице старшего лейтенанта появились пятна, похожие на сигнальные лампочки.

— Караульный! — взревел он.

Прибежал сержант, придерживая рукой вложенный в ножны штык.

— Отведите на гауптвахту!

Командир полка влепил мне десять суток строгача. На окнах — решетка. Горячее через день. Я вышел с «губы» присмиревшим и голодным, как волк.

В день моего освобождения в полк приехали десантники. «Солдатское радио» сообщило — будут отбирать самых рослых и выносливых. Я подумал: «Меня не возьмут. Обнаружат последствия контузии — и не возьмут». И пожалел, что обращался в санчасть.

Страхи оказались напрасными. Врач-десантник постукал меня желтым, обкуренным пальцем по груди и произнес уверенно:

— Годен!

Майор — старший среди десантников — с любопытством посмотрел на меня:

— Чего ты, солдат, худой такой?

— Жратвы не хватает! — отчеканил я.

— Это дело поправимое, — весело сказал майор. — У нас с питанием — от пуза ешь… Километров пятьдесят с полной выкладкой пройдешь?

— Так точно! Даже больше пройду, если потребуется!

Ответ майору понравился. Моя судьба была решена.

23

Десантники «стояли» в лесу, километрах в шести от железнодорожной станции, находившейся на полпути между Москвой и Ивановом. Часто шли дожди, пахло прелыми листьями и грибами, земля, покрытая толстым слоем побуревших иголок, мягко пружинила под ногами; попискивали синицы, какая-то птичка несмело выводила два-три коленца и тотчас смолкала. Сквозь оголенные ветки с остатками пожелтевших, начавших сморщиваться листьев виднелось небо, похожее на застиранную простыню. Осень все больше и больше вступала в свои права, но иногда выдавались на редкость солнечные дни с теплым ветерком, ласкающим лицо, и тогда откуда-то появлялись большие золотистые мухи; они садились во время перекура на потемневшие от пота гимнастерки и нежились, трогая лапками блестящие, как у стрекоз, крылья. Прежде я никогда не видел таких мух и гадал про себя — кусаются они или нет.

А ночью было прохладно. Я лежал лицом вверх, укрывшись до подбородка плащ-палаткой, под которую проникал вызывающий зевоту холодок, и думал, что до Москвы отсюда рукой подать, но, как говорится, близок локоток, да не укусишь. Мне хотелось снова повидаться с матерью. «Может быть, последний раз в жизни!» — мрачно подумал я: утром предстоял прыжок. Я не верил в то, что могу погибнуть, но все же думал об этом — мысль о смерти позволяла расслабиться, пожалеть самого себя.

О предстоящем прыжке мне сказали во время обеда, и до самого ужина я мысленно ругал себя за то, что согласился стать десантником. «Зато повар к тебе благоволит», — утешил я сам себя. Наш повар действительно ко мне благоволил, и я в благодарность за это выслушивал его байки, что кормить десантников по первой норме приказал сам Верховный.

— А десантироваться пойдем — шоколад выдадут, — утверждал повар.

«Житуха!» — радовался я. А теперь расплачивался за кашу с мясом и полбуханки хлеба на брата страхом. Я ненавидел себя, но ничего не мог поделать — страх был, как паутина.

Генка Волчанский, тоже «забритый» в десантники (я лежал с ним под одной плащ-палаткой), спросил:

— Дрейфишь?

— А ты?

— Есть немного.

«Все дрейфят», — приободрился я. Решил не думать о предстоящем прыжке, но долго не мог успокоиться: перед глазами все время возникал мой труп с нераскрывшимся парашютом на спине. Потом, как это бывало и раньше, во мне «перегорело», нервная энергия иссякла, я почувствовал себя уверенней и не вспоминал о прыжке до тех пор, пока около нас не «приземлился» Файзула Касимов — разбитной, дерзкий на язык татарин. Держался он особняком. После отбоя исчезал куда-то.

— К бабам, наверное, шастает, — предположил Генка.

— Наверное, — согласился я.

Вскоре я стал думать по-другому.

Невдалеке от нашей части находилась деревня. Там были девчата, благосклонно относившиеся к десантникам. Солдаты частенько наведывались к ним. Волчанский тоже решил «отметиться», пригласил меня, но я не пошел.

Вернулся Генка под утро. Залезая под плащ-палатку, произнес довольно:

— Классные девчата!

Эти слова возбудили зависть, и, чтобы избавиться от нее, я стал думать о Зое и… Зине. Сам не знаю почему, но я уже давно думал о них одновременно. И ничего не мог поделать. Когда начинал думать о Зое, перед глазами появлялась Зина, когда мысленно разговаривал с Зиной, возникала Зоя.

У одинокой старухи, жившей на окраине этой деревни, кто-то украл козу Машку. И написал на двери сарая: «Ваша коза, бабуся, ушла служить в воздушно-десантные войска».

Старуха, понятное дело, подняла вой. Начальство переполошилось. Штабные офицеры вместе с командирами рот и взводными сновали по землянкам, пытливо всматривались в наши лица. А мы базарили. Одни восхищались остроумием жулика, другие называли его мародером. Файзула напевал вполголоса:

— Жил-был у бабушки серенький козлик…

Мне почудилась в его голосе фальшь, бравада, и я подумал: «Должно быть, он украл». Поделился с Генкой.

— Знаешь поговорку, — ответил он, — не пойман — не вор.

Это меня не убедило. Я стал относиться к Касимову с недоверием.

Когда Файзула «приземлился», я решил: «Неспроста». Он похлопал себя по карманам.

— Спичек нет?

— На! — Генка протянул ему коробок.

— В штаны еще не наложили?

— С чего бы?

— А прыжок?

— Иди ты, — беззлобно сказал Волчанский.

Файзула рассмеялся, стал раскуривать папироску, делая глубокие затяжки. Красноватый огонек осветил его лицо — толстогубое, скуластое, с тонкими нитями бровей.

— Пока вы — храбрые, — сказал Файзула. — Посмотрим, какими утром станете.

— Прыгнем, — отозвался Генка.

— А вдруг?

— Что?

— Вдруг парашют не сработает?

— У тебя сработал, а у нас нет? Брось пугать — не маленькие.

— Я и не пугаю, — произнес Файзула и стал рассказывать о парне, у которого оборвалась фала, соединяющая парашют с самолетом. — Шлепнулся тот парень — ни одной косточки целой.

«Этого еще не хватало!» — испугался я.

— В соседней роте тоже недавно случай был, — продолжал Файзула, сопровождая речь энергичными жестами, отчего огонек папироски то стремительно взлетал, то падал. — У одного парнишки основной не раскрылся. Думали — хана ему. А он сообразительным оказался — «запаску» раскрыл. Приземлился — белый весь. За находчивость ему благодарность объявили и в отпуск отправили. Ярчук его фамилия.

— Как, как? — воскликнул я.

— Ярчук, — повторил Файзула.

— Плотный такой?

— Ага.

— Он в Горьком служил?

— Вроде бы.

— Знаю его! — объявил я.

— Толковый парень, — сказал Файзула. — Сегодня ночью прибудет. Сегодня ночью у него отпуск кончается.

Из землянки — длинной, низкой, похожей на овощехранилище, вышел, скребя под мышками, командир нашего отделения сержант Божко, кряжистый, как пень, парень, с лицом изрытым оспой. К Файзуле сержант тоже относился с недоверием и даже сказал мне, что козу, наверное, украл он, Касимов.

— Почему так считаешь? — поинтересовался я.

— Больше некому, — сказал Божко. — Уж очень шустрый этот Файзула. За ним глаз да глаз нужен.

К Божко я проникся симпатией с первого дня. Когда нас, новичков, распределяли, командир взвода лейтенант Сорокин сказал:

— Служить будете в третьем отделении. Сержант Божко объяснит вам, что и как.

— Пошли, хлопцы, — буднично сказал сержант.

Подведя нас к землянке, он с гордостью объявил:

— Сами рыли.

Я спустился в землянку, по обе стороны которой смутно вырисовывались нары, сколоченные из плохо очищенных бревен, и сразу почувствовал: кусает кто-то.

— Вши? — спросил Генка.

— Вшей у нас нема, — обиделся Божко. — Блохи! Лично я на них — ноль внимания.

Сказав это, сержант сплюнул, выразив таким образом свое отношение к этим насекомым. «Увидел бы Казанцев», — подумал я и усмехнулся.

— Чего ты? — Божко посмотрел на меня.

— Старшину вспомнил.

— А-а… — Божко понимающе кивнул.

— Жгут! — воскликнул Генка, словно блошиные укусы доставляли ему удовольствие.

— Ага! — весело откликнулся сержант. — Те, у которых кожа послабже, не выдерживают — на воле спят.

Говорил Божко с нами, как равный с равными. Это понравилось мне: да сих пор сержанты и старшины, за редким исключением, не упускали случая показать дистанцию, которая отделяет их, младших командиров, от меня, простого солдата.

Я подружился с Божко — он привлекал меня степенностью, рассудительностью, умением ладить с людьми.

Я и Генка спали из-за блох на открытом воздухе. Божко часто присоединялся к нам. Глядя на посеребренные луной облака, говорил:

— А у нас на Украине небо другое.

— Лучше? — спрашивал я.

— Лучше, — твердо отвечал Божко.

— Зато у нас леса! — восклицал я.

— И у нас леса, — не сдавался сержант.

— Ну это ты того, привираешь, — недоверчиво произносил я. — Украина — это степь.

— И степь, и лес, и горы, — подхватывал Божко. — После войны приезжай в гости — сам увидишь. Я в Черниговской области живу. Там природа — поискать только. Варениками угощу.

— Вкусная штука?

Божко причмокивал.

— Вкусней их ничего нет!

Иногда он становился грустным, задумчивым, и тогда я понимал: он вспоминает свой дом, свое село, в котором не был несколько лет — когда началась война, Божко отбывал действительную.

— Из дома пишут? — интересовался я.

— Пишут, — отвечал Божко.

— Что пишут?

— Разное. Пишут, что немец сильно лютовал — до сих пор в землянках живут. После войны придется вкалывать засучив рукава. Шутка ли, все заново надо будет строить. Приеду домой — первым делом хату построю. Большую хату, намного больше той, что была. Если время будет, приезжай на новоселье.

— Обязательно! — пообещал я.

…Божко прислушался к разговору, хмыкнул, потом сказал:

— Не робейте, хлопцы!

— Эх, сержант! — огорчился Файзула. — Не дал пощупать ребятишек. Знать хочется, с кем воевать придется. Не люблю пугливых — на овец похожих.

— Или на козу, — спокойно произнес Божко.

Наступила тишина. Было слышно, как скрипят сосны и шелестит потревоженная ветром сухая листва.

— Это еще доказать надо, — возразил Файзула. Я определил по его голосу — он усмехается.

— Сукин ты сын! — воскликнул Божко. — Совести у тебя — кот наплакал.

— Зачем ругаешься? — обиделся Файзула. — Доложи, кому следует, только не ругайся.

— Если грешен, сам признайся! — сказал Божко.

Закончить разговор не удалось — кто-то крикнул:

— Шухер!

Из-за деревьев показался взводный. Днем он щеголял в полной форме, а сейчас на нем белела, выделяясь в темноте, нательная рубаха. Эта нательная рубаха с завязочками вместо пуговиц превращала лейтенанта в такого же солдата, как и мы.

— О чем разговор, хлопцы? — спросил Сорокин.

— За жизнь калякаем, — ответил Божко и кашлянул, предупреждая нас — молчок, мол.

— Ну и как она, жизнь?

— Идет помаленьку, — не меняя интонации, проговорил Божко. И снова кашлянул. — Касимов новичков просвещает.

— Храбрые новички, товарищ лейтенант! — вступил в разговор Файзула. — С любой высоты, хвастают, сиганем.

— Прыгнут! — Командир взвода кивнул. — Комбриг приказал не тянуть с этим делом.

— Значит, скоро? — оживился Файзула.

— Что?

— Десантироваться? Правильно я понял, товарищ лейтенант?

— Может, правильно, а может, нет.

Уклончивый ответ распалил ребят. Посыпались вопросы:

— Куда сбросят?..

— Когда?..

— Всех или?..

— Стоп, хлопцы! — Сорокин поднял руку. — Я же не пророк. Получим приказ — узнаем. А сейчас спать!

Когда лейтенант ушел, Божко сказал:

— Человек — наш взводный!

— Толковый, — согласился Файзула. — Говорят, в солдатской лямке ходил.

— Два года, — подтвердил Божко. — Потом его на офицерские курсы определили. Солдаты для него, что дети для отца.

«Верно, — подумал я. — Он хоть и взводный, но свой в доску». И еще я подумал, что ВДВ — так сокращенно назывались воздушно-десантные войска — отличаются от других войск не только сытным пайком, но и отсутствием строевой. Ее заменяет тактика, изучение стрелкового оружия. Две недели, проведенные в ВДВ, дали мне гораздо больше, чем месяц службы в Горьком. Я уже неплохо стрелял (из десяти возможных выбивал шесть), научился владеть финкой. Финка, вложенная в ножны, болталась на ремне. Я даже спал с ней. Финки выдавались всем десантникам.

— По личному указанию Верховного, — объяснили нам в первый же день.

Верховного десантники вспоминали часто. Говорили о нем с нотками снисходительности, как говорят взрослые дети о своих отцах. Божко утверждал, что каждый десантник может в любое время обратиться к Верховному.

— У него на письменном столе списки всех десантников, — утверждал Божко.

— И мы в них? — спросил Генка.

— Конечно!

«Вот это да!» — удивился я, хотя и не поверил.

Ветер утих. Стал накрапывать дождь. «Завтра утром, — снова подумал я. — Завтра шмякнусь — и прощай Зоя». Попытался представить, как она будет плакать, но ничего не получилось — все время возникало Зинино лицо: она улыбалась мне, а я, помимо воли, ей.

Генка тоже не спал. «Хорошо бы дождь до утра не кончился», — помечтал я: в ненастную погоду прыжки отменялись…

Проснувшись, я увидел небо — сплошную синь. «Значит, прыгать». — И я загрустил.

После завтрака Божко сказал:

— Айда, хлопцы!

Мы влезли в кузов полуторки и поехали на аэродром. Машина часто останавливалась, принимая новых и новых пассажиров — тех, кому предстояло прыгать. Дорога петляла по лесу, как убегающий уж. Потом грузовик покатил по полю — туда, где выделялись контуры «дугласов», с которых, как сказал Божко, нам придется прыгать недели через две.

Машина остановилась метрах в десяти от «дугласов», около аэростата. Десантники называли его «колбасой». Под «колбасой» покачивалась огромная корзина с узкой дверцей.

Мы слонялись вокруг «колбасы». И, должно быть, напоминали щенят, в которых страх борется с любопытством. Генка потянул рукой трос, свитый из тоненьких проволочек.

— Не балуй! — рявкнул крепыш в комбинезоне, с лычками младшего сержанта на погонах.

Крепыш обернулся, и я узнал Ярчука. На его груди блестела медаль «За отвагу».

— Здорово!

— Какими судьбами? — Ярчук выкатил глаза.

— Вторую неделю тут. Сразу после госпиталя.

— Значит, повоевал?

— Повоевал. А ты, вижу, не только повоевал, но и отличился?

— Было. — Ярчук чуть выпятил грудь.

— А Фомин где?

— Воюет.

— От Кольки Петрова не приходило письмо на мое имя?

— Приходило, приходило! Оно у старшины хранится.

— Кстати, как он? И Старухин, Паркин — что с ними?

— Когда уезжал, на месте были. Старухин, слышал, на фронт собирался. Казанцев тоже рапорт накатал. А Паркин подлизывается к Коркину.

— Тоська по-прежнему ворует?

— Поприжали ее. Казанцев постарался. Дотошный, доложу тебе, мужик! — В голосе Ярчука прозвучало одобрение.

— Слушай, — я доверительно наклонился к нему, — не страшно прыгать?

— Прыгнешь — узнаешь.

— А ты прыгал?

— Еще бы! Двенадцать раз. Недавно инструктором стал. Ведь из радиополка меня прямо в ВДВ направили. Я и радистом могу. — Ярчук вынул папироску, сделал глубокую затяжку и зычно крикнул: — Добровольцы есть?

Вышли три парня. Ярчук скользнул по их лицам взглядом:

— Надевайте парашюты!

Парни надели парашюты, направились гуськом к корзине. Ярчук смял в пальцах окурок и двинулся следом. Когда ребята разместились, крикнул:

— Давай!

Лязгнула лебедка, «колбаса» стала набирать высоту. Трос кончился, и она застыла в воздухе, как собака на поводке. Прошло несколько минут. И вдруг я увидел: из корзины вывалился человек. Внутри все сжалось. В это время от человека отделилась белая полоска. Прошло еще несколько секунд, и раскрылся парашют.

Когда ребята приземлились, «колбаса» спустилась, и Ярчук, не вылезая, крикнул:

— Следующие!

— Давайте, хлопцы, — Божко кивком показал мне и Генке на корзину.

Меня охватила паника, но я не поддался ей, влез в корзину, присел на корточки в углу. Напротив меня расположился Генка.

— Еще одного! — крикнул Ярчук.

Кто-то прижался к моему плечу.

— Давай! — Снова лязгнула лебедка. Корзина раскачивалась. «Снизу это незаметно», — подумал я и вцепился рукой в борт.

Ярчук усмехнулся.

— Кто первым?

Все промолчали.

— Тогда ты! — Ярчук показал на меня.

Я натянуто улыбнулся.

— Давай, давай, — поторопил Ярчук.

— Голова разболелась, — попытался схитрить я.

— Это ничего. — Ярчук открыл дверцу и…

Все случилось так быстро, что я не успел сообразить. Соображать я стал уже в воздухе, когда раскрылся парашют. Я вспомнил: надо подтянуться на стропах. Обхватил их руками, сложил, как учили, ноги и стал ждать. Увидел ребят, задравших головы. Ветерок обдувал лицо. Было приятно.

Приземлился я на пашню. От радости забыл отстегнуть парашют. Сел на разопревшую от жары землю и заорал во всю глотку:

— И-го-го!

Налетел ветерок. Купол парашюта наполнился воздухом, меня поволокло по пашне. Я «погасил» парашют и почувствовал себя десантником…

С «колбасы» мы прыгали еще несколько раз. Ярчук спрашивал:

— Сам прыгнешь или?..

— Сам! — отвечал я и смело подходил к дверце.

Предстояли прыжки с самолета. Все утверждали — это посложней.

— Главное, Жорка, не робей и о «запаске» помни, — напутствовал меня Божко. — А то многие теряются и тогда — похоронный марш.

Прыгнуть с самолета не пришлось. Накануне прыжка бригаду подняли ночью по тревоге, погрузили в теплушки и отправили на фронт. Мы думали, что будем десантироваться. Но нас привезли в Венгрию и сказали:

— Отныне вы пехота!

Файзула выругался, а я сказал себе: «Теперь лишь голубая окантовка на погонах будет напоминать нам о прыжках, о тактических учениях — о том, что совсем не похоже на фронт».

24

Мы шли по шоссе, по которому еще совсем недавно грохотала война. Об этом свидетельствовали выбоины, воронки, подбитые танки с поникшими стволами, обгоревшие автомашины на обочинах и другая военная техника, или нуждающаяся в основательном ремонте, или превращенная в металлолом. Наша гвардейская бригада шла сменять полк, от которого осталось совсем немного бойцов. Нас обгоняли полуторки и трехтонки с грузом, накрытым брезентом, навстречу медленно двигались, щупая помятыми радиаторами побитый асфальт, автобусы с красными крестами на боках и самые обыкновенные грузовики, в которых сидели и лежали перевязанные бинтами солдаты и офицеры. Я понял, что там, впереди, идет бой, и удивился, потому что не услышал ни орудийных раскатов, ни треска автоматных очередей — того, что говорило бы о близости переднего края.

За поворотом, который прошла наша рота, шоссе разделилось, и я, наконец, догадался, что бой идет там, куда сворачивают грузовики: именно оттуда появлялись санитарные машины и тянуло гарью. Дорога, по которой потопали мы, была безлюдной и вела в другую сторону, круто взбиралась на пригорок, поросший лесом. То, что мы свернули, удивило меня; я поделился своими мыслями с Волчанским — он, балагуря, шагал рядом.

— Начальству видней, — ответил Генка и, прижав большой палец к ноздре, высморкался.

«Наверное, нас в резерв гонят», — решил я, не очень-то веря в это: после выгрузки нам сказали, что, может быть, даже сегодня нашей роте придется отражать атаку.

Так мы топали часа полтора. Потом асфальт неожиданно оборвался, железные пластинки на подошвах наших сапог зацокали по булыжнику — в щелях между ним пробивалась жесткая, уже потерявшая свои соки трава — та, что в любую дырку пролезет, было бы где корни пустить. Война обошла стороной эту дорогу, решающие бои, должно быть, проходили в другом направлении. Травка на дороге, красивые лужайки, прозрачные ручейки, пересекающие шоссе, — все это подтверждало: порохом тут не пахло.

По левой стороне простиралось сжатое поле, похожее на остриженного наголо солдата, справа был лес, в котором клены и дубы стояли вперемежку с низенькими соснами, какие встречаются только в горах. Зарослей и кустарников в лесу не было — одни лужайки. Птицы, наверное, не вили тут гнезд, потому что, они любят чащи, где можно укрыть свой «дом» и свое потомство от посторонних глаз.

— Воооз-дух!

Я вздрогнул и в первое мгновение не понял, что обозначает этот возглас. Я начал соображать, когда над лесом, почти касаясь макушек деревьев, появился «мессер», и угрожающий рев сотряс воздух. Прыгнул в кювет и затаился. Над головой просвистели пули, вонзились в землю совсем близко от меня. Шум мотора стих. Я хотел выбраться, но в это время «мессер» стал делать второй заход, и я остался лежать в кювете. Земля была сухой и пахла совсем не так, как должна пахнуть земля. Я решил, что эта земля — не наша родная земля, и поэтому она пахнет по-другому. В жизни все происходило наоборот: тогда, полгода назад, я ждал, что «он» налетит, но «он» не налетел, а теперь, когда я не думал об этом, «он» чуть было не оборвал мою жизнь.

Сделать второй заход «мессеру» не удалось: с низкого и тяжелого неба на него свалился наш истребитель, стал гоняться за фашистским самолетом, пока не пристроился к нему в хвост. «Мессер» покачнулся и свечой пошел вниз, оставляя за собой черный след; чернота расплывалась, постепенно теряла зловещую густоту. Наш истребитель круто взмыл вверх — туда, где, словно вода в глубоком колодце, виднелся голубой квадратик неба.

Я выскочил из кювета и, размахивая пилоткой, закричал «ура». Мой голос потонул в радостных воплях. Мы устремились в ту сторону, куда упал фашистский самолет, но окрик командира роты вернул нас назад, и я только тогда увидел, что среди убитых и раненых лежит на дороге и наш взводный. Его шинель была продырявлена пулями, на спине расплывалось кровавое пятно. Кровь капала на булыжник, стекала с его гладких, будто отполированных боков, земля жадно впитывала кровь лейтенанта. Я не сразу сообразил, что Сорокин убит, а когда понял это, то первым делом подумал, что мне крупно повезло: я шел от лейтенанта шагах в трех и, если бы не сиганул в кювет, наверное, лежал бы сейчас, бездыханный, на шоссе. По телу побежали мурашки, появилась слабость в коленях. И я заплакал. Мне было стыдно, но я ничего не мог поделать — слезы сами катились из глаз.

— Кончай! — рассердился Божко.

Я отвернулся и, продолжая плакать, стиснул зубы.

— Кончай! — чуть мягче повторил Божко. И добавил: — Это только начало.

— Нет! — истерично выкрикнул я.

Божко повернулся к Волчанскому:

— Дай ему воды, а то утопнем в его соплях.

Как ни странно, эти грубые слова успокоили меня — я даже от воды отказался.

Наш взвод сгрудился вокруг своего командира. Глядя на него, мертвого, мы молчали. Подошел ротный. Опустившись на одно колено, снял с лейтенанта планшетку, вынул из карманов документы. Обратившись к Божко, сказал:

— Похороните его.

Кроме Сорокина, наша рота потеряла еще двоих, раненых было шесть, и когда я узнал об этом, то снова почувствовал слабость в коленях.

Божко молча сунул мне лопату, и я вместе с другими ребятами стал рыть могилу. В глубине земля была чуть влажной, красноватой. Мне почему-то казалось: это отсвечивает кровь лейтенанта.

Божко отвернулся, потер глаз. «И он, — подумал я. — А еще кричал на меня», — и, показывая свое великодушие, сказал:

— Не расстраивайся!

— Соринка попала, — пробормотал сержант.

«Рассказывай!» — не поверил я.

Ярчук принес плащ-палатку — не новую, б/у, выпрошенную у старшины роты, расстелил ее на земле, расправил все складки, словно это имело какое-то значение.

— Бери его за ноги, — распорядился Божко.

Я не понял, к кому он обращается, на всякий случай спросил:

— Это ты мне?

— А то кому же! — рявкнул сержант.

Тело лейтенанта показалось мне налитым свинцом. Я чуть не выронил труп.

— Осторожней! — предупредил Ярчук.

Мы положили лейтенанта на плащ-палатку, и Божко вместе с Волчанским стали хлопотать над ним. Потом мы бережно, ворча друг на друга, опустили труп в могилу, и каждый бросил в нее горсть земли.

— Запомним это, ребята! — громко сказал Ярчук.

Файзула усмехнулся — он стоял около меня с непонятным выражением лица. Я покосился на него, решил, что эта усмешка — в мой адрес. Мне было стыдно за свою слабость, и, чтобы как-то реабилитировать себя в глазах других и в первую очередь Файзулы, я выругался.

Божко посмотрел на меня, но ничего не сказал. Это ободрило меня, и я выругался снова.

Файзула тоже выругался и, не меняя непонятного выражения на лице, добавил:

— Лейтенанта убили и тебя, быть может, убьют, а меня — никогда.

— Почему?

— У меня амулет есть.

Я подумал, что Файзула малость чокнулся.

— Закругляйтесь! — крикнул командир роты.

— Еще три минутки, товарищ старший лейтенант, — сказал Божко. — Колышек вобьем. Разрешите?

Командир роты кивнул. Божко подошел к клену, срезал сук, отчистил его от коры, снял погон, извлек из него фанерную дощечку. (Такие дощечки вкладывались в погоны, чтобы они не мялись.) Помусолив огрызок химического карандаша, сержант написал на дощечке фамилию лейтенанта и поставил две даты. Расщепив сук, втиснул в него дощечку, воткнул все это в холмик. И сказал:

— Живыми останемся — памятник поставим!

После этого мы построились и снова пошли туда, где нас ожидали бойцы, которых нам предстояло сменить. Я оглядывался до тех пор, пока не исчез за поворотом холмик с табличкой, на которой было выведено: «Лейтенант Сорокин А. А. 1922—1944».

Он был всего на четыре года старше меня. У него, наверное, тоже есть мать и любимая девушка или, быть может, жена. Спросил об этом Божко — он шел, насупившись, глядя себе под ноги.

— Не знаю! — отрезал сержант. — Сорокин не докладывался мне.

Я не обиделся на сержанта — понял, почему он грубит.

Дорога была однообразно длинной и утомительной. Меня уже не радовали ни лужайки, ни сосны, вцепившиеся корнями в каменистый грунт. Облака раздвинулись, появилось солнце. В шинели стало парко. Волчанский ослабил ремень, расстегнул ворот:

— Топаем и топаем… Когда же конец?

«В самом деле», — согласился я и вдруг услышал треск автоматной очереди, доносившейся откуда-то издали. Посмотрел на Волчанского. Генка округлил глаза.

От дороги отделилась едва заметная тропинка, узкая и извилистая. Она вела в парк, обнесенный металлической изгородью.

— Гуськом! — скомандовал командир роты.

Чем ближе мы подходили к парку, тем явственней чувствовалась близость передовой: виднелись воронки, изгородь во многих местах оказалась поваленной, в ее каменном основании зияли, обнажая красный кирпич, похожие на раны дыры.

Тропинка круто свернула вправо, а мы пошли напрямик к пролому в изгороди. Навстречу нам вышел офицер в поношенной телогрейке. Козырнув командиру роты, он сказал:

— Заждались. Первая и третья уже подошли. — Голос у офицера был хриплый, простуженный.

— «Мессер» налетел, — ответил командир роты. — Двух бойцов и офицера потеряли, шестерых ранило.

Офицер промолчал, и я решил, что это его ничуть не удивило, потому что такое он видит каждый день.

Офицер приказал не шуметь и повел нас в парк. Липы и кусты давно не подстригались, и если бы не полуразвалившиеся гроты, встречавшиеся на пути, не обветшалые мостики, перекинутые через кристально-прозрачные ручейки, то я решил бы, что мы в лесу.

Подведя нас к кустам шиповника, ощетинившимся колючками, офицер сказал, обратившись к командиру роты:

— Вот оно — хозяйство ваше.

В центре кустов, замаскированная ими, начиналась траншея.

— По одному! — скомандовал ротный.

Я спрыгнул в траншею, оказавшуюся очень глубокой, и пошел вслед за Божко. Через каждые десять-пятнадцать метров от траншеи отделялись окопы. Возле них стояли солдаты с автоматами на груди, очень похожие друг на друга. Они показывали жестами, куда идти. Иногда мы останавливались, прижимались к стенам траншеи, пропуская идущих навстречу бойцов с повязками на почерневших лицах, в гимнастерках с оборванными пуговицами. Они молча кивали нам, мы — им.

25

Первое и второе отделения направились прямо, а мы свернули в окоп и петляли до тех пор, пока не очутились около блиндажа, устроенного под кустарником. Божко откинул плащ-палатку, заменявшую дверь:

— Есть кто?

— Есть, есть, — отозвался чей-то ужасно знакомый мне голос, и из блиндажа вывалился Лешка Ячко с запавшими глазами, щетиной на лице, с обгоревшими бровями. Ворот его гимнастерки с надорванным рукавом, зашитым грубыми стежками, был расстегнут, виднелась коричневая от загара шея с подтеками грязи.

— Лешка!

— Ба, ба, ба, — проговорил Ячко, растягивая в улыбке рот.

— Лешка! — Я не в силах сдержать радость, толкнул его в грудь.

Лешка тоже толкнул меня.

— Вот уж поистине: гора с горой…

— Я сам только что думал об этом! — перебил я.

Мы снова потолкали друг друга, бормоча что-то.

— Земляк? — спросил Ярчук.

— Нет, — откликнулся я. — В госпитале вместе лежали.

— Ясно. — Божко кивнул. — У солдата сейчас один путь: передовая — госпиталь, снова передовая и снова госпиталь.

— На этот раз обошлось! — Лешка рассмеялся. — На переформировку отправляют. Мне, хлопцы, до смерти хочется в баньке попариться, покемарить минут шестьсот и поиграть с красивой женщиной.

— Это хорошо, — подал голос Генка.

— Это хорошо, — как попугай, повторил я.

Ячко перевел взгляд на меня:

— Кстати, как у тебя на сердечном фронте?

— Полный порядок!

Ячко кивнул, но я по его глазам понял — не верит. Повернувшись к Божко, Лешка спросил:

— Вместо нас, значит?

— Точно, — подтвердил сержант.

— Даже не верится. — Ячко снова рассмеялся. — Располагайтесь, хлопцы, да только поживее — в шестнадцать ноль-ноль «он» дает прикурить.

Лешка произнес эту фразу с презрительной интонацией. Он, видать, был невысокого мнения о здешних фрицах, которые «прикурить» давали по расписанию.

— Прощай! — Лешка стиснул мою руку. — Может, свидимся еще раз, если живыми останемся. — Он вскинул на плечо автомат стволом вниз и добавил, обведя взглядом ребят: — Удачи вам, хлопцы!

— Погоди, — остановил его Божко. — Поподробней расскажи — что тут и как?

— А что рассказывать-то? — Лешка усмехнулся. — В шестнадцать ноль-ноль все сами узнаете. Иной раз «он» такой сабантуй устраивает, что тошно становится. Только и мы — не дураки. Зарылись, как кроты, — выкури-ка!

Божко с видом знатока посмотрел на блиндаж:

— Крепкий!

— Крепкий, — согласился Ячко. И спросил: — Верно, что вы десантники?

— Точно! — Сержант ткнул пальцем в голубую окантовку.

— Ну тогда выстоите! — сказал Лешка. — Десантники, я слышал, народ отчаянный.

— Конечно, отчаянный! — Файзула ухмыльнулся.

— Про козу вспомнил? — подкузьмил Божко.

Мы рассмеялись.

Ячко обвел нас недоумевающим взглядом. Божко кивнул на Касимова и пояснил:

— Он у нас специалист по мелкому рогатому скоту.

— Понятно. — Лешка улыбнулся. — Башкиры, говорят, любят козлятину.

— Татарин я, — поправил Файзула.

— У меня лишь один пунктик — фашисты, — сказал Лешка. — А так я все нации люблю и уважаю. До войны с узбечкой крутил. Восточная женщина, доложу вам, кому хочешь, нос утрет.

— Заливаешь, — не поверил Файзула. — Мусульманка с неверным не пойдет.

— Вру, значит? — Лешка пошевелил бровями. — У Саблина спроси, вру я или нет.

— Не врет, — сказал я. — Лешка Ячко — специалист по женской части.

— Все мы специалисты, — самолюбиво вставил Волчанский. И неожиданно спросил Лешку: — Скажи, друг, вши тут водятся?

— Вопрос! — В Лешкином голосе прозвучало недоумение: как же, мол, так — в окопе и без вшей.

Генка выругался, а я тотчас стал почесываться, хотя меня вроде бы никто не кусал.

— Ладно, ребятки, потолковали и — хватит, — спохватился Ячко. Он еще раз попрощался со мной, пожал всем руки и скорым шагом направился туда, откуда только что пришли мы.

— Во чешет! — воскликнул Файзула.

— Придержи язык, — обернулся к нему Божко. — Ты бы не так, наверное, бег, если бы пробыл тут столько же.

Я запоздало пожалел, что не узнал у Лешки про врачиху, Елену Викторовну, и решил: «Он все равно ничего не рассказал бы — хоть раскаленным железом жги». Вспомнил Карасиху, Надю — она уже стала позабываться — и огорчился, что сплоховал тогда.

— Пошли в блиндаж, — сказал Божко. — А Касимов пусть на часах побудет — мало ли что.

В блиндаже было темно. Божко, светя карманным фонариком, осмотрел хозяйским глазом толстые, похожие на канализационные трубы, бревна и, не скрывая восхищения, объявил:

— Не блиндаж — сказка!

Мне в блиндаже не понравилось: темно, сыро, пахнет плесенью. Я выбрался наружу, подошел к Касимову:

— Взгляни-ка, сколько на твоих серебряных?

Файзула вынул из кармана часы.

— Десять минут пятого.

«Немцы пронюхали, что пришли мы, десантники, и струхнули», — решил я, пыжась мысленно от собственной значимости. Хотел потолковать с Файзулой, но в это время раздался противный вой, и позади нашего окопа шлепнулась мина. Кусты на мгновение наклонились, плащ-палатка, закрывающая вход в блиндаж, наполнилась, как парус, воздухом.

— Тикай в блиндаж, — сказал Файзула.

— А ты?

— Я не боюсь.

— Почему?

— Потому, что оканчивается на «у», — на лице татарина снова появилось то непонятное выражение, на которое я обратил внимание, когда мы хоронили Сорокина.

Войдя в блиндаж, я присел на нары и стал вслушиваться во все нарастающий вой, вздрагивал, когда мина падала недалеко от укрытия. С потолка сыпались песок и труха.

Наш блиндаж походил на погреб. Лишь узенькая полоска света проникала к нам сверху — оттуда, где колыхалась плащ-палатка. Лица ребят я различал смутно, не мог определить — трусят они или нет.

Громыхнуло над головой. Бревна шевельнулись, будто живые, на голову полился тонкой струйкой песок. Я пересел на другое место и подумал, что блиндаж этот не такой уж надежный.

— М-да… — пробормотал, ни к кому не обращаясь, Волчанский и я определил по его голосу, что он дрейфит, но не осудил Генку: он только принимал боевое крещение, а я прожужжал всем уши, рассказывая, как ходил под прикрытием «тридцатьчетверок», и сейчас каялся в этом, потому что сейчас мне приходилось «держать хвост пистолетом».

— Это еще буза на постном масле, — пугнул я Генку.

Волчанский с шумом вобрал в нос воздух.

— А нехристь все еще там? — Божко осветил фонариком наши лица.

— Угу. — Я показал рукой на потолок.

Божко выругался и крикнул:

— Касимов?

— Ну? — откликнулся тот.

— Сыпь сюда!

— Зачем?

— Сыпь, тебе говорят!

Когда Файзула спустился, Божко спросил, нахмурившись:

— Тебе что, жить надоело?

— Не боюсь я, — начал Файзула. — У меня…

— Слышали! — оборвал его Божко.

Обстрел продолжался минут десять, а потом немцы пошли в атаку. Они приближались короткими перебежками, стреляя из автоматов. Среди деревьев замелькали их фигуры в длиннополых зеленовато-серых шинелях, туго перехваченных ремнями.

— Огонь! — скомандовал Божко.

Я прицелился в грузного немца — он бежал вперевалочку, — но промазал. Наверное, сильно волновался. Пилотка все время наползала на глаза, и я подумал не к месту, что у меня, длинного, маленькая, непропорциональная росту голова.

Одна из пуль сбила пилотку. От неожиданности я присел. Божко покосился на меня.

— Кажется, ранило. — Я стал ощупывать голову: «Неужели по новой в госпиталь? Опять повоевать не пришлось».

— А ну покажь! — Сержант подошел ко мне.

Я наклонился. Божко взглянул на мою макушку, строго сказал:

— Даже царапинки нет!

С левого фланга ударил пулемет, ему ответил другой — с правого фланга, и немцы стали отходить.

Как только бой стих, в наш окоп спрыгнула девушка-санинструктор в пилотке, чудом державшейся на пышных коротко остриженных волосах, с брезентовой сумкой через плечо, ефрейторскими лычками на погонах и медалью «За отвагу» на высокой, не по-девичьи развитой груди.

— Раненые есть?

Божко усмехнулся, посмотрел на меня.

«Молчи, молчи», — взмолился я.

Божко снова усмехнулся. Повернувшись к девушке, произнес:

— Все, как огурчики!

— Давайте, знакомиться, огурчики, — весело сказала девушка. — Люда, ваш санинструктор.

— Очень приятно! — Генка достал гребешок, подул на него, расчесал бачки.

Люда задержала на нем взгляд, и я решил, что Генкины бачки произвели впечатление.

— Ужинать давайте, — сказал Божко и пригласил Люду в блиндаж.

— Интересная девушка, — задумчиво проговорил Волчанский.

Я мысленно не согласился с ним — Люда мне не понравилась. Ее лицо ничем не отличалось от сотен других женских лиц. Все вроде бы было на месте: нос, рот, глаза и в то же время в этой девушке чего-то недоставало — того, наверное, что было у Зои и… Зины.

Мы грызли сухари, намазанные тушенкой, и слушали Люду. Она, оказывается, воевала в этих краях уже три месяца, теперь их медсанбат передали нашей бригаде. Генка откровенно ухаживал за Людой, а я думал: «Он ни черта не разбирается в женской красоте», — представлял, какой фурор произвела бы на ребят Зоя.

Все посматривали на Людину медаль — ни у кого из нас, кроме Божко, не было боевых наград. Генка не выдержал и спросил:

— За что получила?

Люда поправила медаль — она чуть ли не лежала на груди перпендикулярно к телу:

— За раненых. Двенадцать бойцов вынесла.

«Молодец!» — похвалил я Люду про себя и подумал, что Зоя, наверное, поступила бы так же. «И Зина», — неуверенно добавил я.

— Касимова опять нет? — нарушил ход моих мыслей Божко.

— Здесь я, — отозвался Файзула и, откинув полог, вошел в блиндаж.

— Где тебя черти носят?

Вместо ответа Файзула бросил на нары пачку немецких документов — солдатские книжки, письма, какие-то удостоверения.

Я удивился, а Божко спросил, мотнув головой в сторону:

— Туда лазил?

— Туда.

— Чего еще принес?

— Все, — сказал Файзула.

— Эх, — огорчился Волчанский. — Хоть бы часики прихватил или зажигалку.

— Этим делом не занимаюсь! — отрезал Файзула.

— Ну? — недоверчиво откликнулся Божко. — Козу увел, а на часики не польстился. Не верится что-то.

— Твое дело, — сухо произнес Файзула. И добавил: — Козу, между прочим, я тоже не трогал. К девчатам в деревню ходил — это было, а козу Машку и в глаза не видел.

— Врешь! — не поверил Божко.

— А зачем мне врать-то? — возразил Файзула. — Если бы это мой грех был, я признался бы — все равно дальше фронта никуда не отправят.

— Это так, — согласился Божко. — Зачем же ты темнил тогда?

Файзула усмехнулся.

— Не люблю оправдываться. Пусть, решил, считают, что коза — моих рук дело.

— Кто ж в таком случае увел ее? — растерянно произнес Божко.

— У меня в каждой роте дружки-приятели, — сказал Файзула. — Через них узнал — десантники тут ни при чем. Под нашу марку кто-то сработал. Скорее всего, шпана из соседнего города.

Я вспомнил о жулике, укравшем у меня продовольственные карточки.

— Стрелять таких надо!

— Верно. — Файзула кивнул.

В блиндаже был полумрак. Пламя на самодельной, почерневшей от дыма коптилке сильно чадило. Божко поправил лезвием перочинного ножа фитиль, вполголоса сказал что-то. Люда повернулась к Файзуле:

— А если бы убили тебя?

Файзула ухмыльнулся:

— Меня не убьют. У меня вот это есть. — Расстегнув ворот, он показал нам медный кружочек, болтавшийся на шее. — Этой штучке цены нет. Она от пуль и осколков бережет.

— Брехня! — рубанул Божко.

— Проверено, — спокойно ответил Файзула.

— Все равно брехня!

Люда попросила показать амулет, и Файзула неохотно снял его с шеи. Мы склонились, касаясь головами друг друга, над позеленевшим от времени кружочком с дыркой посередине. От Люды попахивало махоркой, и это почему-то огорчило меня.

— Откуда у тебя эта штука? — спросил Генка, разглядывая амулет.

— Одна татарка дала, — ответил Файзула. — Раньше, сказала, это от стрел предохраняло, а теперь…

— Сказки! — перебил Божко.

— Зачем говоришь так? — воскликнул Файзула и стал рассказывать о самом первом и самом страшном в его жизни бое, когда, благодаря этой штучке, он уцелел.

— Поздно уже, — сказала Люда и стала прощаться.

Генка пошел ее провожать.

26

На следующий день все повторилось: снова наседали немцы, снова лазил на «нейтралку» Файзула, снова приходила к нам Люда.

И так каждый день.

Я уже не вздрагивал, когда начинался обстрел, не испытывал прежнего страха. Размышляя об этом, вспоминал пойманного в детстве скворчонка. Первое время он втягивал голову в туловище и ничего не ел, потом освоился, не улетал в открытое окно.

Но страх все-таки оставался, он обитал где-то внутри, вызывал мрачные предчувствия, заставлял злиться на самого себя. Я не выдержал и признался Божко.

— Не затуманивай мозги, — успокоил меня сержант. — Только дураки ничего не боятся. Я по третьему заходу воюю — и все равно страшновато. Это, как бы тебе половчей сказать, естество себя проявляет.

— А Файзула? — вспомнил я.

— Что Файзула? — Божко помолчал. — Суеверный он. Повесил на шею медяшку и думает — ничего не случится.

Разговор с сержантом приободрил меня. Наблюдая за ребятами, я убеждался — они тоже испытывают страх, только не показывают его. «Страх — одно, трусость — другое», — рассуждал я. И чувствовал: правильно рассуждаю.

Подходила к концу третья неделя пребывания на фронте. В окопы намело листьев — они лежали там толстым слоем. После боя, когда спадало нервное напряжение, хотелось зарыться в эти листья и спать, спать, спать — в блиндаже мне по-прежнему не нравилось. Нежно-желтые кленовые листья лежали и на воде — в искусственных водоемах. Таких водоемов с берегами из дикого камня в парке было много, а сколько — я не считал. Осенняя, уже потерявшая свою свежесть трава была выжжена. Во время обстрела, когда на нее шлепались мины, она начинала гореть. Огонь перебегал с травинки на травинку, сухие стебли вспыхивали маленькими факелами, а те, в которых еще оставались соки, горели медленно, фиолетовым пламенем. Весь парк был покрыт черными пятнами, трава уцелела лишь у водоемов. Многие деревья были расколоты, обезображены. Кора свисала с лип, словно кожа, в расщепленных стволах виднелось розоватое нутро. Изредка в парк залетали какие-то птицы, покрупнее воробьев, с тонкими и длинными, похожими на шило носами. Они рассаживалась на не тронутых огнем деревьях, начинали чистить перышки, переговариваясь на своем птичьем языке; стремительно срывались с места и исчезали, когда раздавался случайный выстрел или начинался обстрел. Кроме этих птиц, я видел один раз мышь-полевку: она стояла на задних лапках недалеко от нашего окопа, принюхивалась, устремив узкую мордочку в сторону особняка. Ее, видимо, тревожил дым: в тот день, гонимый ветром, он стелился по земле. Этот красивый парк, в котором когда-то устраивались гулянья, был сейчас изрыт окопами, из воронок несло протухшей водой. Глядя на выжженные газоны, обезображенные деревья, я, не переставая, думал: «Война может разрушить и исковеркать за короткий срок то, что человек создавал десятилетиями».

Первые две недели было тепло, а потом начались заморозки. Все говорили, что скоро выпадет снег. Однако он не выпадал: стояли на редкость погожие дни — те дни, когда воздух прозрачен и свеж, небо радует голубизной, по утрам все тихо и спокойно, словно нет войны, и отбитая накануне атака воспринимается как дурной сон. В нашем блиндаже густо пахло солдатским жильем: махоркой, отсыревшими портянками, гороховым супом, который каждый день приносили в огромных термосах кашевары. Файзула сидел на парах и, раскачиваясь, что-то пел вполголоса на своем родном языке.

Пел он часто и всегда по-татарски, хотя по-русски говорил чисто, без малейшего намека на акцент. Я спросил, где он так хорошо овладел русским языком. Оказалось, что Файзула учился в русской школе, но окончил лишь четыре класса, потом работал в геологоразведочной партии, где все говорили по-русски.

— Мы нефть искали, — добавил он.

— Нашли?

Файзула кивнул.

— После войны по новой в геологоразведочную партию устроюсь. Мне эта работа нравится…

Примостившись на верхней ступеньке, ведущей в блиндаж, Люда штопала Генкину гимнастерку, ловко орудуя иглой. Игла была большая, похожая на шило, нитка — прочная, толстая. Генка сидел возле Люды, они разговаривали вполголоса. «Как голубки, воркуют», — подумал я, вспомнил Зою и Зину, мысленно перенесся в Москву. На этот раз я думал о Зое и Зине недолго — перед глазами возникла мать. Она сидела в нашей комнате за столом, обхватив голову руками. Ее глаза были грустными. Я вспомнил, что давно не писал ей, и, устыдившись, стал рыться в карманах, ища огрызок химического карандаша. Пристроившись на ступеньке — так, чтобы падал дневной свет, стал писать письмо.

— Кому пишем? — поинтересовалась Люда.

— Матери.

— И мне надо! — спохватился Генка и стал искать бумагу.

Люда откусила нитку, протянула ему гимнастерку.

— Пиши, а я пойду.

— Куда? — проворчал Генка.

— В соседний взвод, к подруге.

Когда Люда ушла, Файзула сказал, оборвав песню на полуслове, что Людка, наверное, с любым пойдет.

— Прекрати! — крикнул Генка, позабыв о письме.

В блиндаже стало тихо. Так тихо, что я услышал, как сопит Волчанский. И чтобы внести разрядку, сказал:

— Что-то запаздывают сегодня фрицы.

Файзула взглянул на мутно видневшееся солнце — оно с трудом пробивало облака:

— Точно.

Приподнялся край плащ-палатки, и в блиндаж ввалился Ярчук — недавно его забрали в разведку:

— Скучаете?

Мы промолчали.

— Сегодня попотеть придется, — сказал Ярчук. — Флигелек брать будем.

— Давно пора! — обрадовался Файзула.

Флигелек — уютный домик, сложенный из белого камня, — находился от нас метрах в восьмистах. Рассмотреть его, как следует, не удавалось — мешали деревья. Но Файзула, лазивший к флигелю, говорил, что сработан он на все сто.

— Стены в нем — метр! — утверждал Файзула, разводя в стороны руки. — На окнах — мешки с песком. Если возьмем этот флигелек, как у тещи за пазухой жить будем.

Флигелек был превращен фашистами в дот. И вклинивался в нашу оборону. Поэтому о флигеле мы говорили часто. Гадали — когда ж? И вот этот час настал. Я немного разволновался и, чтобы не показать это, стал считать про себя.

— Решено опередить немцев, — сообщил Ярчук. — Минут через десять «катюши» заиграют. А потом…

— Ясно! — Божко кивнул.

— Если возьмем сегодня флигель, то война, может, на день раньше кончится, — помечтал Волчанский.

Божко улыбнулся.

— Оно, конечно, не совсем так. Но все же лучше сегодня взять, чем завтра.

Мы согласились с этим.

«Катюши» сыграли складно и быстро. Запылали деревья. Сразу после артналета парк ожил, наполнился сопением, вздохами, шуршанием листвы. Эти звуки доносились до меня несколько секунд, потом их перекрыл треск пулеметов. Они строчили быстро-быстро, захлебываясь, сбиваясь.

— Вперед! — сказал Божко и выбрался из окопа.

Ярчук бежал чуть впереди, подбадривая нас возгласами.

Огонь усилился, с каждым шагом идти становилось труднее. Воздух стал восприниматься, как нечто плотное — то, что приходилось преодолевать огромным напряжением мышц. Я ощущал упругость воздуха лицом, телом, мне казалось, что я преодолеваю сопротивление какой-то невидимой глазом массы, сотканной из резины. Я видел воспаленные лица ребят, их глаза выражали боль, страх, ненависть. Мой взгляд только отмечал это — мозг не вырабатывал никаких мыслей. Лишь один раз, когда меня обогнал Файзула, мозг сработал, и я подумал тогда, что Файзула — отчаянная голова, что медяшка с дыркой посередине, наверное, действительно помогает ему.

Мы брали флигель в клещи. «Как берлогу», — неожиданно решил я. Эта мысль застряла в мозгу, и я больше ни о чем не мог думать до тех пор, пока не очутился, перемахнув через траншею, около флигеля, из окна которого, заваленного мешками с песком, торчал поникший ствол ручного пулемета. Храбро потянул пулемет на себя, но он только пошевелился.

За углом стрекотали автоматы, хлопали винтовочные выстрелы, а я тащил и тащил на себя пулемет. «А вдруг?» — По телу побежали мурашки. В этот момент я не сообразил, что немцы давно бы прикончили меня, если бы могли стрелять. Мысль о засевших в комнате немцах подхлестнула меня. Я пальнул наугад несколько раз, выхватил из кармана «лимонку» и, сорвав кольцо, просунул ее в щель.

Раздался взрыв. Кисловатый смрад поплыл из щелей. Ощущая в ушах звон, я попытался столкнуть мешки. Они оказались тяжелыми.

— Эй! — позвал я.

Волчанский и Файзула поспешили на помощь. Мы столкнули мешки и спрыгнули в комнату. По ней плавал дым. На полу валялись пулеметные ленты и гильзы, в потолке зияло отверстие, сквозь которое просвечивало небо. Мебели в комнате не было. На стене висела картина в тяжелой раме. Она изображала толстощекого мужчину в парике. Под самым окном лежали в неестественных позах убитые. Еще один немец, истекая кровью, смотрел на нас помутившимся взглядом.

Файзула направил на него карабин.

— Не смей! — крикнул я.

— Это ты мне? — удивился Файзула.

— Тебе! — Генка скользнул по фрицу равнодушным взглядом, и я понял: он поддержал меня просто так — лишь бы Файзуле досадить.

— Дурачье! — сказал Файзула. — Нашли кого жалеть.

— Это же раненый! — возмутился я.

— Фашист! — возразил Файзула. — Спроси у него, сколько наших он ухлопал?

— Все равно — раненый, — повторил я.

— Черт с ним, — сказал Файзула. — Пусть живет.

Над головами прошелестело. Зыбкий настил на потолке качнулся, и несколько пуль впились в пол около моих ног. Я не успел сообразить, а Файзула схватил трофейный автомат и разрядил всю обойму в потолок.

— А ты жалеешь их! — хрипло произнес он, опустив автомат.

Я постарался ожесточиться, но не смог.

— Магарыч с тебя, — сказал Генка.

— Ладно. После войны в гости приезжай!

В комнату вбежал, тяжело дыша, Ярчук. В одной руке он сжимал трофейный «вальтер», другая — с темным пятном крови на рукаве — болталась вдоль туловища.

— Живы?

Ярчук посмотрел на убитых.

— Ты?

— А кто их знает, — ответил Генка. — Все стреляли сюда.

Я показал рукой на потолок:

— Там один засел. Касимов его только сейчас шлепнул.

Подтянувшись на руках, Файзула вскарабкался с ловкостью обезьяны наверх и, повозившись там несколько минут, сбросил хорошо кормленного фрица с Железным крестом на мундире.

— Матерый! — сказал Ярчук и покачнулся.

Я бросился к нему.

— Спокойно. — Ярчук привалился к стене, скрипнул зубами.

— Санинструктор! Людка, мать твою перемать! — завопил я, потому что понял — Ярчуку плохо: его лицо посерело, нос заострился, глаза подернулись пленкой.

Генка с недовольным видом посмотрел на меня, а Ярчук сказал:

— Не паникуй! Нашей Людке работы сейчас хватает.

Держался Ярчук, видать, на одном самолюбии. Покусав губы, сказал:

— Обживайте флигелек и «МГ» приготовьте. — Он кивнул на немецкий пулемет. — Сейчас они полезут. А я — в санроту.

— Доберешься один? — спросил Файзула.

— Доберусь. Рана — пустячок, — говорил Ярчук медленно, слизывая кончиком языка капельки пота над губой.

С тех пор я больше не видел его. Наверное, рана оказалась тяжелой и его отправили в медсанбат, а может, в госпиталь.

27

Вопреки предсказанию Ярчука, немцы не сунулись. Они попытались отбить флигель на следующий день, вскоре после того как к нам прислали нового взводного — младшего лейтенанта Родина, очень интеллигентного человека в очках. Он обращался к нам на «вы», приказания отдавал ровным, хорошо поставленным голосом. Родин совсем не походил на лейтенанта Сорокина, которого мы часто вспоминали, и мы не очень горевали, когда младшего лейтенанта ранило и он, опираясь на Людкино плечо, покинул взвод.

— Лучше Сорокина взводных не будет, — сказал Божко, и мы согласились с ним.

После боя Генка сказал:

— Сегодня больше не попрет.

— Факт, — согласился Файзула.

Мы выставили боевое охранение и стали обедать, чем бог послал. А послал он на этот раз только сухари — по штуке на брата.

Много разных вкусных блюд попробовал я до войны. Сытно и вкусно кормили нас в госпитале. Тамошний повар — так утверждал Ячко — до войны работал в ресторане. Но слаще солдатских сухарей я ничего не ел. Ни до, ни после войны. Солдатские ржаные сухари ничего общего не имеют с теми, которые продаются сейчас в булочных и называются — сливочными, ванильными, с орешками. У солдатских сухарей был особый, ни с чем не сравнимый вкус. А как они пахли, эти сухари! Понюхаешь — слюнки бегут. Как их делали, не знаю. Но, видно, делали их по какому-то особому рецепту. Были они огромные — из буханки получалось, может, десять, может, двенадцать сухарей — и очень сытные. Мы грызли их просто так, намазывали на них тушенку, лопали с ними суп, распаривали сухари в кипятке. Горячая, обжигающая губы вода становилась пахучей и вкусной. А распаренный сухарь? Это же было объедение! Набухший, он был мягче только что вынутого из печи хлеба. Хотите верьте, хотите нет, но тот, кто не отведал солдатских сухарей, многое потерял…

…Генка вздохнул, понюхал сухарь.

— Не густо.

Я вспомнил свои мечты о фронтовых харчах и усмехнулся.

— Чего ты? — насторожился Генка.

— Свое вспомнил.

— А-аа…

Когда мы подзаправились, Файзула сладко потянулся, проговорил сквозь зевоту:

— Теперь и вздремнуть можно.

Вздремнуть не удалось — начался бой.

— Опять попер! — Генка выругался. — Думал, ночью они не сунутся.

— Знают тут каждый кустик, поэтому и прут, — проворчал я и полез на чердак, куда Божко снарядил, кроме меня, Волчанского.

Ночь была черной, как гуталин. Вдали пульсировали автоматные вспышки. Ничего другого разглядеть не удавалось. Я даже края крыши не видел, хотя он, этот край, находился совсем близко от чердачного окна.

Я стрелял наугад, понимал бессмысленность такой стрельбы и все же думал: «А вдруг?»

Пули барабанили по черепичной крыше. Снизу доносился стук «МГ». Я прицелился в пульсирующий огонек, нажал на спусковой крючок. Огонек исчез. «Уложил!» — обрадовался я.

Нас поддержали оружейно-пулеметным огнем первый и третий взводы, и атака захлебнулась.

Когда я спустился вниз, Файзула сказал:

— Надо бы на «нейтралку» слазить.

— Зачем? — спросил Божко.

— Может, «языка» удастся взять. Сунутся немцы убитых забирать — тут мы их и накроем.

Божко оживился.

— «Язык» — это хорошо!

Файзула посмотрел на меня:

— Махнем?

Отказываться было совестно, и я согласился.

Стало светло. Выглянула луна. Плавали снежинки, медленно опускались на шуршащие под ногами листья.

— Вот и дождались, — сказал я.

— Чего? — не понял Файзула.

— Снега. — Я вдохнул морозный воздух.

— Сегодня так слазим, — откликнулся Файзула, — а потом придется маскхалат добывать.

Он спрыгнул в окопчик, огибавший полукольцом флигелек и упиравшийся одним концом в небольшой постамент с развороченным всадником, у которого были отбиты руки и нога; другой конец окопчика терялся в кустах, где стояла «сорокапятка».

Ничто не нарушало тишину. Снежинки, пушистые и крупные, отчетливо виднелись в свете луны; они парили в воздухе, лениво опускались на землю, делали ее похожей на подвенечное платье — такие платья я видел только на картинах и на сцене, а в жизни ни разу, и мне очень захотелось, чтобы Зоя сшила бы себе такое платье, когда мы пойдем в загс. По небу плыли облака. Луна то исчезала в них, то появлялась снова; казалось: она играет в прятки, но играет нехотя — в ее появлении и исчезновении не было резких, внезапных переходов. Когда луна исчезала, становилось — хоть глаз выколи и мгновенно обострялось чувство страха, а когда бледный свет заливал землю и ложились едва заметные тени, страх притуплялся. Через равные промежутки взлетали немецкие ракеты, освещая передний край. Как только ракета взмывала в воздух, Файзула замирал. Ракеты напоминали о немцах — они находились в двухэтажном особняке с колоннами и львами возле подъезда. Этот особняк был в полукилометре от флигеля. «Скоро и особняк возьмем!» — подумал я и вспомнил добрым словом Казанцева, который много времени уделял строевой, научил меня и по-пластунски ползать и прочим премудростям — тому, что два месяца назад казалось мне пустой тратой времени.

Ночью все, даже знакомые предметы, принимают причудливые очертания. Куст, растопыривший обгоревшие ветки, тот самый куст, который я видел раз сто, вдруг показался мне фрицем с направленным на меня автоматом. Я ощутил внутри холодок и остановился.

— Чего? — спросил Файзула.

— Тише, — прохрипел я и движением головы показал на куст.

— Дурень, — процедил Файзула.

Мы снова поползли.

Мне почудилось, что припорошенные снегом листья уж очень шуршат, я стал ползти осторожней и, следовательно, медленней. Это разозлило Касимова.

— Не пускай пар! — громко сказал он.

Я обомлел. Хотел броситься назад, но вовремя сообразил, что тогда — хана.

— Недалеко уже, — ободрил меня Файзула и велел поднажать.

«Если суждено погибнуть, то погибну», — подумал я и заработал руками. И вдруг услышал тиканье. Было тихо, вокруг лежали мертвецы, а где-то тикало — отчетливо, громко. Сердце, показалось, остановилось на миг, тело стало липким. «Амба!» — решил я. И тут понял, что это тикают часы в кармашке убитого фрица; он лежал чуть в стороне. От радости я чуть не захохотал. Нечаянно прикоснулся к лицу убитого и отдернул руку.

— Слабак ты, — упрекнул меня Файзула.

— Тише, — прошептал я.

— Не бойся! — Файзула явно бравировал. — Фрицы сейчас вторые сны видят.

— А вдруг?

Файзула снова обозвал меня слабаком и приказал затаиться.

Я лежал и думал: «Вот мы уже и в Венгрии — в самом центре Европы. Как только возьмем эту чертову усадьбу, сразу двинем дальше». Я завидовал бойцам других подразделений — тем, кто не топтался, как мы, на месте, а наступал. Сводки Совинформбюро, которые нам регулярно зачитывали политработники, вызывали восторг. Мы гадали, когда окончится война. Файзула говорил: месяца через три, Божко утверждал — через полгода. Дух близкой победы витал в воздухе, обнадеживал, наполнял сердца уверенностью.

Мы лежали долго — так долго, что у меня онемели ноги.

— Может, хватит? — прошептал я.

— Еще с полчасика, — откликнулся Файзула.

Время тянулось, как резина. Я лежал на животе, нюхал носом снег. Он подтаивал подо мной. Пола шинели откинулась, сквозь ткань галифе проникал холодок, тело ощущало влагу. Луна откатилась в сторону и скрылась в туче. Повалил густой, липкий снег.

— Видать, фрицы еще не очухались, — с сожалением произнес Файзула и приказал возвращаться.

На следующий день Файзула пополз на «нейтралку» за документами днем. Божко приказал ему вернуться, но Файзула сделал вид, что не расслышал.

— Все! — сказал Божко, и я понял, что Файзуле несдобровать.

Касимов верил в свою звезду и не маскировался. Пули ложились рядом — того гляди накроют.

— Олух! — воскликнул Божко. — Хоть бы голову пригибал.

Я несколько раз закрывал глаза, но Файзула благополучно добрался до оврага с пологими склонами (этот овраг пересекал нейтральную полосу, отделял флигелек от особняка), приспустил, не вставая, брюки и, показав немцам голый зад, скатился вниз.

Боже мой, что тут началось! Фрицы с ума посходили. В штабе встревожились. Узнав в чем дело, успокоились, даже посмеялись. Божко проговорил сквозь зубы:

— Дает нехристь!

Немцы стали кидать мины. Над оврагом повис дым, красноватая мерзлая земля обрушивалась на кусты, ломала их. «Конец!» — решил я. А Файзула продолжал куражиться. Издеваясь над фашистами, подбросил вверх шапку: жив, мол.

Огонь неожиданно стих. Божко покачал головой:

— Невольно начнешь верить, что эта медяшка помогает ему.

— М-да, — пробормотал Волчанский, и было непонятно — поверил он в амулет или нет.

Минут через двадцать Файзула вылез из оврага и, почти не таясь, направился к нам. И сразу прозвучал выстрел немецкого снайпера…

Мы схоронили Касимова в парке, под липой, в промерзшей, холодной земле. Ее пришлось долбить, чтобы вырыть могилу. Божко сказал, отвернувшись:

— Медяшку снимите. На кой черт она ему, мертвому.

Волчанский снял амулет и, не зная, что с ним делать, стал раскручивать. Позеленевший от времени кружочек, прикрепленный к черному засаленному шнурку, рассекал воздух.

Я поднял карабин.

— Отставить! — сказал Божко. — В бою ему отсалютуем.

Мы постояли с непокрытыми головами около красноватого холмика, на который опускались легкие, почти невесомые снежинки, и пошли «домой».

28

На других участках нашего фронта — об этом сообщали армейская и фронтовая газеты — шли напряженные бои. Армия, куда вошла наша бригада, медленно наступала, а мы, бывшие десантники, топтались на месте и даже не пытались выбить немцев из особняка. Божко сказал про этот особняк, что он — как крепость, и мы все ждали, когда нам прикажут захватить его. Но такого приказа не поступало.

— Роту бы «тридцатьчетверок» сюда, полковую артиллерию, пару «катюш» — и от особняка один пшик остался бы, — утверждал Божко.

Но танки к нам и близко не подходили, «катюши» помогли всего один раз, а вместо полковой артиллерии при были две «сорокапятки» с латками на шинах и вмятинами на щитках.

— Пришей кобыле хвост, — так охарактеризовал сержант эти уже устаревшие пушки.

Мне хотелось наступать, а не мерзнуть в окопе, и я сказал об этом Божко.

— Тактика! — ответил сержант. — Про то, что у нашего комбрига и командующего армией на уме, только их начальники знают. Может, через день-другой подойдут скрытно сюда танки, «катюши», и начнется.

— Хорошо бы! — воскликнул я.

Приказ — захватить особняк — поступил через несколько дней после этого разговора. Вначале все шло хорошо. Мы приблизились к особняку почти вплотную, вот-вот должны были ворваться в него, но тут немцы открыли такой огонь, что тошно стало. Наш взвод потерял семерых и скатился в овраг, в котором погиб Файзула. Над головами проносились пули, впивались в противоположный склон, подмытый вешними водами, отбивали от гранитных глыб кусочки — острые, как стекляшки. Один из кусочков попал мне в лицо. Я схватился за щеку и сразу почувствовал что-то теплое, липкое. Посмотрел на Генку.

— Ссадина. — Он посоветовал приложить к ранке носовой платок.

Я порылся в карманах, но платка не нашел. Носовые платки я всегда терял, всегда хлюпал носом, словно у меня был хронический насморк. Вместо носовых платков мать давала мне обыкновенные тряпочки, но я их тоже терял.

Волчанский протянул мне свой платок — скомканный, грязный.

— Ты что, сапоги им чистишь? — проворчал я.

— Отстань! — огрызнулся Генка.

Я приложил платок к ранке и сказал:

— Хоть бы постирал платок — смотреть и то противно.

— Где? — снова огрызнулся Генка. Он явно нервничал, как нервничали все мы, и поэтому грубил. А постирать платок он мог запросто: во флигелечке была ванна — заржавленная, с отбитой эмалью, но все-таки ванна.

Немцы не давали нам высунуть носа. Наверху нас подстерегала смерть, а на дне оврага мы чувствовали себя сносно. «Лишь бы ноги унести отсюда подобру-поздорову, — думал я, — и снова очутиться во флигелечке, где тепло, хорошо и где мухи не кусают».

Пороховой дым застилал глаза, пыль щекотала ноздри. «Сейчас рванет и… Только бы сразу!» — Мне не хотелось мучиться так, как мучился Божко, которого вчера садануло в живот. Последняя из десяти выпущенных в тот день мин разорвалась невдалеке от сержанта. Божко стал медленно оседать, сползая по стене флигеля.

— Людка! — крикнул я.

Ефрейтор Прошкин, подносчик снарядов с «сорокапятки», — жилистый, нескладный, с висячими усами, придававшими его лицу унылое выражение, — сказал:

— Хана!

Божко смотрел на нас полными ужаса глазами. Его лицо бледнело, на щеках отчетливо проступали оспинки.

— Людка! — снова крикнул я.

Сержант дернулся всем телом, его голова свалилась на плечо.

— Отмаялся, — сказал Прошкин и стянул с головы шапку.

Я подскочил к Божко, стал трясти его, приговаривая:

— Сержант? А, сержант?

Голова болталась, остекленевшие глаза ничего не выражали.

— Сержант? А, сержант? — чуть не плача повторял я.

— Уже не поможет, — сказал Прошкин…

Я лежал и думал: «Вот и нет Божко». Еще позавчера я хлебал с ним из одного котелка гороховый суп, пахнувший лавровым листом и перцем.

— Уважаю горяченькое, — сказал Божко. — От него — сила. А от сухомятки — никакой пользы.

Божко с деревянной ложкой в руке и его слова запечатлелись в памяти. Ничего другого сейчас я но мог вспомнить.

За спиной кто-то ругался вполголоса. Я постарался определить, кто ругается, но не смог: вчера, сразу после похорон Божко, к нам прибыло пополнение — шесть человек. Поворачиваться не хотелось: я лежал удобно, в углублении.

Мы «загорали» до тех пор, пока не приползла Людка. Как ей удалось добраться — одному богу известно. Но то, что Людка добралась, успокоило меня: я понял — можно выбраться.

Людка подползла к Генке, стала что-то говорить ему, придерживая рукой пилотку, — она не сменила ее на шапку, несмотря на холода.

— Люда говорит: ротный приказал выбираться, — произнес Генка, ни к кому не обращаясь.

— По одному придется, — сказал я.

— Так верней будет, — согласился Генка.

Я надеялся на свои ноги. Когда настал мой черед, бросился головой вперед, не видя перед собой ничего, кроме флигелечка, где было тепло, хорошо и мухи не кусали. Вдогонку мне заныли пули. Показалось: немцы сосредоточили весь огонь на мне. Я мчался, обгоняя дующий в спину ветер. «Ничего не случится», — обрадовался я, когда до флигелька остались считанные метры. И тут резкая боль пронзила мозг…

Очнулся я, наверное, через минуту. Прямо на меня бежал Волчанский, придерживая каску. Позади Генки впивались в снег с сердитым шипением пули. Я выплюнул кровь, увидел в ней обломки зубов, подобрал карабин и, чувствуя невероятную усталость, пополз к флигелю. От боли я ничего не соображал, хотел только одного — поскорее очутиться «дома». Возле флигеля совсем ослабел и, теряя сознание, ощутил, как меня подхватывают чьи-то руки…

Когда в мозгу прояснилось, я уже был на нарах. Людка перевязывала меня. Прикосновение ее пальцев приносило облегчение. Я подумал, что Людка хороший санинструктор и, наверное, будет хорошей, ласковой женой.

— Ожил? — спросила она, встретившись с моим взглядом.

Я кивнул.

— До свадьбы заживет, — успокоила Людка. — Но придется тебе, видно, в тыл ехать — с челюстью что-то… Видно, без тебя победу встретим…

29

Вспомни, солдат, санитарный поезд — дорогу с войны. Туда едешь — об одном думаешь: не убило бы, не покалечило бы. Дорога с войны полна сладостных ожиданий. Впереди — госпиталь: кровать с пружинами, компот на третье, печенье в полдник, кино, девушки-шефы.

Вспомни, солдат, сестричек в белых накидках — тех, кто понимал тебя, раненого, с полуслова, кто сквозь пальцы смотрел, как ты менял на станциях, таясь от докторов, немудреные солдатские трофеи на желтый, похожий на ржавчину самогон. Вспомни, как сжимались твои кулаки и покалывало сердце, когда за окнами вагона проплывали сожженные деревни, разрушенные полустанки, около которых стояли, провожая «поезд милосердия», уставшие бабы в залатанных телогрейках и мужики на деревяшках с зелеными флажками в руках. Вспомни разъезды, мчащиеся навстречу составы с танками на платформах, с зачехленными орудиями, вспомни худых, одетых в рванье ребятишек, которые продавали на пристанционных базарчиках вареную картошку, соленые помидоры, тыквенные семечки и малюсенькие яблоки с помятыми боками. Вспомни старух с застывшей скорбью в глазах, спрашивающих с надеждой: «Моего-то, сынки, не встречали там?» Вспомни стариков — древних, сгорбленных, смахивающих с коричневых щек скупые слезы. И молодух вспомни, жадно шарящих по тебе глазами. Пусть без руки, без ноги ты — все равно мужик. Плохо без мужика в доме. Ох, плохо! Вспомни, солдат, сестер твоих — тех, кто так и не создал семью, потому что война прошла и парней поубивало. Вспомни и пожалей женщин, мимо кого прошла большая любовь, радость материнства.

Каждый год 9 Мая, когда на экране твоего телевизора появится могила Неизвестного солдата и женский голос начнет произносить скорбные слова, ты вспомнишь все это, но прежде всего вспомнишь тех, кто, как поется в песне, «не вернулся из боя». Слезы покатятся по твоим щекам, в пепельнице станет расти гора окурков, твои близкие — жена и дети — осторожно прикроют за собой дверь, и ты, солдат, пока на экране не погаснет Вечный огонь, мысленно пройдешь весь свой путь — от учебного полка до передовой, от передовой до госпиталя и снова туда и оттуда. Ты увидишь лица убитых, услышишь стоны, ощутишь запах гари, вонь синтетического бензина, будешь нюхать землю, ожидая паузы, чтобы вскочить и броситься вперед — к немецким траншеям, ощетинившимся колючей проволокой в ржавчине; на твою голову и спину посыплется земля, поднятая в воздух немецкими минами, а ты, ощущая тяжесть винтовки и сухость во рту, будешь бежать, бежать, бежать, спотыкаться, падать и снова бежать.

Вспомни все это, солдат. Неужели снова? Не дай бог, не дай бог! Пусть ноют к непогоде твои старые раны, пусть на висках, будто рассыпанная соль, седина, но ты, солдат, все же держи наготове «сидор» с кружкой и ложкой, куском мыла и сменой портянок. На всякий случай держи! В мире — то тут, то там — еще неспокойно, совсем не так, как представлялось тебе это время, когда ты возвращался с войны в «поезде милосердия».

Вот уж не думал, не гадал, что снова придется побывать в Горьком! Как и тогда, в ноябре 1943 года, мела поземка и ветер бросал в лицо сухой, колючий снег. Но только на этот раз я не топал по улицам города, страдая от мороза, а ехал в автобусе, на бортах которого был нарисован красный крест, превратившийся от осевшей на него изморози в розоватое пятно.

Я продул на окне кружочек и стал смотреть на пешеходов. Они прятали носы в воротники и, наверное, проклинали ветер, а я холода не ощущал — сидел на обитом дерматином сиденье и кутался в одеяло, которое заботливо накинула мне на голову сестра.

Такие же одеяла — грубошерстные, серые, с красными поперечными линиями, очень колкие были накинуты на головы других раненых — с забинтованными лицами. Бинты, и особенно уложенная под ними вата, делали наши головы неестественно большими: шапки прикрывали только макушки, поминутно сваливались с них. Видимо, поэтому на нас и накинули одеяла.

В Горьком с санпоезда ссадили только тех, кто был ранен в лицо. До этого я и не представлял, что в Горьком есть челюстно-лицевой эвакогоспиталь, в котором вставляют «мосты», производят пластические операции.

Мысли о ранении в челюсть не давали мне покоя. Я был уверен, что мое лицо обезображено, и все время думал: «Лучше бы в ногу или руку ранило». Спрашивал у медсестер:

— Неужели уродом буду?

Сестры улыбались:

— Только шрамик останется. Любая девушка с первого взгляда поймет — фронтовик.

«Это хорошо», — успокаивался я. Мне хотелось спросить сестер — стали бы они встречаться с парнем, у которого на лице шрам, но я почему-то не осмеливался задать им этот вопрос.

Я так часто надоедал сестрам, что одна из них — тоненькая, подвижная, в накрахмаленном до хруста халате и марлевой косынке, из-под которой выглядывали бойкие, смышленые глаза, — подарила мне маленькое зеркальце. Я подносил его к лицу, но ничего не видел, кроме пухлой повязки, торчащего из нее носа и лихорадочно блестевших глаз.

Я ехал в автобусе и думал: «Хорошо бы увидеть рану и вымыть голову». Голова чесалась, в санпоезде повязку с лица не снимали: врачи, видимо, боялись внести в рану инфекцию.

Баня в челюстно-лицевом госпитале оказалась классной — с ванными. В предбаннике с раненых сняли повязки и я, наконец, увидел свою рану — багровый рубец с гнойными точками. По сравнению с другими моя рана выглядела пустяковой. Врач-стоматолог — грузный, с засученными рукавами — подтвердил это, сказав:

— Дешево отделался, парень. Челюсть повреждена и остеомиелитик небольшой. Подчистим, подправим, отремонтируем. Зубы новые вставим, и будешь ты — жених.

Мыли нас женщины — не очень молодые, но и не старые. Одинаковые серые халаты и такие же шапочки делали их похожими одна на другую.

Я стыдился своей наготы, прикрывался ладошкой. То же самое делали и другие парни. Одна из женщин взглянула на меня и усмехнулась. Я покраснел, повернулся к ней голым задом; потом решил, что это еще хуже, и, не найдя ничего лучшего, встал к женщине боком.

Женщина снова усмехнулась, а старик солдат, раненный в подбородок и выражением глаз очень похожий на Петровича, сказал:

— Чего, парень, как юла, вертишься? Видали они это сто, а может, тыщу раз. Тут нашего брата, раненых, за войну столько перебывало, что и не счесть. Незачем своей наготы стесняться: ведь ты не балуешься, а… — Старик хотел еще что-то добавить, но, видно, не нашел подходящего слова.

— Верно. — Женщина кивнула. Обратившись ко мне, спросила: — Сам будешь мыться или помочь?

— Сам, сам, — заторопился я.

— Одной-то рукой?

Я снова покраснел.

Женщина с решительным видом подошла ко мне:

— Давай хоть голову вымою. А то начнешь плескаться одной-то рукой — рану загрязнишь.

Мыла она хорошо, ловко. Я все время косил глазом на рану — вроде бы ни капли не попало. И по-прежнему прикрывался ладошкой.

— А ну убери руку! — рассердилась женщина. — Всю меня локтем, как шилом, исколол.

Я проглотил застрявший в горле ком, но руку не убрал. И тогда женщина добродушно заметила:

— Убери. Твое при тебе останется…

Улица, на которой находился наш госпиталь, называлась Оперной. Она называлась так потому, что на этой улице, как раз напротив госпиталя, размещался оперный театр — длинное, похожее на ангар здание, у которого «смотрелся» только фасад — он имел колонны, а бока «не смотрелись» — там не было ничего интересного: обыкновенные стены, какие можно увидеть всюду.

До войны артисты оперного театра шефствовали над школой, где теперь размещался госпиталь. Школьники часто бывали в гостях у артистов, а те у школьников. Поэтому про школу говорили: «Та, где артисты шефы».

Так было до войны. Когда началась война, кружки, которыми руководили артисты, распались: старшеклассники ушли на фронт, многие ученики встали к станкам, остальные перешли в другие школы, где не было художественной самодеятельности. Из школьного здания вынесли парты, классные доски, вместо них внесли кровати с панцирными сетками, тумбочки, устроили в подвале кухню, и осенью 1941 года открылся госпиталь. Артисты оперного театра стали шефами этого госпиталя.

Раз в неделю, по вторникам, в госпитале устраивались концерты. Никто не вывешивал объявления — мы и без этого знали: вечером придут артисты. После дневного сна мы прилипали к окнам — они выходили на артистический подъезд.

— Появились! — выкрикивал кто-то, и все спешили в клуб занимать места.

Раненых в театр пускали без билетов и на любой спектакль. Капельдинерши встречали нас ласковыми улыбками, говорили шепотом:

— Садитесь, сынки, на свободные места.

Вызывая веселое оживление зрителей, мы устраивались в креслах. Зрители оживлялись потому, что мы были одеты в полосатые пижамы и тапочки на войлочной подошве.

Я побывал на всех спектаклях, слыл в госпитале заядлым театралом. И, наверное, поэтому мне достался пригласительный билет на заключительный концерт смотра сельской художественной самодеятельности. «Может быть, что-нибудь толковое будет», — размышлял я, собираясь в оперный театр, где проходил смотр. Но концерт оказался так себе: соло на баяне, хор, пляска. Я оживился только, когда конферансье объявил:

— Куплеты Зибеля из оперы «Фауст» французского композитора Гуно исполнит ученица десятого класса Больше-Мурашкинской средней школы Капитолина Ретинина.

На сцену вышла — глаза в пол — чернобровая девчонка с вишневым румянцем на щеках. Голос у нее оказался густым, красивым, и сама она была — прелесть. Когда смолк последний аккорд, я вскочил и громко крикнул:

— Браво!

Зрители обернулись на меня, захлопали в ладоши и тоже закричали «браво» и «бис». Девчонка метнула на меня взгляд, что-то сказала аккомпаниатору — седоголовому мужчине в мешковатом костюме. Мужчина положил руки на клавиши, и в зале вновь зазвучало: «Расскажите вы ей, цветы мои…»

В антракте я подошел к Капе и с видом знатока сказал:

— Голос у вас — как у настоящей певицы.

Был я без передних зубов, с повязкой на скуле. Стеснялся открывать рот во всю ширь и поэтому говорил невнятно, слегка шепелявил.

— Что? — переспросила Капа.

Я сделал вид, что чешется нос, и повторил, заслонив рукой рот:

— Голос у вас — как у настоящей певицы!

Капа потупилась. И без того румяные щеки заполыхали еще больше. Показалось: тронь их спичкой, и спичка вспыхнет. Я понял — комплимент понравился. Это воодушевило меня, и я стал выпускать их обоймами. Совсем осмелев, спросил, по-прежнему прикрывая рукой рот:

— Адресок дадите?

— Зачем?

— Письмо хочу вам написать.

— У меня жених есть, — на всякий случай предупредила Капа.

Мой интерес к ней поостыл, я подумал, что Лешка Ячко просто трепался, когда утверждал, что парни сейчас — на вес золота. Но отступать было поздно, и я сказал:

— Все равно написать хочется.

Капа покрутила на кофте пуговку:

— Записывайте!

Я порылся в карманах — ни карандаша, ни бумаги.

— Запомню. Память у меня отличная!

Капа улыбнулась и, сильно окая, проговорила:

— Горьковская область, Больше-Мурашкинский район, деревня Подлесная, Капитолине Ретининой.

— А по отчеству вас как?

— Ивановна.

— Значит, Капитолина Ивановна Ретинина?

Капа кивнула.

Мне было приятно стоять около нее, смущать ее взглядами, словами, которые слетали с языка легко и свободно, словно я по шпаргалке шпарил, словно заранее отрепетировал речь. Огорчало только, что у нее есть жених.

— Далеко это самое Мурашкино от Горького?

— Не просто Мурашкино, а Большое, — поправила Капа. — А живем мы от города далековато: две пересадки, потом от станции двадцать верст по большаку.

— А жених ваш кто?

— Федька.

Я усмехнулся про себя.

— Меня не имя интересует — профессия.

Капа смутилась.

— Мы в одной школе учились. Он был на три класса старше меня. Вы с какого года?

— С двадцать шестого.

— Он тоже. — Капа засияла. — А сейчас воюет. В письмах намекает — на Берлин идет.

— Пехотинец? — спросил я.

— Нет, — с живостью откликнулась Капа, — танкист. До войны все свободное время в эмтээсе околачивался — тракторы изучал. Как война началась, пахать и сеять стал. А в ноябре сорок третьего забрали.

— Меня тоже в ноябре, — сказал я.

— Ну-у?

— Двадцать пятого повестку получил, а двадцать седьмого — с вещами, — уточнил я.

— Федьку тоже в конце месяца, вот только число не помню. — Капа загрустила. Потом на ее лице появилась улыбка. — Слышали последнюю сводку — наши уже к Берлину подошли? Теперь конца войны каждый день ждать надо.

Мне стало немножко грустно от того, что победа застанет меня не на фронте, а в госпитале.

Нетвердой походкой приблизился аккомпаниатор и сказал, по-смешному дернув мясистым носом:

— Пора, девочка.

— Познакомьтесь! — спохватилась Капа. — Это учитель наш — Петр Тимофеевич.

— Очень приятно, — сказал я.

— Мне тоже. — Петр Тимофеевич шаркнул ногой и покачнулся.

— Замечательный голос у вашей ученицы, — похвалил я Капу.

— Божественный! — Петр Тимофеевич сплел над головой руки, — Десятилетку кончит — в консерваторию поступит. Она большой певицей станет — уверен!

Я подумал, что не удивлюсь, если лет через десять-пятнадцать увижу на театральной афише знакомую фамилию. Представил на мгновение Капу в партии Зибеля — она показалась мне лучше той певицы, которая пела Зибеля, когда я слушал «Фауста».

— Пора, девочка, — повторил Петр Тимофеевич и дыхнул на меня винным перегаром. Запоздало прикрыл рот рукой и пробормотал: — Виноват-с!

— До свидания, — сказал я.

— Прощайте, — ответила Капа.

Зоя меня не баловала письмами, и я, от нечего делать, стал переписываться с Капой. Ее письма были теплые, бесхитростные. Я читал их и почему-то завидовал Федьке…

В госпитале я лежал долго: рана не заживала, все чаще и все сильней болела голова. Когда мне в первый раз примерили «мост», я упросил врача оставить его хоть на несколько часов и взял увольнительную. Хотелось побыть там, где я начал солдатскую службу.

Остановившись около проходной, попросил вызвать Казанцева.

— По какому вопросу? — спросил дежурный — паренек в обмотках, в ватнике вместо шинели.

— По личному.

Паренек крутанул ручку телефона:

— Мне Казанцева… Товарищ старшина, тут спрашивают вас. — Прикрыв рукой трубку, паренек выкатил на меня глаза. — Фамилия как?

— Скажи ему, Саблин, мол, пришел.

— Он говорит, что он Саблин, товарищ старшина! — Клюнув трубку носом, паренек пробормотал: — Понял, товарищ старшина.

Я усмехнулся.

— Проходите, — проворчал паренек.

Взвод новобранцев в новеньких ватниках расплескивал лужи — уже наступила весна. И вдруг — «Уж не померещилось ли?» — я увидел Паркина. Он растолстел еще больше, на его погонах были ефрейторские лычки.

— Паркин! — крикнул я.

Он остановился. Надулся и пророкотал, подражая Коркину:

— А-а… Сколько лет, сколько зим… Каким ветром тебя занесло сюда?

— В госпитале тут лежу.

— Та-ак… — Паркин замолчал.

— А ты как живешь? — спросил я.

— Служу! Заработал вот. — Паркин повел плечом. — Обещают еще одну дать. А то ефрейтор — ни рыба ни мясо, хотя для новичков и я — генерал.

— Помнится, — сказал я, — ты на фронт рвался? Даже в грудь колотил.

— Я хоть сейчас, — пробормотал Паркин, — но не отпускают… Кстати, слышал, Старухина убили?

— Не может быть?

— Точно. Мне про это сам Коркин сказал. Кумекаешь, что получилось? Стремился человек на фронт, а для чего? Служил бы потихоньку тут — живым бы остался.

Я почувствовал: кровь ударила в голову. Перед глазами пошли, расплываясь, круги.

— Коркин — тот никуда не рвется, — продолжал Паркин. — Тоська ему, как в ресторане, отдельные блюда готовит. Он не хуже генерала живет. А Старухин, прости меня, дураком был. Песни с нами пел, а с Коркиным не ладил. А у Коркина, между прочим, рука наверху есть.

— Сука ты, Паркин, — сказал я.

— Чего? — не понял он.

— Сука ты, — повторил я.

Паркин запыхтел, как паровоз, и крикнул фальцетом:

— Солдат! Как стоите перед ефрейтором?

— Иди ты… — сказал я.

Паркин покусал губы.

— Ладно! Погорячились и хватит. Мы же товарищи.

— Верблюд тебе товарищ! — Я повернулся и зашагал прочь.

Паркин что-то прокричал мне вслед, но что, я не разобрал.

Казанцева я застал в каптерке. Он сидел на корточках возле раскрытого чемодана. Поздоровавшись, старшина объявил:

— Сегодня ночью на фронт уезжаю. Хоть месяц повоюю — и то хлеб. Раньше меня не отпускали по причине болезни, а теперь добился.

— Поздравляю! — сказал я и позавидовал Казанцеву.

Я часто вспоминал Волчанского и других ребят, с которыми воевал, думал: «Как они там? Живы ли?» Хотелось на фронт, но начальник госпиталя в ответ на мою просьбу о досрочной выписке сказал:

— Без тебя, парень, обойдутся! Я уже распорядился — красненькое заготовить. Все по чарке получат, когда долгожданный день наступит…

— О себе расскажи, — попросил старшина.

— А что рассказывать-то? Всего насмотрелся и натерпелся. В госпитале по второму разу.

— Вот как! — Покопавшись в тумбочке, Казанцев извлек из нее помятый «треугольник». — Тебе. От Петрова, Правда, оно давно пришло.

Я сказал, что знаю об этом письме от Ярчука.

— Значит, встречал его? — удивился Казанцев.

— Даже воевали вместе.

— Живой он?

— Полгода назад живым был. Ранило его тогда, в руку.

— Хороший парень! — сказал старшина.

— Хороший, — подтвердил я. — А дружок его — Фомин…

— Этот — мразь, — опередил меня Казанцев.

Мы разговаривали долго, как равный с равным. Вспомнили Старухина. Помолчали.

— Правильный был человек, — нарушил молчание Казанцев, и эти слова прозвучали, как высшая похвала…

30

Я приехал домой под вечер, отпраздновав День Победы в госпитале, расцеловался с матерью, наскоро рассказал ей о последних днях пребывания в Горьком, поужинал и помчался к Зое.

Она встретила меня спокойно, даже слишком спокойно. Я хотел поцеловать ее, но она отстранилась. «Странно», — подумал я.

— Как доехал? — поинтересовалась Зоя.

— Нормально!

— А рана как?

— Сама убедись — только шрамик.

Мы помолчали. Я представлял себе встречу с Зоей совсем по-другому. Казалось: она обрадуется, бросится мне на шею.

— Ты не рада? — спросил я.

— Почему же? Рада.

— Так не радуются! — заявил я.

Зоя не возразила.

Я вспомнил вдруг внеочередные наряды, старшего лейтенанта, давшего мне ни за что ни про что десять суток строгача, Паркина, обжиравшегося колбасой, и вспомнил всех плохих людей, встреченных за эти почти два года. Но тут же вспомнил Петровича, Старухина, Божко и еще добрый десяток тех, кто оставил в моем сердце хорошие отметины, кто вложил в меня что-то; я чувствовал это, хотя и не мог объяснить, что именно дали мне эти люди. Услышал мысленно свист пуль, увидел кошку, крадущуюся по обгоревшему бревну, вывороченные с корнем деревья, снова пошел в атаку и снова ощутил страх, который ощущал тогда, снова испытал то, что было в действительности; за несколько секунд прожил эти почти два года и почувствовал: душа оттаивает, оттаивает потому, что все — и хорошее, и плохое — надо было прожить и перенести, чтобы стать настоящим солдатом. «И я стал им», — подумал я.

— О чем задумался? — спросила Зоя.

— Тебе этого не понять! — резко сказал я и почему-то решил, что сейчас у меня разболится голова и начнут дрожать пальцы.

Зоя вздохнула:

— Отвыкли мы друг от друга.

«Отвыкли?» — Я хотел возмутиться, но вспомнил последнюю встречу с Зоей — эта встреча ничего не оставила в сердце, вспомнил, что, думая о ней, я тут же переключал мысли на Зину, вспомнил переписку с Капой и решил, что Зоя, должно быть, права.

— Как же теперь? — Я попытался улыбнуться, но не смог.

— Никак.

— У тебя, наверное, есть кто-нибудь?

— Не надо об этом, — мягко сказала Зоя.

«Значит, есть», — решил я.

— Выходит, разойдемся, как в море корабли?

— Зачем же? Останемся добрыми друзьями.

— Друзьями? — Я фыркнул. — Кому это нужно!

— Как хочешь. — Она снова вздохнула.

Я не ощущал ни сердечной боли, ни душевных мук — только досаду. Мое самолюбие было уязвлено, и это мешало мне понять Зою.

— Два года назад, — нарушила она молчание, — мы думали, что дружба и любовь одно и то же.

Зоя, видимо, уже узнала, что такое настоящая любовь, и я позавидовал ей. Я уважал Лешку, восхищался его «подвигами» на амурном фронте, но сам поступать так не хотел.

— Не обижайся на меня, Жора, — ласково сказала Зоя. — В жизни еще хуже бывает.

Что я мог возразить ей? Что?

— Заходи в гости, — пригласила Зоя. — Ведь недаром говорится: старый друг лучше новых двух.

И она ушла.

— Чего так скоро? — спросила мать, когда я вернулся. Я промолчал.

— Поссорились? — стала допытываться мать.

Я подошел к ней, поцеловал ее в щеку.

— Мамочка! Как хорошо, что война кончилась и что я домой вернулся.

— Значит, Зоя тебе рассказала?

— Что рассказала?

Мать замялась.

— Ну-у… что она с другим встречается.

— А ты знала об этом?

— Знала.

— Почему же не написала мне?

— Зоя просила не огорчать тебя.

Мне снова стало горько и обидно. Я по-своему был привязан к Зое, по-своему продолжал любить ее. Внутренне я понимал, что моя любовь — мираж, самообман, но тяжело было остаться, как говорится, на бобах, тяжело было сознавать, что теперь у меня нет девушки, что теперь даже в кино не с кем сходить. Захотелось потолковать с кем-нибудь по душам. Я мог бы выложить все матери, но подумал: «Она будет утешать, сочувствовать». А мне хотелось просто потолковать. Я вспомнил Кольку Петрова. Сейчас самое время навестить его.

— У тебя есть водка? — обратился я к матери.

— Есть.

— Можно взять ее?

— Зачем?

— К приятелю схожу — вместе служили, сто лет не виделись.

— Возьми. Только прежде ответь мне, сын, ты… — мать запнулась, — …не пристрастился к вину?

— Не беспокойся! — воскликнул я. — Водка мне не нравится.

Я не солгал. Водка мне действительно не нравилась. Сто граммов «наркомовских» я выпивал, как касторку, зажмурившись. Файзула и Волчанский смеялись надо мной, предлагали в обмен сахар. Но я не хотел отличаться от других, храбро выпивал свою порцию.

— Тогда зачем же тебе водка? — спросила мать.

— Встречу вспрыснуть надо, — объяснил я.

— Понятно. — Мать кивнула. — Поздно придешь?

— Наверное.

Мать снова кивнула.

— Это я просто так поинтересовалась. Я сейчас на дежурство ухожу.

— Опять на дежурство?

— Опять. Но сейчас я реже дежурю — врачи вернулись с фронта и легче стало.

31

Было тепло и душно. Воздух казался вязким, густым. На лавочке, скрестив на набалдашнике руки, сидел Коленька. Стало жалко дурачка, слабого, беззащитного. Я вернулся, отломил от буханки здоровенный кусок, молча протянул его Коленьке.

— Что, что? — заволновался дурачок. Надкусил хлеб и спросил с набитым ртом: — Кто принес?

Я не ответил.

Крымский мост. Одноэтажный деревянный домик: покосившийся, ветхий — того гляди развалится. Обитай мешковиной дверь. Постучал.

Девочка лет двенадцати с такими же, как у Кольки, глазами-плошками открыла дверь. Она была бледна и очень худа, под глазами лежала несвойственная возрасту синь.

— Брат твой, Коля, дома? — спросил я.

Девочка молчала.

— Я товарищ твоего брата, — сказал я. — Вместе служили.

Девочка молчала. Ее глаза были не по-детски грустны.

— Скажи ему — Жора пришел. Саблин, мол.

Девочка всхлипнула и, по-бабьи закрыв лицо руками, разрыдалась.

Ничего не понимая, я вошел в комнату с тюлевой занавеской на маленьком окне, с квадратным столом посередине, с двуспальной кроватью, увенчанной четырьмя никелированными набалдашниками, горой подушек, накрытых пестрой тканью; около стены стоял продавленный диван с мутноватым зеркалом в высокой спинке.

Но все это — тюлевую занавеску, квадратный стол, двуспальную кровать, продавленный диван — я рассмотрел уже после, а первое, что бросилось мне в глаза, когда я вошел, непрошеный, в комнату — была большая фотография Кольки в рамке, обшитой черной материей, с прикрепленным к ней орденом Отечественной войны второй степени.

Колька был похож на родителей: на женщину с плоской грудью — она шила возле окна, подняла при моем появлении голову — и небритого мужчину, подкатившего ко мне на громыхавшей подшипниками тележке, к которой было прикреплено ремнями его туловище.

«Так вот почему Колькин отец не писал домой», — сообразил я и почувствовал — задрожали пальцы.

Ничего не спрашивая, инвалид оттолкнулся от пола деревяшками, подкатил к стулу, хлопнул по сиденью рукой:

— Садись, солдат!

Девочки смотрели на меня Колькиными глазами. Мать тоже смотрела на меня, и я видел, как тяжелеют ее веки и вздрагивают губы.

Я назвал себя.

— Знаю, — сказала Колькина мать. — Сын писал про вас.

— Давай познакомимся, солдат, — Колькин отец протянул мне руку, — тем более что ты, оказывается, друг-приятель ему. Саклин, значит?

— Саблин, — поправил я.

— Извиняй, солдат, — сконфузился инвалид. — Слабоват я по части фамилий, все время путаю. А зовут меня, солдат, как и сына, Николаем, по батюшке Васильевичем буду. А она, — Николай Васильевич кивнул на жену. — Марья Васильевна. Мы с ней почти что тезки. Дочки сами представятся — не маленькие.

— Нина, — сказала старшая, светловолосая девочка с едва наметившейся грудью.

— Аня, — шмыгнула носом та, что открыла мне дверь.

— Маруся, — протянула худенькую, золотушную руку младшая и вздохнула не по-детски.

— Вот и познакомились, — сказал Николай Васильевич.

Я поставил на стол бутылку.

— Доброе дело! — оживился инвалид и стал расстегивать ремни, прикрепляющие его к тележке. — Помянем нашего сынка честь по чести, как по русскому обычаю положено.

— Может, не надо, Коль? — полувопросительно произнесла Мария Васильевна. — Тебе же вредно.

— Ничего, мать, немножко можно! — Отделившись от тележки, Николай Васильевич ловко взобрался на стул. — Сообрази-ка нам закусить.

Мария Васильевна замялась, посмотрела на мужа. Тот понял ее взгляд, повернулся ко мне:

— Извиняй, солдат, если закуска будет не та. Сам видишь, небогато живем: вон их, ртов-то сколько! Каждой обувку, каждой платьице надо да разные ленточки-бантики. Раньше я домой тыщу чистыми приносил, а теперь — пенсия. Правда, райсобес подбрасывает кое-что: то ордерок на отрез, то пособие, но все равно — маловато. Старшая вон школу бросать хочет, на работу устраивается. Может, оно и правильно — все ж копейка в дом. А младшеньких мы вытянем. Верно, мать?

— Верно, верно, — закивала Мария Васильевна. И добавила виновато: — Вот только не придумаю, что на стол подавать. Лук у меня есть и хлебца немножко.

— А соль? — воскликнул Николай Васильевич. — Лук с солью — закусь наипервейшая. Тащи, мать, то, что есть. Не в обиде будешь, солдат?

— Не беспокойтесь понапрасну, — сказал я, пожалев, что не захватил часть пайка, выданного мне в госпитале.

Мария Васильевна позвала старшую дочь и вышла с ней.

— Вот так и живем, солдат, — вздохнул Николай Васильевич. Дотронувшись пальцем до бутылки, добавил: — Он ее и в рот не брал. Когда на фронт уходил, ему шестнадцать было. Помню, раздобыл четвертку, ему налил. А он: «Спасибо, батя, не хочу!» Сказал, что до самой смерти пить ее не будет. Жене понравилось это. Да и мне, признаться, по нутру пришлось. Я до войны не очень-то баловался этим. А сейчас тянет. С горя, видать: сам калека и сына единственного потерял. Ведь я почему с госпиталя не возвращался? Обуза, думал, лишний рот. Почти год не писал, а потом не выдержал. От сына письмо получил. — Николай Васильевич поскреб щеку, усмехнулся. — Расчихвостил меня Колька — не приведи бог. Вскорости после этого он и погиб. Вернулся домой — аккурат через месяц похоронка. Орденом его посмертно наградили. В военкомате сказали, что он сам напросился с разведчиками в тыл к немцам. Собрали они сведения и тут осечка — засекли. До последнего патрона отбивались. А разведданные Колька по рации передал.

— Он хорошим радистом был, — вспомнил я. — Сто тридцать знаков в минуту принимал. И передавал столько же.

— Я не мастак в этом деле, — признался Николай Васильевич.

— Сто тридцать знаков в минуту — это очень много, — объяснил я.

Инвалид помолчал.

— Заика вручил орден, офицер.

— Шубин?

— Может, и Шубин — жена получала орден.

«Шубин, — решил я. — Ведь мы с Колькой из одного военкомата».

Мария Васильевна внесла очищенные луковицы, крупную соль в деревянной солонке, несколько ломтиков хлеба.

— Как фамилия офицера, который вам Колин орден вручал? — спросил я.

— Он не назвал себя, — ответила Мария Васильевна.

— А какой он из себя?

Хозяйка смущенно улыбнулась.

— Мне в тот день не до него было. Вроде бы среднего роста, с протезом — это я точно помню.

— Шубин! — уверенно сказал я. — Мы с ним большие друзья. Завтра обязательно навещу его.

— Не застанете, — возразила Мария Васильевна. — Говорил он, когда орден вручал, что последнюю неделю служит. На отдых его отправили — здоровье лечить.

— Да-а… — Николай Васильевич вздохнул. — Давай, солдат, помянем Колю, дружка твоего и сына нашего.

Мы выпили. Мария Васильевна пить не стала — только пригубила рюмку.

Инвалид хмелел. Его глаза затуманились, лицо покраснело. Он стал ругать какого-то Лапушкова.

— Из-за него, паразита, я ног лишился!

— Полно, отец, — сказала Мария Васильевна. — Может, не виноват он.

— Виноват! — Николай Васильевич трахнул кулаком по столу. — Я ему, обормоту, говорю: откатим орудие в кусточки — маскировка все ж, а он уперся, как баран. Тут нас и накрыло.

— Живой он остался? — спросил я.

— Кто?

— Лапушков этот.

— Навряд ли. — Николай Васильевич уронил голову на стол.

«Пора!» — подумал я. Попрощался с девочками — с каждой за руку. Оставил Марии Васильевне домашний адрес — на всякий случай.

— Заходите, — пригласила она.

— Обязательно! — Мне хотелось помочь этим людям, хотелось сделать для них все, что было в моих силах.

Петровы жили неподалеку от Зины. Я увидел ее дом и решил зайти к ней: эта девушка по-прежнему волновала меня.

32

У Зины гуляли. Посреди стола, на самом почетном месте, стояло блюдо с селедочной головой. Кружочки крупно нарезанного лука плавали в уксусе, в котором виднелись золотистые вкрапинки растительного масла. Кроме селедочной головы, картофеля, сваренного в мундире, наполовину опорожненной банки свиной тушенки, другой закуски на столе не было. Чуть в стороне от стола, на тумбочке, возвышались тарелки с объедками. Пузатые фляжки, бутылки с этикетками и без них распространяли винный запах. В комнате было накурено. Свет от оранжевого абажура с трудом пробивал мутный воздух. За столом сидели Зина с подругой и Фомин — возмужавший, располневший. В его глазах светилась бесшабашная удаль, которая появляется тогда, когда море кажется по колено, когда слова сами собой слетают с языка, когда все хорошо и хочется, чтобы было еще лучше.

— А-а… — сказал Фомин, приподнимаясь мне навстречу. — Легок на помине! Мы тебя только что вспоминали. Она вспоминала, — уточнил Фомин, посмотрев на Зину. — Демобилизовался или в отпуск?

— Демобилизовался.

— А я вот гуляю, — сообщил Фомин. — На десять суток отпуск дали. А потом по новой трубить. Но — не хочется. Справку бы достать про болезнь, чтоб по чистой, значит.

Зина курила, поднося резким движением папироску к ярко накрашенному рту. Она была рада мне — я чувствовал это.

— А Ярчук где? — спросил я.

— Живой, — ответил Фомин. — Да мы с ним не встречаемся.

— А Петров погиб, — сказал я. — Помнишь его?

— Петров? — переспросил Фомин. — Какой он из себя?

— Маленький такой. С большими глазами.

— А-а… — Фомин помрачнел. — Это тот самый, с которым вы тогда, — он выделил слово «тогда», — на меня наскочили?

— Он самый.

— Помню его. — Фомин кивнул. — А Ярчука мне жаль: в последнее время он скурвился. Письма присылал мне идейные, прошлого совестился, намекал: кончать-де надо с веселой жизнью. Я и на фронте не терялся. Приволок оттуда добра разного вагон и маленькую тележку. Зинка подтвердит, если не веришь. Часы ей привез золотые. Покажь, Зинка, какие я тебе часики отвалил.

— Не мели языком! — Встретившись с моим взглядом, Зина убрала руку под стол.

— Боишься — отберу? — Фомин захохотал. — Не бойся, не отберу. У меня таких пятнадцать штук. И еще кое-что есть. Машинных иголок — не счесть привез. Справлялся на рынке: штука — червонец. На год обеспечен!

— А дальше что? — спросил я.

— Там видно будет, — ответил Фомин. — Умный человек всегда найдет, как прожить.

— Кстати, ты в каких частях воевал?

— Секрет. — Фомин ухмыльнулся.

— Секрет?

— Секрет. — Он продолжал ухмыляться.

— Скажи-ка, чем пахнет немецкий тол? — Я спросил первое, что пришло в голову.

Фомин растерялся. Потом процедил, виляя глазами:

— Ты что, экзамен мне устраиваешь?

— Хотя бы. — Я старался поймать его взгляд.

— Не принюхивался! — отрезал Фомин.

Зина и ее подруга не сводили с него глаз.

— Тоже мне вояка, — скривил губы Фомин. — Побыл на фронте без году неделя и воображает.

— Не воображаю — горжусь, — уточнил я. — А немецкий тол чесноком пахнет — запомни это.

Фомин достал носовой платок, вытер лицо.

— Не один ты воевал — мне тоже пришлось хлебнуть.

— В трофейной команде, — выдала Фомина Зинина подруга — та девушка, которая в ноябре 1943 года провожала Ярчука. Сейчас она была не в тельняшке — в обыкновенном платье и, кажется, без пудры.

— Ну и что с того! — взорвался Фомин. — Там тоже опасно было. Двое наших на мине подорвались.

Я расхохотался.

— Теперь понятно, откуда у тебя часики и все прочее.

— Ловкость рук и никакого мошенства! — с вызовом произнес Фомин.

— Вижу. — Я постарался вложить в это слово презрение к нему.

Фомин сделал вид, что не понял, развалился на стуле, вынул портсигар, закурил.

— Тоже трофейный? — поинтересовался я.

— Ага, — с издевкой откликнулся он. — Из чистого серебра. Двести шестьдесят граммов в нем — сам взвешивал.

Повернувшись к Фомину, Зина сказала:

— Хвастливым ты стал.

— Не дрожи! — Фомин посмотрел на меня. — Он ничего не докажет. Трофеи — это трофеи. А с карманными кражами покончено! Отслужу — агентом по снабжению устроюсь. Или еще куда-нибудь, где не пыльно. Будем жить мы с тобой, Зинка, как король с королевой!

Я вспомнил письмо, которое скомкал Фомин. Меня так и подмывало рассказать об этом Зине. Фомин, видимо, догадался, что у меня на уме, сделал мне предостерегающий знак.

В комнату вползла бочком, неся дымящееся блюдо, Зинина мать все в той же кофте с протертыми рукавами. С опаской покосилась на Фомина. У меня разболелась голова и стали дрожать пальцы. Я наклонился к Зине и тихо сказал:

— Выйдем.

— Зачем? — шепотом спросила она.

— Поговорить надо.

— Нельзя. — Зина показала взглядом на Фомина.

— Не бойся его.

Фомин подался телом вперед:

— О чем вы шушукаетесь?

— Не твое дело! — отрезал я.

— Ха! — Фомин насмешливо посмотрел на меня. — Зинка нравится тебе, а ты ей. Когда я приехал, первым делом про тебя спросила. Только шиш тебе с маслом! Такая краля тебе не по зубам. Она тряпки любит, а ты — голову об заклад! — даже паршивой зажигалки с войны не привез.

— Выйдем! — Я потянул Зину за рукав.

Она оглянулась на Фомина.

— Не ходи! — потребовал он.

— Ревнуешь? — Зина загасила папироску, прижав ее к тарелке с остатками еды.

Фомин зло посмотрел на меня.

— Я на пять минут, — сказала Зина.

Мы вышли в коридор — узкий, полутемный, пахнувший нафталином.

— Не связывайся с ним. — Зина положила мне на плечи руки. — Он уедет скоро и тогда… Ты приходи тогда! А вернется он — придумаем что-нибудь. Ты нравишься мне. Ты совсем не такой, как он. Я еще в тот раз, на вокзале, поняла это. Я мать ругала, когда узнала, что она спровадила тебя. Хотела разыскать, да разве найдешь в Москве человека только по имени и приметам. А фамилию твою я забыла. Приходи! Я еще никого не просила так.

— Зачем приходить?

— Просто так. Посидим, в карты поиграем. Выпьем, если захочется. Он, — Зина кивнула на дверь, — много вина привез.

— А потом что?

— Ты что — глупый или прикидываешься?

— Глупый.

Если бы Зина решила стать моей женой, я, наверное, не колебался бы. Так и заявил ей.

Она рассмеялась:

— Чудачок! Одними ласками и поцелуями не проживешь.

Мне стало горько, больно, стыдно. Я не хотел верить этому и пробормотал:

— Деньги — чепуха.

— Нет, милый. — Зина жарко дышала мне в лицо; я ощущал запах ее тела, видел в полутьме жемчужный блеск зубов. Хотелось обнять девушку, прильнуть щекой к ее волосам, мягким и пушистым, провести рукой по бедру, упруго натягивающему нарядное платье, но я не сделал этого, потому что не хотел ворованного счастья.

— Придешь? — спросила Зина.

— Нет, — глухо ответил я и открыл дверь.

— Подожди! — крикнула она.

Я не остановился. Ныла голова и мелко-мелко дрожали пальцы.

В конце улицы, застроенной невысокими домами, — там, где она выходила к Москве-реке, — желтело небо, обласканное первыми, еще невидимыми лучами солнца. Несмело почирикивали воробьи. Взъерошенные после сна, чистили перышки, ссорились, и тогда воздух оглашался на несколько секунд их пронзительными криками. Заспанный дворник поливал мостовую, направляя тугую и белую, как кипяток, струю на потрескавшийся, осевший асфальт. Углубления тотчас заполнялись водой, она стекала в покрытые ржавыми решетками водостоки. Шланг был побитый. Из-под латок, обкрученных для прочности мягкой проволокой, вяло сочилась вода, а из-под самой большой бил фонтанчик, образуя все увеличивающуюся лужицу. Я ощутил на лице изморось, какую оставляет моросящий дождь. Это взбодрило меня. Желтизна на небе становилась все гуще — вот-вот должно было выглянуть солнце. Наступал день, день новых надежд, тревог, разочарований, неудовлетворенности собой — всего того что было жизнью…

1968—1970 гг.

Сразу после войны

Рассказ ветерана

Вначале нас было двое: я и Степанида; Витек и Ксюша появились позже. Степанида прикидывалась старухой, ходила всегда в черном, сильно поношенном платье; сидело оно на ней мешком, казалось — с чужого плеча; обтрепанный подол волочился по земле и так пропитался пылью и подсохшей грязью, что стал будто картон. Заколотый под подбородком платок, тоже черный, был надвинут на лоб, и, быть может, поэтому на лице Степаниды выделялись только глаза, большие и смышленые. Она тотчас отводила их, когда встречалась с чьим-нибудь взглядом. Переступая через трухлявое, обросшее мхом дерево с обрубленными сучьями, сваленное неизвестно кем и неизвестно когда — оно лежало перед входом в наше жилище, — Степанида приподнимала подол, обнажая маленькую, аккуратную ногу, и я тогда думал: «Лет сорок ей, не больше».

Жила Степанида подаянием и не стыдилась этого. Каждый вечер, опустившись на свою постель — охапку сена, накрытого байковым, прожженным в нескольких местах одеялом — выгребала из висевшей у нее на боку холщовой сумки монеты и начинала сортировать их: пятаки кидала к пятакам, гривенники к гривенникам, пятиалтынные к пятиалтынным. Делала она это сноровисто, как заправская кассирша, и примерно через полчаса на одеяле вырастали столбики разной высоты — штук пять-шесть.

— Меньше трех червонцев не приношу! — ни к кому не обращаясь, произносила Степанида и старательно заворачивала столбики в наспех оторванные газетные полоски, потом обвязывала их для прочности ниткой.

Покончив с этим делом, она снова опускала деньги в холщовую сумку, устало вздыхала.

— Завтра в банк побежишь? — спрашивал Витек.

— В сберкассу, — поправляла его Степанида. — Самое надежное место — никто не стибрит, никто не отымет.

Чаще всего Витек больше ничего не говорил, но иногда на него находило, и тогда он восклицал, сдув со лба мягкую, налезавшую на глаза прядь:

— Лучше воровать, чем побираться!

— Дурак, — спокойно роняла Степанида.

Витек лохматил волосы, сбивчиво объяснял, что стоять с протянутой рукой — срам. Степанида слушала, и невозможно было понять — обижена она или нет. Разозленный ее молчанием, Витек горячился, обзывал Степаниду обидным для женщины словом.

— Сроду не была такой! — запальчиво отвечала она и начинала так бранить Витька, что даже я, все повидавший и все испытавший, морщился: не мог слышать женскую брань и на пьяных женщин смотреть не мог, хотя сам, случалось, и пил, и ругался. Мужчинам это прощал, даже считал: кто не пьет и не ругается, тот вовсе не мужчина, а к женщинам был строг.

И, наверное, именно поэтому потянулся я впоследствии к тихой и скромной Ксюше, не так, конечно, потянулся, как мужчина к женщине, а по-отцовски, хотя было мне в ту пору всего-навсего тридцать восемь лет. По тем временам считался я завидным женихом: справный вполне мужчина, только рябоватый слегка — мою личность в детстве оспа побила — да хромоватыи чуть-чуть, но не от рождения, война таким сделала.

В сентябре сорок пятого выписали меня из госпиталя с незажившей раной на ноге. Ехать было некуда: женой и детьми до войны не обзавелся, отца не помнил — он бросил мою мать, когда мне четвертый годок шел. Жил я до войны с матерью и старшей сестрой, уже вдовой, в том городе, от которого — это я из газет узнал — одно название осталось: почти начисто спалили его немцы. Как освободили наш город, написал по старому адресу, однако ж не получил ни ответа, ни привета. В горсовет письмо отправил: так, мол, и так, сродственниками интересуюсь. Оттуда бумага пришла: эвакуировались они, а куда — неизвестно. И на том спасибо: значит, живые. Стал я разыскивать мать и сестру, но отовсюду одно и то же сообщали: сведений нет. И хотя врачи не торопили меня с выпиской, сам попросился — хотелось поскорее гражданскую жизнь испробовать, за четыре года войны совсем отвык от нее. Когда комиссия инвалидность мне определила, докторша, которая в нашей палате обход делала, посоветовала путевку в Мацесту добыть, сказала, что грязь там целебная, рана от нее должна затянуться. Путевку мог выдать только райсобес, для этого надо было прописаться где-нибудь, на учет встать. Подумал-подумал я и принял решение прямиком в Сочи ехать, благо что железнодорожный билет можно было выправить в любой конец.

Приехал я в Сочи и прямо с вокзала к морю двинул. Сроду возле моря не был. Только в кино видел да от однополчан и от однопалатников про него слышал, которым до войны довелось покупаться в нем. Все они в один голос твердили — благодать. И в госпитале часто казалось мне: ничего лучше моря на свете нет!

В городе, где я в госпитале лежал, уже осенью пахло, часто дождик по крышам стучал, ночью мы только фортку открытой держали, а в Сочи на деревьях ни одного желтого листочка не было и солнце пекло, как в сенокосную пору. На плече у меня «сидор» висел с пересменкой белья, парой новых портянок и прочим солдатским скарбом, в руке палка была. Врачи хотели костыли выдать, но я не взял — калекой с ними себя чувствовал, а палка — она и есть палка, сам ее выстругал, лачком покрыл, к низу резинку присобачил, чтоб не скользила.

Добирался до моря часа полтора: три раза перекур устраивал — ноге отдых давал. Как увидел море, про все на свете забыл — до того распрекрасным было оно. На берег волны накатывались, над ними чайки летали, кричали пронзительно, выхватывали из воды, рыбешку, дрались. Долго я смотрел на море и думал: «Боже мой, какая красота в жизни имеется! А мог бы не увидеть этого, если бы убило меня». Пуще прежнего обрадовался я, что живой, хотя и с незажившей раной на ноге.

На набережной деревья стояли, по названию кипарисы, вонзались верхушками в небесную синь. От немилосердной жары гимнастерка взмокла. Отошел я в тенечек, сел на лавочку, развязал «сидор», закусил — в госпитале мне много разной провизии выдали и талонов не пожалели, по которым можно было получить в продпунктах хлеб, сахар, концентраты, селедку и даже сало.

Ночевал на открытом воздухе — не хотелось от моря уходить. Лег на травку: снизу шинелка, сверху шинелка — обыкновенная солдатская постель.

Среди ночи разбудили меня. Смотрю — милицейский патруль. Документы потребовали. Лейтенант, старший по званию, полистал сколотые булавкой бумажки, светя себе фонариком, сказал с неодобрением:

— Скоро все инвалиды-фронтовики сюда переберутся. За последнее время население нашего города в полтора раза увеличилось. Почти все приезжие без прописки живут.

— Пропишусь, — пообещал я. — Ногу лечить надо.

— Обязательно пропишись. — Лейтенант подумал и нацарапал на клочке бумаги адрес, сказал, что у этих людей, старика и старухи, можно будет снять комнатенку.

— Благодарствую. — Я спрятал бумажку в карман гимнастерки.

— В остальные дома лучше не суйся, — предупредил лейтенант. — По три шкуры с приезжих дерут.

Утром я пошел по указанному в бумажке адресу. Насилу отыскал дом — деревья и сараи его заслоняли. Был он низенький, ветхий, сложенный из самана. Крыльцо скособочилось, под расплюснутыми окнами с давно не крашенными ставнями буйно росли какие-то цветы — на высоких ножках, с узкими сочными листьями. От незапертой калитки с приделанными к ней, вместо железных петель, ремешками вела к крыльцу мало заметная тропка. «Самая подходящая для налетчиков обитель», — почему-то подумал я.

Хозяева сперва не хотели сдавать комнату, потом узнали, кто меня направил, и, переглянувшись, сразу согласились. Дом у них махонький был — одна комната, кухня и боковушка с отдельным входом. В ней меня и поселили. Насчет оплаты спросил. Старуха сказала:

— Сколько положишь, столько и хватит с нас.

Это мне понравилось: не любил я людей жадных на деньги, бережливых уважал, а тех, кто наживался за счет других, на одну доску с паскудницами ставил.

Стал я жить у этих людей. Пенсию оформил. Невелика была пенсия, только на табачок хватало, но все же — деньги. До войны я токарем в эмтээсе работал — наш город районным центром был. Жили мы не бедно, но и не богато — как все люди до сорок первого года жили. Нужда научила меня и столярничать, и паять, и многое-многое другое делать. Но больше всего нравилось мне обувку чинить. Племянники-близнецы сорванцами были, обувь снашивали — каждый месяц новую покупай. Однажды я попробовал починить башмак — получилось. Так и пошло. Скоро стал подметки менять, а через год сам начал тапки и штиблеты шить. По внешнему виду они уступали «скороходовским», но за прочность я ручался.

Токарем мне нельзя было — нога не позволяла. А сидячая работа — все больше умственная: костяшки на счетах перекладывать, разные справки составлять — этого я не умел. Вот я и решил сапожным ремеслом заняться. На барахолке много разной обуви продавалось. Я с первого взгляда определил — кустарщина. Купил, сапожные инструменты, кожу, полотно, гвоздички, суровые нитки и принялся за дело. Пошил две пары чувяк — так в здешних местах тапки назывались, — и на барахолку. С руками вырвали — я божескую цену назначил. И потом по той же цене продавал. «Чистых» денег оставалось не очень много, но как добавка к пенсии хватало. Кое-что из одежонки справил — надоело в солдатском ходить. Два раза в неделю в Мацесту ездил — ногу в грязи держал. Затягивалась помаленьку рана, но хромал по-прежнему. И понял тогда, что таким на всю жизнь останусь. Досадно, конечно, было, что кость неправильно срослась, но другим фронтовикам-инвалидам — тем, кто руки или ноги лишился, больше горевать приходилось.

Хозяева меня не беспокоили. Иногда я их целыми днями и не видел, и не слышал. Старуха фруктами и разной зеленью на базаре торговала, старик по городу ходил — керосинки, кастрюли и прочую утварь починял: до пенсии он в ремонтной мастерской работал. Так прожил я у них два месяца и был бы вполне доволен своей жизнью, если бы мать и сестра с племянниками отыскались. Но в милиции, куда обратился я насчет их розыска, мне прямо сказали:

— На скорый результат не надейся. Таких дел у нас сейчас сотни, каждый день новые запросы составляем, не успеваем отсылать.

Однако в жизни часто не так, как хочется, бывает. Через два месяца пришлось мне съехать с этой квартиры — к старикам сын из заключения возвратился, по амнистии его освободили. До этого они кое-что рассказали мне про своего сына, и получалось, что посадили их Ваську безвинно. Я сочувствовал старикам, а про себя думал: «Родители, как котята, слепыми бывают». Оказалось — не ошибся. Как только вернулся Васька, не стало в доме покоя. Каждый день пьянки, драки, дружки-приятели, один другого шпанистей. Лейтенант милиции — тот, что мне адрес дал, три раза приходил, советовал Ваське утихомириться. А он в ответ ухмылялся:

— Один раз попался — хватит!

От лейтенанта — он всегда навещал меня, когда приходил в дом, — я и узнал, что сидел Васька за разбой. Ему бы еще валить и валить лес или кайлом уголь бить, если бы не конец войны. По случаю победы почти всем осужденным амнистия вышла. Васька позднее других домой воротился потому, что отбывал наказание в холодных, далеких краях.

Был он заметным парнем — высоким, плечистым. На остриженной голове уже волосья отросли, чуть-чуть кучерявились. Нос у него был с горбинкой, глаза черные, с холодным блеском, на впалых щеках желтизна проступала. Оно и понятно — не в санатории находился. На своих родителей похож Васька не был. Про таких, как он, говорят: «не в мать, не в отца, в проезжего молодца».

Ему бы тихо-мирно жить, а он свое освобождение праздновал. Возвращался под утро, иногда вовсе не ночевал. Несколько раз его забирали в милицию, не отпускали: свидетели указывали, где и с кем он находился, когда в городе совершался налет на квартиру.

Первое время Васька на меня, как на пустое место, глядел, даже голову не наклонял, когда я ему «доброе утро» говорил. Потом пришел и отчеканил:

— Съезжай!

— Почему?

— Сам в этом помещении поселюсь!

Старик и старуха не заступились за меня. По их глазам было видно — побаиваются они своего непутевого сына.

Никаких законных прав на эту квартиру у меня не было: не по договору поселился — по согласию. Попросил я у Васьки отсрочку на три дня, стал искать новое жилье. Повсюду такие цены заламывали, что я только руками разводил. Решил «сидор» в камеру хранения сдать, на вокзале ночевать. Но, как говорится, нет худа без добра.

Любил я гулять, особенно вдоль бережка моря. Считал: больная нога в разработке нуждается. Город сглаз скроется, а я все иду и иду. Разные мысли возникали, на сердце благодать была. Кругом ни души — только я да море. Оно никогда одинаковым не было: то ворчало, то радовало ласковым шелестом волн, а иной раз так грохотало, так на камни кидалось, что казалось — еще чуть-чуть и волны до меня добегут, накроют с головой и утащат в море. Но они, израсходовав силу, отступали: на камнях только пена оставалась — серая, как плохо выстиранные портянки.

Шел я по берегу и думал: «Сегодня придется на вокзале ночевать». На душе пакостно было, проклинал я на все лады Ваську, который с насиженного места меня согнал.

Занятый своими мыслями, ушел я от города дальше обычного. Огляделся — совсем незнакомая местность. Справа море было, слева скалы возвышались, охватывали подковой полянку, разрезанную бегущим по ней ручьем. Вода в нем от напора белой, будто кипяток, была. В глубине полянки под обросшим мхом выступом хижина виднелась, сплетенная из прутьев орешника. По-грузински такие хижины «пацха» называются. Около нее круг чернел — след костра. «Далеко забрел», — подумал я. Решил отдохнуть и — назад. Вода в ручье холодной и вкусной оказалась. Сел на камень, снова задумался.

Осенняя погода на Кавказе, как избалованная женщина, переменчивая. Только что солнышко грело, и вот уже облака набежали, дождик начался. Я решил в хижине укрыться — простуды побоялся. Открыл дверь и враз понял: живут тут — человеческим духом пахнуло. Громко спросил:

— Есть кто-нибудь?

В ответ — тишина. В хижине темновато было, и поначалу, пока глаза к темноте не привыкли, я толком ничего не разглядел, а потом увидел вкопанный в землю самодельный стол, вокруг него, заместо табуреток, ящики стояли, перевернутые на попа, в дальнем углу постель находилась. На столе чайник чернел, закопченный по самый носик, и донышком вверх миска лежала. Неудобно было в занятом помещении без спросу находиться, но на воле сильный дождик шел, стучал по крыше. Как открылась дверь, я не услышал. Почувствовал вдруг — смотрят на меня. Оглянулся — старуха. Я, конечно, извинился, сказал, что от непогоды укрываюсь. Она прошмыгнула мимо меня к постели, пошуровала там.

— Зря беспокоишься, бабушка, — с обидой сказал я. — Сроду не воровал и никогда не буду.

— Сам ты бабушка! — огрызнулась старуха.

Ее голос прозвучал неожиданно молодо, и я подумал, что она вовсе не старая. Но разглядел я ее как следует чуть погодя, когда в хижине посветлело — дождь кончился и снова солнышко появилось.

— Чего пялишься? — насмешливо спросила хозяйка хижины.

— Прикидываю, сколько тебе лет.

Она кашлянула.

— Сколько же определил?

— И шестьдесят дать можно, и сорок.

Она не ответила — пригласила чайку попить — вода в чайнике еще горячей была.

Чай мы пили без сахара, но с заваркой. Я выпил кружку, спросил:

— Звать-то тебя как?

Хозяйка хижины бросила на меня косой взгляд.

— На что тебе мое имя? Или посвататься решил?

— Может, и посватаюсь.

Она внимательно посмотрела на меня, помолчала, прикидывая что-то.

— Степанидой крещена.

Я назвал свое имя, отчество, фамилию.

— Значит, Николай Тимофеевич? — уточнила Степанида.

— Он самый.

— С палкой ходишь, — сказала Степанида. — От рождения такой или воевал?

— Похлебал солдатских щей.

Степанида сочувственно помолчала.

— А сюда, на Кавказ, зачем прибыл?

— Ногу в Мацесте лечу.

— Лечишь? — недоверчиво переспросила Степанида. — Может, ты от жены утек? Сейчас многие своих жен бросают, на молоденьких женятся.

— Холостой пока, — признался я.

— Отчего же не женился?

— Обстоятельства так сложились.

Она вздохнула, снова наполнила мою кружку.

— Пей. Заварка еще свежая.

Чай, хотя и без сахара, вкусным был. Я отхлебну из кружки, заинтересованно спросил:

— А ты чего тут делаешь? Одна живешь, вдали от людей.

Степанида усмехнулась.

— Я всю жизнь одна.

Я стал допытываться — почему, но она резко возразила:

— Ты мне в душу не лезь! Если квартиры у тебя нет, можешь тут поселиться. Страшновато мне бывает, этого я не скрою. Только без всякого баловства жить будем. Понял?

Этого у меня на уме не было. Я про незажившую рану думал, про мать, сестру с племянниками; считал: еще месяц на Кавказе поживу, от силы два и — в Россию.

Поблагодарил я Степаниду, сходил в город за пожитками, попрощался с Васькиными родителями.

Стали жить мы под одной крышей — каждый своим делом занят. Даже питались по отдельности — она себе варила, я себе. В душе я, конечно, осуждал Степаниду за нищенство, но вслух ничего не говорил. Это Степанидино занятие, должно быть, и помешало мне сойтись с ней. А может, появление Ксюши и Витька́, мою жизнь по другой стежке направило.

Привел их я. Ходил по барахолке, к рубахам приценивался — хотел купить себе еще одну. Увидел парня и барышню. Парень ничем не выделялся — щупловатый, с русой челочкой. Он все время сдувал ее со лба, скособочивая рот. На лице барышни было что-то детское, беззащитное. Я сразу проникся к ней симпатией, а почему — объяснить не сумею. Чаще всего женщины привлекают нас красотой своего лица — сочностью губ, улыбкой, игривостью глаз. Ничего этого у барышни не было. В больших серых глазах, когда она поднимала их, затаилась печаль, из-под ситцевого платка, облегавшего лоб и щеки, выбивалось темное колечко волос. Стояла барышня рядом с парнем — он держал на вытянутых руках поношенную рубаху, — будто каменная, и лишь вздрагивавшие ресницы, длинные-предлинные, выдавали ее волнение.

Я подошел, приценился к рубахе. Парень недорого просил и уступил бы, если бы я стал торговаться. Хотя рубаха не шибко понравилась мне — хотелось купить получше, я достал кошелек, отсчитал деньги. И тогда барышня взглянула на меня — с удивлением и радостью.

Захотелось узнать, кто они, откуда, и я, словно между прочим, спросил об этом.

Ответил мне парень. Сдул со лба прядь, покосился на барышню.

— Ей втемяшилось — ехать. Я отговаривал, а она, дура, ни в какую. А теперь, как рыба, молчит — во время пересадки у нас чемодан с вещами и деньгами свистнули. Эта рубаха, — он кивнул на мою обнову, — для тепла поддета была.

Парень не скрывал своего раздражения. Чувствовалось, что барышня уже настрадалась с ним. Держался он неспокойно: перескакивал взглядом с одного на другое, приплясывал, растягивал в улыбке рот, хотя ничего смешного вроде бы не было. «Чудно́й», — подумал я и глянул на барышню.

— Как же теперь жить будете?

— Проживем! — беспечно откликнулся парень.

Только что он сердитым был, а теперь настроение переменилось. «Чудно́й», — снова подумал я и, чтобы хоть чем-то помочь молодым людям, предложил им поселиться в нашей хижине…

Ксюша и Витек отгородились от нас занавесочкой. Она стала каждый день в город ходить, в зажиточных семьях уборку делала, стирала. А Витек легко деньги добывал.

На южных базарах в те года в кости играли, разные проходимцы обжуливали честной народ. Никакой особой науки эта игра не требовала, только ловкость рук нужна была.

Руки у Витька оказались ловкими. Купил он кости, попробовал раз, другой — получилось, Ксюша, как узнала про это, стала уговаривать Витька бросить, а он артачился. Степанида завистливо вздыхала.

— Везет же обормоту! Я целый день на улице стою и только серебро да медь имею, а этот помахлюет час, и при больших деньгах.

— Не прибедняйся! — откликался Витек. — У тебя тоже бумажки водятся. Сам видел, как тебе трешки и даже пятерки кидают.

— Мне много денег надо, — признавалась Степанида.

— Зачем?

— Надо, — повторяла Степанида. А зачем надо, не говорила.

Витек и Степанида часто бранились — не понравились они друг дружке с первого раза. А с Ксюшей Степанида ладила, даже жалела ее, иногда предупреждала:

— Вода тут жесткая. От такой руки портятся. Ты поменьше стирай, лучше уборкой занимайся.

Выигранные в кости деньги Ксюша не брала, и Витек так же легко тратил их, как и добывал. Вино не пил и не курил — покупал себе сладости и разную ерунду, без которой по тем временам вполне можно было обойтись. Я продолжал удивляться его поступкам: «По летам взрослый, а ведет себя иной раз, как ребенок».

Случалось, Витек возвращался с пустыми карманами, в синяках, с расцарапанным лицом.

— Неслух! — говорила Ксюша. — Предупреждала же тебя — брось.

— Ага! — злорадствовала Степанида. — Когда-нибудь убьют.

— Плевать! — ронял Витек.

Я долгое время не понимал, почему он, такой молодой, на фронте не был и в армии вроде бы не служил. Потом понял, что он шибко больной. В тот день повалился он наземь, стал колотиться всем телом, на губах пена выступила. Степанида отпрянула, забралась на свой топчан. Ксюша кинула на меня взгляд.

Я подошел. Она попросила покрепче держать Витька, стала совать ему в рот ложку.

— Зачем? — Я показал взглядом на ложку.

— Чтобы язык не покусал.

Зубы у Витька были сцеплены, Ксюша насилу протолкнула ее.

— Часто у него бывает это? — спросил я.

Ксюша сказала, что припадки у Витька случаются раз в месяц, что начались они еще в детстве, когда он и она жили на одной улице.

До сих пор я думал, что они недавно познакомились.

— Выходит, любишь ты его сильно, коли решила свою жизнь с ним, таким больным, связать.

Ксюша вздохнула.

— Жалею. После оккупации он и я сиротами остались. А тут еще ребенок у меня народился. Скоро полгодика ему. Временно он у моей троюродной тетки находится.

— От Витька ребенок-то? — Я и представить себе не мог, что Ксюша, сама почти девочка, уже мамаша.

Она покачала головой.

— Ему только материнская ласка требуется.

— Значит, не живешь с ним? Спите-то вы за занавесочкой вместе.

— Валетом, — сказала Ксюша.

Витек обмяк под моими руками, на его бледном, будто вымазанном мелом лице, выступил пот.

— Все, — сказала Ксюша. — Теперь он дня два квелым будет.

— Ему лечиться надо, — пробормотал я.

Ксюша усмехнулась, устало ответила:

— Ходили мы к докторам. Они говорили — от этой болезни никакого лекарства нет. Один человек посоветовал в теплые края уехать, сказал, что морской воздух должен подействовать. Вот поэтому я и уговорила его на Кавказ поехать. Он не хотел, но я настояла. А теперь сама вижу — никакого результата.

— Погоди, погоди, — заторопился я. — Еще мало прожили. Авось поправится он.

Ксюша сготовила суп, накормила Витька, уложила его за занавесочкой, стала прибираться в хижине. Степаниде безразлично было — чисто у нас или нет. Спрячет деньги, подберет под себя ноги и сидит на топчане, будто посторонняя. Ксюша всегда хлопотала — или бельишко в ручье полоскала, или сор выметала.

Я вышел, чтобы не мешать ей. Следом за мной Степанида появилась. Потопталась около меня, сказала с усмешечкой, не скрывая ревности:

— А ты, хоть и в годах, а не промах. К молоденькой подбираешься. Слышала, как шептался с ней.

— Дуреха! — воскликнул я. — Она же мне в дочки годится.

— Кому-нибудь другому это рассказывай!

Иным женщинам что-нибудь доказать — только время тратить. Такой и Степанида была. Поэтому я не стал оправдываться. Она потопталась около меня, повздыхала и пошла к ручью.

После припадка Витек хворал. Лежал за занавесочкой — не слышно его и не видно. Я рядом находился, сам предложил Ксюше присмотреть за ним. Он, может, спал, может, думы думал, а я чувяки шил. В душе радость появлялась, когда чувяки красивыми получались, — такими, что и принцесса не постыдилась бы надеть их.

Как только Витек поправился, я сказал ему:

— Брось ты кости! Чем-нибудь другим займись.

— Чем? — Витек похлопал глазами. — Я ведь не для наживы играю — для удовольствия. Руки сами по себе двигаются, а я на людей смотрю, стараюсь разгадать, о чем они думают, чего хотят. Чаше всею они одного хотят — денег. Некоторые последний рубль ставят. Тем, у кого что-то хорошее в глазах вижу, отыграться даю, а жадным и настырным — никогда.

Степанида фыркнула, а я поверил парню: именно так Витек и поступал…

Прошел месяц. Я раз в неделю в милицию ходил, справлялся — нет ли каких-нибудь сообщений про мать, сестру и племянников. Там отвечали:

— Ничем порадовать не можем.

Когда Витька не было, Ксюша мечтала вслух о сыне. Говорила:

— Поднакоплю денег и заберу его.

— А жить где будешь? — ворчливо откликалась Степанида. — Без прописки на одном месте долго не усидишь — сгонят.

— На работу устроюсь, — отвечала Ксюша, — в общежитии пропишусь, сына в ясельки определю.

— А свой хомут куда денешь? — спрашивала Степанида про Витька.

Ксюша задумывалась.

— Может, поправится он. А нет — придется в больницу определить.

В отличие от Ксюши планы на дальнейшую жизнь Витек не строил. День прожил, и ладно. И в этом тоже — в неумении позаботиться о себе — заключалась его болезнь.

Витек и не подозревал, что может попасть в больницу. Сообщила ему об этом Степанида. Когда Витек, по обыкновению, стал ругаться с ней, она, не скрывая злорадства, воскликнула:

— Скоро по-другому запоешь! Ксюша на работу поступит, а тебя, обормота, в больницу.

Витек неожиданно обрадовался.

— Вот и хорошо, вот и хорошо! Избавлюсь наконец от Ксюшки.

Не понимал он, дурачок, что без Ксюши давно бы сгинул, что она, несмотря на свое малолетство, мать ему заменяла. Но говорить об этом Витьку было бесполезно: он жил в каком-то своем мире, жестокая действительность послевоенной поры воспринималась им совсем не так, как она воспринималась нами.

Конечно, я жалел этого парня, но помочь ему мог только советом. А он в одно ухо впустит слова, а из другого выпустит. Ксюшу же я полюбил, как родную дочь. В моей душе, наверное, скопилось очень много отцовской ласки. Кабы свои дети были, то я, может, не потянулся бы к ней. До войны мог жениться — встречались подходящие женщины и девушки, но не хотелось приводить жену в дом, где сестрин муж бузотерил. Сколько горя она приняла от него, сколько слез выплакала, пока он не скончался от пьянства. Двух сирот, паразит, оставил и хорошую женщину несчастной сделал. Аккурат перед самой войной похоронили его.

Нравилась мне Ксюшина самостоятельность, трудолюбие. Да и пригожей она была — этого у нее не отнять. Окрепла на свежем воздухе, на щеках румянец появился, серые глаза светом наполнились. От кого у нее ребенок, я не спрашивал — дожидался, когда она сама скажет. Но Ксюша не открывала этого, хотя и чувствовала мое расположение к ней. Я вначале удивлялся: «Смотри, какая скрытная!» Потом подумал: «А не все ли равно, от кого у нее ребенок? Может, она до сих пор боль в сердце носит, надежду имеет, по-хорошему вспоминает того, кто ее в грех ввел».

Захотелось сделать Ксюше что-нибудь приятное, и я тайком от всех начал шить ей «лодочки». Она в таких разваленных ботинках ходила, что починить их не было никакой возможности. Размер на глазок прикинул. Кожу самую мягкую на барахолке выбрал, каждый гвоздочек проверял, прежде чем его в подметку вогнать. Поверху узор пустил. «Лодочки» получились — загляденье.

Женщинам я никогда ничего не дарил и понятия не имел, как это делается. Вечером сунул «лодочки» Ксюше, одно слово выдавил:

— На.

Я уже неделю на базар не ходил — нога беспокоила. Очень чувствительной она к погоде была. Когда ненастье наступало, ныла — не приведи господь. Поэтому Ксюша сшитую мной обувку продавала. И сейчас, полюбовавшись «лодочками», спросила:

— За сколько продать?

— Сама носи, — прохрипел я.

Ксюша уставилась на меня.

— Носи, носи, — повторил я. — Специально для тебя сшил. Примерь-ка. Если жмут, растяну.

Ксюша ахнула, быстро скинула ботинок, надела «лодочку», повертела ногой.

— В самый раз!

— Другую тоже примерь. — В моем голосе по-прежнему хрип был.

Хоть в ту сторону крути, хоть в эту, ничто так не украшает женщину, как обувка на высоком каблуке. А если у женщины ноги стройные, то от нее глаз не оторвешь, когда она каблучками стучит.

У Ксюши ноги были — королева позавидует. Она туфлями любовалась, а я улыбался.

— Такие «лодочки» только по праздникам надевать, — сказала Ксюша.

— Каждый день носи, — велел я. — Для праздников другие сошью — пофорсистее…

Лешка-москвич объявился у нас в конце ноября, когда стала вянуть трава и листья на деревьях сделались желтыми. Ветер дул с моря. Оно волновалось, кидало на берег волны. Вода в ручье помутнела, разлилась — никак не могла пробиться через устье. По ночам было холодно, даже шинель не спасала. Я собирался купить на барахолке одеяло, какое подешевле, в свободное время утеплял хижину — решил переждать зиму на побережье. Наверное, из-за Ксюши так решил.

Вышел я утречком. Солнце только поднялось, но его еще скрывали горы, над которыми, зацепившись за макушки, висели облака. Реденький туман расползался по ущелью, будто дымовая завеса. С веток и сморщенных листьев капли падали, и вокруг все мокрехоньким было, словно после проливного дождя, хотя ночью он даже не капнул: я чутко сплю и услышал бы, если бы он начался. Тихо-тихо было — только ручей журчал. По утрам — это я давно приметил — он особенно громко «разговаривал». Постоял я и вдруг увидел парня. Склонившись над ручьем, он умывался, зачерпывая пригоршней воду. Был он высоким, тощим, в гимнастерке с расстегнутым воротом, с двумя медалями, в стоптанных сапогах с заплатой на голенище. На камне изношенная телогрейка валялась. Я сразу понял: давно на мели, в карманах, вместо денег, одни дыры, приехал он на Кавказ просто так, как другие приезжали. За три месяца насмотрелся я на молодых фронтовиков. Воевать они научились, а жить не умели. На фронте им казалось: после войны все будет легко и просто, а получилось наоборот.

Вытерся парень подолом гимнастерки, ремень затянул, складки на животе расправил — все, как положено, сделал. Потянулся за телогрейкой и меня увидел. Помешкал чуток, головой кивнул.

Вежливо кивнул, культурно. «Видать, образованный», — решил почему-то я. Подошел к нему, поздоровался. Глаза у него добрые были, лицо чистое. Чувствовалось: стыдится он своего вида — нестриженых волос, пятен на одежде. Кто он и зачем сюда прибыл, спрашивать я не стал — это мне и так понятно было. Поинтересовался:

— Откуда ты родом-то?

— Москвич, — ответил он.

За всю жизнь москвичей я не очень часто встречал. С одним в госпитале лежал, с другим в запасном полку лямку тянул, с третьим (он, правда, не из самой Москвы был — из пригорода) провоевал почти месяц, пока его не убило. Остальные встречи тоже в памяти были. Москвичи — люди веселые, грамотные.

Посмотрел я на парня еще раз, спросил на всякий случай:

— Не врешь, что москвич?

Он руку в карман сунул.

— Паспорт сейчас покажу.

Я смутился.

— Не надо, не надо…

Повели мы разговор дальше. Как и предполагал я, приехал Лешка-москвич (так мы его промеж себя называть стали) на Кавказ за лучшей долей. В Москве голодновато да и тесно было — в одной комнате четверо, А ему другой жизни хотелось — той, о которой он на фронте мечтал. Собрал он свои пожитки и на Кавказ двинулся. Мать, конечно, отговаривала, но он самостоятельность решил показать. За месяц прожил все, что имел. Хотел на работу устроиться, но не смог сыскать место с общежитием. Вчера сменял шинель на телогрейку, получил в придачу хлеб и брынзу, наелся до отвала и пошел, куда глаза глядят. Ночь его в пути застала.

— Где же ты ночевал? — спросил я.

— Там. — Он показал на уже почерневшую копенку прошлогоднего сена, из которой Степанида каждую неделю выщипывала клок — постель поправляла.

— Чего же к нам не вошел?

— Постеснялся — темно уже было.

Понравилось мне такое объяснение. Позвал я Лешку в хижину — накормить решил. Думал — поест и уйдет. Но он остался. Не сам, конечно, — мы посоветовали. Очень он понравился всем, особенно Витьку. С первых же минут стал Лешка свою внимательность проявлять к нему, доброту показывал. Витек ни на шаг его от себя не отпускал, все рассказывал что-то. Такое часто бывает: сойдутся два незнакомых человека и сразу так понравятся друг дружке, что может показаться: они пуд соли вместе съели. Ксюша, врать не буду, своего интереса ничем не выдала, а Степанида, присмотревшись к Лешке, уверенно сказала, будто печатью по бланку стукнула:

— С культурной семьи! Небось инженера́ родители-то?

— Отец действительно инженером был, — ответил Лешка, — он на фронте погиб, а мать врачом работает.

— Ну-у… — Губы у Степаниды дрогнули. Она прошлась по хижине, которую уже осветило солнце, проникавшее через раскрытую дверь, помолчала, будто раздумывала — говорить или нет, и призналась: — Я долго у врачей в прислугах жила. Сам он профессором по женским болезням был, а она, как вышла замуж, бросила врачебное дело.

До сих пор о своей прежней жизни Степанида ничего не рассказывала, и я от удивления даже рот раскрыл, когда она неожиданно добавила:

— А еще раньше я монахиней была.

Витек хихикнул. Ксюша и Лешка переглянулись. Я мысленно поскреб затылок: первый раз в жизни живую монахиню видел, хотя и бывшую.

— Закрыли в нашем городе монастырь, я и ушла в прислуги, — продолжала Степанида. — Хозяева мне хорошие попались. Детей долго не заводили — она не хотела. Она молоденькой была, на лицо красивой. За красоту он и взял ее. Целый день на диване в халате лежала, книжки читала, вечером в театр убегала или к приятельницам. Я, бывало, на рынок схожу, обед сготовлю, в квартире приберусь и — свободная. Сижу на кухне, чулки вяжу. Покупатели находились, а мне — лишние деньги. Хозяин с характером был, а перед ней млел. Она, как хочешь, им вертела. За год до войны после серьезного разговора промеж них — я этот разговор краем уха слышала — она родила.

— Чего же ты ушла от них? — заинтересованно спросил Витек.

Степанида покосилась на него, ожидая подвоха, и, обратившись ко мне, объяснила:

— Как война началась, хозяин в ополчение ушел. Она, помню, даже не поплакала — продолжала жить, как жила. Утром скажет: то, Степанидушка, сделай, это — и на диван. Ребенка в другой город спровадила — там у нее мать жила. По вечерам, в рестораны ходить стала. До дома ее всегда мужчины провожали — их голоса хорошо было слышно. Осенью извещение принесли — хозяин без вести пропал. Она и на этот раз ни слезинки не выронила. Я уже давно смекнула: не по любви живет с ним — из-за денег. Он большим авторитетом пользовался, его даже в Москву приглашали, когда необходимость возникала. Хозяин мог бы и не вступать в ополчение, но попросился. Наверное, смерти хотел — другого объяснения у меня нету. Не дураком он был и понимал — без сердечной ласки живет. — Степанида помолчала. — Всякого добра в их квартире невпроворот было. Как карточки ввели, стала она распродавать добро. За год все профуфукала. После этого я и ушла от нее.

— В беде человека оставила! — ляпнул Витек.

— Много ты понимаешь, — проворчала Степанида. — Она дурью маялась, а я, выходит, виноватая? Прислугам иждивенческая карточка полагалась — на такую не прожить.

— Что же ты потом делала? — спросил я.

— Сюда приехала. Третий год на Кавказе живу.

Лешка потер рукой щеку, на которой, освещенный солнцем, золотился юношеский пушок, улыбнулся.

— У нас тоже домработница есть. Когда я маленьким был, она от меня ни на шаг не отходила. Теперь моя мама за ней ухаживает — такой старенькой она стала.

— Должно быть, ваша сродственница? — предположила Степанида.

— Чужая, — возразил Лешка. — Я ее бабулей называю — настолько привык к ней.

Степанида недоверчиво хмыкнула, а я подумал, что Лешкина семья — хорошие люди.

Когда он собрался уходить, Витек первый сказал:

— Оставайся!

Степанида добавила:

— Места хватит.

Я тоже не возражал. Ксюша свое согласие молчанием выразила.

На казенную работу без прописки Лешку не приняли. Кормился он возле частников: то нагрузит что-нибудь, то мешки перевидает, то яму выкопает. Мне нравилось, что не гнушается он черной работы. Нанимали его только состоятельные люди, а они — это давно известно — жадные. Платили Лешке гроши, все заработанное он проедал и всегда хотел, как говорили на фронте, порубать. Я каждый день варил похлебку, приглашал к столу Лешку. Он конфузился, говорил — сыт. Я понарошку сердился.

— Не ври! Тебе, молодому, много харчей требуется.

Прошло несколько дней, и я вдруг заметил, что Лешка и Ксюша посматривают друг на дружку. Столкнутся взглядами и разводят глаза в разные стороны. Я разволновался, решил последить за ними. Вечером увидел: сидят они на бережку, камушки в море бросают. Солнце уже зашло, но настоящей темноты не было. Я только их спины видел. Хорошо было на них смотреть, приятно. «Чем не пара? — подумал я. — Лишь бы пустого баловства не было». Решил поговорить с Лешкой и, когда представился случай, сказал ему, что Ксюша уже пострадала за свою доверчивость, что у нее ребенок есть.

— Знаю, — ответил Лешка. — Она мне все рассказала — и от кого ребенок, и как случилось это.

Я мысленно побранил Ксюшу: мне она ни словечка про это, а Лешке все выложила.

— Это у вас серьезно?

— Я хоть сейчас в загс! — воскликнул Лешка.

Его слова и обрадовали меня, и расстроили. Обрадовали потому, что в Лешкиных намерениях не было ничего плохого, а расстроился я оттого, что не хотел разлучаться с Ксюшей. Но что поделаешь, в жизни каждому человеку своя стезя обозначена. Для порядка спросил:

— А твоя мать что скажет? Ведь с ребенком женщину берешь.

— Мне с Ксюшей жить — не матери!

— Верно, — согласился я и — ничего другого мне не оставалось — посоветовал ему поскорее определиться на какое-нибудь место, потому что без прописки и настоящей работы можно полгода прожить или год, а больше — никак.

Лешка сказал, что уже говорил про это с Ксюшей, что позавчера написал письмо фронтовому другу, который до войны в совхозе работал и сейчас там; этот друг после войны его к себе приглашал, обещал хорошую должность сыскать и жилье.

Ксюша перестала спать с Витьком на одной постели. Раздобыла два старых мешка, набила их сеном, устроила себе отдельное место. Степанида вздыхала, поглядывая на нее. Когда мы оставались вдвоем, завистливо говорила:

— Повезло Ксютке. Теперь, должно, в Москве жить будет.

— Они в сельской местности обосноваться решили, — отвечал я.

— Временно, — не соглашалась Степанида. — Поживут там с годик, потом все равно в Москву укатят… И чего Лешка нашел в ней?

— Чего хотел, то и нашел! И прилепился к ней, как про это в писании сказано.

— Путаешь! — восклицала Степанида. — В писании так про жену говорится.

— Значит, врет писание.

Степанида сердилась. А я посмеивался, потому что считал: в бога она не верит. Так и сказал ей. Степанида кивнула.

— Я и сама не пойму — есть он или нету его. В монастыре одно говорили, а в жизни все наперекосяк. Я ведь в монастырь совсем молоденькой попала. Первое время все разговоры за чистую монету принимала. Потом поняла: обман. Я, к примеру, одна-одинешенькая на всем белом свете. Мне давно пора семью иметь, детей. Так почему же бог, если он есть, не поможет мне? Настоятельница утверждала, когда мы, молодые монахини, роптать начинали: «За грехи бог наказывает». А какие грехи в ту пору у меня, несмышленой, были? Это уже потом, в миру я грешить стала. Иной раз нарочно грешила: проверить хотела — накажет господь или нет. Не наказывал! И сейчас грешу — больной и немощной прикидываюсь, в людях жалость к себе вызываю.

— Скинь это платье, — посоветовал я. — Без него совсем другой станешь.

Степанида вздохнула.

— Зарок дала. Вот исполнится он, тогда…

— Какой зарок?

Степанида хотела что-то объяснить, но раздумала.

— Не твоего ума дело!..

Витек ревновал Лешку, утверждал:

— Жена — хомут. Я, например, никогда не женюсь.

Степанида усмехалась:

— На тебя, обормота, никто и не польстится.

Лешка не соглашался с ней, говорил, что Витек обязательно встретит хорошую девушку и будет счастлив.

За свою жизнь я на разных людей насмотрелся. Больше всего доброту ценю. Если человек других не жалеет, если ласковые слова ему не даются, то ничего хорошего от него не жди. Наверное, тот профессор, про которого рассказывала Степанида, не искал бы смерти, если бы жена ласковость к нему проявляла, заботилась бы о нем.

Меня сильно тревожило, что будет с Витьком, когда Лешка и Ксюша поженятся и уедут. Жить с ним под одной крышей было трудно: иногда он был податливым, словно воск, а иногда скандалил, грубил без всякого повода, даже голос приходилось повышать, чтобы остепенить его. Я не стал бы осуждать Ксюшу и Лешку, если бы они оставили его, но Лешка заявил:

— Витек с нами поедет! Потом в Москву его отправим — моя мама поможет ему в самую лучшую больницу попасть.

И тогда я окончательно понял, что можно не беспокоиться за Ксюшу. Она хорошела день ото дня. Глядя на Ксюшу, я думал: «Дай тебе бог счастья, дочка».

В скором времени объявилась у нее подружка — Лизка с табачной фабрики, по прозвищу Кармен. Лешка сказал мне, что настоящая Кармен, про которую в книжке написано и которую в театрах представляют, тоже на табачной фабрике работала и цыганкой была, вертела нашим братом, как хотела, до тех пор вертела, пока не убил ее один человек по имени Хозе — тот, кого она в одночасье с панталыку сбила. Обличьем Лизка на настоящую Кармен не походила, а повадками и характером, судя по Лешкиному рассказу, точь-в-точь, как она, была. Ладная, с длинной и толстой косой пшеничного цвета, переброшенной на высокую грудь, с озороватостью в синих глазах, она была такой красивой, что хоть в кино ее сымай. Но не только красотой брала Лизка. Бывает, и лицо, и фигура у женщины — ничего худого не скажешь, а глаза все же не тянутся к ней. К Лизке глаза, как железо к магниту, липли. Она понимала это и крутила хвостом. Всегда с ухажерами приходила. Было их у нее — не сосчитать. Они, словно телки, на нее глаза лупили, а она хохотала.

Понравилось Лизке у нашего костра сидеть. После ужина мы всегда грелись у костра. Головешки медленно догорали, дымили, угли покрывались пеплом. Глядя на огонь, каждый про свое думал.

Поворошив угли палкой, Лизка застегивала жакет. Зябко зевнув, капризно произносила:

— Холодно.

Ухажер прытко вскакивал, будто сидел на иголках.

— Посуше и побольше неси! — приказывала Лизка.

Ухажер молча исчезал.

— И этот молчун! — удивлялась Степанида. — И где ты только находишь таких?

— Они сами меня находят, — уточняла Лизка. — Поначалу языкастыми бывают и рукам волю дают, потом смирненькими делаются.

— Почему?

— У него спроси. — Лизка кивала в ту сторону, откуда доносился треск валежника. — Если мало наломает, еще велю.

Ухажер возвращался с полной охапкой.

— Всю кидай! — Лизка показывала на костер.

Красный круг исчезал, становилось темно — даже лица нельзя было разглядеть. Через некоторое время начинало потрескивать, высовывались фиолетовые язычки, и очень скоро приходилось отодвигаться от костра — таким сильным был жар. В безветренные дни огонь столбом устремлялся в небо, а когда дуло с моря или с гор, он ложился набок; казалось: старается дотянуться до нас.

— Хорошо! — радовалась Лизка.

Мы поддакивали — хорошо.

— Чего огню пропадать зазря, надо чайку скипятить, — говорила Степанида и отправлялась с закопченным чайником к ручью.

Она была большой любительницей чая, пила его с причмокиванием, вытирая кончиками платка пот, утверждала, что одна может выпить, сколько угодно, да вот беда — заварка кусается; без нее пить — никакого вкуса, без сахара можно, а без заварки — никак…

Лешка тоже завел в городе приятеля. Рассказывал про него взахлеб — умный, смелый, сильный.

— Кто он? — спросил я. Лешка подумал.

— Должно быть, в органах служит. Прямо об этом он не говорит, но по его намекам понял — там.

— На Кавказе шантрапы разной невпроворот, — на всякий случай предупредил я. — Вся шваль сюда съехалась. Мой совет — поосмотрительнее будь.

Лешка пообещал привести своего знакомого к нам, но тот все почему-то не приходил. Встречался с ним Лешка в городе. Через некоторое время получил он деньги на «до востребования» — мать прислала. Вечером сказал Ксюше:

— Завтра за сыном поедем!

Ксюша обрадовалась, будто сто тысяч по облигации выиграла.

Да и как ей было не обрадоваться. Она каждый день вспоминала сына, тревожилась, говорила, что люди, у которых она его оставила, хоть и хорошие, но все же чужие. Я понимал Ксюшу — мать.

Утром они уехали. А вечером пришла Лизка. На этот раз одна.

— Куда же свой хвост подевала? — спросила Степанида.

— Выходной устроила. — Лизка рассмеялась, покрутила головой. — А Ксюша с Лешкой где?

— Уехали! — объявила Степанида. — Через неделю обещали вернуться — с приплодом.

Лизка помолчала, потеребила косу.

— Прибавится Ксюше забот. Пожила бы в свое удовольствие, пока молода.

— Она — мать, — сказал я. — Вот когда родишь, тогда поймешь, что это такое.

Лизка зевнула, присела на корточки возле костра.

— Еще не нагулялась.

— Когда-нибудь догуляешься, — сказала Степанида. — Понесешь, а он — в кусты.

Лизка убрала с юбки соринку, улыбнулась.

— От меня, Степанидушка, никто не убежит! Нет на свете такого парня, которого я приворожить не смогла б.

Степанида фыркнула.

— Лешку-москвича не приворожишь! Он к Ксютке прилепился, будто клеем намазанный.

Лизка вскинула голову, ноздри у нее затрепетали, как у оленихи.

— Может, поспорим?

— На что?

— Если завлеку Лешку, ты полтыщи выложишь, если устоит он, я принесу деньги.

— Откуда возьмешь столько-то? — засомневалась Степанида.

— Займу, — беспечно откликнулась Лизка.

Степанида подумала и согласилась.

— Дуры! — рассердился я. — Разве можно на такое спорить?

— Не шуми, — остановила меня Степанида. — Все равно у нее ничего не получится.

Лизка добавила:

— Да и не нужен мне Лешка. Я только свою правоту доказать хочу.

«Шут с тобой, доказывай», — подумал я. Видел я, как Лешка Ксюшу любит, и не сомневался — плакали Лизкины денежки. Она решила у нас заночевать — побоялась одна возвращаться: в городе и окрестностях объявилась какая-то шайка, раздевали прохожих, налеты на ларьки устраивали. Одни люди говорили: «Главарь у них грузин», другие возражали: «Русский он, только похож на грузина».

Степанида испуганно сказала:

— Как бы сюда не пожаловали.

— Пускай приходят, — ответил я. — Денег у нас нет, добра тоже не нажили.

— Тебе легко так говорить, — проворчала Степанида. — А у меня, сам знаешь, сберкнижка.

Лизка усмехнулась.

— Много ли скопила, Степанида?

Она не любила таких расспросов, сразу начинала жаловаться на свою судьбу, утверждала, что ей, немощной старухе, жить трудно. Так она запричитала и сейчас.

— Не прикидывайся! — напустилась на нее Лизка. — Ты старухой лет через двадцать будешь.

Степанида испуганно смолкла, потом, неожиданно рассмеявшись, объяснила:

— Это я по привычке себя так назвала. Старухам пощедрей подают.

Я покосился на Витька — он не упускал возможности прицепиться к Степаниде. Но в этот вечер Витек был тише воды и ниже травы: после Лешкиного отъезда сильно загрустил. «Как бы припадок не начался», — с беспокойством подумал я и поискал глазами ложку, которую в случае припадка — так наказала Ксюша — надо будет протолкнуть ему в рот. Ксюша это делала ловко, а как получится у меня, я и понятия не имел…

Ксюша и Лешка воротились, как и обещали, через неделю. Денек выдался — лучше не пожелаешь. Солнце припекало, будто весна наступила, и только с моря тянуло холодком и пахло солью. Я с наслаждением вдохнул, помассировал ногу — все надеялся, что хромота поубавится. Посмотрел из-под руки вдаль — движется что-то. Вначале решил — померещилось, потом Ксюшу и Лешку узнал. Шли они по тропке, кусты и камни огибали. Эту тропку мы протоптали. Раньше в город только Степанида ходила, а теперь нас пятеро было, да и Лизка с ухажерами тоже траву мяла, камушки ногами раскидывала.

Степанида и Витек, несмотря на хорошее утро, еще спали. А я пораньше встал — в город собрался: деньги кончились, надо было чувяки продать. Теперь решил: «С Ксюшей и Лешкой побуду, может, им помощь понадобится».

Мальчугана нес Лешка. Тот, видать, сомлел, дремал на руках. Какой он, издали не было видно.

— Идут! — крикнул я, обернувшись к хижине.

— Чего орешь? — откликнулась спросонок Степанида.

— Ксюша с Лешкой воротились!

Почти тотчас Степанида вышла, наспех одетая. Прищурившись, посмотрела на тропку.

— Ничего не видать.

— Полевей смотри, вот они — уступ огибают.

Степанида кивнула.

— Теперь вижу.

Она отошла к ручью, плеснула на лицо. Задрав платье, вытерлась исподней рубахой. Я снова увидел ее ноги и подумал, что Степанида вполне могла бы завлечь любого мужчину, если бы не прикидывалась старухой.

Степанида перехватила мой взгляд, с напускной суровостью проворчала:

— Чего уставился? Твоя любимица воротилась — вот на нее и глазей. — Помолчала и добавила: — Будет теперь у нас детский сад.

— Мальчонка не помешает, — поспешно возразил я. — Да и не задержатся они на Кавказе. Как получит Лешка письмо от фронтового друга, так и уедут.

Степанида вздохнула.

— Я про детский сад просто так сказала. Мне мальчонка не помеха. Звать-то его как?

Я потер лоб.

— Запамятовал. Ксюша говорила как, но из головы вылетело.

— Стареешь. — Степанида усмехнулась.

Я и сам понимал — старею: сильно уставал, временами сердце колотилось, будто за ним собаки гнались. Война не прошла бесследно — другого объяснения не было.

Появился Витек — хмурый после сна. Увидел Лешку, издал радостный вопль и помчался к нему, обругав на ходу меня и Степаниду за то, что мы не разбудили его. Степанида никогда не пропускала мимо ушей оскорбления и сейчас крикнула ему вслед:

— Портки, смотри, от радости не потеряй, обормот!

Витек действительно был рад. Временами ему начинало казаться, что Лешка не вернется, и тогда он изводил и меня, и Степаниду разными глупыми вопросами.

Ксюша и Лешка сияли, как начищенные пятаки. Мальчонка протер кулачками заспанные глаза и вдруг улыбнулся мне. «За своего, стервец, признал», — разволновался я. Принял его от Лешки, ласково спросил:

— Звать-то тебя как?

— Мы еще не умеем говорить, — отозвалась Ксюша, — мы только одно словечко можем — «ма». Верно, Славик?

«Славик», — вспомнил я и, не удержавшись, чмокнул его в висок.

Был он худеньким и легким как перышко. Сквозь тонкую кожу просвечивали синие жилки, смышленые глазенки перебегали с одного на другое, задержались, будто споткнулись, на Степаниде — в своем одеянии она выделялась среди нас. Степанида сделала ему «козу». Славик отвернулся. «Не признает», — это почему-то обрадовало меня. На его голове был платок, плотно закрывавший уши, светлые реденькие волосы слиплись на лбу от пота.

— Жарковато ему, — сказал я и посоветовал Ксюше снять платок.

— Простынет, — забеспокоилась она.

— Сегодня хороший день, — возразил я и стал распутывать узел на платке.

По морю ходила рябь, ветер дул с юга. Солнце поднималось все выше и грело все сильней. Не верилось, что в России снег лежит и деревья трещат от мороза.

Степанида ушла побираться. Витек хотел остаться — не терпелось потолковать с Лешкой, но тот сказал, что устал, лег в хижине, свернувшись калачиком: из-под телогрейки, заменявшей ему одеяло, только босые пятки торчали. Витек побегал по полянке взад-вперед, будто заведенный, и умотал в город. Ксюша собрала хворост на костер, стала готовить Славику еду.

— Ты тоже сосни, — посоветовал я. — Парня сам кашкой покормлю.

Ксюша с благодарностью взглянула на меня и тоже пошла спать.

Я накормил Славика, погулял с ним по берегу моря и, когда он заснул у меня на руках, сел на согретый солнцем камень. Хорошо было, приятно. Ручей журчал, и лениво волны плескались. Разбуженные солнцем мухи ошалело носились в воздухе, норовили на Славика сесть. Я отгонял их рукой. Спал мальчонка сладко, приоткрыв рот. Я глядел на него и спрашивал себя — на кого он похож. Иногда мне казалось — на Ксюшу, иногда — нет. В маленьких детях трудно угадывается сходство с родителями — это я по своим племянникам судил. Когда они совсем маленькими были, казалось — на мать похожи, а как подросли — отцовский облик в них проявился. Очень захотелось мне, чтобы Славик на Ксюшу стал похожим. И еще беспокоился я, как будет относиться к нему Лешка. Ведь как ни крути, Славик был ему чужим. В том, что у Ксюши и Лешки будут свои дети, я не сомневался. Отгоняя от Славика мух, жалел его, сироту, надеялся, что Ксюша не даст его в обиду…

Вечером пришла Лизка. Спросила у Степаниды — она полоскала в ручье какую-то тряпку:

— Вернулись?

— Весь день дрыхли, — ответила Степанида. — Сейчас ужинать будут.

Лизка заявилась с новым ухажером — таким же покладистым и бессловесным парнем, как и остальные.

— Еще одного подцепила? — проворчала Степанида.

— Он сам прицепился. — Лизка потрепала засмущавшегося парня по щеке.

Когда мы отужинали и, по обыкновению, расселись вокруг костра, она стала завлекать Лешку. Я спервоначала ничего не заметил, обратил на это внимание после того, как Степанида, подмигнув мне, указала взглядом на Лизку. Раньше он с Ксюши глаз не сводил, а теперь тайком посматривал на Лизку. Она в новом платье была, косы вокруг головы положила — залюбуешься. И завлекала Лешку умеючи — не каждая так сумеет: глазки не строила, не хихикала — только улыбалась ему. И так улыбалась, что можно было с ума сойти. «Ну и ведьма! — подумал я. — За такой ноги сами понесут, если поманит». На душе стало пакостно, обругал я себя за то, что, сам того не желая, навредил Ксюше, Она, простая душа, ничего не понимала, ничего не видела: часто от костра отлучалась, проверяла — не проснулся ли Славик.

Лизкин ухажер косился на Лешку, как на заклятого врага. Лизка что-то шепнула ему, и он сразу успокоился.

Когда они ушли, я не выдержал, предложил Лешке прогуляться. А что и как сказать, понятия не имел. Разные слова на языке вертелись, но все какие-то бросовые. Шел и вздыхал.

— Ты чего, Тимофеевич? — спросил Лешка.

Он меня всегда Тимофеевичем называл. Ксюша и Витек — дядей Колей, Степанида — когда как, но чаще уважительно — Николаем Тимофеевичем.

— Лизка — бедовая девка, — сказал я. — Ей палец в рот не клади.

— Красивая, — задумчиво отозвался Лешка.

Иной раз одного слова достаточно, чтобы понять, что к чему. И по тому, как произнес Лешка слово «красивая», понял я — плохи дела, забеспокоился:

— Смотри, парень, смотри. У Лизки одно на уме — баловство, а Ксюше — обида.

Лешка ничего не ответил, и это сильно огорчило меня…

На другой день Лизка снова пришла и снова стала завлекать Лешку. Но он открыто своего интереса к ней не проявлял. «Видно, вчерашний разговор с ним не пустым был», — обрадовался я и, улучив момент, шепнул Лизке:

— Зря стараешься, девка.

Она перевела взгляд на Ксюшу.

— Не боишься, что отобью москвича?

Ксюша улыбнулась, ласково посмотрела на Лешку. Он смутился, забегал глазами, будто схваченный за руку воришка.

Придраться к Лизке было трудно: она не лезла напролом, своей цели добивалась исподволь. Я, конечно, не все видел и не все понимал. Степанида говорила Ксюше, что Лизка просто шутит, ревность в ухажерах вызывает. Вскоре я и сам стал думать так. И в горле ком образовался, когда однажды Лизка сказала Степаниде:

— Гони денежки!

— Какие денежки!

Лизка рассмеялась ей прямо в лицо, посмотрела на Лешку.

— Сам признаешься или мне рассказать?

Лешка как сидел, так и остался сидеть. И хотя костер бросал красные отблески на наши лица, я заметил, как побледнел он.

— Раскошеливайся, Степанида, — продолжала Лизка. — А ты, подружка, — она повернулась к Ксюше, — не расстраивайся. Я просто доказать хотела, что любого завлеку.

Ксюша кинула взгляд на сникшего Лешку, молча поднялась, пошла в хижину.

— Не убудет его! — крикнула ей вслед Лизка.

— Шальная ты, — пробормотал я.

— Какая есть, — с вызовом ответила Лизка и снова потребовала у Степаниды деньги.

Костер почти догорел, только угли мерцали и тонкой струйкой вился угарный дым.

— Ксютка этого не простит! — Витек не скрывал своей радости. Он все уши прожужжал Лешке, уговаривал его не жениться.

— Помолчи! — прикрикнул на него я.

Витек что-то пробормотал, побрел к морю. Лизка и Степанида тоже отошли. Мы остались с Лешкой вдвоем. Я назвал его дураком, добавил:

— Променял шило на мыло.

— Сам не понимаю, как получилось, — сглатывая слова, признался Лешка. — Задурила она мне голову, такой желанной стала, что… — Он смолк.

— Бывает, — согласился я и подумал, что Лизка даже больного с постели поднимет и немощного старца расшевелит, ей, видимо, народу написано мужчин совращать, семьи разбивать. И еще подумал я, что так поступает она не из-за испорченности, а то ли от скуки, то ли от сознания своей женской силы, красоты.

Лешка перебирал рукой камушки, отшвыривал мелкие.

— Ступай к Ксюше, — посоветовал я. — Может, она поймет тебя.

Лешка вскочил. Степанида тоже хотела войти в хижину, но я не пустил ее.

— Деньги отдать надо, — проворчала Степанида, косясь на разгоряченную разговором Лизку.

— Успеешь, — возразил я. — Там сейчас человеческая судьба решается.

Лизка рассмеялась.

— Блажит Ксютка.

— Не болтай! — рассердился я.

Лизка помотала головой.

— Лучше аборт сделать.

— За это судят, — напомнила Степанида.

— Волков бояться — в лес не ходить, — возразила Лизка. — Я и Ксютку бранила за то, что она от ребенка не избавилась.

— Чего же она тебе отвечала? — заинтересованно спросил я.

— Грех! — передразнила Лизке Ксюшу.

Я кивнул.

— Она права.

— Ни черта ты не понимаешь в этом! — Лизка прикрыла ладонью зевок. — Если так рассуждать, то и десятерых родить можно. Вся жизнь в пеленках пройдет.

— Для хороших женщин ближе детей и семьи ничего нет, — не согласился я. — Семья — вот что каждому человеку нужно.

— Верно, верно, — закивала Степанида. Повернувшись к Лизке, добавила: — Поверь мне, девка, это действительно так.

— Чего же не обзавелась семьей? — спросила Лизка. Степанида вздохнула.

— Должно быть, такая моя планида — одной свой век доживать.

Степанида сказала то, о чем последнее время я думал сам. Когда в госпитале лежал, мечтал: найду мать, сестру, племянников, новый дом построю, познакомлюсь с какой-нибудь вдовушкой, буду жить — сам себе хозяин. И очень хотелось, чтобы сердце к этой вдовушке лежало. Без этого не представлял я семейную жизнь. Но одно дело мечты, хотение, другое — действительность. Кроме Степаниды да горластых торговок на барахолке, я ни с кем из женщин не познакомился. Ведь не оставишь же посреди улицы ту, которая приглянулась. До войны и в госпитале я не терялся, не упускал своего шанса. А как хромым сделался, сник, только мечтами себя тешил. И так привык в мыслях называть Ксюшу дочкой, что стал стариком себя считать. А теперь вот и Славик появился. Сам вызвался нянькой быть. Ксюша хотела вместе с малышом в город ходить, но я не позволил. Сказал: «Сапожное ремесло сидения требует, да и трудно мне, хромому, туда-сюда мотаться, а новые чувяки, когда сошьются, ты по-прежнему продавать станешь — вот мы и будем квиты». Она согласилась.

Славик меня больше своей мамки любил. Утром проснется — и сразу ко мне. Он еще плохо ходил. Сделает два шажка и плюхнется наземь. Смехота! Но всегда сам добирался. Залезет в постель, ляжет рядом — благодать! Он тепленьким был, и пахло от него хорошо. Я ему сказки рассказывал, которые с детства помнил. А когда все пересказал, сам стал их выдумывать. Работать он мне не мешал. Возился на солнышке, камушки собирал. Я ему про море объяснял, про небо, про солнце, про птичек, которые с ветки на ветку перескакивали, высматривали что-то, учил Лешку папкой называть. А он, стервец, мне «па» говорил. Даже совестно становилось. Все смеялись. Степанида в шутку советовала Ксюше на алименты подать, добавляла, что судьи никаких других доказательств не потребуют: как услышат, что мальчонка меня папкой называет, так и вынесут решение — платить…

Ксюша и Лешка не помирились. Вышел он из хижины — губы трясутся.

Лизка посмотрела на него и сама вызвалась потолковать с Ксюшей. Выскочила злющая-презлющая, обозвала Ксюшу дурой, попросила Лешку проводить ее.

Я велел Лешке не ходить — побоялся, что Лизка еще какой-нибудь фортель выкинет.

Она поняла это, поиграла глазами.

— Может, ты, Николай Тимофеевич, меня проводишь?

Витек тоже пошел с нами. Лизка смеялась и шутила. Такими словами сорила, что в пот меня вгоняла. И очень хорошо представил я, как случался грех. Напоследок Лизка сказала:

— Больше не приду к вам!

Я подумал, что она никогда не была Ксюше подругой.

Утром Лешка пожаловался, что Ксюша только слушала его. Когда он руку ей протянул, чтоб помириться, головой покачала. Я посочувствовал Лешке, а про себя подумал: «Нашего брата в ежовых рукавицах держать надо. Если только по головке гладить, то слез не напасешься».

Зауважал я Ксюшу больше прежнего. Лешка места себе не находил, уехать грозился. Ксюша молчала. Еще недавно в ее глазах радость была, теперь они грустными сделались. Она по-прежнему у обеспеченных людей работала. Вечером обед готовила, Славика обстирывала. И все молчком, молчком. Лешка и так к ней подъезжал и эдак, а она — словно глухая.

Вначале Витек радовался, что у них разлад получился. Потом увидел, что Лешка сохнет, стал приставать к Ксюше, заставлял ее помириться. Степанида тоже сказала:

— Смотри, девка, не прогадай! Женихи сейчас на дорогах не валяются — вона сколько парней и мужчин на войне побило.

А я посмеивался про себя: «Это на пользу Лешке, крепче любить будет». Решил помирить их, как только подходящий момент представится. Хорошие слова приготовил, не сомневался, что Ксюша простит его.

Но жизнь другой поворот сделала. В России еще холода стояли, а тут, на побережье, уже весной пахло. Небо все синей становилось, и солнце жарче грело. Еще неделю назад птицы молчком по деревьям шныряли, теперь щебетали с утра до вечера — чувствовали весну и радовались. Я тоже, наверное, радовался бы, но вчера в милиции мне сказали, что по имеющимся сведениям моя мать, сестра и племянники, должно быть, погибли: эшелон, в котором они эвакуировались, под бомбежку попал. Вышел я из милиции, слезу смахнул. Но разве слезами горю поможешь? Решил, как только лето наступит, уехать в свой родной город, навсегда обосноваться там. Человека всегда в родные края тянет, как бы голодно и холодно ни было там.

В тот день пасмурно было, хотя и тепло. Два раза дождик начинался — побрызгает и перестанет. Море тихим было — таким я его давно не видел. На камнях мокрые водоросли лежали. Над вершинами гор застыли дождевые облака.

— Ночью хлынет, — определила Степанида, посмотрев на небо.

— Навряд ли. — К сильному дождю у меня рана «стреляла», а сейчас никакой боли не было.

Мы поужинали, посидели у костра.

— Спать? — ни к кому не обращаясь, сказала Степанида.

Ксюша сладко зевнула.

— Сразу засну.

— В пасмурные дни всегда спать хочется, — объяснил я.

Витек решил прогуляться перед сном, а мы направились в хижину.

Ксюша скрылась за занавесочкой, керосиновую лампу засветила. Я тоже имел такую же. Иногда, прикрутив фитиль, допоздна работал. Степанида дармовым огнем пользовалась — экономила. Она и харчилась хуже нас. Намочит в миске сухарей, сделает тюрю, капнет подсолнечного масла — вот и весь ужин. На обед, если в город не ходила, то же самое готовила. Я много раз говорилен:

— Фрукты покупай — они тут дешевые.

— Туда пятерка, сюда пятерка, — отвечала она, — не напасешься.

Степанида никого не угощала. Даже Славику ничего не покупала. А мы — Витек, Лешка, я — всегда приносили ему красных петушков на палочке. Он любил их. Яблоко или, к примеру, мандаринку не брал, а петушка — только покажи. Измазюкает красным сиропом лицо — только глазенки блестят. Ксюша говорила: «От сладкого аппетит пропадает». Я возражал: «Пусть!»

Занавесочка жиденькой была. Я видел, как Ксюша постель стелила. Потом она к Славику наклонилась, одеялко поправила, поцеловала его, задула огонь. Лешка вполголоса сказал мне:

— Завтра уйду отсюда.

— Вольному воля, — ответил я и подумал: «Никуда ты, парень, не денешься. Обязательно помирю тебя с Ксюшей».

В этот миг Витек вбежал, сказал Лешке, что спрашивает его какой-то парень.

— Чего же он сюда не взойдет? — удивился я.

— Не хочет. Велел Лешку позвать.

«Должно быть, тот самый приятель», — догадался я и ощутил вдруг беспокойство, стал прислушиваться, когда Лешка вышел, даже Степаниде велел потише говорить — она любила на ночь порассуждать.

Послышались голоса. Лешка возмущался, а что говорил, непонятно было.

Я направился к выходу — решил узнать, что там стряслось. В дверях с Лешкой столкнулся. Он мне и слова сказать не успел — парень вошел. Задел меня плечом, чуть не сшиб, и не извинился. Глянул я на этого пария и онемел — Васька. Одежка на нем справная была — лакированные полуботинки, коверкотовый пиджак, синие, чуть замаранные снизу брюки. Гладким, сволочь, стал, мордатым. Один карман оттопыривался. «Револьвер там», — догадался я.

— Послушай-ка, Тимофеевич, что он предлагает! — выпалил Лешка.

— Тот самый приятель? — уточнил я.

Лешка кивнул.

— Раскаиваюсь, что познакомился с ним!

Васька перевел глаза на меня, удивился.

— Ты?

— Как видишь.

— Видать, не зря болтают: гора с горой не сходится, а человек с человеком…

— Погоди! — перебил я Ваську. — Чего тебе от Лешки понадобилось?

Он сузил глаза, сплюнул, будто на улице находился.

— Не твоего ума дело, хромой!

Задели меня эти слова. Окинул я Ваську взглядом, спросил с подначкой:

— За прежнее принялся?

Лешка все хотел спросить о чем-то и наконец пробормотал:

— Разве ты знаком с ним, Тимофеевич?

— Две недели у его родителей квартировал. А потом он с лагеря вернулся и выгнал меня.

— С какого лагеря?

Васька ухмыльнулся.

— С пионерского, с какого еще! Растолкуй ему, хромой, что к чему.

Держался Васька нагло, будто у себя дома находился. Во мне злость закипела. Повернулся я к Лешке и отчеканил:

— Предупреждал же тебя — поосмотрительнее будь! Повстречал человека в хорошей одежке и уши развесил. Не в органах он служит, а разбоем занимается. До сих пор сидел бы, если бы не победа. Сколько людей свои головы на фронте скинули, он же, бандюга, спасся.

— Валяй, валяй, — подзадоривал меня Васька.

— Заткнись! — взорвался я. — Наше правительство, откровенно сказать, промашку сделало, что таких, как ты, на волю выпустило.

— Ша! — тихо сказал Васька.

Меня дрожь колотила. Вспомнил я фронт, атаку, после которой инвалидом стал, молоденьких ребятишек вспомнил, что в нашу роту с пополнением прибывали. Сколько их, необстрелянных, в первых же боях погибало. И ничего нельзя было поделать, потому что война шла и от этих ребятишек зависела судьба нашей страны. А Васька во время войны грабежами занимался, пользовался тем, что в милиции людей поубавилось. Встречались мне на фронте бывшие воры и грабители. Они свой позор кровью смыли, хорошими солдатами сделались, а Ваське народный суд побоялся доверить оружие.

Высказал я все это Ваське. Он плюнул себе под ноги, снова ухмыльнулся.

— Не смей плевать в помещении, сволочь! — взорвался Лешка.

Васька зло рассмеялся.

— Недолго осталось тявкать. В рванье ходишь, а мог бы сотнями швырять. Хотел вместе с тобой в Москву двинуть — там есть где развернуться. По-хорошему просил подтвердить в милиции, что мы вчера весь день вместе находились. А ты разные вопросы начал задавать, словно следователь. Ничего другого не остается мне теперь, как пришить всех вас.

Степанида вскрикнула. Васька крикнул:

— Начнешь выть — первой шлепну!

Степанида сразу затихла.

— За такие дела вышка полагается, — предупредил я Ваську.

Он снова плюнул себе под ноги.

— Если поймают меня, все равно шлепнут.

Витек глазами хлопал. Лешка что-то обдумывал. Степанида притаилась на своем топчане — ни жива ни мертва. А что Ксюша делала, я не видел — ее занавесочка скрывала. «Вот и пришел твой смертный час, Николай Тимофеевич, — решил я. — Фронт прошел, а сейчас от бандитской пули погибнешь». Но страха в душе не было. Только одно на уме вертелось — откуда такие, как Васька, берутся?

Васька молча смотрел на нас, ухмылялся.

— Вынай свой пистолет! — не вытерпел я. — Первым смерть приму.

Васька кивнул, вынул «ТТ», но навел его не на меня — на Лешку. Я обмер. И тут занавесочку будто ветром подняло: Ксюша выбежала на середину хижины, встала перед Лешкой, бросила Ваське в лицо:

— Только через мой труп!

Васька щелкнул языком.

— Ты и есть та самая Ксютка, про которою Лешка мне все уши прожужжал? Симпатяга — ничего не скажешь. А теперь отойди-ка, красоточка, в сторону — дай мне с Лешкой поквитаться.

Ксюша не шевельнулась.

— Прочь! — рявкнул Васька и рванулся к ней.

Ксюша ударила его по руке. Витек, будто только и ожидал этого, бросился Ваське под ноги, сшиб его. Мы растерялись, а он, хотя и больным был, находчивость проявил.

Но Васька все же успел нажать на спусковой крючок. Я подумал, что пуля в стену ушла. Лешка навалился на Ваську. Он пониже бандита был, но злость ему силу придала — Васька под ним только ногами дрыгал. Скрутили мы Ваську, по роже саданули, обыскали. В карманах деньги были — сторублевые бумажки, я сроду не видал столько, и две обоймы.

— Черти слепые! — вдруг крикнула Степанида.

Мы оглянулись и увидели: Ксюша тоже лежит. Лешка кинулся к ней, поднял на руки, стал бормотать что-то. Она в беспамятстве была. Я почему-то решил, что это обморок, что пуля только мякоть задела. Велел Лешке отнести Ксюшу за занавесочку, Витька к ручью послал — за холодной водой, достал свою рубаху, отодрал рукава — бинт скатал. На Ксюшином платье, под левой грудью, кровавое пятно расползалось.

— Расстегни-ка, — приказал я Лешке и додумал, что сейчас Ксюша обязательно очнется.

Но она даже не шевельнулась. Промывая рану, я понял, что ошибся: пуля далеко прошла. Пробормотал:

— Доктора надо.

Витек кинулся к двери.

— Я мигом! Одна нога тут, другая там.

— Погоди, — остановил его я и посмотрел на Лешку.

Он понял меня. У Витька уже давно припадка не было. Побоялись мы, что грохнется он посреди дороги, не добежит до города.

— Я побегу, — сказал Лешка и, чтобы Витек ни о чем таком не догадался, добавил, глядя на него: — Ноги у меня подлиннее твоих.

Лешка во всю мочь побежал — было слышно, как из-под его ног сыплются камни.

Керосиновая лампа чадила. Надо было бы нагар снять, но я не отходил от Ксюши. Дышала она с присвистом, в груди булькало. Витек то и дело к ручью бегал — свежую воду приносил. Я смачивал полотенце, клал его на Ксюшин лоб. Он у нее горячим был, словно натопленная печь. Степанида по-прежнему на своем месте сидела, изредка вздыхала. Васька потерся щекой о плечо, хрипло сказал:

— Отпусти меня, хромой, а то хуже будет. Мои корешата условного часа дожидаются. Если не появлюсь в срок, сюда придут.

— А это видел? — Я показал Ваське пистолет. — Пуль хватит, а стреляю без промаха.

Я действительно метко целил. Командир нашей роты все обещал меня в снайперскую школу определить, но ведь на фронте как бывает: предполагаешь одно, получается другое.

Васька ругаться стал, Побоялся я, что он Славика разбудит, прикрикнул на него, чтоб замолчал, но он — ни в какую.

«Сейчас перестанешь», — подумал я и сказал Витьку:

— Тряпку дай, кляп ему в глотку вобьем.

Как ни крутил Васька головой, как ни старался куснуть меня, мы все же затолкали тряпку ему в рот.

— Задохнется, — забеспокоился Витек.

— Ничего ему, бандиту, не сделается, — успокоил я.

Витек зевнул во весь рот.

— Приляг, — посоветовал я.

Заснул он сразу. Я потушил лампу и тоже лег, но ухо востро держал: Васька мог соврать про своих напарников, а мог и правду сказать. Но с оружием я чувствовал себя уверенно — на фронте не в такие переплеты попадал.

Славик заворочался на своей постели, хныкнул. Я подошел к нему.

— Чего тебе, милый?

Вышел я с ним на волю. Облака, которые над вершинами были, уползли куда-то. Звезды, будто медали, светились. От скал холодком тянуло. Накинул я на Славика свой пиджак, подержал под кусточком, потом понес его в хижину. Он прижался ко мне, «па» сказал.

— Твой папка в город побег. — Я по-прежнему, приучал Славика называть Лешку отцом, но он не слушался.

— Па, — повторил Славик и обнял меня, стервец.

На моих глазах мокрота выступила. В этот момент ничего не пожалел бы, чтобы взаправду его отцом сделаться или на худой конец дедом.

Уложил я Славика, одеялом накрыл, по головке погладил.

— Спи.

К Ксюше подошел, спичкой чиркнул. Она глаза открыла, хотела что-то сказать, но с губ только хрип сорвался.

— Молчи, молчи, — забеспокоился я. — Лешка в город побег, за доктором. Крепко любит он тебя.

Спичка обожгла пальцы, погасла.

— За Славика не тревожься, — продолжал я, — послежу за ним, пока ты в больнице находиться будешь.

Поправил я повязку — она сильно кровью пропиталась, полотенце на лбу сменил. На Ваську глянул — еще одну спичку извел. Дрыхнул он. Я удивился: связанный, во рту кляп, а дрыхнет. Веревки потрогал — крепко держат. Снова лег. Лежал с открытыми глазами и бога молил, чтобы Лешка поскорее воротился. «Сделают Ксюше операцию — и станет она справной, как и другие женщины, только отметина на груди останется», — понадеялся я.

Степанида шумно вздохнула.

— Не спишь? — спросил я.

— Разве уснешь? — Она помолчала. — Поговорить хочется.

— Говори. Только шепотком, чтоб Славика не разбудить.

Она подошла, присела на мою постель.

— Страшно.

— На фронте страшней было.

— Набежит милиция, допросы начнутся, в свидетели запишут.

— Без этого не обойдется.

— Не хочу! — выкрикнула Степанида. — Вдруг сберкнижку найдут и деньги отымут.

— Не кричи, — строго сказал я и добавил: — Не беспокойся за свои деньги — не отымут.

Несколько мгновений Степанида молчала — обдумывала что-то, потом призналась:

— Много их у меня — всю жизнь откладывала. Зарок был — тридцать тыщ скопить. Хочу домик и коровенку купить, сколько лет про это мечтала. Еще бы полгода — ровнехонько было бы. А сейчас решила — баста! — Она снова помолчала и деловито произнесла: — Есть, Николай Тимофеевич, к тебе предложение: как кончится эта напасть, уйдем отселе, вместе жить будем. Ты мужчина самостоятельный — это я давно поняла. Ты не думай, что я какая-нибудь, я всегда соблюдала себя, за все года только с одним согрешила. Давно это было, когда я еще в прислугах жила. Ходил ко мне человек, на три года моложе. Замуж звал. Я отказала ему — побоялась хлебное место потерять. А теперь жалею. Если даже того человека на войне убило, ребеночек остался бы — все же не одна. Страшно одной жить! А сойтись с кем попало не могу. Лучше тебя никого не найти. Завтра куплю хорошее платье, волосы расчешу — не узнаешь. Ты пощупай, какие груди-то у меня, как у молоденькой.

В последних словах было бесстыдство, но в темноте мужчины и женщины не такое друг другу говорят. Я почувствовал прикосновение ее бедра, маленьких упругих грудей, хотел обнять Степаниду, но она вдруг сказала:

— На кой тебе Ксютка и этот самый Славик? У нас свои детки будут.

Если бы Степанида промолчала, то я, наверное, не устоял бы.

— Пусти-ка, — прохрипел я. — Надо Лешку встретить.

— Останься, — попросила Степанида.

Я не ответил. Перед тем как выйти, снова на Ксюшу глянул, полотенце сменил.

Звезды потускнели — рассвет приближался. Было слышно, как шумит ручей. Я курил и думал: «А что будет, если доктор откажется в такую даль идти, если Лешка один вернется?» Когда окурок пальцы обжег, бросил его, ногой растер. Оглянулся — позади Степанида стоит. Жалко мне ее стало. Спросил:

— Чего поднялась?

Она поправила платок, пробормотала:

— Видно, на роду мне написано: всю жизнь одной быть.

Я хотел сказать ей что-нибудь ласковое, но все хорошие слова в этот миг повыскакивали из головы.

Появился заспанный Витек.

— Отдохнул? — обрадовался ему я.

— Васька разбудил. Катался по хижине, хотел веревки перетереть.

— Надо пойти посмотреть, — забеспокоился я. — Не ровен час — освободится и убежит.

— Не убежит, — сказал Витек. — Я его палкой стукнул.

— Не зашиб?

— Нет.

— Зря, — огорчилась Степанида. — С тебя, недоумка, никакого спроса не было бы, а нас засудили бы.

— Помолчи! — разозлился я. — Суд определит наказание. Наше дело — властям Ваську сдать.

С горы камушки покатились. За этой горой дорога была. Какая она, я и представления не имел, потому что с поврежденной ногой не мог на гору взобраться. А Лешка и Витек говорили, что там дорога хорошая, прямо в город ведет, только добраться до нее трудно — гора крутая.

Я думал, что Лешка доктора по берегу приведет, а они, видать, на машине подкатили. Витек крикнул:

— Эй!

— Не ори, — напустилась на него Степанида. — Вдруг это Васькины дружки.

Я рассмеялся.

— Жулики тишком ходят, а тут — грохот.

Вместе с Лешкой пришли четверо — молоденькая докторша, лейтенант, который насчет квартиры мне посодействовал, и еще двое в гражданской одежде, «Из уголовного розыска», — догадался я.

Лейтенант поздоровался и спросил:

— Васька?

— Он, — подтвердил я.

Лешка поторопил докторшу к Ксюше. Лейтенант включил фонарик. Луч скользнул по стене, остановился на Ксюше. И я сразу понял — мертвая она…

Что дальше было, вспоминать больно. Лешка, будто пацаненок, рыдал, с Витьком припадок случился, даже Степанида выронила несколько слезинок. Лейтенант, как положено, протокол составил, подписаться дал. Попросил погодить с отъездом, сказал, что следствию это очень поможет. Мы пообещали выполнить все, что по закону требуется. Но Степанида нарушила слово — утром укатила, даже одеялко оставила.

Не хотелось отпускать от себя Славика, но все же пришлось на время в приют его сдать — меня и Лешку каждый день в милицию вызывали. Витька не допрашивали — он совсем свихнулся, заговариваться стал, в больницу его положили.

Лешка, как заведенный, твердил, что заместо отца Славику будет. Я сомневался: с горя, думал, так говорит и от молодости лет. Сам собирался Славика усыновить, сказал невзначай об этом Лешке. Он как-то не так посмотрел на меня и больше о Славике не вспоминал. Мне досадно стало: ругнулся про себя, мысленно обозвал Лешку трепачом. Вскоре после этого лейтенант сказал нам:

— Можете уезжать на все четыре стороны. Свидетелей без вас предостаточно.

На следующий день пошел я в приют — хотел потолковать с заведующей насчет усыновления, Она на меня глаза выпучила.

— Забрали малыша.

— Кто-о?

— Отец.

Оказалось, обвел меня Лешка вокруг пальца — настоящим отцом назвался. И уехал. Я сильно расстроился, а потом подумал: «Для Славика это лучше. В Москве будет жить, в культурной семье…»

Давно это было, Лешка, наверное, уже дедом стал.

Довесок

Рассказ

Идет взвод, топчет бутсами листья, припорошенные только что выпавшим снегом — тем снегом, что, может, растает, если потеплеет чуть, а может, так и останется лежать до весны, накрытый другим снегом.

Идет взвод — тридцать шесть парней 1926 года рождения, не считая помкомвзвода товарища Кобзика — малого с ногами, похожими на ухват, и лицом хмурым, как осенняя погода. Лихо идет взвод — шаг печатает. Тридцать шесть ног поднимаются разом и — хрясь! — на припорошенные снегом листья. Мягки листья, а все равно гулко.

Глянешь на взвод — геометрия. Старшина роты недаром этот взвод квадратом называет. А взводный — лейтенант Долгушин — добавляет:

— Квадрат-то он квадрат, да только с довеском.

Довесок известно кто — Зыкин Петька. Он всегда отстает.

— А ну, подтянись! — кричит ему помкомвзвода.

Петька старается, но все равно отстает. Мал он ростом и хил — всего сто сорок девять сантиметров. Когда обмундирование новобранцам выдавали, в казарме хохот стоял. Напялил Петька гимнастерку, а она до колен. В штанах Петька и вовсе утоп. Товарищ Кобзик подтянул на нем штаны и сплюнул, огорченный:

— Где ж их стягивать-то, а? Под мышками, что ли?

Петька ничего не ответил. А что отвечать-то, когда мать его таким родила.

Шинель на Петьке, как на пугале огородном, висит. В плечах широка, подшитые полы бьют по ногам — шаг путают. Петька хотел отрезать их, но старшина роты не позволил.

— Нельзя, — сказал старшина. — Шинель — казенное имущество…

— А ну подтянись, Зыкин! — раздраженно повторяет помкомвзвода. — Весь  а р т у р а ж  портишь!

Что такое артураж, Петька не знает. Любит товарищ Кобзик разные заковыристые слова. Сильно грамотный он — до войны в зоотехникуме учился. Метил в кавалерию, а попал в пехоту, чтобы сна не было тем начальникам, которые все шиворот-навыворот делают: тех, кто в моторах силен, в кавалерию определяют, а настоящих конников на танки сажают или, что еще хуже, в пехоту откомандировывают. Каждую ночь видит товарищ Кобзик во сне вороных коней и себя с шашкой наголо, а проснется, сразу вспоминает квадрат с Довеском. Ох, уж этот Довесок! За него, за Зыкина, товарищу Кобзику крепко попадает и от взводного, и от командира роты. Хоть товарищ Кобзик и большой начальник, ему тоже мозги промывают. «Свалился же на мою голову Довесок этот, — думает товарищ Кобзик, неодобрительно косясь на сбивающегося на рысь Зыкина. — Разве это солдат? В кавалерии таких не было, нет и не будет».

— Ать-два! Ать-два! — командует товарищ Кобзик, а сам думает: «Эх, кавалерия, кавалерия».

Уже пять рапортов накатал товарищ Кобзик насчет кавалерии, и все мимо. Утром взводный сказал ему:

— Больше не пиши. Война идет, а ты — рапорты. Начальство само решит — кого куда. Ясно?

— Так точно, товарищ лейтенант! — ответил помкомвзвода и подумал: «Видать, до конца войны в пехоте топать».

Именно поэтому у товарища Кобзика сегодня настроение паршивое. Обычно товарищ Кобзик не очень-то. За все время он Зыкина всего один раз наказал. За дело, конечно. Недели две назад Петька растянулся прямо на мостовой. Прохожие вначале рты разинули, а потом расхохотались. Каково это было слышать товарищу Кобзику? Он, ясное дело, рассвирепел и тут же, на улице, вкатил Петьке три наряда вне очереди. Ребята сказали Петьке, что он дешево отделался, что за такой срам и «губы» мало.

— Тебе бы, Зыкин, в цирке выступать, — сказал в тот день помкомвзвода. — Ты на артиста Карандаша дюже смахиваешь.

Это товарищ Кобзик точно приметил. По обличью Петька и в самом деле на Карандаша похож — только усы приклеить да котелок нацепить.

«Злой сегодня товарищ Кобзик, — думает Петька. — Запросто может еще наряд влепить».

Петька старается не отставать, но попробуй не отстань, когда направляющий Гришка Никитин жмет и жмет. Ходули у Гришки — дай бог всякому, а рост — мечта. Один метр восемьдесят девять сантиметров — вот какой у Гришки Никитина рост! Всего одного сантиметра не хватило Гришке до ста девяноста. Петьке столько же не хватает, но только до ста пятидесяти. Петьке кажется, что этот один сантиметр словно бы роднит его с Гришкой — самым высоким парнем в роте.

Никитин для Петьки, после товарища Кобзика, самый главный авторитет. Он тоже сильно образованный — восемь классов кончил. Родители у него все науки превзошли: мать — доктор, а отец — по инженерной части. Голова у Гришки набита разными историями — такими, что у Петьки подбородок отвисает, когда он слушает его.

«Надо будет спросить у Гришки, что такое артураж», — думает Петька. Понравилось ему это слово. «Ар-ту-раж, ар-ту-раж, — бормочет про себя Петька. — Красиво, но непонятно».

— Взвоод… — тянет на высокой ноте товарищ Кобзик. Петька догадывается, какая сейчас последует команда.

Взвод тоже ждет эту команду и чешет на все сто. В морозном воздухе только гул стоит. Семьдесят две ноги отбивают такт. Помкомвзвода не в счет. Товарищ Кобзик не очень-то строевую жалует. Ему конь вороной нужен и сабля острая — тогда он покажет себя.

Семьдесят две ноги отбивают такт — красотища! Но Петька чувствует: еще немного — и он упадет. Гимнастерка на нем взмокла, ноги словно в чугун обуты. «Потерпи, потерпи», — молит себя Петька и облегченно вздыхает, когда товарищ Кобзик рявкает:

— …стой!

Петька чуть-чуть недотянул.

— Эх ты, горе луковое! — говорит ему товарищ Кобзик и, оглянувшись по сторонам, выражается.

«Здорово! — думает Петька. — У меня так не получилось бы».

У Петьки ничего не получается. За что ни возьмется — смех. Даже ест Петька не так, как все. Кажется, не ест он, а резину тянет. Все отобедают, а он еще ковыряется. Никогда не удается ему в срок уложиться. На «прием пищи» тридцать минут полагается, после чего старшина роты командует:

— Встать!

Петька вскакивает с набитым ртом и смотрит с тоской на миску, в которой осталось еще порядочно каши или пюре с черными вкрапинами.

— Недотепа ты! — каждый раз говорит ему Никитин. — Через силу лопаешь, что ли?

— Нет, — вздыхает Петька. — Я привык медленно. У нас в деревне все так едят.

— Побыстрей ложкой шевели!

— Не получается, — отвечает Петька и снова вздыхает.

— Перекур, — произносит товарищ Кобзик. И командует: — Разойдись!

Взвод бросается в разные стороны, словно осколки разорвавшейся бомбы, а Петька на месте остается — упасть боится. Никитин достает из кармана брюк портсигар с махоркой на самом донышке и сворачивает себе длинную-предлинную самокрутку. Выпуская ровными порциями горьковатый дымок, посматривает на девчат, которых в этом городе видимо-невидимо. Завидует Петька Никитину — рост у него. С ним — мигни только — любая пойдет. А Петька еще ни с кем. Ему Нюрка нравится. Она там, в колхозе, осталась. Нюрка дояркой работает. Щеки у нее тугие, а глаза не то серые, не то голубые — сразу и не определишь. Петька еще ни разу не смотрел на Нюрку глаза в глаза. За Нюркой Витька Зыкин, однофамилец Петькин, увивался. У них полдеревни Зыкины. Нюрка тоже Зыкина. Витька целый год ходил за Нюркой, на гармошке играл ей. У Петьки каждый раз мокрота в глазах появлялась — до того жалостливо играл Витька. А Нюрка хоть бы что. Нюрка говорила Витьке: «Отвяжись, окаянный!» — и у Петьки тогда надежда появлялась. А потом, когда война началась, выяснилось все. Витька, остриженный наголо, ходил по деревне, растягивая гармонь, насколько хватало рук, и орал:

— Па-след-ний но-неш-ний де-не-чек!..

Нюрка смотрела на него, покусывая губы, вытирая пальцем выступившие на глазах слезы. Когда Витька поравнялся с ней, бросилась к нему с криком, таким, что у Петьки сердце сжалось.

— Любимый мой, на кого ж ты меня покидаешь? — причитала Нюрка, осыпая поцелуями Витькино хмельное лицо, а Петька думал: «Счастливый этот Витька. А мне, наверное, не повоевать. Сто раз война кончится, пока мой срок подойдет».

Нюркина изба наискосок от Петькиной. Он часто ходил к ней будто по делу. Откроет дверь, остановится на пороге и — молчок. При виде Нюрки у него все из головы вылетало. А Нюрка и не подозревала, что она нравится Петьке. Нюрка думала, что на любовь способны только красивые и сильные, такие, как Витька. Если бы Нюрке сказали, что ее любит Петька, она не поверила бы.

Петька на три года моложе Витьки. Нюркин ухажер с немцами дрался, а Петька в колхозе работал. На скотном дворе. Покидает солому с час и чувствует: дрожат колени.

— Квелый ты, Петька, не мужик, — говорили женщины.

Нюрка бросила в сердцах:

— Тебя, поди, и в армию не возьмут, не то что других.

Петька понял, на кого она намекает, и вонзил вилы в солому. Кидал он в тот день ее до полного изнеможения. Пришел домой и растянулся на лавке, чувствуя: еще немного, и душа вон.

— Заболел? — спросила мать, ухватом тыча в пышущую жаром пасть печи.

Петька промолчал.

— И в кого ты такой уродился? — продолжала мать, ставя на стол чугунок с картошкой. — Самый старшенький ведь.

Петька скосил глаза на своих братьев и сестер, жадно глядящих на дымящий чугунок, и подумал, что они тоже хилые, потому что на одной картошке сидят.

Сколько Петька помнит себя, он всегда негусто харчился. Каждый день одно и то же: картошка, капуста кислая, селедка с ржавыми боками. А мясцо редко. Мясцо в Петькином доме только по праздникам было — на Октябрьскую да на Новый год. На 1 Мая мать постные пироги пекла, потому как весной скотина сама себя кормит и резать ее грех.

«До войны все ж крепче харчились, — подумал Петька, глядя на обжигающуюся картошкой детвору. — До войны хлебушко был. А сейчас его кот наплакал. Сейчас настоящий хлебушко только во сне видишь. Сейчас и отруби — объедение».

Обо всем этом вспоминает Петька, пока сердце ход свой сбавляет. Товарищ Кобзик в сторонке лясы точит с командирами отделений — про кавалерию небось рассказывает. Никитин окурок жадно тянет, обжигая пальцы, и все на девчат посматривает. «Сейчас на сближение пойдет», — думает Петька и вспоминает про артураж.

— Слышь, Никитин? — говорит Петька, подойдя к Гришке. — Давеча товарищ Кобзик сказал: артураж портишь. Что эти такое — артураж?

Гришка смотрит на Петьку непонимающим взглядом. Потом в его глазах осмысленность появляется.

— Это французское слово, — говорит Гришка. — Помкомвзвода напутал малость. Правильно будет антураж. Так, во всяком случае, моя бабка говорила.

— Бабка? — удивляется Петька.

— Ага, — кивает Никитин. — Она в гимназии училась. По-французски и по-немецки свободно может.

— А ты?

— Я только по-немецки мало-мало.

— А ну, валяй что-нибудь.

— Доннерветтер.

— Что это?

— Черт возьми, — отвечает Гришка и, сделав две торопливые затяжки, бросает окурок.

Петьке ужасно хочется поговорить с ним, расспросить его про бабку: он в жизни своей не встречал бабок, которые по-иностранному могут, но Гришке уже не до него. Гришка, словно конь, ноздри раздул и — к девчатам. «Вот беда-то, — думает Петька, провожая взглядом Гришку. — Так и не узнал я, что такое этот самый антураж. Наверное, это слово порядок обозначает или еще что-нибудь в этом роде».

Гришка к девчатам идет, плечами поводит. Они с виду равнодушные, но сразу видно — ждут.

Пока Гришка с девчатами тары-бары разводит, Петька о Нюрке вспоминает. Много на свете красивых девчат, но Нюрка лучше всех. Для нее, Нюрки, Петька что хочешь сделает. Он даже подвиг совершит — лишь бы на фронт попасть. В кармане гимнастерки у него Нюркина фотокарточка. Нет, ее не Нюрка подарила ему. Петька сам взял фотокарточку из альбома, когда пришел к Нюрке прощаться. Ему давно хотелось иметь Нюркино фото, но он не решался попросить его. В тот день Нюрка отлучилась на минутку, и Петька… Всю ночь не спал — боялся, что Нюрка отберет фотокарточку. Но она, видать, так и не обнаружила пропажу. Этих самых фотокарточек у нее тьма: Нюрка в платочке, Нюрка в новом платье, Нюрка с косой, перекинутой на грудь, Нюрка любила фотографироваться, потому что была красивой. На той фотокарточке, что Петька унес, Нюрка снята во весь рост. Стоит она, опершись локотками на высокую подставку. Позади нее горы и река бурлит. Горы и река ненастоящие. Петька видел эти горы и эту реку на холсте, на фоне которого снимает всех подряд старичок-фотограф — единственный на весь райцентр…

— Становись! — ударяет в барабанные перепонки голос товарища Кобзика, покалякавшего всласть о кавалерии.

Петька вздрагивает. Никитин делает девчатам прощальный жест и бежит на правый фланг, а Петька семенит на левый. Товарищ Кобзик взглядом по рядам скользит и, словно точку ставит, вшпиливает его в Петьку:

— Ну, как, Зыкин, отдышался?

— Так точно, товарищ старший сержант!. — отвечает Петька и выпячивает грудь, стараясь молодцом казаться.

Товарищ Кобзик губы в ухмылке кривит: «Смешной парень, Довесок этот. Ему и впрямь бы в цирке выступать».

Рассекают воздух команды обычные — те, на которые ноги-руки сами реагируют. Петька давит сапогами скрученные морозом листья и думает. «Тяжело в армии. Цельный день — то одно, то другое. Только ночью и отдохнешь, А сегодня не удастся; сегодня в караул идти…»

Плывут по небу облака, луной подсвеченные. Ветер листья шевелит. Когда он пошибче дунет, листья двигаться начинают, шурша таинственно. Петьке чудится: листья говорят что-то. Но что? Вслушивается — непонятно.

Листьев кругом много. Когда новобранцев в этот город привезли, они еще на деревьях висели, чуть тронутые первым дыханием осени. Петьке понравился город — дома каменные, трамваи. До этого он трамваи только в кино видел, когда передвижка приезжала. Дальше районного центра Петька нигде не бывал. Да и в районный центр он не часто ездил, потому как деревня их самая дальняя — двадцать пять километров по большаку. Думал Петька: «Вырасту — в город уйду жить». Не получилось: война помешала. Папаню на третий день взяли, а через два месяца — «похоронная». Мать повыла, конечно, а Петька только губы сжал: не любил отца он. Отец не ту линию в жизни гнул: шабашничал сильно, а деньги не в дом нес — в ларек продовольственный, где водкой, пряниками, печеньем поломанным, «подушечками» и ржавой селедкой торговали. Пряники и все прочее отец не покупал — только водку. За все время — Петька это хорошо помнит — он всего раз принес домой гостинец — слипшиеся в комок «подушечки». Сильно пьяный пришел он в тот день: языком не ворочал. Языком не ворочал, а на мать набросился. У Петьки внутри оборвалось что-то, и он крикнул отцу, вцепившись пальцами в его грудь:

— Не смей!

Отец отшвырнул Петьку, словно пса шелудивого, и отхлестал его ремнем, широким, солдатским ремнем с царским орлом на пряжке. С той поры и возненавидел Петька отца и не переживал, когда «похоронка» пришла. Почти не переживал. Но все же сжалось его сердце, чуть-чуть сжалось, когда он «похоронку» читал…

Винтовка тяжела и неудобна. «Присесть бы», — думает Петька и переворачивает ящик, валяющийся у амбара, или, как говорит товарищ Кобзик, объекта № 5. Что в этом объекте — неизвестно. Одни говорят, пустой он, другие утверждают: добра разного в нем на сто тысяч.

«Сто тысяч — это много, — думает Петька. — На сто тысяч всю нашу деревню одеть-обуть можно, и останется еще». Петька начинает мечтать, что он сделает, если у него появятся сто тысяч, но дальше хорошей одежки и велосипеда мысли его не текут. Велосипед Петьке давно хочется. У них в деревне ни у кого нет велосипеда, потому что их деревня маленькая — всего двадцать восемь дворов.

Шуршат листья — убаюкивают. Петька просовывает руку под винтовочный ремень и смыкает глаза: «Хорошо-то как!»

— Зыкин?

Петька вскакивает, подхватывает рукой винтовку.

— Заснул на посту, сукин ты сын? — спрашивает товарищ Кобзик, который сегодня не только помкомвзвода, но и начальник караула, сокращенно карнач.

Петька в глаза не смотрит — стыдно. Ему и так скидку делают на то, что он слабосильный и маленький, а он…

— Предупреждал же тебя — не усни! — рычит товарищ Кобзик. — Опять взвод опозорил. Опять мне из-за тебя на орехи достанется.

Петька чувствует — щеки горят. «Хорошо, что темно сейчас и не видно этого», — думает он.

Хлопает в караулке дверь — ЧП. Дежурный по части — лейтенант Долгушин — черта поминает. Если бы не этот Довесок, то взвод по всем статьям в роте на пер: вое место вышел бы.

— Раз-гиль-дяй! — с расстановкой произносит взводный. — Под трибунал пойдешь!

«Правильно, — думает товарищ Кобзик. — За это стоит».

— А пока на «губу», — приказывает Долгушин.

«И это правильно», — думает товарищ Кобзик и говорит Никитину:

— Отведи!

— Есть, товарищ лейтенант! — отвечает Гришка и становится около Петьки.

— Снимай обмотки, ремень, — говорит товарищ Кобзик.

Петька сматывает обмотки, а сам на Никитина посматривает. Тот даже взглядом не посочувствовал — при исполнении служебных обязанностей он.

— Разрешите, вести арестованного? — обращается Гришка к Долгушину.

— Давай.

— Давай! — говорит Никитин и показывает Петьке на дверь.

Стыдно Петьке. Ой как стыдно! Во взводе на «губе» еще никто не был, он первый. «Вдруг про это Нюрка узнает?» — пугается Петька и всхлипывает.

И Кобзику, и Долгушину жалко Зыкина. Они понимают, что служить ему трудно. Но армия — это армия. Раз взяли — служи. Тем более война сейчас.

— Насчет трибунала я просто так сказал, — говорит Долгушин, — для острастки. Все равно скоро… — Взводный больше ничего не произносит, но Кобзик догадывается, что он хотел сказать. Скоро отправка. Скоро весь полк погрузится в теплушки и прямым ходом на фронт. Об этом уже неделю говорят…

Петька лежал, уткнувшись носом в снег, очень довольный тем, что ему досталась не винтовка, а ППШ. Несмотря на то что во время учебы новобранцы «проходили» только винтовку, а с ППШ лишь познакомились в общих чертах, Петька радовался: винтовка была тяжелой, неудобной, а автомат — совсем другое дело.

Чуть впереди Петьки лежал Кобзик, а сбоку, вытянувшись во весь рост, Никитин. Над головой взвизгивали пули. Когда пуля вонзалась в снег, он рассерженно шипел. Казалось, весь воздух наполнен сердитым шипением. Петьке было страшно, но он старался не показывать страх, потому что еще на «губе» решил «оправдать и смыть». Эти два слова ему часто повторял помкомвзвода, когда приходил проведать его. Товарищ Кобзик говорил очень душевно, Петьке нравилось, как говорит старший сержант. Но комвзвода не ругался, он — Петька чувствовал это — жалел его.

— На фронте труднее будет, — утверждал товарищ Кобзик. — На фронте никаких скидок. На фронте, Зыкин, надо оправдать и смыть свой поступок.

Петька крепко запомнил эти слова.

Взвод бросили в бой прямо с марша. Только сегодня утром их батальон выгрузился из теплушек. Вслушиваясь в гул канонады, новобранцы отмахали по проселку километров восемь, пока не вышли на исходный рубеж. Там, в еловом лесу, они ожидали сигнала к атаке, а потом пошли на село, превращенное немцами в опорный пункт. Село стояло удобно — на возвышенности, которую огибала река. Петька шел и думал, что вот и ему пришлось повоевать, как и Нюркину ухажеру. Он сказал сам себе, что сегодня он обязательно «смоет и оправдает» и станет настоящим солдатом, таким, что не только Гришка, но и, может быть, сам товарищ Кобзик позавидует ему.

Когда взвод приблизился к реке, немцы открыли огонь. Люди стали падать, как срезанная косой рожь. Петька почувствовал: по телу прокатываются мурашки и деревенеют ноги. Страх сковал его, и он остановился.

— Ложись! — крикнул товарищ Кобзик и повалил Петьку в снег.

«Значит, и ему страшно», — подумал Петька и приободрился.

И вот теперь взвод лежал, нюхая снег. Немцы вели такой огонь, что даже голову не поднимешь.

— Видать, хана нам, — пробормотал товарищ Кобзик.

Он сказал это для себя, но Петька его услышал. Он вспомнил деревню, родной дом, Нюрку. Он подумал, что там, в деревне, и тут, в армии, все или жалели его, или подсмеивались над ним. «Так было, — уныло подумал Петька, — и так, наверное, будет всю жизнь». Ему не хотелось этого! Он чувствовал, что способен на что-то. Ведь сумел же, черт побери, заступиться за мать, когда на нее набросился пьяный отец. Пусть из этого ничего не вышло, но тогда он показал свой характер. В Петькиной душе возникло что-то. Это «что-то» стало расти, крепнуть. Петька вспомнил «губу», товарища Кобзика и подумал: «Вот он, тот случай. Может, другого такого не представится». Ему было страшно, но он преодолел страх. Поднявшись во весь рост, Петька побежал к скованной льдом реке. Он был маленький, легкий, и подернутый жесткой коркой наст держал его.

— Куда ты? — крикнул помкомвзвода.

Петька его не услышал. Вначале он бежал зажмурившись, потом открыл глаза. Впереди него белела равнина, полого спускавшаяся к реке, за которой виднелись немецкие укрепления. Петька нажал на гашетку. Автомат забился в его руках, словно пойманная птица. Может быть, в этот самый момент выпущенные Петькой, пули убивали вражеских солдат, но он не думал об этом, он хотел одного: «оправдать и смыть», он хотел стать настоящим солдатом.

Весь взвод видел, как бежал Петька. И каждый подумал: «Раз Довесок может, то мы и подавно».

Лейтенант Долгушин выхватил «ТТ», протяжно крикнул: «Взво-од, за мной!» — и, проваливаясь по колени в снег, побежал туда, где маячил Петька…

За бревенчатыми стенами избы свирепствовал ветер, образуя на снегу ледяные корки. При свете самодельной коптилки лейтенант и помкомвзвода писали «похоронки». Точнее, «похоронки» писал лейтенант, а Кобзик надписывал адреса. Левая рука, обмотанная перепачканным копотью бинтом, лежала у Долгушина на коленях. Рука «стреляла», и лейтенант все время морщился. Буквы на «похоронках» получались корявыми, а строчки неровными. Лейтенант взглянул на стопку документов и, отвернувшись, смахнул слезу. Вписав в отпечатанный типографским способом бланк Петькину фамилию, его имя и отчество, лейтенант отложил ручку. Пододвинул к себе Петькины документы, стал медленно перебирать их.

— Глянь-ка, Кобзик, — удивился он и поднес к коптилке Нюркину фотокарточку, чтобы получше рассмотреть ее лицо. — Наверное, сестра его, хотя они и не схожи.

Кобзик перевернул фотокарточку и прочитал вслух: «Нюра Зыкина».

— Точно, сестра, — сказал он.

«Если бы не Зыкин, — подумал лейтенант, — от взвода один пшик остался бы».

Кобзик подумал то же самое.

— Вот ведь каким оказался он, этот Довесок, — задумчиво сказал помкомвзвода. — Телом слаб был, а нутро настоящее имел.

— Солдат, — добавил Долгушин.

— Солдат, — подтвердил Кобзик.

Они помолчали.

— Надо бы его к ордену представить, — предложил помкомвзвода.

— Надо! — подхватил Долгушин. — Вот управимся с «похоронками» — наградной лист заполним. — Лейтенант подумал и добавил: — Ты конверт на ее имя пиши. Матери тяжелее будет, когда эта штука, — он ткнул пальцем «похоронку», — прямо в ее руки попадет. И фотографию вложи. Нам она ни к чему, а его сестре — память.

Кобзик молча кивнул…

На фронте было морозно, а в Петькиной деревне третий день дул теплый ветер. Сугробы обмякли, с окон сползли морозные узоры. Нюрка стояла у окна, расплющив о стекло нос, и, ощущая тяжесть на сердце, смотрела с тревогой на почтальоншу, которая появлялась в их деревне раз в две недели и почти всегда с «похоронкой». Пройдя мимо Витькиного дома, почтальонша вступила на тропу, которая вела к Нюркиной избе. «Живой! — обрадовалась Нюрка. — Раз письмо прислал, значит, живой он, мой Витька».

— Прощеньица просим, — сказала почтальонша и, вручая Нюрке «похоронку», отвела глаза. Почтальонша всегда отводила глаза и говорила «прощеньица просим», когда вручала «похоронки».

Ничего не понимая (в Нюркиной семье никто не воевал), она надорвала самодельный конверт, заклеенный хлебным мякишем. Из конверта выпала ее фотография — та, которую Нюрка искала-искала, да так и не нашла. Держа в одной руке «похоронку», а в другой-свою фотографию, Нюрка медленно опустилась на лавку и пробормотала:

— Фу-ты, господи…

Память

Рассказ

Лежит у военкомата погон с малиновой окантовкой. На самой дороге лежит, под мелким осенним дождем. Выцветшее сукно потемнело, малиновая окантовка едва видна. Солдат с прокуренными усами, в коротковатой шинели «бе-у», поднимает погон, очищает его от грязи и кладет на карниз. «Правильно поступил, — думаю я. — Самому надо было бы поднять». Теперь все солдаты, что в военкомат спешат, смотрят на этот погон. По-разному смотрят. У одних в глазах понимание: видать, погорячился какой-то бедолага; у других — неодобрение: разве можно погоны бросать. «А может, его и не бросили, — думал я. — Может, его в карман хотели сунуть, а он — мимо».

Спешат в военкомат солдаты. Одни прямо с ходу в дверь, другие останавливаются, достают кисеты, сворачивают самокрутки, подолгу мусоля аккуратно оторванные клочки газет, курят с чувством, с толком, с расстановкой. До самой последней затяжки курят. Уже пальцы жжет, а они все тянут и тянут. С любопытством посматривают на тех, кто выходит из военкомата: как, мол, там? А у тех, кто выходит, рот до ушей. Вот еще один появился. Солдат как солдат. Ремень на последней дырочке, сапоги надраены, аж смотреться можно, шапка чуть набочок.

— Одолжите ножичек, братья славяне! — восклицает солдат и начинает спарывать погоны.

— Погоди, — останавливают его, — сукно поранишь. Давай подмогнем.

Из двери паренек выскакивает. Глаза шальные. Только отошел — цап погон.

— С мясом выдерешь, — урезонивают его. — Лучше срежь.

— Надоело козырять, — бормочет парнишка. — Я теперь…

— Все равно козырнешь, — возражают ему, — по привычке.

Я обвожу глазами солдат. Двенадцать человек у военкомата. У двух на погонах черная окантовка, у одного — голубая, а у остальных — малиновая.

Малиновая окантовка — пехота, а в ней миллионы служили. Из каждых десяти вояк, что сейчас по всей стране военкоматы «атакуют», половина — пехотинцы.

На моих погонах тоже малиновая окантовка. Два года без малого протрубил я в пехоте. В ноябре сорок третьего, в тот день, когда первый снег выпал, вот отсюда, с Большой Якиманки, вот от этого слегка приплюснутого, будто придавленного огромной ладонью, дома, в котором размещался и теперь размещается райвоенкомат, потопал я, остриженный наголо, длинный и худущий, на Курский вокзал. Там погрузили нас в один вагон — и прощай, Москва…

Лежит на карнизе погон. Плавают в лужицах желтые листья, сорванные осенним ветром. Бабахает дверь на пружине. Как пушка бабахает. Зазеваешься — наподдаст: весь день почесываться будешь. Стелется по двору махорочный туман. Прут в военкомат солдаты. Густо прут — демобилизация. А я не тороплюсь. Я еще успею погоны спороть. На пять минут раньше, на пять позже — какая разница? Сердце от тревоги к ребрам липнет и нервишки напрягаются, как тетива. Вот она, демобилизация! Сколько мы о ней толковали…

Бабахает дверь. Солдат в летах, с прокуренными усами, тот самый, что погон поднял, булыжник у двери прилаживает. Только отошел — бабах!

— Ядрена корень! — Солдат возвращается назад и начинает скрести розовую плешь. Шапка-ушанка ему на глаза налезает.

— Сыми пружину-то! — советует кто-то.

— Верно, — соглашается солдат.

Крепко держит стальная пружина дверь. Пыхтит солдат. Толпятся вокруг советчики. Один то предлагает, другой это.

— Рви с гвоздем! — командует ефрейтор с едва наметившимися усиками. Нос у него прямой, с тонкими вздрагивающими ноздрями, взгляд дерзкий. Одет он знатно: в хромовые сапожки, в офицерскую шинель. На таких, как этот ефрейтор, девчонки падки. В глубине души я завидую таким: им все достается легко, все само им в руки лезет.

— Рви! — гудит братва.

Раскачивает солдат гвоздь. Пальцами раскачивает — без клещей. За четыре военных года солдаты к любому делу привыкли, и гвоздь вытащить для них — тьфу!

Лежит на солдатской ладони гвоздь. Здоровенный гвоздь — богатырь. Дверь как прорубь теперь — ныряй!

— Жми, братва, на демобилизацию — вторая дверь от угла налево! — орет ефрейтор и тянет руку к погону.

«Неужели и он?» — думаю я, и в это время раздается:

— Товарищ ефрейтор, подойдите! — В дверном проеме, словно картина в раме, капитан стоит. В серых глазах лед. Солдаты смолкают. Ефрейтор трогает кончиком языка усики, словно проверяет, на месте ли они, и спрашивает, сделав невинное лицо:

— Это вы мне?

— Вам, вам, товарищ ефрейтор!

— А я, между прочим, уже не ефрейтор. Я просто Зыбин Алексей Андреевич, одна тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. Десять минут назад, товарищ капитан, я еще подчинялся вам, а теперь — нет…

«Силен, — думаю, — словно гранатой жахнул».

У капитана по скулам румянец потек, он что-то сказать хочет, но что скажешь, когда ефрейтор кругом прав, когда он уже не ефрейтор, а просто Зыбин Алексей Андреевич, одна тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. На солдат взглядываю: кое-кто одобряет ефрейтора, а кое-кто нет. Я не то чтобы одобряю, но и не осуждаю. Свои погоны я сниму, и сниму аккуратно, пыль обдую. Пускай на память остаются. Тем более что один погон, левый, у меня особенный. Малиновый кант на нем пулей порван. Погон у меня приподнимается, когда я плечом шевелю. Вот по нему и шуранула пуля. Если бы немец чуть ниже взял, то амба бы мне.

— Всего вам хорошего, товарищ капитан! — говорит ефрейтор. Нормально говорит, без подначки. — И вам, братва, всего наилучшего! — Ефрейтор делает ручкой и идет вразвалочку к воротам — сват королю, брат министру.

Капитан исчезает, а солдаты колготню начинают. Одни осуждают ефрейтора, другие возражают:

— Чего там? Правильно врезал. Может, у него война в самых печенках сидит.

Ну и состояние! Одной ногой дома, в Москве, другой — в прежней жизни, в армии. Утром прогнешься и долго не можешь сообразить, где ты. Лежишь с открытыми глазами и ждешь: сейчас проскрипят сапоги и дневальный крикнет:

— Подъем!

Пока на мне военная одежда: сапоги, гимнастерка, галифе, шинель, шапка-ушанка. Но скоро шинель побоку — мне уже пальто шьется. Вернее, перешивается. После дяди-ополченца, старого холостяка, отличное пальто осталось: коричневый драп высшего качества. Катюша, соседка, уже третий день трудится. Придет с работы и до самой ночи порет, кроит, пьет. Мне слышно, как стучит ее швейная машинка. Есть в этом стуке что-то от автоматных очередей. Впрочем, это, может, только кажется мне. Я теперь любой звук сравниваю то с выстрелами, то со взрывами, то с лязгом танковых гусениц — короче говоря, с тем, что издает война.

Вчера Катюша сказала:

— Через два дня готовое будет.

Я взглянул на куски материи, скрепленные белыми стежками, и, усомнившись, пробормотал:

— Тут еще шить и шить.

— Ерунда! — возразила Катюша. — Самое главное — скроить. Твой дядя, покойник, вширь раздавался, а ты в небо тянешься.

Я сконфузился и произнес первое, что пришло в голову:

— Ничего получится пальто?

— Очень даже ничего. — Катюша наклонилась и откусила у меня на груди нитку. — Такие богатые пальто теперь редко шьют. В талии и плечах ужала, удлинила — и впору. Будешь франт франтом.

За окном моросит дождик. Он не прекращается с того самого дня — с демобилизации. В комнате холодно. На дровяном складе по-прежнему, как в сорок первом и сорок втором, выдают по талонам осиновые бревна и чуть-чуть сосновых или березовых. Печь чадит. Измучаешься, пока растопишь. Я уже извел все газеты. Солдатский паек — тот, что мне выдали в части, съеден. Вчера я ходил в магазин. Получил пятьсот граммов комбижира, два килограмма макарон и на мясные талоны — сельдь. Для меня, едока, это пустяк. На фронте я иной раз рубал столько, что чуть живот не лопался…

Сегодня утром повестка пришла — в райисполком вызывают. Я не удивился: всех демобилизованных вызывают в райисполком насчет работы.

Это правильно. Надо всем найти дело по душе. Интересно, что мне предложат? Специальности у меня нет: до армии я учеником строгальщика работал. В детстве моряком мечтал стать. Теперь на этой мечте крест можно поставить — медкомиссия не пропустит из-за ранения.

Я шел в райисполком и думал: «Авось повезет. Авось мне такое место предложат, что ахнешь». Демобилизованные сейчас в почете. За билетами в кино без очереди пускают. Честное слово! Я сам вчера ходил в «Ударник». Очередь как верста была. Подумал: «Не достать билета». Хотел уйти, а меня за рукав — и к окошечку… Я дернулся от неожиданности, взметнул руку к шапке — так и на «губу» загреметь недолго: навстречу летчик-майор. «Мама родная, сколько у него регалий! Не грудь — иконостас». Он заметил, как я ему козырнул, и засмеялся.

— Демобилизованный? — спросил летчик.

— Так точно, товарищ майор! — ответил я, краснея и улыбаясь.

— Давно?

— Вторая неделя идет.

Летчик обласкал меня взглядом:

— Гражданская специальность у тебя есть?

— Никак нет, товарищ майор!

— Это плохо… Соображения на этот счет у тебя какие?

— Пока никаких, товарищ майор. В райисполком вызвали: может, предложат что.

— А сам-то куда метишь?

Я издал что-то вроде мычания.

— Никуда не годится! — строго сказал майор. — В райисполком надо с готовой программой идти. Ты покрути шариками, пока идешь, помозгуй, так сказать.

— Есть помозговать!

— Желаю тебе! — Майор козырнул мне и пошел своей дорогой. Я проводил его взглядом и подумал: «Легко сказать — помозгуй. Кабы мне флот предложили, я бы с удовольствием».

Войдя в райисполком, я остановился у комнаты № 3, на двери которой висела табличка с указанием нескольких фамилий. Меня вызывала инспектор Кудрявцева. Я попытался представить, как она выглядит. В моем воображении возникла женщина, тощая, с остреньким носиком, в очках и обязательно, с папироской во рту. Но Кудрявцева оказалась совсем другой — круглолицая, с накрашенными губами и с завивкой под баранчика. Ногти у нее были наманикюрены. «Специально такую посадили, — подумал я. — Чтоб вызывала дальнейший интерес к жизни». И улыбнулся. Хорошее было у меня настроение, и все вокруг нравилось.

— Не устали отдыхать? — спросила женщина, когда я сел.

— Вроде бы нет, — ответил я.

— Вроде или нет?

— Н-нет.

— Я так и подумала.

Женщина вздохнула, поправила волосы:

— Работать где хотите? Есть у вас какое-нибудь конкретное желание?

— К сожалению.

Кудрявцева выдвинула ящик из стола. Достала какие-то бумажки. Полистала их и спросила:

— Образование у вас какое?

— Семилетка.

— М-да… — Женщина осмотрела маникюр. — Рабочая сила на всех предприятиях требуется, но нужны специалисты… На «Красный Октябрь» хотите?

«Это подойдет, — подумал я. — Там, говорят, конфет сколько хочешь ешь».

Я попросил направить меня в шоколадный цех.

Кудрявцева рассмеялась:

— На выработку кондитерских изделий мы только женщин направляем, а вас можем устроить подсобником в гараж или в ОКС.

— Куда?

— В отдел капитального строительства.

Я хмыкнул, раздумывая.

— Или вот еще «Очковая оправа» есть, — сказала Кудрявцева. — Это рядом, на Донской. Заработки приличные.

«Это хорошо», — подумал я. Все-таки нравилась мне Кудрявцева, финтифлюшечка этакая. Уловила она солдатское желание. Кому охота после войны мало зарабатывать. Да и матери помочь надо, сколько же маяться ей. И удобно — почти у дома.

«Очковая оправа» оказалась артелью и находилась в глубине двора, на первом этаже жилого дома. На фасаде дома, у подъезда, висел привинченный огромными винтами прямоугольный кусок жести, выкрашенный в белый цвет, на котором две буквы «о» в наименовании артели образовывали два кружочка с тянувшимися от них толстыми коричневыми дужками, из чего получались солидные очки, какие носят иностранцы: в обиходе я таких никогда не видел — только в кино и в Венгрии, где воевал. Я родился и вырос в этом районе, часто бывал на Донской, но раньше никогда не видел вывески с намалеванными на ней очками и теперь думал: «Наверное, эту артель, пока меня не было, придумали». Но начальник нашего цеха — розовощекий старичок с хохолком на макушке, очень похожий на редиску, с которым я поделился соображениями, возразил:

— Наша артель на этом месте спокон веку. На всю страну одна. Только мы роговые оправы работаем.

Вся артель — цехи, склад, кабинеты — размещалась в четырех комнатах, в самой маленькой из которых, перегороженной фанерными щитами, находились кабинет председателя артели и бухгалтерия. Остальные отделы — производственный и два других — располагались в коридоре, где с утра до вечера тускло горели, три электрические лампочки и где, тесно прижавшись друг к другу, стояли канцелярские столы с облупившимся лаком.

Меня «посадили на дужки», и я, привинчивая их, время от времени посматривал в окно, из которого был виден весь двор — обыкновенный московский двор, с тремя высокими, будто фабричные трубы, тополями, с полуразвалившимся домиком, прилепившимся к слепой стене соседнего пятиэтажного здания. Во дворе с утра до вечера играли ребятишки, чаще всего в «салочки-выручалочки», и сохло на веревках белье, которое безжалостно трепал осенний ветер, отчего простыни и пододеяльники надувались, как паруса. В эти минуты в моем воображении двор становился морем с плывущими по нему кораблями.

В артели изготовлялись оправы на любой вкус и цвет — от самых обыкновенных, проволочных, до массивных, с узорами.

Я выбрал самую массивную оправу с разводьями, попросил напарника вставить стекла и помчался к зеркалу.

«Ничего», — подумал я, глядя на свое отражение.

«К лицу», — подтвердил напарник.

Дома очки произвели фурор. Я почувствовал себя на седьмом небе, когда Катюша сказала:

— Знаешь, они идут тебе. Ты похож в них на…

— …на директора! — ляпнул я.

— Вот-вот, — Катюша усмехнулась.

Каждое утро ровно в восемь я надевал нарукавники, сшитые Катюшей из негодной к носке сатиновой рубахи, пододвигал к верстаку высокую табуретку с вертящимся сиденьем, вставлял в глаз лупу и…

Энтузиазм первых дней прошел. Шурупчики выскальзывали из пинцета, пальцы никак не могли приноровиться к крошечной, с палец, отвертке. Я нервничал, чертыхался и, стараясь наверстать упущенное, ошибался все чаще и чаще.

И вот однажды во время работы — сам не понимаю, как это получилось, — представилось мне, что я снова на фронте.

Я вспомнил канун боя — самого страшного боя в моей солдатской биографии. До этого шли дожди — холодные июньские дожди. Земля уже не могла вобрать в себя всю влагу, и вода хлюпала под ногами, когда мы топали к походной кухне. Хлюп, хлюп — туда, хлюп, хлюп — обратно. Семь дней и семь ночей дожидались мы своего часа, вслушивались в далекий гул канонады. А на восьмой — приказ. Ночью подняли нас по тревоге и повели. Куда? Про то наши командиры знали, а мы, бойцы, только догадывались, куда топаем. Солдатское дело такое: прикажут «иди» — пойдешь, прикажут «ложись» — ляжешь, прикажут «умри» — умрешь, потому что ты присягу принял.

Сперва мы лесом шли, перебираясь через поваленные деревья, потом в болоте мокли, по пояс проваливаясь в липкую топь. От бойца к бойцу шепоток полз: «Утром атака». За болотом подлесок начался: березки, осинки, молоденькие дубки. Река блеснула, вспухшая от дождей. Почти вплотную к ней кусты подступали. Рыба плескалась. Тут мы и остановились. Ротный разрешил покемарить. Покемарить — всегда пожалуйста. Покемарить для солдата — самое милое дело.

Я лег под кусточком, накрылся с головой шинелью. Около меня примостился сержант Кулябин. Чуть в стороне пустил храп Валерка Семин, прибывший две недели назад с пополнением. Возле него вытянул длинные ноги Колька Марьин, получивший утром ефрейторские нашивки. Нравились мне эти ребята, а почему нравились, объяснить не могу. Просто нравились — и все. Но если поглубже копнуть, то, пожалуй, можно объяснить, почему нравились мне эти парни. Моя довоенная жизнь походила на их жизнь, мои планы совпадали с их планами. После войны мы собирались учиться. Кулябин в сельскохозяйственный техникум метил — он в деревне вырос, Валерка о театральном училище что-то плел, а Колька, как и я, морем бредил.

Помню: меня словно в бок толкнули. Открыл глаза: утро, туман, шинель — выжимать можно. А на небе ни облачка. «Слава богу, — подумал я, — кончились дожди». На душе весело стало.

Кулябин портянки перекручивал.

— Так надежней будет, — говорил он.

Колька погон с плеча снял, разглаживая лычку. Пилотка у него набок съехала, обнажив часть головы, на которой наш ротный парикмахер-самоучка оставил волнистые линии. В Колькиных глазах удовлетворение: он теперь не просто боец, а ефрейтор.

Валерка сухарь грыз, глазея по сторонам. Рост у него — потеха, шея — как ножка гриба. Со стороны кажется, вращается она в вороте гимнастерки, как ложка в солдатском котелке…

Память восстанавливает все-все. Вижу туман над рекой. Тонкоствольные березки сошлись на излучине, словно девки в хороводе. На осинках листва шелестела. Казалось, сплетничают осинки. Среди них дубки возвышались — сильные, гордые. Солдатское радио вовсю работало. «Деревню брать будем», — сообщало солдатское радио.

Когда туман растворился и брызнуло солнце, мы, рассыпавшись цепью, пошли на деревню, видневшуюся на пригорке. Его река огибала — не очень широкая, но и не узкая, с пузырящимися ключами, с водоворотами. По бокам реки ивняк рос и птички порхали. Немцев не видно. Но мы знали: они там, в деревне. Я слышал, как щебечут птицы. Кто-то тяжело дышал у меня за спиной. Все ближе и ближе деревня. Метров триста осталось, не больше. И тут началось! Заквакали их минометы, прозванные «ванюшами», взметнулся в небо пороховой дым, покрылась всплесками река. Мы шли, соблюдая дистанцию, как приказал нам перед атакой командир нашей роты старший лейтенант Агапкин, имя-отчество не помню, но все равно падали наши — те, с кем я только вчера рубал, с кем переговаривался шепотом, пока мы на исходном рубеже стояли.

С резким высвистом проносились пули. Ноги прирастали к траве. Хотелось брякнуться лицом вниз, уткнуться носом в пахнувшую медом траву, в цветы, повернувшие головки к солнцу. А оно сияло, словно нет никакой войны, словно праздник сегодня. Вот он, праздник — атака! Может, каюк сегодня. Саданет в лоб пуля — и нет больше солнца, пахнущей медом травы, белоствольных березок, осин-сплетниц — короче говоря, ничего нет. Страшно умирать, а в восемнадцать лет особенно. Ведь я еще не пожил как следует и ничего не испытал: ни настоящей любви, ни настоящего горя.

Берег круто обрывался в воду. Я шагнул, ломая ивняк, и сразу — по пупок. Дерн, сорванный солдатскими сапогами, бултыхался в реке. Руки-ноги свело. С каждым шагом становилось все глубже. По грудки уже. Вода к подбородку подбирается. Винтовка на вытянутых руках лежит, на прикладе — подсумок. Валерка скрылся с головой. Выскочил, зашлепал по воде руками и крикнул истошно:

— Тону!

— Хватайся! — Я протянул Валерке приклад. Подсумок в воду шлепнулся, камнем пошел на дно. Черт, — подумал я. — Запасные обоймы там и гранаты».

Валерка ногами воду бил, приклад тянул на себя. Лицо у него перекошено, глаза — шишки.

— Да не танцуй ты, мать твою! Ногами дно щупай.

Валерка хлебнул по-рыбьи раскрытым ртом.

— Глыбко!

— Знаю, что глыбко. Я вон какой — и то по шейку.

— Не бросай меня, — Валерка челюстью лязгнул. — Я как топор плаваю.

— Не бойся. Подгребай сюда и на спину садись.

— А донесешь?

— Если не убьют.

Ужасно тяжелым показался мне Валерка. Пуда на четыре тянул он. Две винтовки и прочая амуниция — еще пуд. Но я бы и в ус не дул, кабы не дно. Оно было илистым, в ямах.

— Потонем. — Валерка ногой дрыгнул.

— Не шевелись, черт, а то скину! — рявкнул я.

Валерка притих. Висел на спине как мешок, даже дышать перестал. Жалко мне стало парня.

— Не робей, — прохрипел я и двинулся вперед. Вот он — противоположный берег, весь в ивняке.

— Приехали!

Валерка в ветки вцепился. Затрещали ветки. Птаха с кровавой капелькой на темени в воду упала.

— Вылезай! — крикнул Валерка.

Била крылом по воде обессиленная птаха. Течение все дальше и дальше относило лесную певунью. Потянулся — не достал.

— Чокнутый ты, — проговорил, чуть не плача, Валерка. — Убьют же тебя, дурака.

А я к птахе подгребал. Полшага осталось. Вот она, желтобрюхая. Лежит на ладони теплый комочек, глаза пленкой прикрыты — страшно! Сунул птаху под ветку, на сухое место, винтовку наперевес вскинул и побежал туда, куда все бежали.

Вот тут «он» и дал! Земля на плечи посыпалась, пороховой смрад ударил в нос. Все больше и больше раненых и убитых оставалось позади нас.

— Ложись! — крикнул ротный. Зычно крикнул, заглушая шум боя. Но уже почти все лежали. Мы без команды легли — поняли: в лоб «его» не одолеешь.

Пахла трава. По ней букашки ползали. Я пролежал минуты три и оглянулся: водную гладь взрывы вспарывали — немцы путь к отступлению отрезали. У меня поджилки тряслись, но я давил в себе страх, не хотел трусить.

Метрах в двухстах от нас карьер желтел. Командир роты приказал отходить туда поодиночке. Я кубарем скатился вниз: две шишки наварил и плечо расцарапал. Шестьдесят семь человек в карьере собрались, а в атаку пошло девяносто.

Командир роты Агапкин сказал, когда мы отдышались:

— Они думают, мы отступать будем. А мы вперед пойдем! Все равно этот населенный пункт брать придется. Так? Если не сегодня, то через день-другой, в крайнем случае через неделю, но придется. Так, орлы?

«Орлы» нестройно кивнули: так, мол.

— Три добровольца нужны, — продолжал ротный. — А еще лучше — четыре… Кто пойдет?

Кулябин вышел первым. За ним я шагнул. Сержант одобрительно бровью двинул. Третий сказал «я» Марьин. Валерка поколебался мгновение и тоже присоединился к нам.

Немцы стали кидать мины. Песок вперемешку с дымом взлетал и обрушивался сухим, слепящим дождем на наши головы.

— Накрывают, гады, — бормотнул ротный и, ощупывая нас взглядом, сказал, стряхивая с плеч влажный, тяжелый песок:

— Вся надежда на вас, хлопцы. Если не выручите, погибнет рота. — Он помолчал. — Врать не буду: дело это опасное, можно сказать, смертельное дело, но иного выхода у нас нет. Надо пробраться к ним в тыл и ударить. РПД возьмите, гранат побольше. Может, посчастливится вам… — Старший лейтенант сглотнул, и все понятно стало. — Если кто мандражит, пусть прямо скажет — другого пошлем.

«Может, не лезть на рожон? Может, в карьере остаться? Может, сказать: так, мол, и так, товарищ старший лейтенант погорячился, не рассчитал силенок».

Кулябин взглянул на меня с укором, словно понял мои мысли. Валерка глазом косил: как ты, так и я. А я уже решил: или пан, или пропал, или грудь в крестах, или голова в кустах. Наверное, в тот час, в ту минуту и в ту секунду стал я настоящим солдатом — таким, каким положено быть.

— Действуйте, хлопцы! — сказал командир роты. — Если свидеться не придется, не поминайте лихом.

Ребята насовали нам «лимонок», дали три полных диска, вместо винтовок — автоматы.

Мы вылезли наверх и поползли — от куста к кусту, от дерева к дереву. Гимнастерка на брюхе росу впитывала, солнышко плечи грело. Мозг сверлила мысль: «Доползем ли?»

Первым полз Кулябин, вторым Марьин, следом Валерка. Замыкал движение я.

Трава щекотала лицо, гудели пчелы, шмели в оранжево-черных шубках деловито ощупывали лапками лепестки. А над головами пули проносились, щепа летела, березки и осинки как в лихорадке дрожали.

О чем я думал в те минуты — не могу вспомнить. Стараюсь вспомнить и не могу. Отчетливо помню только страх. Он сидел где-то в груди, он застрял в ней огромным недвигающимся комом. Помню, как я зацепился за сучок. Чувствую: не пускает что-то. А у страха, известно, глаза велики. Рванулся в сторону — треск: это гимнастерка разорвалась. А мне показалось, автомат затрещал у меня над ухом. Каждый нерв был обнажен, все обычное становилось в эти минуты необычным.

Грохот боя в сторону отошел. Волдыри на локтях вспухли, а мы все ползли и ползли, вслушиваясь в нарастающий треск немецких автоматов. Долго ползли или нет — не помню. Наверное, минут пятнадцать, но они показались мне вечностью.

Треск автоматов все ближе и ближе. Противный, разрывающий воздух треск. Показалось: еще метр — и напоремся. Хотел окликнуть Кулябина, но он в это время остановился, попятился назад, по-смешному вихляя задом.

— Чего ты?

— Вон они, — прошептал Кулябин. Одними губами прошептал, а мне показалось — крикнул.

— Тише ты, — сказал я.

Кулябин покосился на меня.

— Не дрейфь!

Несколько минут мы лежали молча, уткнувшись носами в мох. Он пах землей, весной, одним словом, жизнью, Голова ничего не соображала. Только одна мысль металась в ней: «Нас всего четверо, а их сколько?»

— Так и будем лежать? — прошептал Марьин и с шумом втянул в нос воздух.

— Еще чуть-чуть подползем, — сказал Кулябин и заработал локтями.

Мы проползли еще метров десять и остановились. На животе у меня зудело: видимо, впились в кожу занозы. Хотелось поскрести живот, но я боялся пошевелиться.

Короткими перебежками немцы удалялись от нас. Они шли туда, где лежала наша рота. Они обтекали карьер с двух сторон. Они хотели, чтобы ни один из наших однополчан не остался в живых. «Дудки!» — подумал я. И такая злость охватила меня, что даже страх исчез.

— Начали, — сказал Кулябин и швырнул в фрицев гранату. За ним бросили гранаты мы — я, Марьин и Семин. Громыхнуло четыре раза.

— Еще! — крикнул Кулябин. Мы снова метнули гранаты. Не давая фрицам опомниться, стали строчить в них из автоматов. Вначале я строчил наобум, а потом стал целиться. Я лежал за пеньком, перед которым возвышалась кочка. Она мне не мешала. Скорее наоборот: она служила прикрытием.

Мы застали фрицев врасплох. Немало их полегло в первую же минуту. А потом они опомнились. Залегли и открыли огонь. Пули впивались в кочку, от пня отлетала кора.

Валерка пополз от меня в сторону — к двум сросшимся друг с другом пням. «Куда ты?» — хотел крикнуть я, но не успел: Валерка дернулся всем телом и застыл.

Я начал стрелять, ничего не видя и ничего не слыша. Казалось, заложило уши, казалось, что-то черное опустилось на глаза. А потом мозг прорезала мысль: «Как ребята?» Я скосил глаза и увидел: Марьин лежит на спине с кровавым пятном на животе. «Господи, — прошелестело в мозгу. — Мама родная!»

— Давай, давай! — крикнул Кулябин. — Чего рот разинул, дурак?

Пули ложились все ближе и ближе. Они барабанили по пню, как дождь по крыше. Я сменил уже второй диск, но стрелял теперь редко и все время наобум: высунешь из-за пня дуло, дашь очередь и съеживаешься в комок, нахлобучивая на глаза каску. А фрицы — вот они. Перебегают, паразиты, от дерева к дереву и палят, палят. Поднимешься — каюк будет. «Теперь моя очередь погибать», — подумал я, но не испытал страха, Я удивился: страх куда-то исчез, испарился. В сердце была только ненависть, жажда отмщения. Я повозился за пнем, устроился поудобней и снова стал вести прицельный огонь. Автомат горячим стал. Над дулом дымок вился. «Сейчас встану во весь рост, — подумал я, — и пойду на них». И в это время я «ура» услышал. Раскатистое русское «ура». «Уж не мерещится ли мне?» — подумал я и посмотрел на Кулябина, лежащего от меня метрах в семи, у дерева, на котором маленькими шариками зеленела листва.

— Наши! — Кулябин рот в улыбке растянул и тут же свалился на бок. Улыбка сползла с его лица, лицо и щеки покрылись восковой бледностью.

— Ванька! — взревел я и грохнулся ему на грудь.

Отвертка вывалилась из пальцев.

— Что с тобой, друже? — услышал я голос напарника. Его голос донесся откуда-то издали, словно в ушах у меня была вата.

А во мне уже все кричало: «Не то, не то, не то! Там, на фронте, было то, там я делал важное и нужное дело, там я был «фигурой». Зачем война кончилась?» — подумал я, но тут же отогнал эту мысль, потому что понял: это кощунство. Но я понял и другое: там было настоящее, нужное и важное — то, что запоминается на всю жизнь, что навечно входит в сердце…

Примечания

1

Мираб — староста арыков.

2

Харман — гумно.

3

Полат — сталь.

4

Гочи — смельчак.

5

Хурджун — переметная сумка.

Content

Сразу после войны

Верю Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Мои погоны Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Сразу после войны Рассказ ветерана

Довесок Рассказ

Память Рассказ

Примечания