Однажды замужем

ОДНАЖДЫ ЗАМУЖЕМ

Повесть

Посвящаю родителям — Анастасии Семеновне и Алексею Федоровичу

I

«Вас к декану вызывали», — сообщает лаборантка Верочка, едва Полина открыла дверь кафедры.

Раз «вызывали» — значит, ничего страшного. Вот если «просили зайти» — это бы насторожило. А так — вполне рабочая формулировка.

И все же любой визит к Железной Лене, или ЖЗЛ, что короче и не столь сурово, вызывает легкое покалывание в желудке. Как на переходе через улицу, когда вдруг раздается свисток милиционера: правил вроде не нарушила, а все равно вздрагиваешь.

Первые годы у Полины сами собой начинали холодеть пальцы, если предстояло обратиться с каким-нибудь вопросом к Елене Александровне.

Да что там молодой преподаватель! Декан и у людей постарше вызывала дрожь в коленках. Даже у тех, кто не был ей непосредственно подчинен. Преподаватель с военной кафедры как-то сказал: «Когда говоришь с вашим деканом, так и хочется вытянуть руки по швам».

Теперь Полина научилась держаться с ЖЗЛ спокойно и с достоинством. Даже позволяет себе не сразу выполнить ее распоряжение. «Зайду после лекции», — решает для себя: не те свидания, на которые хочется торопиться. И сейчас некогда — нужно дать инструктивку дочери (Дашка небось уже вернулась из школы).

Протискивается к телефону. Да, тесновата комнатка, что и говорить: об одном окне, двух шкафах и трех столах. Стол с двумя пишущими машинками — для лаборантки, второй, с телефоном, — для заведующего кафедрой, третий, с отводной трубкой, — для всех остальных. Эта трубка, как и положено, занята без передыху. Двадцать с лишним женщин. И почти все матери. Кормящие (меньшинство) и воспитывающие по телефону (большинство). Галка Леонова из большинства.

— Ты сок пила?.. Собаку выгуливала? Этюд разучила?.. Почему? Позови папу… А где он? Скажи, в следующий перерыв опять позвоню, — предупреждает строго.

И уж точно: муж как миленький будет сидеть у телефона и ждать. Потому что Галка умеет себя поставить. Впрочем, это для нее, Полины, — Галка. Для остальных — Галина Николаевна, профорг, член методкомиссии, член бюро факультета, а также народный контролер…

Галка сногсшибательно активна. Еще со студенческих лет. Обе учились в одной группе, хотя Галка была на целых четыре года старше. Но Полина поступила сразу после десятилетки, а Галка пришла «с производства», обеспечив институту необходимые проценты по соцсоставу. Где только она за эти годы не работала! И в поликлинике, и в милиции, и в пожарке, и где-то еще. Уборщицей, секретарем, диспетчером — всеми сразу, по совместительству. «Как же ты успевала?» — удивлялась Полина, когда Галка рассказывала о своем рабочем прошлом. «Очень просто, — отвечала она, — бегала». — «Да разве тут успеешь? Будь ты хоть чемпионом по бегу!» — «А я и была чемпионом, вначале — города, потом — района. Меня и в институт-то за спорт приняли. — Галка почему-то вздохнула. — Я ведь с семнадцати лет одна. Сама «бабки» зашибаю». — «А родители?» — удивилась Полина. «Ушла. Их, видите ли, не устраивал мой Алешка. Подумаешь, держал нож в левой, а вилку в правой руке. А мать моя с ним почти не разговаривала. И в ее обиженном молчании читалось — что, мол, с него взять! Простой токарь. Влипла наша Галочка… Ну я и ушла! — Она тряхнула головой. — И ни о чем не жалею, ни о чем! Хоть и не получилась жизнь у нас с Алешкой, а все равно не жалею! Катька вон у меня какая красивая! И Борис к ней, как к родной, относится…»

С новым мужем Галке и правда повезло: деловой, спокойный. Катю Борис Львович любит не меньше, чем Маечку, вторую общую их дочь. А уж про жену и говорить нечего. Среди фотографий, сделанных пару лет назад во время турпоездки по Франции, есть одна, которую Галка особенно охотно показывает. Она — крупным планом, на каком-то холме, красуется вполоборота на фоне неба, а внизу — Нотр-Дам. Борис Львович снимал — любовался, сразу видно. «Ну, как француженки? — поинтересовалась у него Полина вскоре после их возвращения. — Красивые?» — «Да что ты, страшненькие — посмотреть не на кого! — передернул плечами Борис Львович. — Только одну красивую и встретил. Пошел за ней, а обернулась — это ж моя Галинка!»

Зарабатывает Борис Львович вполне прилично — Галка после замужества бегать по мелочевке, как она выражалась, перестала. Только ради своего удовольствия. «От медленной ходьбы ноги болят», — жаловалась Полине. Подругой Полина ее, пожалуй, не назвала бы. Но Галка как-то незаметно стала ей ближе других преподавателей. Пусть она несколько грубовата, даже цинична порой, зато откровенна и естественна. И меньше всего заботится, как бы произвести хорошее впечатление. А вот Полина всегда и всем хочет нравиться. Ну прямо болезнь какая-то. Галка же начисто лишена рабской зависимости, поэтому другие стараются приноровиться к ней, а не наоборот.

К тому же Галка — земная: знает все на практике и умеет в полной мере знанием воспользоваться. В ее арсенале есть все: и очаровательная улыбка слабой, беззащитной женщины, и железные мускулы молотобойца. «У меня все работает на пределе», — говорит с лихим подмигом.

И если уж Галка дорвалась до телефона, так это впритык до звонка на лекцию.

А вот и звонок — резкий, долгий — такой, что мертвых поднимет.

Все вскакивают и — к выходу. Дисциплина у них — выше нельзя. Тоже заслуга ЖЗЛ.

Перед аудиторией Полина замедляет шаг, мысленно оглядывает себя, поправляет часы, одергивает костюм, придает лицу соответствующее выражение — в меру строгое, в меру доброжелательное. Теперь можно входить.

Упругим шагом пересекает лекционный зал, подходит к кафедре. Студенты встают. Кивком головы разрешает сесть. Движения отточены, отшлифованы многолетней практикой. На лице — спокойная уверенность. Это, разумеется, передается студентам. Внушает им почтительное деловое благоговение. А как же? Слово педагога, как и врача, — закон, в котором никто не должен усомниться. Когда появляются сомнения, исчезает порядок, а с ним — спокойная, отлаженная жизнь.

— Всякая классификация условна, — начинает твердым, не слишком громким голосом. — Главное — определить принцип классификации. Выделить основной признак. Например, всех людей, в том числе и присутствующих в этой аудитории, можно разделить по признаку цвета волос: светлые — темные…

— А рыжие? Их куда?

Дротов, конечно! Кто же еще?!

Не удостаивает его реплику вниманием, продолжает тем же ровным, рассчитанным на конспектирование, голосом:

— Можно вас разделить, скажем, на играющих на скрипке и не играющих на скрипке. Однако будет ли такое деление релевантным? — Короткая пауза. Чтобы задумались, оценили и трудность вопроса, и чувство юмора лектора. — Можно разделить…

— А зачем? Разве это педагогично: делить наш спаянный коллектив? Даже по музыкальному признаку.

Опять Дротов! Этот нарушитель спокойствия известен всему институту: многим кровь попортил. Поступил после армии, прошел через медные трубы и что почем — знает. Еще на первом курсе он так допек ехидными вопросами тихую «француженку», что та стала ходатайствовать перед деканатом о переводе Дротова на второй курс. «Он слишком много знает, — объясняла администрации. — То есть… я хочу сказать, что уровень его знаний вполне соответствует программе второго курса. Если не третьего».

«Может, его сразу — в аспирантуру?» — шутили в деканате.

«Дитя двадцать первого века. Не признает иного превосходства, кроме интеллектуального, — высказался о Дротове преподаватель страноведения, ветеран войны, заслуженный учитель, признанный эрудит и блестящий лектор, которого студенты прозвали Кромвелем. — К занятиям в его группе я готовлюсь, как прежде к штыковой атаке».

Если уж Кромвель в его группу как на передовую идет, то что говорить о других, менее опытных, преподавателях?!

А уж первогодки, то есть преподающие первый год, каждый раз из его группы возвращались в слезах. «Опять Дротов урок провалил, — жаловалась одна в преподавательской. — Новый материал, объяснять трудно, а он сидит за первым столом и рожи рисует. Терпела, терпела, потом не выдержала. «Можете уйти, — говорю, — если вам неинтересно». — «Напротив, — отвечает с наглой ухмылочкой. — Безумно интересно: вы так запутываете простые вещи!»

Дротов, конечно, в таких случаях получал выговор, а преподаватели — плохо скрываемые усмешки студентов.

И с посещаемостью у Дротова не ахти. В случае каждого пропуска лекции нужно достать бумажку, закрыть свои «н/б». Ведь за два неоправданных пропуска — уже выговор, за три — лишение стипендии. Вот студенты и исхитряются. Одна придумала остроумную штуку: фотографировала старую, давно полученную справку, а дату подставляла каждый раз новую. Вырезала квадратик бумаги, вписывала в него нужные числа и подклеивала в оригинал — на ксероксе-то не заметно.

Дротов пропускать занятия мог, а доставать справки — нет. Потому и лишался не раз стипендии, хотя учился блестяще. И жил трудно: родители далеко под Горьким, пенсионеры, много присылать ему не могут. И Дротов ходит вечно голодный и злой.

Сейчас маячит в первом ряду. Нога на ногу, голова вздернута с нескрываемым вызовом, на губах ухмылочка. Не записывает, но ловит каждое слово: какое бы поддеть на крючок.

Рядом с Дротовым — Боровская. Если бы не он, Лиза вообще бы не ходила на лекции. А справок бы организовала — целый ворох. Из-за Дротова она и в четыреста первую группу перевелась. Полина, как агитатор, была против — очень нужны ей хвостистки! Группа-то сильная, как на подбор. Но папаша Боровской через кого-то нажал на деканат. И готово — Лиза среди лучших. Белой вороной, но зато рядом с Дротовым.

В перерывах Боровская регулярно подкармливает его — то бутербродом с салями, то красной рыбкой, то еще с чем-нибудь вкусным из папиного пайка. Дротов, как Полина заметила, абсолютно равнодушен к Лизе Боровской. Но бутерброды ест с аппетитом. Из чистого человеколюбия, надо понимать. Мол, пусть кормит, раз ей нравится.

Лиза то и дело оборачивается к Дротову: вроде не расслышала. Он же про Лизу забыл начисто. Натянулся как струна в предвкушении: вот-вот лектор собьется, растеряется из-за его неожиданных вопросов. Неуместных, конечно, но в том-то и весь смак!

— Так зачем же нас делить, а? — повторяет с ехидным прищуром.

Раньше Полина и в самом деле растерялась бы. Или возмутилась: «Не перебивайте! Вопросы — после лекции». Или, еще хуже, обиделась бы: «Может, вы станете на мое место?» Но теперь лишь слегка сощуривает глаза, совсем чуть-чуть, чтобы не выглядело явной насмешкой, — просто пристальный, оценивающий взгляд.

— Вы правы, Дротов. Термин, пожалуй, не совсем удачен: не деление, а классификация. Звучит научнее, не правда ли? — Улыбается одними глазами: вполне дружелюбный, почти ласковый взгляд. — А теперь скажите: способность задавать корректные вопросы, по-вашему, релевантный признак? Или нет?

Дротов на секунду задумывается. И этого достаточно: стушевать его уже легче — всего-то пристальный, с легкой улыбкой взгляд. Дротов чувствует, что остальные тоже на него смотрят. Опускает задранную ногу, потом — глаза.

И Полина спокойно продолжает:

— Так вот, всякая классификация…

Дружно заскрипели ручки: даже те, кто раньше не конспектировал — то ли готовились к следующему занятию, то ли читали постороннюю, то есть художественную, литературу, — теперь усердно склонились над тетрадями. Помог Дротов.

Так-то! Дротову ли тягаться с Полининым опытом, выдержкой?! Уж что-то, а это она умеет — выдержать. Главное — никаких эмоций. Противник кипятится, волнуется, краснеет, а ты холодна, как январское поле.

Ах, эмоции, эмоции! Сколько-то их потрачено! Пущено на ветер. Бесконтрольных, безудержных порывов души. Но с годами постигла наиглавнейшее правило профессии: «держи эмоцию». Хорошо сказать. А если без эмоций жить не можешь? Присматривалась к другим, училась. В институте было у кого.

«Сдерживайтесь! — внушал студентам на своих семинарах опытный методист. — Показывать свое настроение окружающим так же неприлично, как ходить с нечищеными зубами». — «Это если настроение плохое, — спорила, помнится, Полина. — Ну, а если хорошее? Что тут неприличного?» — «То, что студента это отвлекает. Он пришел получить определенную сумму академических знаний, а не ваших «охов» и «ахов», — стоял на своем методист. «Но ведь так убьешь в себе все хорошее», — возмутилась тогда Полина. «Воспитание и есть убийство, — методист был непреклонен, — всего, что есть в вас лишнего». — «То есть как «лишнего»?» — «То есть ненужного делу, работе».

Вспомнила давний спор матери и ее сестры об образовании. Полина, тогда еще школьница, не очень вникала в суть. Но помнит, что тетя Катя, бывшая учительница, тоже говорила что-то о душе и убийстве. И сейчас в ней все запротестовало против таково насилия: «Нет во мне ничего лишнего! Только то, что дала природа, естество…»

Она чуть было не возненавидела методиста и принципы преподавания, которые он представлял. А ведь с виду умный, красивый даже. «Красота без души — не красота», — спорила с Полиной Галка. «Ты как моя тетя Катя, — смеясь, возражала она. — У тетки тоже все в этих единицах: «Учебник — без души!», «Каша — без души, в рот взять противно!» Зациклилась на этом слове. — И, подумав, сказала: — А в нашей профессии сдержанность и есть душа…»

В самом деле, разве необходимы охи-ахи, естественные порывы? Делу требуется отлаженное, четкое, как ЭВМ, устройство под названием  п р е п о д а в а т е л ь. Человек, умеющий сообщать другим определенную систему знаний, ценностей и требовать точного воспроизведения этой системы другими. В его распоряжении целая шкала оценок — плюсов и минусов, поощрений и наказаний. А чтобы стать арбитром, нужно оставаться бесстрастной, как ЭВМ. Вот ЖЗЛ достигла в этом совершенства. Да и методист тоже. Не такого, конечно, как декан, но все же. Никогда не прочтешь, что в них происходит. Не то что у вас, Полина Васильевна, — любое переживание выскакивало наружу. И в душу вам уже никому не интересно было заглядывать — все на лице написано.

Учиться пришлось долго. По правде говоря, и по сей день. Хотя от многих прежних привычек уже избавилась. Например, от дурацкой особенности натуры беспричинно радоваться. Всем и всему, что ее окружало. Встретит мало-мальски приятного человека или просто глянет на солнце — и рот врастяжку. Ну не глупо ли в серьезном учебном заведении ходить и беспричинно улыбаться?! «Непосредственность, Полина, хороша лишь при игре в подкидного, — поделилась с ней как-то коллега. — Каждый род деятельности имеет свою форму. Школьная форма, морская, военная…» — «Мундир прикажешь сшить?» — усмехнулась Полина. «Именно!» — обрадовалась та ее сообразительности.

И каждый раз, подходя к институту, Полина натягивала на себя этот мундир, чтобы всё — по общепринятой форме и любой, глянув на нее, мог бы сказать: это — преподаватель. Суровый, но справедливый… Одна Галка Леонова на эту сдержанность плюет с высокого этажа. «Пошли все к черту! Адреналин-то выделяется!»

…Три минуты до звонка. Знает верно, не глядя на часы: подошла последняя фраза.

— Таковы основные принципы классификации и систематики, применяемые в современных научных исследованиях о языке. О различных уровнях анализа поговорим на следующей лекции.

Все. Две минуты — на вопросы. Вполне достаточно: любопытство студентов уменьшается прямо пропорционально оставшемуся до звонка времени.

— Вопросы есть? — Обводит взглядом аудиторию: с шумом захлопываются тетради, прячутся в сумки. Вопросов нет — это, как говорят студенты, и столу ясно.

И вдруг:

— Полина Васильевна!

Надо же! Кто это такой любознательный?

— Пожалуйста, — бестрепетно поощряет поднявшуюся с места студентку.

Та наклоняется, достает из-под стола сверток. Разворачивает — цветы.

— Полина Васильевна, разрешите от имени нашего курса поздравить вас с наступающим Женским днем.

Великодушно разрешает. «Спасибо! Чудесные розы» (на цветы у нее аллергия). Полина мужественно нюхает букет и, слегка склонив голову, любуется алыми бутонами. Чтобы видели: оценила и благодарна.

А вот и звонок. Студенты разом вскакивают с мест и несутся к выходу. Но когда Полина с букетом подходит к двери, все почтительно расступаются — ну да, ведь им еще зачеты ей сдавать.

В коридоре — наводнение: Полину толкают, сдавливают со всех сторон, в упор не замечают. Ни ее, ни роз.

Наконец благополучно достигает деканата. С таким букетом и перед ЖЗЛ предстать приятно. К тому же надо заполнить журнал успеваемости. Понятно, журнал можно заполнить и потом, но тогда в руках не будет этих великолепных роз: не каждый же день дарят. И, надо сказать, не всем. Да и букет букету рознь. Какая-нибудь осыпавшаяся мимоза или чахлые гвоздички. А тут — розы! Цветы в руках преподавателя — своеобразная табель о рангах.

Возле самых дверей кабинета ее окликают:

— Полина Васильевна!

Недовольно оборачивается — перерыв, между прочим, и для преподавателей. Однако досада упрятана далеко — на лице лишь легкое удивление, никаких посторонних эмоций (методист мог бы сейчас ею гордиться).

— Полина Васильевна, я пишу у вас курсовую, — сообщает Дротов.

— Разве? — переспросила громче, чем требовалось. Ничего себе — подарок к празднику! Дротов, разумеется, и рассчитывал на эффект. Почему он записался на курсовую именно к ней? Впервые, кажется, растерялась. — Что ж… я рада, что вас заинтересовала тема.

— Меня заинтересовал руководитель.

Ну, это уж слишком!

— Консультации по пятницам, после занятий, — сообщает сухо и входит в деканат, стараясь держать букет как можно торжественнее.

Реакция соответствующая:

— Ах, какие розы!

— Божественные цветы!

— Четвертый курс?

— Да, четвертый. — Полина делает вид, будто это вполне буднично, не стоит и говорить.

— Достать такие цветы перед Восьмым марта — это я вам скажу…

В общем, оценили и поняли.

Теперь — к ЖЗЛ.

У кабинета декана остановилась, высвободила цветы из целлофана. Постучалась было, но дверь распахнулась, и перед ней появилась Елена Александровна. Так внезапно, что Полина даже слегка отпрянула назад.

— Не могу! — Декан мгновенно прочитала все вероятные вопросы и отвечала на основной. — Еду в райком. Завтра! — И повернулась к выходу, даже не взглянув на букет.

Вот тебе и раз! Можно подумать, Полина сама к ней на аудиенцию напрашивалась! Значит, «не вызывали», а «просили зайти». Верочка, наверно, передала не точно: новенькая, не уловила оттенка.

Полина задержалась в деканате, пока в раздевалке схлынул народ. Получила пальто, стала одеваться. На улице хоть и весна, а зимнее еще снимать рано. К тому же шапка из рыжей лисы ей весьма и весьма к лицу… «А рыжих куда?» Ах, Дротов, Дротов! Вечно с каким-нибудь сюрпризом! Теперь вот на курсовую к ней записался…

Глянула в зеркало, надевая лисью шапку. Действительно, куда их, рыжих? А какая ты сама, Полина Васильевна? Ну, по своей же собственной классификации? Светлая? Темная? Под этим блестящим мехом и не видно. «Ладно, сейчас некогда разбираться — как-нибудь потом», — тряхнула головой, словно откидывая за плечо косу. Привычка, от которой так и не избавилась с детства. Коса цвета спелого проса давным-давно пылится в ящике — волосы Полина теперь стрижет коротко, по моде. Да и со временем они почему-то потемнели…

Ну, теперь домой. И можно уже расстегнуть тесный мундир, даже совсем сбросить. Вернуть прежнее, домашнее обличье. А то муж, попав как-то в институт, ее не узнал. Проходит мимо и — ноль внимания. Пока она его за руку не схватила. «Ой, это ты? — удивился. — Ты тут какая-то… другая…» Родная мать и та, однажды позвонив по телефону, переспросила: «Это ты? Ты? Только что с работы небось вернулась?»

— Пыли-то, пыли! — кричит Полина с веселым ужасом, ползая на коленках и шуруя тряпкой в дальних углах под шкафом. Пытается зажечь энтузиазмом дочь. — Словно год не вытирали!

— Не преувеличивай! — не поддается Дашка.

— А тут! Нет, ты только глянь!

— Делать мне больше нечего.

Оставляет тряпку и, сидя на полу, смотрит на дочь снизу вверх.

— Даш? Ты блинчиков хочешь? С яблоками.

Минутное колебание. Потом:

— Нет, не хочу.

— А вареников с вишнями?

Прием, конечно, недозволенный, и Полина это прекрасно знает.

— Ладно уж. Только — в одной комнате. Идет?

— Бежит. И давай в темпе. У нас сегодня восьмимартовский вечер.

— Опять тебя дома не будет? — надувает Дашка губы. Это она усвоила от отца: время, проведенное вне дома, считается выкраденным из неприкосновенного бюджета их личной собственности. — А нельзя не ходить?

— Нельзя. — Полина вздыхает. Дочь не поймет, что вечер — мероприятие «добровольно-обязательное». Во всяком случае, так считает ЖЗЛ. — Нельзя, — повторяет, нацеливаясь тряпкой на батарею, — работа.

— Ха-ха, работа! Держите меня пять человек. Веселиться — это, по-твоему, работа?

— Еще какая! — заверяет она дочь, вручая ей тряпку. — Протри здесь, в серванте.

— Опять эти стекляшки-деревяшки! — бурчит Дашка и небрежно обмахивает расставленную на нижней полке отцовскую коллекцию пепельниц. Гордость мужа. Его болезнь.

Каких тут только нет! Хрустальные и керамические, стеклянные и деревянные. Большие и маленькие. Тащит отовсюду, из любой поездки. Не жалея денег, покупает целыми чемоданами. А то и попросту «уводит» оттуда, где плохо лежит: от друзей, из отелей и точек общепита. Бороться бесполезно: страсть. Да и надо ли? Ведь это же — страсть! «Только твоему мужу могло прийти в голову коллекционировать пепельницы! — восхищалась Галка Леонова. — Более бессмысленного хобби в жизни не видела!» — «И не увидишь, — смеялась Полина. — Потому как мой муж — явление уникальное. Индивидуальность!» — констатировала без всякой гордости, чтобы не обидеть подругу. «Подумаешь — индпошив! — все же обиделась Галка. — Мой тоже — не ширпотребовской кройки. Нумизматикой увлекается. Так это ж всегда в цене. А пепельницы? Тьфу!» — «Много ты понимаешь! Смотри, какие они разные: и в форме ракушек, и в форме цветка, листьев…» — «Ах, какой гербарий! Пробки от бутылок он, случаем, не коллекционирует? — с живым интересом спросила Галка. — А то у меня их целый ящик — могу подарить…»

— Нет, ну разве это не мука? — снова захныкала Дашка. — Каждую неделю протираем, протираем!..

— А ты бы хотела каждый день? — Ловит Дашкин испепеляющий взгляд, хотя губы дочери ползут в улыбке. — Давай-ка вот тут, не ленись! И вот здесь.

— Ой, мам, у тебя просто какая-то мания!

Немножко есть, дочь права.

На мужа этот ее пунктик тоже начинает действовать. «Ну что ты себя изводишь? — сочувствует он, видя, как набрасывается Полина после работы на грязные раковины, шкафы, подоконники… — Устала ведь, брось!» Бросала, чтобы не доводить его своим чистоплюйством. А когда уходил — доделывала. Ведь не поймет, как хорошо наводить дома порядок. Брать в руки знакомые вещи, протирать от пыли и чувствовать почти физически, как они начинают дышать, разговаривать с твоими ладонями. И успокаиваешься, забываешь о неприятностях, о служебных неурядицах…

— Ну ладно, Дашунь, на сегодня хватит…

Самое противное в вишнях — косточки. Потому что их нужно выбирать. Одну за другой. Когда ешь и выплевываешь — одно, а когда чистишь для вареников — совсем другое. Да еще консервированные — целая гора. И сок пальцы разъедает. Хороша она будет на вечере с синими руками!

— Даш, а Даш, может, завтра вареники сделаем, а?

— Обещала ведь, — канючит Дашка. — Эх ты!

И впрямь нехорошо: обещания надо выполнять.

— Да у меня все готово, — успокаивает дочь. — Забрасывать?

— Давай! — восторженно орет Дашка, вбегая в кухню.

«Господи, вымахала как! — вздрагивает вдруг Полина, заглядевшись на дочь. — Пятиклассница! А давно ли сама?.. Ах, Лина-Полина, как далеко ты сегодня…»

Тебе почти семнадцать, на календаре — семьдесят первый год, а за окном — московский вокзал, таинственная столица.

Линка спрыгнула со ступеньки ростовского поезда и стояла, бестолково вертя головой. Народу! Шуму! Таксисты, носильщики, пассажиры… Оглянулась вокруг — видит ли, понимает ли кто-нибудь, что с ней происходит?

Все утро, пока ехали, моросил мелкий ленивый дождь. А тут облака разошлись, выглянуло солнце.

— Мам, смотри! — закричала Линка замешкавшейся у выхода из вагона матери. — Солнце!

— Специально для тебя, как же! — проворчала мать, подавая ей большую плетеную корзину.

— Ну мам, ты только…

— Осторожней! — Антонина Владимировна дернула Линку за рукав, вовремя оттащив от надвигающейся тележки. — Раздавят и не спросят. — Она взвалила связанные вместе сумки на плечо и взялась за одну ручку огромной плетенки, оставив Линке вторую.

— Пошли! — торопила Линка, поднимая корзинку. — Тетя Катя нас, наверно, заждалась. — Ее вздох получился вполне натуральным.

Антонина Владимировна, скосив глаза, хитро глянула на дочь. На сей счет сказала только:

— Под ноги смотри. Ступеньки. Ну и жара! Жарче, чем у нас в Отрадном. Может, водички попьем?

Мать всегда так: вроде советуется, а сама уже пристроилась в хвост длиннющей очереди.

— Нет, мам, — запротестовала Линка, сглатывая слюну. — Тетя Катя ведь ждет…

— Ничего, подождет твой Толик, — оборвала мать и, опустив на асфальт сумки, стала толкать их ногой по мере продвижения очереди.

— И вовсе не Толик! — запоздало возмутилась Линка. — Подумаешь, Толик! — Она мотнула головой, и ее длинная, туго заплетенная коса с размаху шлепнула мать по плечу.

— Ты что? — Антонина Владимировна даже вздрогнула от неожиданности.

— Случайно! — сделала покаянные глаза Линка. — Прости, мам!

Антонина Владимировна молча отвернулась.

«Подумаешь, Толик, — повторила Линка про себя. А потом еще и еще раз: — То-лик, То-лик!»

Эти звуки сами собой складывались в мелодию, и Линкины каблуки тихо отстукивали ритм. Антонина грозно глянула на дочь, но подошла их очередь.

Напившись и вернув стакан, Антонина Владимировна неторопливо проверила сумки. Две, связанные вместе, перекинула через плечо, одну дала Линке и, подхватив корзину, степенно двинулась к выходу.

— Быстрее, мам! — тянула за ручку Линка. — Ну до чего же ты медленно!

Вокзальная площадь ослепила их и оглушила. Все яркое, многоцветное, многоголосое. Люди шумят, мельтешат, словно толкуны в комариной куче.

Линка умоляюще глянула на мать, и та повернула к остановке такси.

— Вы куда?! — прикрикнула на них дама в белых джинсах, когда они пробрались к светлой дощечке с черными шахматными клетками. — Во-он откуда очередь. Смотреть лучше надо, деревня!

Линка и мать послушно повернули головы, куда показывала дама в джинсах, потом глянули друг на друга и решили направиться к метро.

— Мам, чего они такие злые? — удивилась Линка.

— Кто?

— Ну, они… москвичи.

— Они не злые, Линка, — наставительно ответила Антонина Владимировна. — Они озабоченные.

— Нет, злые.

— Наша Катя разве злая? — возразила мать.

Старшая сестра Антонины Владимировны — Екатерина Владимировна — когда-то вела начальные классы. Высокая, поджарая, с тугой баранкой русой косы вокруг головы, она все делала не торопясь, с достоинством. Говорила тоже медленно, словно диктант диктовала. Линка, пока не пошла в школу, думала, что все учителя такие — неторопливые, гордые и непременно с косой.

Екатерину Владимировну любили все: и дети, и родители, и коллеги-учителя. Но она ни с того ни с сего вдруг взяла и ушла на пенсию. Сразу же, как ей исполнилось пятьдесят пять, день в день.

Почему? Зачем? — Линка этого не могла понять.

В прошлом году, когда Екатерина Владимировна приехала летом в Отрадное, Линка подслушала их разговор с матерью.

Возле старой церкви, отданной под клуб, в котором Линкина мать работала заведующей, цвела белая акация. Рядом строили новый клуб — мать добилась. Она охотно рассказывала тете Кате, сколько ей пришлось для этого изъездить, исходить, тома бумаг исписать.

Устроились втроем на деревянной, нагретой солнцем лавке, вдыхали жаркий аромат белой «кашки» и разговаривали. А Линка уткнулась в раскрытую геометрию и в пятый раз читала одну и ту же теорему.

— Все же уходишь? — донимала вопросом Антонина Владимировна сестру. — Почему? Ты же любишь детей. И они тебя любят. Ну почему?

— Да, люблю. Вот поэтому и ухожу, — отшутилась Екатерина Владимировна.

— Не понимаю, объясни, — настаивала мать.

— А что объяснять-то? Просто я уже не знаю, как учить, как воспитывать.

— Ты-ы? — рассмеялась мать. — Заслуженная учительница с двадцатилетним педагогическим стажем — и не знаешь?

— Представь себе. Чем дальше учу, тем больше думаю: «Господи, чему я их учу? Как учу?!»

— Ну ты даешь! — на полном серьезе восхитилась мать. — «Чему, как?» По плану же, по программе…

— Да, да, — согласилась Екатерина Владимировна. — И по плану, и по программе. Тысячу раз заверенной и перезаверенной… В том-то все и дело. — Она откинулась на спинку лавочки, глядя, как в песочнице напротив играют дети.

Тетя Катя смотрела на них и улыбалась.

— Хороший у них смех, правда, Тоня? — повернулась к матери. — Взрослые так не умеют смеяться.

— Да, — согласилась мать. — И глазенки горят, смотри-ка.

— Вот с такими горящими глазами они приходят в класс, — почему-то вздохнула тетя Катя. — А ты заметила, Тоня, как быстро тускнеет взгляд у школьников?

— Может, становится более осмысленным?

— Не-ет. Именно тускнеет. Знаешь, Тоня… Когда я первого сентября вхожу в первый класс, я вижу только глаза… Ты не представляешь, как они смотрят! В старших классах — уже не то. А вот первочата… Когда я видела эти глаза, вдруг начинала понимать, что обманываю детей. В чем и как, я, пожалуй, не смогла бы тебе сказать, но — обманываю.

— Обманываешь? Ты?! — округлила глаза мать.

— Ну, если хочешь — мы. Дело-то не в этом.

— В чем тогда?

Тетя Катя не ответила, снова откинулась на спинку скамейки, прикрыла веки, вглядываясь в лица прохожих.

Линка знала эту ее особенность — читать лица. Тетка тут здорово натренировалась, и Линка с удовольствием это отмечала. Идут, скажем, по рынку, среди вечного праздника запахов, красок и несмолкаемого гомона, между прилавков во всю длину огромных базаров, переходя от одного ряда к другому — пробуешь, выбираешь, и у каждого следующего продавца выбор кажется лучше, чем у предыдущего. А тетя Катя никогда не пробовала, просто смотрела на продавца. И ни разу не ошиблась. Особенно Линка любила покупать с ней домашнюю простоквашу — каймак. В поллитровых банках, с розовой поджаристой корочкой — тут не очень-то попробуешь. А тетя Катя выберет всегда самую лучшую, глядя лишь на лицо торговца…

— У ребят, как у зверят, самые естественные реакции, — тихо произнесла тетя Катя. — Они не умеют лгать.

— А мы их учим — ты это хотела сказать? Нет, Катя, наша система образования…

— Ой, да какая там «система»! — разозлилась почему-то Екатерина Владимировна. — В том виде, в каком она сейчас существует, это не система, а… — запнулась, не найдя нужного слова.

— …землечерпалка? — пошутила мать, наткнувшись взглядом на работавшую на стройке клуба землеройную машину.

— Вот именно! — обрадовалась сравнению тетя Катя. — Черпаем, черпаем… С одного конца. И не знаем, как это отразится на другом… Помнишь, Тоня, Сердоликовый берег, недалеко от Феодосии? В шестьдесят третьем мы туда Линку от ангин лечиться возили. — (Мать, конечно, не могла такое забыть.) — Помнишь, какие мы там сердолики и аквамарины собирали? Так вот, знаешь, что теперь на этом месте? Щебенка! — Тетя Катя остановилась, давая матери как следует представить такое: грубый пыльный камень на месте желтого песка с вкрапленными в нем сердоликами, аквамаринами, хризолитами… — Щебенка! У меня соседка только что оттуда — рассказала.

— А где же песок? Сердолики?

— В бетоне. Там, оказывается, дорогу прокладывали. Грузовики, говорят, день и ночь песок оттуда возили. Не в Сердоликовой, где-то рядом карьер сделали. Но берег стал разрушаться, уходить в море. Видно, что-то нарушили. И чтобы спасти набережную, пришлось навозить щебенку. Теми же грузовиками. Много миллионов затратили, чтобы остановить разрушение.

— Какая связь? — не поняла мать.

— Видишь ли, Тоня, — терпеливо продолжала тетя Катя. — Природа одна, естество едино. А мы все берем и берем. А рядом рушится. И уходят все человеческие сердолики и аквамарины в бетон. — Она остановилась, будто застеснявшись, что говорит слишком высоким стилем.

— Да о каких ты потерях? Образование — это приобретение, а не…

— Нет, — перебила ее тетя Катя. — Человек утрачивает гораздо больше. Уходит, уходит что-то из души. Из человеческого естества. Какое же это приобретение, Тоня? Убийство это…

— А как же научно-технический прогресс? Ведь продолжительность человеческой жизни увеличилась, ты же не можешь отрицать?

— Одной — да. А человечества? Зависит все от какой-то кнопки. Атомные, водородные… Какие там еще бомбы изобретут?

— Выходит, виноваты знания? Или вовсе учить не надо?

— Надо, но не так.

— А как?

Тетя Катя пожала плечами:

— Знания, Тоня, не значит «мудрость». Да и какой прок от знаний, которые не могут сделать человека счастливым?

— Да, знать бы, где взять ключ от той заветной дверки… Ой, хватит нам Линку пугать, — перевела разговор в шутку Антонина Владимировна. А то она и в институт поступать не захочет. И в Москву ехать.

«Зря надеетесь! — усмехнулась про себя Линка. — Еще как захочу! И в институт, и в Москву — там же Толик!..»

Екатерина Владимировна замолчала, ушла в себя. С ней часто случалось такое: в середине разговора вдруг остановится — и словно ее вообще тут нет…

…Похоронку тете Кате принесли в конце войны. А убили ее мужа Виктора, как выяснилось, в самом начале. На фронт он ушел чуть ли не наутро после свадьбы, а через неделю его не стало…

Именно тогда с тетей Катей, говорят, что-то произошло.

Нет, не сразу.

Известие о смерти мужа она приняла стойко, как и подобает жене боевого командира. Да и что тут поделаешь: война есть война. И в трудные послевоенные годы не сдавалась тоске, учила детей. Но все время ждала Виктора — случалось ведь, что те, кого считали погибшими, возвращались.

А однажды вдруг сказала: «Он не вернется». «Почему? — удивились родственники, которые, полагая, что так легче будет, всячески поддерживали ее в святой вере. — Все может быть». «Не может, — спокойно ответила Екатерина. — Я  т о ч н о  ч у в с т в у ю. Он погиб».

Историю гибели Виктора Линка слышала много раз и от деда, и от бабки, пока живы были, и от отца, и от матери, и от самой тети Кати. Так что знала ее во всех подробностях. Вот только место забыла. Кажется, где-то в Крыму. То ли на море, то ли на заливе. Предстояло переправиться на другой берег, чтобы помочь нашим окруженным бойцам, которые закрепились на элеваторе и держали оборону. «Подкрепление! Срочно шлите подкрепление», — постоянно радировали с того берега. И Виктор повел лодки с подкреплением под шквальным огнем. Немецкая артиллерия их расстреляла, едва они приблизились к берегу…

Тетя Катя как-то получила допуск в архив: изучала документы, списки личного состава, связывалась с людьми, которые воевали в тех местах, списывалась с семьями погибших, родственниками, разыскивала оставшихся в живых. И хотя никто ничего толком не знал, тетя Катя по ей одной ведомым причинам определила для себя, что Виктор погиб пусть и геройской смертью, но ненужной, бессмысленной… Словно он ей сам об этом рассказал.

— Неужели ты взаправду во все это веришь? — недоумевала Антонина Владимировна.

— А как же! — вдохновлялась Екатерина Владимировна. — Как без веры? Она по всей нашей жизни вехи расставила, как знаки на дороге. Попробуй-ка по дороге проехать без знаков. Твой муж работал шофером, спроси его. Там перекресток, тут — поворот… Разве можно без знаков? Особенно в темноте. А жизнь — та же дорога…

Одна Линка поверила: «Теть Катя, вы у нас прямо экстрасенс! Всё-всё знаете…»

Екатерина Владимировна только улыбалась в ответ…

…Корзина и сумки брошены у порога, босоножки одним движением стряхиваются с ног, прыжок — и Линка повисла на сухой шее Екатерины Владимировны.

— Ой, теть Ка-ать!

— Тише, задушишь, — смеется тетка, пытаясь разнять стискивающие ее руки. — Дай с матерью-то поздороваться.

Линка разжала руки, прыгнула на диван и, подобрав под себя ноги, стала наблюдать, как мать распаковывает сумки, достает банки с вареньем, домашним консервированием, соками, любимой теткиной икрой из «синеньких».

Больше всего в теткином доме Линка любила старый, обитый черной потрескавшейся кожей диван. В ее представлении он был связан с тем бурным временем, когда по улицам расхаживали бесстрашные девушки в красных косынках и черных кожаных куртках, революционные матросы в пулеметных лентах крест-накрест и распевали революционные песни. А еще потому, что рядом с диваном на невысокой табуретке стоял телефон. Время от времени Линка нетерпеливо поглядывала на него, но телефон молчал.

— Не звонил он еще, не звонил, — перехватив ее взгляд, притворно проворчала тетя Катя.

— Кто? — вроде бы равнодушно уточнила Линка.

— Ну как «кто»?! Слесарь-сантехник, конечно, — в тон ей ответила тетя Катя и обменялась с матерью понимающим взглядом. — Кран должен прийти ремонтировать.

Линка пулей выскочила из комнаты. «Неужели я так несдержанна, что тетя Катя может запросто читать мои мысли? — подумала, выходя во двор. — Впрочем, она у нас — экстрасенс».

Успокоившись, села на скамейку под старой вишней: отсюда тоже телефон слышен — окно-то раскрыто.

Весна в этом году и впрямь какая-то сумасшедшая: май месяц, а половина деревьев уже отцвела.

Небольшой сад перед одноэтажным теткиным домом — как родное Линкино Отрадное в миниатюре. Детей у тети Кати так и не было, и она всю свою невостребованную любовь отдает деревьям. Вишни, яблони, сливы. Но тут, в отличие от Отрадного, деревьев всего штук пять-шесть. И еще одна грядка, на которой посажено все: от редиса и морковки до чеснока. Пахнет первой зеленью, разогретой землей и вишневым клеем. Линка отколупнула кусочек затвердевшей смолы, положила в рот. До чего же она душистая и сладкая! Они с Толиком так любили ее у себя в Отрадном.

Почему он все-таки не звонит? Встретить их Толик, понятно, не мог: экзамены. Но позвонить… Она же написала в письме: «Возможно, в конце мая увидимся. Двадцать восьмого…»

Перепутал день? Нет, с ним такого не случалось. Это же Толик! Лучший ученик района, победитель всех химических олимпиад. Линке представлялось, будто у Толика голова — как таблица Менделеева, где все четко, по строгой системе. Недаром Толик, который был на два класса старше Линки, вел в школе кружок «Занимательная химия». Хотел и ее приобщить к миру «удивительных превращений», но у Линки, как ни старалась, ничего не вышло. Дальше «бензольного кольца» не двинулась. «Закольцевалась», — смеялся Толик, глядя, с каким отчаянием она повторяет: «Це-аш, двойная связь, це-аш…» Нет, химия — для избранных. Таких, как Анатолий Соболев…

…С Соболевыми их связывала многолетняя дружба. Антонина Владимировна и Оксана, мать Толика, в юности сидели за одной партой. В один день к ним посватались два друга — будущий Линкин отец и Николай, отец Толика. В сорок четвертом их обоих призвали в армию, оба попали на фронт. А после победы поклялись свою дружбу передать и детям. «Если у меня будет парень, а у тебя — девка или наоборот, — говорил Николай своему другу, — мы их поженим».

У обоих родились девчонки — Наташа и Таня. В пятьдесят третьем у Наташи появился брат Анатолий. А еще через полтора года родилась Линка.

Ребята в Отрадном дразнили их женихом и невестой. Толик бросался на пацанов с кулаками, а Линка плакала. Но с годами перестали обращать на это внимание, а если кто и дразнил — Линка всякий раз краснела от смущения и удовольствия, а Толик говорил: «Все правильно. Ты рождена специально для меня».

После школы Толик решил поступать в медицинский институт и того же требовал от Линки. Но представить себя медицинским работником она не могла. Жить среди постоянной боли, страданий — ну нет у нее для этого сил! У Толика есть, а у нее — нет.

А если не в медицинский, то куда? Во ВГИК, конечно, куда же еще?! Матери так и заявила: «Буду актрисой. Представляешь, идет по Москве светило медицины А. Соболев. А ему на каждом повороте улыбается с афиш Л. Сизова, звезда экрана. Здорово?» — «Здорово, — согласилась мать. — Только больно уж много светил, не ослепнуть бы!»

Как назло, телефон трезвонил то и дело. Звонила соседка: нет ли муки? Звонили из домоуправления: не будет воды. Потом — с телефонной станции: срочно оплатить за междугородный разговор…

«Да не переживай ты! Позвонит, — утешала тетя Катя, — обязательно позвонит».

И Линка почти успокоилась: «Тетя Катя как-никак экстрасенс, она все наперед знает. Просто я слишком нетерпелива. Не умею ждать. Надо записать в коричневую тетрадь».

В эту толстую, за сорок копеек тетрадь в коричневом коленкоровом переплете Линка записывала свои недостатки. На первой странице крупными черными буквами так и значилось: «Мои недостатки». Последняя запись была сделана два года назад, накануне Толиного отъезда в Москву…

…Они шли краем поля. Слева качались подсолнухи. Линка их считала самым красивым растением на свете, но сейчас и подсолнухи не радовали: шла, опустив голову, глядя под ноги, и не чувствовала ни запаха, ни цвета.

Время от времени Толик наклонялся, срывал колосок, разминал в ладонях и отправлял в рот.

— За математику я не боюсь, а вот литература…

Он говорил возбужденно, весело, и Линку это задевало: завтра в Москву уезжает, и надолго, а ведет себя так, будто в соседний колхоз собрался. Мог бы хоть вид сделать, что ему тоже тяжело. Она вон ничего делать не может. С тех самых пор, как Толик сообщил, что уедет. Троек нахватала, чего за все восемь лет с ней не случалось. Втайне молила судьбу: пусть провалится. Ну хоть на той же литературе. Понимала: эгоистично, гадко, отвратительно, но ничего не могла с собой поделать. Ночи не спала, все думала, как бы сделать, чтобы он не сдал. И вернулся бы назад, поступал бы в Ростове — все же не так далеко.

— С общежитием я сразу лезть не стану. Потом, когда поступлю. Ты как считаешь?

Линка пожала плечами.

— А может, лучше сразу?.. — Он искоса глянул на нее: опущенные плечи, упавшая голова, глаз не видно. И вдруг прижал ее к себе: — Ну что ты? Я же не насовсем! Буду приезжать на каникулы. А ты через два года тоже станешь москвичкой, правда?

— Но целых два года! Мало ли что…

— А что? — не понял Толик.

— Ну, мало ли, — ответила уклончиво.

— Какая ты у меня еще маленькая! — Обнял за плечи, повернул к себе. — Ты рождена специально для меня — помнишь? Приезжай! Буду ждать.

— Приеду, — пообещала она.

А про себя подумала: «Стану актрисой, прославлюсь!.. Ты еще будешь гордиться мною, Толик. Вот!»

Тогда-то ее коричневая, за сорок копеек тетрадь обогатилась новой записью: «Тщеславна».

— Ужин готов! Иди, Лина, — позвала из окна тетя Катя.

Ужин — значит, сейчас семь (тетка и дома, как в школе, все по часам и минутам).

— Спасибо, не хочу, — отозвалась Линка. — Нет аппетита.

— А ты его сыграй, — посоветовала, высунувшись в окно, мать.

— Кого сыграть?

— Аппетит. Ты ведь актриса. Должна учиться.

— Ой, да отстаньте вы от меня, — отмахнулась Линка и пошла к скамейке, снова села под вишню.

«Почему? Ну, почему? Забыть он не мог. Значит — не хочет?» — шептала, носком босоножки чертя на земле его инициалы, и не заметила, как на скамейку рядом села мать:

— Ну что мучаешься? Мало ли что могло случиться! Позвони ему.

— Первой? Ни за что! — возмущенно тряхнула головой.

— Да позвони, чего уж тут?..

— Ни за что! — повторила Линка.

Но тут же вскочила, опрометью бросилась в комнату. Подхватила телефон, придерживая длинный шнур, утянула в коридор.

— Не подслушивайте! — И набрала вызубренный наизусть семизначный номер. — Алло! Общежитие? Пожалуйста, Соболева из четыреста первой. — И прислонилась к стене, старалась успокоить дыхание.

Показалось, что трубка молчала целую вечность. Наконец услышала — незнакомый мужской голос:

— Алло, вам Соболева? Его нет.

— Как нет? Не может быть!

— Может, — заверил незнакомый мужчина, и Линка поняла, что рот у него сейчас до ушей. Ей сделалось почему-то неприятно. — А кто его спрашивает? — поинтересовались на другом конце.

— Я, — зло ответила Линка.

— Теперь ясно. — Голос стал менее развязным. — Так вот, милое «я», Соболев отбыл в область. Срочно. Вспышка вируса. У них всю группу послали.

— Срочно… Вспышка… — повторила Линка в гудящую отбоем трубку. — А я-то уж… Вот дура!

— Ну что, успокоилась? А теперь садись-ка готовься к экзаменам! — урезонила мать. — Тебе надо много работать. Думаешь, легок хлеб актерский?

— А что тяжелого-то? — тряхнула косой Линка. — Ты небось считаешь, что если заведуешь клубом, то уж все про всех знаешь? Кто-то напишет, а я передам зрителю. Ну, настроение там, мысли…

— Чтобы передавать чьи-то мысли, надо для начала иметь собственные…

Линка надулась было, но настроение тут же исправилось, как только сели втроем ужинать.

За чаем Линка не сводила глаз с тетки и все думала, думала. Старалась понять: что же с тетей Катей произошло? Почему она не такая, какой была еще несколько часов назад? У нее вдруг пропала прежняя в себе уверенность, и она чувствовала себя как-то неуютно, словно ей отрезали ее знаменитую косу. Поседевшую и не такую густую, как прежде, но такую же непременную. Что же ушло? Что? И Линку вдруг озарило: тайна, прежняя загадочность. «Позвонит! Обязательно позвонит!» — обещала ведь совершенно точно. А Толика и в Москве-то нет. Не почувствовала. «Эх, тетя Катя, тетя Катя», — вздохнула Линка и посмотрела на тетку с сожалением и сочувствием.

К телефону она потеряла всякий интерес. Легла в постель, укрылась с головой и стала думать о Толике. И когда Екатерина Владимировна крикнула: «Лина, тебя!» — она даже не пошевелилась. Но тетка повторила:

— Лина, тебя к телефону.

И только тут до нее дошло. Мигом выскочила из-под одеяла и босиком, через две комнаты, — к телефону.

— Алло! Алло! Говорите громче… Это ты, Толик? Господи, неужели это ты?! То-олик! Что?.. Не было связи?.. Я же знала, знала, ты не мог не позвонить. Ты откуда? Из Калининской области?.. Неважно, я приеду. Я тоже хочу бороться с вирусом. Прямо сейчас и выезжаю… Ерунда, успею. Как раз на последнюю электричку… А если не будет автобуса? Ерунда, попуткой доберусь… Еще и пешком?! Да ерунда все это! Ты же встретишь. В общем, всё, еду! Встречай! — Она почти бросила трубку, но ее остановила Антонина Владимировна. — Подожди, тут мама говорит что-то… Ты что, мам? Ах, да, институт. Толик, вот тут мать говорит… да, к сожалению, надо поступать в институт. Завтра понесем заявление. Да, творческий конкурс. Три тура! А как только примут — приеду. Тут же, сразу же. Жди! Договорились? — И, прикрыв рукой трубку и понизив голос, прошептала: — Я — тоже…

Положила трубку и с хорошо разыгранным равнодушием направилась к двери. Юркнула в кровать, снова накрылась с головой. Чтобы никто не увидел ее идиотски-счастливой улыбки. И вдруг кольнуло в груди, прошило холодом: «А если провалюсь? Что тогда?» Нет, она просто обязана поступить. Во что бы то ни стало. Будет заниматься днем и ночью…

Уже засыпая, подумала: а все же тетя Катя все наперед знает… А она, Линка, слишком поспешно делает выводы. Еще один недостаток. Скоро, глядишь, и коричневой тетради не хватит… Вздохнула и повернулась к стене.

Линка не слышала, о чем до полуночи говорили мама с тетей Катей. А говорили сестры о ней.

— …Да, я тоже думаю, что с театральным ничего не выйдет, — грустно отмахивалась мама. — Ну да ладно, пускай сама убедится.

— И то верно, — соглашалась тетя Катя. — Это хорошо, что она в себя верит. Не верить, правда, в наш век проще. На «авось» полагаться.

— Да еще Толик… До экзаменов ли ей сейчас? Ох, боюсь я, Кать, что и с Толиком у нее ничего не выйдет. Из первой любви никогда ничего не выходит.

— Да у них вроде все хорошо, — неуверенно начала тетя Катя. — Они так ворковали. Сама же слышала.

— Ох, боюсь! — повторила мать. — Чует мое сердце.

II

— Дорогие коллеги! Сегодня мы собрались по случаю одного из самых замечательных праздников — Восьмого марта. Это, пожалуй, единственный день в году, когда мы чувствуем себя настоящими женщинами. Нам дарят цветы и улыбки. Нам говорят только приятные слова…

Как есть хочется (дома так и не успела), но протянуть руку за ломтиком сыра или варено-копченой колбасы, редким веером разложенной на общепитовских тарелках, Полина не решается — жующий втайне преподаватель уже из ряда вон, особенно в глазах ЖЗЛ.

— …Стало хорошей традицией в этот праздник вручать Почетные грамоты наиболее активным товарищам, — продолжает Железная Лена, слегка повернув голову влево. Там с увесистой красно-белой стопкой офсетных листов стоит председатель профбюро факультета. — За большую общественную работу и активное участие в группе народного контроля института, — хорошо поставленный голос ЖЗЛ звучит не очень громко, но весомо, четко, умело расставляя паузы и взлетая в верхний регистр на самых ударных смысловых единицах. Как у опытного конферансье, который объявляет очередной номер концертной программы, — награждается Леонова Галина Николаевна.

Никто не поднялся из-за стола и не поспешил навстречу красно-белому листу великолепного офсета и гораздо менее великолепному тюльпану, который ЖЗЛ держала в руке.

— Что-то я не вижу здесь Галины Николаевны. — Профессиональным взглядом декан прочертила присутствующих. Быстро, крест-накрест.

— Она не смогла прийти, — подала Полина голос с места. С трудом удержалась, чтобы не добавить: «У нее ребенок заболел». Не хватало еще оправдываться, как за пропущенное профсобрание!

По лицу декана пробежала легкая тень. Левая бровь дернулась, круто пошла вверх, но тут же, не набрав полной высоты, опустилась на место. На лице вновь воссияло доброжелательство. «Вспомнила о празднике, — поняла Полина. — Но взяла на заметку. Потребует от Галки объяснений, как пить дать».

— За организацию художественной самодеятельности на факультете, а также за активное участие в подготовке смотра-конкурса студенческой песни награждается Полина Васильевна…

И ее наградили! До чего же изобретательна ЖЗЛ: нашла-таки повод. Наверно, хочет подсластить завтрашнюю пилюлю.

И на ее дружеский шарж, значит, не обиделась, хотя взор ЖЗЛ несколько раз поднимался к простенку между окнами: там Полина повесила «Портрет ее величества». Декана она изобразила на коне, с высоко поднятой левой бровью в величавой позе герцога Веллингтона, только что одержавшего победу над Наполеоном при Ватерлоо. Все помнили многолетнюю войну ЖЗЛ с соседним факультетом за строящийся новый корпус, которая только в этом году закончилась полным торжеством их декана. И, глядя на рисунок, смеялись от души. ЖЗЛ — тоже. Не смеялась — этого она в принципе не умеет, но мерцала глазами, вполне доброжелательно.

Полину первое время это сильно озадачивало. Почему их декан не смеется? Таких людей она почему-то считала очень несчастными. Ну, в самом деле, если человек ни разу за все время не улыбнется, значит, у него что-то не так, значит, какая-то жизненная драма, неурядица. И старалась сказать что-нибудь смешное, хоть чуточку этого человека развеселить.

В душе сочувствовала ЖЗЛ, жалела ее. Но Галка Леонова, с которой Полина поделилась, ее успокоила: «Все путем. Просто нашей Железной Лене некогда смеяться».

— А сейчас слово для приветствия нас, женщин, предоставляется мужчинам, — объявляет ЖЗЛ и идет на место, в центр составленных столов, где восседает руководство и несколько гостей с других факультетов.

С места поднимается Глеб Андреевич, их заведующий. Полина переглянулась с коллегами: Глебу дали слово первому. И сидит он вместе с начальством. Бывший зав. туда не ходил, оставался с кафедрой.

Глеб Андреевич лет на двенадцать моложе бывшего. Но ему ни за что не дашь его сорока восьми. Прямой, поджарый, с осанкой теннисиста и редкой сединой у висков, он выглядел на тридцать пять — не больше.

— Дорогие женщины! На вас лежит большая и ответственная задача по сообщению знаний и воспитанию молодежи в духе… — начал Глеб.

И Полина вдруг почувствовала острый приступ голода. Как бы незаметно стащить кусочек колбасы? Или сыра?

— …преподаватель — не просто урокодатель. Он несет… должен нести в аудиторию не только свои знания, но и высокий идейно-нравственный потенциал…

Полина наконец дотянулась до сыра, торопливо огляделась — не заметили ли — и незаметно, отламывая по кусочку, стала есть.

— …служить примером студенту… быть всегда на высоте…

Сам-то Глеб на этой высоте денно и нощно. Ведь ему надо быть примером «в квадрате»: и для студентов, и для преподавателей, его подчиненных. При старом заведующем все малость подраспустились: он занимался все больше наукой, а администрированием — лишь в крайних случаях. В конце семестра на зава жалко было смотреть: сидел, заваленный разными отчетами, постановлениями, инструктивными письмами, требующими ответа. «И после этого говорят, что у нас плохо с бумагой! — грустно качал головой. — Нет, для науки тут уже нет места…» Плюс всякие собрания, заседания, советы… Да еще постановление о превращении кафедры в образцовую — приходилось срочно составлять план. Заведующий быстро скисал, а когда его начинали подгонять, отшучивался:

— Куда спешить? Ну, станем образцовыми, а дальше? В сверхобразцовые? А так — есть перспектива.

Особенно трудно давался рост успеваемости: двойки снизились на столько-то процентов, пятерки и четверки увеличились на столько-то.

— Помилуйте, — пробовал недоумевать заведующий. — Почему этот процент должен постоянно увеличиваться?

— Потому, что качество знаний должно постоянно расти, — разъясняла администрация.

— Знаний ли?

Придя на место заведующего, Глеб Андреевич Сухоруков взялся прежде всего поднимать это самое качество. Он вызывал к себе преподавателей, каждого в отдельности, и задавал один и тот же вопрос:

— Почему у вас в группе так много двоек?

— Так ведь не хотят учить, Глеб Андреевич!

— Значит, не умеете учить, — мягко улыбался Глеб и отпускал преподавателя.

Потом он навел порядок в бумагах. Разобрал стол, шкафы, завел папки, назначил ответственных — один отвечает за протоколы, другой — за текущую документацию, третий — за отчеты по одному виду работ, следующий — по другому виду…

«Раньше все дела в одной папке укладывались, — вспоминали старожилы, — а теперь для них и шкафа мало».

Глеб ввел так называемые часы текущих дел. Есть у тебя собственные часы, занятия то есть, или нет — все равно из института не уходи, сиди на кафедре.

— Что за обязаловка?! — взбунтовались преподаватели. — Нельзя же институт в карцер превращать!

— А где же время на чтение литературы? А театры, кино?

— А семья? Не грех бы и собственных детей повоспитывать.

— Да какой там воспитывать?! Хотя бы видеть!

— А зачем? — засмеялся кто-то. — Гораздо интереснее вернуться однажды домой и узнать, что дочь, которой ты еще сказочки покупаешь, живет у мужа…

И тогда Глеб ввел хитрый термин: «эксперимент». Предполагающий что-то новое, прогрессивное. А кто же станет на пути прогресса?

Эксперимент, естественно, затянулся. Год прошел, другой, а на третий, глядишь, и попривыкли. И чем просто украшать собою и без того тесную кафедру, лучше уж делами заняться. Ведь в хорошей конторе они всегда найдутся, разве нет?

У них, как правило, было шумно, многолюдно, все чем-то озабочены. Со стороны могло показаться, будто кафедра истово, бурно и в высшей степени эффективно занята плодотворной деятельностью.

В общем, вывел их Глеб в образцовые.

У Глеба Андреевича был лишь один маленький недостаток. «Штришок», — как говорили на кафедре. Он «не сек» в научном плане. Люди старшего поколения хорошо помнили его защиту…

…«Почему вы считаете, что исследуемое вами явление — прогрессивное, имеющее тенденцию к дальнейшему развитию?» — спросил соискателя Глеба Сухорукова один из профессоров, членов ученого совета. «Я это чувствую». — «А доказать это вы можете? У вас есть данные?» — «Нет, но я ощущаю», — стоял он на своем. «Послушайте, — развел руками профессор, — нельзя же писать диссертации на уровне желудка!..»

Но Глеб защитился. Правда, со второго захода. Известный инкубаторский способ разведения ученых. Ну а с «инкубаторских» какой спрос? Тем более если они выращиваются по ускоренной программе. Ведь на естественное вызревание времени нет: институту срочно нужны специалисты. В общем, «спи быстрей, твоя подушка нужна другому».

И Глеб Андреевич быстро пошел в гору: заместитель секретаря парторганизации, исполняющий обязанности заведующего кафедрой. А потом приставка «и. о.» как-то сама собой исчезла перед указанием его должности. На институтском языке это значит: избрали по конкурсу.

У Полины с новым заведующим отношения сложные. Сейчас и не вспомнить, с чего началось — одни мелочи, незначительные штрихи. Ну хотя бы то заседание кафедры. Первое, которое вел Глеб.

Поначалу думали, что он временно исполняет обязанности. Хотя завкафедрой и подал заявление об уходе, ссылаясь на здоровье, да только кто ж его подпишет! Ученый с мировым именем, профессор, всеми почитаемый член ВАКа — пойди найди замену. И на кафедре решили: мол, дадут работящего зама. Глеб для заместителя подходил идеально. Да и никто другой все равно не соглашался. Короче, резина тянулась, завкафедрой болел, и заседание стал вести Глеб Сухоруков.

И вдруг, минут через пять, пришел прежний зав. Все засуетились — свободных мест не было, каждый стал предлагать свой стул. Глеб — свой: дескать, занимайте свое законное место, ведите кафедру. Старик смутился, замахал руками, но Сухоруков упорно продолжал его звать. Пока шла борьба, Полина сходила в соседнюю аудиторию, принесла еще один стул, поставила рядом с глебовским, — дескать, из-за чего шум-то поднимать? Глеб резанул ее взглядом — словно бритвой. Догадался, что Полина в курсе была! Перед самым заседанием Галка Леонова, которая все всегда узнает первой, сообщила ей под страшным секретом, что заявление завкафедрой об уходе подписали, Сухоруков назначен исполняющим обязанности.

Через несколько дней Глеб подозвал ее к себе. Он сидел за столом и, как и все в этот час «текущих дел», разбирал бумаги. Полина протиснулась к столу, села напротив, приготовившись слушать.

— Дело в том, Полина Васильевна, — поднял глаза от бумаг Глеб, — что я хочу снять с вас одну общественную обязанность. — Полина заулыбалась. Глеб снова глянул на бумаги. — И дать другую.

— Какую? — поинтересовалась сдержанно.

— Вы, кажется, отвечаете за гражданскую оборону?

— Еще и за столовую, за доноров, за…

— Знаю, знаю. Всё мелочи, сезонное, так сказать. Так вот, гроб… то есть гражданскую оборону, я с вас сниму, — Глеб чуть покраснел, смутившись, что с языка сорвалась студенческая аббревиатура, — а доверю вам общежитие.

Полина молчала. Отвечать за общежитие — значит фактически там жить. Ни семьи, ни дома.

— Зачем же снимать с меня гро… гражданскую оборону? — спросила осторожно. — Я уже привыкла, полюбила, можно сказать.

— Вы что, отказываетесь? — повысил голос Глеб.

— Нет, но… но зачем?

— Кто-то же должен отвечать. Или вы хотите бросить все на самотек?

— А вы хотите, чтобы меня бросил муж? — пробовала отшутиться. — И так жалуется, что целыми днями меня не видит. — Полина осеклась, испугавшись, что Глеб отпустит что-нибудь насчет ночей. Но он сурово молчал. — Студком в общежитии сильный — мы ведь против опекунства, на каждом собрании об этом говорим. Да и хватает этих ответственных: есть ответственный от профбюро, от партбюро, от факультета, от института…

— А от кафедры — нет, — вставил Глеб.

Но Полина, чего-то вдруг распалившись, его не услышала.

— …целая лестница «ответственных за ответственных»! Мы что же, не доверяем друг другу?

— Значит, отказываетесь? По принципиальным соображениям, так это понимать?

— Да!

Полина и сама не знала, как это у нее вырвалось. Сдерживалась, сдерживалась, а в последний момент потеряла самоконтроль.

— Хорошо! — заключил Глеб холодно. — На вашей переаттестации… она, кажется, в этом году? Так вот, на ней мы поставим вопрос о том, что вы отказываетесь от общественных поручений. По принципиальным соображениям.

Полина молча направилась к выходу. Преподаватели деликатно потупили глаза, уткнувшись в свои бумаги.

— Ну и дура! — нагнала ее в коридоре Галка Леонова. — «Ответственные за ответственных»! «Недоверие»! Чего тебя понесло? — Полина пожала плечами, не останавливаясь. — Хочешь, чтобы не переаттестовали? — Забежала вперед, заглянула в глаза. — Ну, согласилась бы, а отвечала бы чисто формально.

— Зачем?

— Надо — значит необходимо. Подумаешь, беседу раз в месяц организовать. У меня вон какая куча поручений.

— Кому что нравится.

— Дура! — еще раз повторила Галка. — Если хоть одно из них делать как надо, то когда же жить? Я, в конце концов, женщина…

Полина усмехнулась: Галка еще помнит об этом! Но Леонова была сегодня доброй.

— Пойди к Глебу, скажи, что погорячилась.

— Нет.

— Ну я скажу, хочешь?

— Нет.

Но, дойдя до конца коридора и поостыв, сказала «да».

«Ладно, — подумала про себя. — Я им такую жизнь устрою! Будут каждую неделю беседы в общежитии проводить. И Глеб — в том числе!»

Галка передала, что Полина согласна, и мир как будто был восстановлен.

Но вскоре, на государственных экзаменах… Маленький опять же штрих.

Защищалась дипломница Глеба Ира Прунова. Полина, как член ГЭК, взялась перелистывать диплом, нужно же показать студенту, что государственный экзамен — вещь серьезная. Или — что дипломом интересуются, не зря человек тратил время. И — нашла ошибку в оглавлении: написано вместо «внеклассные» «внеклассовые формы работы». Полина решила, что это опечатка, заглянула в текст. Там тоже — «внеклассовые».

Осторожно, не привлекая излишнего внимания, показала ошибку руководителю. Глеб вспыхнул: опечатка! Полина положила папку на стол. К ней тут же потянулась рука то ли председателя, то ли одного из членов комиссии, но Глеб опередил: стал черной ручкой исправлять — и в оглавлении, и в тексте. Потом, наклонившись к Полине, зашептал: «Я не успел глянуть последний вариант, — честно говоря, их столько было!» — вздохнул, давая понять, как ему пришлось помучиться с этой Пруновой.

Полине стало жалко Глеба: на дипломников ни сил, ни времени у него не остается. Все ясно, зачем же оправдываться? Ответила Глебу понимающей улыбкой.

Прунова защищалась плохо: сбивалась, путала понятия. При обсуждении отметок председатель обвел взглядом членов комиссии: что делать будем? Молчание. Многие потупили взор.

— Да выпустим ее — все равно лучше не станет, — предложил Глеб. — Хоть поговорила немного, и то спасибо! — Засмеялся, заглядывая председателю в лицо. — Поставим трояк — и на все четыре стороны!

— Ну как, товарищи? — снова обратился к членам председатель.

— Выпустим, ладно уж! — раздались голоса.

— Действительно, — как будто поддержала Полина. — Одним больше, одним меньше. Специалистом то есть…

Последнее слово произнесла вроде и без яда. Но Сухоруков резанул взглядом, как тогда на кафедре…

— …Итак, с праздником, дорогие женщины! — Глеб Андреевич вносит огромный поднос с конфетами.

С приветствиями выступило еще несколько мужчин. А потом снова встала ЖЗЛ. Заключительное слово, как все понимали, оставалось за ней.

— Что ж, с праздником, дорогие женщины. Zum Wohl! — повторила по-немецки. Любит блеснуть ЖЗЛ, да и может, конечно: на английском и французском говорит свободно, по-итальянки читает, даже понимает небыструю греческую речь.

Декан стояла в центре «застолья» — высокая, ослепительно красивая в своем любимом голубом платье строгих линий, без украшений, если не считать крохотного стального папируса — эмблемы института (ЖЗЛ ведь тоже воспитана и выкована в этих стенах). Сейчас, глядя на нее со стороны, никому и в голову бы не пришло гадать, сколько Елене Александровне лет — тридцать или пятьдесят, на которые она, в зависимости от обстоятельств, одинаково легко могла выглядеть. Сейчас выглядела на столько, сколько ей было на самом деле: сорок, без всяких там «плюс-минус». Хотела — и выглядела.

Началась «художественная часть». Глеб Андреевич долго и нудно читал оду собственного сочинения в честь прекрасных дам, которыми он, «всевышней волей ректора», призван руководить. Слушали и незаметно жевали: все уже проголодались. Глебу вежливо похлопали.

Потом на сцену вышла Зарема, чем-то неуловимо похожая на ЖЗЛ, села за пианино. «Ты заметила, что все мы становимся похожи друг на друга? Как любящие супруги, когда долго живут вместе? — спросила как-то Галка. — И говорим одинаково. Дело даже не в словах, а в произношении. СО — стандартное общеинститутское! Тут уж не ошибешься — где свой, институтский, а где «иноземец». Ты как-нибудь прислушайся!»

Читались веселые эпиграммы: друг на друга, на начальство. И каждый исполнитель тайком поглядывал на ЖЗЛ, словно только она могла оценить по достоинству. Настала и очередь Полины: тоже села за пианино. Когда-то готовила себя к сцене, теперь и пригодилось — аккомпанировала себе вполне профессионально, исполнив песню из «Семнадцати мгновений весны». Мелодия та, а слова другие — сами написали:

У каждого мгновенья свой черед,

Свой почерк, свой резон, своя отметина.

Мгновенье иль сотрет, иль вознесет,

Когда тебя начальство заприметило…

Краем глаза Полина видит Романа Грызлова. Он смущенно улыбается. Все, конечно, поняли, что это адресовано ему, Ромке.

Роман был самым остроумным, самым веселым на курсе. Но, став преподавателем, посерьезнел быстро. Вначале Полина думала, что это новая, так сказать, более тонкая форма розыгрыша. Когда Роман без тени улыбки, скажем, говорит: «Да-а-с, подраспустился, подраспустился народишко! Надо бы создать такую комиссию, чтобы все друг друга контролировали». Но потом поняла: не шутит Грызлов — со своей идеей ККК — комиссии кругового контроля — выступил на профсобрании:

— Деканату трудно уследить за нами: преподавателей слишком много. А ведь не секрет, что далеко не каждый из нас настолько дисциплинирован, чтобы входить в аудиторию со звонком. Ведь как у нас бывает: звонок уже звенит, а преподаватель еще только по лестнице поднимается. Да еще вразвалочку. И у дверей постоит, поговорит с соседом по аудитории. Поэтому я предлагаю: в духе последних, всем известных решений сосредоточить наше внимание на дисциплине. Нужно установить круговой контроль: пусть каждый контролирует соседа. Сегодня я тебя проверю, а завтра — ты меня. Без обид и в духе современных требований.

— Сегодня ты, а завтра я! — пропел кто-то из задних рядов.

И пошло-понеслось!

— Кто тебе сказал, что круговая слежка в духе времени?

— Что за формализм?! Ну, войдешь со звонком, и что? А потом пол-урока потеряешь, если плохо готов к занятию.

— А как библиотека работает? Недели теряются, пока студент получит учебники.

— А учебники-то видели? Лохмотки! Двадцатилетней давности.

— А где новые?

— В печати! Уже вторую пятилетку.

— А электронные классы! Половина не действует.

— Розетки через раз работают!

— Наушников не хватает!

— Да что там наушников! Мела в аудиториях нет! Кусочка мела! Бегаешь, у соседей занимаешь.

Поднялась Железная Лена, и сразу все стихли.

— Вопрос о дисциплине, — наставительно сказала она, — не сводится к контролю за товарищами. Это прежде всего — самодисциплина, самоконтроль. Порядок, как говорит пословица, в тебе, а не вовне. А что касается деканата, то вы, Роман Кузьмич, не беспокойтесь, уследим, — заверила она Грызлова, смягчив слова улыбкой. — Трудно, но мы до сих пор справлялись. — ЖЗЛ снова улыбнулась. Да-а, что-что, а порядок на факультете она навела железный. В этом ей мог бы позавидовать любой строевой командир. И никаких добавочных винтиков не требуется. — Но Роман Кузьмич прав: поиск путей и методов совершенствования дисциплины можно и нужно продолжать, — заключила, прежде чем сесть на место.

…И пусть, когда настанет твой черед

Меня проверить в духе пункта третьего,

Тебе осветят путь твои три «ка»

От первого мгновенья до последнего…

Роман хлопал громче всех, когда Полина встала из-за пианино.

Может, и в самом деле Ромка всех разыгрывает, выдумывая новые и новые служебные проблемы. Недаром же его прозвали «наш служебный Роман».

Хлопал и Денис Краснов, декан соседнего факультета. А потом подсел к Глебу и стал что-то шептать ему на ухо. Глянешь со стороны — друзья не разлей водой. После первой неудачной защиты Глеба, когда все шары, кроме одного, были черные, Краснов, как Глеб сам рассказывал, подошел к нему и сказал: «Это я проголосовал «за». Впрочем, и другие, по его словам, тоже подходили — каждый по отдельности. И каждый утверждал: «А ведь это я проголосовал «за». Только один старик завкафедрой молчал. И Глеб подозревает, что белый шар, по доброте душевной, бросил именно он…

Когда Полина посмотрела в их сторону, Краснов еще больше склонился к Глебу, чтобы не встретиться с ней взглядом.

А все из-за того экзамена…

…Декан шла навстречу уверенной хозяйской походкой. Она, наверно, и по Марсу бы так ходила, только пусти! Полина хотела шмыгнуть в аудиторию: сейчас какое-нибудь поручение придумает. У Железной Лены есть маленькая, всем известная слабость: загружать молодых преподавателей «под завязку». Чтобы знали!

— Ну как, все нормально? — спросила ЖЗЛ, поравнявшись с Полиной, и, не дожидаясь ответа и не сбавляя шага, предложила: — Проводи до ректората. Есть для тебя новость.

Полина похолодела: хороших новостей от декана не жди.

— Хорошая, хорошая, — взглянув на нее, успокоила Елена Александровна. — Все в порядке, — сообщила так, будто речь идет о чем-то хорошо Полине знакомом. — Тебя утвердили.

— Кем? — опешила Полина.

— Председателем предметной комиссии. На вступительные экзамены.

Полина даже остановилась: ничего себе «хорошая новость»!

— За что, Елена Александровна? — только и смогла выговорить.

— За хорошую работу. Мы тебя очень ценим. Не каждому, как ты понимаешь, можно доверить такую ответственность.

— Спасибо, конечно, за доверие, но я… я просто не справлюсь — нет опыта. Да и рано мне еще председателем.

— Не рано. Опыт надо приобретать. Ты кандидат наук? Или нет?

— Да, но всего только один месяц.

— В нашем институте один идет за три.

— Как на войне, что ли? — съехидничала Полина, но декан, видимо, приняла это за комплимент.

— Значит, согласна? — произнесла с утвердительной интонацией.

— Но, Елена Александровна! — взмолилась, останавливаясь. — Давайте подсчитаем: я — ответственная за исследовательскую работу студентов, я — оргсектор, старший преподаватель курса, член двух методкомиссий. К тому же вы сами поручили мне подготовить к сентябрю ответ на инструктивное письмо… Простая арифметика…

— Видишь ли, — перебила ЖЗЛ и взяла ее за руку, легонько подталкивая вперед, — первое — твоя производственная работа, второе — общественная, третья — учебная, четвертое — методическая. А это — партийное поручение.

Сдерживалась изо всех сил, но слезы набежали совсем неожиданно. И никакого с ними сладу: капают и капают. Опустила голову, надеясь, что декан не заметит.

— Ты что это? И не стыдно перед студентами?

— Стыдно, — призналась Полина. И в самом деле — ревущий белугой преподаватель. Хороша картина!

— Ну-ну, успокойся. — ЖЗЛ дотронулась до ее плеча. — Иди и успокойся. Поговорим потом.

В конце концов председательство с нее сняли, оставили просто экзаменатором. И жизнь снова показалась удивительно прекрасной.

— Мы должны учитывать многие факторы, — наставляла за полчаса до начала экзамена ЖЗЛ, — профиль работы абитуриента. Работающие по специальности идут вне конкурса, то есть даже тройки для них — проходной балл. Общественное лицо абитуриента — чтобы у нас в институте учились активные, инициативные товарищи. Их социальный состав — мы должны принять не менее шестидесяти процентов из рабочей среды. Ну и, разумеется, знания…

«Как же я буду учитывать все сразу?» — ужаснулась про себя Полина.

И декан словно услышала:

— Мы, конечно, вас проинструктируем, сориентируем. Но вы и сами должны смотреть…

«Хорошо, когда тебя кто-то заслоняет. Умный и компетентный», — подумала и с легким сердцем пошла на экзамен.

День на исходе.

— Апелляций нет? — входя в штаб, спрашивает Полина председателя.

— Пока нет.

Если нет — с разгневанными родителями и плачущими абитуриентами дело иметь сегодня не придется.

— Не волнуйтесь. У меня будут, — обещает Галка Леонова.

Лицо председателя принимает болезненное, трагическое выражение.

— Кто? — интересуется ослабевшим вдруг голосом.

— Некто Блинов. Ставлю ему три балла, а он спрашивает: «За что, интересно, пятерки дают?» Я, естественно, зачитала, не поленилась: «Оценка 5 ставится в случае, если абитуриент…» — ну, и так далее, все инструктивное письмо. Тогда он говорит: «Просто я вас не понимал: по-немецки вы говорите с ужасным русским акцентом». Представляете? Это я-то! — Галка возбуждена, разговаривает неестественно громко, размахивает руками. — «Мы еще встретимся», — дал мне слово. И я уверена — сдержит… — Галка выглянула в окно: — Вон, полюбуйтесь, у входа. С родителями стоит. Нет, не этот. Во-он тот, с плечами мясника. Подбоченился, как палач у гильотины. Короче, в метро я сегодня не поеду. Закажу такси…

На второй день не успела Полина войти в институт, как услышала сенсационную новость: Железная Лена не пришла! Такого в их истории еще не было. Легендарная пунктуальность декана — по ней можно было проверять сигналы точного времени — давно уже перестала всех удивлять. И вдруг — не пришла! В такой день!

Ходили разные догадки, предположения, одно необычнее другого. Будто бы кто-то из родителей грозился всю жизнь ей мстить, не оставлять в покое и детей, и внуков… Или провалили дочь какого-то чина в министерстве и теперь ЖЗЛ ничего не остается, как подать заявление по собственному желанию…

— Ерунда все это. Тут что-то личное. Вчера она выходила из института со слезами на глазах, — сообщила вездесущая Галка.

Но Галке не поверили: у ЖЗЛ — слезы?!

Однако Галка не соврала. И это стало ясно, когда «информативку» взялся проводить вместо нее декан соседнего факультета Денис Краснов, невысокий средних лет мужчина с лицом, как засушенный одуванчик. Недавно его назначили председателем институтской выездной комиссии, что дало ему массу новых поклонников и поклонниц.

— У Елены Александровны вчера мать умерла, — проинформировал сухо, — поэтому некоторые сведения о предстоящем экзамене сообщу вам я…

Полину «спарили» с одной из преподавательниц соседней кафедры, и они одновременно подошли к столу за полагающимися книгами, экзаменационными билетами и ведомостями. Их взгляды уперлись друг в друга жестко, оценивающе. «Ну и мымра сегодня мне досталась», — подумала Полина. И тут же поняла, что ее напарница думает то же самое. Невольно улыбнулась, получила в награду ответную улыбку. «Ну, с этой у нас все будет в порядке», — облегченно вздохнула и пошла в аудиторию.

Хороший напарник очень кстати. На общем собрании экзаменаторов ректор предупредил: «Никаких просьб!» Ну, это понятно. Не ясно другое: если все же просят? И если это — твоя лучшая подруга. Как откажешь?

«Полина, к нам поступает Танечка Хворостова, сестра моего Алешки, — позвонила перед экзаменом Галка. — Ну помнишь, я тебе про Катиного отца рассказывала? Если она случайно попадет к тебе…» Хворостова попала к ней.

Декан принес список.

— Вот эти — очень слабые, — ткнул синим карандашом Краснов и многозначительно посмотрел на экзаменаторов, — эти сильные, — перевернул двухцветный карандаш красной стороной, поставил еще заметную точку. — Особенно Яковлев. Сын референта оттуда. — Воздел глаза к потолку. — Его отец для нашего института много добрых дел делает. Тут, конечно, будет пятерка. — Снова многозначительный взгляд — А остальные — своим ходом. — И пошел в следующую аудиторию.

«Как сказать напарнице про Галкину протеже?» — ломала голову Полина в ожидании начала экзамена. Но напарница сама спросила:

— За кого вас просили, Полина Васильевна?

— За Хворостову, — покраснела Полина.

— Только за одну? — удивилась напарница. — У, меня четверо. — Тоже ткнула карандашом в список.

Стрелка подошла к десяти, дежурные впустили абитуриентов…

Хворостова отвечала между тройкой и четверкой. Поставили, разумеется, «хорошо». Это называется «отдать предпочтение в сомнении». Кандидатуры напарницы тоже прошли по шкале предпочтения. Когда просят коллеги, это значит: не резать. И все же обе вздохнули спокойно, когда «блатные» прошли.

К ответу готовилась абитуриентка, чья фамилия была помечена синим карандашом.

— Пожалуйста, начинайте…

Девушка нервно провела платком по вспотевшим ладоням. На щеках красные пятна, губы перепачканы чернилами. «Как хорошо, что мне не надо сдавать никаких экзаменов», — подумала, глядя на нее, Полина.

— Ну, пожалуйста, — подстегнула напарница Полины.

Абитуриентка прочитала текст, стала отвечать на вопросы.

Экзаменаторы переглянулись: ни единой ошибки. Вот тебе и слабая!

Второй вопрос — отлично. Третий — тоже.

«Что делать? Это же «синяя», — пишет под столом напарница. Полина пожимает плечами, ничего не понятно!

Остается еще один вопрос — свободная тема по усмотрению экзаменаторов. Тут — широкое поле для всяких штучек: вытащить или утопить. Можно, конечно, такую выбрать, что и сама с трудом ответишь. Но зубодробильную давать не стала. Девушка очень похожа на Дашку: вздернутый нос, зеленые в рыжую крапинку глаза. Только старше.

Протокол остался чистым.

«5», — пишет под столом Полина и ставит знак вопроса. Напарница пожимает плечами: как, мол, отчитаемся перед деканом? Абитуриентка уйдет, и больше ее не увидишь, а с председателем выездной комиссии сам ректор вынужден считаться.

Но девушка смотрит на нее Дашкиными зелеными глазами, и Полинина рука сама собой выводит «пять».

— Поздравляем, — отдает абитуриентке экзаменационный лист.

Но та не двигается с места. Наконец до нее доходит. И вдруг рыдания, слова сквозь слезы:

— Четвертый год поступаю в ваш институт. И все тройки, тройки… Спасибо! Спасибо вам большое, — всхлипывает она. — Большое, большое!..

— Зато теперь вы хорошо подготовились, отметка вполне заслуженная, — объясняет Полина (жаль, что ЖЗЛ не может оценить ее успехов в дипломатии).

Яковлев отвечает последним. Без свидетелей. С первого же вопроса видно, что пятеркой не пахнет. На второй вопрос — еще хуже. А у напарницы Полины протокол — чистенький-чистенький. В общем-то, ничего удивительного: преподаватель свято выполняет волю декана. Раз «отлично», значит, ошибок быть не должно. Во всяком случае, в протоколе.

— Можно переходить к третьему вопросу? — спросил парень на немецком, насажав ошибок больше, чем слов. И глянул на экзаменаторов с пониманием: дескать, мы с вами отлично знаем, что речь тут не о лексике и не о грамматике, а о чем-то гораздо более важном.

И Полину словно кто-то под локоть толкнул: схватила ручку и начала записывать его ошибки. Не в протоколе, правда, в своей тетради, но все до единой… Напарница заметила, толкнула ее: мол, что делаешь? Но Полина промолчала. «Без эмоций», — напомнила себе.

Глядя на ее усердно трудящуюся руку, напарница тоже решила внести кое-что в протокол. На всякий случай.

Перевод с русского на немецкий — то же самое.

Под столом на листке бумаги напарница пишет: «Должно быть «отлично»!» — и подчеркнула последнее слово тремя чертами.

Последний вопрос: тема. Полина задала наилегчайшую. «Ладно уж, дам шанс», — решила для себя.

— Расскажите, пожалуйста, о себе, о своих планах на будущее, — предложила Яковлеву. — На немецком, конечно.

— Мы живем втроем: папа, мама и я, — начал Яковлев с жутким акцентом. — Мой папа работает… — Яковлев без единой ошибочки назвал его сложную должность. (Интересно, сколько же он зубрил, чтобы все это выговорить?) — Моя мама — домохозяйка. Сейчас мои родители находятся в турпоездке по Франции. А потом полетят сразу в Англию на важное международное совещание по… — Напарница заерзала на стуле. Ее рука не успевала отмечать ошибки.

Насчет своих планов на будущее Яковлев заявил коротко:

— Когда поступлю в институт, займусь научно-исследовательской работой.

— Может, не «когда», а «если»? — уточнила Полина как можно бесстрастнее.

— Да, конечно, «если», — поправился Яковлев и продолжал: — Запишусь в СНО. Здесь ведь есть студенческое научное общество?..

— Общество, конечно, есть, но чтобы в него записаться, нужно, для начала, стать студентом. — Полина почувствовала, что ее голос даже зазвенел на последнем слове. Глупо, конечно. Нет, без эмоций сегодня не выйдет. — К сожалению, ваши знания не позволяют поставить вам положительную отметку, — сообщила уже спокойно и не торопясь вывела в ведомости крупную двойку.

— Как? — удивился Яковлев. В его глазах — почти детская обида.

«Я под этим не подпишусь», — размашисто нацарапала под столом напарница. «Как хотите», — строчит Полина ответ — тоже под столом.

— Вам ясно, почему я вам поставила двойку? — Берет экзаменационный лист абитуриента и смотрит на него в упор. Яковлев покраснел. — Понимаете, Владимир… Всеволодович, — прочла в ведомости его имя и отчество, — с такими знаниями вы не сможете заниматься на первом курсе. — Показала лист с его ошибками. — Самому же будет стыдно перед товарищами. И вы им не сможете объяснить, почему получили положительную отметку на экзамене. Вы понимаете?

Яковлев опустил голову. Так, не поднимая головы, и вышел из аудитории. Напарница в конце концов тоже подписалась.

Экзамен окончен, а Полина с напарницей так и сидят.

Декан появился ровно через три минуты.

— Ну как? — интересуется прямо с порога. — Что Яковлев?

— Двойка, — вздохнув, сообщает напарница.

— Что? — не поверил Краснов. — Двойка? — Его лицо начало медленно багроветь.

— Полина Васильевна настояла, — уточняет напарница.

— Он в каждом слове по три ошибки сажал! Вот, посмотрите. — Полина протянула протокол. — Ну, никак нельзя было. Просто нельзя…

— Что вы мне указываете: нельзя, можно! — повысил он голос. — Этот студент нам нужен: его отец половину распределения институту делал. А из-за вас…

— Почему вы на меня кричите? — подняла Полина голову.

— Я не кричу. Просто говорю, что вы на-де-ла-ли, — повторил он раздельно. — Вы, видно, чего-то не понимаете.

— Все я прекрасно понимаю! — Ее колотило, щеки пылали, голос срывался. Она сознавала, что говорит и делает не то, что этого вообще нельзя делать. Но остановиться уже не могла. — Вы… вы… не имеете права так со мной разговаривать!..

— Насчет прав мы поговорим отдельно. И в другом месте.

Декан повернулся и молча вышел из аудитории.

На следующее утро она пришла на экзамен с целым набором медицины в сумочке: валидол, элениум, валерьянка. Перед уходом выпила капли Зеленина.

На пятый этаж поднималась, останавливаясь на каждом пролете. «Во, старое корыто! Двадцативосьмилетняя старуха! Сама виновата: дала волю эмоциям».

— Ну, соригинальничала? — услышала сзади Галкин голос.

— Ты? Откуда знаешь?

— Знаю! — усмехнулась Галка.

— Это же ноль! Это вообще по другую сторону шкалы. — Полина почувствовала, что снова заводится, и полезла в сумку за элениумом. — А они, видишь ли, считают, что Яковлев нужен нашему институту.

— Нужен! — подтвердила Галка. — Такова специфика вуза.

— Специфика?

— Будто сама не знаешь! Мы ведь принимаем не детей, а родителей. Среди них конкурс-то. Теперь это называется конкурс звонков. — Галка сделала паузу, дав Полине возможность вникнуть в смысл. — Родители сейчас делятся на две категории: те, кто пишут, и те, кто звонят. Первые не в счет: мелкота. А со вторыми — посложнее. Это ведь не только у нас. И это, я считаю, разумно: каждый родитель вносит свой вклад. Один с распределением, другой — со строительством… Думаешь, кто нам корпус новый построил? Министерство? Держи карман шире. Родитель. А новый вход делают, видела? Тоже родитель! — Галка сказала это с такой гордостью, словно она и была этим всемогущим родителем. — Яковлев делал нам хорошее распределение.

— Да, но…

— Не «но», а «да», — перебила Галка. — Родители наших студентов люди очень занятые. Государственными делами занимаются, на детей у них времени не остается. Поэтому…

Галка не договорила — они проходили мимо Ромки Грызлова. Он, не замечая их, провожал взглядом чьи-то молоденькие ножки.

В штабе их ждала ЖЗЛ. Впервые, кажется, Полина обрадовалась Железной Лене. Но как же она пришла? В день похорон матери?! Как обычно, собранная, лицо слегка припудрено, глаза подведены, тонким слоем наложены голубые тени. Краснота, если и была, умела затушевана. Ни намека на боль, на эмоции. И никто не решился высказать ей свои соболезнования.

— Сегодня мы можем подвести некоторые итоги первых дней экзамена, — ровным, спокойным голосом начала ЖЗЛ. — На сегодняшний день мы имеем…

Вдруг замолчала, повела носом. «Учуяла валерьянку», — догадалась Полина, пряча сумку за спину. ЖЗЛ безошибочно остановила на ней свой взгляд:

— Вам плохо, Полина Васильевна?

— Нет, все в порядке, — ответила, покраснев.

Обычный список пар экзаменаторов ЖЗЛ зачитывала всегда без интервалов и пауз. И тут отбарабанила, быстро перечислив фамилии и номера аудиторий. Полины в списке не было.

— А я? — спросила Полина, когда экзаменаторы, прихватив свои стопочки, разбежались по аудиториям и она осталась наедине с ЖЗЛ.

— А ты сегодня отдохнешь.

— Но я не устала. Как это понимать, Елена Александровна?

— Очень просто, сегодня ты дежурная. Кто-то из преподавателей должен дежурить — таков порядок.

Взяв списки групп, ЖЗЛ направилась к экзаменационным аудиториям.

С деканом соседнего факультета Полина столкнулась на лестнице, когда шла в буфет. Она опустила голову, собираясь пройти мимо, но Краснов ее остановил:

— Полина Васильевна, я вчера… того… Немного… Погорячился, в общем. Забудьте, пожалуйста.

Полина с удовольствием забыла. И не вспоминала вплоть до прошлого года, когда снова попала на вступительные и снова с ним столкнулась. Декан, председатель выездной комиссии, тоже не вспоминал о прошлом. Был вежлив, корректен. Никаких просьб, никакого нажима. «Что значит другие времена, другие нравы», — подумала Полина.

Но Леонова, с которой она поделилась, ее энтузиазма не разделила.

— Ну, насчет нравов ты скажешь после выездной комиссии. — Галка знала, что Полину рекомендовали для поездки в Афины — по обмену специалистами и для дальнейшего совершенствования греческого, факультатив по которому она начинала вести.

— Ерунда! — тряхнула головой Полина. — Инстанция чисто формальная.

Так утверждали все, кто ездил до этого за рубеж, Ну, посмотрят на тебя, зададут пару вопросов. Не будут же они выступать против рекомендаций факультета, где человека уже спросили и просмотрели со всех сторон.

— Вопрос, можно сказать, решенный, — радовалась Полина.

Да и кто бы на ее месте не обрадовался? Это же Греция, родина античной культуры! Платон и Аристофан. Совершенство разума и гармонии формы. Афинский театр, храмы Геры и всякие мифические штучки Она и мужу похвасталась: «Видишь, как меня ценят!»

На выездной комиссии декан был предельно добро желателен. Вопросы задавал мягко, дружелюбно. По; конец Полина вздохнула с облегчением: «Кажется всё». Но когда другие члены уже стали переглядываться — дескать, достаточно, все ясно, Краснов вдруг сказал:

— Во вчерашних «Известиях» помещена статья о Греции. Огромный подвал — об обстановке в стране, о сегодняшнем политическом курсе. Вы читали, Полина Васильевна?

— Нет, — призналась честно. — Мы не выписываем «Известия», только «Правду»…

Декан вполне искренне вздохнул:

— Как же так, Полина Васильевна? Вас направляют как представителя страны, тратят такие большие деньги, а вы, оказывается, не читаете центральных газет! Как же так? — вздохнул еще раз. — Жаль…

Комиссия от рекомендации на поездку воздержалась.

— …Ну-с, дорогие женщины, — потирая руки, Глеб плотоядным взглядом окинул стол, — будем веселиться!

Глеб, видно, хотел произнести это с теплотой. Но начальственный тон, который въелся в него, как никотин в пальцы, помешал. И прозвучало это приказом.

— Главное, дать точное указание, — хохотнул кто-то.

— И своевременное, — поддержала Полина.

Никто, однако, не улыбнулся в ответ. Взгляды сидящих рядом перебегали с Полины на Глеба, и он, исправляя положение, с некоторой заминкой рассмеялся:

— Вы правы! Указание, тем более своевременное, необходимо. Даже на празднике… Положить вам салату, Полина Васильевна?

— Да, пожалуйста. — Полина с готовностью подставила свою тарелку.

— Как дочь? Поправилась? — поинтересовался Глеб, пододвигая Полине графин с яблочным соком.

— Да, спасибо.

Дашка часто болела ангинами. Последняя была такой сильной, что Полина взяла бюллетень по уходу.

Как там она сейчас? Дашка целыми днями одна, без родителей. Коллега была права: вернешься однажды домой, а вместо дочери обнаружишь записку: «Ушла к мужу, не ищите!»

— У меня есть хороший отоларинголог, — сообщил Глеб. — Если нужно… Кстати, как там диссертация Сейдулиной? Вы уже прочитали?

— Нет, — соврала Полина, чтобы не портить Глебу праздничного настроения. Работа его аспирантки после первой читки показалась ей сырой. Теоретические положения шаткие, много ошибок в анализе. Нужно, конечно, прочесть не торопясь, просмотрев в Ленинке другие диссертации на смежную тему.

— Время еще есть, не спешите, — успокоил Глеб Андреевич. — Если будет что не ясно, звоните. Пряма домой, чего там!

Полина склонилась над салатом.

«Надо позвонить Дашке, сказать, что скоро приеду. Одна она боится засыпать».

Выскользнула тихонько в коридор, к автомату.

— Да-аш! Я скоро буду. Как ты там?

— Ничего, — сонно отвечает дочь. — Только я не хочу с ним в шашки играть.

— С кем? — удивилась Полина.

— С дядей Гришей.

— С каким дядей Гришей?

— Ну, из Свердловска. Папин знакомый.

— Да нет у папы никаких знакомых в Свердловске! Откуда ты взяла?

— Он сказал. Расстроился, что папа в командировке, а ты на вечере. «Даша, ты в шашки играешь?» — спрашивает. Я говорю: «Нет». — «Ничего, я тебя научу»… Он скоро вернется.

— Даша. — Она прислонилась к стене, перевела дыхание, чтобы не напугать дочь. — Никому больше не открывай, слышишь? Никаким дядям Гришам, слышишь? Я сейчас буду.

Такси, конечно, нет. С зелеными огоньками проносятся, прикрытые табличкой «В парк». Выскочила на середину проспекта, чуть не попала под фургон. Хоть бы частник какой остановился! Шарахаются в сторону — думают не пойми что, один даже крутанул пальцем у виска. «Господи! Любую машину!..»

— Даш! — заорала, еще вставляя ключ в дверь. — Даш! — ворвалась в квартиру.

Тишина. Глаза перестали видеть, голос отказал.

— Да-аш! — прошептала, усилием воли заставляя себя держаться на ногах.

Дашка спала на диване перед шахматной доской. Белые и черные кругляши тщательно расставлены друг против друга.

— Даша! — подхватила дочь на руки, прижала к себе. — Дашенька! Дашунь… Жива! Господи, жива!

— Да что ты, мам, он и не думал меня убивать. — Дочь смотрела на нее теплым, повлажневшим от сна взглядом.

— А зачем же он?.. Что ему было надо?

— Ничего. Привез папе какой-то конверт. Попросил попить и хотел поиграть в шашки. Но тут моя Лелька позвонила, и он сказал: «Я сейчас вернусь».

— Принеси конверт.

Дашка принесла. Распечатав, Полина прочитала: «Привет от дяди Гриши».

Дашка округлила глаза:

— Но ведь…

— Послушай, Даш, — на грудь вдруг навалилась каменная плита. — А ты… а он… он тебя… тебе ничего не сделал?

— Нет, мам, — глянула на мать с превосходством ребенка, знающего, что не хочет произнести вслух взрослый. — Он меня не тронул.

— Ох, — выдохнула Полина: плита тут же отпустила.

— Подожди… — Дашка наморщила лоб, — он заходил в вашу комнату. Ну да, когда я вернулась из кухни с водой, он стоял перед твоим туалетным столиком и разглядывал башмачок.

В этом атласном башмачке Полина хранила свои немногочисленные украшения — сережки, золотую цепочку, колечко с бирюзой — Володин свадебный подарок. Башмачка на месте не было.

— Ой, мам, — захныкала Дашка, — я же не думала, что он…

— И хорошо, что не думала! — Она прижала к себе дочь. — Тебе просто повезло, что ты ничего не думала. Мы с тобой дешево откупились, Дашка!

III

У Володи неожиданно выдался свободный вечер: иностранец, которого он сопровождал, вдруг заболели Владимир повез его к врачу.

Расставшись с иностранцем, сел в старенький «Москвич» своего приятеля, который он водил по доверенности, и медленно поехал по проспекту.

После окончания университета Владимир распределился на Московский телеграф — переводчиком технической документации. Распределение считалось не очень хорошим, но Володя ему был рад — болела мать, надо было остаться в Москве. Во время отпуска и в свободные дни Владимир подрабатывал в Интуристе: языки — его прямая специальность. И сейчас там подвизается, хотя лишний заработок вроде и ни к чему — мать умерла, а жена…

Жена… Он так ясно представлял, как она стоит перед зеркалом в только что купленной им юбке и смотрит на свое отражение. «В человеке все должно быть прекрасно», — томно растягивая слова, произносит Женя и лениво ведет мягкой ладошкой по тонкой талии, к упругим бедрам. А потом ее ладонь так же не торопясь ощупывает шершавую ткань купленной мужем обновки с ярлычком фирмы «Весна». И Володя почти физически ощущал, как груб и неприятен материал для такой вот нежной, холеной ладошки, как безвкусны и неуклюжи линии для этих совершенных бедер. Нет, Женя ни в чем его не упрекала, но в такие минуты он сам начинал вдруг ощущать свою вину. Нет, не ущербность из-за того, что не может обеспечить жену тем, что есть у других, — этого не было. Оба они прекрасно понимали, что не вечно же он будет прозябать на телеграфе — осталось лишь полгода этой «обязаловки». А потом!.. Ему уже сейчас предлагали несколько приличных должностей — и в «Спутнике», и по линии профсоюза. Но Володя не торопился: с его совершенным знанием двух европейских языков и двух восточных — это вопрос лишь недалекого будущего.

Но ощущение вины не проходило. Потому что понимал: Женя хочет жить настоящим. И одеваться не хуже других. И стричься у Жозефа. Потому что все ее подружки туда ходят. А десять рублей за прическу — это не так уж дорого, ведь Жозеф стрижет не по стандарту, а каждую по-своему, Французскими ножницами. А обслуга, а атмосфера! В салоне у него играет музыка, и своим клиенткам он подает кофе. И разве не стоит это какой-то десятки? Хотя бы раз в месяц. Но и этого они не могут сейчас позволить — половина Володиного жалованья уходит на квартиру. Приходится и в свой отпуск работать, и в выходные, чтобы Женя не чувствовала себя ни в чем ущемленной…

…Это случилось в субботу, за неделю до Нового года. Неожиданно позвонила его начальница и попросила выйти в ночную смену вместо заболевшего Горева. Володя попытался было отказаться — в этот вечер они ждали вернувшегося из Египта приятеля и еще нескольких однокашников из университета. Но отвертеться не удалось — предновогодние поздравительные телеграммы шли тоннами, сотрудников вообще не хватает, а перед праздниками тем более. Отказать он не смог…

Женя всю неделю была возбуждена, что-то доставала, жарила, пекла, варила. Вечер удался. Стол был небогатый, но вкусный, с душой. «Ты, Женька, себя превзошла, — оценили стол друзья. — Таких деволяйчиков в жизни не пробовали!» — «Не деволяйчиков, а расстегайчиков», — смеясь, поправляла Женя и подкладывала гостям румяных, исходящих нежным ароматным паром пирожков.

Были рассказы о Египте, об улучшении отношений между Египтом и Союзом. В этом, как выходило из слов приятеля, была и его немалая заслуга. Женя слушала внимательно, подперши ладонью подбородок, и на щеках ее играли ямочки…

Всем было хорошо — шутили, смеялись, слушали музыку. Володе очень не хотелось уходить, но пришлось. «Вы тут веселитесь, а я поеду», — шепнул на ухо жене и удалился, что называется, по-английски, не прощаясь.

Проработал час, когда вдруг отключили электричество. Такого в истории телеграфа на памяти его начальницы, немолодой строгой женщины, еще не было. «Ток дадут через полтора часа», — объявили сотрудникам, и Володя решил съездить домой — рядом же! Тут и пешком плевое дело…

Когда шел от остановки, увидел, что в его окнах света нет. «Разошлись», — подумал разочарованно. Открыл ключом дверь и замер на пороге. Из спальни, натягивая на ходу яркую сорочку, вышел взъерошенный налаживатель отношений с Египтом. Не отрывая глаз от пола, надел пальто, сунул ноги в туфли и выскочил из дома…

Два месяца Володя жил у знакомых. «Как же ты могла, Женя, как ты могла?» — бормотал в пьяном отупении. Женя передала ему через чужие руки записку, поставив в известность, что живет у мамы и в квартире, которую они снимали, не нуждается…

Но Володя туда так и не вернулся: матери стало хуже, и он перебрался в ее комнату в коммуналке. При матери Володя старался быть веселым. Однако во сне, забывшись, звал Женю…

Именно эта история, как Володя уверовал, добила мать окончательно…

Потом он узнал, что Женя вышла замуж за перспективного работника Внешторга. В общем, банальнее некуда.

Постепенно боль улеглась. Не забылась, но притупилась под надежным слоем прошедшего времени.

Иногда Володя ловил себя на том, что старенький, доверенный ему приятелем «Москвич» однажды свернет на Большую Садовую, а оттуда — в тихий переулок, где теперь жила Женя. Володя с какой-то сладко-злорадной болью представляет, как она растеряется, когда, выйдя из дома, неожиданно увидит его. И как он гордо ее не заметит. Глупо, конечно, но…

Вот и сейчас он решил свернуть на Суворовский, а с бульвара — на Герцена. Но когда доехал до пересечения, повернул вдруг на Садовое. И тут же включился в общий нетерпеливый ритм столичной магистрали. Машины несутся сплошным потоком в одну и в другую сторону.

Вдруг Владимир заметил какой-то непорядок, сбой в общем напряженном ритме. Он еще не сообразил, что к чему, как что-то мелькнуло перед самым носом машины.

Разъяренный, выскочил из «Москвича», который, конечно, тут же заглох и стал поперек резервной полосы.

— Какого черта! — крикнул нарушителю и увидел огромную плетеную корзину. А за ней — что-то щуплое, незначительное.

Она стояла у белой полосы, обеими руками держа перед собой плетенку, и, похоже, не очень понимала, что обращаются к ней.

— Тебе что, жить расхотелось? Оглохла, что ли? — прокричал девчонке в самое ухо.

Она метнула на него злой, испепеляющий взгляд и бросилась вперед, намереваясь юркнуть в узкий коридорчик между несущимися потоками. Володя едва успел схватить за корзину, которую она обеими руками прижимала к себе. Рванул назад и, без долгих объяснений, толкнул в открытую машину.

Девчонка с размаху плюхнулась на сиденье рядом с водительским, но корзину из рук не выпустила.

— Тебе куда? — спросил, когда они покатили по Садовому.

Но она не ответила.

— Ты специально меня подстерегала, чтобы кинуться под колеса, да! Что молчишь-то? — Володя взглянул на свою неожиданную пассажирку: корзина на коленях, голова — на корзине, лицо осунувшееся, бледное, коса растрепана, волосы выбились, прядями разметались по лицу.

— Так что же случилось? — переспросил мягко. — Скажи, легче станет. Серьезное?

— Да, — наконец отозвалась она. — Сегодня я поняла, что никогда не стану актрисой.

— Ах, вот оно что! Это действительно катастрофа. — Он изо всех сил старался говорить без улыбки. — И жизнь кончилась. И теперь можно под колеса, верно?.. А как поняла-то, что не станешь? Сама или кто подсказал?

— Сама, — тихо произнесла девушка с корзиной. И вдруг ощетинилась: — А почему вы улыбаетесь?

— Я? — удивился Владимир. — Вовсе нет. А впрочем, может быть. Извини. Просто мне почему-то стало вдруг хорошо.

— Потому что плохо другому?

— А ты злая.

— Да.

— И с характером. Значит, жить будешь. Не помрешь.

— А я и не собиралась. Просто переходила улицу.

— У тебя что, врожденная тяга к нарушениям правил?

— Вы, случайно, не милиционер?

— Нет. А жаль: на его месте я бы оштрафовал тебя на десять рублей. Или двадцать. Чтобы знала.

— Боюсь я ваших милиционеров! — дернула плечом и провела ногтем по прутьям корзины. Получился очень даже мелодичный звук: тр-р-рынь!

— Что там у тебя? — кивнул Володя на плетенку.

— Груши. Мать из Отрадного прислала. Витамины для третьего тура, — усмехнулась невесело. — А я вот…

— Да, знатная корзина. Настоящая верейка.

— Чем она вам не нравится? — спросила с вызовом.

— Кто тебе сказал? Очень нравится! Просто катастрофически нравится! — уверял с нарастающим энтузиазмом. — Только вот не маловата ли для витаминов? А?

— Как раз, — ответила сухо и приказала: — Остановите.

— Уже? — огорчился Володя, нажимая на тормоз. Но в самый последний момент, перед тем как окончательно дожать педаль и подрулить к тротуару, предложил: — А знаешь, поедем в какое-нибудь кафе. Я еще не обедал. Посидим, поговорим. У тебя беда, у меня свои неприятности. Два минуса иногда дают плюс. Не боишься?

— Я? Вас? Вот еще! — И захлопнула открытую было дверцу. — Можете называть меня Линкой.

Они остановились у небольшого кафе на улице Чехова.

— Как же все произошло? — спросил Володя, когда официантка взяла у них заказ. — Когда?

— На втором туре.

— Срезалась?

— Официально — нет. Но это потому, что в приемной комиссии был один из бывших учеников тети моей. Он — известный артист. Тетка, наверно, его втихаря просила обо мне: он иногда ей звонит, поздравляет с праздниками.

— Что ж тут такого? Ничего плохого в этом нет, — начал он, слегка спотыкаясь. — Сейчас все просят. Друг другу надо помогать. Век такой…

Линка пристально посмотрела на него. Но на Володином лице было искреннее желание утешить ее.

— Положим, пройду. А потом? Кто за меня играть будет? У этого актера, что тетке звонит, каждый раз, когда он по пьесе умирает, синеют ногти — тетя Катя рассказывала. Я так не смогу. Никогда в жизни. А плохих актрис и без меня хватает.

— Хотела стать непременно звездой?

— Хотела. Очень…

…Линка вспомнила: луг, звенящий кузнечиками, запах ромашек и клевера. И много-много солнца. Там было всего очень много, на берегу той небольшой речки, — стрекоз, жаворонков, солнца, смеха. И ромашек — целый ворох нарвал Толик.

«Сумасшедший! Ты что, весь луг оборвал?»

«Не весь, две ромашки оставил».

«Почему именно две?»

«А ты подумай. До сих пор вроде была сообразительной, — смеется Толик и осыпает ее душистыми, разомлевшими на солнце ромашками. — Привыкай! Цветы и слава — спутники киноактрисы. Неповторимой, необыкновенной, как напишут в «Советском экране», Л. Сизовой… Нет, Соколовой», — поправился он.

Где-то внутри ее тренькнул и задрожал тонкий-тонкий звук. Стал крепнуть, рваться наружу, навстречу этой сверкающей сини и песне жаворонка, набирать высоту. И Линка поняла, что если она сейчас чего-нибудь не предпримет, то погибнет. Просто взорвется и разлетится на мелкие кусочки от счастья. Она раскинула руки и, крутанув косой, плюхнулась на землю, на ромашки. Глотнула их пряный жаркий запах и чуть не потеряла сознание: так здорово. И все звенит — и трава, и воздух, и тело. Каждая жилка, каждый мускул — до того все упруго, молодо. И до того хочется жить! «Соколовой»! Да, он так сказал…

…Не оправдала. Не потянула. Эх ты!..

— Лучше сейчас, чем потом. Тогда будет поздно, — словно прочел ее мысли Володя. — В общем, молодчина. Не каждая бы смогла.

Линка молчала.

— Ты любишь музыку? Я закажу, — предложил, вставая. — Кого ты любишь?

— Вивальди.

Володя удивленно глянул на нее и пошел заказывать пластинку.

— К сожалению, Вивальди нет, — сообщил, вернувшись. — Но когда мы с тобой придем сюда в следующий раз…

— Долго жить собираетесь! — скривила губы Линка.

Володя сел напротив и смотрел, как Линка, опустив глаза, сцарапывает ноготком едва заметное пятно на белой скатерти.

— Ты у тетки живешь?

Линка кивнула.

— А родители? В Отрадном?

Она снова кивнула. Наступила пауза. Линка, казалось, внимательно слушает музыку.

— Посмотри, что я купил сегодня в букинистическом, — сказал Володя, когда пластинка кончилась, и вынул из своего «дипломата» небольшой томик.

— Это Гёте, редкое издание. Называется…

— Не подсказывайте, я сама, — оживилась вдруг Линка. — «Страдания молодого Вертера», — перевела подумав.

— Знаешь немецкий? — удивился Володя. — Хочешь, подарю? — Он протянул ей томик Гёте.

— Ой, что вы! — замахала она руками. — Я еще не доросла. Немецкий в школе учила. А греческий — самостоятельно, — проинформировала и скромно опустила глаза.

— Греческий? Он-то тебе зачем? — Володя налил в бокалы пепси-колы.

— Считаете меня недостаточно избранной для античных языков? — посмотрела на него с вызовом.

— Да нет, — смутился Владимир. — Слушай, почему ты все время стараешься уколоть? Или это твой способ защищаться?

Посмотрел на нее в упор, но Линка сосредоточенно ковыряла принесенный официанткой салат.

— Ничего, пройдет, — немного погодя произнес Молодя. — Это из-за второго тура…

— Только не надо меня утешать. Сама справлюсь, — вспыхнула Линка.

Володя пожал плечами и молча принялся есть. А Линке вдруг стало стыдно за свою резкость.

— А с греческим… греческий я просто так, из любопытства. Его моя бабка знала. Плохо, конечно. С ней по соседству жила греческая семья. Бабушка и меня немного научила.

— Слушай, а не пойти ли тебе в университет? — Володя положил вилку и посмотрел на Линку. — На германское отделение? Или в педагогический, на иностранный? У тебя четко выраженная тяга к языкам. А сочетание немецкого с греческим…

— Ой, да какое сочетание! — рассмеялась Линка.

— Ничего, я помогу. Было бы желание…

Мелкими глотками Володя отхлебывал холодную, с дымком, пепси и смотрел на Линку.

— Что вы меня так рассматриваете? — не выдержала она. — У меня что-нибудь не в порядке?

— Нет, все в полном порядке, — успокоил Володя. — Просто я подумал… я ведь тебя чуть не задавил.

— Большое вам спасибо, что не задавили.

— Нет, это тебе спасибо! Не дала себя переехать. — Он сидел, держа в руках бокал с соком, и продолжал смотреть на Линку. — Слушай, а может, это судьба?

— Что вы имеете в виду? — вскинулась Линка.

— Ну… это. — Володя сделал неопределенный жест бокалом, очертив им в воздухе какую-то странную, уходящую вверх спираль. Но, наткнувшись на Линкин колючий взгляд, уточнил: — Я имею в виду театральный. Может, твоя судьба в другом…

Линка резко мотнула головой. Дз-зе-нь — послышался звон упавшего бокала.

— Ой! — подскочила Линка, подхватывая бокал. — Ой! Это коса! — с досадой отшвырнула свою непослушную плеть назад, за спину. — И на вас попало? — испуганно выкатила глаза на темное пятно от пепси-колы на светлых Володиных брюках, — Ой, простите, пожалуйста! Ой! — схватила солонку, сыпанула из нее на пятно.

— Ничего, до свадьбы сойдет, — усмехнулся Володя. — А я знаешь о чем мечтаю? Сделать перевод с персидского. Любопытнейший язык, очень древний. А красивый какой, послушай… — Володя произносил персидские слова, а Линка слушала внимательно, словно понимала, что они значат…

— Куда теперь? — спросил Володя, когда они свернули с Ленинградского шоссе и повернули на Химки. — Ты живешь у тетки? Говоришь, она учительница?

— Была, — поправила Линка. — Но вдруг решила, что не так учит, и ушла. Хотя ее уговаривали остаться.

— Что значит «не так»? А как надо?

— В том-то и дело, что этого никто не знает. И тетя Катя — тоже. Потому и спрыгнула на полном ходу. — Линка заметила, что Володя улыбнулся. — Вы не думайте, что она какая-нибудь там чудачка или с приветом. Просто тетка у меня слишком порядочная. Она говорит, что не знает, как учить, чтобы сделать людей счастливыми. Вот она и… — Линка вздохнула. — Нет, она у меня удивительный человек, тетя Катя. Она по лицам читает. Вот посмотрит на вас — на лицо, на улыбку, и все про вас скажет!

— И что же она про меня скажет? — Он преувеличенно широко растянул губы и, сделав глупое лицо, глянул на Линку.

«Паясничает!» — обиделась Линка и взялась за ручку дверки: они приехали.

— Подожди. Посиди еще немного! — Он принял нормальное выражение. — Ну, немного!

— Нет, пора, — подхватила корзину, открыла дверцу. Потом снова захлопнула, вынула из корзины несколько крупных, с коричневыми, надраенными солнцем, боками груш, протянула Володе: — Это вам. Берите, берите, — сунула ему груши. — «Бера», самый вкусный сорт.

— Сколько тебе лет? — неожиданно спросил Володя.

— Семнадцать, — ответила Линка и выпрыгнула из машины. — Скоро будет…

Володя, отрулив от ее дома, долго совершал в уме несложное математическое действие: двадцать шесть минус семнадцать. Причем неполных. Многовато, черт возьми…

— Это что за хмырь? — строго поинтересовался Толик, когда впервые увидел потрепанный Володин «Москвич» у калитки дома тети Кати.

— Это не хмырь, — терпеливо пояснила Линка. Строгость, прозвучавшая в его голосе, ей нравилась. — Это — Владимир Михайлович. Он мне с немецким помогает. — Толик смотрел на нее, сурово сдвинув брови. — Ну, на правах товарища, понимаешь?

— Нет. А на каких правах он ухлестывает за тобой?

— Что? — расхохоталась Линка. — Он мне учебники привез. Надо же мне куда-нибудь поступать или нет? — Заглянула в его темные от гнева глаза. И, схватив Толика за руку, потащила из дома. — Пойдем я вас познакомлю…

Так у них и повелось. Толик, который сдавал последние экзамены, почти целые дни проводил с Линкой.

«Шел бы в сад, — ворчала на него тетя Катя. — Мешаешь ей заниматься!»

Володя иногда заезжал к вечеру после работы. Помогал с немецким. Русский и литературу он тоже любил и хорошо помнил. «После немецкого займемся русским», — составил для Линки программу-минимум. И привозил все новые учебники. Тетя Катя все вздыхала: «Забыла, чего там Белинский писал в своем письме к Гоголю? Не помнишь, Лин?» — ненавязчиво заставляя Линку заглянуть в учебник.

«Давай и я тебе помогу. Ну, хотя бы с историей», — предлагал Толик без особого энтузиазма.

«Нет, — отмахивалась Линка, — не надо помигать. Ты мне лучше помешай немножко. Ну, пожалуйста!..»

Смеясь, они хватались за руки и убегали куда-нибудь из дома. На несколько часов.

А потом Толик уехал на сборы, в военные лагеря. И уже никто, к сожалению, не мешал ей готовиться к поступлению.

Володя стал приезжать чаще — времени-то до экзаменов оставалось всего ничего!

Тетя Катя отнеслась к появлению Володи поразительно спокойно. Когда Линка впервые привела его в дом, Екатерина Владимировна протянула ему руку и сказала:

— Володя? Здравствуйте.

И все. Так, словно она давно его знала.

— А вот это в программу по немецкому никак не входит, — с раздражением сказала Линка, когда вышла однажды утром из дома и увидела у калитки знакомый «Москвич» и улыбающегося Владимира, который пошел ей навстречу. — С утра пораньше?

— Вот учебник, — радостно сообщил Володя, протягивая книгу, — вчера забыл передать. Прекрасные упражнения для развития разговорных навыков…

— А для развития навыков вранья, — съехидничала Линка, глядя на него в упор, — есть упражнения?

— Ты не даешь красиво солгать, — рассмеялся он. — Я действительно искал предлог с тобой встретиться. Надо поговорить.

— Говорите, без всяких предлогов. Могли бы просто позвонить.

— Не мог, — возразил Володя. — Такое дело… Может, сядем в машину? Так вот… Дело такое, — продолжал, когда они сели в его «Москвич». — Меня посылают за рубеж. — Он замолчал, глянул на нее вопросительно. — Надолго.

— Ну что ж, рада за вас. Счастливого пути! — И взялась за ручку дверцы.

— Постой, Лина, — быстро повернулся к ней. — А ты… Ты не хочешь поехать со мной? Туда охотнее посылают… — он запнулся, — не холостых.

— Нет, Владимир Михайлович, — сказала мягко. — Вы мне здорово помогли. Вы очень умный, очень добрый человек, Владимир Михайлович. И очень хороший. Но…

Володя молчал, опустив голову. Линка нажала на ручку дверцы.

— Прощайте! — крикнула, уже выпрыгнув из машины. — Спасибо за немецкий!

Вскоре она отправила родителям в Отрадное телеграмму: «Сдала пятерки ждите выезжаю»…

Солнце брызжет жаром, не унимается, даже упав к горизонту. Что значит юг! Уезжала из Москвы в дождь, надев шерстяную кофту. А тут — прямо тропики. Хорошо, что до начала занятий у нее целых десять дней!

— Ма, письмо! — кричит Линка и бросается к калитке, в ручку которой почтальон сунул конверт. — От Толика! — Рука нетерпеливо разрывает конверт.

«Дорогая Лина!

Все эти дни нахожусь в состоянии отвратном. Ничего не могу с собой поделать…»

— Нет, это не Толик, — разочарованно сообщила матери. Антонина Владимировна повернулась и пошла по своим делам. А Линка продолжала читать:

«Ты думаешь, мне вскружили голову твои кудряшки, твоя длинная коса?..»

Линка подошла к застекленной веранде, глянула на свое отражение в темном окне. Мотнула косой влево, вправо, заставив взметнуться и потанцевать тугие пружины сочиненных без помощи парикмахерской локонов «а-ля Татьяна Ларина». «Не кудряшки, — передразнила, точно копируя Володин голос. — А что же еще?»

«…Это я в своей жизни видел, поверь мне. А вот человека цельного, искреннего…»

«Во загибает! — восхитилась Линка и бросила недочитанное письмо на скамейку. — Не куд-ряш-ки», — повторила по слогам и, раскачивая косой, пошла в сад.

— Ма-а! — крикнула в глубину темной зелени. — Слив натрясти? А груш?

— Нет, я сама, — отзывается мать. — Лучше половики выбей. И пол помой, вдруг завтра кто нагрянет.

— Вряд ли, — вздыхает Линка.

Толик в лагерях, на сборах. А кто еще помнит о ее дне рождения? Отец? Сестра? Она со своими ребятами поехала отдохнуть, ей это редко удается. Да и отцу тоже. Правда, присматривать за внуками у моря не намного легче, чем дома, но все же. Сестра уже прислала поздравительную телеграмму. Да и с ней — какой интерес? Вот если бы Толик…

Вытрясла половики, взяла ведро, половую тряпку, подоткнула подол сарафана и стала надраивать светло-коричневый дощатый пол.

Вымыла кухню, комнату матери, пошла во двор вылить ведро. Размахнулась и ливанула грязную воду под сиреневый куст, прямо с крыльца через асфальтированную дорожку, ведущую к калитке.

— Ой! — вскрикнул кто-то из-за нависшей над дорожкой сирени. — За что?

Обернулась и чуть не выронила ведро из рук: из-за куста, улыбаясь во весь рот, вышел Володя. С его светлых брюк стекала грязная вода. За калиткой стоял пыльный «Москвич».

— Ты так и норовишь меня чем-то облить, — весело сердился Володя, отряхивая брюки. — То соком, то помоями…

— Здра-асте! — иронически приветствовала его Линка, оправившись от первого шока. — Какими ветрами?

— Южными, Линка, степными! — улыбаясь все той же широкой, глуповато-счастливой улыбкой, ответствовал Владимир.

— А как же ваша загранка?

— Вот видишь как.

— Вижу, — подтвердила бесстрастно, а в голове все же шевельнулась маленькая, самолюбивая мыслишка: «Нас на них не променял!» — Ма, где ты там? — крикнула в глубину сада. — У нас гости!

Появилась мать с плетеной корзиной, наполненной грушами.

— Та же самая? — узнал Володя и непроизвольно отпрянул назад.

— Та же, — усмехнулась Линка и повернулась к матери. — Знакомься, ма. Это — Владимир Михайлович.

Мать вытерла ладонь о фартук, смущенно представилась, не зная, как расценивать этот его неожиданный приезд.

— Значит, Антонина Владимировна, деда Лины тоже Владимиром звали? — спросил Володя, видно, для того, чтобы просто что-то спросить.

— Владимиром, — подтвердила Линка. — Но это не дает вам никаких преимуществ.

— Лина! — ужаснулась мать. — Как ты себя ведешь? — Но дочь, тряхнув косой, уже шла к дому. — Вот же девка! Да вы не обращайте на нее внимания, проходите в хату, — засуетилась Антонина Владимировна, стараясь сгладить негостеприимство дочери.

— Давайте я вам помогу, — предложил Володя, забирая у Антонины Владимировны тяжелую корзину.

Ночью, уже засыпая, Линка прислушивалась к разговорам и звукам с кухни: звенели крышки, что-то гремело. Володя с матерью о чем-то шепотом переговаривались.

«Быстро же они нашли общий язык», — удивилась.

Утром, еще не совсем открыв глаза, Линка заметила на тумбочке, рядом с ее изголовьем, нагромождение пакетов. «Подарки!» — обрадовалась и тут же проснулась, вскочила с кровати. В первом, судя по виду, книги. Развернула — и точно. Однотомник Гёте — на русском и на немецком, «Избранная лирика» берлинского издания. К томику приколота записка: «Уверен, дорастешь».

В плоском картонном ящичке — несколько долгоиграющих пластинок. Вивальди! «Ух ты!» — Она даже села от неожиданности. Потом снова вскочила и подбежала к проигрывателю.

Размахивая руками в такт музыке и плавно кружась, вышла в коридор. И тут же уткнулась взглядом в огромный, увешанный цветами плакат: «По-здрав-ля-ем!» А вокруг-то, а вокруг! Мамочки родные! Цветы вперемешку со знаками дорожного движения: круглые, треугольные, красные, голубые.

На двери в кладовку, где сейчас тихо рычала собака Пальма над своими щенятами, — восклицательный знак. Опасность, значит. На входной двери — разворотная дуга. От ворот поворот то есть. На ее спаленке — белый «кирпич» на красном поле: въезд запрещен.

— Все крышки от кастрюль позабирал, — шутливо пожаловалась мать. — Глянь, что он у входа в дом повесил. «Нам — семнадцать!» «Теперь все соседи останавливаются и спрашивают: «Кому это «нам»? Сколько же у вас новорожденных?»

Большая комната тоже обвешана плакатами: «Я слушаюсь маму», «Мой любимый цветок — подсолнух»…

— Здорово, я смотрю, он тебя изучил, — хмыкнула мать. — С юмором человек, ничего не скажешь.

В центре, на обеденном столе, — огромный букет роз. Все пунцовые, упругие, с капельками росы на листках. Ровно семнадцать.

Линка смотрела на это уже без улыбки.

— Владимир Михайлович! Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли и не обижались, — сказала, когда после завтрака они пошли по залитой горячим солнцем улице безлюдного поселка. — Вам не следовало сюда приезжать, — запнулась, подбирая нужные слова. — Ну, раз уж приехали, то погостите денек и уезжайте. Я не могу сказать вам ничего нового.

Он старательно глядел под ноги, молчал.

— Уезжайте. Так будет лучше.

— Для кого? — спросил, не поднимая головы.

— И для меня, и для вас.

— Почему ты за меня решаешь?

— Я прошу…

— Не гони меня, — тихо произнес Володя. — Ты же видишь, что мне тяжело.

— Да, но…

— Не гони, — повторил еле слышно.

— И все же… Уезжайте, пожалуйста…

В тот же день Володя уехал.

Вскоре она получила от него письмо:

«Дорогая Лина!

Вокруг меня ходят счастливые люди. Они улыбаются, они светятся радостью, они целуются в темных переулках и на зеленых аллеях скверов.

Вокруг меня ходят несчастные люди. У них пасмурные лица. У них невидящие глаза. Они тоже забиваются в темноту, но не для поцелуев: они хотят остаться одни. Это горе.

И я хожу. Я иду между этими двумя потоками, и мой след напоминает мне ту «прямую», которую ты нарисовала на листе бумаги, рассказывая какой-то анекдот.

Хожу и не знаю, к какому из этих потоков прибьет меня недобрая судьба. А в Отрадном сидит диспетчер…»

Внизу нарисованы человечки, разделенные двумя параллельными линиями: слева — смеющиеся, веселые, справа — грустные, с печально опущенными уголками губ. И между этими двумя прямыми — еще одна линия, зигзагообразная: его след. Приписка:

«Может быть, неосознанной воле этого диспетчера буду я обязан тем, что меня бросит вправо…»

Линка прочитала письмо, показала его матери:

— Мам, может, он пьяница? Алкаш какой-нибудь, а? Смотри, зигзаги какие нарисовал.

Мать посмотрела на рисунок, пожала плечами:

— Не похож вроде. — И, выразительно посмотрев на дочь, прибавила: — Запьешь тут!

Учебный год для Лины начался с трудового семестра: их послали в колхоз на картошку. Это было веселое время: днем работали в поле, загорали, ходили в лес за грибами, а вечером устраивали дискотеку и танцевали до глубокой темноты.

Жили в хорошо оборудованном пионерском лагере, в светлом березовом лесу с примесью сосен и елей, недалеко от Можайского моря. Так что в воскресенье, а иногда и в будни Линка с подругами ездила туда загорать. «Курорт, да и только!» — восхищались все хором.

Иногда приезжал Толик. Не очень, правда, часто. На четвертом курсе у него началась специализация, он много занимался. А Владимир Михайлович приходил по нескольку раз на день — он поселился в соседней деревеньке. «У меня отпуск. Хочу пожить на свежем воздухе, попить парное молочко», — отвечал на все ее «зачем» и «почему». Ссылался на законы дружбы. И Линка решила, что не имеет права его прогнать. — Это мой дядя, — представила его подругам. — Двоюродный.

Подружки охотно поверили и наперебой расхваливали племяннице достоинства родственника. «Какой у тебя молодой и красивый дядя! Красивый — не главное. Главное, у него душа есть. И умный, аж голова кружится! Да еще на четырех языках, как на родном, разговаривает…»

Особенно бурно восхищалась его достоинствами Галка Леонова. Она была старше их всех, несколько лет поступала в институт и, как сама выражалась, «повидала виды».

— Эх вы, ценители! — хмыкала она, презрительно скривив губы. — «Умный, душевный, полиглот…» А того не видят, что мужчина в самом соку. Сила так и брызжет. Того и гляди, разорвет, как перовой котел от перегрева. — Галка обвела всех чуть насмешливым взглядом красивых, с поволокой, глаз и, томно откинувшись на железную спинку кровати, прибавила: — Спорим, через неделю мой будет. Разрешаешь, Линк?

— Спорим! — заорали соседки по койкам.

Принять участие в споре Линка не пожелала, вышла из комнаты — ей стало неприятно.

Но почему все-таки Толика так долго нет? Может, что случилось? И почему каждый раз, когда она его ждет, что-нибудь должно помешать, оттянуть встречу. В мае, когда она приехала с матерью подавать заявление в театральный, его ни с того ни с сего послали на какую-то вспышку вируса. В прошлый раз отменили электричку. Она, естественно, не знала и так перенервничала, что радоваться уже сил не было. «Ну что ты, глупенькая, — успокаивал ее Толик. — Ну что со мной может случиться? Ну? Посмотри на меня! — Он набычивал шею, сгибал свои крепкие загоревшие руки так, что рубашка трещала и лопалась по швам. — А? Железо и сталь!» — констатировал не без гордости. Подхватывал ее, заключал в это железо и кружил, кружил до тех пор, пока не вылетят из нее всякие дурацкие мысли.

Ну да, сильный. Да, крепкий и очень самостоятельный. Ничего плохого с ним случиться не может». Каждый раз себе это повторяет. И все же…

Началось еще в Отрадном, два года назад. Толик поплыл на ту сторону: «Нарву тебе первых тюльпанов», — сказал Линке.

Горные реки, как известно, быстрые и опасные. Но разве Толика остановишь? Спортсмен-разрядник.

Поплыл. А вскоре хлынул ливень. Плотные, тяжелые стены воды рушились с неба. Река вздулась, поднялась за какой-то час сантиметров на тридцать. Бешеный поток нес бревна, доски, смытый домашний скарб, целые сараи, которые слишком близко подступали к берегу.

Линка бестолково металась взад-вперед вдоль реки. Она уже видела Толика лежащим в прибрежных камышах с переломанной ногой или рукой, перебитым позвоночником. «Господи, только бы жив! Только бы» жив!»

Бросилась вверх. Но вдруг остановилась: «Дура, надо же в обратную сторону!»

В одном месте берег размыло, и Линка, перепрыгнув, сорвалась, поползла вниз, судорожно хватаясь за жидкие кустики травы, скользкую глину. Растопырив руки и ноги, пыталась задержаться, зацепиться за что-нибудь. Какое там! Быстро, как на санях, летела к воде, плюхнулась на острые холодные камни. Они громоздились зыбкими пирамидами, перекатывались, грохотали, били по ногам. Линка поняла, что ее сносит. Минута — и закрутится, закувыркается в этом сумасшедшем горном потоке. Собрала последние силы и, цепляясь за камни, поползла на животе к берегу. Пальцы срывались, соскакивали с покрытых слизью валунов. Все же удалось встать на четвереньки, отползти от ревущей стремнины.

С трудом выбралась на берег, снова пустилась бежать. Куда? Зачем? Бежала и бежала, словно этим могла помочь Толику.

Давно позади Отрадное. Вот и соседнее село почти кончилось.

И вдруг: «Утопленник! — ошалелый громкий вопль. — У Бешеной балки вытащили!»

«Он! Толик!» — похолодело внутри. Тело рванулось вперед, к Бешеной балке. А ноги не идут, хоть отруби. Стоит посреди растоптанного козьими копытами луга и слушает эти истошно радостные крики первооткрывателя: «Утопленник! Утопленник!»

«Это из-за меня. Я, я виновата!»

Толик разыскал ее уже в темноте, недалеко от Бешеной балки. Она сидела на выброшенной на берег коряге и неподвижно глядела на темный противоположный берег.

— Ух, обыскался! — выдохнул, подбегая. — Дома нет, у матери нет. Говорят, видели, как бежала вдоль берега…

Линка смотрела на Толика бессмысленными немигающими глазами.

— Возьми! Немного пострадали от ливня, но выдержали. — И протянул огромный букет горных тюльпанов.

— Жив! Господи, ты жив, — заревела, уткнувшись в его плечо…

Но ведь тогда предчувствия не сбылись. И потом, и много раз. Нечего и сейчас придумывать. Приедет, что с ним может случиться? Воскресенье, день легкий, солнечный…

А вот он, кажется, и идет. Ну конечно же он! И машет ей издали.

Вскочила, ринулась навстречу. И вдруг поняла, что это не Толик, а Владимир Михайлович. Улыбается во весь рот и машет рукой.

От досады чуть не заплакала. «Ну надо же, никуда от него не денешься!» Хоть и понимала, что Володя тут ни при чем — проходил где-то рядом, увидел ее, обрадовался. Но не могла совладать с раздражением, повернулась на девяносто градусов, пошла в сторону леса…

Сорвала ромашку, выбрала подходящий пестик. «Да — нет — да — нет — да… Нет! Неужели не приедет?»

Но это исключено. Толик — человек слова: обещал, значит, умрет, а будет.

Однако Толик так и не приехал. Линка весь день бегала — то на автобусную остановку, то снова в лагерь. Нет!

В понедельник она собрала пятнадцать мешков картошки вместо положенных десяти и пораньше отпросилась с поля: «Надо дать телеграмму».

Всю дорогу бежала — боялась, что почта закроется. И когда писала, что заболела, в самом деле чувствовала себя нездоровой. Чуть было не отослала неверный текст. Перепутала от спешки слова и вместо: «Срочно выезжай, заболела» — написала: «Срочно заболела, выезжай».

Что бы подумал Толик?

Во вторник побежала за ответом. Но на почте ничего для нее не было. Телеграмма пришла лишь в среду вечером.

«Приехать не могу, подробности письмом. Целую, Анатолий».

Что-то случилось? Но что такое катастрофическое могло произойти, чтобы он не смог вырваться на несколько часов? Не хочет. Почему? Ведь все было так хорошо…

В прошлый раз он прибыл первым автобусом. С утра они отправились на «море». Солнце светило вовсю, вода была теплой, и Толик много плавал. Ее тоже уговаривал:

— Ну только у берега. Ну хоть немного, трусиха несчастная!

— Похожа я на несчастную? — смеялась Линка и, раскинув руки, шлепалась плашмя на песок.

А вечером собрались было на дискотеку, но не пошли, устроили праздник у себя в комнате. Толик привез магнитофон, кассеты. Девчонки вместе с Линкой — их в комнате было пятеро — организовали стол. У кого что было: сушки, сыр, маринованные грибы, яйца. Галка Леонова достала даже заветный батон копченой колбасы, который берегла на черный день. Линка выставила последнюю банку клубничного варенья, привезенного из Отрадного, и сушеные груши.

Толик был весел, остроумен, галантен с Линкиными подружками. Как единственный кавалер, танцевал со всеми по очереди. С Линкой, конечно, больше всех.

Правда, однажды ее настроение было немного подпорчено. Как-то случайно глянула на танцующих и увидела, что Галкина грудь слишком назойливо упирается в свитер Толика. А глаза еще больше заволоклись голубой поволокой и неотрывно смотрят на Толика. Линка отвернулась и постаралась не думать о них. Галка небось от пива захмелела, вот и прижимается к чужим парням. Ладно, протрезвеет.

Когда магнитофону дали перерыв, Толик незаметно потянул Линку за руку, и они вышли в коридор, стали у двери. На улице шел дождь. Глухо шумел темный лес за забором, тускло полыхали вспышки. То ли свет фар на шоссе, то ли зарницы.

Тугие полосы воды, освещенные фонарем, падают ровно, почти отвесно, звонко ударяются о кусок жести, которая неизвестно почему валяется у самой двери. Бесшабашный, оглушительно веселый перепляс.

И она вдруг вспомнила тот ливень. Грохот разъяренной реки, Бешеную балку и букет тюльпанов. А он, Толик, помнит? Повернулась к нему, чтобы спросить, и увидела, что он пристально и как-то тяжело смотрит на нее. Ее качнуло. Они одновременно подались друг к другу и… Стук дождя о железный лист исчез. Обдало жаром, обожгло губы. Крутануло что-то внутри и вихревым огнем понесло по жилам. Секунда — и она лишится памяти, разума, способности дышать. Отшатнулась, уперлась обеими руками в его плечи. «Ты что?» — укорила беспомощно, задыхаясь, глядя на него испуганными, счастливыми глазами. Толик тяжело дышал, взгляд шальной, блуждающий. «Ты что?» — повторила и, оттолкнув его, убежала.

Запах леса, дождя и — ромашек…

Что же могло произойти?

На следующий день Линка всеми правдами и неправдами отпросилась в Москву.

Всю дорогу настраивала себя, а перед самым общежитием чего-то вдруг струсила. Опустилась на скамейку в скверике напротив и поняла, что дальше двинуться не может. Ну не может, и все тут!

«Только бы увидеть! Только бы увидеть!..» — повторяла про себя.

И вдруг он появился из-за поворота. Шел по направлению к общежитию, оживленно разговаривая с товарищем.

Линка хотела броситься за ними, но вдруг снова опустилась на скамейку. Ей стало почему-то не по себе. И все же поднялась, пошла к общежитию. Постучала.

— Рискните! — раздался из-за двери его голос.

«Слишком уж игриво», — отметила про себя Линка, и ей опять стало неприятно. Но, тряхнув косой, приняла беспечное выражение и толкнула дверь.

Толик стоял вполоборота, с подносом, на который он сгребал со стола объедки. Поднос качнулся в его руке, и он его чуть не выронил, увидев Линку.

— Ты? — Минутная растерянность, испуг. — Что случилось?

Линка остолбенела: это она должна спросить его, что случилось!

Толик, видно, догадался, о чем она подумала.

— Ты получила телеграмму? — посмотрел на нее как-то чересчур пристально.

— Да.

— Ой, извини, — засуетился вдруг. — У нас вчера небольшое торжество было… не успел убрать.

Он счищал со стола окурки, пепел, огрызки яблок, огурцов, осколки разбитого стакана…

Линка наблюдала за ним, прислонившись к косяку двери.

— Я сейчас. — Пнул ногой валявшуюся на полу бутылку. Звякнув, она откатилась в дальний угол, под кровать. — Сейчас… Ой, да что же ты у двери стоишь? Проходи!

Линка оттолкнулась от косяка, подошла к нему:

— Что произошло, Толик?

— Ничего! Вчера, понимаешь… торжество небольшое…

— Торжество? — Линка хотела взглянуть ему в глаза, но Толик не отрывал их от подноса, стряхивал на него последние крошки. — Поставь поднос, успеешь убрать.

— Я сейчас, сейчас. — Толик вместе с подносом рванулся к двери. — Только на кухню отнесу.

Когда он вернулся, Линки уже не было.

Где она бродила целый день? В Москве? В Можайских лесах? Пошел дождь, и она насквозь промокла.

К отбою была в лагере. Тихо скользнула в свои» кровать. «Ну что? — шепнула Галка Леонова, с которой они спали голова к голове. — Была? Видела?»

Линка не ответила, сделала вид, что спит.

«Разлюбил, — сказала себе. — Что ж, бывает…»

Как теперь жить? Зачем?

А может, ей все показалось? Сама все придумала — и эту беспечную веселость, с которой он разговаривал с товарищем, и его растерянность, и даже испуг, когда она вошла в комнату…

Может, все это — в ее воображении?..

Кажется, она забылась. Но через несколько минут вскочила с кровати, словно кто-то стукнул снизу по сетке.

Все спали.

Линка на цыпочках пересекла комнату, вышла в коридор. У входа висел ящик для почты. В ячейке на букву «С» лежал конверт. Сердце зачастило, стало вдруг жарко. Протянула руку, но тут же ее опустила: почему-то стало страшно. Письмо, она уже знала, было ей. От Толика.

«Здравствуй, Лина!»

Обычно он писал: «Дорогая моя Ли!»

Она опустила исписанный четким неторопливым почерком листок. Но потом все же заставила себя читать дальше.

«…Тебе, я знаю, будет больно. Но я решил: надо сейчас, сразу. Прости, так уж получилось. Я думаю, нам лучше не встречаться…»

Она скомкала листок, сунула в карман и вышла из корпуса. Пошла по тропинке к водохранилищу. «Утопиться, что ли? — посмотрела на темную воду. — Пусть знает…»

Вдруг в темноте, прямо перед ней, возникло светлое пятно рубашки. Вгляделась — так и есть, Володя. Увидев ее, рванулся навстречу. Линка молча взяла его за руку, и они пошли рядом. Молча прошли через поле, потом, ничего не говоря, повернули назад. Перед самым лагерем Линка остановилась, повернулась к нему.

— Володя, — произнесла тихо и запнулась, опустила голову. — Вы еще не раздумали, Володя? — Медленно подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Будьте моим мужем, Володя. Если, конечно, не раздумали, — прибавила торопливо.

IV

Который раз одно и то же: не может найти свою аудиторию. Точно знает, что на втором этаже, напротив кабинета истории, но там — другая группа. Надо бы подняться к расписанию и уточнить. Однако это невозможно — наверху ЖЗЛ поджидает опоздавших. «Чтобы это было в первый и последний раз!» — разносится по гулкой лестнице ее голос.

Вовсю идут занятия, из аудиторий доносятся голоса преподавателей, дикторов, читающих записанные на пленку упражнения, а Полина все мечется по коридору, заглядывая в каждую дверь. И вдруг сталкивается с ЖЗЛ. Декан улыбается. «Как, вы умеете улыбаться?» — хочет спросить Полина, но ЖЗЛ опередила и, махнув рукой, накрывает ей чем-то лицо. Мягким, как простыня, но прозрачным. Задыхаясь под этим покрывалом, Полина силится содрать его, но почему-то не может поднять руку, тело немеет. «Снимите с меня это!» — кричит она декану, но сквозь плотную ткань вырывается лишь невнятный хрип. На ее лицо падает еще одна простыня, еще и еще… Полину прошибает пот. Она закрывает глаза… А когда открывает — видит вместо ЖЗЛ Дротова…

Вскочила с постели, надавила на кнопку трещавшего будильника. В комнате душно — Володя закрыл форточку, вот и снится всякая чушь.

Перевела стрелку звонка будильника на полтора часа вперед, поставила на тумбочку мужа и — бегом под душ. «Представляю, как взбрыкнется Дашка, разбуженная на полчаса раньше, — подумала Полина, отфыркиваясь под тугими леденящими струями. — А может, пусть поспит? Нет, не успею завести ее в школу: ЖЗЛ же просила зайти перед занятиями…»

И все же холодный душ — панацея на все случаи жизни. Где еще взять заряд бодрости на целый день? Особенно если сна было неполных шесть часов.

Муж, проснувшись среди ночи и увидев, что Полина сидит над своей статьей, чуть не разорвал ее листки: «Ты же утром не встанешь!» — «Плохо меня знаешь!» — «Тебя или вашу ЖЗЛ?» — усмехнулся Володя, гася свет…

Как рано ни встань, а времени все равно не хватает.

Подкрашивая в лифте губы, обернулась к дочери:

— Даш, а я термосы не перепутала? Кажется, в записке отцу написала: «Завтрак — в голубом, обед — в красном». Так?

Дашка уткнулась носом в угол кабины, всем видом выражая, что в жизни не простит матери выкраденные из ее сна тридцать минут.

— Смотри, вот съест отец вместо завтрака обед, нам обеим влетит.

Дашка не улыбнулась.

Дочь обижается, муж обижается… Вчера Володя целый день дулся — сорвался их традиционный загородный шашлык, и он, выходит, зря потратил полсубботы: ездил за бараниной, стоял в очереди, мариновал… Не дождалась их солнечная поляночка, в которую мангал вписывался просто идеально, — в девять утра в воскресенье позвонили из общежития: ЧП — пропал Дротов.

За несколько дней до исчезновения Дротов затеял драку — избил старосту курса. Полина, примчавшись на такси, застала пострадавшего старосту с рассеченной бровью. Повезли пострадавшего в больницу — а вдруг что серьезное? К счастью, глаз оказался не задет, но бровь пришлось штопать. Все в конце концов утряслось. Староста даже шутил — что-то насчет кулачных дуэлей. Дротов тоже разыскался. Но оба не желали говорить о причине драки.

И теперь — новый сюрприз: исчез. Куда? Почему?

Ну могла ли Полина не поехать?

Муж пытался уверить, что паниковать и мчаться в общежитие глупо: «Мало ли, к приятелю, родственнику на субботу-воскресенье уехал. Что ж теперь, после драки по пятам ходить за ним?»

Поехала. И, конечно, ничего не узнала. А к вечеру Дротов сам явился. Где был, так и не сказал…

Когда вернулась домой, муж и дочь не разговаривают, уткнулись одна в телевизор, другой — в книгу. Пришлось налаживать отношения. Жарила в духовке шашлык (хоть так, раз пикник сорвался), пекла пирог с яблоками, лепила вареники с вишнями… Короче, крутилась весь вечер, создавала почву для хорошего настроения.

Накормив и уложив обоих спать, засела за статью: целую неделю собраться не могла.

…Дашка так и стоит, уткнувшись в угол кабины.

— Даш, а Даш, вы сегодня в кафе-мороженое идете? Всем классом, да? — Дочь шумно потянула носом, но не обернулась. — Вот, возьми. — Полезла в сумку, вынула рубль. Но передумала: отсчитала пятьдесят копеек, а рубль положила обратно — нечего баловать, ребенка, успеет испортиться.

Ровно в назначенное время Полина постучалась в кабинет декана.

— Входи, входи, — поднимается навстречу ЖЗЛ, показывает глазами на стул. (Обращение на «ты», чтобы подчеркнуть доверительный, дружеский тон беседы.) — Как у тебя дела?

— Спасибо, хорошо, — сообщает Полина сдержанно. Раньше, отвечая на такой вопрос, действительно бы стала рассказывать, как у нее дела. Теперь, как говорят французы, «она знает лучше».

— Дома все в порядке?

— В порядке.

Начало не сулит ничего хорошего: о семье и доме ЖЗЛ спрашивает, когда нужно сообщить что-нибудь сугубо неприятное.

— Пособие пишешь?

— Пишу.

Куда она все же клонит? Пока что все «холодно». Как в детской игре, когда один что-нибудь прячет, а другой старается отыскать: «холодно», «теплее», «совсем тепло», «жарко».

— Ты агитатор в двести пятой? Почему там плохая посещаемость?

— Кому там посещать-то? Почти половина — кормящие мамы.

ЖЗЛ опустила глаза, открыла зачем-то ящик массивного письменного стола. Снова задвинула и, вздохнув, сказала:

— На тебя поступают жалобы. Сигнализируют, что необъективно принимаешь зачеты, создаешь нервную обстановку.

— Боровская? — догадалась Полина, и на душе полегчало. — Да я у нее чуть не в ногах валялась, пока ответа добилась…

Это и в самом деле недалеко от истины. На первый зачет Боровская не пришла — справкой о болезни прикрылась. Полина назначила пересдачу в свой свободный день. Опаздывала, ловила такси, мчалась через весь город, а той опять не было, снова справку принесла. И так целый месяц. Когда же Боровская наконец явилась, Полина готова была зачесть ей что угодно. Только бы хоть что-то сказала по программе. Боровская молчала. «Придете в следующий раз», — предложила ей Полина без всяких эмоций — видит бог! А та вдруг разрыдалась. Дома Полина пожаловалась мужу: «Что делать с Боровской? Никак ее на зачет не заманишь. А если приходит, то вместо того, чтобы отвечать, пускается в рев. Потом жалуется, что нервная обстановка». — «А ты тоже плачь, — смеясь, посоветовал муж. — Только она сядет отвечать, тут же и начинай!»

Муж-то понял, а ЖЗЛ не желает. Объясняй теперь то, что ей и без Полины ясно:

— Очень нужно Боровской заниматься, глаза свои красивые портить. Ей нужна «корочка», остальное — папа сделает.

ЖЗЛ выразительно глянула на Полину, но продолжала по-прежнему ровно:

— Со студентами надо работать.

— Со студентами или с родителями? — грустно улыбнулась Полина. — Может, не работать надо с ними, а исключать? Таких, как Боровская? — И, прикинувшись совсем уж дурочкой, предложила: — Что, если так и поставить перед министерством вопрос: институт принимает всех, кто хочет, а оставляет тех, кто может. План по валу мы, сдается, перевыполнили.

Декан захлопнула лежащую перед ней папку, и Полина поднялась со стула.

— Между прочим…

Полина снова села. Хотя ее «между прочим» должно было предполагать что-то совсем незначительное, однако по тому, как декан это сказала, поспешно отведя глаза от ее настороженного взгляда, Полина поняла, что сейчас-то ЖЗЛ и выдаст то, ради чего весь этот разговор затеян.

— …тебя, кажется, должны переизбрать в конце семестра? — Вопрос чисто риторический, потому что ЖЗЛ все знает лучше Полины. — Как у тебя с характеристикой?

— Все в порядке, — недоуменно пожала плечами Полина. Характеристика, как и само переизбрание, дело чисто формальное. Ее даже и не зачитывают: все и так знают, кто что. — Она уже на подписи у завкафедрой, — сообщила для полной ясности.

— Так вот, — ЖЗЛ снова открыла папку, сделала вид, что ищет что-то, — Глеб Андреевич твою характеристику не подписал.

Глеб, правда, грозил неприятностями на переаттестации, в случае если Полина откажется от общежития. Но она же в конце концов согласилась.

Хотела сказать об этом декану, но вдруг перехватило дыхание, как в сегодняшнем сне. Характеристик, как известно, не дают, если собираются объявить служебное несоответствие.

— Вот так. — Встала, подошла к окну. — Говорит, не справляешься со своей общественно-воспитательной работой.

— В каком смысле? — Полину отбросило на спинку стула.

— В прямом! В твоей группе такое происходит… — Кажется, впервые в жизни ЖЗЛ затруднялась в выборе выражений. — Знаешь, из-за чего Дротов затеял драку?

Полина пыталась выяснить это в общежитии. Но староста ответил: «Спросите у Дротова», а тот, когда наконец объявился, не пожелал вдаваться в подробности: «За дело!» — и все тут.

— Кажется, тут что-то личное…

— «Кажется»! — ЖЗЛ резко отвернулась от окна. — Нет, уважаемая Полина Васильевна, не личное! В том-то и дело! Их драка имеет общественную… если хотите, политическую окраску.

— Какую-какую?

— А вот какую именно — сами должны уточнить и написать в своем агитаторском отчете. — ЖЗЛ перешла вдруг на «вы». Вернулась к столу и, подвинув к себе телефон, сняла трубку, давая понять, что сказала все.

Выходя из кабинета, Полина глянула на часы: разговор с деканом занял пять с половиной минут. За оставшиеся четыре с половиной надо его забыть, настроиться на занятия. «Показывать свое настроение студентам так же неприлично, как ходить с нечищеными зубами» — так, кажется, говорил их методист?

Села на стул в деканатском «предбаннике», пытаясь успокоиться, отрешиться от посторонних эмоций. Но успокоиться не могла: почему же ей не подписывают характеристику? Из-за Дротова? Но в их педагогической практике и не такое случалось. Из-за Боровской? Нет, заведующий не так примитивен. Тут что-то другое. Что?.. Стоп. Надо думать о занятиях, остальное — забыть. Студенты — народ чуткий…

Перед дверью аудитории Полина останавливается, мысленно оглядывает себя с головы до ног — все ли по форме? Однажды на последней паре студенты стали вдруг канючить: «Отпустите нас, Полина Васильевна». — «С какой это радости?» — раскрыла глаза Полина. «Ну, отпусти-и-ите! У вас ведь сегодня… такой день!» — «Какой?» И тут до нее дошло: собираясь после института в гости, она надела необычно нарядное, яркое платье.

Студенты тут же это усекли…

Толкает дверь, бодрой, энергичной походкой входит в аудиторию. Сеять разумное, доброе и тем более вечное спустя рукава не положено.

Студенты встают, громко двигая стулья.

— Здравствуйте, садитесь, — улыбается им. Это любимая группа Полины, и ей приятно, что ответные улыбки не заставили себя ждать.

К тому же она у них агитатор. Это слово Полине Слух уже не режет. Раньше она возмущалась: «Ну почему, скажите на милость, «агитатор»? Кого мы тут агитируем? Студентов? За что?» — «Как за что?! — рассмеялась тогда Галка. — За то, чтобы вовремя сдавали хвосты, чтобы не пропускали занятия. И вообще, чтобы учились!» Теперь привыкла: агитатор так агитатор, какая разница? В этой группе, правда, агитировать за учебу некого. Одну только Боровскую.

— Рада видеть вас в полном здравии. Кого мы имеем, кого потеряли? — Обводит взглядом присутствующих, открывая журнал.

— Дротова нет, — подсказывает староста Света Юлова.

У Светы тонкие правильные черты лица и огромные, как на портретах Глазунова, печальные глаза. Попадись она случайно какому-нибудь кинорежиссеру, наверняка сделал бы из нее кинозвезду. Недавно Света стала носить очки — много читала, испортила зрение. Жаль: очки ее портят.

— А почему нет Дротова? — спрашивает Полина, соблюдая форму. Такой поворот она предвидела. Придется опять ехать в общежитие.

— И Боровской. — Света ждет от преподавателя понимания — дескать, Дротова нет, зачем же Боровской приходить?

Полина откладывает журнал посещаемости, открывает план.

— Сегодня мы поговорим о некоторых языковых категориях. Начнем с модальности…

В дверь просовывается голова Боровской:

— Можно?

С опозданием на целых пять минут! По правилам надо бы послать в деканат за допуском. Но жаль времени.

— Садитесь, — разрешает Полина. — Итак, что такое модальность?

— Отношение говорящего к действительности, — отвечают чуть ли не хором.

— Молодцы! А как говорящий выражает свое отношение к действительности?

— По-разному, — говорит Юлова. — Но чтобы выражать отношение к чему-то, нужно его иметь. Тем более к такой сложнейшей философской категории, как наша действительность.

Схлопотала? Сама виновата: сеяла юмор, а пожинаешь, с легкой подачи Дротова, иронию. Что ж, назвался груздем…

— Вы правы, Света. Вопрос не точен. Поставлю его иначе: какими языковыми средствами пользуется говорящий для передачи своего отношения к действительности? Пожалуйста, Боровская.

— Языковые средства бывают… — начинает Боровская и замолкает.

Группа терпеливо ждет. Полина — тоже. Нетерпение — привилегия студентов, а не преподавателей.

— Какие же?

— Лексические… — не выдерживает кто-то на последнем ряду.

— …И грамматические, — дополняет Юлова.

— Правильно. Назовите их, — снова поворачивается к Боровской: со студентами, как сказала сегодня ЖЗЛ, надо работать, со слабыми — вдвойне.

— В русском или в греческом? — уточняет Боровская.

— В каком хотите. — И, исправляя проскользнувшее помимо воли раздражение, уточняет: — Какими средствами мы передаем, скажем, нереальное действие?

Боровская потихоньку косит глаза в учебник. Сейчас найдет нужную страницу и выдаст безукоризненно верное правило. Дротов бы уже ерзал на стуле. И Полине стало вдруг скучно-скучно…

— Знаете что, — обращается к Боровской и к остальным, — давайте поиграем в «если бы».

— В «Если бы я был директором»?

— Почти. Нереальное условие ставлю я, а ответ дайте вы, хорошо? Итак: если бы я был министром высшего и среднего образования…

— У-у-у, — загудели сразу все, — это условие абсолютно нереально!

— Помечтать-то можно, — предлагает Полина. — Хорошо, — уступает все же группе, — деканом факультета, это ближе. Итак…

И вдруг посыпалось:

— Я бы дала возможность выбора предметов: чтобы по желанию, а не из-под палки.

— Практику ввел бы с первого курса. А то до четвертого не знаем, ради чего зубрим.

— Ввел бы свободное посещение!

— Отменила бы лекции: зачем тратить время на то, что можно прочесть в учебнике!

— Отменила экзамены.

— Дай вам волю, вы бы и занятия отменили, — усмехнулась Полина.

— Не все, только некоторые.

— И вступительные отменить! — потребовали, вдохновляясь собственным энтузиазмом. Ничто, Полина заметила, так не поднимает человека над миром, как сознание своей силы.

— А что? Если принимать в институт всех, кто хочет? А оставлять лучших. — (Можно подумать, что они слышали ее сегодняшний разговор с деканом). — Сразу бы успеваемость подскочила! Нет, правда. Если бы ввести такую систему?..

— Условие ставлю я, не забывайте, — напоминает тем же шутливым тоном.

И ее сразу поняли, продолжали:

— Давал бы повышенную стипендию не за пятерки, а за моральные качества студента.

— И преподавателям бы установила дифференцированную оплату. Почему за разный труд одинаковая зарплата?

— В самом деле! Мы же видим, как одни выкладываются, а другие лишь бы время отбыть!

— Я бы ввела новый предмет: «Совесть», — предложила вдруг староста Юлова. — И еще: «Доброта».

— А как вы собираетесь учить доброте? — поинтересовалась Полина.

Юлова растерянно молчала.

— Собственным примером, — подсказал ей кто-то.

— Пора ввести и новое понятие — «нравственный прогресс». Технический ведь есть, социальный есть, а нравственного, выходит, нет?

— Спасибо, достаточно. Поиграли, и хватит. А теперь проверим ваши сочинения по греческому. Какая там была тема? «Поступок, которым я горжусь», верно?

— Полина Васильевна, я не приготовила, — надула губы Боровская.

— Почему?

— Не могла придумать.

— Да что вы, Лиза! Разве я поверю, что вы не могли вспомнить, — на этом слове сделала легкий, едва заметный акцент, — ни одного хорошего поступка?

— Нет.

— Я тоже не сделал.

— И я.

— И я…

— Кто же сделал?

Руку подняла Юлова, еще несколько человек. Да-с, негусто!

Света на вполне сносном греческом сообщила, что все прошлое лето просидела с больной бабушкой.

Кто-то помог бывшему учителю с рисунками и диаграммами для диссертации.

Кто-то вспомнил, как вызвал «скорую» для старика соседа. Как перевел через улицу старушку.

И всё.

— Негусто, — прокомментировала Полина.

— При чем тут мы? — обиженно зашумели студенты. — С поступками сейчас напряженка…

— Да, чем дальше, тем напряженнее, — вполне серьезно согласилась Полина. — По себе знаю.

Студенты заулыбались.

— Я хочу с вами посоветоваться. — Шум тут же прекратился, в глазах — здоровое любопытство. — Как агитатор группы, я должна провести с вами какое-нибудь мероприятие. — Разочарованный гул: «У-у-у…» — Куда бы нам сходить? На выставку? В музей? — Глаза стали быстро гаснуть. Полина обвела взглядом студентов: — Не хотите? Я так и думала. Тогда, может… — сделала паузу. — В нашем районе есть школа-интернат. Там учатся дети, у которых нет родителей. Я говорила с директором, им нужна помощь: воспитателей мало, детей много — сами понимаете. Что, если взять над ними шефство? Хотя бы раз в неделю заходить, заниматься с детьми — уроки вместе приготовить, почитать, просто поговорить. Согласны?

Молчание.

— А мы справимся? — осторожно спросила Воровская.

Полина пожала плечами:

— Посмотрим?

— Посмотрим! — согласились хором.

Обычное задание на перевод она слегка изменила: не только перевести, но и дать антонимы. Пошло гладко: беспринципный человек — принципиальный, бесчестный — честный, безнравственный — высоконравственный. И вдруг к последнему дали еще: «добрый».

— Неверно! — запротестовал кто-то. — «Добрый» и «нравственный» — не синонимы.

— Верно! — настаивал первый. — Полина Васильевна, как вы думаете, может высоконравственный человек быть недобрым?

— Думаю, не может. Хотя синонимами их вряд ли назовешь.

Четыре минуты до звонка.

— А напоследок ответьте, пожалуйста, на такой вопрос: какие у коровы уши?

— Что-что?

— Да, вы не ослышались: какие у коровы уши?

Общая растерянность, оцепенение; потом — взрыв смеха.

— Ну и вопрос!

— Торчащие у нее уши, — предполагает без особой уверенности Боровская.

— И вовсе нет! — протестует Юлова. — Они — висящие.

— Какие именно? Обрисуйте.

— Как у собаки. У кокер-спаниеля…

— Вы уверены? — Полина обводит аудиторию слегка насмешливым взглядом. — Какие всё же? Кто из вас самый наблюдательный?

Таких не оказалось. Строили разные догадки, спорили, но точно никто ответить не мог.

— А это в программу не входит, — нашлась Боровская.

— Не входит, — соглашается Полина. — А в колхоз вы ездили? На ферме были? Ну и как?

— Кстати, я где-то читала, что уши у коровы — барометр ее настроения, — вспомнила Юлова.

— Отношения к действительности, — ввернул кто-то, и все рассмеялись.

— До свидания. — Полина захлопывает журнал и поднимается: звонок.

— Вы же так и не сказали, какие на самом деле у коровы уши, — возмутились студенты.

— И не скажу. Сами посмотрите.

— А где взять корову?

— Срочно ищу буренку! С висящими ушами! — орут, не желая расходиться…

— Так-так, — сощурила глаза Галка Леонова, дуя на горячий чай. — Развиваешь, значит, у студентов фантазию? Играешь в замещение вакантных должностей?

— Откуда ты взяла? — удивилась Полина.

Вопрос, надо сказать, глупый. Ясно откуда — от студентов. В курилке обсуждали новости: кто, что и как. Однако быстро разнесли — к большому перерыву.

— Готовишь достойную смену нашей ЖЗЛ? — не унималась Галка. — А может, самому министру? — изобразила на лице глубокое уважение к размаху поставленной задачи. — И демонстрируешь собственный взгляд на проблемное обучение?

— Ты бы только слышала, что они говорили! — улыбнулась Полина, вспоминая прошедшее занятие.

— Наговорят, только слушай!

— Да не брюзжи. Занятно ведь. Юлова, например, знаешь что предложила? Ввести новый предмет: «Совесть».

— Ну, твоя Юлова допрыгается, так же как и Дротов, помяни мое слово! И ты вместе с ними.

— Мы тренировали модели, — пояснила почему-то Полина, машинально оглядывая зал буфета.

— Прибереги свои объяснения для начальства. Тренировала она, видите ли! Ослиные уши — тоже для тренировки?

— Не ослиные, а коровьи, — поправила Полина. — И, глянув на часы, торопливо поднялась с места: — Через полчаса в гастрономе перерыв, а она тут чаи распивает! Адьё, — помахала Галке, направляясь к выходу.

Вечером придет тетя Катя, а у нее ничего нет. Хоть времени в обрез, но шла степенно, соблюдая институтский этикет: суетливый преподаватель — не пример для подражания.

А вот в гастрономе пример показывать некому. Тут все вроде нее — работающие эмансипэ, которым за час обеденного перерыва нужно набить свои хозяйственные сумки до отказа. Бегают от кассы к прилавку, от прилавка — к другому… Глаза видят только пробитые чеки, колбасу, сыр, яйца… А друг друга не видят. Полина включилась в этот привычно нервный ритм предобеденной гастрономной жизни — заняла очередь в овощной отдел, потом в кассу, побежала к мясному, постояла там и, вспомнив, что у нее кончилась мука, а мужу в честь (или в компенсацию?) теткиного прихода обещан его любимый яблочный пирог, бросилась к бакалейному.

Набег на магазин можно рассматривать, как крупную удачу: отоварилась за двадцать пять минут. Только вот сыр на прилавке забыла.

Гастроном закрылся, но мастерская по ремонту обуви как раз открылась. А химчистка закроется еще только через час.

Хозяйственными делами Полина занималась если и не с безумным восторгом, однако не без удовольствия. Что лучше успокаивает нервы, как не эти насущные заботы? И даже беготня, толкотня тоже нужны — напрочь забываешь об институте, о своих огорчениях. Работаешь на одно: успеть! В обувную мастерскую (взять Дашкины сапожки), перед тем — в химчистку (закроется на обед), а по пути — хорошо бы успеть в телеателье, но не успеет: оно на другой стороне проспекта, а с сумками быстро не добежишь… Все в этом мире разумно: и очереди, и магазины, и кухня. И с работой все идеально сочетается: на прошлой неделе, например, пока готовила обед, продумала большую часть своей статьи. И даже кое-что записала тут же, на подоконнике. Экономия стопроцентная: задействованы не только руки, но и голова. Пока раскатывала коржи для пирога, набросала общую схему. Когда готовила заварной крем, представила, как подаст проблематику: вначале — немного полемики с известными лингвистами об оппозитивном дуализме. Потом поговорит о роли знака, как репрезента и субстрата… Что касается терминологии, которая, конечно, не соотносится с субстанциональной реальностью… Что за гарь — дышать нечем! Нет, это не табачище из Володиной комнаты, это из окна — соседи небось кастрюлю сожгли. Дотянулась свободной рукой до форточки, захлопнула. И только тут сообразила: это — из собственной духовки. Пирог! Жалко, сил нет! Но потом решила, что это — ее жертва оппозитивному дуализму. Ничего не поделаешь — наука знала и больше.

Галке Леоновой этот ее хозяйственный энтузиазм кажется смешным. Раз, зайдя за Полиной, чтобы вместе идти на собрание, Галка увидела, что она готовит термосы для мужа и пишет ему записку: «Обед — в красном, ужин — в голубом», чтобы не перепутал.

— Что уж он, сам себе подогреть не может? — удивилась Галка.

— Хочешь, чтобы я мужа в фартук нарядила?

— А ты хочешь через пару лет в старуху превратиться? Немногим больше тридцати, а руки как у пятидесятилетней! Думаешь, он это ценит?

— Ценит, — заверила, невольно пряча руки.

— В чем, интересно, это выражается, а? Конкретно? Лишний раз приголубит на досуге? Отчего бы и нет: это им ничего не стоит. Силу куда-то надо девать: отлежатся, отъедятся за день на всем готовом. А вечерком и развлечься не грех. А ты небось так за день ухайдакаешься, что на четвереньках до кровати доползаешь: не до утех. Не так разве?

— Ну и циник же ты, Галка!

— А ты поденщица с кандидатским званием. Вот мой муж меня действительно ценит. В конкретных проявлениях: и стирает, и продукты покупает, и готовит.

— Мусорные ведра он тоже таскает?

— А кто же? — искренне удивилась Галка. — Неужели я, цветок вселенной?

— Ах ты, мой цветок. — Полина склонила голову набок, словно бы любуясь этим чудом природы. — Нет, Галь! Мы сами мужиков черт знает во что превращаем! И потом еще рыцарства от них требуем, — заговорила запальчиво, но тут же себя усмирила — тоже мне, общественный обвинитель! — Ты вот подумай. Какое может быть рыцарство, если они, бедные, восемь часов на работе отгрохают, а потом еще по магазинам набегаются, с чужими женами наругаются. А потом и своей, естественно, выдадут…

— Ах, бедненькие! — пожалела их Галка и посмотрела на Полину с превосходством. — С чужими женами, между прочим, не тем занимаются. А мы что, не вкалываем?

— Ну знаешь! За что боролись, на то и напоролись — как говорит мой отец.

— Ну знаешь! — в тон ей ответила Галка. — Я их об этой эмансипации не просила. Так что пусть заткнутся и… — Ее жест вышел очень выразительным. — Но раз так получилось, уж если эмансипировали, то пусть занимаются кухней. А мы — государством. Да, да! Я ведь из чисто гуманистических соображений, — заверила Галка. — Понимаешь, в них скопилась генная усталость. Они, мужики наши, все века были сильным полом. Надо дать им отдохнуть…

Так, с магазинами и мастерскими порядок. А вот в школу не успеет уже зайти. Классная руководительница жалуется, что Дашка снижает успеваемость. «Понимаешь, мам, — рассказывала сама Дашка, — ну никак там пятерка за четверть не выходит: у меня же их всего три, а потом — шесть четверок. А она мне говорит: «Пойдешь к Михаилу Ивановичу, сдашь рисунок, он поставит за него пять, и пять — в четверти. Я договорилась». — «Да не поставит он мне пять!» — «Но я же сказала: я договорилась!»

Завтра придется идти выяснять. А сейчас — в институт, «окно» кончилось…

После занятий, когда направлялась на кафедру, опять в голову полезло не то что надо. Пока ходила по магазинам и мастерским, переключилась, а тут снова: Дротов. Драка. Боровская… Не то. А что же? И вдруг Полину осенило: диссертация! Сухоруков наверняка придерживает ее характеристику до защиты Сейдулиной. На всякий случай. Обсуждение статей по ее работе каждый раз проходило со скрипом. И Глеб понимает, что предзащита будет горячей. И что Полинина рецензия вряд ли будет положительной.

Когда она зашла на кафедру, Глеб был один. Поздоровался, как обычно, «без эмоций».

— Что там с Дротовым? — спросил. — Извинился он перед избиенным?

— Дротов сегодня не пришел на занятия, — сообщила Полина. — Поеду в общежитие, выясню.

Глеб кивнул.

— А как диссертация Сейдулиной? Осилили?

Полина не успела ответить: распахнулась дверь и в комнату влетела лаборантка. Не заметив Полины, которая сидела за шкафом, подбежала к Глебу.

— Ну что, Глебик, ты с ней говорил? — обратилась к заведующему. И вдруг увидела Полину. Вспыхнула, выскочила из комнаты.

Полина не сразу сообразила, что к чему. Но увидела, как покраснел Глеб Андреевич — лицом, шеей, ушами, — и быстро отвела взгляд в сторону, отодвинулась дальше к шкафу, словно желая вдавиться в него, сделаться невидимой. Наступило неловкое молчание. К счастью, зазвонил телефон, и Полина взяла трубку.

— Алло. Это ты, Володя? — узнала голос мужа. — Что случилось?

— Ничего. Просто я достал на вечер билеты. На итальянцев.

Он замолчал, ожидая, видимо, от нее законной похвалы.

— Вечером… вечером не смогу, — ответила, листая свое расписание.

— А ночью театры не работают, — сухо напомнил Володя, собираясь, видно, положить трубку.

— Подожди, Володь! Ну что ты обижаешься? Подожди, — повторила, быстро вычисляя: так, если отпроситься с собрания и сразу поехать в общежитие, то успею, — Глеб Андреевич, — зажала рукой трубку, — можно мне сегодня не пойти на собрание агитаторов? Муж билеты на итальянцев достал, а мне еще в общежитие надо… — И, дождавшись, пока Глеб молча кивнул: — Алло, Володя! Все в порядке, идем.

Стали приходить преподаватели:

— Полина Васильевна, вы, кажется, собираете отчеты об УИРС? Вот мой — о третьем курсе…

— Полина Васильевна, а вы сдали свой отчет о совершенствовании методики преподавания?

— Кстати, товарищи, — подал голос Глеб, видя, что на кафедре собрались почти все. — Кто не сдал отчет о своей исследовательской работе? Напоминаю: на этой неделе подаю сведения в деканат…

Отчеты, отчеты, отчеты… Галка Леонова права: думаешь не о том, как научить, а о том, как написать об этом отчет. Одного субботника явно не хватает, чтобы все расчистить. Получается по анекдоту: «Глеб Андреевич, можно это выбросить?» — «Конечно! Только снимите копии с бумаг, которые выбрасываете».

«Интересно, кто их читает? — удивляются преподаватели. — Это же нужен целый штат — только для чтения отчетов».

— Полина Васильевна, срочно напишите проект рабочей программы, — повернулся к ней Глеб. — И еще раз просмотрите шапки отчетов: чтобы без единой задоринки…

Она взяла несколько выдранных из старых дипломов листков и на чистой стороне стала сочинять рабочую программу курса.

— Полина Васильевна, завтра в тринадцать ноль-ноль заседание комиссии народного контроля. А потом собрание старших преподавателей курса…

— Полина Васильевна! Надо срочно вывесить график! Консультации иногородним преподавателям…

«Сейчас я, кажется, начну на всех бросаться», — подумала она. К концу дня Полина замечала, все они уже не разговаривают друг с другом, а перебрасываются отрывочными, похожими на рычание фразами.

— Товарищи! Срочно сдавайте отчеты о выполнении соцобязательств! — шумно объявила Галка. Подсела к Полине: — А где твое соцобязательство на пятилетку?

— Завтра, Галь, ладно? Сегодня у меня итальянцы. И Дротов…

Закончив текущие дела, все отправились на собрание, а Полина, милостью Глеба, — в общежитие.

Когда поднималась по лестнице, ее обогнал председатель студсовета.

— Здрасте, Полина Васильевна, — приветствовал запыхавшись и помчался дальше, пригласив на бегу: — Загляните к нам, мы вопросы быта обсуждаем!

Пообещала, судорожно посмотрев на часы. А на пятом этаже, где живет Дротов, еще встретила ответственную за общежитие от факультета (как студенты до сих пор не догадались устроить забастовку против такого опекунства?).

— Ой, Полина Васильевна, как кстати! — обрадовалась она, снимая красную повязку и передавая ее Полине. — Тут с вашими надо разобраться. Смирновым и Ганиным, из триста десятой. Курили на лестничной клетке, и студсовет влепил им неделю вне очереди мыть коридоры, туалеты. Они два дня отдежурили, а потом забастовали. Разберитесь, а?

Пришлось идти, выяснять, беседовать с каждым отдельно.

Когда освободилась и глянула на часы — поняла, что итальянцы обойдутся сегодня без нее.

Подошла к автомату.

— Володь, а Володь. Ты знаешь, я, кажется…

— Знаю, — перебил ее муж. — Я это предвидел, — и бросил трубку…

Теперь — к Дротову.

Комната, где он живет, запущенная, грязная. На столе — немытые тарелки, куски хлеба вокруг большой закопченной сковородки с остатками пережаренной картошки. Под кроватью пустые бутылки, выглядывающие из-под сползшего с кровати одеяла, на котором возлежал Дротов.

— Что так смотрите? Распустился? — поднял он брови, даже не удивившись, похоже, приходу Полины. — Ах, да, я сегодня без смокинга! И галстук куда-то задевался. — Приподнялся на кровати, пошарил рукой по смятому одеялу.

Ерничает! Может, прийти в другой раз, когда протрезвится? Но другого раза может и не быть. К тому же заметила, что он трезвее, чем хочет показаться.

— Почему не пришли на занятия?

— Шнурки от ботинок потерял.

— Думаете, обижусь и уйду? Ничего не выйдет! Одевайтесь, погуляем по свежему воздуху, поговорим…

— Не нужно себя обманывать, Полина Васильевна. Разговор ведь нужен вам, для галочки. А мне-то с него какая польза?

— Вы, как джентльмен, не допустите, чтобы я сломала ногу на вашей темной лестнице, правда?

Дротов нехотя натянул куртку.

— И шапку, — подсказала Полина, когда он направился к двери. — На улице холодно.

— Не ношу: беречь-то нечего. — Криво усмехнулся и, толкнув дверь, пропустил Полину вперед.

— Вам что, диплом не нужен? — спросила, когда они пошли по тихому заснеженному переулку.

— Отчего же, нужен! Как и всем, кто не желает получать больше ста двадцати рэ в месяц.

— И только?

— Нет, конечно. Вы не слыхали, как один высокопоставленный папаша пытался воспитывать своего сына-оболтуса? Рассказать? — предложил охотно. — Так вот, звонит этот папаша своему школьному другу: устрой, дескать, куда-нибудь моего Мишку. А то болтается без дела. Пусть поработает, узнает, почем фунт лиха. «Нет проблем! — ответил друг. — Хочешь, устрою продавцом пепси-колы на триста рэ?» — «Нет, — отвечает отец, — для сопляка после десятилетки это многовато». — «Ну тогда зав. отделом, двести пятьдесят». — «Тоже много. Ты подыщи ему что-нибудь рублей на сто — сто двадцать». — «О-о, — сказал друг, — для этого надо иметь диплом…»

— Ну, это старо, Дротов. Я лично начинала с девяноста…

Некоторое время шли молча. Потом Полина спросила:

— Дротов, так все же, что у вас произошло со старостой? Почему подрались?

— Драки не было: он не сопротивлялся.

— А что было?

— Просто дал ему в морду.

— За что?

— За то, что подлец. Подлец и предатель.

— Выбирайте выражения, Дротов.

— Хорошо: наушник. Вас это устраивает?

— Нет. Объясните.

— Да что объяснять?! Вы же все равно его оправдаете. Вам не объяснишь…

— А вы все же попробуйте.

— Попробовать? Ну, заложил он Нинку Горлову, сообщил в деканат, что подтерла в двух местах журнал посещаемости и вместо «н/б» поставила себе плюсы. Довольны? Хорошо это, по-вашему?

— Но он ведь староста. Поступил правильно, как должен.

— Черта с два! Простите, конечно… Не о том он думал. Просто лишнего конкурента на стипендию потеснил. Нинка ведь немного лучше его учится. И ему помогала. А он ее заложил. Теперь ее стипухи лишают.

— Знаю, была на заседании стипендиальной комиссии. Все справедливо. И почему староста должен радеть Нине Горловой, а не другим, кто не подделывает документов?

— У него самого рыльце… — Дротов осекся. — Да не о том речь! Нинка живет одна, без родителей. Ей без стипухи…

— А другим нет?

— Да, но зачем подличать? Доносить?

— Он исполнял свой долг.

— Превратное понимание долга в свое время наделало много вреда, — процедил сквозь зубы Дротов. — История.

— А как вы понимаете свой долг? — Полина сочла необходимым вернуть Дротова от широких исторических обобщений к его собственным проблемам. — Давать в морду каждому, с кем не согласны?

— Но всего два пропуска!

— Неоправданных, — напомнила ему.

— Просто Нинка не сумела красиво солгать. Не стала приносить фиктивных справок.

— Все же вы не правы, Дротов. И надо извиниться перед старостой. Драка — не метод.

— Ну, вам лучше разбираться в методах, вы же педагог! — Он криво усмехнулся. — Но драка — это вещь. — Он, казалось, смаковал каждое слово. — Насилие биологично. Против природы не попрешь!

— Природы? — Полина подошла к обочине, зачерпнула свежевыпавшего снега и, держа его на ладони, сказала: — Пушистый. А если его сжать в кулак и помять? Что с ним будет?

— Перейдет в другое состояние. — Дротов тоже поднял горсть снега и стал его мять. Белый ком тут же обледенел, потемнел в его крепких пальцах.

— Правильно, — согласилась Полина, — перейдет. Если совершить насилие, изменить его естество.

— А у нас в институте такого насилия не совершают? — ощетинился вдруг, резко повернулся к Полине. — Каждый день и каждый час! «Естество»! — передразнил и, подняв кулак, так сжал снег, что из него потекла тонкая струйка. — Вот что там делают с нашим естеством! — Размахнулся и запустил снежком в ближайшее дерево. Естество!..

— Дротов!

— Я уже двадцать четыре года Дротов.

— Тем более. Возраст зрелый… В институте учат…

— Ну-ну, чему же нас там учат? — переспросил с интересом, за которым угадывалась усмешка. — Творчеству? Полету мысли?.. Воспитывают наушников и лицемеров! Что мне сказали, когда я подал свою курсовую по истории литературы? Похвалили за то, что горы книг проштудировал, архивы перекопал? Как бы не так! — Сказали, что русская литература никогда не занималась поисками бога и никогда не приравнивала его к добру. И предложили переделать. У вас, дескать, источники устаревшие и с оформлением не все в порядке. Ну я и переделал — честно перекатал с чьей-то прошлогодней курсовой и честно предупредил, что перекатал. «Теперь, — говорю, — все будет в порядке». И точно. Заработал пять баллов. Еще и на студенческом объединении хвалили…

— Не то вы говорите, Дротов.

— Что думаю. Мы только кричим: качество, качество! А на деле? Лишь бы «оформлено» было.

— Психологию, Дротов, менять гораздо труднее, чем постановления.

— Инфляция идей! Ну скажите, есть у нас в институте хоть один крупный ученый? Типа… ну, я не знаю… Павлова? Или Ушинского? Лидер, за которым хотелось бы в огонь и в воду. Нет, нам вал важен.

— Куда хватил! Павловы рождаются не каждое столетие.

— А если не готовить для них научную почву, то и вообще не родятся. Наука у нас становится бизнесом… Послушайте, Полина Васильевна, вы когда-нибудь говорите то, что думаете?

— Говорю, — усмехнулась невесело. — Иногда… Знаете, Дротов, проводите меня домой, хорошо? Я что-то замерзла… Познакомлю вас с мужем, с дочерью. Чаю вместе попьем…

Он проводил Полину до подъезда, но в квартиру зайти отказался: Володю постеснялся, не иначе.

— Ну, как хотите, — не стала настаивать она, подумав, что после ее отказа от театра муж явно на взводе. — До свидания, Дротов. Увидимся завтра на занятиях. — И уже у самой двери: — А перед старостой все же надо извиниться. Мстят только слабые, сильные прощают. Вы же сильный, Дротов.

— Ма, где ты ходишь, я тут с русским зашиваюсь. Помоги, — с порога пристает Дашка с учебником в руках. — Надо придумать определяемые к определению «горячий».

— Что же вы с папой придумать не могли? — интересуется Полина, стаскивая шубу. — Все так просто: горячая кровь, горячее сердце…

— Папа мне два придумал: горячий снег и горячий чай, — пояснила Дашка. — А потом…

— А что потом?

— Папочка стал рыться в словарях, но там ничего не находилось. Он разнервничался, сказал, что опаздывает, и ушел.

Лишь теперь она заметила, что Володиного пальто на вешалке нет. Но почему он не взял машину? «Москвич» стоит под окном (видела, подходя с Дротовым к дому). Где же Володя? Почему не оставил записки?

Когда Володя поздно ночью, тихо раздевшись, прокрался в постель, Полина сделала вид, что спит. Безошибочно учуяла запах спиртного и похолодела: «Неужели заранее знал, что не сможет сесть за руль? Опять за старое?!»

V

Дашка родилась на Бородинском поле. Чуть не родилась — муж успел все же домчать ее до Можайска…

Все утро он ходил кругами с атласом автомобильных дорог в руках.

— Та-ак! Ржев, Нелидово, — медленно вел пальцем по малиновой жилке магистрали, — Андреанополь… — Палец вдруг замирал. — Интригующее название, черт возьми, — вопросительный взгляд на жену.

Обычно в таких случаях она восклицала: «Андреанополь?! Жутко интригующее!» — «Да, что-то тут есть античное… — с неизменной благодарностью подхватывал Володя. Его взгляд загорался светом дальних городов. — Собирайся! Десять минут хватит?» — «Конечно!» — вскакивала Линка и бросалась к плите ставить чайник для термоса.

Но теперь она сидела, уткнувшись в учебник и делала вид, что сильно сосредоточена.

«Греческое — ιχθυς, латинское pisces, немецкое — fisk, английское fish», — повторяла полушепотом.

— Покатались бы по Западной Двине, — мечтал Володя, — а потом заночевали бы на родине Александра Невского.

Рука, переворачивающая страницу, дрогнула — страсть мужа к родной истории никогда не оставляла Линку равнодушной. Но она все же промолчала.

— Может, ты плохо себя чувствуешь? — Володя поднял глаза от атласа, покосился на ее живот. — А? Тебе плохо?

— Н-нет… Просто через две недели… экзамен.

— Осенью доучишь, — возмутился муж и, сев рядом, захлопнул ее учебник. — Успеешь!

— Я-то успею, а он — нет, — показала глазами на живот и снова раскрыла свой «ихтиос». — Пусть образовывается.

— Что, сильно протестует? — Осторожно, словно к раскаленному утюгу, потянул руку к резко закругляющейся линии ее сарафана, но тут же отдернул. — Брыкается?

— Да все нормально… А далеко этот Андреанополь?

— Нет, не очень! — подскочил, снова схватил атлас. — Вот, — раскрыл перед ней карту, — каких-нибудь триста — четыреста километров… Впрочем, что я говорю, — конечно, далеко! В твоем положении… обвел взглядом изгиб сарафана, и в глазах появилось мученическое выражение.

— Да я себя прекрасно чувствую, — заверила Линка и захлопнула греческий. — Ну что, собираемся?

Изобразить пламенный энтузиазм — пара пустяков, она, пусть и не состоявшаяся, но актриса. В душе, по крайней мере. Почему она чувствует постоянную вину перед Володей? И постоянное желание ее загладить? Сделать так, чтобы у него не осталось ни малейшего повода пожалеть о чем-то.

Хотя в чем она виновата? В том, что на Можайском море он так внезапно и вовремя возник из темноты?.. И все же нет-нет, да кольнет иголочкой: «Может, я его не так люблю? А как еще-то? Он умный, добрый. Я ему стольким обязана!.. Любить по обязанности? Но ведь люблю! Уже за одно то, что он меня спас. За то, что заставил поверить в добро. Что никогда не предаст — за одно это не откажусь от него. Ни за что на свете! Я сделаю его счастливым».

— …Нет, Андреанополь далеко, тебя растрясет, — решительно заявил Володя. — А вот Бородино… Живем рядом с историей и не знаем ее. — Взгляд мужа посуровел.

— Стыдно! — согласилась Линка. — Всего каких-то сто с хвостиком, пустяк! — И пошла ставить чайник.

— Посмотрим батарею Раевского, — рассуждал Володя, идя следом, — Багратионовы флеши…

У флешей все и началось. У первых же окопов. Едва экскурсовод, бледный худосочный мужчина, неожиданно четким, громоподобным голосом процитировал: «Недаром помнит вся Россия про день Бородина…»

Все двадцать километров до роддома Володя был в полуобморочном состоянии. Лицо белое, на скулах лихорадочно алые пятна, руки намертво вцепились в руль. «Не пришлось бы потом силой их разнимать», — подумала Линка.

— Да не гони так, — успокаивала мужа. — Я себя нормально чувствую.

Она и в самом деле была совершенно спокойна. Словно все это происходило с кем-то другим. А она лишь наблюдала со стороны.

— Это я. Я виноват, — бормотали его бледные губы. — Не надо было ехать. Тебя растрясло. Идиот!

— Наоборот, — весело махнула рукой, — нам просто повезло, что это произошло именно здесь, — исторический ребенок.

Следующим утром получила от мужа записку:

«Благодарю за дочь! Счастлив, люблю, целую».

Линка снова и снова перечитывала размашистые, бестолково наползающие друг на друга слова Володиной записки и улыбалась.

— Мамы, кормить! — вошла в палату сестра, неся в каждой руке по белому сверточку.

«Мама!» Как ждал Володя этого дня!

Вспомнила одно из его писем — после срочного отъезда из Отрадного. Он писал о своем одиночестве, о серой тоске.

«Пока нет своих, все думаю: не взять ли из какого-нибудь детдома на воспитание ребенка. Товарищи отговаривают: влюбишься, говорят, в какую-нибудь дуру, а она поставит тебе это в строку».

«Но я ведь не дура, правда, Володя? Я умная. Хорошая. Вот взяла и родила тебе дочь. Ты хотел именно дочь — «чтобы была похожа на тебя, Линка». А я хотела то, что хотел ты».

И ее вдруг захлестнула теплая волна благодарности самой себе. За то, что она так точно, без колебаний выполнила его волю.

Сестра кладет перед ней крошечный белый сверток. В нем — желтовато-розовая проталинка — лицо. Две маленькие дырки — нос, две узенькие щелки — глаза. И ничего больше. Нет, еще скорбно сжатые розовые полоски губ. Неужели это мой ребенок?

— А вы случайно не перепутали? — подозрительно посмотрела на сестру.

— Такого у нас не бывает, — обиделась та. — Прочитайте бирку.

— Прочитала. Да, все сходится. — Снова глянула на сверток. «Господи, я же ничего к ней не испытываю! Ну ни-че-го! — поняла с ужасом. — Как же это? Где же знаменитое чувство материнства?»

— Покормишь грудью, придет, — успокоила сестра. — Ну, чувство это. С молоком, так сказать.

Но пришло оно не с молоком, а с болезнью. Желтуха. «Как? Откуда? — обмерла Линка. — А я еще радовалась, что дочь такая загореленькая…» — «Пройдет», — пообещали врачи.

А вдруг — нет?

Мужу, конечно, ничего не написала, но сама перенервничала так, что временно исчезло молоко.

Год прошел как в тумане. Все время хотелось спать. Даже во сне снилось, что никак не может выспаться. Но институт не бросила. А уж как на занятиях сидела!.. Однажды чуть не свалилась в проход — прямо под ноги лектору.

— Взяла бы академку, — ворчала Галка, записывая лекцию под копирку.

— Терять год?

— А терять здоровье? И для ребенка вредно. Кормишь ее всякими семами-ремами.

— Пусть с молоком матери знания впитывает. Чтобы не выросла дурой, — смеялась Линка.

Володя первое время тоже настаивал на академическом отпуске, помогал ей, как мог, даже Дашку кормить пытался, уложив Линку спать: «Иди отдохни!»

Едва задремав, она слышала грохот на кухне, просыпалась. У кухонного шкафа стоял Володя в неумело повязанном голубом переднике, подарке тети Кати. Под ногами расплывалась широкая белая лужа.

— Кефир Дашкин разбил, — признавался покаянно, — стал греть на пару, а бутылка…

— Вижу, — ответила расслабленно, не в силах проснуться. — Дашка еще на балконе? Спит?

— Нет. Стала орать, я догадался дать ей пустышку.

— А перепеленать не догадался?

— Нет, — произнес, виновато глядя на кефирную лужу у ног. — Убрать? — Поднял глаза на жену, и из них глянула такая бесконечная грусть, что у Линки сжалось сердце.

— Ладно, я сама. Давай брюки почищу. — Взяла чистую тряпку, стала стирать кефирные пятна…

Спать… Спать… Теперь можно. Все сделано, Дашка тихо посапывает в своей кроватке. Володя уехал искать работу и почему-то задержался. За это время он сменил несколько мест. Сперва вернулся на телеграф. Шум, посменная изнурительная работа. Ушел гидом в Интурист — ничего достойнее пока не было. Домой возвращался уставший, злой.

— Я уже не мальчик, чтобы с утра до ночи возить по музеям орды шумных иностранцев и ублажать их капризных дам, — жаловался Линке.

С Интуристом тоже распрощался без малейшего сожаления.

Линка пошла к декану факультета (Елена Александровна только вступила в должность и своего прозвища Железная Лена еще не заслужила), рассказала ей, что муж блестяще владеет четырьмя языками, что из-за нее он бросил перспективную работу.

— Пусть пишет заявление на имя ректора, — обнадежила Елена Александровна.

Через неделю он работал на кафедре второго языка почасовиком.

— Со временем возьмем на ставку, — пообещала декан. — Притрется к коллективу, приживется…

Но Володя притираться не захотел.

— Педагогическая деятельность — не для меня, — решил, отработав один семестр. — Все эти планы, конспекты, отчеты… целые тома! Да и не могу я из урока в урок долдонить одно и то же: «В английском языке, в отличие от русского и немецкого, существительные не изменяются по падежам и не имеют категории рода…»

И стал искать работу сам.

Линка очень переживала за него. А тут еще случилось непредвиденное.

Однажды, отыскивая какой-то телефон, взяла записную книжку мужа. Оттуда выпал сложенный вчетверо лист. Автоматически его развернула.

«Дорогой Володя!..» Почерк ровненький, красивый — кто-то, видно, очень старался. Сложила лист, собираясь вернуть его на место. Но что-то дернуло ее руку, заставило снова развернуть. Сердце застучало быстро-быстро, а глаза сами побежали по строчкам.

«…с тех пор как мы расстались, я много думала…»

«…не хочу сказать, что мой новый муж плохой, но… если ты можешь забыть прошлое…» Подпись: «По-прежнему твоя Женя».

Линка опустилась на стул, откинулась на спинку. «…Твоя Женя». Чушь, бред какой-то. Письмо, вероятно, кому-то другому. Но почему оно в его блокноте? В одном из своих писем Володя писал: «Жену найти просто. Трудно найти друга». Но ведь такого друга он уже нашел. «Ты у меня единая и неделимая», — повторяет чуть не каждый день. Зачем же эта Женя? Кто она?

«Ой, до чего же я глупая! — успокоила сама себя. — Письмо старое, мало ли что было до меня!..» Но дата на конверте была недавняя.

Надо выпить димедролу и уснуть. Спать! Спать!

«Твоя Женя. Твоя, твоя, твоя…»

Утром все стало на свои места:

— Женя — моя бывшая жена, — объяснил Володя.

— Почему ты никогда о ней не говорил? — удивилась Линка.

— Я хотел. Но вначале тебе это было ни к чему. А потом… Потом побоялся: не так поймешь, мало ли… И я тебя потеряю. Да и забыл я про нее. Если бы не это письмо… Одумалась! Пожалела! — В его голосе зазвучали мстительные нотки.

Линке показалось, что он, сам того не сознавая, доволен и ее письмом, и ее раскаянием.

— Ты очень любил эту Женю? — спросила как можно безучастнее.

Володя обнял ее, усадил на колени:

— Ну какое это теперь имеет значение? Все в прошлом. — Водил рукой по ее волосам, плечам, шее. — Ты у меня — одна. Единственная. Ну что ты так расстраиваешься? Глаза вон какие воспаленные! Не спала? Все из-за письма? Глупенькая! Ну, перестань, перестань! Не плачь. Тебе нельзя нервничать — молоко исчезнет. Кроме тебя, мне никто не нужен, Веришь? — спросил, целуя ее мокрые щеки.

— Верю. Как не верить.

Но иногда — не очень, правда, часто — муж возвращался домой подвыпивши…

Наступила вторая после Дашкиного появления на свет весна, и Володя предложил отвезти ее в Отрадное: пусть попасется там, да и легче так — сессия на носу. Сам и решил отвезти Дашку к бабушке.

Когда поезд «Москва — Ростов» скрылся из виду и Линка, всплакнув, повернула от платформы к выходу, она вдруг обнаружила, что Курский вокзал нисколько за прошедшие два года не изменился: казалось, вчера она приехала сюда с матерью, готовясь покорить Москву своим актерским дарованием.

С вокзала пошла пешком: по Садовому, по улице Чернышевского — к бульварам. «Господи, неужели можно идти, а не бежать? Просто так, не куда-то — в магазины, прачечную, институт, детскую поликлинику, а просто по улице?»

На площади Дзержинского хотела сесть в метро, но увидела, какие довольные выплывают из «Детского мира» папы и мамы — с коробками, пакетами, свертками. И Линке тоже захотелось зайти в это царство игрушек, что-нибудь купить для Дашки. Ну, просто так. А подарит потом, когда поедет в Отрадное.

В секции механической игрушки выбрала смешного бело-серого зайца, ушастого, с медными тарелками в передних лапах.

Девушка-продавец завела игрушку, и заяц запрыгал на задних лапах, шевеля ушами, и оглушительно лупил в тарелки. Вот Дашка-то будет смеяться!

— Выпишите, пожалуйста.

— Платите в кассу. Два сорок.

Она уже отошла от прилавка, как вдруг услышала:

— Нет, мне, пожалуйста, вон тот, с красными полосами.

Линка вздрогнула, отпрянула назад. Толик! Сердце застучало так, что она перестала слышать окружающий шум. Ринулась прочь из магазина…

После письма, которое она получила от Толика на картошке, Линка виделась с ним лишь однажды.

Он подстерег ее как-то у Володиного дома.

— Лина, я очень виноват перед тобой, — сказал, идя рядом к троллейбусной остановке. — Не прощай меня сейчас. Одного прошу: не торопись. Тетя Катя сказала мне, что ты выходишь за Володю. Не торопись, Лина. Ну подожди, все уляжется. — Толик взял в свою ладонь ее холодные пальцы, крепко сжал. — Ты сможешь забыть о…

— Не смогу. — Линка вынула пальцы из его раскаленной ладони. — Не смогу, Толик, — повторила, Останавливаясь.

— Я должен тебе объяснить, Ли.

— Ничего ты мне не должен. — Посмотрела на него устало и пошла не оборачиваясь к остановке.

— Подожди, Ли, — нагнал Толик, схватил за руку. — Ну подожди же! Пойдем в загс, а? Прямо сейчас, хочешь?

— Нет, не хочу.

— Но ведь ты его не любишь! Назло мне, я же знаю!

— Ты всегда все знал, Толик. — Линка слабо улыбнулась. — Все и за всех! — Вырвала руку и вскочила на ступеньку тронувшегося уже троллейбуса.

Толик звонил по нескольку раз на дню. Но Линка клала трубку или просила ответить Володю. Звонки стали реже. А после рождения Дашки совсем прекратились.

«Все к лучшему, — успокоила себя Линка. — Он тоже покупает игрушки. Для сына или дочери?.. Интересно, он счастлив? А я?.. Ну конечно! Дашка, Володя — что мне еще нужно?!»

Она свернула за угол «Детского мира», к подземному переходу.

— Линка! — раздалось над самым ухом. — Ты?

«Вот дура, — ругала себя, чувствуя затылком, всей спиной, что Толик идет следом. — Ну чего обмираю? Он мне совершенно чужой. Я давно уже ничего к нему не испытываю. Давным-давно…»

— Присядем? — кивнул Толик на скамейку в скверике на выходе из подземного перехода.

Линка опустилась на теплые крашеные доски, сама удивляясь, как плохо ее слушались ноги. Закрыла глаза от бьющего в упор солнца.

— Почти как у нас в Отрадном, — тихо сказал Толик.

— Да, — согласилась Линка.

Мысль об Отрадном ее сразу успокоила. Представила поселок, погруженный в белое кипение цветущих садов, двор с ровненькими, тщательно выполотыми матерью грядками. Дашку, которая бегает, вспугивая кур, и хохочет-заливается. Ей там вольготно будет.

— Завтра мои прибудут в Отрадное, — как бы про себя, сказала вслух.

— Кто? — не понял Толик.

— Дашка с Володей. Только что их проводила и уже скучаю, — вздохнула и посмотрела на Толика. Ее взгляд был ровным, спокойным.

— Так ты одна? — быстро повернулся он к ней. — Может быть?..

— Нет, Толик. Ничего не может быть. Ни-че-го! — повторила по слогам и поднялась со скамейки. — Ты сам это прекрасно понимаешь.

— Нет, не понимаю.

Она повернулась и пошла к метро.

— Проводить-то тебя хотя бы можно?

— Отчего ж нельзя? — пожала плечами. — Проводи.

Он переложил сверток из правой руки в левую и взял Линку под локоть, спускаясь по ступенькам.

Вагон набит битком, и они оказались тесно прижатыми друг к другу.

— А как ты живешь? — поинтересовалась Линка, стараясь отодвинуться.

— По-прежнему, — не сразу отозвался Толик. — Пишу диплом. Режу трупы… — И, помолчав, добавил: — Семейное положение то же. Не женат и пока не собираюсь. — И, заметив, что Линка покосилась на сверток, пояснил: — Для однокурсника, его сынишке год исполняется.

— Дашкин ровесник…

До Линкиного дома доехали на удивление быстро. У своего подъезда она остановилась, протянула руку»:

— До свидания, Толик.

— Нет, я должен доставить тебя на этаж. Мало ли что? Подъезд темный, лифт ненадежный.

— Должен? — переспросила, усмехнувшись. — Ты всегда своеобразно понимал свой долг. Прощай. — Повернулась и, не оборачиваясь, направилась к лифту. Прежде чем нажать кнопку, все же посмотрела назад — не идет ли следом. Нет, стоит.

Двери лифта почти захлопнулись, как вдруг сильные ладони протиснулись в узкую щель, разжали сомкнувшиеся было створки, и Толик ворвался в кабину, надавил на самую верхнюю кнопку. Над Линкой нависло его отяжелевшее, разгоряченное лицо.

— Ты что? Ненормальный? — уперлась ладонями в его плечи, пыталась оттолкнуть. — Пусти! Пусти же!

Толик не обращал внимания на ее крики — обалдело, суматошно целовал волосы, шею, лицо…

— Уйди! — повторила задыхаясь. Тело ослабло, ноги дрожат.

Толик все сильнее прижимает ее к стенке кабины.

— Уй-ди! — Силы оставили ее, руки безвольно опустились. — Да что же это такое? Господи, что нее это?..

Ладонь нашарила панель, без разбора нажала на все кнопки сразу. Лифт остановился, и в наступившей тишине раздался голос: «Диспетчер слушает. В чем дело?» Толик откачнулся, уставился на Линку невидящим взглядом. «В чем дело? — повторил голос. — Вызывали?»

Линка молча нажала кнопку нужного этажа, лифт остановился, двери распахнулись, и она, выждав, пока двери снова стали сходиться, резко оттолкнула Толика, выскочила из кабины.

Пальцы дрожали, ключ не попадал в замочную скважину. Наконец — поворот, щелчок, и она в квартире. Едва успела захлопнуть дверь, как раздался стук.

— Пусти. Открой. — Голос из-за двери глухой, хриплый. — Ли, слышишь? Не мучай, открой. На минуту. Не могу без тебя, слышишь? Хочу тебя… Люблю, слышишь? Люблю! Мы должны… Мы имеем право…

Она оцепенело стояла у двери, прислонившись к холодному дерматину, и слушала нетерпеливый, прерывистый шепот. Казалось, еще чуть-чуть, и не выдержит, откроет. Но не было сил поднять руку к защелке. Стояла и слушала…

Весь следующий день ходила как вареная. Уборка, лекции, которые надо прочесть к экзамену, а делать что-то сил нет.

«Хочу тебя! Хочу…» Что за дурацкое слово! Грубое, даже оскорбительное. Но от него идут мурашки по телу, начинает бить озноб. «Хочу… хочу…» Вот глупость!

Взялась протирать пыль. Как всегда, начала с Володиной коллекции пепельниц.

«Мы должны… Мы имеем право…»

Пепельница выскользнула из рук, со звоном покатилась по полу. Одна из Володиных самых любимых. Не разбилась, слава богу. «Имеем право…» А может, и в самом деле имеем? Вспомнила, как Володя под пьяную руку несколько раз ее назвал Женей. Как жгла ее обида, ревность. Она же ни разу не спутала его с Толиком.

Продолжая ее пытку, весь день раздавались телефонные звонки: непрерывные, долгие, минут по десять. Знала, чувствовала, что это Толик.

Ответить? Подошла к телефону. На нее глянул Володя — с фотографии на телефонной тумбочке. Снимок был сделан полгода назад: Дашке исполнилось шесть месяцев и они решили сфотографироваться. Полина держала на руках Дашку, а Володя сидел рядом, отчего-то растерянный, с виноватой полуулыбкой. И под Володиным взглядом поняла: ни за что не снимет трубку. «Имеем право, имеем!», «Люблю тебя!» — стучало в висках.

«Нет, больше не могу! Позвоню ему сама. Должна же я избавиться от этого дурацкого состояния!»

Пошла к телефону. Повернула фотографию к стене. «А Володе так и скажу: «Не смогла, Володя. Слабой оказалась…» И только протянула руку к аппарату, как он зазвонил. От неожиданности Линка вздрогнула и отдернула руку. Это не Толик — звонки междугородные, тревожные. Отрадное!

— Слушаю! — крикнула в трубку. И удивилась, услышав голос матери. — Что случилось, мама? Ты их встретила?

— Встретила. — Мать замолчала. В трубке послышалось какое-то бульканье. Плачет.

— Что случилось? Ма? Ну что же ты молчишь?!

— Ты только не волнуйся, — голос матери снова зазвучал ровно — взяла себя в руки, — кажется, ничего страшного…

— Что? — спросила шепотом. — Дашка?

— Кажется, ничего страшного, — повторила мать. — Она в больнице.

— Еду! — только и выдохнула Линка. С дочерью что-то серьезное, это она поняла сразу…

Мать стоит в самом начале платформы: сразу заметила одинокую фигуру в темном старушечьем платье. Увидев Линку, всполошно замахала руками и побежала за вагоном, глядя на Линку красными от слез глазами. «Как она постарела! Сгорбилась, морщин прибавилось…» — успела подумать Линка.

Поднырнула под руку проводницы, спрыгнула на ходу:

— Как она? Ну, не молчи же!

Мать растирала ладонями слезы.

— Мы уж не хотели тебе по телефону говорить: у Дашеньки энцефалит. Володя там, в больнице.

— Энцефалит? Откуда? Это же только через клещей передается.

— Не только, — всхлипнула мать.

Лечащий врач сказал, что положение серьезное, остается одно — надеяться.

— Надеяться? — переспросила Линка холодея. — Она была совершенно здорова!

Врач развел руками и вышел.

Первое, что Линка увидела, — Дашкина распухшая голова. Ни ног, ни рук — ничего над белой простыней, одна огромная, как перекаченный воздушный шар, голова.

— Это из-за капельницы, не страшно, — успокоила сестра.

Надеяться, надеяться… Господи, да как же это? Почему именно с ее Дашкой? Только бы выжила! А остальное… Умственная отсталость, припадки, паралич? Никто не может сказать.

«Вылечу. Выхожу. Только бы жила…»

Неделю Дашка не приходила в сознание. Температура держалась под сорок. В конце недели на теле появилась сыпь.

— Скарлатина, — поставил диагноз лечащий врач, — только ее нам не хватало!

Их перевели в бокс, темное полуподвальное помещение.

К вечеру Дашке стало хуже: если прежде она стонала, теперь — издает только тихие хрипы. Ей плохо, очень плохо. «Она же умирает!» — поняла вдруг, холодея.

«Что делать? Что же делать? Что? — заметалась по боксу. — Как помочь?»

Бросилась в коридоры темной больницы. Взбежала по лестнице. «Главврач», — увидела табличку на двери. Без стука влетела в кабинет, где за столом сидела молодая красивая женщина.

— Вы ко мне?

— К главврачу. У меня… Там моя дочь… Она — умирает, — только и смогла произнести.

— Пойдемте.

Едва глянув на Дашку, главврач спросила:

— Зачем перевели ребенка в бокс? Скарлатина? Да у нее же сепсис! Хорошо, что застали, завтра могло быть поздно…

На тринадцатые сутки Дашка открыла глаза. Увидела мать, узнала и улыбнулась: «Ма-а!»

И вот тут Линка разревелась. Впервые за две недели.

А потом — три месяца лечения. Три месяца и девять дней — сто суток.

«Это расплата за Толика, за предательство! За мою собственную немощь, неспособность оттолкнуть его!» — Как часто повторяла эти слова Линка, вспоминая тот бестолковый, безвольный день. Свою тянущуюся к телефону руку…

И пронзительный, заставивший ее вздрогнуть звонок междугородной. В тот самый момент, когда она готова была забыть все — семью, дом, Дашку…

Да, расплата. Господи, но почему через Дашку? Она-то тут при чем?

Володя… Он, конечно, заслуживает большего. Может, она что недодает ему? Может, другая дала бы больше, полнее? И Линка присваивает то, что принадлежит не ей? Ведь другая… Нет, никакой другой! «Не хочу! Ни за что на свете. Я буду стараться. Сделаю все, что в моих силах. Только бы выздоровела Дашка…»

Дашка выздоровела, даже без последствий, о возможности которых предупреждали врачи. «Один случай на тысячу», — сказал, выписывая их, профессор.

— Ж-женщины, где вы? Ау! — позвал Володя с порога.

— Тише, Дашку разбудишь!

Он стоял, раскачиваясь у двери, забыв ее закрыть. Осенний ветер ворвался в дом, задувая сухие, пожухлые листья. Покосившийся деревянный сруб, который Линка упорно называла дачей, жалобно постанывал под могучими порывами. Этот дом они сняли у старушки, которая жила в Москве у дочери. Без элементарных удобств, зато дешево.

— А-у-у! — продолжает Володя, вторя протяжному завыванию ветра.

— Да тише ты! Дашка только что уснула, — втолковывала мужу, втаскивая его на кухню и стаскивая с него пальто. — Опять пил! Ты же помнишь, врач сказал, что Дашке нужна хорошая, спокойная обстановка. А ты…

— А что я? — не понижая голоса, запротестовал Володя. — Я пью, потому что у меня есть совесть.

— Выходит, я — бессовестная?

— Ты — женщина. Это другое…

Плотно прикрыла кухонную дверь, сняла с теплой печки кастрюлю с тушеной картошкой и грибами, поставила перед Володей полную тарелку:

— Ешь!

— Нет, ты понимаешь, какой подонок! — ругал он кого-то заплетающимся языком. — Заставил ждать, как последнего просителя! Друг, называется! — Володя громко захохотал, раскачиваясь на стуле. — Я же его туда сам п-перетащил, в тот распрекрасный Интурист. С моей подачи! Начальник, ты ж понимаешь!..

Линка плохо понимала, что он имел в виду, но в детали и подробности не вдавалась. Догадывалась только, что приятель, к которому Володя зашел посоветоваться насчет работы, продержал его целых полчаса у двери, хотя секретарь дважды докладывала. Да, Володе с работой решительно не везло.

Заплакала разбуженная шумом Дашка, и Линка пошла ее успокаивать.

А ночью, лежа рядом с Володей, слушала его жалобные, как у ребенка, всхлипы: «Ну как же ты могла? Как ты могла, Женя?»

— Ну и погодка! — возмущалась Екатерина Владимировна, входя в дом и развязывая мокрый платок. — Занесло же вас в такую даль! Два часа на электричке тряслась.

— Зато станция близко, — оправдывалась Линка, помогая ей раздеться.

— И дом на ладан дышит. Дача, называется!

— Зато дешево. И Дашка целый день на воздухе.

— Да, дыра отменная! И до соседей, в случае чего, не докричишься.

— Зато пивной ларек рядом, — невесело усмехнулась Линка, проводя тетку в комнату.

Екатерина Владимировна рассматривала покосившиеся бревенчатые стены, пол из грубых досок с облезлой краской и с широкими щелями и качала головой.

— И печку самой топить? И воду таскать? А удобства? Во дворе?

— Во-он, у того сарайчика, — кивнула Линка, подходя к окну. — Видите?

— Вижу, — вздохнула тетка.

— Да бросьте вы сокрушаться, — тряхнула косой Линка. — Я, теть Кать, теперь очень здорово знаю, чего в этой жизни надо бояться, а чего — нет. Ой, как здорово, что собрались, приехали!

— У тебя все в порядке? Как Дашенька?

— Нормально, — успокоила ее Линка. — Гуляет с Володей…

С утра Володя, как всегда, сел за письменный стол. Подходящей работы он так и не нашел и решил заняться переводами.

— Во-первых, по моей специальности, давно об этом мечтал, во-вторых, хорошо платят, а в-третьих, — загибал пальцы, — все время дома, буду тебе помогать. Ты вон совсем извелась, — осторожно проводил по ее волосам. — Получим много денег, купим тебе теплое пальто… Нет, шубу. Настоящую меховую шубу, — обещал, ласково глядя на жену. — И самые модные сапожки.

— Может, вначале велосипед Дашке? Врачи очень рекомендуют, — робко напомнила Линка. — Вырабатывать у нее координацию движений надо.

— Купим, о чем разговор! — горячо подхватывал Володя и направлялся к письменному столу. Но тут же поворачивал назад. — Нет, вначале помогу тебе. Что сделать? Погулять с Дашкой? Растопить печь?

— Да что я, безрукая, что ли? Справлюсь. Ты иди работай.

И довольно улыбалась, когда из его комнаты доносился резкий стук пишущей машинки.

Однако через пару часов стук слышался все реже И, когда стрелка подходила к одиннадцати, прекращался совсем. Удивительно, как чутко реагирует Володя на это время. Определяет его безошибочно, всегда и везде, даже если спрятать часы. Вот и теперь. То и дело встает, беспокойно шагает по комнате. Чиркает спичкой — раз, другой. Видно, никак не может прикурить.

Наконец не выдерживает, приходит к ней на кухню.

— Пойду нарублю дров, — сообщает. Но, увидев свежую поленницу у печки, разочарованно тянет: — А-а, ты уже нарубила… Тогда принесу воды. Или уголь просею.

— Уже просеяла и воды принесла. Сиди работай.

Муж постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом предложил:

— Пойду посыплю дорожку шлаком.

— Может… Может, возьмешь на улицу Дашку? Пусть свежим воздухом подышит.

Линка знает, что с дочерью он в ларек не зайдет, не посмеет…

— …А где они гуляют? — не унималась Екатерина Ивановна.

— Во дворе, — пожала плечами Линка, не понимая ее беспокойства. — Может, под навес какой-нибудь от дождя спрятались. А что?

— Да когда я лесом от станции шла, слыхала, кто-то звал: «Даша, Даша». Я еще подумала, не Володя ли…

«Ларек! — пронзила догадка. — Зашел все же! А Дашку на улице оставил. Она и утопала в лес…»

Как была, в платье и в домашних туфлях, ринулась на улицу.

В сосняке, прилегающем к пивной палатке, услышала, как Володя охрипло кричит:

— Даша, Даша-а-а! — Увидев жену, бросился к ней, уронил голову на ее плечо и, пьяно всхлипнув, признался: — Я только на минуту ее оставил. На одну минуту…

Линка нетерпеливо отстранилась…

— Беги туда, а я в другую сторону, — предложила, тяжело дыша, и кинулась к дороге, которая вела к соседнему поселку.

— Вы девочку не видели? — спрашивала редких встречных. — Девочку, маленькую такую? В красном пальтишке и белой шапочке с помпоном? Не видели?

Никто не видел. Она металась по лесу, кричала:

— Даша! Да-аш!

Никто не откликался. Бессильно прислонилась к скользкому от дождя стволу старой осины, расправила прилипшее к ногам мокрое платье. Ее вдруг начало колотить. Не от холода: пот ручьями лил по лицу. Она поняла: Дашку не отыщет. Прошел почти час, за это время она могла дотопать если не до Москвы, то уж до шоссе…

И вдруг электрическим разрядом по телу: «Шоссе! Дорога, машины. С Дашкиной нарушенной координацией движений!» Сбило, покалечило, если не…

«Господи, только бы была жива! Только бы жива».

— Да-аш! — прокричала осипшим шепотом.

— Вы девочку ищете? — спросил вдруг проходящий мимо мужчина.

— Девочку. Дочку. В красном пальтишке…

— И в белой шапочке? — подсказал он. — Так она там, — махнул рукой в сторону станции, — на той стороне путей.

И тут увидела ее — маленький кумачовый комочек в белой шапочке с помпоном. Такая несчастная — лицо зареванное, красное, как ее пальто. Вся перепачканная грязью. Ее вела за руку пожилая женщина в сером пуховом платке.

— Ма-а! — крикнула Дашка, увидев мать, и бросилась к ней. Линка подхватила ее на руки, прижала к себе.

— Собиралась уже на станцию сдать, — сказала женщина. — А там пусть бы в милицию звонили…

Возвращалась домой с Дашкой на руках. Ее била, нервная дрожь.

Все эта проклятая бутылка! Ведь когда не пьет, лучшего мужа просто нет на свете. Да и отца тоже. Потому что с Дашкой у них полный синхрон. И вообще семейная идиллия. Если бы…

Линка подсовывала ему статьи, журналы с броскими названиями: «Под углом 40°», «Враг номер один»,-«Не обманывай себя», «Алкоголь и личность»… Он начинает читать и тут же засыпает.

— Ты же умный, интеллигентный человек, — уговаривала его, — неужели не понимаешь, как это вредно?

— Понимаю, — вздыхал он. — Все, эта — последняя. С той недели — ни капли. Не нервничай, потерпи, — смотрел на нее грустными, измученными глазами. — Я ведь вижу, как ты переживаешь. И Дашке это передается. Со следующей недели брошу — вот увидишь.

Он честно держал слово. Целых три дня. А на четвертый шел на станцию звонить насчет своего очередного перевода и возвращался пьяный и злой.

— Сказали, что их не устраивает тема! — бросал взирающей на него с молчаливым укором жене. — Была бы у меня рука где-нибудь в министерстве или хотя бы в секции перевода, их бы все устроило. И тема, и рема. А так, с улицы…

И он запирался у себя в комнате. На целые сутки. А иногда — на несколько. «Это от неудовлетворенности, — понимала Линка. — Оттого, что не получается с работой. Что же делать? Как его спасти?»

Теперь, воспользовавшись присутствием Екатерины Владимировны, поехала в Москву.

Всю дорогу голову ломала: «Куда? К кому? Что скажу?..»

Пойти в министерство, на прием к какому-нибудь высокому начальнику? А кто ее туда пустит? И как она ему все объяснит? Скажет: не дайте погибнуть хорошему человеку с умной головой, так, что ли?

Понимала: нужен кто-то, кто бы знал Володю. Кто?

И вдруг осенило: Сергей Андреевич Бороздов, его бывший непосредственный начальник. Володя не раз ей про него рассказывал. Но он сейчас недосягаем, туда, к его верхам, и близко небось не подступишься.

Пошла к телефону-автомату, позвонила в справочное. И, как ни странно, быстро получила номер домашнего телефона Бороздова.

Сергей Андреевич выслушал ее сбивчивую просьбу и коротко сказал:

— Приезжайте. А лучше всего, пусть он сам приедет. — И назначил день и час визита.

Володя вернулся из Москвы после разговора с Сергеем Александровичем бодрый и возбужденный.

— Ну как? Что он тебе предложил? — не терпелось Линке.

— Идти к нему заместителем. Не слабо?

— Ты, конечно, согласился?

— Конечно, нет, — усмехнулся муж. — Зачем ярмо на шею взваливать?

— Отказался? — не поверила Линка. — Почему? — И вдруг разрыдалась. — Пропустить такой шанс! Когда он еще повторится? И зачем тогда все это нужно было? Я ездила, просила…

— Ну-ну! Успокойся! — растерялся Володя. — Не надо, слышишь? Дашку разбудишь. Ну же! — Он гладил ее волосы. — Все не так уж плохо. Мы в конце концов решили, что я буду при нем чем-то вроде внештатного референта, — сообщил довольным голосом. — Работа творческая, по моей специальности. И главное — сам себе хозяин. Буду дома писать рефераты, справки по определенной области, делать переводы. И конечно, помогать тебе…

На следующий день к вечеру от Бороздова пришла первая партия деловых бумаг. «Первое задание», — шутливо определила про себя Линка. Это — для Володи. А для нее — короткая записка: «Четырнадцатого возвращаюсь в Москву. Буду рад, если позвоните».

Она позвонила.

— Ну, как дела? Работает? — первым делом поинтересовался Бороздов.

— Работает! — подтвердила Линка. — Все утро на машинке стучал. Весело так стучал, уверенно! А вот теперь поехал в Москву и что-то долго не возвращается. Я уж боюсь — вдруг опять потянет? Не знаю, что и делать…

— Наберитесь терпения, — посоветовал Бороздов. — Так, сразу ничего не бывает — дело ведь такое…

Володя вернулся из Москвы трезвым. Линка посмотрела на него и вдруг забеспокоилась:

— Ты здоров? Как ты себя чувствуешь?

— Превосходно! — воскликнул Володя и подхватил ее на руки. — Как еще может чувствовать себя мужчина, у которого такая прекрасная жена?

И завертел, закружил ее по комнате.

VI

— Разве это дом? Черт знает что! — Спички в пальцах Володи ломаются, ему никак не удается прикурить. — Приемная Совмина, штаб-квартира, бесплатная юридическая консультация, но не дом! Нет, ты потрогай, потрогай, — поднес руку к телефонному аппарату и тут же отдернул, словно от горячего утюга. — Раскалился как! Плюнь — зашипит…

Несколько раз перезванивала лаборантка Верочка, выясняя, когда Полине удобно отдежурить в ректорате, первого мая или второго. Звонили из месткома: послезавтра — внеочередное заседание. Одолевали дипломники: деканат срочно требует сведения о готовности их к защите…

Внесла свой вклад и Галка Леонова.

— Я тебя заменяю, — сообщила без энтузиазма. — Диктуй план.

— Так, — начала Полина, листая конспект, — в двести двенадцатой — первое занятие по «категориям». Дай им… Ой, минутку, утюг!.. Дай им текст на анализ и… минутку!.. — снова на кухню, выключает плиту. — Ч-черт, бульон сбежал!.. На третьем курсе — контрольная. На четвертом… Ой, минутку!

— Ну, что там у тебя еще сбежало?

— Дождь пошел, а у меня белье на балконе…

— Нарочно бюллетень взяла, чтобы все домашние дела переделать?

— Что ты, Галочка! — умилилась наивности подруги. — Все разве переделаешь? Так вот, на чем мы?..

— Кстати, ты вовремя заболела, у нас грядет новая кампания — по технизации учебного процесса.

— А по интенсификации что, закончилась?

— Дохихикаешься, — предупредила Галка, — лучше бы в план что-нибудь впихнула.

Галка, однако, права: заболела она вовремя — ведь завтра юбилей Глеба, Полину просили подготовить поздравительную речь. Кое-как отбоярилась — сказала, что может разболеться, плохо себя чувствует. И точно, разболелась.

Полина уже давно заметила: стоит ей чуть соврать, как тут же все сбывается. Любая, даже невинная, ложь оборачивается правдой. И в основном против нее самой. Вот и теперь: дадут ей отлежаться дома, как же!

— В пятницу лекция для народных контролеров, — бодро докладывает лаборантка Верочка, позвонив дважды в течение получаса. — А в следующий понедельник — ваша собственная, по линии общества «Знание». Путевка на табачную фабрику «Дукат»…

— Хоть бы уж на «Яву», у них сигареты лучше. — Володя выдергивает из розетки вилку, едва Полина положила трубку. — У тебя же температура. Ложись!

Забота мужа, хотя и выраженная в такой агрессивной форме, приятна, но Полина все же снова включила телефон: мало ли что. Тут перезвонила Галка:

— Обещала «Фаворита» достать, помнишь?..

Последнее время Полина жила с ощущением смутной гнетущей вины — всем была постоянно должна. Кому-то что-то обещала, но не сделала, а если и сделала, то не так, как надо и как хотела бы. И это недоделанное, недоданное вязкой мутью оседает в душе, портит редкие минуты радости. Диабетчику обещала по линии месткома путевку в Ессентуки. Но именно туда путевок не было. В Сочи, в Ялту, в Гагру — пожалуйста, но в Ессентуки — нет, а диабетчику нужен особый режим. Или — автомобилисту подвинуть очередь на гараж: другие, сзади стоящие, уже получили, а он нет, и, значит, надо поднимать бумаги, искать, разбираться…

Стыдно признаться, но когда с Полиной особенно приветливо здороваются, она всякий раз ловит себя на мысли: «Что ему от меня надо?» Вот и получается: обещала девчонкам в общежитии встречу с поэтом, но дотянула до зачетной сессии, студентам стало не до мероприятий; отделалась небольшой беседой, а в графе «выполнение плана» поставила плюс, дав себе слово организовать встречу в следующем семестре.

В стенгазету статью до сих пор не написала, на письма не ответила… Долги, долги, долги… Сбросишь с левого плеча, а они, как черт, оседлавший гоголевского Вакулу, перепрыгивают на правое. А еще домашние дела и обязанности. Есть такая поговорка: хочешь быть счастливым, делай все вовремя. Все так. Но где взять время для этого «вовремя»?

Так что болезнь — просто подарок, щедрое преподношение небес. Если бы не температура…

Жар, читать трудно — глаза не глядят, зато слушать можно. Нажала клавишу стоящего на тумбочке транзистора. Полились негромкие чистые звуки. Одиннадцатая соната Моцарта, «Ля-мажор», ее любимая» «Господи, как давно я не слушала музыку!» Закрыла глаза, откинулась на подушку.

— Лежишь? — заглянул в дверь Володя. — Нет-нет, не вставай! — замахал руками. — Мы с Дашкой все сделаем. Я сейчас чаю поставлю, а?

До чего все же здорово болеть! Все тебя любят, все заботятся, а ты лежишь и наслаждаешься Моцартом…

На кухне начинал посвистывать поставленный Володей чайник; из его комнаты доносился бойкий стук пишущей машинки; Дашка сухим, тонзиллитно-фарингитным голосом талдычила за стенкой какое-то правило… Все словно бы существовали сами по себе, но как-то очень органично между собой переплетались… И если бы Полину сейчас спросили: «Ваше единственное последнее желание?» — она бы ответила: «Чтобы так было всегда».

И ничего больше не надо.

Впрочем, надо, конечно. И чтобы у Дашки прекратились ее постоянные ангины, и чтобы у Володи приняли его перевод персидских изречений «Народная мудрость Востока», и… Да мало ли этих «и»! И от себя лично она, честно говоря, тоже кое-что добавила бы. Ну хотя бы обсуждение глебовской аспирантки — чтобы ей при сем позорище не присутствовать. И чтобы Глеб не связывал так уж крепко защиту с Полининой переаттестацией.

Из кухни донесся грохот. «Володя чай заваривает», — поняла и улыбнулась. Хозяйственная беспомощность мужа умиляла: «Настоящий мужик — не помещайся в наши кастрюльки-мастрюльки».

Но была и другая причина, которая заставляла ее прощать и даже поощрять его полную отстраненность от всех бытовых проблем: Полине льстила такая зависимость мужа от ее услуг. Хоть он и ворчит: «Ну что ты все суетишься! Отдохни». А сам ведь и дня не проживет без этой ее суеты.

Выключила транзистор, поднялась с постели. В коридоре столкнулась с Володей — в обрызганной заваркой рубашке нес выкидывать черепки чайника. Синий петух раскололся как раз посередине.

— Не переживай, — ответила Полина на виноватый взгляд мужа. — Мы ведь не коллекционируем Гжель…

Три дня болезни пролетели в каком-то счастливом полузабытьи. Целых трое суток беспрерывной семейной идиллии. Володя с разбитыми тарелками и чайниками, полный желания что-то для жены сделать, милый в своей беспомощности; Дашка с ее бодрым «Мам, тебе уже лучше?», любимым Пушкиным и нелюбимым немецким: «Говори со мной по-русски, мам. А то мне страшно — кажется, что ты бредишь…» Атмосфера любви и полного душевного покоя. Тут и здоровой-то голове есть от чего закружиться, а уж больной…

А на дворе уже весна! Как этого Полина раньше не замечала? И люди все исключительно добрые — улыбаются друг другу солнечными улыбками. И все вокруг звенит, ликует. И так хочется любить — все и всех: и эти звенящие бульвары, и людей со светлыми улыбающимися лицами. Просто любить, не рассчитывая на взаимность.

Даже приземистое, занимающее целый квартал здание института, выкрашенное по фасаду суровой темной краской, не показалось Полине таким уж гнетуще мрачным.

И даже предстоящее обсуждение аспирантки Глеба, и сам Глеб, до сих пор так и не подписавший Полине характеристику, не могли вывести ее из состояния душевной размягченности и блаженства. Предстоящие институтские дела казались не такими уж неприятными.

«Подпишет, куда он денется», — тряхнула своей несуществующей косой Полина. До конца года еще далеко!..

Протеже Глеба обсуждалась второй. Глеб, как поняла Полина, специально устроил в этот день две защиты. Во-первых, чтобы создать более слабый фон — первый соискатель и вовсе не подарок. А во-вторых, знал, что члены кафедры выдохнутся на первой диссертации, будут не так придирчивы.

Все шло как по нотам. В первом случае указали на недостатки, но оба рецензента сошлись на том мнении, что «при устранении указанных недостатков работу можно рекомендовать к защите» (не захотели связываться с научным руководителем Красновым). Диссертантка, как положено, пообещала принять высказанные замечания к сведению и учесть в своей дальнейшей работе.

«Ну, если уж ее пропускают, — подумала Полина, — то глебовскую аспирантку можно прямо на доктора рекомендовать».

Во время первого обсуждения Полина еще раз перечитала свою рецензию и кое-что подправила. Вместо «абсолютное незнание смежных с темой исследования проблем» написала «слабое знание». «Несостоятельность методики» заменила на «недостаточную обоснованность». Сняла некоторые оценочные характеристики.

Но это не спасло. Потому что последнюю фразу она так и не придумала. Надеялась сделать это во время выступления первого рецензента, но Глеб начал с Полины. «Не хочет, чтобы за мной было последнее слово», — поняла она, поднимаясь с места.

Пока редактировала рецензию, выучила ее наизусть. И когда говорила, в текст почти не заглядывала — смотрела на лица. Обычно при таких обсуждениях все, кроме «непосредственно составляющих», занимаются своими делами — проверяют контрольные, пишут отчеты, отвечают на «инструктивки», короче, используют каждую минуту. Но сейчас головы были подняты, глаза устремлялись поочередно то на Полину, то на Глеба, рассчитывая на  з р е л и щ е.

«А вот черта с два! Зрелищ не будет. Что мне, больше всех надо? Да еще накануне переаттестации. Возьму на вооружение опыт предшествующих оппонентов: «…по устранении — рекомендовать».

Но пока механически проговаривала: «хотелось бы обратить внимание», «оставляет желать лучшего», «не лишены недостатков» и прочие обтекаемые фразы, несколько раз встретилась взглядом со своим научным руководителем. А когда дошла до заключения, то заметила, что в зале уже появился привычный шумок — преподаватели вынули и разложили перед собой бумаги, занялись своими делами.

Перед тем как произнести последние слова, Полина остановилась, сделала глубокий вдох и, повернувшись к Глебу, сказала:

— К сожалению, без устранения указанных недостатков диссертация не может быть рекомендована к защите.

Шум сразу стих. Стало слышно, как кто-то кашлянул в коридоре. Глеб сидел молча. Полина повернулась и пошла на место.

— Ну что ж, — подвел итог завкафедрой, поднимаясь, — предоставим слово второму рецензенту.

Роман Грызлов не слишком юлил с определениями: «плохо обосновано…», «не аргументировано», «не убеждает»…

«Ну дает!» — восхищалась, слушая его, Полина.

И наконец заключение:

— В целом диссертация производит благоприятное впечатление и, при соответствующей доработке, может быть рекомендована к защите.

Не глядя ни на кого, Роман пошел на место.

— Кто еще желает высказаться по диссертации? — спросил Глеб, соблюдая процедуру.

— Можно мне? — поднялась Ирочка Черная.

Ромка Грызлов, произнося ее фамилию, упорно делает ударение на последний слог: «Черна́я». Ирочка, обидевшись, как-то поправила: «Не Черна́я, а Чёрная, Чёрная!» На что Роман, мило улыбнувшись, ответил: «Ну что ты, Ирочка, ты не так одноцветна!»

— Я ознакомилась с диссертацией, и она мне показалась интересной во многих отношениях… — Странно, что Черная, занятая диссертацией Шохиной, бросилась читать и Сейдулину. — …Безусловно, работа не лишена недостатков, но в целом…

— Мы выслушали несколько мнений, — подвел заведующий итог. — Все они, в общем-то, сводятся к одному: при устранении недостатков диссертацию можно рекомендовать к защите. — Его взгляд обошел членов кафедры, несколько задержался на Полине. — Доработка, я думаю, может быть проведена в рабочем порядке. Без вторичного обсуждения…

— Та-ак. — Глеб посмотрел Полинин агитаторский отчет. — Значит, вы все же объясняете драку, затеянную Дротовым, личными мотивами?

— Ну конечно, Глеб Андреевич! Два парня подрались из-за девушки…

— Нет, Полина Васильевна, — оторвался от аккуратно исписанных листов, взглянул на нее с укоризной. — Не из-за девушки, а из-за отметки. Это придает делу совершенно другую окраску. — Глеб, в отличие от ЖЗЛ, не уточнил, какую именно окраску, но Полина поняла, что ее зав. и декан между собой этот вопрос обсудили и пришли к общему знаменателю. — Вы разговаривали с Дротовым?

— Конечно. Он обещал извиниться.

— Но он до сих пор этого не сделал. Вам это известно? Ведь это же — ЧП!

Полина опустила голову.

— Не могу же я на него давить, Глеб Андреевич, — произнесла, не глядя на заведующего. — Это его личное дело…

— Опять двадцать пять! — возмутился Глеб. — Давать, простите, в морду — дело общественное, а извиняться — личное, так это понимать? А что он устроил в общежитии?.. Ладно… — Глеб отложил ее отчет в сторону. — Посмотрим, что деканат на это скажет.

Полина поднялась, но Глеб, словно бы вспомнив что-то, жестом задержал ее.

— Между прочим, Полина Васильевна… — Это «между прочим» прозвучало точно так же, как тогда у ЖЗЛ. И Полина невольно улыбнулась — стандартное общеинститутское! — Что у вас происходит в группе? — И, видя ее удивленные глаза, уточнил: — Чем вы занимаетесь на занятиях?

— Тем же, чем и другие. Учу.

— Чему? — Глеб склонил набок голову и заглянул ей в глаза. — И как? По собственной программе?

До него, значит, дошли слухи о занятии, которое Галка назвала «игрой в замещение вакантных должностей», поняла Полина.

— Могу я взглянуть на ваш план?

— Разумеется. — Полина вытащила из сумки коричневую тетрадь, такую же, как та, в которую записывала в детстве свои недостатки. «Где-то она теперь? Потеряна. Да и недостатки тоже вроде перевелись», — усмехнулась про себя, глядя, как Глеб листает ее план.

— Так-так. «Модальность. Средства выражения отношения говорящего к действительности». Тридцать минут, верно?

Полина пожимает плечами. Но, не выдержав удивленного взгляда Глеба, поясняет:

— А что тут верного, Глеб Андреевич? Тридцать минут на все средства. Да еще и на отношение говорящего к действительности. — (Как говорила Юлова на том уроке? «Чтобы это отношение выражать, надо, для начала, определить его для себя» — так приблизительно.) — А как вы сами относитесь к этой философской категории? — «Куда меня несет?» — промелькнуло в голове, но остановиться она уже не могла: — Вы можете это определить за полчаса? Лично я — нет.

Она наконец остановилась и посмотрела на Глеба, ожидая ответной улыбки.

И заведующий улыбнулся. Ну вот, а Галка говорит, что чувство юмора у него под мышкой: дескать, пощекочешь — засмеется.

— Да, — согласился вроде бы Глеб, — занятия для этого маловато. Особенно если половина его потрачена, — он снова улыбнулся, и Полина уловила в его улыбке триумф чемпиона, который следующим ходом объявит противнику мат, — на выяснение формы ослиных ушей.

Полина вспыхнула.

— Во-первых, не ползанятия, а четыре минуты. И не ослиных, а коровьих. И потом…

— Достаточно, — перебил Глеб. Она поднялась.

— Минутку, — остановил ее заведующий. — Я ведь еще не высказал своих замечаний по плану, — произнес чуть ли не извиняющимся тоном: мол, что поделаешь, такая должность.

Полина снова села.

— Во-первых, — отбросил несколько листов в ее коричневой тетради назад, — не совсем четко сформулирована цель занятия. Во-вторых, в цепочке лекций и семинаров, которые вы приводите, следует более последовательно… — Он продолжал разбирать, высказывая замечания общеметодического характера. — И наконец, в списке литературы, которую вы рекомендуете по теме, я не вижу работ классиков марксизма-ленинизма…

— Но модальность в греческом не имеет…

— Имеет, — перебил Глеб. — Как всякая философская категория. — Он усмехнулся, и Полина поняла: ее урок надолго запал ему в душу. — Вы же так ловко проследили ее связь с окружающей действительностью… Не говорю уже о ваших вольностях на занятии. Думаю, вы и сами понимаете, что такое… — он запнулся, выбирая слово, — такое бесцеремонное обращение с уважаемыми именами…

— Не путайте имя с должностью!

— А вы не путайте студенческую аудиторию с дискуссионным клубом! — Глеб резко захлопнул ее тетрадь. — Нашли место в министров играть! Существует программа, тексты…

— Ох уж эти программные тексты — вот тут сидят. — Полина провела пальцем по горлу. — Понимаете, Глеб Андреевич, студенты приходят к нам с компьютерами и диктофонами, а мы их кормим все той же «бабушкой с сыром». Ну те, что на магнитофоне первокурсникам прокручиваем. Из года в год — пленка уже истерлась. — Полина зло передразнила голос диктора: — «Скажите, где ваша бабушка?» — «Она в соседней комнате». — «А что делает ваша бабушка?» — «Она ест сыр, разве вы не слышите?»… Еще меня этой «бабушкой» воспитывали! Нельзя же столько лет… Хочется ведь чего-то нового…

— Да, бессмертная старушка, — поддержал Глеб. — Только вот насчет последнего вы, Полина Васильевна, не правы. Это для вас она старая, а для студентов — новая. Каждый год. Такая свеженькая, энергичная бабушка. — Глеб сжал в кулак руку, будто хотел показать кипучую энергию долгожительницы, и случайно задел лежащую перед ним сводку успеваемости за полугодие.

Скользнув по полированному столу, сводка мягко упала на пол, рядом с Полининым стулом. Она хотела было поднять с пола сводку, но представила себя согнувшейся перед заведующим и подумала: «Нет уж! Пусть сам».

Глеб наклонился, потянулся за бумагой. Полина видела, как налилась и покраснела от натуги его шея. И даже затылок под редкими поседевшими волосами. «Сдал наш Глеб, сдал, — посочувствовала заву. — А ведь даже самому себе не признается. Хочет еще и молоденьким лаборанткам нравиться. Играет в теннис, бегает, говорят, по три километра каждое утро, ходит в бассейн. Где только время находит? Неужели и я буду так унизительно цепляться за уходящую молодость?» — подумала, рассматривая поднятую Глебом сводку — разноцветную, в красных, синих, зеленых пометках — для каждой оценки свой цвет. А в ее группах и черный — двоечный — цвет имеется…

— Любуетесь? — полюбопытствовал Глеб, перехватив ее взгляд. — Да-а, — вздохнул, — опять наша кафедра на последнем месте будет.

Полина тоже вздохнула. Она и в самом деле сочувствовала сейчас заведующему: сидит перед ней пожилой, в сущности, подневольный человек. Куда он может деться от этих процентов, если с него требует деканат, с деканата — ректорат, а с него — министерство? Попробуй разорви эту цепь!

— Ваш вклад тут тоже немалый. — Глеб провел пальцем по листу. — Вон, в одной пятьсот десятой — половина неудов.

— Так ведь, Глеб Андреевич, там же всего шесть человек. Троим не поставила — уже пятьдесят процентов.

— И в краснознаменной четыреста первой — тоже черноты подпустили, — продолжал вести пальцем по ведомости. — Боровская, что ли? — Полина кивнула. — Когда ж она получит у вас свой зачет?

— Так ведь не хочет она получать его, Глеб Андреевич. И на курсовое объединение ее вызывала, и в деканат рапорт настрочила. — Полина поморщилась: — Даже родителям написала.

Не сразу, надо сказать, и не потому, что ЖЗЛ так настоятельно советовала связаться с родителями, а для того, чтобы у нее были основания сказать: «Ну вот, все меры приняты, надо исключать, сколько Можно?»

Глеб склонил голову набок, спросил, приятно улыбнувшись и сощурив глаза:

— Полина Васильевна, а может?.. — остановился, глядя на нее все с тем же ласковым прищуром. — Признайтесь, вы специально тянете с зачетом Боровской? Чтобы заставить ее высокопоставленного родителя поклониться? Вам ведь тоже ничто человеческое… не чуждо?

До Полины как-то не сразу дошел смысл намека. Но потом дошел.

— Да как… как?!. — возмутилась, желая выкрикнуть: «Как вы смеете!» Но в горле что-то застряло, и оно выдавило лишь это жалкое, похожее на икоту «как?»…

Автобус медленно вползает на крутой скользкий подъем, буксует, к вечеру подморозило. И машин много — в час пик улицы словно сужаются. Частники, почуяв весну, из своих гаражей выползли, их становится все больше, и каждый норовит вперед другого. Вот как этот юркий «Жигуль», который чуть не «поцеловался» с их автобусом. Водители общественного транспорта уже перестали на них чертыхаться — привыкли к росту материального благосостояния трудящихся.

Холодная все же весна в Москве! А в Отрадном, мать пишет, вовсю цветут сады. Полина представила море бело-розовой пены, в которой плавают красные черепичные крыши их поселка. Открытые настежь двери, степной ветер, играющий цветастыми занавесками на окнах, смех и беззлобное переругивание соседей, громкие крики из двора во двор: «Мань, а Мань! Тебе очередь за таранькой занять, чи ты сама?» Пахнет разомлевшим на солнце бурьяном, полынью, вишневым клеем, жареными семечками. Все душисто, тепло, все настежь…

Давненько Полина не была в родных краях. В этом году поедут, Володя обещал. Вначале, конечно, — на море, чтобы выполоскать Дашке ее бесконечные ангины, а потом — в Отрадное.

Рядом освободилось место, и Полина с удовольствием этим воспользовалась. Тело ватное — вирус, забитый мощным патентованным лекарством, видно, не совсем еще в ней зачах.

Разговор с Глебом отдавался в голове тупой болью. «Заставить поклониться!» Нет, ну как он мог до такого додуматься?!

Полина прижалась лбом к холодному стеклу. Полегчало. Жаль, что уже выходить, — так хорошо устроилась! Выйдя, сразу поперхнулась липким морозным воздухом. Сердце дало пробуксовку, словно несколько отстало, задержавшись там, на ступеньке. Хорошо, кто-то поддержал ее под локоть. Протолкнула-таки в легкие воздух, улыбнулась поддержавшей ее женщине:

— Спасибо.

— Может, вас проводить? — предложила пожилая женщина, сочувственно глядя на Полину.

— Нет, мне уже лучше. Не беспокойтесь…

Чувствовала все же, что городским транспортом не доедет, и взяла такси. Мешком плюхнулась на переднее сиденье, сказала адрес. Ее тошнило, в мозгу словно каша, и сердце, как бы нехотя, дергалось. Опустила стекло, высунула голову, подставив лицо хлесткому весеннему ветру. Но это помогало слабо — воздух, казалось, дрожал от плотных выхлопных газов, особенно невыносимых на остановках перед светофором.

Кое-как, с головной болью, добралась до дома. На столе ждали две записки: от Володи и Дашки.

«Работаю с редактором, буду поздно, не волнуйся. Целую», — писал муж.

«У нас мероприятие — задержусь. Не дергайся», — просила дочь.

«Ладно, не буду», — мысленно пообещала Дашке.

«Хорошо, что Володя придет поздно, — решила, укладываясь в постель. — А то поднял бы шум, стал вызывать «неотложку»…»

Сердце не отпускало. Стараясь не слишком напрягаться, дотянулась до телефона, набрала на ощупь 03.

— «Скорая»? Девушка, вы бы не могли меня проконсультировать? Если боль в сердце, то…

— Вызывайте врача, — перебила сестра. — Заочно я ничего не могу сказать. А вдруг у вас инфаркт?

— Ну что вы! — засмеялась было Полина, но в сердце словно нож повернули. — Я в принципе очень здоровая. Этого просто не может быть!

— Возраст?

— Тридцать три, — сообщила. Но, вспомнив, что медицина любит точность, прибавила: — Скоро будет.

— Поставьте горчишники на сердце, примите что-нибудь успокоительное…

Полина не заметила, как уснула.

— «О-безь-яна встала очень рано. О-безь-яна съела два банана…» — во все горло распевает Дашка, стоя под душем.

— Ты бы поторопилась, обезьяна! — постучала Полина в дверь ванной. — Папе нужен душ.

Володя идет с утра на какую-то важную встречу, и по этому случаю у них семейный завтрак.

Володя ковырнул два раза вилкой и отставил свое любимое жаркое в сторону.

— Невкусно? — заволновалась Полина.

— Да нет, — помялся Володя, — привкус какой-то… странный.

— Бедненький, — рассмеялась Полина, — привык к термосам! Натуральный вкус тебе уже кажется странным!

— О-безь-яна… — напевала Дашка, стоя между отцом и матерью в лифте, поочередно толкая их то левым боком, то правым в такт песне. — Встала очень рано. О-безь-яна!..

— И чего обезьяне не спится? На работу рано, что ли? — поинтересовался Володя, зевая.

«В самом деле, — подумала Полина, доставая помаду и подводя губы, — была бы моя воля, я вообще бы не встала. Спала бы и спала целую неделю. Через полтора месяца — отпуск. Вот уж высплюсь…»

С двух сторон переулка, ведущего к институту, протянулась разноцветная гирлянда из машин разных марок и выпусков. Но в основном «жигуленки» — преподавателей, сотрудников, студентов. А сегодня в этой оранжево-бежево-синей цепочке выделялось что-то непривычно черное, длинное и сверкающее. У ректора «Волга», а тут кто-то важный пожаловал, — отметила Полина. — «О-безь-яна…» Тьфу ты, привязалась!»

У деканата ее ждала мама Боровской — довольно бойкая женщина средних лет, которая еще не полностью утратила броскую красоту.

— Елизавета Петровна, — представилась так важно, что это прозвучало чуть ли не как «Елизавета Первая», отметила про себя Полина, проводя Боровскую в смежную с кафедрой комнату.

Интересно, какой метод она изберет: атаку или защиту? Обычно родители двоечников начинают с нападения: «Сумасшедший поток информации, дети не справляются! Вы их чересчур загружаете!» Подшефному интернату ее студенты, правда, отдают много времени. Но это же — по доброй воле! Они с удовольствием делают добро. «Эти бездомные дети такие трогательные, — рассказывали Полине. — Мы еще и не уходим, а они волнуются: «Вы когда придете?» Лиза Боровская тоже увлеклась. «Он такой потешный, мой Петька, — рассказывала о своем подопечном. — Я его спрашиваю: «Петь, почему ветер дует?» — «Потому что деревья качаются», — отвечает…»

Но мама Боровской начала не с атаки, а с жалобы:

— И в кого она у нас такая лентяйка? Отец — трудяга, с утра до вечера, не считаясь со временем. Вы ведь знаете, какая у него сложная, ответственная работа? — Заглянула Полине в глаза, в самую-самую глубину. — Да и я… вот, посмотрите, посмотрите на мои руки, — протянула свои небольшие ладошки, в бороздках которых залегли темные неотмывающиеся следы. У матери, Полина помнит, тоже руки от постоянного копания в земле до самой зимы не отмывались. — Вот видите, — показывала трудовые мозоли. — Я ведь все сама делаю, участок на даче большой, помогать некому. Редиска, клубника…

Полина опустила глаза.

Прощаясь, Елизавета Петровна попросила:

— Не сообщайте, пожалуйста, мужу. У него и так работа нервная, а тут еще…

Боровская встала, и Полина заметила, что капроновые чулки у нее разного цвета. Да, оба — нежно-телесные, но оттенок одного заметно темнее. Торопилась, видно. Прямо с дачи, как надо понимать. А может, нет пары. Порвала один чулок, а второй — новенький, не выкидывать же — Полина по себе знает, как жалко.

И Полина вдруг почувствовала к ней острое, почти сестринское сострадание: жена такого начальника, а тоже на себе экономит. И о здоровье мужа печется: «У него работа нервная…»

Полина обещала не сообщать.

Но Боровский сам откуда-то узнал об «успехах» своей дочери и позвонил. Полина отвечала на его краткие вопросы тоже кратко. Высокопоставленный родитель моментально уяснил ситуацию.

— По другим предметам тоже так? И как долго это длится? — уточнил.

— Со второго курса, — ответила Полина: не могла же она соврать!

— Ясно, — ответил родитель и, поблагодарив, повесил трубку.

А на следующий день Лиза принесла заявление.

— Ухожу санитаркой в больницу, — всхлипывая, объяснила в деканате. — Папа устроил…

Однако ее производственная практика длилась недолго: ЖЗЛ ее заявления не подписала, и Боровскую под нажимом студенческой общественности, тонко организованным деканатом, вернули в институт.

— Полина Васильевна, — радостно вскрикивает лаборантка Верочка, едва Полина показалась в дверях кафедры. — Вы записались на компьютеризацию?

— Чего-чего?

— Ну когда вам удобно — по субботам или по воскресеньям?

— Разумеется, по выходным. А еще лучше — во время отпуска, — отвечает серьезно.

— Всего десять лекций — на уровне ликбеза.

— А что потом? — уточняет Полина.

— Потом — опять лекции. Пока не приобретут компьютеры. У нас пока только один — на весь институт.

— А когда их приобретут?

— В двадцатой пятилетке, — проинформировал вошедший Роман Грызлов. — Ты что, наш институт не знаешь, что ли?

— Кто же читает лекции, Ром?

— Потапыч, с военной кафедры. По совместительству, так сказать, общественное поручение. — Ромка многозначительно улыбнулся и глянул на Глеба. Но тот продолжал писать: насчет общественных поручений он шуток не разделяет. — Нам Потапыч так и заявил: «Без компьютеров мы жить не можем!» А когда я его спросил, как, дескать, это будет выглядеть и зачем, он ответил: «Вот этого я еще не знаю. Но — не можем, это всем ясно»… — Ромка снова бросил взгляд в сторону Глеба, но его лицо оставалось каменным.

Грызлов протиснулся к столу заведующего.

— Я, собственно, зачем пришел-то. Тут нужна твоя подпись, Глеб. На нашем пособии. — Он вынул из папки какие-то бумаги, положил их на стол перед Сухоруковым. Тот перевел недоуменный взгляд с бумаг на Романа. — Мы же с тобой пособие написали, забыл?

— А-а, — вспомнил Глеб и заулыбался, стал листать написанные и перепечатанные тексты.

— Нормально, сбацал, а? — не дождавшись, видно, заслуженной похвалы, оценил себя Грызлов. — Тебе осталось подписать. А заодно подмахни и это. — Роман положил перед ним другой листок. — Направление на мою стажировку. В Афины. Надеюсь, ты не возражаешь?

Глеб подписал обе бумаги. И вдруг поднял глаза, встретился с Полиной взглядом. Она тут же отвела его в сторону, но было поздно — Глеб уловил усмешку.

«Ну и дура! — обругала себя Полина и направилась к выходу. — Нужно было показать, что ты обо всем этом думаешь, очень нужно? В конце концов, соавторство — вещь почти узаконенная. Ну нет у завкафедрой времени на научно-методическую скукомотину, ну где его взять? А в план каждый год что-то вписывать надо. И не твое это вообще дело. И если не умеешь, как Роман: «А заодно и это…» — так молчи и не ухмыляйся. Кому ты что доказала? Ромке на твое мнение начхать. А Глебу… ему не совсем, в том-то и дело. Потому что отрицательных эмоций у заведующего кафедрой и без тебя хватает. И эту твою ухмылочку он при распределении нагрузки обязательно вспомнит. А то и раньше…»

— Полина Васильевна, — окликнул Глеб, когда она взялась за ручку двери, — я к вам сегодня на экзамен приду, не возражаете?

— Возражаю! — откликнулась Полина нарочно кокетливо и обернулась: так ли Глеб воспринял шутку? Ведь все равно придет, зачем же спрашивать?!

Но заведующий смотрел на нее жестко, давая понять, что словоблудству тут не место и не время.

И он, разумеется, прав. С Железной Леной Полина себе этого не позволила бы.

В коридоре глянула на часы и прибавила шагу: в девять тридцать назначена встреча в деканате. Дротов и администрация.

На экзамен Глеб пришел без опоздания. «Боится пропустить Боровскую, — поняла Полина. — Чтобы экзаменатор, чего доброго, не сыпанула и без того травмированную студентку».

— А где Дротов? — шепнул завкафедрой, усаживаясь за стол. — Опять что-то выкинул?

Полина пожала плечами и пригласила первого.

Все шло хорошо, группа сильная, никаких сюрпризов тут быть не может. Глеб уже начинал поерзывать на стуле, собираясь уйти.

Села отвечать Юлова. Полина откинулась на спинку, приготовилась слушать. Ответы Юловой обычно доставляли истинное удовольствие, и Полина втайне порадовалась, что завкафедрой не ушел.

Но Юлова сидела, глядя на чистый лист бумаги, и молчала.

— Пожалуйста, начинайте.

Юлова молчала.

— Что случилось? Вы себя плохо чувствуете?

— Нет, нормально. Я не могу ответить на первый вопрос.

— Отвечайте на второй.

Юлова начала что-то неуверенно мямлить.

Полина наклонилась было к Глебу, чтобы объяснить: дескать, что-то не так, Юлова — одна из самых сильных. Но Глеб ее опередил:

— Совершенно беспомощный ответ. Явная двойка.

— Да нет, Глеб Андреевич, это…

Но тут в дверь просунулась голова лаборантки:

— Глеб Андреевич, вас междугородная вызывает.

Глеб ушел. Юлова снова замолчала.

— Да что с вами случилось? Что-нибудь дома?

Юлова вдруг поднялась с места и выбежала из аудитории.

Придется ставить двойку.

Но тут вся группа встала на защиту Юловой:

— Полина Васильевна, не ставьте! У нее дома несчастье.

И все наперебой стали рассказывать. Оказывается, ее отец, инвалид второй группы, отправился вчера в Москву заказать очки — Юловы жили в пригороде. Взял вое имеющиеся деньги — может, что попадется — и поехал. В городском транспорте ему вдруг стало плохо: Петр Иванович сердечник. Пока вызывали «скорую», пока его откачивали, кто-то вытащил у него деньги. А может, сам потерял. Но когда он очнулся, полез в карман и ничего там не обнаружил, ему снова сделалось плохо.

— А много денег-то было? — поинтересовалась Полина.

— Много, — ответил кто-то.

— Для Юловой много — когда больше рубля, — усмехнулась Боровская.

Но ее оборвали:

— Там была вся его зарплата.

Получал Петр Иванович, как Полина знала, девяносто рублей. Плюс пятьдесят — пенсия жены, тоже, инвалида. И когда он понял, что лишил семью своего месячного заработка, он не смог этого перенести.

Сейчас Петр Иванович в больнице. Инфаркт. Мать тоже с сердечным приступом — дома. Понимая, что значит для Юловой лишиться сейчас стипендии, Полина, не дожидаясь лишних просьб студентов, поставила Юловой три.

— Ну как сдала группа? — поинтересовался Глеб, когда Полина пришла на кафедру.

— Блестяще, — похвасталась Полина. — Деканат будет доволен: только одна тройка, у Юловой. А остальные…

— Как «тройка»? Это был явно неудовлетворительный ответ. Я же слышал.

— Да, но когда вы ушли…

— Не хитрите, Полина Васильевна, у вас это плохо получается.

— Понимаете, Глеб Андреевич, у Юловой несчастье. Отец в больнице…

— Болезнь отца к ведомости не пришьешь, — перебил ее Глеб. — И вы это знаете не хуже меня. Я объявляю вам… — «…выговор», — произнесла про себя Полина. Но Глеб сказал: — Служебное несоответствие.

— Ты чего тут сидишь? — Полина вздрогнула от неожиданности. В дверь аудитории, куда она пришла посидеть после экзамена, просунулась голова Галки Леоновой. — Я тут, кажется, учебник оставила, не видела? — Полина отрицательно покачала головой. — Ты что, потеряла дар речи? — засмеялась Галка и вдруг уставилась на Полину. — Что случилось? — спросила испуганно.

— Ничего, — ответила Полина.

Галка подошла к ней вплотную, положила руку на плечо, заглянула в глаза:

— Не ври. Я же вижу…

У Полины вдруг защипало глаза. Она стряхнула Галкину руку, отошла к окну.

— Стекла грязные!.. — произнесла после паузы, с треском распахнула окно, впуская свежий весенний воздух.

В доме напротив чья-то детская рука выстукивала пальцем на пианино «Солнечный круг». Сбивчивые, неуверенные звуки вылетали в форточку, рассыпались по переулку.

— Что все же произошло? — настаивала Галка.

— Ничего. Глеб объявил мне служебное несоответствие.

Леонова присвистнула. Некоторое время они молчали. Галка полезла в сумку, достала яблоко, разломила крепкими пальцами, протянула половинку Полине.

— Да отстань ты!

— Возьми, возьми фруктовину, — уговаривала Галка. — Расскажи, за что несоответствие?

— За тройку Юловой.

— Юловой? Этой отличнице? — удивилась Галка. — Но ведь Глеб понимает, что…

— Ничего он не хочет понимать, — перебила Полина, откусывая яблоко. — Присутствовал на экзамене, а у Юловой было какое-то шоковое состояние. Отец в больнице, мать и восьмидесятилетняя бабка — дома… — Полина поперхнулась яблоком, закашлялась так, что на глазах выступили слезы. — Ты еще со своей «фруктовиной»! — Зло швырнула огрызок в корзину для мусора.

— Не переживай. Может, все еще… — Галка замолчала, почувствовав, что ее утешение звучит фальшиво. — Да-а, подарочек накануне переаттестации, — произнесла наконец. — И Дротов вдобавок, и Боровская…

«Солнечный круг…» — сбиваясь, снова и снова начинал ребенок.

— Ладно, перебьемся. — Полина отвернулась от окна, подошла к доске. — Переаттестация — процедура формальная. — Вывела на измазанной меловой пылью доске пальцем круг почти правильной геометрической формы.

— А Глеб возьмет и нарушит эту формальную процедуру, — голосом, которым диктор тетя Валя рассказывает с телеэкрана малышам вечернюю сказку, проговорила Галка.

— Ну, Глеб еще не последняя инстанция. Существует ведь совет факультета…

— …во главе с Железной Леной, — подсказала Галка. — А ты уверена в ее чувствах к тебе?

— В конце концов, — пририсовала солнечному кругу много-много длинных лучей, — можно апеллировать в институтскую конкурсную комиссию.

— Да-а, круг у тебя получается что надо, — похвалила художественные способности подруги Галка. — Бледноват малость, а так… — Она замолчала, наблюдая за Полининым пальцем, который выводил легкие, пушистые облачка. — Преподаватель-одиночка против…

— Во-первых, не одиночка, а член как-никак трудового коллектива, а во-вторых…

— А во-вторых, ты все это Глебу объясни, — перебила Галка. — Стирай свою песню и пошли в буфет.

— Пусть он мне вначале объяснит почему… — Полина пошарила глазами, ища тряпку. — Почему нет тряпок? Компьютеры достаем, а тряпок не можем! Ни мела, ни тряпок!

— Мела нет — зачем тряпки? — улыбнулась Галка и потянула ее за рукав. Железная логика подруги всегда восхищала Полину.

В буфете полно студентов — не пробьешься. «Буфет обслуживает только преподавателей», — написано крупными буквами. Но студенты написанное в упор не видят. Их тоже понять можно: перерыв общий, десятиминутный.

— Пойдем вперед, — шепчет Галка и подталкивает Полину плечом. — Мы имеем право.

— Ты что, собираешься здесь права качать? — тоже шепотом отозвалась Полина.

Галка не перестает удивляться либерализму администрации: не могут навести порядок.

— Разгул демократии к добру не приведет, — возмущается всякий раз. — Какой после этого авторитет у преподавателя? Если они видят, как ты давишься, запихивая одной рукой ромовую бабу в рот, а другой листаешь план следующего занятия.

— А ты листай его дома, — предлагала, смеясь, Полина. Но, перехватив ее взгляд, тут же подпела: — Да, раньше было по-другому.

— «Раньше»! — озлилась еще больше Галка. — Раньше черная икра в бочках тухла — никто не брал…

— Девочки, вот ваше кофе, — заметив, что они стоят в хвосте, позвала буфетчица, знаменитая тем, что студенты про нее говорят: «Считает так: сорок плюс сорок — рупь сорок. Чай не брали? Тогда рупь восемьдесят…»

Взяв кофе и бутерброды, они с Галкой пристроились за дальним столиком, в углу. Студентка, доедавшая рядом сосиски, даже не подвинулась, когда Леонова ставила чашки и протискивалась в узкий проход.

— Да, прошли времена, когда студент в рот преподавателю заглядывал. «О учитель! О, скажи, о, научи!» А почему? — подняла чашку Галка. — Все стало общим: и буфеты, и туалеты… Какой после этого авторитет?!

— Да, все дело, конечно, в туалетах! — согласилась Полина без тени улыбки.

— Да знаю, знаю: зажечь, увлечь, заработать авторитет…

— У вас окно, девочки? — подошла к ним буфетчица. — Ты, говорят, в этом году в ГЭКе сидишь?

Полина вспомнила, что ее внучка уже заканчивает институт.

— Не знаю… вряд ли, — пожала плечами…

«Со служебным несоответствием в ГЭК могут и не посадить. Совершенно запросто!» — думала, выходя из института.

На улице шел колючий снег, вьюжило, люди поднимали воротники, совершая короткие пробежки от остановки троллейбуса до метро. Ну и весна в Москве!

Но Полине был приятен и холод, и эта колючая снежная крупа, за которой можно было укрыться, отгородиться от встречных и случайных знакомых. Они имеют обыкновение заглядывать в лицо и интересоваться самочувствием.

Полина не стала ждать троллейбуса, пошла к метро пешком. «Зап-рос-то, зап-рос-то», — скрипел под ногами снег.

— Что случилось? — испугался Володя, открыв дверь — у Полины не было сил лезть в сумку за ключом, и она позвонила. — Что-то на работе? — Муж не сводил с нее встревоженного взгляда.

— Все в порядке, — не стала вдаваться в подробности Полина. (У Володи сейчас свои неприятности: книгу его переводов до сих пор не ставят в план, — зачем обременять его новыми проблемами?) — Все нормально. Просто устала. Голова раскалывается.

— Ложись. И что за привычка выходить с незакрытым бюллетенем! Немедленно ложись! — Он чуть не силой затолкнул ее в спальню. — Я вызову «неотложку»…

— Вот еще! И не вздумай! — попыталась улыбнуться, послушно укладываясь в постель.

— Ты есть хочешь? — продолжал волноваться муж. Полина покачала головой. — Ну, чаю-то выпьешь?

Заглянула Дашка:

— Ма, ты что?

— Нормально… Ты уроки-то сделала?

— А зачем? Меня недавно спрашивали… — И убежала.

Ох, чего-то она распустилась. Надо бы поговорить. Тетя Катя права: для собственных детей у педагогов не хватает ни времени, ни терпения. «Вот малость поправлюсь и поговорю…»

Лежала и слушала, как суетится на кухне муж, хлопая дверками шкафов, крышками кастрюль, как смеется Дашка:

— Па, тебе помочь?

«Господи, как хорошо, что у меня есть дом. У других — только работа. Да, если бы не Володя и Дашка…»

VII

Желтый песок и желтое солнце, голубое небо и голубые горы. И ни с чем не сравнимый звук накатывающейся волны, когда слушаешь его, лежа у кромки прибоя, ощущая всем телом мягкое покалывание брызг.

Волна подбирается не торопясь, вроде бы лениво, вроде бы с неохотой набирая силу. Набухает исподтишка, поднимается выше, нависает над берегом и, не выдержав собственной мощи, ухает с размаху на прибрежную гальку. Потом вдруг затихает, с покорным шипением отступает назад. Испустит дух — и снова. И шумит, шумит галькой, откатываясь назад.

Прежде, говорят, берег был иным — мелкая, обсмакованная морем галечка в крупном желтом песке, на который волны выбрасывали полудрагоценные камни: сердолики, хризолиты, аквамарины… Теперь от прежнего пляжа остался лишь этот небольшой клочок — побережье усыпано пыльной колкой щебенкой, навезенной для укрепления берега, который разрушили, забирая песок для стройки.

Лежать бы так вечно, слушая шум волны и не думая ни о чем — ни о переаттестациях, незачетниках, Глебах…

На последнем заседании кафедры обсуждалась перестройка высшей школы.

— Сейчас, товарищи, — сказал Глеб, открывая заседание, — настал момент… и правильно настал, — обвел собравшихся строгим взглядом, — говорить о недостатках больше, чем о достижениях. Вот давайте поговорим. — И, не дожидаясь, когда кто-то проявит инициативу, начал первым: — Интеллектуальный потенциал страны, который мы, в частности, создаем, зависит от нашего отношения к делу… — Глеб говорил с пафосом, весомо, и Полина подумала, что раньше недооценивала в нем способности оратора. — …Перестройки всего нашего сознания, нашего мышления. Всем нам надо в корне изменить прежде всего образ мышления.

— До этого, выходит, все мыслили неправильно? — хмыкнула Галка Леонова, но Глеб, не обратив внимания, продолжал:

— Отбросьте все страхи — больше критики, инициативы. Мы с вами выпускаем продукцию особого рода — духовную! Интеллектуальный фонд страны. Тут не должно быть брака…

— Верно говорит, смотри-ка! — наклонилась Полина к Галке.

— Качество, — продолжал Глеб, — вот что сейчас требуется.

— Только сейчас? — не сдержавшись, вполголоса вставила Полина.

Глеб, однако, услышал.

— Сейчас особенно, Полина Васильевна.

К ее удивлению, Глеб не обиделся, смотрел на нее мягко, даже доброжелательно.

— У нас для этого есть ориентиры: постановления, инструкции. И новейшие технические средства обучения: магнитофоны, телеклассы. Будем говорить с администрацией о скорейшем введении компьютеризации…

— Глеб Андреевич, — обратилась к нему с места Полина. — Когда будете говорить о компьютерах, то попросите, пожалуйста, мела. На третьем этаже — ни в одной аудитории нет.

— И на втором тоже, — подсказал кто-то.

— Ладно, с мелом утрясем, — улыбнулся Глеб. И продолжал, укоризненно глядя на присутствующих: — Мы, товарищи, забыли об одном важном моменте: у нас пока что нет обязательного высшего образования. А мы всех тянем, тянем, уговариваем учиться. Только со слабыми и работаем. Сейчас настала пора думать не о вале, а об индивидуальности…

Полина вспомнила Дротова: «Где он сейчас?»

— А чтобы воспитать высоконравственных, духовно богатых людей, — продолжал заведующий, — нужно самим быть личностями.

— Всего лишь навсего? — хихикнула Галка, но Глеб и глазом не моргнул.

— Двоек теперь ставьте сколько влезет: количество преподавательских ставок не зависит от отсева. — Сделал паузу, пережидая вспыхнувшие аплодисменты, и, окинув сидящих слегка лукавым взглядом, продолжил: — Но уж коль взялись себя критиковать, то будем последовательны до конца. Дело вот в чем. Деканат в этом году посылал запросы-анкеты на выпускников нашего института по месту их работы. Давно уже об этом говорилось, и вот теперь удалось осуществить связь науки, так сказать, с производством. Результаты этого анкетирования, к сожалению, весьма и весьма не в нашу пользу. — Глеб сделал паузу. Вздохнул. — Скажу вам, мои дорогие коллеги, — он переводил взгляд с одного на другого и таким образом обращался как бы к каждому персонально, — мне было очень не по себе на том совещании при декане. Когда зачитывались эти черные списки некоторых выпускников, наших дипломников…

— А нельзя ли конкретнее? — попросили из зала.

— Пожалуйста, можно и конкретно. В этом списке была, скажем, Стрёмина, дипломница Леоновой…

— В списке ведь была и ваша дипломница, Глеб Андреевич, — подсказала Галка.

— Я как раз собирался… — покраснел Глеб.

— Других-то, конечно, просто критиковать…

Полина чувствовала себя уверенно: в том черном списке ее дипломников не было. «Да-с, Глеб Андреевич, вот так! И говорите теперь сколько влезет, что качество — категория свежевыпеченная. Говорите, вы ведь прекрасный оратор».

— И еще одно. — Глеб посмотрел на своих подчиненных долгим грустным взглядом, каким смотрит терпеливый родитель на непослушного ребенка. — У нас нет органической связи между воспитанием и обучением. — Снова тот же грустный взгляд. — Надо зажигать, увлекать студентов личным примером. Мы не должны превращаться в надсмотрщиков с нагайкой. Ведь до сих пор было как? Чем строже преподаватель, тем лучше.

— А сейчас? — поинтересовалась Полина, воспользовавшись педагогической паузой, к которой Глеб прибегал не первый раз в течение своей речи.

— Больше человечности, больше доброжелательства! И не бойтесь лишний раз улыбнуться на занятии. Юмор — это тоже метод воспитания.

— Неужели? — громко удивился кто-то.

— Да! — острили из зала. — И универсальный педагогический прием: ответить в шутку, если не знаешь, что сказать всерьез.

Но Глеб продолжал на взятой с самого начала высоко серьезной ноте:

— Дайте студенту больше тепла, больше души.

— Есть! — приложив руку к воображаемому козырьку, громко рапортовала Галка Леонова. И, склонившись к Полининому уху, прошептала, копируя Глеба: — «Души, тепла!» Не слишком ли много за одну зарплату?

Глеб заговорил о борьбе с репетиторством, с протекционизмом. И с процентоманией. Хорошо говорил, убежденно. Когда же стали подводить итоги сессии, он заменил пресловутые «проценты» словом «число»:

— Число студентов, сдавших на «хорошо» и «отлично», увеличилось по сравнению с предыдущим годом в одну и две десятых раза…

— Перестраивается на ходу, — насмешливо прокомментировала Галка Леонова.

А Глеб…

«И что я к Глебу прицепилась? С него же требуют! Как еще выразить качество? Через количество, ясное дело», — подумала Полина и перевернулась на живот, принялась рассматривать отдыхающих.

Увлекательнейшее занятие — смотреть на людей. Читать по лицам характеры, души. Ей, правда, далеко до тети Кати, которая достигла в этом совершенства. Но все же. Вообще была бы ее, Полины, воля, принимала бы в институт по лицам, а не по баллам. Ну что толку от тех, которые приходят к ним горяченькими после репетиторов, нафаршированные правилами, моделями, формулами, как перец морковкой? Такие первыми забрасывают учебу — неинтересно. Они ведь готовятся по институтским учебникам.

Вон того паренька с упрямым сдвигом бровей, с колючим несогласным взглядом, который так не вяжется с доверчивой синевой глаз, — того бы она приняла, учила.

И девчушку, которая и загорать-то без книжки не может. Что читает — классику? Современный роман? Наверняка что-то хорошее — у нее такая чистая, солнечная улыбка.

А вот эту, которая бегает за своей подружкой и кричит: «Тихомирова! Тихомирова»?

Тихомиров — известный актер, отдыхающий в соседнем пансионате. Все его узнают, толкают друг друга: мол, смотрите, какая среди нас знаменитость! Вот повезло — живьем увидеть! Девочка дружит с его дочерью и хочет, чтобы все об этом знали. «Тихомирова, Ти-хо-ми-ро-ва!» — кричит на весь пляж, словно у той и имени нет. Ее бы взяла или подумала бы?

Ах, мечты, мечты! Субъективный фактор. «Вместо ведомости не сдашь», — как сказал бы Глеб…

Опять Глеб! Не забывается, как первая любовь.

Опустила голову, уткнулась подбородком в песок.

В конце-то концов «служебное несоответствие» снял? Снял. Не без участия ЖЗЛ, но это — детали. Так зачем бочку-то на человека катить? Строг, но объективен.

Но характеристику на переизбрание до сих пор не подписал. Перед самым отпуском она спросила: «Глеб Андреевич, меня переаттестовывать собираются или нет?» — «Осенью, Полина Васильевна, — махнул рукой Глеб — дескать, куда торопиться? — Год-то еще не кончился…»

Выдерживает ее, как дуб под морилкой. А с другой стороны — заигрывает, порой даже заискивает. Не потому ли, что кресло пошатнулось? Как он тогда, после кафедры, на Грызлова жаловался: «Нет, вы слышали, Полина Васильевна, как он говорил? Прямо-таки программное выступление!»

Ромка, надо сказать, всех потряс — выдал такое, что заведующему и во сне не могло присниться. Все, конечно, высказывали соображения по поводу перестройки:

«Хорошо бы расширить факультатив — поменьше бы этой принудиловки!»

«Дать больше самостоятельности студенту!»

«И больше практики!»

«Да, но не за счет теории, а то совсем думать отучатся».

«Думающих сейчас навалом, а вот работающих…»

«Исключить прием случайных людей. Обсудить, как бороться с протекционизмом! Эти блатные уже вот тут сидят…»

Вскакивали с мест, шумели. Эмоций тратили, как на всю оставшуюся жизнь. И понятно — ведь кровное, наболевшее.

Роман выждал, когда все наговорились до хрипоты, вышел к столу Глеба и четко, без буйных страстей изложил собственный взгляд на текущий момент:

«Как явствует из всего сказанного сейчас в этих стенах, каждый из нас не раз задумывался, каким бы он хотел видеть будущее нашего института. Лично я представляю его себе так…»

И дальше — конкретно, по пунктам — первое, второе, десятое… Целая программа — прав Глеб.

Глеб смотрел на своего друга, многолетнего верного соавтора, во все глаза. Он, как и все, разумеется, понял, что для такой речи нужно было долго и всерьез готовиться и что прозвучать она должна бы из уст заведующего, а не как «голос с места».

«Нет, ну каков наш Грызлов?!» — жаловался Полине Глеб после кафедры, доставая из кармана валидол.

Она улыбнулась этой нечаянной рифме: поэтами, говорят, становятся с горя, не с радости. И все. Сказать Глебу что-нибудь утешительное так И не смогла: не к тому человеку обратился он за сочувствием.

Полине этого просто не понять: почему они так рвутся к дополнительным нагрузкам? И Глеб, и Роман. Власть? Но ведь это когда-то слова «кресло» и «кормушка» считались синонимами, давным-давно. А теперь? Что дало Глебу его заведование? Седину и проплешину на затылке? Да еще сердечную недостаточность — сосет валидол, как карамельки.

Как-то в минуту откровенности Сухоруков (тогда всего-навсего и. о.) признался Полине: «Я согласился не за тем, чтобы командовать другими, а чтобы мной никто не командовал».

После того заседания кафедры все вдруг почувствовали, что пахнет паленым. Стали гадать: кто вместо?

«Грызлов, кто же еще!» — говорили одни.

«Нет, тут более тонкая игра, — возражали другие. — Глеб устарел, место разгребают кому-то другому».

«А-а, хрен редьки не слаще!»

«Смотря какой хрен и какая редька. Бывает и слаще», — не соглашалась Галка Леонова.

Полина же, несмотря на сложные отношения с Глебом, считала, что уж лучше он: с Андреичем хоть поспорить можно.

«Нам следует пересмотреть некоторые принципы воспитания, — заявил как-то Глеб. — Чтобы не было менторства. Студенту нужен советчик, партнер».

«Палка студенту нужна, Глеб Андреевич, вот что!» — возразил кто-то.

Может, в этом есть доля истины: строгих преподавателей студенты и в самом деле уважают больше, чем мягких. Кнут почитался на протяжении всей истории.

Но вот Дротов не пожелал считаться с историей. Ушел, не дожидаясь, пока кто-нибудь примерит этот кнут к его спине.

А что касается Грызлова… Да, Ромка мягче. Он больше «свой». Но именно по-свойски он так измотает всех бесчисленными поручениями, что собственное имя забудешь. По этой части Грызлов — маэстро. Зарубят одну идею — вместо нее несколько новых. Растут, как головы у дракона. Когда грызловская идея комиссии кругового контроля потерпела провал, он быстренько переориентировался и переименовал ее в комиссию внутривузовского контроля.

«Ты, Ром, по-моему, просто вредитель, — предупреждала его Галка Леонова. — Подрываешь авторитет самого принципа: не доверяешь сознательности человека новой формации».

«Это ты, что ли, новой формации?» — хохотал Роман.

Теперь Грызлов носится с идеей комиссии межвузовского контроля и уже числит себя ее председателем.

При этом Грызлов умудряется помнить и про личные потребности: делает для какого-то неизвестного поэта подстрочники известных немецких и французских авторов. Время для этого выкраивает в основном за счет скорости передвижения — носится по институту взмыленный. Только и слышишь: «Всё! Меня для всех нет! Я — улетел…» «Остынь! — как-то схватила его за рукав Полина. — Куда мчишь-то?» — «Надо, Поль, надо! Овес-то вздорожал, кормить Пегаса нечем! — пожаловался Ромка. Но дело не забыл: — Передай Леоновой, чтобы обеспечила явку: на общество трезвости — десять человек, на партконференцию — пять!»

Одна Железная Лена не дает ему себя подгонять. «При пожаре звоните 01», — говорит ему.

«Как его учили», — усмехается Леонова.

Нет, уж лучше Глеб, чем Роман.

Полина снова повернулась лицом к морю, к солнцу. До чего же оно здесь оглушительное, ошалеть можно!

«Нет, пока светит солнце, я живу!» — подмигнула плотной сверкающей сини. Сквозь сощуренные ресницы лучи дробились, рассыпались широким радужным веером.

Переизбрание? Характеристика? Может, и в самом деле у Глеба руки до этого не доходят? Ведь у него куча дел — Полине и в кошмарном сне не приснится: приказы, отчеты, ответы на «инструктивки», распределение нагрузки, стажеры, аспиранты… Да еще собрания, советы, конференции. И везде не просто посидеть, а — с идеями. И каждый раз — с новыми.

Глебу еще памятник поставить надо, что согласен вести этот воз…

…У кромки прибоя Дашка строит башенки из сырого песка. Строй, дочка, строй! Самое время. Потом они уже не будут так хорошо получаться…

Опять за свое! Отвела взгляд от Дашкиных песчаных замков, перевернулась на спину.

— Ну что ты все вертишься? — сонно промычал Володя.

И впрямь, чего ей не лежится? Море, волны, песок. Рядом Володя и Дашка. Оба здоровые. Что еще надо? Дыню! Как она забыла! Володя еще вчера вздыхал: «Какой тут рынок! А дыни! От одного запаха умереть можно!» Он их любит не меньше, чем Дашка. Вот спадет солнце, тогда… Нет, тогда будет меньше выбор. Надо сейчас.

«Дыню… Дыню… Дыню…» — выбивали волны.

— Ты куда? — разомлело спрашивает Володя.

— На рынок.

— И не лень? — ворчит беззлобно. — В такую жару?

— Я быстро. — И, натягивая на ходу сарафан, босиком бежит по горячему песку.

По рынку ходит, как по выставке: от одного ряда к другому. И каждый новый красочнее, пахучее, аппетитнее предыдущего. Горы фруктов — яблоки, груши, персики, — прилавки трещат от тяжести. На земле желтыми пирамидами высятся дыни, зелеными — арбузы. Резкие запахи укропа, кинзы и тонкий дынно-арбузный аромат.

Шум, гам, беззлобная перебранка, веселый торг.

— Почем дыни? — интересуется у загорелой колхозницы, хозяйки янтарной горы.

Рядом муж — небольшого росточка веселый мужичонка. Отчаянно черный, как и жена.

— Та по сорок уступлю, — отвечает, махнув рукой: мол, совсем задаром.

— Та мы ж по тридцать пять хотели, Мань, — простодушно вылупил на нее глаза муж.

— Не гавкай, — коротко посоветовала жена, и семейный конфликт был исчерпан.

Полина торговаться не стала — зарплата дает возможность не скаредничать. Времена ломбардов и экономии на спичках — в далеком прошлом. И потом, Из-за каких-то пяти копеек вносить разлад в семейное счастье супругов? Хватит.

Перед отъездом опять повздорила с мужем. И ведь опять из-за пустяка! Какого, сейчас уж и не вспомнишь. Всё нервы, нервы! Ну зато теперь — отдых, полное расслабление. Полежат на песке, позагорают, наберутся сил на целый год.

— Ой, Полина Васильевна! — раздалось над самым ухом. — Здравствуйте!

Повернулась — Боровская! Мир, как известно, тесен, даже на рынке как следует не походишь, не понаслаждаешься! Только рот откроешь, как кто-нибудь из студентов в него заглядывает. Бешеная популярность — как у кинозвезд.

— Какими судьбами?

Боровская ушла из института вслед за Дротовым. Глупо вышло: Дротов не хотел извиниться в письменном виде за свою драку, а когда в деканате постарались нажать на него сильнее — покинул их альма-матер.

Боровская из солидарности тоже бросила учебу. Хотела ехать за Дротовым, но он исчез. «Мария Волконская, ни дать ни взять!» — разводили руками в деканате.

— Где вы? Как устроились? — Полина вдруг почувствовала, что соскучилась по своей группе и была рада даже не самому блестящему ее представителю.

— Я тут с моим «фирмачом», на конгрессе, — охотно объясняет Боровская, вынимая из сумки визитную карточку: «Е. Б. Боровская. Секретарь-переводчик», адрес, телефон. На русском и иностранном. — Восстанавливаюсь в институте…

«Да, недолго носила терновый венец самопожертвования», — подумала Полина.

Сетка с дыней больно натерла ладонь, и Полина переложила ее в другую руку.

— Давайте помогу, — засуетилась Боровская. — У меня тут машина. В смысле от фирмы. Подвезу.

— Спасибо, мне рядом.

— Полина Васильевна, я хотела вас спросить… — начала Боровская и запнулась. — Я… мне… В общем, вы не знаете адреса Дротова?

— Знаю. Приходите вечером в «Чайку», комната сорок восемь…

Перед самым отпуском Полина получила от Дротова письмо с пометкой воинской части.

«Тут много воды, много неба и вообще всего навалом. Простор. И тишина…» — писал он. Целая поэма о море, о случившемся — всего несколько строчек:

«Я думаю иногда (часто — нет времени) — все, что произошло, — закономерно. Я что-то здорово запутался в своих отношениях. С людьми, с жизнью. И корабль — самое подходящее место, чтобы все распутать…» И приписка: «Извините за возможные грамматические ошибки — давно не повторял правил. И еще — мне так хочется назвать вас «Полина». Хотя бы один раз. Можно?»

После некоторого колебания показала письмо мужу — у них не должно быть тайн. Володя пробежал его глазами, насупился и ничего не сказал. Но в его молчании она прочла неодобрение.

— Дыня пришла! Дыня-дыняшка! — хлопает в ладоши Дашка, облизывает губы. — Будем есть?

— Да. Где папа?

— Ушел.

— Куда?

Дашка пожимает плечами.

— Знаешь, давай ее зароем. Она охладится, а потом…

Дашка делает кислое лицо, не соглашается. Закапывают дыню — так, чтобы ее окатывало прибоем. Полина устраивается у кромки. Шумят волны, шуршит галька. Солнце, покой. Только…

Как же он мог оставить Дашку одну? Правда, ребенок у них послушный, без родителей — никуда. И все же — это море. Мало ли что…

В последнее время Володя стал неразговорчивым, все чаще смотрит на нее и Дашку невидящим, ушедшим внутрь взглядом.

Дашку он, конечно, любит, но как-то «со стороны».

Перед самыми каникулами Дашка поделилась: «Ма, мы в классе роту организовали. С командиром, с подразделениями — все как у военных!» — «Зачем вам как у военных?! — всплеснула руками Полина. — А как классный руководитель это восприняла?» — «Она у нас в руках, — насмешливо мотнула головой Дашка. — Мы знаем, куда она ходила во время нашей самостоятельной. Мы послали двух дозорных, и они выследили: она ходила в гастроном!..»

Ночью, когда долго не спалось, Полина осторожно укорила: «Володь, почему ты так мало уделяешь Дашке внимания?» — «У тебя это лучше получается», — улыбнулся он и дернул шнур торшера…

Ну где можно столько пропадать? Неужели опять потянуло? Господи, как все было хорошо в последнее время: работал, совсем, кажется, забыл, что существует бутылка. Только однажды сорвался — итальянцы приехали, «размочили». Но здесь, на отдыхе, — ни разу. «Только море, воздух и пепси-кола», — пообещал перед отъездом.

Неужели не выдержал? Поднялась, вытянула шею в сторону кафе-стекляшки и находящегося по соседству специализированного магазинчика. Разве отсюда увидишь! Сходить поискать? Она улыбнулась, представив, как бегает вокруг и спрашивает: «Вы тут мужчину в синих плавках не видели?»

Снова легла. Но, поворочавшись еще некоторое время на песке, вдруг предложила:

— Даша, пить хочешь?

— Не-а, — отвечает Дашка. — У нас же дыня. Ма, она там не замерзнет?

— Потерпи немного. Отец придет, тогда…

Только теперь Полина стала понимать маму. «Знаешь, последнее время я боюсь радоваться, — призналась она как-то. — Только, обрадуешься, как непременно что-нибудь случится — то ли у Татьяны, то ли у тебя…»

— Спишь,? Или уже проснулась? — услышала над собой.

— Володя! — заулыбалась и вскочила на ноги. — Где ты был?

— Знакомого встретил. Он, оказывается, тут по соседству отдыхает.

— А я уж было… — виновато глянула в трезвые глаза мужа. — Ну, теперь — пир! У нас с Дашкой для тебя дыня в холодильничке!

— Дыня! Дыня! — Дочь бросилась ее откапывать.

Полина поднесла ломоть ко рту и вдруг положила на место, почувствовав, что ее сейчас вытошнит. С чего бы это? А когда они пошли с Дашкой купаться, спросила:

— Даш, ты хотела бы сестренку?

— Не-а, — ответила она набитым ртом. — Давай братишку.

— Ладно, я подумаю, — рассмеялась. А про себя решила: «Назову Сашкой. Это, — и для девочки и для мальчика…»

Во время обеда Дашка то и дело теребит отца:

— Пап, а мы на велике сегодня катались! Пап, а вечером покатаемся? Пап, а ты пойдешь с нами?..

Володя пожимает плечами и принимается есть суп. Ест вяло, словно одолжение делает.

— Невкусный? — спросила и разозлилась на собственный тон — заискивающий и извиняющийся, будто она сама такой приготовила.

— Да нет, ничего…

— Знаешь, кого я сегодня встретила? Боровскую! Ту самую!

— Что она тут делает?

— То же, что и мы, — загорает. С каким-то фирмачом — у него вроде бы конгресс. А заодно ищет Дротова.

— Тут, на побережье? Ну и как — успешно?

— Вечером придет за адресом. Я ей обещала. Деваться было некуда.

— Обещала так обещала. — Володя пожал плечами, снова ушел в себя.

Полине стало не по себе. «Ему с нами неинтересно», — подумала с упавшим сердцем.

Странный какой-то сон. Будто лежит на пляже, шумят волны, шуршит галька, — и видит небо. Такое же глубокое и синее, как всегда, но только все исчерченное черными полосами. Это потому, что смотрит она на него сквозь ветви голых деревьев… Странно: деревья голые, осенние, а небо синее, июльское. Полина понимает, что этого не может быть — сейчас ведь лето! Но это — есть. Странно. Так странно…

Утром, едва проснулись, Володя стал собираться в Москву:

— Завтра придется лететь, нужно.

— Как? Почему? — оторопела Полина. — Ведь только пол-отпуска прошло!

— Понимаешь… Приятель… я тебе говорил, что встретил его? Так вот он сказал, что «Прогресс» срочно ищет переводчика с фарси. Работа интересная и денежная. — Подмигнул жене и, не встретив ответной улыбки, поторопился отвести глаза. — Перевод сделаю — пальчики оближешь… Надо с редактором встретиться.

— Так срочно? А как же мы? И в Отрадное обещали…

— Без меня. А позже я к вам прилечу…

— Просто тебе надоело! Разве я не вижу? Скучно с нами — так и скажи! — Вскочила с постели, вышла на балкон.

Постояла, остыла, вернулась в комнату. Володи там уже не было…

Разрослось Отрадное — не узнать! Новые улицы, целые кварталы. Сколько лет не была тут? И мать постарела, и Таня. С мужем сестра разошлась: пил.

Стыдно признаться, но Полине здесь быстро стало скучно. За два дня переговорила обо всем, а на сегодня вроде ничего и не осталось. Странно, в Москве ей снилось Отрадное, его нагретые солнцем улицы, а приехала — ходит по дому, по саду как чужая.

А двор — как десять лет назад. Неужели десять? Нет, больше — двенадцать. Только Пальмы нет, а ее щенков мать раздала — из-за Дашки, после ее возвращения из больницы.

Те же ступеньки, на которых встретила Володю с помойным ведром в руках. Дверь, над ней он тогда повесил плакат: «Нам семнадцать!» А соседи все смотрели и удивлялись: «Так сколько у вас новорожденных-то?» Тот же сад с теми же «дурацкими грушами». Только плетеной корзины нет — изломалась…

Ну почему у них с Володей все так получается? Казалось бы, живи и радуйся: у обоих интересная работа. Дашка здорова, все хорошо — чего еще не хватает? Просто нужно найти подход друг к другу, а вот и скандал перед отлетом Володи: не сдержалась, накричала, стала обвинять его бог знает в чем. Он обиделся, не разговаривал. В аэропорту простился сухо. И был прав: летит договариваться насчет работы, а жена тут со своими бабьими штучками. Сцены закатывает. Разучилась уступать? А еще сильной себя считает!

Не права, не права! Вот поедет и скажет ему об этом. Прямо сейчас…

Домашний телефон упорно не отвечал: звонила из аэропорта Ростова, потом из Внукова, из метро — не отвечает. К лучшему, решила, сюрпризом — больше радости.

Дома мужа не оказалось. «С редактором работает», — догадалась. Он же говорил, что по последнему переводу ему набросали кучу замечаний.

До чего же хорошо вернуться в свой дом! Ходит по комнатам, коридору, трогает стены, вещи. Все здесь такое теплое, такое родное. Дашкина майка, брошенная на стуле. Велосипед со спущенным задним колесом. Володины пепельницы… На кухонном столе — грязная посуда, остатки еды. «Ох и уборки!» — вздохнула привычно. Зажгла газ, поставила чайник — ТЭЦ на ремонте, горячей воды нет.

И тут, между газовой плитой и мойкой, увидела наполовину опустошенную бутылку «Столичной». Неужели опять? — бессильно опустилась на стул. Почему вдруг? Ну почему? Все же было так хорошо… Встала. Подошла к шкафчику рядом с мойкой — сюда Володя обычно складывает пустые бутылки. Протянула руку к дверке, но тут же отдернула: нет, не будем опускаться до проверок! Иначе повторится то, что было на юге. Хватит ссор, скандалов, надо сделать вид, что ничего не заметила. Он поймет и устыдится… И все же стало неприятно, словно по ошибке зашла в чужую квартиру. Выключила чайник — убираться и мыть посуду расхотелось; ушла в спальню, легла поверх одеяла…

Наверно, она уснула. Во всяком случае, не слышала, как Володя открыл дверь, входил. Разбудил голос мужа:

— …Нет, еще не успел. Только собираюсь… — говорил он с кем-то по телефону. — Послушай, я не оставил у тебя свои часы?..

До чего же рассеянный! Нет, просто Володя у нее очень цельный — отдается работе так, что все остальное для него не существует. Это она, Полина, на атомы распыляется — и туда и сюда, и одно и другое. А Володя — нет.

— …Да нигде больше не мог, я же прямо домой поехал. Посмотри у себя…

Снова пауза. Вот сейчас встанет, подойдет тихонько сзади, закроет ему глаза — пусть угадает! Приподнялась было с кровати, но тут из кухни опять донеслось:

— Нашла? Где? На полочке в ванной? Ну хорошо, а то я думал, выронил из кармана, когда одевался…

Ее словно кто толкнул назад; так это он с женщиной разговаривает? «А почему бы нет? — усмехнулась пришедшей в голову нелепице. — Мало ли редакторов — женщин?» Снова поднялась, но невидимая рука, толкнувшая на кровать, вдруг опять пригвоздила к месту: а при чем здесь полочка в ванной? Почему «одевался»?

— …Слушай, я устал, хочу спать. Давай обсудим это завтра, хорошо? Нет, по прошлому году нельзя судить: туда же могли провести асфальт. Так что не забуксуем, не бойся. До завтра, Ева! Целую!

Трубка бухнулась на аппарат, и Полина сразу вдруг обмякла…

…Почему муж так бледен? Стоит над ней и трясет за плечи. А слов никаких не говорит: губы шевелятся, а слова не выходят — так странно! И глаза у него какие-то странные: огромные-огромные, в пол-лица. И чересчур круглые, словно циркулем нарисованы. И как-то неестественно выпучены — будто их выдувают изнутри. Все больше и больше. Странно. Так странно…

— …Лина, ты слышишь?! Ты меня слышишь, Лина?! — кричит Володя в самое ухо. — Слышишь?..

«Ну конечно, слышу, чего кричишь? Слышу и вижу — каждую складку, каждую черточку на лице: оно совсем рядом. Такое близкое, такое родное… Как оброс — давно не брился, что ли?..»

А он, бледный и испуганный, все тряс и тряс за плечи:

— Слышишь? Слышишь?

«Ну что ты так волнуешься, глупый? Я же здесь. И ты тоже. Я и ты, мы вместе. Значит, все хорошо. Не надо так нервничать — у тебя же давление. Не надо. Сейчас скажу ему об этом. Возьму и скажу. Нужно только разомкнуть губы. Совсем небольшое усилие — и скажу. Он услышит, перестанет волноваться и кричать…

Встану. Сейчас… Сама, не надо ничьей помощи.

Зачем он меня трясет? Володя, скажи ему! Что ему от меня надо? Как противно воняет его халат — йодом, новокаином… Пусть он оставит меня в покое. Скажи ему, Володя. Зачем он делает мне больно? За что? Мне больно, больно, больно!..»

Нет, когда выписалась из больницы, все было хорошо: ни боли, ни воспоминаний. Голова тупая, тело бесчувственное, словно замороженное…

Но постепенно заморозка стала отходить. И началось…

«На полочке в ванной… оставил…»

Зачем оставил? Почему именно в ванной?

«… Когда одевался…»

Значит, до этого был раздетым? Значит… Нет, лучше не вспоминать. Лежать и ни о чем не думать. Уходя, Володя так и сказал: «Лежи, набирайся сил и ни о чем не думай…»

А куда он пошел? Где сейчас? Сказал — в библиотеку. А если…

Нет, никаких «если»! Надо верить. Если уж мужу не верить, то кому ж тогда?

Утром Володя заботлив. Не дает ей ничего делать.

— Тебе чаю? Может, есть хочешь?..

Она отрицательно мотает головой, но Володя не унимается:

— Конечно, хочешь! Ты же вторые сутки не ешь! — Смотрит на нее настороженно, и она первой отводит глаза. — Нет-нет, не поднимайся. Я сам! — Самоотверженно бросается в кухню.

Через минуту оттуда доносится веселый звон падающих крышек и разбитых тарелок. «К счастью, — безрадостно отметила про себя. — Пусть бьет…»

— Лежи и ни о чем не думай… — Целует, уходя: заказал книги в библиотеке.

Конечно, ему надо в библиотеку. Володя следит за всеми новинками литературы. Отечественной и зарубежной. А она отстала: в последнее время ничего, кроме сборников научных трудов, не читает. Конечно, Володе с ней неинтересно. В том-то все и дело. «Остановилась на достигнутом», — как пишут в их многотиражке. Успокоилась. Может, большинство женщин ее обскакали? Может, эта… как там ее? Ева?.. Стоп!..

Дотянулась до истрепанного номера «Иностранной литературы» на Володином столике. Открыла наугад. Рубрика «Литературные иллюстрации». Интересно, что они тут иллюстрируют? «Челюсти», — прочла название. Перевод с английского. Пробежала глазами первые страницы. И вздрогнула: «Женщина развалилась пополам. Рыба с жадностью заглатывала куски…» Господи, ужас какой! Как это можно читать?

Отложила журнал, несколько минут лежала, представляя себе окровавленную, загрызенную хищным животным женщину.

«Все они хищницы, — сказал ей как-то Володя. — Помельче, покрупнее, но суть — одна. Только ты у меня — исключение…»

Нет, Ева — какая-нибудь особая, неземная женщина. Кинозвезда — не меньше. «Все о Еве» — был когда-то такой фильм. И еще: «Ева хочет спать»… А чего хочет она, Полина? «Верните мужа Линке Сизовой»? Как она, должно быть, смешна со стороны! Надо бы просто рассмеяться. «Беда русских в том, что они слишком серьезно себя воспринимают», — как сказал Володе один француз. Ну же! Улыбнись и забудь… А если не улыбается? Ну никак! Что тогда? «По прошлому году нельзя судить…» Значит, не первый год встречаются. Ездили куда-то вместе, а она, Полина, и не знала! Но этого не может быть! Володя ей всегда все рассказывал. В деталях, с юмором.

«Не застрянем…» Куда-нибудь далеко собрались. Страсть мужа к новым местам Полине хорошо известна. А где они вместе были после той «бородинской эпопеи»? Все некогда, некогда. И Володе приходится одному. Вот и в прошлом году на Вологодчину на своем «Москвиче» мотал. Полина вспомнила, что здорово тогда переволновалась: задержался на целую неделю. «Дороги развезло, еле выбрался», — объяснил, вернувшись. Забуксовал. Вместе с этой? Евой… А Полине сказал, что собирал вологодский фольклор. Неужели так запросто соврал? Он — такой болезненно честный, такой беспредельно порядочный. «Забуксовал…»

Кому же теперь верить? И как жить дальше?

Собрать всю свою волю и уйти. Прямо сейчас. Написать записку: дескать, не разыскивай, не стоит — и уйти. У нее, в конце концов, тоже есть гордость.

Нужно только встать — это ведь так просто. Спустила с постели ноги, обвела взглядом комнату. Володины очки, брошенные поверх стопки газет на ночном столике. Их ему прописали недавно, и он их надевает лишь в крайних случаях — когда забывает, что на него смотрят.

Пижамные брюки. Васильковые — его любимый цвет. Полина купила к двадцать третьему февраля, академический час выстояв в фирменном магазине «Весна»…

Володин ей подарок к Восьмому марта — египетские духи…

На подоконнике черным немым укором Дашкин школьный фартук (так и не пришила отпоровшийся волан на его правом плечике).

И Володина наспех сброшенная несвежая майка. В другое время Полина ее тут же замочила бы, постирала…

Хороша супруга! «Завтрак — в синем термосе, обед — в красном». А театры, концерты? В кои-то веки на итальянцев билеты достал, а она…

А вечера? Эти святая святых любой нормальной семьи. Что она, с дочкой занимается? Мужа ублажает? Радуется, если он уснет первым: «Хоть статью допишу: сроки!» Да, тут святой взбеленится, не то что мужчина!.. Надо же ему чем-то заполнять пустые ячейки. «Уходи, — просил не раз. — Займись семьей, домом. Проживем без твоих ста шестидесяти».

Нет, ей положительно нравится, как Володя разговаривал с этой… с Евой. А с Полиной? Робкий, закомплексованный. Так ведь это она, Полина, сделала его таким. Покорным и зависимым от ее услуг. Слабым, безынициативным.

Вспомнила вдруг случайно слышанный разговор мужа со своим приятелем:

«Слушай, старик! Зачем тратить усилия? У них это гораздо лучше получается. Только полезешь в карман за ключом, чтобы открыть дверь, смотришь — она уже открыта. Только поднимешь руку, чтобы вызвать лифт, смотришь — он уже вызван. Женщина это делает быстро и безболезненно. Зачем же нам пыжиться?»

Но с Евой-то «пыжится». Потому что с ней — он вожак, добытчик, лидер первобытной силы…

Какое глупое слово: измена. Глупее не придумаешь. Ну, не осилил он верности. Не все же такие сильные, как она. Да и кому это нужно?

«Если муж мне изменит, я этого просто не замечу», — говорила ее старшая сестра Таня. А потом взяла и выгнала из дома.

Татьяна вот смогла. А Полина — нет. Даже когда Володя здорово зашибал, даже тогда… Но именно тогда-то и не смогла. Может, все из-за того же чувства вины? Сознания, что недодает ему чего-то? Не потому ли, что изначально все это предназначалось другому?

Толик… Счастлив ли он? У него своя семья, ребенок.

Отрадное. Можайское море, дождь, пахнущий ромашками… Лифт и его поцелуи, от которых мутился рассудок…

Неужели все это было с ней? В каком же веке все это было?

А сейчас?

И вдруг остро, до обморочного провала в сознании, пронзила мысль: сейчас ей нужен только Володя. И никто больше. Никто, никогда. Потому что он — часть ее. Столько отдано, столько вложено в него души, что оторвать, разобраться, где «ее» и где «его», просто невозможно.

«Буду не замечать, — малодушно решила про себя. — Притворяться, что не помню. Сделаю все, только бы не ушел. Только бы был рядом…»

Странная штука — душа. Откуда там все берется? Ведь ни молекул, ни атомов — ничего. А такие твердые, нерасчленимые сплавы получаются! Просто диву даешься: откуда? И хотела бы, может, разбить, рассыпать и замесить все заново, а вот поди ж ты — не получается!

Впрочем, в одном иностранном журнале прочла, что какой-то ученый взвесил душу: ноль целых, ноль, ноль… и еще много-много нолей с единичкой. Так что, кто его знает! Может, все же она материальна, душа наша? Но тогда… Нет, лучше об этом не думать. А то получится, что ты так уж напрочь повязана. Как там говорила тетя Катя: «Не верить — проще»? Ну конечно, проще! И главное — спокойнее. Ведь если верить тете Кате, то виновата в том, что случилось, сама Полина. Потому что проглядела какой-то знак, поставленный на ее пути, промчала мимо или свернула не в ту сторону. Когда? Почему?

Да ерунда все это! Нет никаких знаков. Жизнь состоит из случайностей.

Потянулась к транзистору, который Володя заботливо поставил рядом, нажала клавишу. По «Маяку» — оперная музыка. «Хор девушек из оперы Верстовского «Аскольдова могила», — объявила дикторша очередной номер. «Как раз то, что надо», — усмехнулась невесело Полина.

«…И зачем мы, горемычные, родились на белый свет?..»

Ну почему это случилось именно с ней?

Взяла с туалетного столика зеркало, посмотрела на себя. Бледное, вытянутое горем лицо. «Как у простуженной овцы», — с отвращением швырнула зеркало на столик. Ну можно ли любить женщину с таким выражением лица? Тут не только с Евой в Вологду — на край света сбежишь, лишь бы не видеть этой удрученной физиономии.

Девушки из «Аскольдовой» хором жаловались на жизнь.

Выключила транзистор, закрыла глаза. Но тут же снова открыла, снова схватила зеркало. Надо хоть тени наложить, подкраситься немного. Скоро придет Володя, насмотревшийся на молодых, красивых женщин со здоровым румянцем — в Ленинской библиотеке их навалом, со всего Союза. А она лежит, как труп в «Аскольдовой».

Ева, наверно, следит за собой. Не то что она — в лифте только и смотрится в зеркало и губы на ходу подкрашивает. И после этого называет себя женщиной! Это еще подвиг со стороны мужа — терпеть ее столько лет!

Где же косметичка? Когда пользовалась ею в последний раз? На Восьмое марта? Нет, кажется, на девятое.

Нашла все же. Вместе с тюбиком помады подцепила несколько скрепок и огрызок карандаша. Ева небось не засоряет свою косметичку посторонними предметами.

Володе как будто нравилось, что она не носила на себе никакой «штукатурки». «Так — естественнее», — говорил он когда-то. Но это было давно! А теперь? Нужно ему это ее бледное, безрадостное естество?

Поднесла тюбик к губам и вдруг услышала поворот ключа в замке. Володя! Бросила помаду и косметичку в ящик столика, схватила «Иностранную литературу». Сердце забухало — гулко и часто.

— Ну как? — заглянул к ней в комнату Володя. — Просвещаешься?

Сквозь его беспечную улыбку проступала настороженность и неумело скрываемое беспокойство.

В истории своей болезни, случайно оставленной дежурной сестрой, она прочла: «Частичная потеря памяти». Володя, конечно, волнуется, насколько это частично и не станет ли она задавать вопросы.

— Нормально, — ответила Полина и тоже улыбнулась.

— Я сейчас, — пообещал Володя. Через минуту из ванной донеслось приглушенное шипение воды.

— Ну, хватит, а то будешь слишком умной! — Дернул, вернувшись из ванной, шнур торшера и лег рядом, притянул ее к себе.

Благодарное чувство нежности к мужу теплой волной прошло по телу. Пальцы забрались в его густые, влажные после душа волосы, нащупали знакомый бугорок от шрама на затылке. Ее пальцы знают здесь все: каждый волосок, каждую родинку, начиная с той, что на левой мочке его уха… «Господи, ведь ты такой мой, Володя! Неужели?..»

Володя проводит своими колючими, недавно отпущенными усами по ее щеке, шее, смешно щекочет кожу. Его рука скользит все ниже, ниже…

Нет, она не хочет его замечать. Этот тонкий, едва уловимый запах женской косметики. После болезни у нее так обострилось обоняние, что она совершенно точно могла сказать, кто из жильцов проехал в лифте.

Ну и пусть! Пусть себе пахнет. «Шанель», говорят, одни из самых дорогих духов. Женщины за ними гоняются. Полине тоже следовало бы пользоваться духами. Египетские, Володин подарок, так и стоят неоткрытыми. Обязательно откроет — завтра же. Володя, наверно, любит, когда женщины пользуются хорошими духами… «Шанель»… Как и в прошлый раз, когда нагнулся над ней. Просто дышать нечем.

Она чуть отстранилась, но Володя почувствовал.

— Ты что? — спросил, обдавая ее разгоряченным дыханием.

И, сама не зная, как это произошло, она вдруг выпалила:

— Я все знаю, Володя.

Он замер, мускулы напряглись, стали каменными.

— Что «все»? — спросил не сразу.

— Все. Я слышала тогда… Помню всё, до единого слова.

— Ну что ты выдумываешь? — Он попытался засмеяться. — Что ты вбила себе в голову? Ну, иди сюда, глупенькая, — привлек ее к себе.

— Нет! — вскочила с постели, включила свет. — Не притрагивайся ко мне! Неужели так вот можно, Володя?! Неужели можно лгать — и быть счастливым? Кому же после этого верить?! Как после этого жить, Володя?..

— Ну к чему истерики устраивать? — В его голосе послышалось раздражение. — Тише, соседи услышат. Ну, успокойся! — уговаривал, не решаясь подойти. — Ну, случилось… С мужчинами бывает.

— А с женщинами? — спросила, но муж, кажется, не расслышал. — И кто такая Ева? — Он снова не расслышал.

— Больно, обидно, — продолжал. — Так ведь не казнить же за это вечно? Есть вещи, с которыми надо мириться. Как с болезнью.

— Мириться? Ты так считаешь? — опустилась на стул, все еще держа в руках простыню. — Мириться… Ладно, я подумаю.

— Вот и правильно. Ляг, успокойся, поспи. Ничего особенного не произошло. Я здесь, с тобой. Милая, нервишки тебе подлечить надо. Выбрось все из головы, пустое это.

Как странно сидеть вот так — сидеть и ничего не делать. И ни о чем не думать. Просто смотреть на прохожих. Все бегут, все куда-то торопятся, а она — сидит.

Скамейка мокрая, потому что идет дождь. Деревья голые, потому что наступила осень. Троллейбус стоит…

Нет, уже пошел. И деревья не все голые. Только тополя. И то потому, что на них напала какая-то болезнь. То ли тля, то ли еще что-то. А другие — липы там, березы — еще держатся. Еще шумят на них листья. Пожухлые, правда, линялые какие-то, но шумят, трепыхаются…

Ева… Какое все-таки странное имя. Или?.. Ну да, конечно же! Ева — первая женщина… Первая Володина жена — Евгения Витальевна. Антонова — ее новая фамилия. Как это ей сразу не пришло в голову?

Как-то давно, в тяжелом пьяном сне, муж бормотал эти бессмысленные, как казалось тогда Полине, сочетания. Но это же было так давно! Все мхом покрылось, сам уверял. Значит, соврал. Все же она, Женя. Евгения. Но почему открыто не сказал? Раз уж так получилось, раз он не может без нее. Это же просто непорядочно, Володя!

У Полины было такое чувство, что она что-то так и не вспомнила. Самое главное. Что?

Скамейка… деревья… троллейбус…

Все куда-то бегут, спешат куда-то. А ей торопиться некуда. Разве что домой? А что там одной делать? Дашка — у матери в Отрадном, Володя еще не пришел — она только что набирала свой номер. Засиделся в библиотеке? Или…

Как это унизительно — ждать того часа, когда можно будет вернуться домой. Чтобы непременно — позже мужа. Сидеть на этой холодной, пропитанной дождем скамейке и ждать. Как это недостойно. Но она ждет.

А может, она просто дура? Сидит и переживает тут под дождем. «Ничего не произошло» — так ведь сказал Володя. Ему лучше знать — он ведь умнее, опытнее ее. А ей нужно учиться, перенимать чужой опыт.

«Заведи и себе романчик, — явственно слышала голос Галки Леоновой, — и все встанет на свои места. Я знаешь как поступаю? Когда мне звонят с работы мужа и передают по его просьбе, что Борис Михайлович, дескать, сегодня задержится, я спрашиваю: «А вы меня не подведете?»…»

Как многого Полина, оказывается, не знает. Учиться, учиться и еще раз учиться!

Чему? У кого? Может, у этой вот молодой женщины, которая только что выпорхнула из метро. Не замечая ни дождя, ни слякоти, словно на крыльях полетела к табачному киоску, схватила пачку «Явы» и на тех же крыльях впорхнула в подошедший троллейбус. Она явно счастлива — это видно невооруженным глазом.

И вот эта, которая звонко шлепает по лужам, — она тоже счастлива. В ее взгляде, в походке — спокойная, слегка надменная уверенность знающей себе цену женщины.

Отчего она так уверена? Ей что, никогда не изменяли? Или она не знает об этом?

Коварная вещь — знания. Пока Полина не знала, не догадывалась, жила спокойно. И была счастлива. Но что изменилось-то? Ну, в этой самой объективной действительности? Почему она сейчас так несчастна?

Скамейка… деревья… троллейбус… Счастливые, довольные жизнью женщины…

Хотя нет, не все, кажется, одинаково счастливы в этом мире. Вот эта, например, еще и не такая старая женщина в черном плаще на соседней скамейке. Озираясь по сторонам, женщина в черном отщипывает от спрятанного в ее хозяйственной сумке батона кусочки и украдкой, когда никто не видит, отправляет их в рот. Жует, почти не двигая челюстями, — чтобы прохожие не заметили. Ей, похоже, и поесть-то негде…

Или этот вот чистенький старичок с авоськой, который никак не может перейти улицу. Только опустит ногу с тротуара, как какая-нибудь машина перережет путь, обдав его грязными брызгами. Старичок снова уберет ногу, посмотрит по сторонам. Снова спустит на проезжую часть — осторожно, словно пробуя ее надежность. И снова — дж-жик! И фонтан грязных брызг.

Полина встала с лавки, подошла к старичку и, взяв его под руку, перевела на противоположную сторону.

Когда она возвращалась на место, женщина в черном сидела с закрытыми глазами, откинувшись на холодную, пахнущую сыростью спинку скамейки. Услышав шаги, она открыла глаза, поднесла руку к горлу.

— Вам плохо? — спросила Полина, садясь рядом.

Женщина покачала головой, не размыкая бледных озябших губ. Некоторое время они сидели молча.

— Я смотрю, вы тоже одна? — повернулась к Полине женщина. — Вам тоже некуда торопиться? — Полина опустила голову. — Как это грустно однажды осознать, в самом конце пути, что ты никому не нужна… Даже единственному сыну!

— Ну почему вы так решили? Может, это вам просто кажется?

— «Кажется»! — горько усмехнулась женщина. — Это вытекает из всей линии его поведения…

«Вытекает из», «линия поведения» — весь их педагогический набор.

— Вы — учительница? — спросила Полина.

— Как вы догадались? — вскинула глаза женщина. — Да, я веду начальные классы. — И, вздохнув, продолжала: — Всё — ему. Муж рано скончался, и я осталась одна с пятилетним ребенком. Воспитала, дала образование. А теперь… Вот, не далее как вчера, — вспоминала школьная учительница, — я его спрашиваю: «Почему ты так поздно, Александр?» — «С друзьями задержался». Я, естественно, напомнила, что на первом месте у него должна быть семья. «У меня, — говорю, — сердце кровью обливается смотреть, как твоя Марина мучается, как прислушивается к телефонным звонкам, к лифту. Она же беременна. Ведь можно же было позвонить». Разве я не права? — Она заглянула Полине в глаза. — «Каким, — говорю, — твой ребенок после этого будет?» Молчит. «Ты же не хочешь, чтобы он неврастеником каким-нибудь родился?» Молчит. Я спрашиваю: «Ты что, уже и слова для родной матери не находишь?» Опять молчит. Ну, я и говорю: «Раз родные люди не понимают друг друга, значит, им нет смысла жить под одной крышей». Ну разве я не права? Я же все для них — и холодильник купила, и… — Женщина залилась слезами. — И жена его, дура брюхатая… Простите пожалуйста. Я же ее защищала. И ее ребенка! А она… В общем, они-то помирились, муж снова хороший, а мать — плохая. Ну я смотрела-смотрела, как они молча собирают вещи, а потом не выдержала и говорю: «Ладно, оставайтесь, а я уйду». Так он, думаете, остановил? Хоть слово сказал?

— Он, видно, знает, что с вами лучше не спорить, — мягко заметила ей Полина. — Ведь мы, матери, какие? Нам — слово, а мы им два. Мы же не можем не поделиться с ближним всем, что имеем. Особенно своим опытом, правда? — И тихо, говоря сама с собой, прибавила: — Наша беда в том, что мы всегда и во всем правы…

Женщина вдруг перестала плакать, взглянула на Полину:

— Вас как зовут? Полина Васильевна? Очень приятно. Меня — Мария Павловна, Если не секрет: вы кто по профессии? Ах, тоже педагог? Рыбак рыбака, верно? А вы заметили, что в нашей профессии нет счастливых семей? Статистика!.. Нет, он у меня не такой уж плохой, мой Сашка.

Полину откинуло на спинку. Сашка!.. Сашенька…

А где мой Сашка? Или моя…

Этого она никогда теперь не узнает…

И вдруг вспомнила — все до конца.

Белые халаты, женщина-врач, короткая команда: «В кресло. Срочно!» И пожилая няня, которая привязывала ей простынями ноги. А потом, в палате, все гладила Полину по мокрым волосам и тихо приговаривала: «А ты поплачь, поплачь, деточка. Оно и полегчает…»

Саша. Вот оно как…

«Володя, ну за что? Что я такого тебе сделала, скажи! Как же ты мог… с нашей Сашенькой?»

Полина встала с лавки и пошла. Без мыслей, без чувств, даже без боли.

Как пусто сегодня в городе. И как тихо. Почему вдруг стало так тихо?

— Эй, ты что? Совсем спрыгнула? — донеслось откуда-то издалека. Перед ее носом затормозило такси. Разъяренный водитель зло крутанул пальцем у виска. Только сейчас Полина поняла, что переходит улицу. — Есть больше надо! — посоветовал таксист уже мягче и рванул с места.

— Ну разве ж так можно? — возмущалась тетя Катя. — Всю неделю на одном компоте. Ну хоть супу-то похлебай.

Полина склоняется над тарелкой, делает вид, что ест.

— Что тебе снилось? — проникновенно начинает тетя Катя, гладя кота Тимку по облезлой спине. — Ты сегодня плакала во сне.

Это не она. Плакал какой-то малыш за стеной. Так горько, так безутешно, что у Полины разрывалось сердце. Наконец она не выдержала и пошла к соседям. Оказалось, родители оставили мальчугана одного, и он не выдержал одиночества.

— А-а-а! — кричал на высокой ноте. Все выше, выше, все трагичнее.

— Не плачь, пожалуйста, — попросила его Полина.

— По-че-му? — спросил малыш, не переставая рыдать.

— Потому, что мне страшно.

— А разве взрослым бывает страшно? — Он даже плакать перестал.

— Бывает. Еще как бывает!

— Ну да-а! — не поверил он и снова завел: — А-а-а!

Полина взяла его на руки, прижала к себе.

— Тебя как зовут, а?

Малыш не успел ответить — она проснулась. Лежит на животе, крепко обхватив мокрую от слез подушку…

— …Утром опять Володя звонил, — вздохнула тетка.

«Да, была однажды замужем», — невесело подумала про себя Полина.

— Но ведь жизнь-то не кончилась! У тебя же семья, дочь. — Полина еще ниже склонилась над тарелкой. — Ну что ты все молчишь да молчишь?

Полина положила ложку, встала, ушла в другую комнату, осторожно прикрыла за собой дверь. Стало тихо-тихо. Только ветер за окном воет. Жесткие окоченелые листья бьются в стекло. Вишни уже почти облетели, теперь черед остальных. Две яблони почему-то перестали плодоносить. «Давайте их заменим другими», — предлагала не раз Полина. Но тетке жалко их срубать. Она жалеет все живое. Даже сорняки. Раньше их выпалывала, а теперь ни сама этого не делает, ни Полине не дает. «Пусть растут, — отмахивается от попыток племянницы навести в саду порядок. — Как природа создала — так и пусть. Естественно. Кусочек дикого, нетронутого…»

И на ее грядках бурно и оголтело стал царствовать пырей и прочая «херба вульгарис».

А сейчас там пусто, тоскливо. Летом выпали какие-то нехорошие осадки — то ли из расстрелянного облака, то ли еще откуда, и все пожухло, завяло.

Да, стареет тетя Катя. Надо бы съехаться с ней, жить вместе. Она-то не против, но Володя не хочет: «Тогда по собственной квартире в смокинге ходить придется». Его тоже понять можно.

«Понять значит простить». Кто сказал такую глупость? Прощать — значит и карать, наказывать, так выходит? Тоже мне, мировой судья — Полина Сизова! «Грешат люди, прощают — боги».

А понять — отчего же, понять можно. И тетю Катю, и Володю. Одна чего-то хочет, другой так же страстно не хочет. Но у них есть какие-то желания, мечты.

А у нее, Полины? Только одно — лежать. Вот так, чтобы ее никто не трогал. Лежать, лежать и лежать. Ни о чем не думая, никого не видя. В душе пусто и холодно, как на теткиных грядках…

Последние дни лета: сегодня преподаватели приходят на работу. «Прошу считать меня вернувшейся из отпуска и приступившей…» — привычная, давно устоявшая форма заявления на имя ректора.

Полина тоже приготовила заявление. Но не то, которое ждет деканат. «По собственному желанию…» — сформулировано четко и ясно.

Неторопливо спустилась по темным, набухшим от дождя ступенькам теткиного дома, пошла выложенной битым кирпичом дорожкой к выходу. С трудом выбила ржавую щеколду и, надавив плечом, открыла заклинившую калитку.

На противоположной стороне улицы, наполовину прикрытый кустами, увидела Володин «Москвич», его самого, заспешившего навстречу.

— Здравствуй. Я тебя подвезу?

Она отрицательно покачала головой.

Володя хлопнул дверцу, нагнал Полину у автобусной остановки.

— Ну как тетя Катя? — спросил, прерывая неловкую паузу. — Здорова? — Полина пожала плечами. — Да-а, сдает Екатерина Владимировна. Надо уговорить ее переехать к нам — не чужие ведь… — Он заглянул Полине в глаза.

Она молчала.

— Дашка на днях приезжает. Ты бы пришла хоть, порядок навела дома…

При слове «дома» Полина повернулась, непонимающе глянула на Володю. Он не отвел взгляда.

— Возвращайся, а? Ты нужна нам… и Дашке, и мне… — Снова пауза. — Я знаю, что… И все же… Прости меня, Полина…

Подошел автобус. Володя втолкнулся вместе с остальными, пристроился сзади нее.

Ехали молча. Полина видела Володю, отраженного стеклом, и как он несмело приблизил лицо к ее волосам. Осторожно, чтобы она не почувствовала.

Нахлынувшее вдруг тепло больно защемило сердце. Ее качнуло, и она с трудом удержалась, чтобы не прижаться к Володе, чтобы устоять на ногах.

Выходя, остановилась, повернулась к нему, подала, прощаясь, руку.

— Ты мне так ничего и не скажешь? — тихо спросил Володя.

Полина медленно покачала головой. Ну что она может ему сказать? В голове пусто, так же как и в душе.

Повернулась, пошла к подземному переходу.

— Полина! — крикнул Володя, догоняя ее. — Подожди, тут письмо… От Дашки. Тебе написала, я не читал, не вскрыл даже…

Она сунула конверт в карман — прочитает в метро. И шагнула на ступени эскалатора.

— Ты мне позвонишь, а? — крикнул вдогонку Володя.

В вагоне, в тесноте, разорвала конверт. «Дорогая мамочка!..»

Полина улыбнулась, увидев знакомые каракули. В отличие от родителей, Дашка презирала чистописание.

«Обращаюсь к тебе лично, потому что знаю, что ты меня поймешь. И не будешь считать это детским капризом…»

Дальше долго и витиевато дочь убеждала мать, что она уже взрослая.

«Так что решение мое — вполне продуманно и серьезно…»

Господи, какое еще решение? Что ей опять взбрело в голову? Глаза Полины быстро забегали по строчкам.

«…Не вижу смысла продолжать учебу. Тут подвернулась возможность поехать с телятами в Томск. Оттуда напишу…»

Какие еще телята? Какой Томск? Ничего не понимаю! И что значит «не вижу смысла»? Дочь преподавателя — и не желает учиться! Да что она, сдурела, что ли?

Полина снова и снова перечитала неровные, налезающие друг на друга строчки, но так ничего и не поняла…

На скамейке возле института — всегдашние старички, старушки. Греются в последних лучах предосеннего солнца, обсуждают новости.

А вот — несколько юных, загоревших, с книгами в руках. Студенты? Они-то тут что делают? До начала занятий еще целая неделя! Ах да, сегодня день пересдач…

Увидела склоненные над учебниками головы, и вдруг заныло сердце: «Как же я без них буду?» Так захотелось подойти и погладить их сосредоточенные, усердно трудящиеся затылки. «Как же они без меня?» — снова екнуло сердце.

Но — стоп! — приказала себе. По незачетникам соскучилась? Решила — точка!

Да и чему она может их научить, если сама в этой жизни ничего не понимает? Ведь и тетя Катя тоже когда-то смогла все зачеркнуть, отказаться, добровольно уйти, как бы это ни было тяжело и больно. «Какой толк от знаний, если они не могут сделать человека счастливым?»

Преподаватели спешат — первый день всегда праздник. Все возбуждены, веселы.

— Ой, как ты загорела! — слышится со всех сторон. — Где отдыхала? На юге? В Прибалтике?

— Нет, в доме отдыхала. «Домашние грязи» — хорошее названьице?

— А как прекрасно выглядишь!

— Ну да, весь отпуск мечтала: скорее бы на работу, хоть тут отдохнуть…

Полине никто не говорит, что она хорошо выглядит. В глазах коллег — недоумение и сочувствие. От них ничего не скроешь — столько лет проработали вместе, видят насквозь.

В туалете вынула косметичку, занялась своей внешностью: тени — на припухшие веки, тон — на бледную, не успевшую загореть кожу и слегка — губной помады.

У стенгазеты «Знание — сила» — Галка Леонова в окружении других преподавателей: что-то оживленно обсуждают.

— Полина! Привет! — бросилась навстречу подруге. — Ты прекрасно выглядишь! На юге была? Хорошо отдохнула? — Полина кивнула. — А мы тут обсуждаем, на чье имя писать заявление. Ректор-то наш подал в отставку.

Полина подняла брови: ректор пользовался всеобщим уважением. В «верхах», говорят, его тоже ценили.

— И наш Сухоруков ушел… — выкладывала Галка последние новости.

— Сам ушел? — поинтересовался кто-то.

— Ушли, — уточнила Галка. — По собственному желанию. Понятно?

— Кто же вместо? Грызлов?

— Он тоже вроде уходит. Неприятности у него, Не декан теперь и знаменитый Краснов, просто преподаватель. Да-да! И всю конкурсную комиссию переизбрали…

— И наш совет — тоже, — подсказывает кто-то. — Сейчас, говорят, Железную Лену трясут. Не известно, удержится ли.

— Чему радуетесь? — распаляется Галка. — «Трясут»! Мы же все сейчас как на корабле! Никакой стабильности…

Полина нащупала в кармане разорванный конверт и, оставив коллег, направилась на кафедру.

Пробралась к телефону, сняла трубку. Секунду помедлила, потом, тряхнув головой, словно отбрасывая за плечи давно срезанную косу, решительно набрала номер.

— Володя? — Было так странно слышать собственный голос, назвавший имя, которое, казалось, навсегда забыла. — Ты знаешь, какой Дашка нам с тобой сюрприз преподнесла? — Принялась пересказывать содержание ее письма. — Я теперь вспоминаю: она говорила, что ее подружки в Отрадном собираются с каким-то эшелоном в Томск. Сопровождать рогатый скот. Она, видно, тоже собралась. — Полина с непривычки даже задохнулась. — Надо срочно вызвать на переговоры родителей. Они-то небось и не подозревают. Придется, наверно, лететь…

— Я вызову. Все сделаю, не волнуйся… Ох, ну и Дашка! — выдохнул то ли с осуждением, то ли с восторгом. — Дома всё обмозгуем, не волнуйся только.

Да, вот тебе и тихий, послушный ребенок!

Как-то Полина случайно прочла написанное Дашкой четверостишие. Она писала о луне и одиночестве. «Может, влюбилась? — подумала Полина. — Вроде рановато». Решила поговорить с дочерью по душам. Но сразу не получилось, а потом закрутилась, так и не выбрала времени. Теперь, чувствовала, одним разговором не отделаешься…

— Ты сегодня допоздна? — спросил Володя.

— Еще не знаю…

Вошла Галка Леонова и, взяв у лаборантки Верочки лист бумаги, стала писать заявление.

— На чье имя пишешь? — зажав трубку рукой, спросила Полина.

— На и. о. ректора. А ты уже написала?

— Написала…

— Ты мне? — не понял Володя.

— Нет, Галке…

Володя что-то говорил, но она уже прислушивалась к кафедральному шуму, привычным радостным жалобам: «Ох, сегодня опять на целый день! После кафедры собрание агитаторов, потом…» И снова защемило сердце: «А у меня день будет сегодня свободен. Зачем?..»

Быстро попрощалась с Володей и, став за Галкиной спиной, стала наблюдать, как она старательно выводит:

«Прошу считать меня вернувшейся из отпуска и приступившей к работе».

Полина медленно скомкала в кармане заготовленное заявление…

РАССКАЗЫ

МИНИ-МИЛА

— Эй, парень, сигаретка есть?

Мини расправляет свои широкие, как футбольное поле, плечи, делает глубокую затяжку и молча в упор смотрит на собеседника.

— Ты что, оглох? — возмущается тот.

Наконец она достает из заднего кармана джинсов сигареты и, презрительно сплюнув, изрекает:

— На, бери. Только я не «он», а «она», — и с нескрываемым наслаждением наблюдает, как до него доходит истина: ее принадлежность к прекрасному полу.

Мини-Мила была раза в полтора выше самой рослой из нас. И раза в два толще самой толстой. Ее часто принимали за парня, за слишком толстого мальчика. Она не обижалась: ей нравилось ставить людей в тупик. И в то же время Мила считала, что все ее любят. Мы в группе старались поддерживать эту иллюзию. По-своему мы ее, конечно, любили и оберегали. Но это была любовь-жалость, скрывающая собственное превосходство. Мне это удавалось, очевидно, больше других. Поэтому Мила считала меня лучшей своей подругой. Только мне доверила она то, что прятала так старательно от остальных сокурсников: ее мать вовсе не какая-то шишка в министерстве, как знал с ее слов весь институт, а скромная труженица полей где-то в средней полосе России. Здесь, в Москве, она живет у своей больной тетки. Мила буквально носит ее на руках: в туалет, в ванну, на прогулки. Благо бог силы дал. А все думали, что она беззаботно живет отдельно от родителей, которые снимают ей частную квартиру: одета она была все же о’кей!

Разумеется, никаких авторитетов для Мини не существовало: ни возрастных, ни должностных. Ей, например, ничего не стоило в середине лекции встать и пойти к двери.

— Куда это вы, Минина? — недоумевал лектор.

— Вы плохо читаете свой учебник. Мне скучно. — И покидала аудиторию.

Мы аж сжимались на своих стульях: «Ну, он ей припомнит на экзамене! А заодно и нам!» Но ей ничего не было страшно: училась она здорово. В нее вмещалось столько информации, что хватало на весь курс. «Еще бы, такой кладезь», — не переставали удивляться в деканате.

Как-то мы поручили Миле купить цветов ко дню рождения Оленьки Непесовой. В нашей группе Оленька была самой отъявленной красавицей и такой же отъявленной двоечницей. Она еле-еле переползала с курса на курс. Преподаватели, тронутые ее видом чахнущей мимозы, в конце концов ставили желанные «уды». Родилась Оленька в декабре, в суровую зимнюю пору, когда цветы растут плохо даже в теплицах. Миле пришлось ехать на Центральный рынок. Вернулась оттуда с двумя великолепными букетами гвоздик: крупные, свежие, словно только что с грядки.

— А второй для кого? — поинтересовались мы.

— Для меня, — ответила Мини. — Подарок.

— От кого?

— От него. Я уже купила букет, хотела уходить. И вдруг: «Послушай, дэвушка…»

— Смотри-ка, узнал?! — поразились мы.

— С ходу! Гениальный тип! Полюбил меня пылко и на всю жизнь. Так вот. «Дэвушка, — говорит, — возьми цветы!» Хотела хоть рупь дать — куда там! «Зачем обижаешь, — говорит. — Т а к  возьми!» Ну я и взяла. А что не взять-то?

Мила подошла к пульту управления, который был украшением нашей технологической лаборатории, погладила индикаторные лампочки и, ласково глядя на портрет И. Ползунова, висящий на стене напротив, пророкотала:

— И за что меня все так любят?! — Голос ее звучал немного удивленно и растроганно-радостно.

Однако мы не унимались.

— А дальше что? Взяла цветы — и все?

— И все. Телефон, правда, спрашивал, но так я ему и дала!

— И он тебя отпустил? С цветами и без телефона?

— Попробовал бы не отпустить! — И она расхохоталась.

Заработали двигатели, и загудели турбины стендовой установки. Качнулся и чуть не слетел с петли портрет Ивана Ползунова. Глядя на Мини, засмеялись и мы: где уж справиться с такой мощью. Настоящий дизель-электроход «Обь»! В общем, Мила была довольна: и окружающими, и, главное, собой. Так продолжалось четыре года. До тех пор, пока она не влюбилась. И надо же ей было выбрать самого красивого студента с соседнего факультета — механического. Наш, экономический, почти полностью девчачий. Мужское начало представлял Дима Корочкин, единственный парень на факультете. Он учился в нашей группе. Но Дима не в счет, потому что это был вялый юноша, который все время либо спал, либо хотел спать. Мы, не стесняясь, вели при нем самые женские разговоры, а он вздыхал и говорил:

— Эх, поспать бы недельку без просыпа. А еще лучше — до самых «госов». И проснуться бы сразу с дипломом.

Объект Милиной страсти звали Романом. Роман Поляков — спортивная достопримечательность мехфака. Он увлекался тремя вещами: футболом, джазом и уходом за собственной внешностью. Ребята из общежития говорили, что каждое утро он по два часа тратил на свой туалет. За счет первых лекций, конечно. «Кавалергард! Аполлон! — заходилась от восторга Мила. — И притом с усами!» Усы и фигура — единственное, в чем природа выразила свое расположение к нему. В остальном… Но до остального Миле не было дела. «Люблю, и все!»

— Выбрала бы кого попроще, — советовала я ей.

— Сердце не блок управления: ему не прикажешь! — отвечала она.

Поначалу, когда Мини обожала его издали, все шло хорошо: Роман ни о чем не догадывался, а она пребывала в состоянии неведомой ей ранее тихой радости, лишь время от времени извергая избыток своих чувств на тех, кто попадал под руку, будь то уборщица, сокурсница или старушка-француженка.

Но долго оставаться в неизвестности она не умела. Однажды на институтских соревнованиях по легкой атлетике она, презрев все условности, покинула свое место в первом ряду трибун, перемахнула через барьер и, прошагав по зеленому полю через весь стадион, подошла к команде спринтеров, которая заняла надежное последнее место. Букет алых роз Мини вручила их капитану Роме Полякову. Стадион взревел: кто аплодировал, кто свистел. Мы орали:

— Дура! Зря-а!

Не помогло, наше мнение ее не интересовало.

Роман стал натыкаться на знаки ее любви: то в виде шоколадки, подброшенной в карман его куртки, то пачки дефицитного «Кента», то бутылки кефира, оставленной под его дверью в общежитии. К двадцать третьему февраля Мини подарила ему электробритву с плавающими ножами, ухлопав на нее почти всю стипендию. А к 8 Марта — себя, в разных видах и размерах, целый альбом с тщательно подобранными снимками собственной персоны. Назвала «Хроника любви». Но Роман не оценил.

Однако Мини не собиралась отступать. По ночам она переписывала Полякову лекции, которые тот пропускал. В сессию, заваливая собственные зачеты, составляла конспекты первоисточников, чертила ему курсовые. Она всюду ходила за ним: и в столовую, и на тренировки, и на соревнования.

Уже давно над ней смеялся весь институт:

— Что ты преследуешь его как тень?

Но насмешки отскакивали от Мини, как вода от раскаленной сковородки.

— Не преследую, а следую, — отвечала она. — И не как тень — похожа я на тень?! Скорее уж, как надежный прицеп за самосвалом!

Потом насмешки прекратились. Ей стали сочувствовать.

— Ты Ромку ждешь? — интересовались его однокурсники, видя, что она стоит у дверей их аудитории.

— Кого же еще?!

— Так его там нет.

— Как нет? — не верит она. — Он только что туда вошел.

— И тут же вышел — через окно.

Она не обижалась: отправлялась на поиски. Искала и находила. А если не находила, то ехала в общежитие и ждала там. Часами, днями, сутками. В конце концов Роман сбежал из общежития. Стал пропускать занятия. Мини растерялась, ничего не понимала. «Вы Ромку не видели? Ромку не видели?» — спрашивала всех подряд. А потом — пропала. Перестала ходить на лекции. Вначале мы не волновались: решили — перемелется. Но она не появилась ни через неделю, ни через две. Я поехала к ее тетке. Узнала: Мини в больнице. Пыталась покончить с собой. Но ее удалось спасти.

Мини вернулась в институт с невероятным запасом энергии.

— За любовь, девчата, надо бороться, — сообщила нам. — Эта истина открылась мне после встречи накоротке с этой костлявой уродиной.

И она стала бороться. Снова оказалась в больнице: Мини легла «на похудание»! Перед самым Новым годом! Мы договорились, что тридцать первого похитим ее и встретим грядущий год вместе. Возможно, удастся затащить туда и Романа Полякова. Впрочем, насчет Ромки мы сильно сомневались. Но случилось невероятное: Романа уговорить удалось, а Милу — нет: «Пока не похудею, на глаза ему не покажусь. К тому же я Снегурочка».

Насчет Снегурочки — ни капли вранья. Среди тамошних пациентов Мини оказалась самой стройной, самой изящной, и ее избрали на эту ответственную роль. Всю новогоднюю ночь в клинике она провела, развлекая, веселя таких же, как она, чья жизнь была подпорчена их собственным весом. В паре с ней, в роли Деда Мороза, выступал самый тонкий из Гаргантюа мужского отделения. Целый месяц Мини, которая, кроме Ромки Полякова, больше всего на свете любила хорошо поесть, жила на отварах мочегонных трав и слабительном. Нам доверительно сообщала: «Во имя высокой цели, девицы, можно и не то вытерпеть!»

Зато когда выписалась, мы ахнули: у нее появился даже намек на талию. Она срочно села ушивать свои безразмерные джинсы.

— Ну, сейчас мы сделаем из тебя Джину Лоллобриджиду, — сказали мы ей.

Прежде всего мы натянули на нее юбку. Раньше щеки почти полностью закрывали ее глаза. Мы никогда не знали, какого они цвета. Теперь оказалось — серые, огромные. Заставили сделать модную прическу. Слегка подкрасили ресницы, положили на веки тени. Единственное, от чего мы не могли ее отучить — это от курения.

Мила глянула в зеркало и обомлела:

— Ну все, Ромка — мой.

Тут неожиданно вступила Оленька Непесова:

— Романа оставь в покое. Он занят, — вяло прошелестел ее голос.

— Занят?! — возмутилась Мини. — Что он, стул, что ли? Нет? Ну, я так и думала.

И Мила не отступила. Отступил Ромка. Во всяком случае, он перестал от нее убегать. Милостиво разрешил ей поправлять галстук, завязывать шарф и расчесывать усы.

Когда Поляков заболел с температурой под сорок, Мила трое суток дежурила у его постели в общежитии, кормила с ложечки, ставила горчичники, растирала скипидаром поясницу. Однажды она нам сказала:

— Своего сына я назову Алешкой. Алексей Романович! Звучит?

Мы опешили.

— А если будет дочь? — спросили робко и неуверенно, когда к нам вернулся дар речи.

— Будет сын, — подмигнув, заверила Мила. — А второго — Олегом. А третьего…

— Н-да, «есть женщины в русских селеньях…», — процитировала я.

Стали пристально наблюдать за событиями. Но проходило время, а Мила оставалась без изменений.

— Да при таких габаритах хоть тройня, хоть секстет — все капля в море, заметно не будет, — прокомментировал кто-то.

— Соврала, — доброжелательно и снисходительно хмыкнула Оленька Непесова. — Не вытянула! Не та высота…

— А вы-то чего? Тоже мне — болельщики, — отвечала нам Мини. — О себе угрызайтесь больше.

Как-то к нам в группу ворвался разъяренный Ромка. Распахнув дверь, он закричал с порога, обращаясь к Мини:

— Ты что по всему институту сплетни распускаешь? Ты что это выдумываешь? Ах ты!..

Она повернулась к нему спиной и глядела в окно широко открытыми глазами. Лицо у нее стало белым, как ее водолазка.

Мы замерли, не зная, как себя вести. Но тут проснулся наш вечно спящий Димочка.

— А ну вон! — закричал он ошеломленному Роману. — Не ясно? Вон, красавчик! Вон, джентльмен удачи!

— Да, да, валяй отсюда! — завопили и мы.

Ромка сник и слинял.

Мини в институте больше не появлялась. Я съездила к тетке, но та тоже ничего не знала, кроме того, что Мила уехала куда-то работать.

Года через четыре, в начале лета, я приехала в Рязанскую область изучать опыт известного совхоза. Его директор, как водится, собрал всех помощников, представил нам.

— Вот только главного экономиста нет: в командировке в области. Очень жаль. — Он перевел взгляд с главного инженера на главного агронома, потом на остальных, словно бы ища достойную замену отсутствующему. Нет, не нашел. Развел руками.

После совещания, длившегося до полудня, я пошла посмотреть поселок. Свернула на боковую улочку.

Узкая тропка повела вверх по косогору. В траве что-то шуршало, шевелилось, жужжало… Постепенно исчезала напряженность и суета последних дней, сводки, отчеты, справки, бесконечные совещания. Захотелось вытряхнуть из памяти и всю душную, стеклянно-бетонную громаду нашего главка, где сидишь иногда до отупения.

Густой тягучий аромат раскаленной в жарких лучах зелени — забытый, уходящий в детство запах…

Вдруг мне пришло в голову, что места эти мне знакомы. Мысль смешная до нелепости: в Рязанской области я впервые. Но картина с такой ясностью, с такой дотошной достоверностью встала в памяти, что я почти не сомневалась в ее реальности. И этот залитый солнцем, звенящий косогор, и ослепительная гладь реки внизу — словно взмах огромных крыльев, и… у меня аж дух перехватило: вспомнила, что на вершине холма должен стоять большой дом, окруженный садом. Быстро перевела взгляд туда, к вершине, — и точно! Он самый!

На веревке, растянутой у самого забора, сушились детские носочки, маечки, полотняные мальчиковые рубашки, маленькие трусики из синего сатина. Все то, что мне не нужно. И никогда уже не понадобится. Потому что в свое время сказала мужу: «Еще рано». И мой муж легко согласился: «Как хочешь». Мы только немного поспорили, в какую больницу мне лечь: его ведомства или моего.

Торопливо, словно боясь куда-то не поспеть, стала взбираться наверх. Солнце сыпало узорчатыми пятнами сквозь молодую листву вишен. И забор, и трава, и тропинка были сплошь усеяны дрожащим рыжим светом. Солнечные зайчики бежали по платью, по рукам, по лицу, вспыхивая и потухая. И плясали, плясали вокруг, обступая меня пестрой веселой каруселью. А я все смотрела и смотрела на развешенное на веревке белье…

Справа от дома, в глубине двора, виднелись аккуратные прямоугольники грядок. На одной — упругие стройные перья лука, на другой — пушистые метелки морковки, на третьей — бело-розовыми боками вырисовывалась из темной рыхлой земли редиска. Дальше — еще и еще что-то.

Я вошла во двор. В тени трех берез, росших из одного комля, врыт в землю круглый деревянный стол на одной ножке. Вокруг него — низкие скамеечки из гладких светлых досок. На блестящей белой клеенке в крупную голубую клетку, в середине стола — запотевшая литровая банка с молоком, наполовину опустошенная. В большой эмалированной миске — белый рассыпчатый творог. Две русоволосые детские головки низко склонились над столом. Лица были закрыты большими деревянными плошками, из которых ребятишки усердно выгребали остатки. Слышался только частый стук ложек. Рядом со скамейкой, уткнув морду в передние лапы, лежала косматая дворняга. При моем появлении она подняла голову, лениво тявкнула. Малыши тоже глянули в мою сторону. Надо было, наверно, им что-то сказать… Но я не знала что. Мы молча глядели друг на друга. Я уже хотела повернуться и пойти восвояси, как в этот момент послышалось тарахтение мотора и скрип тормозов за спиной. Детей как сдуло из-за стола.

— Мамка, мамка приехала! — закричали оба сразу и бросились к калитке.

Обернувшись, я увидела над изгородью пропыленный брезентовый верх изрядно потрепанного газика. Хлопнула дверца водителя, и из-за машины появилась крупная молодая женщина. Она энергично бросилась к калитке, так что вздрогнула и заходила под легким ситцевым платьем ее упругая грудь.

Оглашая воздух счастливыми воплями, дети с перепачканными ртами неслись к матери. За ними, задрав хвост и истошно лая, бежала дворняга. Все это кружилось, мелькало перед глазами, смеялось, визжало, лаяло. Ребятишки, с трудом обхватывая своими маленькими ручонками, вцепились в ее ноги — один в левую, другой в правую. Ставя их, как ножки циркуля, мать зашагала к дому, а пес, скуля от восторга, бегал взад и вперед под этой «триумфальной аркой».

— Держись, держись крепче! — хохотала женщина сочным низким голосом.

И вдруг я поняла: передо мною Мила. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Первой пришла в себя Мила. Полезла обниматься. Во мне что-то хрустнуло, лопнуло и, кажется, сломалось.

— Привет! Откуда и куда? — И, не дав мне раскрыть рта, догадалась: — В правление? Опыт перенимать?! — И, кивнув на свою ребятню, улыбнулась: — Ну-ну, перенимай!

— Так это ты главный экономист? — догадалась и я. — Тебя так начальству сегодня недоставало.

— Не только сегодня, — спокойно ответила она. — Меня, между прочим, всегда и всем недостает. Верно, парни?

— Верно, верно! — заорали мальчишки.

— А это, — Мила поснимала детей со своих ног, осторожно поднимая одного за другим вверх, как кубок, — это Алешка и Олежка. И оба Романовичи.

Только тут я заметила, что они, как две горошины, похожи друг на друга, голубоглазые, загорелые, у обоих прямые светлые волосы до плеч. Два эдаких Добрыни Никитича в младенчестве.

— Двойняшки? — глупо спросила я.

— Точно! — рассмеялась она. — Ну, а как у тебя? Небось все о’кей? Тебя-то любили. Выбор был будь здоров…

Я взяла одного из Романовичей на руки, погладила по голове:

— Кого ты любишь больше всего?

Надеялась, что, как и все дети, он ответит: «Маму». Но ребенок сказал:

— Солнушко.

— Почему?

— Потому, что оно светит. И из него идет тепло.

Мальчуган выскользнул из моих рук и бросился за братом, который направился к клубничной грядке. Мы остались с Милой одни. Она молчала и с любопытством смотрела на меня: что я скажу. Пауза казалась слишком долгой и неуклюжей. Чтобы как-то замаскировать неловкость, я вынула пачку сигарет, протянула ей.

— Твои любимые — «Кент».

— Спасибо, бросила. Как только они родились, — мотнула головой в сторону грядки.

Снова наступила пауза.

— А ты хорошая мать.

— Я, между прочим, и отец неплохой… — И вдруг, ни с того ни с сего, она снова стиснула меня в объятиях: — Как здорово, что ты приехала! Идем, познакомлю тебя со своей матушкой.

В тот вечер я, конечно, не пошла в гостиницу. Мы лежали с Милой на веранде и говорили до утра…

ЗИМНИЕ КАНИКУЛЫ

Познакомились они в электричке. Вернее, Ира впервые увидела Сергея. В вагоне людно, шумно, все едут с набитыми до отказа сумками, с завернутыми в яркие упаковки новогодними подарками — во всем чувствуется приближение праздника. Ира тоже целый день привычно суетилась, доставая то одно, то другое к праздничному столу. А потом выяснилось, что ее подруга Лена, обещавшая прийти к ней вместе с мужем, заболела. И Новый год придется встречать одной. Катьку она отправила на каникулы к своим родителям в Алушту: морской воздух полезен для ее горла, — как только Катя пошла в школу, у нее почему-то обострился фарингит. Эдуард неделю назад уехал в спортивно-оздоровительный лагерь под Сочи, куда он ездит уже в течение пяти лет: друзья-спортсмены, благодарные Эдику за дефицит, которым он их отоваривает из своего магазина, каждый год его туда приглашают.

Муж, который к своим тридцати двум так и не освоил ни одного вида спорта, знал тем не менее о нем все. И как выступит в этом сезоне «Пахтакор». И кто кого победит в розыгрыше кубка кубков. И чем закончится очередной матч-реванш.

«Как это тебе удается? — удивлялась Ирина. — Тебе, который всю жизнь занимался бизнесом».

«Спорт, дорогая, — тот же бизнес. Деленный на хладнокровие», — улыбался Эдуард.

Он, надо думать, знал, что говорит. Их фирма «Спортторг» и правда веников не вяжет. А директор одного из центральных магазинов — подавно.

Дома он принимал только избранных. «Зубр! — подмигивал Ирине. — Он в своем Донецке такими делами ворочает! Ты это… кинь семушки на стол».

«Ох, — вздыхала Ира, — опасно играешь, Эдик». — «Играют они. А я, Ирочка, торгую. По твердой госцене — заметь! В конце концов, если провинция получит часть столичного дефицита, это будет только справедливо, разве нет?» — «Ах, какое благородство! — всплеснула руками Ира. — А команда соперников за этот дефицит забьет им только один гол, да?» — «Не мое дело, — отрезал Эдуард. — Я поставляю товар, и только». — «Только?» — Она оторвалась от проекта нового цеха, над которым работала в свой выходной, лукаво глянула на мужа. «Ну, это ты зря, Ирочка! Ты просто не понимаешь, так сказать, специфики производства. Думаешь, их путевка в спортивно-оздоровительный лагерь или на какое-нибудь там международное соревнование это так называемая «плата за страх»? Ничего подобного! Это — забота о своих же собственных интересах, усекла?» — «Нет». — Она снова склонилась над чертежом. «Да-с, — вздохнул в свою очередь Эдуард, — плоховато, видно, философию преподавали в вашем «Станкине». — И наставительно пояснял: — Всякая система, Ирочка, стремится к самосохранению. Заботясь о моем здоровье, они охраняют себя: ведь я — часть их…» — «…Проекта?» — подсказала Ира. «Именно! — обрадовался Эдик и, заглянув через ее плечо, спросил: — Это что? Опора? Ну, а если она не выдержит? Сломается? Рухнет весь цех, да?» — «Для того чтобы не сломалась, существует расчет». — «О! — вскинул указательный палец, словно стартовый пистолет. — Расчет! Очень точное слово. А путевка — тьфу! Мелочь. Подумаешь, раз в полугодие, вместе со спортсменами…» — «И спортсменками», — поддела Ира.

Вспоминая этот разговор сейчас, в электричке, Ирина старалась себя убедить, что была не права.

Эдик, в принципе, свободный человек — официально они не зарегистрированы. Хотя Ира и представляет его своим знакомым как мужа, хотя дочь и носит его фамилию, но это ничего не значит: в любой момент Эдик может исчезнуть на неопределенное время. Что он обычно и делает. Правда, за последние два года, с назначением его директором большого спортивного магазина, Эдик посолиднел — дома, как раньше, не избегал, стал чаще приглашать гостей, не без удовольствия знакомя их со своей семьей — женой и дочерью. Однако в ЗАГС свою «жену» по-прежнему не приглашал. Ирина пока не давила: она чувствовала, что Эдик вскоре станет совсем домашним и его не будет тянуть к другим женщинам: слишком бурная молодость для мужчин не проходит бесследно.

Ира терпеливо ждала, когда такой момент наступит и Эдуард окончательно дозреет до семейной жизни. Правда, Ленку, с которой Ира могла обо всем говорить откровенно, это возмущало: «Зачем он тогда тебе будет нужен? В двадцать восемь лет заживо похоронить себя? Да ты что!»

Иногда, ворочаясь бессонными ночами в ожидании мужа в их великолепной двуспальной кровати — Эдику «сделали» югославский гарнитур, — Ира тихо плакала. «Зачем все это? Неужели так и не изведаю чисто бабьего счастья?»

И что особенно обидно: Эдик даже не задумывался над всем этим. Видимо, считал ее жертву вполне нормальной, как узаконенную нагрузку к дефициту — югославскому гарнитуру.

Но рвать было как-то страшно. И потом — Катька. Хотя какой из него отец! Разве что обувает и одевает. Впрочем, в наше время это тоже немаловажно: Ира не знает, что такое стоять в очередях. «Упаковка у вас по первому разряду», — время от времени напоминает Эдуард. Тут — надо отдать ему должное.

И все же порой становится так тоскливо — хоть волком вой. Вот и сейчас — одна в новогоднюю ночь, разве это нормально? Самой, что ли, к Ленке поехать?

Однако «эффект вагона» — возбужденные обсуждения предстоящего праздника, смех, музыка из чьего-то магнитофона на дальней лавочке — сказался и на ней. Настроение поднялось. «И хорошо, что одна. Готовить не буду, посижу у телевизора, отдохну…» Когда она увидела огромного, нависшего над их лавочкой парня лет двадцати девяти — тридцати, она решила, что это тоже — часть праздничного проекта. Слегка пряный запах овчины от его армейского полушубка и еще какой-то неуловимый, терпковатый — то ли кожи от широкого ремня, которым подпоясан его полушубок, то ли еще чего — унесли ее мысли далеко, к сочным альпийским лугам с алыми маками, к зеленым отрогам гор с белыми пятнами пасущихся на них отар, где в плотной сверкающей сини парят царственно спокойные орлы, где «гуляет вольный ветер», где бушуют ревучие водопады.

От парня в овчинном полушубке веяло крепкой, здоровой силой. Голова его была где-то высоко, под самым потолком, и Ира не могла видеть его лица. Но чувствовала его взгляд — прямо затылком чувствовала.

Проворно достала косметичку — подправить съеденную вместе с мороженым помаду. Открыла зеркальце пудреницы и стала не торопясь водить светло-розовым тюбиком по своим губам.

И тут, случайно наведя зеркальце на парня в армейском полушубке, она заметила, что смотрит он не на нее, а на сидящего рядом мальчугана лет четырех-пяти. Ирина обиженно захлопнула зеркальце.

Отвернулась и стала смотреть в окно. А детворы-то, детворы! Понятно: зимние каникулы. В этом году им повезло: к празднику подвалило снегу, и дети, обалдев от его обилия и от собственной свободы, высыпали на санках, на лыжах, на самодельных полозьях. Горки и все мало-мальски возвышенные места облеплены ими, словно кулич цветным просом.

Парень в полушубке выходил на той же остановке, что и Ира. Покровское-Стрешнево. Только в другую дверь.

Поставив сумки на платформу, Ира стала искать перчатки, краем глаза наблюдая, как парень помогал сойти какой-то дряхлой старушке.

— Вас проводить? — предложил он ей.

— Не-е, родимый, мне недалече. Я еще на лавочке посижу…

Когда Ира разыскала наконец перчатки, толпа вышедших из вагона уже рассеялась, и Сергей, проходя мимо, легко заметил ее сумки. «Помочь, что ли?» Подхватил их и молча пошел вперед. Шагал он размашисто и твердо по узкой тропе. Ирина семенила сзади, то и дело попадая в сугроб — то левой ногой, то правой. Тропинка ускользала от нее, как вор от правосудия. «Обернись! Ну, обернись!» — внушала она ему. Сергей дернул головой, уклоняясь от нависших веток, неожиданно остановился.

Они шли парком.

— Как хорошо здесь дышится, правда?! — крикнула Ира в шагающую впереди широкую спину.

Он не обернулся. Парк кончился, они вышли на открытое пространство. Прямо перед ними стояла луна — огромная и рыжая. Перегородила всю дорогу, ну вот-вот в нее упрешься!

— Ох, здорово! — выдохнула Ира, останавливаясь. — Вы видели что-нибудь подобное?

Он не ответил.

— Нет, вы только посмотрите!

Сергей послушно задрал голову вверх, к холодным колючим звездам.

— А тишина-то! — прошептала Ира.

Сергей продолжал стоять с задранным лицом, ловя ртом редкие снежинки. «Ну что он все молчит? Хоть бы сказал что-нибудь!»

— Пошли, что ли? — сказал парень. — Вам прямо?

— Прямо, — обиженно подтвердила Ирина.

Он поставил сумки перед ее подъездом и стоял, молча глядя на Ирину.

— Вы всегда такой… такой замкнутый? — спросила она.

Сергей пожал плечами.

— Вам, я смотрю, тоже некуда сегодня торопиться. Может, зайдем ко мне? Я приготовлю вкусный пирог, утку с яблоками — праздник все же…

— И откуда ты взялась на мою голову?! — вздохнул Сергей, вынимая руку из-под ее плеча. — Откуда?

— С электрички, — смеясь, ответила Ира и встала, с кровати. — Тебе картошку или гречку?

— Как мне было хорошо, как спокойно! — продолжал, закрыв глаза. — Слушай, я уже забыл, что бывает так хорошо. Неделя — как один день! И рядом — ты. Я всегда знал, что я — один. Один в крепости, а вокруг — враги…

— …теперь я разрушила эту крепость, да?

— Посмейся у меня, посмейся!

Броском вскочил с кровати, сгреб ее своими крепкими ручищами.

— Пусти! — хохоча, отбивалась Ирина. — Пусти!

— Не пущу! — Он бросил ее поверх одеяла и, сделав страшные глаза и картинно растопырив пальцы, стал в позу Отелло. — Молилась? А-а?

— Хочешь моего ребенка сиротой оставить?

Нависшие над ней руки упали как подрубленные, Сергей сник, опустился на край кровати.

— Ну что ты так трагически все воспринимаешь?! Сергей! — пыталась растормошить его Ирина. — Ну не сиди голым, у тебя же температура. Иди сюда. — Подвинулась, стала вытаскивать из-под себя одеяло. — Укрывайся. Вот та-ак!

— Ох, ну откуда ты на мою голову?! — снова вздохнул Сергей, покорно ложась рядом. — Ну что ты во мне нашла?

— Что?.. Просто ты настоящий, Сережа. Нас-то-ящий! И потом я увидела в тебе какой-то надлом. По тому, как ты смотрел на того малыша в электричке. Как провожал его глазами, когда он выходил…

— Не надо, — попросил Сергей, сжав челюсти.

— …и я поняла, тебе плохо, нуждаешься в помощи.

— В помощи? — Он вскочил, сбросив одеяло. — Я?

— Глу-упый мой. — Ира снова набросила одеяло на его разгоряченную спину. — Хочешь воспаление легких схлопотать? Ложись! — Сергей продолжал сидеть, раздув ноздри. — Ложись, ложись! — Она силой уложила его на подушку. — И не сопротивляйся! А насчет помощи… Ничего обидного тут нет. Люди должны помогать друг другу.

— Ах, какая ты добрая!

— Да, — не стала отрицать Ирина. — Я считаю, что доброта окупается…

— Хочешь и доброту в бизнес превратить?

— А ты хочешь поругаться? — вспыхнула Ира, но взяла себя в руки. — Не надо, Сережа…

— Прости. — Он провел по ее волосам. — Просто я не верю во все это. Так не бывает.

— Почему?

— У каждого — своя корысть.

— Верно. Я тоже корыстна. Очень. Потому что мне нужно много: твоя душа. Вся целиком!

Он притянул ее к себе.

— Опять! — притворно возмутилась Ирина. — Ну сколько ж можно?

Через минуту она перестала сопротивляться…

— Как мне хорошо с тобой!

— Правда?

— Правда. Сереженька, Серенький мой.

— Не зови меня так.

— Не буду, — пообещала Ира. Она знала, почему он попросил об этом…

В тюрьму Сергей попал за драку.

Перед этим бывшая жена уговаривала его уладить все по-хорошему.

Она и ее новый муж, Станислав Аполлинарьевич, пригласили его в ресторан, благо повод представился.

Дебют Станислава Аполлинарьевича прошел успешно. Именинник, теперь уже солист Государственного оперного театра, стоял у входа в бирюзовый зал гостиницы «Прага», принимая поздравления. «Спасибо, спасибо», — отвечал сочным басом, с достоинством наклоняя посеребренную сединой голову.

Сергей топтался в углу, стараясь не обращать на себя внимания.

Гости были все солидные, громко не смеялись, двигались степенно. «Надо было съездить в ЦУМ, купить новые туфли, — думал он, пряча под стол ноги. — По такому уж случаю…»

Верочка улыбалась всем одинаково мило. Она держалась рядом с мужем, норовя прикоснуться к нему то плечом, то рукой, то краем платья.

«Ей теперь высшее образование ни к чему», — решил Сергей, обводя взглядом богатый стол — с черной и красной икрой, со всякими там жульенчиками-розанчиками.

Когда они поженились на первом курсе Политехнического, Вера мечтала о карьере. «Хорошего программиста из меня, конечно, не выйдет, — рассуждала она. — А вот по части управления… Толкового управляющего на производстве ценят не меньше, чем талантливого инженера…»

Первую сессию сдала. А во вторую ей было уже не до экзаменов. Лето, жара, ее постоянно мутило.

Потом — декретный отпуск, отпуск по уходу. Сергей перевелся на заочный и поступил на метизный завод — там больше платили. Днем работал, вечером занимался и подрабатывал на «левых» чертежах, дипломных проектах: кормящей матери нужно усиленное питание.

Когда Вера отняла ребенка от груди, она вдруг затосковала. Ходила из угла в угол по тесной, за семьдесят рублей, однокомнатной квартиры и вздыхала, вздыхала.

«Неужели это все? Неужели в жизни ничего уже больше не будет?» — спрашивали, казалось, ее красивые серые глаза.

— Знаешь, — весело начинал Сергей, — мне обещают повышение. Вчера меня представили начальнику. Потапычу. Хороший мужик, толковый. Вместо «здрасте» он повернулся к шкафу, вынул толстую папку: «Ф-ф-у-у! — сдул пыль и протянул мне: — Знакомься. Разберешься — возьму». А сегодня я папку вернул. Потапыч не поверил: «Уже?» А когда нему положил на стол и свои соображения по поводу этого самого электропривода, он прямо рухнул! Ведь об эту папку до меня трое уже челюсти сломали.

Вера молчала.

— Буду рацуху оформлять.

— Стоит ли? — сказала наконец Вера. — Кинут опять червонец, и все.

— Старший говорит, что можно авторское взять, — обиженно заявил Сергей.

— Без внедрения? Толку-то!

— Ну, со временем…

— Да брось ты! «Со временем», — передразнила Вера.

Вечерами, когда Сергей возвращался с работы, она отпрашивалась у него «по делам в магазины».

— Ну, понятно — ты женщина, — охотно отпускал муж.

Однажды она не вернулась. Среди ночи раздался звонок:

— Сережа, завези утром сына к старикам. Я его заберу потом…

В трубке слышалась музыка, чей-то смех.

— Вера, — попросил Сергей после паузы. — Оставь сына мне. Я его сам воспитаю.

Вера ответила не сразу.

— Что ж это за мать, которая отказывается от ребенка?..

…Станислав Аполлинарьевич поднял тост за искусство.

— За то, что нас поднимает над суетой, над обыденностью. За все высокое и духовное в этом мире. За красоту! — повернулся к Вере.

«Грамотно говорит, — признал про себя Сергей. — Я бы так не смог».

И тут же перехватил взгляд жены: пристальный, испытующий и… удовлетворенный. Словно она догадалась о причине его тайной зависти.

Потом она тихонько подсела к Сергею.

— Слушай, Сереж, — протянула руку и положила ее под столом на его жесткие пальцы, — у нас к тебе просьба. Ты бы не мог… В общем, Стасик хочет усыновить моего… нашего сына. И дать ему свою фамилию. А без твоего согласия…

Он выдернул пальцы из ее мягкой ладони.

— Дело в том, — продолжала шепотом, — что Стас уезжает в гастрольную поездку, за рубеж…

— Счастливого пути! — пожелал Сергей.

— Он бы хотел до этого…

— Нет!

— Ну какая тебе разница?

— Нет! Роди от него и…

— Видишь ли, — ее ладонь снова опустилась на его руку, — от Стаса не может быть детей. Никогда…

Сергей глянул на сидящего напротив человека. Вот он — довольный, улыбающийся, почти знаменитый, такой уверенный в себе и… «Никогда». Бедная Вера!

— Я тебя прошу, Сереж, — Вера заметила сочувствие в его взгляде. — Откажись…

Он резко повернулся к ней. Вера встала, вернулась на место — по правую руку мужа…

Когда гости разошлись и они остались втроем в пустом зале, Станислав разлил остатки шампанского.

— Ну, за нас? Ведь мы, можно сказать, почти родня.

Сергей пить не стал.

— Да, Верочка, ты говорила с… Сергеем?

Вера опустила голову.

— Ясно… — Стас измерил Сергея взглядом. Жесткие, колючие огоньки мелькнули в его глазах. Но он тут же их пригасил. — Я ведь отправляюсь туда, — описал бокалом плавную, уходящую вдаль дугу. — И хотел бы все оформить. Ну, по-быстрому, — подмигнул Сергею, словно сообщнику. — Кстати, Верочка, ты не считаешь, что нам с тобой должно быть совестно?

Вера вскинула на него свои серые глаза.

— Да-да, элементарно стыдно! Ведь мы до сих пор не подарили Сергею джинсовый костюм. — Он провел взглядом, словно горячим утюгом, по видавшей виды Сережиной тройке. — Ну, чего там, привезу! Мне это ничего не стоит! — Он снова повел бокалом — широко, размашисто. — У тебя какой размер? Пятьдесят четвертый или пятьдесят шестой?

Кровь застучала в висках, Сергей сжал челюсти, сдерживаясь.

— Ну что ты, мы ж по-родственному, — похлопал его по плечу Станислав Аполлинарьевич. — Скажи размер — и все дела.

В следующий момент Сергей понял, что может убить этого холеного служителя муз. Вскочил, бросился вон из зала…

— Нет, ну не гад ли! Хотел, чтобы я с-своего сына, копию меня, на джинсовый костюм п-променял!

Он задохнулся, закашлялся.

— Успокойся, Сергей. Ну, успокойся. — Ира гладила его по спине.

— И эт-та х-хороша! — Он стал вдруг заикаться…

— Успокойся. Это же давно прошло.

— Прошло? — вскипел Сергей.

— Расскажи, что было потом?

— Потом…

Через несколько дней Сергея вызвал начальник отдела кадров, показал письмо. Анонимное, конечно. В нем предупреждали заводское начальство, что их работник, Сергей Михайлович Якименко, приносит на работу фотоаппарат, чтобы переснимать служебные документы.

Вера, конечно, знала о его страсти к фотографии. Портреты его приятелей, товарищей по работе, были выполнены, как она всегда считала, не любителем, а профессионалом-художником. «Мог бы подрабатывать, — вроде бы шутила, рассматривая снимки. — Где-нибудь на южном побережье… А один сезон на пять лет нас бы обеспечил…»

Неужели Вера? Нет, не мог он в такое поверить.

На месяц его отстранили от работы. Но ребята из отдела попались умные, разобрались, что к чему…

Потом пришло другое письмо-заявление. В нем жена официально подала на алименты. До этого Сергей просто отдавал половину зарплаты.

Теперь Вера не хотела с ним встречаться. И сыну запретила. Сергей требовал, звонил, приезжал каждый день к ее новому дому. Часами простаивал у входной двери.

Однажды он задержался на работе и поехал к сыну позже обычного.

В подворотне Вериного дома стояли двое.

— Он? — спросил один, когда Сергей вошел в подворотню.

— Он, — ответил другой.

Сергей не успел поставить на землю свой дипломат, как они подскочили, скрутили руки.

Но сладить с ним оказалось не просто…

За драку — с телесными повреждениями — ему дали три года. У того парня ведь был свидетель, а у Сергея — не было…

Да, ровно тысячу и девяносто пять дней он носил это прозвище — Серый.

— А сколько получал твой муж? — спросил вдруг Сергей.

— Какое это имеет значение!

— А все же?

— Ну, триста, триста пятьдесят. В зависимости от месячного оборота.

Сергей погрустнел:

— Да, таких денег честным путем не заработать. Да ты по своему КБ знаешь. Ну ничего, пробьемся! — подмигнул Ирине. — Пока подойдет очередь на кооператив… А знаешь, меня хотят на старшего переводить. На заводе меня ценят…

Ира молчала.

— Я лучше всех схемы читаю. Вчера смешно получилось. Подзывает меня Кира, монтажница. «Сереж, — спрашивает, — что это за сопротивление?» Я лег! «Какое сопротивление! — говорю. — Это же клемма. Клем-ма!» Восемь лет человек работает на заводе и не знает элементарных вещей! Представляешь?

Ира смотрела на него с какой-то странной полуулыбкой.

— Элементарных вещей, Сереженька, можно не узнать, и прожив всю жизнь.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулся Сергей. Спина напряглась, колючие бугорки позвоночника выступили сильнее.

Ира тут же сменила тему:

— Ты говорил, что у твоего сына на следующей неделе день рождения. Подарок купил?

В субботу они вместе ездили по магазинам: искали складной велосипед для Сережиного сына.

— Васька все время мечтал о складном велосипеде! — объяснял он Ирине. — Нет, это ж только представить: семь лет парню стукнет! Самостоятельный мужчина!

— А они тебя пустят к сыну? — осторожно поинтересовалась Ира.

— Это в день-то его рождения?! Пусть попробуют не пустить!..

— Ой, Сережа, только по-мирному. Опять попадешь в какую-нибудь историю!

— Да, эта… эта женщина все время внушает сыну, что его отец — выброшенный обществом элемент. Лагерник…

— А ты докажи, что это не так. Сына ты должен брать лаской, добротой…

— Слушай, выходи за меня замуж, — неожиданно предложил Сергей — родишь мне парня. А Катьку твою — усыновлю. Буду ее любить, как родную, вот увидишь. Когда она с каникул-то возвращается? Скоро? Давай распишемся, а?

— Прямо сейчас? — засмеялась Ира. — Может, вначале велосипед купим?

Детских складных велосипедов нигде не было. «Можно подумать, что все дети бросились кататься зимой на велосипедах», — огорчался Сергей.

— Позвонить Лебедеву, что ли? — подумала вслух Ирина. — Это приятель мужа, из Спортторга. Правда, противно мне к нему обращаться…

— Давай еще поищем, — предложил Сергей, и она с ним согласилась.

Они исколесили всю Москву, побывали в самых дальних ее районах, но велосипеда не нашли. Когда, уставшие, злые, вернулись домой, Ира все же позвонила Лебедеву.

«Ноу проблем! — воскликнул Лебедев, выслушав, в чем дело. — Завтра ж будет велосипед. Я напишу записку кому следует, а ты за ней заедешь… Заедешь? — И хохотнул: — Не бойся, от Эдика все в тайне останется…»

Поговорив, Ира выдернула из штепселя розетку — все эти дни они жили с отключенным телефоном, — опустила голову на руки. Сергей подошел сзади, осторожно погладил ее волосы.

— Зря ты ему звонила.

— Только ради твоего сына. Господи, как противно! Знаешь, Сережа, все эти дни я жила в каком-то другом мире. Совсем забыла, что существует Эдуард, Лебедев…

— Я постараюсь, чтобы ты о них больше не вспоминала…

Дарить велосипед Сергей поехал на такси — Ира заказала его по телефону. Он отговаривал — слишком, мол, накладно.

— Ничего, — настаивала она, — сэкономим на чем-то другом. Не на горбу же его через всю Москву тащить…

Долго вместе выбирали галстук к его старенькой тройке, которую он носил еще до отъезда в места не столь отдаленные.

— Обещай, что не будешь с ней груб, — просила Ира, провожая его. — Все же она мать твоего ребенка. Доброта — это единственное, против чего нет оружия.

— Ну что ты заладила: доброта, доброта! Будто я не отец своему сыну!

— Да, но тогда он был слишком мал — не помнит…

Сергей долго не возвращался. «Значит, там все в порядке», — радовалась Ира.

Наконец раздался звонок в дверь.

— Сейчас! — крикнула весело.

Открыла дверь и ахнула: перед ней стоял, пошатываясь, Сергей в перепачканном костюме. Галстук съехал набок. На плече он держал складной велосипед.

— Ты с ним не виделся? Тебя к нему не пустили?

— Пустили, — ответил Сергей, войдя в дом. — Виделся!

— И что он тебе сказал?

Сергей сбросил с плеча велосипед, опустился рядом с ним. Тут же, на полу.

— Так что он тебе сказал? — нетерпеливо переспросила Ирина.

— Он сказал: «А папа складной велосипед мне уже купил»…

Ирина смотрела на него, не сразу сообразив. Потом спросила тихо:

— Так и сказал, «папа»?

В щелях окон, балконной двери свистит январский ветер. На подоконнике лужа от растаявшего снега — ветер с их стороны, и его задувает, не успеваешь стряхивать.

Сергей, приподнявшись на локте, смотрит на спящую Ирину. Ее ресницы чуть дрогнули, но глаза по-прежнему закрыты.

— Ну и притвора! — Сергей делает вид, что оскорблен, но у него ничего не получается. — Нет уж, теперь не увильнешь!

Ира отбивается:

— Пусти, я устала! Пусти же!

— Не пущу!

Постепенно ее сопротивление слабеет. Никогда так остро, так полно не чувствовала она себя женщиной…

— Тебе правда хорошо со мной? — спросил чуть позже Сергей.

Она почувствовала, как он задержал дыхание в ожидании ответа.

«Бедненький, неужели он не уверен в себе?.. Ведь — настоящий мужчина!»

Вслух она сказала:

— Послезавтра Катька приезжает.

— А… а он?

— Давай не будем об этом, хорошо? Не порти последнее воскресенье.

— Последнее? — Он поднялся в кровати, пристально глянул на Иру.

— Не придирайся к словам! Иди сюда, — потянула его за руку.

— Как хорошо, что у меня есть ты! Просто не знаю, что бы я без тебя делал… Я уже никому не верил — ни-ко-му! А ты… — Бережно дотронулся до ее щеки. — Когда заявление подавать пойдем?

Она резко встала, подошла к видеомагнитофону, вставила кассету. На экране замелькали цветные полосы, которые быстро превратились в зеленый луг, покрытый алыми маками. Высокий красивый пастух, который в этом мультике сильно смахивал на ковбоя, играл на дудке, а вокруг него белой пеной колыхалась отара овец. Экзотика!

— Так пойдешь за меня? — переспросил Сергей.

Ира принесла телефон.

— Пора подключаться к внешнему миру, — усмехнулась, вставляя в розетку вилку плоского телефонного аппарата. Импортного, конечно. — Сейчас начнутся звонки, вся эта деловая свистопляска… Столько дел, уборки! — Провела пальцем по серванту, заставленному дорогими безделушками. Одна секция отведена под всякие спортивные штуки — кубки, вымпелы, сувенирные мячи из хрусталя и металла… — Как я отдыхала от всего этого. Почти две недели! Я так тебе благодарна за эти каникулы…

Сергей молча смотрел на нее. Потом обвел взглядом комнату, сервант с дорогими безделушками — словно впервые увидел все это.

— Как жутко завывает! — поежилась Ирина и, подойдя к видеоустановке, переставила кассету. На сей раз симпатичная мулатка, в меру раздетая, вводила их в какой-то мюзикл.

Сергей встал, оделся.

— «Соник»? — спросил, подходя к видеоустановке.

— Нет, «Соники» уже не котируются. Это — «Саншайн».

— А-а, — протянул с должным уважением к фирме. — Понятно… Дорогая штука. — Осторожно протянул руку, уменьшил звук. — Это тебя муж снабжает?

— Сергей! Ну зачем ты?..

И вдруг задребезжал телефон. Звук у этого импортного аппарата был очень странный, словно придушенный.

— Алло, — ответила Ирина, сняв трубку. — Нет, он еще не звонил… Но Эдик всегда ставит нас в известность… Да, Катюша тоже приезжает — каникулы-то уже кончились…

«Каникулы», — повторил про себя Сергей.

Подошел к вешалке, сдернул свой полушубок. Неслышно отодвинул защелку английского замка и вышел, тихо прикрыв за собой дверь…

«СЮЗАННА, МОЯ ЛЮБОВЬ…»

Безрадостная дорога уходит в безрадостное небо. Дожди, дожди, дожди. Словно все рассчитанные на год осадки небесная канцелярия специально приберегла на июль — время «наиболее интенсивного отдыха трудящихся».

И трудящиеся уезжают чихающие, насквозь простуженные, с целым набором таблеток, капель в нос и прочей медицинской гадости. А нашему Петьке врачи так и не разрешили, и он остался с бабкой и дедом долечиваться: приедет потом поездом. Целая трагедия — он же весь год к этому готовился! Успокоили только тем, что на обратной дороге поедет машиной, вместе с нами.

Бедный ребенок! Он думает, что это безумно интересно — путешествовать на нашем «Запорожце»! Мы уже третьи сутки в пути, а от Москвы отъехали всего на пятьсот с хвостиком.

Неприятности начались сразу. Еще не вырулили из своего микрорайона, как переднее колесо поймало гвоздь — у нас ведь кругом новостройки. Михаил, чертыхаясь, полез за запаской. Долго копался, пока наконец переставил. Потом обнаружил, что камера, которую он считал целой, тоже с дырой.

— Придется ехать вулканизировать, — вздохнул, вытирая ветошью испачканные руки.

Камеры у нас все латаные-перелатанные, как и сам «Запорожец». Достался он Михаилу от отца, который, пользуясь своим правом ветерана войны, купил его почти сразу же, как наладили их серийное производство, — еще по дешевке. Покойный Степан Павлович, плотник первого разряда, страшно гордился тем, что за все годы, которые он ее эксплуатировал, ни разу не обратился к этим «жуликам на техстанциях», а делал все сам — и текущий ремонт, и аварийный. Сам перебирал двигатель, сам делал «жестянку», варил. В результате его «Запорожец» все больше и больше становился похожим на старинный пузатый самовар. «Два ветерана», — называла машину и ее хозяина моя свекровь.

Короче, поехали вулканизировать. Но пока добрались до станции, пока подошла наша очередь! Народу там — как на кладбище в родительскую субботу. Можно подумать, что все владельцы легкового транспорта ринулись в ремонтные мастерские и вместо того, чтобы лежать где-нибудь на солнечном берегу и слушать шум волн, вдыхают пыльный, пропитанный гарью воздух автосервиса, нервно поглядывают на часы и, вытягивая шеи, зорко следят за узким темным проемом, откуда слесарь выбрасывает готовые колеса — черные, как и он сам.

— Не пускайте, не пускайте! — взрывается время от времени толпа ожидающих. — Мы все тут участники!

— Не нахальничай, ну ты! И я инвалид, и я право имею! Вот я сейчас тебе покажу!..

Со станцией мы распрощались только во второй половине дня.

Когда выехали наконец на Симферопольское шоссе, были оба измотанные, злые. Радости от движения я не испытывала — ну какая радость в этой старой колымаге? Где одна сумка отняла полмашины, остальные — хоть в зубах держи. К тому же Мишка зорко следил, чтобы стрелка спидометра не слишком-то резвилась и не перескочила за цифру 60. «Иначе наш путь на юг будет усыпан запчастями и деталями от нашего «Запорожца», — утверждал он. Нас обгоняли и обгоняли…

В первый день сделали около трехсот километров и, не доехав до Мценска, стали искать место для ночлега. Под дождем раскладывали костер, под дождем ставили палатку. Ночью, вместо того чтобы спать, я охотилась за комарами. К утру, когда их переловила и, успокоившись, стала наконец дремать, расчихался и раскашлялся Михаил.

В общем, начало отпуска — лучше не придумаешь, правда?

Второй день сразу как будто заладился.

В темпе свернули свой лагерь, легко вытолкнули с вязкой обочины «Запорожец». Завелся он тоже без особых капризов и довольно резко взял с места.

Махнув городу Мценску, бесповоротно двинулись в сторону Симферополя. Михаил удовлетворенно откинулся на спинку сиденья, потянулся к магнитофону» «Десна» тоже перешла к нему от отца, вместе с машиной.

Вдруг мы заметили, что машина слегка затормозила. А впереди бежит что-то темное и круглое.

— Смотри, кто-то колесо потерял! — засмеялся Михаил, показывая на прыгающий впереди скат. — Тоже вроде от «Запорожца».

Но тут машину резко повело влево, и мы поняли, что колесо — от нашего собственного «Запорожца».

Остановились. Муж полез под машину, что-то там смотрел, откручивал.

— Сломалась задняя полуось, — сообщил наконец. — Придется возвращаться в Мценск за новой.

— Может, уж лучше в Москву? — вскипела я. — Полдня камеру клеили, теперь день на ось потеряем!…

— Я-то тут при чем?

— Ты всегда ни при чем!

— Ну и характерец! Мы, кажется, едем отдыхать.

— Едем? — съехидничала я.

В общем, разрядились от души.

Потом Михаил встал на противоположную полосу и поднял руку — как на плакате «Вперед!». Однако машины проносились мимо этого «плаката» со свистом, окатывая его фонтанами брызг. И никто не желал останавливаться.

А может, его просто не видят? Стоит у края дороги, щупленький, незаметный. Этакий стоп-краник, весь в дожде и тумане. Мокрый и грязный, как обочина, — сразу и не отличишь. Стоит и стоит.

А я сижу в холодной машине и думаю: почему нам так не везет? Чем прогневили мы небо?

Когда-то я верила в закон компенсации: ущемит с одного конца — прибавит с другого. А тут — со всех концов!

Моя жизнь проходит в окружении малых величин. Живу в малогабаритной квартире, в микрорайоне номер три. Езжу на малолитражке. Работаю микробиологом. Считаю на мини-ЭВМ. Все эти «мини» и «микро» красными флажками отмечают всю мою судьбу.

Мать рассказывала, что, когда меня рожала, ей вынуждены были сделать кесарево сечение — она была слишком миниатюрной, а плод — слишком крупным.

Вначале я быстро набирала в весе и в росте. А потом вдруг что-то прекратила. В первом классе, когда нас выстроили в шеренгу, я оказалась последней. Так и осталась там до окончания десятилетки…

Муж достался тоже не гигант. Как-то один сокурсник пригласил нас в гости к своему брату, выпускнику ВГИКа. Послушать и посмотреть на будущих знаменитостей. Мы с Михаилом долго готовились к встрече — он никак не мог выбрать подходящий галстук, я — подходящую кофточку. Короче, опоздали. Примчались, запыхавшиеся, бегом поднялись на четвертый этаж старинного, с лепными украшениями, дома, позвонили. Хозяин, огромный, едва умещающийся в дверной проем детина, открыл дверь, глянул поверх наших голов и снова ее закрыл. Он нас просто не заметил.

Когда родился наш Петька, я ужасно расстроилась, что не дочь: для девчонки рост не так важен. Теперь он заканчивает начальную школу и каждый день подходит к косяку двери, на которой мы делаем отметки его роста, подставляет затылок. А потом смотрит на меня грустными-грустными глазами.

— Ма, я решил, что до шестого класса не буду влюбляться…

Как-то проснулась будить его в школу — Петька всегда с трудом просыпался. Подхожу к двери и слышу какое-то странное пыхтение. Открываю — Петька, весь красный, вспотевший.

— Петь, ты что делаешь?

— Кувырки.

— Какие кувырки?

— Обыкновенные. Ленка их знаешь как сечет! А у меня — не получаются.

Ленка — очень спортивная стройная девочка-акселератка. Первая в шеренге. А Петька — последний, коротенький и толстенький.

Михаил утверждает, что первый ребенок всегда меньше, что второй будет крупнее.

А вдруг не будет? Нет уж, хватит плодить «мини».

Как-то мне пришла в голову лихая мысль. А что, если бы эти малые величины, к которым приковала нас судьба, чуть увеличить? «Укрупнить масштабы», — как говорит начальник нашей лаборатории. Это его любимое слово. «Масштабов, масштабов вам не хватает!»

Да, масштабы…

Ехала бы я сейчас не в этой инвалидной коляске, а в сверкающих «Жигулях». Может, и в «Волге». А что? Ведь кто-то же ездит!

И рядом сидел бы рослый, широкоплечий муж, которого не посмели бы не заметить проносящиеся мимо машины. И наш Петька не спрашивал бы: «Ма, до которого класса дети растут?» И жили бы мы не в двух комнатах на пятерых, а в трех или даже четырех. А что, живут же люди?! В домах, где потолок и стены не сжимают тебя со всех сторон, где не замазывают раствором щели между блоками, чтобы они не расходились. И может, мы с Мишкой занимались бы сейчас совсем другой, более масштабной темой. А не бились бы над «использованием бумажных рулонов для выявления грибной инфекции семян редиса». Да, наука, конечно, сильно скакнет вперед, когда узнает, что использовать для этой цели можно не только чашки Петри, но и бумажные полотенца. И работали бы в каком-нибудь крупном научном центре.

И не завидовали бы тем, кто имеет дело не с микро-, а макромиром. И может, тогда у меня был бы совсем другой характер. Я бы сейчас сидела и наслаждалась каким-нибудь детективом, а не истекала бы злостью так, что даже погоду в «Правде» прочесть не могу — строчки сливаются, и ничего не вижу. В макромире к тому же все проще: столкнутся два тела и, изменив, согласно законам механики, траекторию, продолжают путь. А в «микро» траекторию не меняют: тоннельный эффект.

Наконец какой-то грузовик все же затормозил, и Мише удалось разжалобить его водителя за вполне сносную сумму.

Вторые сутки почти полностью ушли на ремонт.

Когда машина встала наконец на все четыре колеса и мы тронулись в путь, Михаил так расчихался и раскашлялся, что невозможно было ехать — машину каждый раз подбрасывало, как от подземного толчка. Мишка, видно, здорово добавил к своей простуде, когда лежал под машиной и стоял на шоссе.

Пришлось останавливаться, закапывать ему в нос, давать таблетки. Вроде подправила немного и нос и горло. Снова поехали.

Михаил включил пристроенную между сиденьями «Десну».

«Синенький скромный платочек… — запела Клавдия Ивановна Шульженко задушевным голосом. Любимая Мишкина певица исполняла его любимую песню. — …падал с опущенных плеч…»

— Нельзя ли потише? — попросила я очень спокойно.

Мелодия эта преследует меня начиная с самой свадьбы — покойный Степан Павлович ее тоже обожал и торжественно встретил нас ею, когда мы с Мишкой вернулись из загса.

Но Мишка моей просьбы не расслышал — он в это время полез в карман за платком. Сама уменьшила звук.

— Нет, ты посмотри, посмотри, что он делает! Вот нахал!

Новенькая огненно-желтая «Лада», начхав на правила дорожного движения, пыталась обойти нас на подъеме.

— Пусть обгоняет, — примирительно сказал Михаил и промокнул платком глаза.

— Но тут нет обгона! Словно для него — особые правила! Нет, ты только глянь на эту наглую рожу!

Михаил послушно повернул голову к поравнявшейся с нами «Ладе».

Водитель, огромный, похожий на гангстера из американских боевиков, детина с сигаретой в зубах сидел ссутулившись — размеры «Лады» для него явно не подходили. На верхней губе — тонкий шнурок черных усов, которые совсем не вязались с его крупным мясистым лицом. Эти усики меня почему-то особенно раздражали.

— Как у карманника двадцатых годов, — поделилась своими наблюдениями с Михаилом.

Водитель что-то оживленно рассказывал своей спутнице, то и дело к ней оборачиваясь. Она сидела ко мне спиной, и я видела лишь ее пышную прическу — целая копна огненно-рыжих волос.

— Интересно, он подбирал ее под машину или машину под нее?

Но тут она обернулась, и я чуть не ахнула — до чего хороша!

Светлое, улыбчивое лицо, увенчанное этой огненной копной — словно белокаменная церковь золотым куполом. Да, на такую можно молиться! Глубокий вырез ее бледно-сиреневой кофточки мягко, но удивительно наглядно подчеркивал и крутизну открытой груди, и белизну плеча, и нежный изгиб шеи. Валютная кофточка, ничего не скажешь!..

Из спущенного окна их машины доносился мощный голос Адриано Челентано, который объяснялся в любви какой-то Сюзанне.

Водитель, попыхивая сигаретой, довольно улыбался и со всей силы давил на железку, не обращая никакого внимания на то, что шпарит по осевой и теснит нас вправо.

— Ну и нахал! Смотри, что делает! Не пускай, не пускай его!

— Да пусть себе! — махнул рукой Михаил. — Наша-то еле тянет. — Он переключил скорость на вторую.

— Но он же нарушает! — возмутилась я.

Мишка вместо того, чтобы проучить наглеца и заставить его выполнять дорожные правила, круто взял вправо.

«…И между строчек синий платочек», — повторяла Клавдия Ивановна.

— Да выключи ты это! — Я с силой нажала на клавишу, и на слове «желанный» песня оборвалась.

«Лада» прибавила газу и быстро обошла нас, обдав брызгами, дымом дорогих сигарет и громкими вздохами Челентано: «Сюзанна, Сюзанна, мон амур…»

— «Семерочка»! — вздохнул Михаил, провожая взглядом огненную «Ладу» с огненной Сюзанной на борту. — Новенькая!

— Да, прямо скрипит, — согласилась я. — Вообще, упакованы что надо! Все валютное. И магнитофон небось японский. Стерео. Слыхал, какой звук?

При упоминании о магнитофоне Мишка потянулся к своей «Десне».

— Ох, дай отдохнуть! — запротестовала я. — Тошнит уже от твоего «синенького, скромного»! Надоело это старье!

Мишка промокнул платком слезящийся глаз.

— Возьми мой, он чище. — Достала из сумки и протянула ему свой носовой платок.

Он послушно взял, снова промокнул глаза. Господи, ну до чего же он безропотный!

— И вообще, — проговорила с нарастающим почему-то раздражением, — ты слишком просто уступаешь дорогу. Всяким нахалам и жуликам.

— Почему ты решила, что он — жулик?

— По роже. Не видно, что ли? Вон какая разъевшаяся. Гангстер с усиками!

Мишка дернулся.

— Валютчик! — обличала я в приступе гражданского бешенства. — Или торгаш. Продает и покупает. Он и любовницу себе купил. Видел, какая красотка? С таким-то мясником!

— Может, это жена.

— Знаем мы этих жен! Забыл про Симочку?

Мишка здорово влип с нашей новой сотрудницей. Мы тогда делали капремонт своему «Запорожцу» — впервые на станции техобслуживания! И Мишка всей лаборатории хвастался: «Почти все будет новое — и мотор, и цвет!» — «А какой будет цвет?» — вежливо поинтересовалась Симочка, оторвавшись от автоклава. «Палевый! Как у вашего «жигуленка», — с удовольствием сообщил Мишка. «Но у нас — синий «Москвич»! Вы ошиблись, Мишенька». — «Нет, не ошибся. Ну тот, что за вами все время заезжает! Палевый «жигуль». — «Нет, вы ошиблись, Мишенька, — спокойно внушала ему Симочка. — У нас — синий «Москвич».

— «Жена»! — передразнила я Мишку. — Видел, как они ворковали? Поедет он на юг с собственной женой!

— Я же еду.

— Ты! Просто у тебя нет… — «денег» не решилась произнести и сказала: — Другого выхода.

— Другого я не хочу. — И улыбнулся мне слезящимися глазами.

Я включила «Десну», приглушив, правда, звук.

— Ладно уж, слушай свой «платочек».

Муж смешно заморгал глазами.

— И все же он жулик, — убеждала я Мишку. — Как думаешь, откуда у него такая машина? Можно на нее заработать честным путем? Посуди сам. Ему, наверно, как и тебе, лет тридцать пять. Получает тоже небось сто пятьдесят — сто шестьдесят. Ну, пусть двести, даже двести пятьдесят… Нет, в этом возрасте столько не получают. Значит, двести. Если даже сидеть на одной манной каше, не обуваться, не одеваться, и то десять лет. А одна ее кофточка в комиссионке рублей тридцать — сорок стоит.

— Эта-то маечка? — возмутился Мишка. — За что ж там платить?

— А все остальное? — Я не стала объяснять мужу, за что платят женщины. — А магнитофон? А колеса? Финские небось, с шипами, заметил? Мы и наших-то, воронежских, никак приобрести не можем. Да и вообще, если бы не твой родитель, у нас даже этой бы колымаги не было.

— Может, и у него родитель.

— Может. А у родителя откуда? Не последние небось сыну пожертвовал. А…

— Ой, да хва… хва… а… — заахал Мишка, борясь с очередным приступом. — Хватит! — вычихнул наконец и, высморкавшись, сам выключил магнитофон.

В наступившей тишине стало слышно, как цвиркают в траве кузнечики, поют-заливаются какие-то птахи.

Дорога пошла под уклон, и наш «Запорожец», чутко уловив земное притяжение, побежал быстрее, весело шурша скатами.

Но спуск скоро кончился, и опять начался подъем. Длинный-длинный. Машина быстро теряла скорость, стала натужно пыхтеть. Мишка переключил четвертую передачу на третью, потом — на вторую.

А вдалеке знакомая «семерочка» шутя-играя брала подъем, быстро продвигаясь к вершине. И, вспыхнув на ней огненной звездой, скрылась за горизонтом.

Чуть позже мы снова ее увидели — на зеленой лужайке, в стороне от дороги. Вся сверкающая, словно яркий шар на новогодней елке. А рядом — ее хозяева. Расположившись на удобных складных стульях, они потягивали из бутылок пепси-колу и слушали «Сюзанну».

— Они тоже отличаются постоянством вкусов, — заметила я, но Мишка не пошел на примирение и магнитофон не включил.

А через некоторое время «семерочка» снова обходила нас на повороте.

— Тебе не кажется, что они специально устроили этот привал, чтобы нас потом обогнать? — снова повернулась я к Мишке.

Он молча достал платок, вытер глаза.

— Отпуск, похоже, проведем в дороге. Пять дней туда, пять — обратно, — подсчитала вслух.

Михаил включил магнитофон — Клавдия Ивановна обращалась теперь к друзьям-однополчанам, своим боевым спутникам.

К вечеру снова пошел дождь. Я с тоской подумала, что нужно опять натягивать под дождем палатку, разводить костер, готовить Мишке горячий ужин. И чихал он не переставая.

— Давай переночуем в гостинице, — предложила ему. — Заплатим пятерку, но зато отоспимся и отдохнем по-человечески.

— Давай! — охотно согласился Михаил. — Приму душ, почитаю газеты — как белый человек!

— Только ты поднажми. Знаешь, какое к вечеру там столпотворение будет? В такую погоду все ринутся в гостиницу.

Каково же было наше удивление, когда мы, отыскав по атласу автомобильных дорог ближайший кемпинг, на всех парах примчались, однако никакой очереди там не обнаружили! В мотеле оказались свободные места. Мишка вынул паспорта, взял у меня десятку и заспешил к администратору. А я осталась ждать в холле. Удобные мягкие кресла, интимный свет голубого торшера — обстановка, которая обязывает к неторопливости, достоинству, разговору вполголоса. На столе — свежие газеты.

Откинулась в кресле, взяла одну из них — «Советскую культуру», — стала читать. Потом прикрыла глаза и представила горячий душ, хрустящие простыни, удобства не в конце коридора, а в номере. «Как белый человек!» И еще услышала шелест занавесок на окнах, в которых запуталось ослепительное утреннее солнце. Такой приятный, баюкающий звук.

Когда я открыла глаза, то обнаружила, что это не шелест занавесок, а шум шагов. Михаил возвращался от администратора не торопясь, на лице его играла беззаботно-светлая улыбка. Но я видела, что он чем-то здорово взволнован.

— Дай еще, — зашептал, наклонившись к моему уху. — Не хватает.

— Сколько? — прошептала с такой же светской улыбкой.

— Еще червонец, — ответил он.

— Ты что, свихнулся?! — вскрикнула, забыв про хорошие манеры.

— Тут по международному классу. — Мишка смотрел на меня своими воспаленными, слезящимися глазами. — Восемь двадцать шесть с носа.

— Это почти двадцатка за одну ночь? Я не сумасшедшая! Пошли отсюда! — Вскочила и бросилась к выходу.

Коварство администрации меня так потрясло, что я забыла вернуть на место «Советскую культуру». Мишка поплелся следом.

— Зарабатывал бы как «белый человек» — не пришлось бы так позорно капитулировать! — заметила ему и толкнула стеклянную дверь.

Но, глянув на послушно плетущегося сзади мужа, на его слезящиеся глаза, к которым он то и дело подносил платок, я вынула еще одну десятку и молча протянула ему…

Оформив номер, пошли в машину за чемоданом и корзиной с едой. Я накрыла ее полотенцем, чтобы не травмировать администрацию видом торчащих из нее бутылок с минералкой и термосов.

Когда мы поднимались наверх, столкнулись с владельцем рыжей «Лады». Он вприпрыжку спускался по лестнице, заложив руки в карманы брюк своей дорогой, наверняка из «Березки», тройки. Под черным шнурочком его усов дымилась сигарета. От него так и веяло довольством, благополучием, гангстерской хваткой.

Я плотнее натянула полотенце на корзине с едой.

Внизу, подхватив под руку ожидавшую его там рыжую Сюзанну — она оказалась рослой, под стать ему, — направился к двери с неоновой надписью: «Ресторан». Я вдруг поймала себя на том, что провожаю их взглядом. Посмотрела на Мишку — и он тоже. Да, оба статные, прекрасно одетые, они смотрятся, чего уж тут!

Поднялись в номер — плачевно жалкий для международного класса за восемь двадцать шесть. Без телевизора, без холодильника, с исцарапанными тумбочками у двух узких кроватей, с некогда полированным письменным столом. Неужели тут кто-нибудь когда-нибудь работал?

Но душ есть, горячая вода есть, постель — тоже. А что еще нужно на одну ночь?

Я быстро смыла с себя дорожную пыль и, уступив место Мишке, стала накрывать на стол. Вид у моих бутербродов был малопривлекателен — колбаса заветрилась, ветчина позеленела, сыр покрылся испариной. Чай в термосе — еле теплый, нужно брать у дежурной.

— Слушай, а не пойти ли нам в ресторан? — предложила я Мишке, когда он, порозовевший, посвежевший, вышел из-под душа и, вытирая мокрые волосы полотенцем, направился к столу. — Что мы, хуже других?

— Конечно, пойдем! — радостно загудел Мишка.

Нет, судьба нас просто преследовала! Опять столкнула с хозяевами рыжей «семерочки»: свободных мест в ресторане не было, и нас посадили за их столик.

Интересно мы, должно быть, смотрелись со стороны: они, оба крупные, броские, и мы с Мишкой, серенькие и незаметные, словно два камушка морской гальки против эдаких валунов. И платье, которое я достала из чемодана, в заметных складках. А они — словно только что из какого-нибудь парижского «Лафайе».

На Сюзанне платье, что говорят, скромное, но со вкусом. Не выпячивает ее достоинств, а, как бы стесняясь их, старается скрыть. И вообще она мне нравилась: неторопливая и плавная, как река.

Судя по золотому кулону на ее шее (Мишка так и не отважился купить мне такой тогда, когда это можно было сделать, — всего за одну из наших зарплат), она — тоже «скорпион». Но, в отличие от меня, не производит впечатления «опасной женщины». Когда я перед свадьбой прочитала Мишке свой гороскоп, со смехом предупредив: «Подумай!» — он ответил: «Я это и без гороскопа знал: у тебя на лице написано, что ты — опасная женщина»…

Владелец «Лады» решил, видно, сыграть роль радушного хозяина — пододвинул нам графин с соком, предложил Мишке сигарету.

— Не курю, — как-то виновато извинился муж.

— Мы, кажется, вместе путешествуем? Давайте знакомиться: Светлана Николаевна и Геннадий Степанович Раздо…

Фамилию он произнес невнятно, и я переспросила.

Он вынул из нагрудного кармана визитную карточку, улыбнувшись, протянул мне. И стал наблюдать, как я ее изучаю, — я прямо кожей чувствовала его взгляд!

«Раздонатов Геннадий Степанович» — на русском и английском. И дальше — научные звания, должность.

Да, тут было чему удивиться. Главное даже не в том, что доцент, и не в том, что — ведущий специалист, начальник отдела. Главное — институт, где он работал. Фирма! Тут и докторскую в тридцать пять запросто защитишь! Раздонатов, судя по всему, скоро это и сделает. Его имя специалисты произносят все чаще. И все с большим почтением. Мы с Мишкой не раз ссылались на его работы в своих статьях — темы-то у нас близкие. И надо же так вот столкнуться на дороге! Судьба…

Я передала визитку Мишке, очень надеясь, что на моем лице не отразилось то, о чем я думала. У него поползли вверх брови, едва он прочитал первые строчки.

— А наши визитки пока в печати, — сострила не слишком умно, стараясь отвлечь внимание Раздонатовых от Мишки. Представила Раздонатовым себя и его и, скопировав улыбку молодого доцента, сделала еще одну потугу на остроумие:

— Похоже, мы сеем в одном огороде.

— О, так мы — коллеги! — удивилась Светлана-Сюзанна. Она мне положительно нравилась!

Геннадий Степанович тоже изобразил на лице радостное изумление:

— Братья по оружию? Бьемся над тем, как превратить наши микрозаботы в макропроблемы? А какая у вас тема? — спросил уже серьезно и даже подался вперед, демонстрируя самый живой интерес.

Мишка стал рассказывать, но тут пришел официант брать у нас заказ и перебил на самом интересном месте.

Потом грянула музыка, и разговаривать вообще стало невозможно. Раздонатовы пошли танцевать.

Мишка еще раз перечитал визитку и вернул ее мне, весьма выразительно при этом посмотрев: ты, дескать, всегда думаешь о людях хуже, чем они есть на самом деле.

— Ничего не значит, — ответила я ему. — В науке бизнесменов сам знаешь сколько…

— А вы почему не танцуете? — спросил Геннадий Степанович, вернувшись вместе со Светланой к столику.

— Не танцую я, — уточнил Мишка. — А жена вполне.

Раздонатов расценил это, видно, как подсказку и на следующий танец пригласил меня.

Вообще демонстрировал светские манеры. Подвигал нам свою икру, осетрину — пока, дескать, вам принесут. Будто нам и в самом деле кто-то собирался ее приносить… Рассказывал профессиональные анекдоты. В общем, милый, остроумный человек. Свой в доску.

И все же я не могла поверить в его безупречность. Почему? Может, я просто злая?

Вот сидит перед нами красивая, модно одетая пара. Безусловно, хорошо устроенная в этой жизни. Ну и что? Глупо связывать звание ученого с небрежностью в одежде. Не тот век!

К тому же всего он добился сам. Потому и не боится выставлять напоказ свое благополучие…

Да, но он все-таки с удовольствием чувствует свое превосходство. Хозяин бала! Могу угостить вас икрой и балычком. И позволить себе каламбуры насчет микробиологии. И смотреть на женщин с таким вот грустно-лукавым прищуром самца, приговоренного быть вечным победителем.

— Я недавно читала вашу статью в «Науке и жизни», — сказала, не в силах больше выдержать этот его взгляд. — О роли личности ученого в научно-техническом прогрессе. Любопытно.

— Вы находите? — Игривость в его взгляде исчезла.

— Безусловно. Особенно когда вижу перед собой ее автора.

Мишка глянул на меня с тревогой.

— Что-то нам с погодой не везет, — посетовал и потянулся к принесенному официантом салату. — Давай положу, — стал отсыпать в мою тарелку.

— Спасибо, хватит, — остановила я его.

— Вы всегда так мало едите или только во время отпуска? — улыбнулся Геннадий Степанович, и снова его глаза заиграли. — Один мой сотрудник сделал на этом себе имя: стал пописывать о пользе голодания во время летнего отдыха. Некто Кустов, может, читали?

И тут все стало на свои места: ну конечно же Кустик, знакомый нашей Симочки, который вполне официально заезжает за ней на своих палевых «Жигулях» и о котором она с удовольствием всем рассказывает.

«Мой Кустик сейчас очень занят: готовит для шефа доклад…»

«Мой Кустик сказал, что с нового года машины подорожают».

«Моему Кустику, кажется, светит старший. Тьфу-тьфу», — сплевывала через левое плечо. Это на случай, если вдруг шеф ее Кустика сломает себе шею на министерских порогах, добиваясь для своего статуса самостоятельного научного учреждения. Шеф, как небрежно сообщила Симочка, давно уже мечтает отпочковаться в отдельный институт и получить звание главного.

Хорошо рассчитанная непосредственность Симочки делала свое дело: перед ней, официальной любовницей будущего старшего научного сотрудника и, возможно, первого заместителя директора нового института, стали заискивать.

Однако Симочка никогда не называла имя шефа своего Кустика. Потому, решили мы, что хочет придать всему привлекательность тайны.

И вот теперь тайна приоткрылась: Раздонатов, современный герой большого романа, в котором ее Кустик играет далеко не последнюю роль.

«А чем будет заниматься их институт?» — поинтересовалась тогда у Симочки.

«Ну, это уж дело десятое!..»

Но это десятое дело мне почему-то не давало покоя. Однажды, когда Симочка подвозила меня до метро в палевых «Жигулях» своего Кустика, я спросила его:

«Скажите, Валериан Антонович, ну кому нужно то, чем вы сейчас занимаетесь? И неужели вашему шефу дадут «добро» на институт, который не будет иметь практического значения?»

«Если не дадут, он его сам возьмет. Надо знать нашего шефа! — рассмеялся Кустик. — Крупняга! Масштабы…»

— …Мы с Геной там бывали, — продолжала Светлана разговор, начало которого я пропустила. — Интереснейшие места! Снежные сопки, тишина и безлюдье. Слышимость — на десять километров!.. Помнишь, Ген, когда мы спускались на лыжах с того склона? Ты чихнул, а на другом склоне мужик от неожиданности упал.

Геннадий рассмеялся так от души, что бокалы на столе тонко зазвенели. И в самом деле, крупняга, вон как рубашка на груди напряглась — сейчас треснет. А смех у него хороший…

Ну какое мне дело, чем будут они там заниматься — в этом новом институте?

Во время очередного танца Раздонатов, сощурив свои большие серые глаза, как-то чересчур пристально на меня глянул.

— Вы бы хотели работать в моем институте? — спросил с утвердительной интонацией.

— В вашем? — ехидно сощурила глаза.

— Да, в моем. — Геннадий Степанович нисколько не обиделся. — В конце концов, его направление буду определять я, вы же это понимаете.

— Еще бы! Только какое название у вашего направления? Удовлетворение собственного любопытства за государственный счет?

— А вам идет сарказм, — рассмеялся Раздонатов. — Нет, золотце, я не такой дурак, чтобы выбивать институт под пустую идею. Мы будем заниматься биоочисткой. Вот.

Я раскрыла рот:

— Но ведь это же совсем не ваша тема!

Раздонатов снова рассмеялся.

Он и в самом деле широк — не обращает внимания на мои укусы.

Но с чего бы он нас приглашал? Он ведь не из тех, кто делает что-нибудь просто так.

Если ради свежих мозгов, то и без наших обойдется — это сейчас не дефицит. Аспиранта, скажем, взять гораздо выгоднее, чем сотрудника: выжмешь его, воспользовавшись правом первой ночи, а через три года — свеженький придет. И будет пахать в поте лица, делая весь их научный план, да еще спасибо говорить. И главное, перед этими «подзащитными» нет никаких обязательств: их трудоустройством у Раздонатова, как я знала, не занимаются.

Да, но создающемуся институту так или иначе нужен штат. И его директор, наверно, подбирает наиболее покладистых сотрудников. А я тут…

— Простите, Геннадий Степанович, — я привстала на цыпочки, чтобы музыка не мешала ему меня расслышать, — а в качестве кого вы нас к себе приглашаете?

— Нас? — удивился Раздонатов. — Ах, да, вы же вместе с мужем работаете… Ну, мы еще успеем все обсудить… — И, провожая на место, слегка сжал локоть: — Какое милое карманное издание! На юге мы, надеюсь, увидимся?

Следующий танец Раздонатов танцевал со своей женой. Играли как раз «Сюзанну». Когда она, вставая с места, посмотрела на меня, я почему-то опустила глаза.

— Слушай, — потянула за рукав Мишку, когда мы остались одни, — давай расплатимся и пойдем.

— Уже? — удивился Михаил. — Может, посидим? Вдруг Геннадий Степанович о работе заговорит. Для его нового института нужны, как я понимаю, сотрудники. Вдруг он…

— Такие, как он, Миш, ничего «вдруг» не делают. У таких — масштабы. Видал, какой двухтомник «Избранных»? А мы с тобой ростом не вышли. И вообще, у нас отпуск — хватит о работе!..

КАК ЧУВСТВОВАЛА

Проснулась я оттого, что кто-то меня гладил. Ласково, жалеючи проводил по волосам, щеке, плечу… И снилось мне что-то хорошее, радостное из того безмятежного времени, которое только во сне может привидеться так живо и так близко. Жалко было открывать глаза.

Но куда денешься: открыла. Солнце ломилось в окно, заливало комнату, плескалось у самых глаз. Несколько секунд еще лежала, глядела в потолок. Потом тело сделало рывок, выбросив меня из постели, словно семечко с раскаленной сковородки: «Проспала!» Но тут же вспомнила: сегодня можно. Можно не бежать сломя голову на кухню, обдумывая по пути, что лучше приготовить на завтрак: омлет с колбасой или колбасу с яичницей. Не нужно вытаскивать из постели Светку, подставлять ее к умывальнику и тут же, в ванной, повторять с ней таблицу умножения, одновременно расчесывая ее короткие волосы, которые все же умудряются запутаться в узлы. Не нужно торопливо рыться в шкафу, выискивая чистую сорочку для мужа, а потом вместе с ним рыскать по всей квартире в поисках ключей, хотя он только что держал их в руках…

Сегодня не надо забегать ни в прачечную, ни в булочную, ни в мастерскую — никуда. Не надо терзаться сомнениями: покупать пальто Светке сейчас или в следующую получку? Сегодня ничего этого не надо. Не надо даже на работу бежать, наспех в лифте подкрашивая губы и ресницы. Сегодня суббота. Отдых… Можно просто так вот лежать и ни о чем не думать. Лежать и, не торопясь, просматривать газеты. Вчерашние, правда, — за свежими лень спускаться. Но для меня и вчерашние вполне свежие. Это муж их каждый день изучает. Алчен до информации необыкновенно. А мне не только телевизор посмотреть — поесть как следует некогда бывает. Не говоря уже о том, чтобы в парикмахерскую выбраться — хотя бы раз в месяц. «Сама виновата, — сказал супруг, когда я пожаловалась ему однажды на нехватку времени. — Женщина должна все успевать: и готовить, и стирать, и за собой следить. На то она и женщина». Но я не успевала. Наверно, я плохая женщина. Наверно, он прав. И насчет того, чтобы за собой следить, — тоже. Ну вот, сегодня наконец займусь собой. А почему бы и нет? Сегодня я могу себе это позволить. Схожу в парикмахерскую. Сделаю и маникюр, и укладку, и в косметический кабинет загляну: береги платье снову, а кожу — смолоду. И не бегом, не в спешке, а с чувством, с расстановкой.

Звонок в дверь. Кто бы это? Никого не жду… Оказалось, соседка.

— Дай градусник, — попросила она. — Санька разбил наш, а в аптеку бежать некогда. У него сыпь какая-то появилась. Ты его посмотришь?

Дала градусник. Посмотрела.

— У твоего Саши корь. Врача вызвала? Леночку срочно изолируй. Она у тебя не болела? Подожди, у меня, кажется, есть гамма-глобулин.

Пошла домой, прокипятила шприц. Ввела Леночке гамма-глобулин. Снова легла: может, усну. Прошлая неделя была суматошной: собирала Светку к бабушке. Как всегда, в последний момент выяснилось, что колготки у нее протерты, юбки слишком коротки, а из большинства своих летних платьев она напрочь выросла. Как там она? Бабке с дедом все труднее справляться с ней: крепчает характер. Во второй класс перешла, совсем взрослой себя считает… Что-то Светка перед отъездом была кислой. Правда, корью она болела, но мало ли всяких хворей на свете… Да нет, у нее все в порядке, иначе мать немедленно бы позвонила.

Михаил, наверно, уже подлетает к Владивостоку. Позвонит или нет? Я просила позвонить: ведь собственной инициативы там, где можно, он не проявляет. Тем более если рядом Инна Петровна. Перед отъездом я его спросила: «А эта ваша новая сотрудница… как ее? Инна Петровна, кажется? Она что, тоже летит?» Муж вскипел: «При чем тут Инна Петровна? Что за нелепые подозрения? У тебя просто больное воображение!» Но я чувствовала: это не воображение. Я всегда все чувствую…

Что-то сон не идет. Хотя тело просит, требует дополнительного отдыха…

Нужно, пожалуй, замочить белье, чтобы вечером постирать. Мусорное ведро вчера не вынесла: хоть и не верю в приметы, но все же перелет Москва — Владивосток — это не Москва — Сочи. Одиннадцать часов — не шутка! Пора бы уж ему и позвонить!

Все же странно, что до сих пор нет письма от матери. За неделю должна бы собраться. Вызову ее сегодня на переговоры. Хотя зачем ее зря отрывать от дел? Там все в порядке. Просто я привыкла волноваться. Это форма моего существования. Окутала мужа и дочь своим беспокойством, как грядку пленкой. А им душно под ней! Даже Светка с удовольствием вырвалась на свежий воздух. Не говоря уже о Михаиле: мои неусыпные заботы ничего, кроме раздражения, в нем последнее время не вызывают. «Устал от твоих бдений». Потому, наверное, и не звонит.

«Ну и не надо, — пригрозила мужу и повернулась на правый бок. — Он, видите ли, устал. А я, думаешь, не устаю?»

«Богадельня!» — вспомнила его слова о нашем отделении в больнице. Побегал бы сам со шприцами да капельницами целый день. Ну и что же, что больные у нас в основном сверхпенсионного возраста? Разве от этого легче? Труднее! Я, например, одну Матвеевну по десять минут уговариваю: старухе за семьдесят, а к уколам привыкнуть никак не может. «Не гневайся, доченька, — говорит мне, — это не я, это тела моя иголке твоей противится». И правда: мышцы напрягаются так, что иголка упирается, словно в стальной брус. После работы тоже не сразу уйдешь: то одна подзовет, то другая. Не откажешь ведь: жалко.

Почему Михаил до сих пор не звонит?

Нет, со сном, видно, ничего не выйдет. Надо вставать, идти в парикмахерскую. А, собственно, зачем? Для кого? А просто так, ни для кого! Чтобы почувствовать себя женщиной! Гигиеническая гимнастика.

Убрала постель, пошла в кухню. Как хорошо, что не надо готовить! Пока закипал чайник, успела перемыть посуду, вынести ведро с мусором, положить на место лекарства! Михаилу в дорогу аптечку собирала. Надо же, противогриппозную сыворотку выложил, а я и не заметила. «Что я, на необитаемый остров еду?» — явственно услышала его ворчливый голос. И Светка растет такой же упрямой, в отца. Чтобы заставить ее выпить лекарство, пускаюсь на разные ухищрения: «Света, хочешь, чтобы мы вместе подумали над задачкой? Тогда выпей рыбий жир».

Нет, неправильно я ее воспитываю. И с мужем неправильно себя веду. «Нужно все менять, — решила, доставая из холодильника масло и сыр. — В корне».

Почему все же мать ничего не сообщила о Светке? Никогда еще такого не было. Может, съездить к ним? Подумаешь — четыре часа в один конец! Зато буду спокойна… Ну почему, почему мне кажется, что стоит лишь немного расслабиться, как что-нибудь непременно случится? Нужно дать отпуск и им и себе. Схожу в парикмахерскую, потом в кино, потом… Потом еще куда-нибудь. Не так важно. Просто погуляю, подышу свежим воздухом. Оздоровительно-познавательная экскурсия «по улицам и площадям Москвы». Не сидеть же целый день у телефона!..

Вот только уберу разбросанные мужем вещи. Пыли-то на мебели! Словно неделю целую не убирала! Холодильник пора бы разморозить. Белье замочить… Стоп! Так я и до вечера отсюда не вырвусь. В парикмахерскую, в парикмахерскую! Постригусь, накручусь, сделаю маникюр, зайду к косметологу — программа-минимум. А дальше…

К косметологу не зашла: не хватило терпения. Ладно, в следующий раз. Мне не к спеху. Мой поезд еще не скоро уйдет! Могу себе позволить.

На бульваре зацветают липы. Их мощное дыхание вытеснило, растворило в себе все остальные запахи: даже выхлопные газы не чувствуются. Села на скамейку в тени. У ног чирикают, скачут стаями воробьи. В воздухе носятся какие-то прозрачные насекомые. А гул машин, волнами срывающихся с перекрестка перед светофором, напоминает шум морского прибоя. Хорошо! Бездумно, спокойно. По рукам, по ногам, по платью бегают, мельтешат солнечные блики, хитро подмигивают, словно бы призывая: отдыхай, наслаждайся! Бери от жизни солнце, радость, пока молода. Не опоздай!

«Возьму, — пообещала им. — Не опоздаю!»

Села на скамейку в тени липы. Рядом — пышная дама в голубом, под голубым зонтиком. На коленях у дамы журнал. У цветочной клумбы девочка лет пяти сосредоточенно растаптывает небольшую лужицу.

— Детка, не хулигань! — томно предупредила дама и раскрыла журнал.

Девочка еще сильнее заработала ногами.

— Детка, не безобразничай, — повторила дама, не повышая голоса.

Девочка на минуту замерла:

— Бабушка, а что хуже: хулиганить или безобразничать? — И снова замолотила ногами.

— Какая же ты несносная, Света!

«Света!» А что там моя Света сейчас делает? Бегает по лугу за бабочками или пошла с дедом в лес? А вдруг не бегает и не гуляет, а лежит? С температурой? О господи, опять придумываю себе причины для беспокойства. Все у них в порядке, иначе бы мать давно позвонила — мы же договорились.

Напротив, над кинотеатром «Повторного фильма», ярко алела реклама: «Жить, чтобы жить». Интересно, чей это фильм? Что-то я его пропустила в свое время. Впрочем, только ли его?

— Что, фильмом заинтересовались? — спросил сосед по скамейке, смуглый, широкоплечий парень, видимо, моего возраста. Красивый.

— Не знаете, чей это фильм?

— Знаю: французский. Чей же еще?

— Что вы имеете в виду?

— То, что французы знают в этом толк. А вы разве его не видели?

— Нет. Хороший?

— Что значит «хороший»? Правильный фильм, это главное. Надо смотреть. Торопитесь, а то он и в «Повторном» теперь не скоро пойдет. Много потеряете.

— Ну что ж. В жизни столько потерь — одной больше, одной меньше…

Сама не знаю, зачем я это сказала. Молодой человек посмотрел на меня долгим серьезным взглядом и вдруг спросил:

— Хотите, куплю билеты? Хотите? — Не дожидаясь ответа, он встал и направился к кинотеатру.

Некоторое время я сидела, растерянно глядя ему вслед. В кино? С незнакомым мужчиной? Еще чего!

Я встала и, независимо вскинув голову, добросовестно обработанную перворазрядным мастером, пошла прочь. Однако через несколько шагов остановилась. А почему бы и нет? Что тут такого? Это же в кино, не куда-нибудь!

«Все мужчины такие, — заключила, глядя на экран. — Не только французы». И когда на мою руку, лежащую на подлокотнике кресла, опустилась рука соседа, я ее не отдернула. «Ну и пусть, — подумала мстительно. — Ну и прекрасно! И мне вовсе наплевать, с кем Михаил поехал в свою командировку. Хорошо, что в парикмахерскую сходила…»

— Интересно, правда? — спросил сосед, сжимая мои пальцы.

— Интересно. — Улыбнулась ему в темноте.

Кадры мелькали и мелькали… Но почему все же не позвонил Мишка? Может, что-то случилось? Если бы долетел благополучно, непременно бы позвонил: знает же, что волнуюсь…

Я выдернула свою руку из цепких пальцев соседа, встала с кресла и бросилась к выходу.

— Куда же вы? — крикнул он вдогонку.

Но я уже выскользнула из темного душного зала и захлопнула дверь. Солнце больно хлестнуло в глаза. Бросилась искать телефон: как я раньше-то не догадалась?..

«Только бы не случилось чего с самолетом! Только бы не в воздухе! — заклиная, металась по площади в поисках автомата. — Уж пусть бы был с Инной Петровной, только бы живой!»

— Аэрофлот? Девушка, пожалуйста… Есть ли сведения о прибытии рейса из Москвы во Владивосток? Как он, прибыл?..

Пока ожидала, зажала трубку рукой: чтобы не пугать служащую Аэрофлота своим слишком частым дыханием. В ответе я не сомневалась: по техническим причинам… В лучшем случае — задержка в Хабаровске. Возмездие должно наступить сразу… Но хороша ты, Вера Васильевна, нечего сказать! Мать семейства, мужняя жена, с первым встречным в кино пошла! На французский фильм «Жить, чтобы жить»! А муж в это время из последних сил гребет где-нибудь в океане, на спасательной шлюпке. Воздушная катастрофа…

Мне ответили:

— Приземлился по расписанию.

Надо же! А я-то! Значит, все в порядке? Значит, я еще вполне могу досмотреть фильм? С тем парнем, а что? Почему не могу? Пойду и досмотрю… Ну, а потом? Что потом? Нет!

Не заметила, как свернула к дому. Это уж совсем ни к чему: что мне там одной делать? Можно бы сходить в кафе пообедать. Но есть что-то не хочется. Ладно, зайду домой, коль я рядом. Кстати, замочу белье — стирать-то его все равно надо.

Еще у лифта услыхала, что звонит телефон. «Мишка! Кому же больше!» — решила, вставляя ключ в замок. Ключ никак не вставлялся. Оказалось, впопыхах достала не тот. «Мишенька, миленький, подожди, я сейчас!»

— Алло! — крикнула в трубку, рванув ее с аппарата, словно чеку с гранаты. — Да, это я… Кто-кто? Это ты, Лешка? Нет, не разочарована, просто… ну, неважно! Ты по делу?.. Да, я всегда была деловой, а ты и не знал?.. Ладно, выкладывай суть, ведь не для того же позвонил, чтобы сообщить о моих достоинствах… Нет, не злая, просто я бежала… Какая годовщина?.. Какого выпуска?.. Ах, нашего выпуска! Что-то я сегодня туго соображаю!.. Неужели целую семилетку отмахали! Не может быть!.. Может? Ну, конечно, может: ведь Светка — ровесница моему диплому!.. Сознаюсь: забыла. Спасибо, что напомнил… Все наши?.. У института? О’кэй, приду!

Все же не зря в парикмахерскую сходила. Традиционный вечер встречи выпускников института — дело святое. Какое бы мне платье надеть? Не могу же пойти на вечер в джинсах или в своем белом халате? А платья, подходящего к данному торжественному случаю, нет. Как-то никогда не требовалось. Ладно, надену не торжественное. Тем более что и идти-то мне хочется не так уж безумно. Честно говоря, вообще не хочется. А что делать? Не торчать же целый вечер у телевизора в ожидании звонка из Владивостока. Вообще-то свинство с его стороны не сообщить, как добрался.

Вдруг с ним все-таки что-то случилось? А я собираюсь на вечер, буду там слушать музыку, веселиться… Глупость какая-то! Ну что может случиться со взрослым мужчиной, приземлившимся по расписанию в крупном городе? Нет, там все в порядке. Даже если он и с Инной Петровной. Это еще не беда. А вот как Светка?

Подошла к холодильнику, чтобы сделать себе бутерброд с сыром, и вдруг услышала неясный гул. Холодильник? Нет, он не так шумит. И вдруг поняла: гул — в моей голове. Вот новость: голова у меня никогда не болела, а тут на тебе! Нашла таблетку анальгина, выпила. Не помогло. Наоборот: гул усиливался и меня начинало знобить. Простуда? Но откуда ей взяться? На улице жара, а я и зимой-то никогда не простуживаюсь. Легла в постель, все еще не веря, что это происходит со мной. Укрылась одеялом. Не согреваюсь. Потом вдруг бросило в жар. Надо бы уснуть, будет легче. Но как?

Нет, это вовсе не голова, это трещат кузнечики. Луг, залитый солнцем, пахучий клевер, ромашки, кузнечики и бабочки. Девочка в короткой юбке… Светка! Что-то случилось со Светкой! Вскочила, как от удара. Тело покрыто мелкими каплями пота. Голова чистая, жар отступил. Осталась слабая пульсирующая боль. Светке плохо, Светке плохо…

Встала, пошла на кухню. Вытряхнула в свою сумку все имеющиеся в наличии лекарства. Потом положила бинты, йод и зачем-то домашние тапочки. Ничего другого не взяла. Надела плащ, на секунду остановилась у порога: «Так: деньги, ключи, паспорт. Кажется, все». Нисколько не удивилась, когда раздался телефонный звонок. Я его ждала.

— Мама, это ты? — спросила, снимая трубку. — Что со Светкой? Простуда? Грипп? А если скарлатина?.. Да, я еду, я уже одета. Не волнуйся, как раз успеваю на последний поезд. Как чувствовала…

СО МНОЙ СЛУЧИЛОСЬ…

— Стыдно мне за тебя, Ирина! Твои подружки уже по нескольку раз развестись успели, а ты еще ни разу замужем не была, — говорит мне мать. Она считает, что двадцать четыре — критический возраст. — Через год на тебя и смотреть-то никто не захочет!

Не знаю, что будет через год: не могу мыслить так далеко вперед, я ведь не Борис Михайлович. Но сейчас я сама ни на кого смотреть не хочу.

Ох, и намучилась я с этим Борисом Михайловичем! Мало того что почерк неразборчивый, так еще и содержание отвлекает. Гоняя уже пять лет одни и те же технические тексты, я научилась печатать их вслепую, не глядя на лист. А тут — художественная литература, пришлось вчитываться.

Вначале я ему не верила: как он может знать, что было сотни лет назад? Ну, о том, что происходило — войны там, восстания, можно еще в каких-нибудь старых газетах прочитать. Или в летописях. А вот что люди говорили и что чувствовали — это уж извини-подвинься. Ну хотя бы это: «Нет, — подумала государыня, взяв с мраморного столика золотую табакерку, — удержать власть, спрятав меч в ножны, невозможно!»

Откуда Борис Михайлович знает, что подумала государыня в тот момент, когда брала со стола золотую табакерку? Может, она об этом подумала совсем в другой раз. И вообще, разве можно угадать человеческие мысли?

Но оказалось — можно. И Борис Михайлович это вскоре доказал. Принес он как-то рукопись. «Вот так нужно», — умолял, проводя рукой по горлу.

— Только через неделю, — ответила ему.

— Понимаете, Ирочка, послезавтра я уезжаю: путевка в Крым. А если задержитесь после работы? Я был бы очень признателен…

Нужна мне его признательность — лишний трояк какой-нибудь! И вообще, не могу все время работать так, будто за мной бешеная собака гонится. Он, видите ли, отдыхать едет! В Крыму под солнышком загорать! А я уже два года не отдыхала.

Борис Михайлович взял рукопись, раскрыл огромный темно-зеленый баул:

— Я знаю, что вы сейчас подумали: едет отдыхать, в Крыму под солнышком загорать, а я тут должна глаза над его почерком портить. Вы, в общем-то, правы. Я сам виноват… Все никак не получалось, — начал почему-то оправдываться.

Мне стало его жаль: неужели и у писателей что-то не получается?

— Оставьте, — сказала я ему. — Сделаю.

Борис Михайлович обрадовался — даже руку мне поцеловал. Я, правда, тут же ее вырвала: пальцы у меня все черные от копирки. Но сама подумала: вот что значит о государях и императорах писать. Жаль все же, что современная молодежь не имеет никакого представления о придворном этикете.

С тех пор я ему поверила. Наверно, все писатели телепаты. Только одни «телепают» в настоящем времени, в синхронном, как говорят у нас, срезе, а другие — в исторической перспективе.

Я стала очень осторожной с Борисом Михайловичем: и в словах и в мыслях. Я его боялась. И уважала. Когда бы он что ни приносил, я откладывала все в сторону и в первую очередь делала ему.

Я вдруг обнаружила в себе пылкий интерес к истории. Пошла в нашу библиотеку, перерыла весь каталог, но ничего, кроме «Истории Пунических войн» и «Истории крепостной девочки», не нашла. Для начала этого хватило. Мать вначале тихо изумлялась: «Чтой-то тебя вдруг на историю потянуло?» А потом это стало ее всерьез тревожить: «Ты бы лучше на танцы сходила. Глядишь, жениха бы себе вытанцевала. — И с робкой надеждой прибавляла: — Может, какой дурак и отыщется…»

Как-то Борис Михайлович рассказал мне свою биографию. Случилось это одним теплым сентябрьским вечером, когда он заехал, чтобы забрать очередную главу своего очередного исторического романа.

Оказалось, он не сразу стал писателем: вначале был простым инженером. До тридцати лет проработал в обыкновенном проектном институте. А потом получил травму: поехал на экспериментальный завод, и там на него свалился какой-то блок. Пока лежал в больнице, это все и случилось: «От одной болезни вылечился, другой заболел». Вначале писал тайно, в свободное от проектов время. Никому о своем новом увлечении не говорил, боялся, товарищи не поймут: это его, мол, тогда на заводе трахнуло, вот мозги и пошли наперекосяк. Но потом поместил небольшую заметку в стенной газете, посвященную стопятидесятой годовщине восстания на Сенатской площади. Заметка понравилась, и кто-то предложил послать ее в одну из центральных газет. Предложение казалось настолько нелепым, что Борис Михайлович потерял сон. «А что? — думал ночи напролет. — Чем черт не шутит?» В конце концов послал — чтобы избавиться от бессонницы. А там взяли и напечатали. Правда, всю историческую суть события, изложенную Борисом Михайловичем на пятнадцати страницах, уложили в одну маленькую колонку. И когда он увидел набранное типографским способом «Борис Титов», то решил рассчитаться со своим проектным и полностью отдаться творчеству.

Писалось ему легко и быстро. Но написанное не печаталось. Тогда он бросил писать и стал читать. И чем больше читал, тем меньше хотелось писать… Но все же он себя заставил: уроки истории научили не сдаваться.

— И знаете, что помогло, Ирочка?

— Обильное чтение, — догадалась я.

— Не попали: психотерапия! — смеясь, сказал он. — Каждый день я приходил к Союзу писателей и смотрел на входящих туда и выходящих. И думал: неужели я хуже? Ну и каждый раз, разумеется, убеждался, что не хуже.

Высокий старик в белых кедах, белых брюках подошел к нашей скамейке и сел на другой ее конец. В руках старик держал заправленную в чехол ракетку, которой тут же стал постукивать по скамейке. «Другой скамейки не нашел, что ли?» — зло подумала я.

— Вы не устали, Ирочка? — снова спросил Борис Михайлович. — Давно меня так никто не слушал!

— А жена? — Вопрос вырвался быстрее, чем я успела его для себя сформулировать.

Борис Михайлович вздохнул:

— Жена? Это было так давно!.. — И продолжал рассказывать: о наших славных предках, о великом историческом прошлом… — Для того чтобы описывать события давно минувших дней, моя дорогая, нужно понять инфраструктуру истории, — поведал он мне. И начал раскрывать суть этой самой инфраструктуры.

В это время старик теннисист, который уже перестал стучать ракеткой, начал громко чихать.

— Ох, и заговорил я вас! — спохватился Борис Михайлович.

— Ну что вы! Еще так рано! — взмолилась я.

Но Борис Михайлович уже встал. Хотел набросить на меня свой пиджак, но вспомнил, что оставил его дома. Поэтому он прикрыл мои плечи своей рукой…

После этого вечера Борис Михайлович куда-то исчез. Мне все казалось, что мы с ним о чем-то недоговорили и что он непременно должен мне позвонить. Но он не звонил. Я вздрагивала от каждого телефонного звонка. Но это был не он. И я поняла: ему со мной неинтересно. Я же только слушаю, а сказать ничего не умею. Молчу, как пустыня Гоби. К тому же у меня нет своего взгляда на историю: ни на мировую, ни на отечественную.

Я решила: буду работать над собой. Добьюсь, чтобы Борису Михайловичу стало со мной интересно. Засела за книги. Начала с Исторической энциклопедии, начинать надо с азов. Продвигалась медленно: я прочно засела на букве «А». Мать, заставая меня по ночам с книгой, возмущалась:

— Охота мозги иссушать? Сейчас умные жены не в моде.

На работе тоже заметили, что я изменилась. Люда, которая когда-то навязала на мою голову Бориса Михайловича, сказала прямо:

— Видала чокнутых, но таких… Вместо того чтобы печатать за деньги, она бесплатно энциклопедию перепечатывает.

Люда преувеличивала: я перепечатывала только избранные места, те, которые трудно запоминались. Например: «Абашевская культура — культура племен конца бронзового века, обитавших во 2-м и начале 1-го тысячелетия до н. э. в Поволжье, главным образом на территории современной Чувашии». Выписки повторяла в метро и в автобусе.

Знакомство с Борисом Михайловичем имело и еще одно неожиданное для меня последствие: я не могла теперь думать о людях то, что думала о них раньше. Ведь если Борис Михайлович из простого инженера смог переквалифицироваться в маститого писателя, способного проникать в мысли живых и мертвых, то, значит, и любой наш технарь может сделать то же самое. А вдруг вот этот парень с веснушчатым лицом и огромными ушами, который загробным голосом диктует мне сейчас сводку, — будущий Эренбург или Максим Горький? И уже сейчас на мне тренируется, определяет, что происходит у меня под черепной коробкой. Хоть я теперь и понимаю, что это не телепатия, а особый дар. Дар провидеть, то есть, как сказано в «Словаре современного русского языка», проникать мыслью, разгадывать (что-либо скрытое, тайное). «Ефрем провидел, что совершается в душе старухи, и ему было грустно».

Раньше я, скажем, думала о Хохлове из отдела снабжения: «Ну, этому пальца в рот не клади: откусит и проглотит, не поперхнувшись. К тому же — рвач. Недаром в местком прорвался». А теперь каждый раз, когда он приносит что-нибудь на машинку, я стараюсь думать о нем только хорошее. «Просто он расторопный и энергичный. Снабженцу другим быть и нельзя. Кому-то же надо всем этим заниматься. И слава богу, что не мне: я бы не смогла. Он — деловой. И к тому же веселый».

А совсем недавно я убедилась, что новый ход мыслей у меня правильный. Хохлов принес мне как-то целую кучу бумаг: всякие письма, отношения. И потом прибегал тысячу раз их переделывать: то формулировка не та, то обоснование. И все ради того, чтобы выбить один-единственный автобус для сотрудников, то есть для нас, и поехать в воскресенье по грибы.

И о Семкиной тоже не так думала. Раньше, как и другие, считала, что повысили ее по блату: из секретарши сразу куратором стала, короче, из грязи — в князи. А теперь вижу: она талантливый организатор. За полгода сумела наладить работу самого отстающего отдела. И вообще культурная, обходительная.

Раньше, когда приходили к нам гости, я все время беспокоилась: хоть бы не всё съели, чтобы и нам потом досталось. Особенно переживала за копченую колбасу. Теперь мне такие мысли даже в голову не приходят. И не потому, что боюсь — прочтут. Просто привыкла. И все из-за Бориса Михайловича. А он почему-то исчез. Прочно и надолго.

Но вдруг, в самом конце зимы, он снова появился. Одет еще небрежнее, чем обычно, под мышкой — пухлая папка.

— Ну вот, Ирочка, закончен труд, завещанный от бога, — сказал с мягкой, теплой улыбкой. И пока смотрел на меня, улыбка становилась все теплее. — Если можно, зайду за первой главой сразу же, — попросил Борис Михайлович.

— Конечно, заходите! К среде сделаю.

— Так быстро? — удивился он. — Чудесненько! Буду как штык.

Я сидела дни и ночи: хотелось сделать Борису Михайловичу приятное. Он брал работу по частям и каждый раз долго благодарил меня: я уж и ангел, и благодетельница, и умница — потому что ошибки его исправляю: «Грамматика почему-то всегда была со мной на ножах». К концу работы растрогался так, что возвел меня в ранг соавтора:

— Лаура для Петрарки столько не сделала, сколько вы для меня, Ирочка. С первого гонорара идем в ресторан. Вы были в «Праге»? Постарайтесь закончить до праздников…

И я старалась. Как я старалась! Как вчитывалась в каждое слово, в каждую букву: не дай бог, чего-нибудь пропустить. А тут мне сам бог помог: я обнаружила в рукописи Бориса Михайловича фактическую неточность: в том месте, где речь шла о великих завоевателях третьего падишаха, была такая фраза: «Бадауни, приближенный Акбара, его ближайший друг и соратник…» Я бы, конечно, ничего не заметила, если бы не энциклопедия. В то время я уже дошла до буквы «Б» и совсем недавно выписывала: «Бадауни Абдаль-Кадир (1541—1596) — придворный имам правителя Монгольской империи Акбара. Непримиримый суннит, Б. был в оппозиции ко всей религиозной политике Акбара…»

Можно ли его назвать «другом», если он был в оппозиции, пусть тайной, к политике Акбара? Пошла в Ленинскую библиотеку, взяла справочники. Прочитала и про Бадауни, и про Акбара, и про всю династию великих монголов. Убедилась: я права. От одной мысли, что могу что-то посоветовать писателю, у меня темнело в глазах и сердце начинало стучать в горле…

За последней главой Борис Михайлович зашел в пятницу. Я специально так рассчитала: чтобы суббота и воскресенье были свободными. «Устроим настоящий праздник!» — пообещал он.

Я надела свой светлый шерстяной костюм. Исторический писатель тоже явился разнаряженным: в новой темно-синей паре, в белой нейлоновой рубашке и даже при галстуке. Видно, хотел подчеркнуть уникальность момента. На моем столе торжественно лежала рукопись.

— Ну вот… — начала я.

Но Борис Михайлович меня перебил:

— Дорогая Ирина Васильевна… Ирочка. Нет слов, чтобы выразить всю мою признательность и благодарность. Вы так для меня много сделали!.. — И опять начал про Лауру и Петрарку, про ангела и благодетельницу. — Словом, разрешите вас поздравить с наступающим Женским днем! — Он наклонился над своим баулом и долго рылся в нем. Потом извлек оттуда шелестящий пакетик: завернутая в целлофан веточка мимозы. Он торжественно положил пакетик на мою пишущую машинку. — Вот! — произнес счастливым голосом, словно осуществил наконец свою давнюю мечту.

— Ой, ну что вы! Спасибо! — Я почувствовала, что не могу начать про Бадауни: язык прилип к горлу — не оторвешь.

Борис Михайлович потянулся к рукописи:

— Ну, дитя мое, собирайся…

— Борис Михайлович! — крикнула я. Наверно, слишком громко — писатель вздрогнул. — Борис Михайлович, я вот тут хотела вам посоветовать… нет, просто сказать… нет, я понимаю, что не мое это дело и что я, наверно, не имею на это никакого права…

Борис Михайлович, взиравший на меня вначале с недоумением и испугом, постепенно, по мере того как я излагала ему свой взгляд на Бадауни и его роль в империи третьего падишаха, светлел лицом и успокаивался.

— Умница! — в конце концов возликовал он. — Я же всегда говорил, что вы умница! Для меня, правда, Бадауни — персонаж проходной, второстепенный. Но все равно — спасибо! Как это вы заметили? Огромное вам спасибо, моя золотая Ирочка. Восхитительная, неповторимая!

Он говорил мне всякие восторженные и ласковые слова. Много-много всяких слов. Потом наскоро простился, чмокнул руку и быстро пошел к двери:

— Надо еще в редакцию успеть.

Я взяла веточку мимозы, освободила ее от целлофанового панциря. На стол посыпались отпавшие желтые шарики. Но те, что остались на сухой ветке, все же, как мне показалось, сохранили запах юга, моря, весны и так далее. Я не зря старалась. Вообще, как я поняла вдруг, ничего зря не происходит. Я теперь столько всего знаю: и почему Симон Боливар, деятельность которого была направлена на ликвидацию колониального режима с присущими ему феодальными атрибутами, не добился осуществления своих планов; и отчего гетман украинских реестровых казаков организовал поход в Крым в 1625 году, и многое другое. А если бы не Борис Михайлович, разве была бы я такой эрудированной в вопросах истории?

И что самое интересное, я опять стала видеть все Как-то наоборот: Хохлов все-таки выжига, а Семкина — рядовая, но очень хитрая приспособленка. И я, опять предпочитала смотреть на них чуть-чуть вприщур и даже изредка позволяла говорить им то, что о них думаю. А они были гораздо снисходительнее ко мне и даже сочувствовали:

— Ирочка, засиделись вы, простите, в девках. Замуж пора, а то у вас совсем характер скоро испортится. Ну хоть кем-то увлекитесь. Неужто нет достойных?

А может, и нет?

ВЕЗУЧАЯ

Как-то уж так получилось, что в жизни мне везло. Все мне почему-то удавалось. Сама не знаю почему. Но раз удается, значит, так и надо…

И на этот раз тоже все, казалось, пойдет как надо. Во-первых, удалось получить прекрасный праздничный заказ. Позвонила знакомая и предложила, у нее у самой оказалось два. Во-вторых, праздники приходились на рабочие дни, а не на субботу и воскресенье. В-третьих, обещали выдать премию, если сдадим проект хотя бы в следующем квартале. А это уже стимул. «Материальное стимулирование — движущий фактор проекта», — как говорят в нашем КБ. И наконец, муж обещал уехать на праздники в командировку, а значит, можно не готовить. Это, разумеется, не главное преимущество наступающих праздников, но весьма существенное. А о еде позаботится подруга Нина: я уже пригласила себя к ней в гости. Нине обещали достать отечественную курицу, которую совсем не надо чистить. Станислав Николаевич, сказала она, тоже будет, как всегда. И наконец, шеф сообщил, что ошибка, допущенная мною при расчете моста, оказалась в допустимых пределах. Поэтому меня не лишат тринадцатой зарплаты.

Короче, жизнь — не такая уж плохая штука. Я твердо решила этим воспользоваться: праздники есть праздники. Не чувствуют это лишь очень скучные люди. А еще работники службы быта: вместо того чтобы со всеми праздновать, они вынуждены нас обслуживать. В этом я убедилась, когда в пятницу после работы зашла сделать маникюр. Сама, конечно, виновата: все нормальные женщины успевают это делать во время работы. Но тогда мне было некогда: в ГУМе давали австрийские сапоги, и я должна была через каждый час бегать отмечаться.

Передо мной оказалось три женщины: первая сидела в сушке, вторая — дома, ждала звонка от маникюрши, третья ушла в магазин.

— Мне тоже надо отойти в книжный, — сказала я той, что сидела под колпаком. — Предупредите, пожалуйста, что я стою, — попросила ее. И мастера тоже попросила.

В книжном, как я заметила на пути сюда, давали отрывные календари. Тоже везение. Не всегда ж дают календари. Не каждый день. Встала в очередь. Удача и тут упорно преследовала меня: предпоследний достался. А вот когда вернулась в парикмахерскую, тут-то все и началось: меня не признавали. Вернее, не признавала та, которая должна быть за мной.

— Я вас не видела, — заявила она.

— Я вас тоже, — ответила я ей, — и не считаю, что много от этого потеряла.

— Ваше мнение меня не интересует. Я вас просто не пущу.

Я посмотрела на говорившую: возраст, что называется, выше среднего, телосложение — соответственное. В секцию она, разумеется, не ходит. Одним словом, ни моей воли, ни моей фигуры.

— Интересно, как вам удастся не пустить? — поинтересовалась я.

— А уж так уж. Надо было дождаться последнего.

— Мало ли что надо! — вполне логично ответила я ей. — Если бы все делали только то, что надо, у нас давно было бы то, что надо. — И я решительно направилась к входу в женский зал.

Женщина ринулась следом и попыталась меня обойти. Но ей это не удалось.

— Ну и молодежь сегодня пошла: нахальством берут, — сказала она нарочно громко, чтобы было слышно и в соседнем, мужском, зале. — Наглостью! — заключила она еще громче, упорно протискивая свое плечо между мною и косяком двери. — Кто вас видел? Вас никто не видел: вот спросите женщину, которая делает маникюр: видела она вас? Женщина, — обратилась она к той, что со счастливым лицом уже держала руки в миске с мыльной водой, — вы видели эту женщину? Нет? Вот видите — нет. Никто вас тут не видел, так что уйдите с дороги.

— Эта женщина сама гуляла по магазинам, когда я спрашивала последнюю. Так что она не могла меня видеть. Вы ведь гуляли?

— А вам какое дело? — огрызнулась та.

Чувство несправедливости сжало горло и не давало мне четко изложить всю цепочку фактов: я ведь тоже занимала очередь за теми, кого в наличии не было. И не стала ни возмущаться, ни протестовать. Ушли — значит, им надо. Я их вполне понимаю, потому что самой тоже надо было. А вот эта мымра ничего понять не хочет. И самое обидное, что я пришла в легальное, нерабочее время. Иначе можно было бы плюнуть и вернуться к исполнению служебных обязанностей, рассказать в лицах сослуживцам, как было, где и что… А сейчас пути назад нет. Только вперед! И если не я за себя, то кто? Да и как прийти в гости, к праздничному столу, без маникюра? Вот удивится Станислав Николаевич: «Что случилось, Ирина Петровна? Вы сегодня без маникюра?» Разглядит, уверена, даже при свечах. Свечи, зеленый глазок магнитофона в полумраке — сплошной интим. Нинка умеет это «сорганизовать».

— …Вас тут никто не видел, никто не видел, — твердила нахалка и все пыталась оттереть меня плечом от дверного проема.

Я старательно изображала презрение к ее словам.

И вдруг…

— Я ее тут видела. Занимала она очередь, — пропищала какая-то девушка, сидящая на укладку.

Господи, как я обрадовалась:

— Вот видите! Вот видите!

Но женщина-тяжеловес холодно посоветовала той девушке:

— Не лезьте не в свое дело. — А мне пообещала: — Все равно я вас не пущу. Парикмахерская скоро закрывается, мастер не успеет обслужить нас двоих. Все, точка.

— Да какое вы имеете право приказывать! — кричала я, потому что не кричать уже просто не могла. — Нахалка!

— Сама нахалка! — не уступала та, другая, нажимая на меня своим мощным плечом.

«Господи, как глупо-то все! — подумала я вдруг. — Не хватает еще подраться! И, главное, из-за чего?»

Но эта мысль пронеслась, не задержавшись. Кровь в висках стучала так, Словно там компрессор работал. В каком-то яростном остервенении мы толкали друг друга, оттирали, отпихивали. Единой, нерасторжимой человеческой массой заклинили дверной проем.

— Как вам не стыдно! — простонала пожилая женщина. — Вы же взрослые и по виду интеллигентные люди! В войну так из-за хлебных карточек не ругались… Можно и без маникюра обойтись.

— Нельзя, — не согласилась я. — Мне сегодня в гости.

— А мне на концерт, — твердо стояла на своем моя соперница. — Пианист должен иметь идеально чистые ногти.

— Сейчас же прекратите! Не мешайте работать. Ни одну из вас не обслужу! — крикнула маникюрша.

— Не имеете права! — в два голоса воспротивились мы и присмирели. Сели и молча стали ждать. Что-то в маникюрше было такое, с чем не считаться нельзя.

Я украдкой взглянула на свою врагиню: все лицо в красных пятнах, на шее жилка бьется. «Тоже переживает. Вообще-то, если по совести, ее понять можно: терпеливо стояла, никуда не бегала. Та, последняя, ее не предупредила… Конечно, на ее месте я бы тоже возмущалась. К тому же пожилая женщина, лет сорок, наверно. А в школе нас же учили, учили: уважать старость.

Она ведь пианистка, а пальцы от гнева дрожат. Целый день небось колготилась, а вечером на концерт. И у нее, конечно, есть дети, а им надо и приготовить, и уроки проверить, и убрать, и постирать — вон кожа какая морщинистая… А мне всего двадцать пять, и ни одной морщинки. А дети еще только будут. Если мы с Виктором все-таки решим…

Вот встану и уйду. Без маникюра. Буду идти по улице и гордиться собой. И плевать, что с ненакрашенными ногтями. Плевать, что скажет Станислав Николаевич. Какое мне, в конце концов, дело до него и до его дежурных комплиментов? И вообще все надоело — и эти свечи, и этот интим, и эти лица. Все, все…

Вот приедет Виктор, и я ему скажу: «Все, хватит! Надоело! Какие мы эгоисты! Хочу по-другому. Хочу от тебя ребенка. Хочу возить его в коляске, хочу пеленать его в белые простыни с кружевами, покупать для него мягкие байковые ползунки в «Малыше». Хочу воспитать из нашего Виктора Викторовича настоящего человека. Или Виктории Викторовны — тоже звучит, правда?»

Все это скажу мужу, как только он приедет. Впрочем, зачем так долго ждать? Лучше позвоню ему по телефону. Где здесь ближайший автомат? Мне нужно срочно, очень срочно. Сейчас, именно сейчас, всенепременно…

Но на самом деле я выждала, сколько положено, и добилась желаемого. И потом в гостях ела курицу — с накрашенными ногтями. Нина зажарила ее в духовке, а получилось, как на гриле: сочная, румяная, мягкая.

И вообще все было хорошо. Горели, слегка чадя, свечи, мигал зеленый глазок «мага». И Станислав Николаевич сказал:

— Вы сегодня прекрасно выглядите! Как вам это всегда удается? А вот моей жене почему-то не удается… — И, целуя после очередного танца мою руку, отметил: — Какой оригинальный лак!

Все как всегда.

ПРОЩАЙТЕ, ИРИСЫ!..

Только бы не сдали нервы. Только бы выдержать до конца, не дать себя вовлечь… Только бы, только бы…

Пожалуй, белая скатерть — слишком. А вот эта, в клеточку, — в самый раз. Честно говоря, удобнее бы на клеенке, но сегодня все должно быть по-другому. От начала до конца. Вот даже эти цветы — ирисы. Ужин с цветами. На двух рынках побывала, пока нашла именно такие: густо-лиловые с ярко-оранжевыми языками.

«Ты только не споткнись на полдороге, товарищ песня», — напевала, проливая слезы над луком. А потом — над хреном, тоже с рынка. Представляла, как обрадуется Константин: «О-о, мяско с хренком! Мировой закусон!» А я на это ему скажу… Нет, я ему просто улыбнусь. Вот так — прорепетировала, глядя в застекленную дверку кухонного шкафа. «Ты только…» «Не споткнусь!» — подмигнула дверке. Сегодня я не могу себе этого позволить.

С ужином, кажется, порядок. Теперь вытереть пыль, убрать. К приходу Константина все должно блестеть. Обувь у порога сгрудилась — Кешка, собираясь в трудовой лагерь, примерил все туфли: малы! Четырнадцатилетний акселерат!

Так, что еще? Ах, да, я же хотела найти свечи. Для уюта. Только где их искать? И эта хозяйственная сумка вовсе не обязана украшать диван в гостиной. Все разбрасывают, а убираю я одна… Спокойно, сеньора, сегодня вы обещали не ворчать…

Сейчас — под душ и быстро навести собственный марафет. Чтобы не вышло по анекдоту: все в доме так блестит — плюнуть некуда, кроме как на хозяйку.

Немного теней, подвести губы и духами «попрыскаться» — как говорила бабушка. На прическу и на руки — слегка, чуть-чуть. Усохли без употребления. Жаль: духи не какие-нибудь, на французской основе.

Теперь, кажется, все. Остается сесть к телевизору и ждать. Нет, сяду лучше на диван и возьму какую-нибудь книгу. Желательно толстую. Подошла к стеллажу и конечно же заглянула в встроенный между полок и умело прикрытый книгами потайной шкафчик мужа: чем он пополнился за последнее время? Об этом потайном шкафчике, впрочем, знаю не только я, но и Кешка: «Ма, передай отцу, что если он хочет устроить тайник, то пусть делает его не среди книг — я их все же читаю…»

Нет, с книгой, пожалуй, слишком вызывающе. Буду ждать его просто с журналом в руках. Вот с этим — «Наука и жизнь». Как удачно подсунул мне его наш главбух Сечкин. Он всегда делится с коллегами интересной информацией. Как-то Сечкин спросил: «Знаете, как на западных фирмах воспитывают обслуживающий персонал? Очень просто: им велят все время улыбаться. Да-да, просто «держать на улице улыбку» все время, пока говоришь с клиентом. На душе кошки скребут, настроение хреновое, а ты — улыбайся. Во-первых, клиент будет доволен, а во-вторых, и собственное настроение поднимется. Условный, так сказать, рефлекс перейдет в безусловный. Я на себе испытал. Вернее, на жене, — улыбался Сечкин. — Помогает. И, главное, все проблемы в момент решаются, как бы шутя, играя…»

Да, но почему Константин задерживается? Обещал сразу после работы. Впрочем, в день аванса обещания плохо сдерживаются…

Лифт стукнул. Он? Нет, не он… Терпение, сеньора, терпение. Читай свою «Науку и жизнь» и улыбайся. Шире, беззаботнее! И пусть условные рефлексы по-быстрому перейдут в безусловные…

Вот наконец и он. Поворот ключа в замке, грохот падающего «дипломата» — бросил прямо у входа, как всегда. Сбросил туфли с ног, — судя по звуку, они отлетели в середину коридора, к тумбочке с телефоном. Спокойно, сеньора, спокойно. Муж после работы, устал. Просидеть восемь часов над электронными схемами, да еще в тридцатиградусную жару — это… Это не то что перебросить пару цифр из дебета в кредит под мягкое урчание портативного фена на соседнем столе.

— Опять у тебя что-то сгорело? — повел носом Константин, стоя у двери в комнату и расстегивая пиджак. — Запах какой-то…

— Сейчас проветрю, — улыбнулась и, отложив в сторону журнал, открыла балконную дверь.

— Устал?

— Устал как собака! — признался Константин, стащив пиджак и привычно бросив его на стул. — Жара, нервотрепка. План горит, главный кричит… О-о, какой сюрприз! — Увидел накрытый стол. — По какому случаю?

— По случаю субботы, — весело тряхнула головой и, взяв со стула пиджак, повесила его на плечики. — По случаю этого прекрасного летнего вечера. Того, что мы с тобой одни — счастливые и беззаботные, как в первый день мироздания.

— Ты сегодня полна сюрпризов. Да, под такой закусон не грех бы… — взглянул в сторону потайного шкафчика.

Вот оно. Нет, сеньора, не заводитесь. Сегодня — без скандалов и без агитплакатов. Улыбайся!

— У, какой ты раскаленный, — подошла и положила надушенные руки на его плечи. Несколько хилые, как вдруг оказалось, и влажные под рубашкой фирмы «Брайтон». Да, не та сила в мускулах, что пятнадцать лет назад… — Ну прямо пышешь жаром!

— Еще бы! На улице — тридцать, в родной конторе — все пятьдесят. Конец месяца, план горит, все наэлектризованы. — И, глянув на встроенный шкафчик, заключил: — Так что не мешало бы того… разрядиться…

— Летом нельзя… — обвила руками его разгоряченную шею, — нельзя ходить в синтетике. Ведь тут же только десять процентов хлопка, в этом «Брайтоне». Я купила тебе льняную, отечественную.

— Какая ты сегодня красивая, — неожиданно улыбнулся Константин и, наклонившись к лежащей на его плече руке, поцеловал мой локоть. — Приятные духи, — оценил, медленно ведя губами по моему плечу. Потом вдруг поднял лицо: — Откуда у тебя духи? Ты ведь никогда их не любила и не покупала.

— А теперь буду! Теперь я всегда буду благоухающей и соблазнительно красивой. Я ведь красивая, ты сам сказал, да?

Я оторвала ноги от пола и повисла у него на шее.

— Ты не ответила, откуда эти духи? — напомнил Константин.

— Подарок.

— Чей? — Он разжал мои руки, и я опустилась на пол.

— Твой. Забыл? Ровно два года назад, когда мы возвращались из Кешкиного пионерлагеря.

— Точно! — вспомнил Константин. — Покупал.

Рассмеялся и, подхватив меня одной рукой, легко вскинул вверх.

— Ой! — испугалась я, обхватив руками его голову. — Уронишь!

Оказывается, есть еще сила в его мускулах…

— Подожди, я быстро. — Поставил меня на пол и побежал под душ…

Ужинали при свечах. Я разыскала-таки их в Кешкиных новогодних игрушках. Ирисы отбрасывали дрожащие узорчатые тени на скатерть и на стену. По телевизору шла симпатичная музыкальная передача.

— Как у нас сегодня уютно! Жаль только, такой закусон пропадает! — улыбнулся Константин, разливая по бокалам виноградный сок.

— Какая разница, где он забродит: здесь или в желудке? Кстати, в «Науке и жизни» пишут, что винный камень применяют при гальваническом лужении. Представляешь: луженый желудок у всех…

Звонок в дверь прервал мой рассказ о ценных свойствах винного камня. Сосед Гена Савушкин, который работает в одном отделе с Костей, пришел за плоскогубцами. Увидел накрытый стол, горящие свечи.

— У вас что, юбилей? Нет? Какое-то торжественное событие?

— Да, событие, — улыбнулся Константин и предложил Гене: — Посиди с нами!

Гена не колеблясь принял приглашение.

Константин с удовольствием выполнял обязанности хозяина: положил Геннадию заливного с хреном, огурчиков домашнего засола. Налил виноградного соку.

— Ты что, издеваешься? — возмутился Геннадий, глядя на сок. — Под такой-то закусон…

— Вот и я говорю! — подхватил муж и быстро направился к потайному шкафчику. Вынул начатую бутылку водки и искоса глянул на меня.

Но я улыбалась.

Константин взял две рюмки, поставил одну перед Генкой, другую — себе.

— А мне?

— Зачем? — поднял брови Константин. — Ты же не пьешь.

— А теперь — буду.

Он пожал плечами, но рюмку поставил. Налил себе и Генке, потом плеснул мне.

— А почему не полную? — спросила с той же улыбкой.

— Да ты что, мать?

— А что? Равенство…

— Ну, вздрогнули! — предложил Геннадий и, закрыв глаза, стал медленно пить.

Константин сделал то же самое. Интересно, кто кого научил так самозабвенно закатывать глаза? Словно их женщина ласкает…

— Ах, хорошо приласкала! — произнес, открыв глаза, Константин. И, заметив, видно, что я поспешно отдернула руку от вазы с цветами, повернулся к приятелю: — Чудесные ирисы, правда? Да, Ген, до чего мы дошли: женщины сами себе покупают цветы. Докатились!

— Если бы только до этого, — вздохнул Геннадий, и я опять улыбнулась, стараясь несколько сгладить этот его отчаянный приступ самокритики. — А то ведь мы на женщин еще и анонимки пишем. Нашу Дегтяреву почему, думаешь, съедают? Потому что она может занять должность старшего. Вот наши мужички и встрепенулись, пошли состязаться в эпистолярном жанре. А не подписываются, конечно, из скромности.

— Почему мужички? Думаете, раз Дегтярева единственная в отделе женщина, то не может сама о себе позаботиться?

— То есть писать на себя анонимки? — расхохотался Константин, беря бутылку.

— А что? Мы привыкли к самообслуживанию. — Не спуская с лица улыбки, подставила ему свою рюмку.

— Эй, мать! — возмутился Константин. — Ты что, всерьез?

— Так же, как и вы. На равных!

— Нашла где права качать. Тоже мне, эмансипэ! — обозлился Константин. — Нам необходимо расслабиться, отвлечься. Видишь, какая нервная обстановка на работе стала…

— Сами мы стали нервные, — уточнил Генка и, улыбнувшись мне, предложил: — Давай, Костя, выпьем за Наташу. Она у тебя такая красивая сегодня. А глаза-то, глаза! Лиловые, как ирисы.

— Ты всегда был неравнодушен к моей Наташке, я это заметил, — сощурив глаза, вроде бы пошутил Константин. — Ну, за тебя, Наташ!

Они снова закрыли глаза, снова «приласкали».

— Да, ирисы под цвет твоих очей, — высокопарно продекламировал Константин, заметив, что я придвинула вазу ближе к себе.

Они закурили, стали обсуждать, кого у них сделают ведущим, кого снимут, кого поднимут. Потом Костя как-то быстренько выпроводил Генку, и мы остались одни.

— Как там наш Кешка? — откинувшись на спинку стула, сказал размягченно. — Знаешь, он так вымахал за последнее время! Уже мои рубашки впору. И в моих туфлях в трудовой лагерь поехал. Не заметишь, как женится, — усмехнулся, поднимая рюмку. — Еще раз за тебя, мать моего ребенка!

Я подняла свою.

— А матери моего ребенка хватит, — заметил голосом, каким он уговаривал маленького Кешку не прятать в карманы манную кашу.

— Это почему же? — ответила в тон ему — послушный ребенок, дескать, на веру ничего не принимает.

— А потому, что я — мужик. У меня особое биологическое устройство.

— Устройство?! — расхохоталась я. — Да какое там у вас с Генкой устройство! Впрочем, насчет Гены я не уверена…

— Ты на что намекаешь? — Константин сдвинул брови и так сжал рюмку, что пальцы побелели. «Не раздавил бы», — испугалась я. — Тебе нельзя пить — болтаешь всякую чушь…

— Насчет вашего с Генкой устройства? — уточнила беспечно.

— При чем тут Генка? — заорал Константин. — Ты вовсе пьяна!

— И вовсе — не вовсе! — хохотнула и потянулась своей рюмкой к его. — Чокнемся?

— Хватит!

Стукнул по столу и, вскочив со стула, бросился отнимать мою рюмку.

— Нет ничего отвратительнее пьяной женщины. Оставь! Пойдем спать — уже поздно, — ворчал, схватив меня в охапку и оттаскивая от стола. — Я тебе покажу… устройство!

В дверях он, споткнувшись, чуть не уронил меня. Но все же устоял на ногах. Я бросила прощальный взгляд на ирисы: к утру они, наверно, завянут от водки, которую я в них сливала.

Жаль, красивые были цветы.

МУЖЧИНА В ПОЛЕТЕ

Наконец-то! Свершилось! У нас есть свой дом, «своя крепость». Запру его в эту крепость и никуда не отпущу. В конце концов, я тоже имею право, разве нет? А та, другая… Впрочем, другой нет. «Ты у меня одна-единственная!» Валерий все время это повторяет. И я ему верю, а почему бы и нет?

Утро сегодня выдалось что надо! Весна!

Как радостно стоять вот так, посреди комнаты, и думать: «До чего же здорово!» Тишина и независимость. Еще непривычные, не прирученные…

Комната насквозь от окна до двери пронизана солнечными лучами. В их косых широких струях клубятся, вспыхивают мелкие соринки. Убранство комнаты не ахти какое: старый двухстворчатый гардероб с двумя допотопными выдвижными ящиками внизу и сломанной пластмассовой ручкой на одной дверке; деревянная кровать с тупыми ножками; фанерная перегородка — изделие умелых рук отца, за которой — его «отсек». А там — стол довоенного образца, с облупившимся лаком и обитый черным дерматином, с двумя тяжелыми тумбами, ящики которых, набитые папками, бумагами, железяками, открываются с трудом, со скрипом. Стул с потрескавшимся кожаным сиденьем и раскладушка.

Не хотел ничего кроме и не держал. Не осуждаю: я за свободу. Но только и мне ее предоставьте. Чтобы не в одностороннем порядке, а по справедливости. Потому что односторонняя свобода — это уже не свобода, а диктат.

Нет, вообще-то отец у меня неплохой. Отличный, надо признать, отец. Но вот как его совместить с Валеркой? Хорошо, что сам понял и устранился. Не старик, а золото!

И что его не устраивало в Валерии?

— Чем он тебе не нравится? — спросила я однажды.

Отец вначале сделал вид, что не расслышал. Но от меня так просто не отделаешься.

— Ну чем, чем? — не отставала я.

— Выпивает он, — пробурчал отец. — И курит: как от печной заслонки от него разит. И потом…

— А что ж, от него духами пахнуть должно? Настоящий мужчина должен курить и пить. В меру.

— Эх, дочка, — вздохнул отец. — Настоящее-то не этим меряется! И потом…

— Ой, только не надо мне приводить примеры из своей фронтовой жизни, я их уже наизусть знаю. Про настоящих мужчин. Теперь другие времена и стандарты другие. Так что…

— Не буду, — обиделся отец.

И что обижаться? Застрял напрочь в своих сороковых и не видит, что жизнь мчится вперед, перекраивает мерки, переоценивает ценности. А он все: «Вот у нас, бывало…», «Вот раньше…» Не понимает, как это смешно и даже нелепо.

А началось с того, что Валерка притащил бутылку беленькой — выпить за знакомство. Отец взял свою рюмку, глянул на свет:

— Бывало, наш начпрод наливает для «сугреву» и приговаривает: «Налетай, робя! Хлеб да вода — солдатская еда». Я за всю войну ни разу не приложился. И сейчас не пью и другим не советую.

— И правильно делаете: советы не помогают, — сказал Валерий.

Резковато, правда, но от души: что тут, алкоголики собрались, что ли?

— Мы же по чуть-чуть, папа. Для настроения. Немного даже медицина рекомендует.

Отец оставался при своем мнении-суждении.

— Насчет того, чтобы понемногу, я вам расскажу один случай… — У отца на любой случай жизни есть свой. И конечно, из времен Великой Отечественной. — В упорных боях очищая Сальские степи, мы продвигались на юг… — Неторопливо, обстоятельно, пока Валерий держал в руке свою невыпитую рюмку, развертывал он картину боев. — Так вот, в этом городке фашисты оставили цистерну спирта. Местное население, обрадованное успешным продвижением наших войск, решило воспользоваться этим спиртом, чтобы отметить освобождение города. Пока мы это обнаружили и поставили возле цистерны часового, половина спирта была разобрана. А он оказался метиловым. И те, кто в прошлом пил много, в основном остались живы, а те, кто помалу, — умирали; метиловый спирт в малых дозах усваивается организмом. Происходит отравление…

Я его перебила:

— Все ясно, отец, — лучше пить большими…

Отец посмотрел на меня, ничего не сказал.

Это — страшная история, и я ее знала с самого раннего детства: те, кто выжил, остались на всю жизнь калеками. Года три назад отец ездил в те места. Слушал хор слепых, жертв той цистерны…

В общем, некстати я сострила. Стыдно. Но отец сам меня спровоцировал: надо ему было при госте читать лекцию о вреде алкоголя! Совсем не чувствует, что к месту, а что — нет. Он уже столько врагов себе нажил этой антиалкогольной пропагандой. Хотя бы в нашем подъезде.

И еще он пишет. Любит писать страсть как. Его однополчанин Агапов живет под Москвой, в Мытищах. Отец поехал к нему. Посидели, повспоминали. Агапов за вечер две фляги вина «усидел», хотел за третьей идти, да отец отговорил. А когда Агапов провожал отца на станцию, то по дружбе показал ему «природный источник»: на путях, у въезда на сливной пункт винкомбината, стоят без присмотра цистерны с вином. «Очереди своей дожидаются, — пояснил Агапов. — Соображаешь?» Ну, отец и сообразил. Поднял шум, написал в газету. «Почему бы не продлить железнодорожную линию и не ввести ее на территорию винкомбината? — искренне недоумевал отец. — Затраты на строительство быстро окупились бы за счет экономии на бесконтрольных утечках», — подсчитал, не поленился. Ветку продлили, утечки прекратились. Но прекратилась и его дружба с Агаповым.

А сейчас отец пишет мемуары.

«19 июля группе наших бомбардировщиков «Пе-2» в сопровождении истребителей предстояло нанести удар по фашистским танкам. Решено было обрушиться на врага в районе озера Черного…»

Иногда проснешься ночью и видишь: горит настольная лампа в его «отсеке», отец сидит в наброшенном на плечи кителе и строчит, строчит. «Когда ты спать будешь?» — спрашиваю его. «Э, дочка, успею еще… Знаешь поговорку: «К спящему счастье не приходит!» О каком еще счастье он мечтает в эти годы?

Вот пачка писем, аккуратно перевязанная тесемочкой. «Личные», — написано его рукой. Это — переписка с друзьями-однополчанами. У него в списке было около сотни фамилий. На почту за поздравительными открытками отец ходил с хозяйственной сумкой. Впрочем, это было раньше. Теперь перед многими фамилиями — крестик. Значит — нет человека, некого поздравлять…

Может, и отцу уже недолго осталось свои мемуары писать? Может, зря я его?.. Но ведь он же сам! Сам! Я и слова не успела сказать. «Мне будет там даже веселее: ветераны народ неунывающий», — сказал перед отъездом. И я согласилась. Не стала ни спорить, ни отговаривать. Слишком быстро, наверное, согласилась. А что мне оставалось делать? «Сукцессия», как говорят наши экологи, смена фаз.

Что ж это я расфилософствовалась! Надо скорее убирать: Валерий в любую минуту может нагрянуть. А у меня еще дел!

Телефон! Ну вот, уже едет!

Хватаю телефонную трубку.

— Алло! — кричу. — Алло, плохо слышно! Валера, это ты? Ах, это ты, отец? А я только что о тебе думала… Нет, я часто о тебе думаю, почти всегда. Когда не думаю о Валерке, думаю о тебе… Все хорошо. А у тебя?.. Что гремит? Ах, «музыка полковая»… Ну-ну, ты у меня всю жизнь был молодцом: «Бравый майор Греков!..» Нет, убираю: скоро Валерка придет. Я так счастлива, папа, так счастлива!.. Что? Плохо слышно! И ты тоже?..

Нет, все же хороший у меня отец, очень, очень хороший. «Я рад за тебя, дочка», — сказал на прощание. Тоскливо ему там, одиноко, а ни словом не обмолвился. Бережет меня. Как все в этой жизни сложно! Но что это я закупоренная сижу? Распахнула окна, и в комнату ворвался запах черемухи. Прямо под окном растет. За второй этаж перемахнула. В этом году она какая-то особенно буйная.

По «Маяку» — современные ритмы. Ого, как ударник наяривает! Норма-ально! И почему отцу не нравится современная музыка? «Души в ней нет, — говорит. — Вот раньше…» Интересно, я тоже доживу до ностальгии по «делам давно минувших дней»?

«А теперь послушайте марши советских композиторов, — потребовала дикторша «Маяка». — «Марш нахимовцев». Исполняет хор мальчиков Дворца культуры «Электролит».

«Хор мальчиков…» У отца при этих словах неизменно наворачивались на глаза слезы. «Ты чего это, па?» — спрашивала я его. Но он только отмахивался. Потом как-то сказал: «Хор мальчиков! Подумать только: целый хор! Как представлю этих маленьких мальчиков в белых рубашечках с короткими рукавами, в белых колготках и в шортиках… Много-много тоненьких детских ножек в одинаково белых колготках, одинаково белых шортиках… И эти тоненькие детские голоски…»

Но я-то знаю, что он вспоминал в эти минуты. Тех мальчиков, которые выползали из-под руин детского дома. И особенно того, которого отец хотел спасти, но не успел донести до медпункта… Этого он мне никогда почему-то не рассказывал. Это я прочла в его воспоминаниях. Почему не рассказывал? Странный все же был у меня отец. Был? Он и сейчас есть. И не так уж далеко — меньше часа электричкой. В любой момент можно навестить…

«Солнышко светит ясное! — пели мальчики тоненькими голосками. — Здравствуй, страна прекрасная!»

…И ему там хорошо: он среди своих, таких же, как и он, любителей поговорить, вспомнить… Вот уж наговорится всласть! Валерку он бы укачал своими рассказами. Я и то с трудом их выдерживала. «Наша эскадрилья в составе…» — «Папа, я сейчас об отчете думаю». Отец минут десять мужественно молчит, а потом как ни в чем не бывало снова: «Значит, так. Наша эскадрилья получила боевое задание…»

Трудно, трудно всем вместе. Все разные, ужасно разные.

Опять телефон. На сей раз Валерка.

— Где ты?.. Когда будешь?.. Я что делаю? Жду тебя, что же еще? Завтрак такой приготовила!.. Как, задерживаешься?! Почему?.. Обидно. Постарайся побыстрее.

Впрочем, это даже хорошо, что задерживается. Я ему приготовлю и обед. Сделаю борщ и мясо с острым соусом. Валерий, наверно, любит такой, все мужчины любят острое. А в общем-то, у меня даже не было возможности узнать, что он любит. Да и он про меня мало знает. «Не важно, — говорит Валерий, — поживем — узнаем».

Куда же девалась белая скатерть? Сегодня непременно должна быть белая. И я буду в белом… К счастью, и салфетки есть. Как раз две. Тоже белые, льняные. Бумажные нельзя: сегодня все должно быть натуральным, настоящим. Впрочем, у нас с Валеркой все должно быть настоящим. Все и всегда. А иначе — зачем?

Снова телефон. Валерий? Неужели опять задерживается?

— Алло! — Никакого ответа. — Я слушаю! — Молчание. На другом конце чувствовалось чье-то дыхание. Похоже, кому-то просто хотелось слышать мой голос. — Ну, говорите же!

Послышались короткие гудки. Валерка не станет в такие игры играть. Отец? С чего бы это?

И тут же — звонок в дверь.

— Валерка! Наконец-то!

— Прости, опоздал: ты же знаешь, как трудно мне вырваться. Знаешь? Ну вот, умница, — похвалил и поцеловал меня в щеку. — Но я очень торопился. Очень! Даже за цветами не заехал. Ты не сердишься? Нет? Ну, молодчина! Дарю тебе целый букет моих достоинств. И любовь, конечно. — Он стиснул меня в объятиях.

Я засуетилась, забегала из комнаты в кухню, из кухни в комнату. Доставая из холодильника салаты, приготовленные собственноручно, минералку, шампанское, из духовки — мясо, поставила на стол, опять убежала, а Валерка ждал — терпеливо, великодушно, уткнувшись в старый номер «Крокодила».

И вдруг, в один из забегов, я не обнаружила Валерки в кресле. Растерянно оглядела комнату и…

— О господи! Что с тобой? — На полу, у раскрытой балконной двери, — распростертое тело. Руки безжизненно вытянуты вдоль, ладонями вверх. Глаза закрыты. — Валера! Валер! Ты жив? Что случилось?

— Испугалась, глупышка? — ответил, открывая глаза. — Решил расслабиться — по системе йогов. Дома не успел…

— А-а. Ну, если по системе… — с трудом поднялась с пола.

Валерий вскочил, подхватил меня на руки:

— Испугалась! Значит, любишь. Любишь?

— Пусти, стол опрокинем! Слышишь?

Шампанское было жгуче холодным. Валерий сказал:

— За нас! За сегодняшний день!

Немного погодя Валерий затушил сигарету, скомандовал:

— Хватит жевать! — Сгреб меня в свои тугие, неразъемные объятия и повлек куда-то. И целовал, целовал.

— Валера! Ну, подожди… Валер…

Потом, когда мы лежали рядом, обессиленные, отдавшие друг другу все, что, казалось, было отпущено на целую жизнь, я спросила:

— Кого ты хочешь: девочек или мальчиков? Я хочу, чтобы у нас было много детей! Кого?

Он не ответил.

— Валер, ты спишь?

Но потом… Потом, глядя, как мерно, как успокоенно поднимается и опускается его грудь, решила: это хорошо, что он уснул. Просто замечательно! Значит, на душе у него спокойно, бестревожно. Ничто не давит. С нежностью ощущала тяжесть его головы на своем плече: как полно, как безоглядно доверился он мне. И я оправдаю это доверие.

Осторожно, еле касаясь, гладила его влажные волосы. Какая большая, какая умная голова. Его докторская, несомненно, станет событием в математическом мире. Уже сейчас о его публикациях говорят, о них спорят. И я буду сидеть на его защите на правах законной супруги. В тридцать лет — доктор наук! Сила! Но главная его сила, конечно, в том, что он решительный. Взял и порвал с прошлым перед самой защитой. Тут нужен характер. Именно таким должен быть мой муж.

В окно вплывает густой, настоянный на черемухе воздух. Беззвучно покачивается занавеска. По потолку ползут, перекрещиваясь, тени. Чудится, что и потолок, и стены, и комната плывут, уходят куда-то далеко-далеко. Господи, как я счастлива! И это не за счет чужого счастья, потому что его там не было.

Валерка повернулся на другой бок, и деревянные ножки старой кровати пискнули от этого могучего движения. И, лежа на бывшем родительском ложе, я подумала: почему отец так и не женился? Из-за меня? Или не мог забыть мать? Сколько прошло после ее смерти? Лет четырнадцать? Нет, пятнадцать: я тогда перешла в четвертый класс. Целых пятнадцать лет! И у отца за все это время не было ни одной женщины, я это знаю. У нас с Валеркой будет так же прочно. Будет! И иначе — зачем?

Валерий открыл глаза. Несколько секунд лежал, бессмысленно глядя в потолок, словно что-то хотел понять и не понимал. Потом посмотрел на меня.

— Сколько времени? Какой туман на улице… Уже утро? — спросил испуганно.

— Нет, еще день. А это не туман, это — черемуха! Ты только посмотри, посмотри! А запах, запах-то какой! — Я вскочила, чтобы шире распахнуть окно.

— Закрой! У меня от нее аллергия, — потребовал Валерий. — Куда это мои носки девались? — Он уже встал и собирал разбросанные на полу вещи.

— Зачем тебе носки?

— Не могу же я домой без носков вернуться?

— Как? Ты же не собирался возвращаться. Разве ты ей не сказал?

— Понимаешь… — Он сел на край кровати. — Видишь ли…

— Сказал или не сказал?

— Сказал. То есть не прямо… намеками.

— Какими же?

— Ну, пойми, не мог я сразу, с ходу. Она и так мне сцену закатила. — Он достал пачку своих любимых сигарет «Кэмэл». Чиркнул спичкой, закурил. — Позже, постепенно… Она привыкнет…

— К этому не привыкают… Ты сам говорил, что к этому привыкнуть нельзя и надо сразу. «Случайный союз двух людей…», «Семь лет тюрьмы, каторги…», «Ты — единственное, что у меня есть в жизни…». Говорил или нет?

— Говорил. Так оно и есть. Но сейчас — не могу. Знаешь, что она может сделать?

— Что? — спросила, похолодев. Хотя могла и не спрашивать: я знаю, что способна сделать женщина, когда теряет любимого. Что бы сделала я? Выбросилась бы из окна. Самое, по-моему, легкое. И красивое. Последний полет.

— …Она может дойти до кого угодно! В деканат, ректорат, в местком, партком… Нужно мне это перед защитой? Очень нужно?

— Конечно, нет. Зачем же?..

Я тоже стала одеваться. Никак не могла найти рукава своего белого платья.

— Ну, не переживай. Постепенно все утрясется, я тебе обещаю. — Он потянул меня к себе: — Иди сюда. Успокойся. Ты же у меня умница, ты все понимаешь.

— Не все. Не понимаю и никогда не пойму: как может женщина убить ребенка? Она же убила!

— В общем-то, да. И я протестовал. Я хотел ребенка. Но тогда она меня не любила.

А вот тут он лежал по системе йогов…

— Теперь любит, — сделал глубокую затяжку.

— Ну и иди, иди к ней. Зачем пришел ко мне?

— Я тебя люблю. Люблю тебя, слышишь? Ты моя. Для меня создана, для одного меня! А я — для тебя. Остальное не имеет значения. — Одной рукой он тушил в пепельнице сигарету, а другой держал меня за плечо.

— А защита?

— Временное препятствие.

Я рванулась так резко, что он не успел меня удержать. Подбежала к двери, повернула замок до конца, вынула ключ и швырнула в открытое окно.

— Вот, смотри. Теперь ты отсюда не выйдешь. Теперь ты мой. И не надо ничего ждать. Я устала.

Валерий встал, высунулся из окна, высматривая ключ.

— Не ищи, напрасный труд!

— Зачем ты это сделала? Сумасшедшая.

— Да, сумасшедшая. Зато ты очень нормальный. Как же мы жить-то будем вместе?

Валерий молчал.

— Может, все-таки прыгнешь? А? Рискнешь? И не очень-то уж она большая, высота-то: всего два этажа! Зато красиво-то как: мужчина в полете.

Он отвернулся, сел на другую сторону кровати. Потом встал, подошел к двери, попробовал замки на прочность.

— Бесполезно: замки отличные. Отец делал. Народный умелец.

— Да, ты достойная дочь своего папаши, ничего не скажешь.

— Не очень достойная. Несколько размазня. Дочь боевого командира должна быть более… гораздо более…

Валерий достал новую сигарету, долго чиркал спичкой, наконец зажег.

— Итак, на полет не согласен? Значит, ты просто обречен ходить — ходить через самую обыкновенную дверь. И тут уж ничего не поделаешь. И для этого случая хранится в кладовке еще один ключ. Так что не волнуйся. Береги нервы. Они пригодятся тебе для защиты…

Пробовала было убирать, мыть посуду. Но тарелки бились, тряпка падала из рук…

А вот тут мы сидели…

А вот тут он лежал по системе йогов…

А черемуху он не переносит: у него от нее аллергия…

Может, зря все же? Нет, не зря. Никогда он от нее не уйдет: слишком себя ценит.

Легла на кровать, снова встала, бесцельно прошлась по комнате. Подошла к столу, вынула из толстой пачки какой-то исписанный листок, бездумно пробежала глазами:

«Пятый день держим оборону. Патроны на исходе. Продовольствие кончилось. Вчера разделили последний сухарь. Солдаты измучены. У Спивака начались голодные галлюцинации… На нейтральной полосе лежит убитая лошадь. Мы давно ее приметили. Решили: надо ползти добывать мясо. К вечеру взял штык, пополз. Добрался легко, не замеченный фашистами. Наметил место, вонзил штык и вдруг понял, что лошадь еще живая. Нет, не взбрыкнула, даже головы не подняла: видно, была обессилена еще больше нас. Она только глаз открыла. И из него выкатилась большая прозрачная слеза. Впервые я видел, как плачет лошадь. Я вернулся без мяса…»

Я и не знала, что ты такой чувствительный, отец. Ты, который видел столько смертей…

Включила телевизор, села в кресло и, пододвинув телефон, стала ждать: я знала, что снова раздастся анонимный звонок. И точно!

— Алло! — сказала, сняв трубку.

Никто не отозвался. Но дышал, дышал…

— Отец, ну чего ты молчишь?

— Как ты догадалась? — удивился он, и я поняла, что он улыбается. — Ну, как ты там, дочка? У тебя, я слышу, голоса, музыка. Веселитесь?

— Веселимся. — Я прибавила громкость телевизора.

— Ну, не буду мешать. Я рад, что тебе хорошо, дочка. Тебе ведь хорошо, правда?

— Правда, отец. Мне очень хорошо. Спасибо тебе, отец…

АНЖЕЛИКА

— Лидия Ивановна? Как поживаете? — Голос Анжелиной свекрови звучал необычайно мягко, и Лидия Ивановна насторожилась.

— Спасибо, — ответила в трубку и стала ждать, чем на сей раз обрадует ее новая родственница. Но та тоже молчала, и Лидия Ивановна вежливо спросила: — Что-нибудь случилось?

Ее вопрос, видно, прозвучал для Галины Григорьевны как выстрел стартового пистолета.

— Что случилось? Случилось! — зачастила, обгоняя самое себя. — Как вы думаете, сколько можно пить чашку кофе? Одну-единственную, а? — И остановилась, задохнувшись от гнева.

Лидия Ивановна тоже молчала — это лучший способ переговоров с Анжелиной свекровью. К тому же профессия фармаколога научила ее взвешивать не только лекарства, но и слова. Лидия Ивановна прекрасно понимала, что если бросить на чашечки весов теперешнюю ее жизнь и жизнь Галины Григорьевны, то у последней она будет намного тяжелее: два только что поженившихся студента в доме, вечно голодные, вечно спешащие, забывающие в холодильнике авторучки, а в постели — голову, — подарок, прямо скажем, сомнительный. Это лишь молодые думают, что родители должны быть счастливы, когда их неоперившиеся дети, женившись, оставят за предками право и дальше обслуживать, обстирывать. Вначале их, а потом и их детей: оглянуться не успеешь, как они наградят тебя почетным званием бабушки. Нет, это, конечно, здорово — нянчить внуков, но… потом. Как говорит муж Галины Григорьевны: «Не кисло стать дедушкой, кисло спать с бабушкой».

Ну, а если «бабушке» самой еще тридцать девять? Да из них счастья-то видела всего два годочка: один до замужества, второй — после. Пока муж не укатил за длинным рублем на Чукотку. А вскоре эта ужасная телеграмма: трагически… срочно вылетайте.

Лида не представляет, как бы она пережила гибель мужа, если бы не Анжелка. Она была против того, чтобы назвать их дочь в честь лидера американских негров Анжелы Девис, но муж настоял…

Все последующие годы Лида посвятила дочери — все для Анжелки, все ради нее. А Вячеслав, ее тихий, скромный Славочка из Аптекоуправления, терпеливо ждал. Для Анжелки он стал другом, который ходил с ней в зоопарк, водил ее в секцию, на каток. По вечерам они втроем смотрели телевизор, играли в лото. Но выйти за Вячеслава замуж Лида не решалась: вначале мешала память о муже, потом Анжела. Подрастая, дочь поняла, что дядя Слава отнимает у нее часть материнского внимания, и стала ревновать Лиду к нему, выживать его из дома. Они больше не смотрели втроем телевизор, не играли в лото. Дядя Слава безропотно переносил Анжелкины уколы и открытую неприязнь, боясь поссориться с Лидой. Но когда Анжелка, выйдя замуж и не желая расстаться с матерью, отказалась ехать к мужу, Вячеслав возмутился: «Почему ты не настоишь на их переезде? В конце-концов, ты посвятила ей всю жизнь. Пора и о себе подумать»…

«Понимаешь, там ее свекровь, — защищала Лида дочь. — Она быстро перекроит Анжелку на свой фасон — как это сделала со своим мужем»…

Анатолий Иванович родился, по его словам, инженером. Следуя призванию, закончил энергетический и так бы всю жизнь прозябал на сто сорок, утешая себя мыслью о призвании. Но, к его великому счастью, на его жизненном пути встретилась Галина Григорьевна — в ту пору очаровательная молодая девушка со смешным пучочком на затылке. Мягким и душистым, словно укроп. Анатолий Иванович так и прозвал ее — укропчик. С восьмого класса она ушла диспетчером в таксопарк: найти общий язык с водителями оказалось легче, чем с учителями.

Своему молодому мужу Укропчик быстро разъяснила, что «все по деньгам, по чирикам». И что за костюм производства фирмы «Большевичка» ему придется вкалывать целый месяц, а фирмы «Мейд ин финлэнд» — полтора, если не все два. В такси же эти сроки сокращались наполовину.

Устроить водителем человека с дипломом инженера оказалось не просто. Но Укропчику Галке это удалось.

Заправского таксиста из инженера Анатолия Вышегородского так и не получилось. Но баранку он крутил достаточно умело, чтобы собрать на фирму «Мейд ин…».

Однако Анатолий Иванович попал в аварию, получил травму позвоночника и перешел стараниями жены в контролеры на автостоянке. Оклад, правда, всего девять «чириков», зато воздух свежий. «И премия каждый квартал идет», — утверждает Галина Григорьевна.

Муж с ней во всем соглашается — он давно потерял охоту спорить с женой. Лида боялась, что властная Галина Григорьевна и Анжелику под свой каблук загонит. Но на переезд молодых все же согласилась: на этом настаивал и Вячеслав, и муж Анжелики Вадим.

Каждый день Лида выслушивала по телефону жалобы Галины Григорьевны на свою дочь.

На прошлой неделе, как жаловалась Галина Григорьевна матери своей невестки, молодые целый день спорили, кому стирать халат, которым они по очереди пользуются на лабораторном практикуме. «Постирал, разумеется, мой сын!» — со значением информировала Галина Григорьевна.

На этой неделе, судя по ее словам, они решают, кому идти в химчистку.

— Да-а, эмансипация! — осторожно вздыхала Лидия Ивановна.

— При чем тут эмансипация?! — взрывалась Галина Григорьевна.

И за этим явно читалось: «Воспитание, моя дорогая, воспитание!» Вообще ей всякий раз доставляет удовольствие показать ненароком, что мы, дескать, институтов не кончали, а детей вырастили как надо — не в пример вам, интеллигентам.

— Рубашку мужу не постирает — второй день вон в тазу киснет, — регулярно сообщает Галина Григорьевна. — А уж чтобы завтрак или обед приготовить!

— Так она же целый день в институте, — слабо защищает дочь Лидия Ивановна. — Когда ей?

— Некогда, это точно!

Лидия Ивановна терпеливо выслушивает претензии Анжелиной свекрови: «Выдохнется на мне, дочери меньше достанется».

Сейчас вот она упорно допытывает, сколько же можно пить чашку кофе:

— Пять? Десять минут? — Драматическая пауза. Потом: — Она пила ее двадцать две минуты! А потом столько же сидела и смотрела в одну точку.

— Может, она думала.

Галине Григорьевне, как понимала Анжелина мать, это занятие вообще незнакомо.

— Думала! — умилилась Галина Григорьевна. — Это нужно было делать в прошлом году, когда в загс шли… Нет, только представить: двадцать две минуты! За это время мой Толик успевал доехать от таксопарка до Черемушек. — Снова пауза, во время которой Лидии Ивановне предоставлялось воскликнуть: «Вот это да!» Но она промолчала. — Могла бы я позволить себе так раскидывать время, а? Нет, придется мне самой заняться воспитанием вашей Анджелики.

— Анжелика, — терпеливо поправила Лидия Ивановна. — Без «д».

— Какая разница?! — возмутилась Анжелина свекровь и бухнула трубку.

Скоро дочь собственное имя забудет.

В чем-то Анжелина свекровь права: Лидия Ивановна слишком ограждала дочь от быта. Иногда Анжелика запротестует: «Ма, я сама постираю». А Лидии Ивановне жалко ее времени: «Успеешь, дочка, за жизнь-то настираться. Сиди занимайся». Но разве занятия — не тот же труд? А училась Анжелика всегда хорошо.

Она и в институте без троек. И Вадиму, мужу своему, помогает — учатся они в одной группе. Анжелика, как правило, двойное задание делает. Можно ли после этого лентяйкой ее назвать? «У вашей дочери аналитическое мышление», — хвалили Анжелику учителя.

Вечером, после занятий, позвонила дочь. Как всегда, из автомата.

— Ма, это я, Анжелика!

«Смешная девочка — будто я могу не узнать голос собственного ребенка». Но, подавив материнскую нежность, Лидия Ивановна строго спросила:

— Что же ты, Анжел, так себя ведешь? Почему ты чуть не полчаса пьешь одну чашку кофе?

— Потому что вторую боюсь попросить. И потом… Я не пила, я думала.

— Думать раньше надо было! — голосом Галины Григорьевны заметила мать.

В трубке послышались всхлипывания.

— Ну-ну, не стыдно? Ты же большая, — растерялась Лидия Ивановна: ее дочь не была слезливой.

— Не могу я так больше, ма. Она хочет, чтобы я все делала бегом. Не успела глаза продрать — бегом на кухню готовить мужу завтрак. Потом — бегом в ванну стирать ему носки. Потом… — Дочь снова всхлипнула. — Ма, можно я к тебе сегодня приеду?

— Видишь ли… — начала мать. — Я, конечно, всегда рада тебя видеть. Но сегодня как раз собирался зайти дядя Слава. Ты, кажется, его не слишком-то жалуешь…

— Ладно, ма, я не приеду. Пока! — И повесила трубку.

Чувство вины перед дочерью не давало покоя и на следующий день. «Субботу и воскресенье посвящу им. Нажарю, напеку — ребятки любят мои пироги. Галина Григорьевна не больно-то их балует».

В пятницу после работы она вместе с Вячеславом закупала продукты: курицу, колбасу, выстояли очередь за ветчиной. В овощном купили яблок для пирога. Разорилась даже на полкило свежих помидоров: «Побалую их салатиком…»

— Для меня ты так не стараешься, — шутливо упрекнул Вячеслав. — Надеюсь, и мне что-нибудь перепадет в воскресенье?

— В воскресенье? Видишь ли… в воскресенье мы собирались…

Вячеслав надулся.

— Ну хорошо, в воскресенье они уедут…

Анжелика и Вадим за обе щеки наворачивают пирог с яблоками, а Лидия Ивановна сидит напротив и, подперев ладонью подбородок, наблюдает. Приятно, когда твой труд доставляет такую радость. «Там-то, наверно, не сильно разгуляешь свой аппетит, — подумала и тут же устыдилась своих мыслей: раз в неделю можно родных детей побаловать, а Галине Григорьевне приходится каждый день…»

Не заметила, когда блюдо с пирогом опустело. «Едят, словно за себя бросают», — определила как-то Анжелина свекровь.

— Ребята, — рассмеялась, — вам плохо не будет?

— От твоих, мамочка, пирогов — никогда! — Анжелика вскочила и чмокнула мать в щеку. — Мы ведь сейчас на самообслуживании, два дня голодные.

— Спасибо, Лидия Ивановна, — отвалился на спинку стула Вадим. — Наелся на целую неделю!

— Не зарекайся, — предупредила его Анжелика, — а то до следующей субботы мама будет считать себя свободной от материнского долга.

— Не до субботы, а до воскресенья, — робко поправила Лидия Ивановна. — У меня тоже свои дела есть…

— Нам некогда, некогда, некогда! — раскинув руки в стороны, закружилась на месте Анжелика и, моргнув Вадиму, направилась к спальне.

Вскоре оттуда послышался гром падающих стульев, смех. «Пусть хоть здесь порезвятся, — улыбнулась про себя Лидия Ивановна. — Они, в сущности, такие дети».

На следующее утро Лидия Ивановна проводила молодых и, убирая к приходу Вячеслава квартиру, подумала: «А все же это неплохо, когда в доме тишина. Я ее, в конце концов, заслужила. Разве нет?»

Странно, обычно Анжелика звонит по нескольку раз в день — и на работу, и домой. А тут — ни вчера, ни сегодня. Что-то случилось? Опять со свекровью поругалась и не хочет матери портить настроение? А может, заболела?

Лидия Ивановна шагала из угла в угол своей комнаты. Позвонить самой? Она несколько раз подходила к телефону, но так и не решалась набрать номер своих новых родственников: подойдет, конечно, Галина Григорьевна, а что она ей скажет?

Надо как-то отвлечься. Взяла книгу, легла на диван, включив торшер.

Вдруг резко зазвонил телефон. Вскочила, схватила трубку.

— Слушаю! Ах, это ты… Да нет, Слав, я рада. Просто неважно себя чувствую… Нет, сегодня не стоит. Давай завтра…

Снова легла на диван, поставив телефон рядом. Лидия Ивановна видела уже не первый сон, когда раздался звонок. Вздрогнув, схватила трубку.

— Что случилось, Анжела? Почему не позвонила раньше?

— Потому что я не уложилась в график.

— Какой график?

— Жесткий, — ответила Анжелика. — Подъем — в шесть, зарядка с шести ноль семи до шести тридцати семи. Семь минут — на туалет, семь — на приготовление завтрака для себя и для Вадима, семь — на сам завтрак. Галина Григорьевна обожает цифру семь, — пояснила дочь. — Говорит, святое число.

— Скажи ей, что ты — атеистка, — посоветовала мать.

— Я сказала.

— А она?

— Заставила мыть туалет. Вне графика.

— Почему?

— Потому что «должен же его кто-то мыть. Как ты думаешь — кто?».

— Ну, ее тоже можно понять. Приходит с работы усталой. — Лидия Ивановна не заметила, как заговорила словами песни. — Ей хочется, чтобы в доме было чисто. Поэтому и заставляет…

— В полночь, да? А когда заниматься? Завтра, между прочим, зачет по ТММ.

— Ты бы ей сказала.

— Сказала.

— А она?

— Оскорбляет. Всю дорогу зовет «Анджелой». С таким противным-противным «д», твердым, как в слове «дура».

— Ты бы ей сказала…

— Сказала.

— А она?

Телефонные разговоры следующей недели проходили под этими двумя рубриками: «А ты?», «А она?»

Звонила Анжелика обычно в полночь — раньше не получалось.

— Ма, это я, Анжелика…

И начинала рассказывать, как она выполняла график.

— Знаешь, ма, я так старалась, так старалась! Целый вечер на эти оладьи ухлопала.

— Ты всегда была старательной девочкой, — похвалила мать: она знала, что Анжелику надо поощрять. Потом осторожно поинтересовалась: — А сколько оладьев съела Галина Григорьевна?

— Нисколько! Надкусила один и выплюнула. «У-у, — говорит, — преснушки!» Я же не виновата, что кислого молока не было.

— Ты бы ей сказала…

— Сказала.

— А она?

— «Ничего, — говорит. — Угостишь Фильку».

— А кто такой Филька?

— Соседский пес.

Анжелика тихо всхлипнула. «Бедная девочка!» — подумала Лидия Ивановна. А вслух сказала:

— Первый блин всегда комом, ты же знаешь… Кстати, как ТММ? Сдала?

— Нет, — снова всхлипнула Анжела. Но, почувствовав, что мать как-то подозрительно притихла, постаралась ее утешить: — Ничего, мам! Галина Григорьевна сказала, что рано или поздно сдам. Поставят, куда они денутся?

Следующие семь дней были неделей «Она сказала». «Она» — это, конечно, Галина Григорьевна.

«Мама, она сказала, что каша-размазня полезнее, чем рассыпчатая. Мы, оказывается, всю жизнь не так гречку готовили!»

«Мама, она сказала, что ребенка нужно родить к пятому курсу. Будет легче с распределением».

«Мама, она сказала, что тебе следует заняться вычислительной техникой. Без компьютера сейчас карьеры не сделаешь»…

— Ну, это уж слишком! Она еще будет указывать, чем следует мне заниматься! — возмутилась Лидия Ивановна. — И вообще, скажи своей Галине Григорьевне… — Но, взвесив, решила, что воспитатель должен быть один. Раз уж доверила свое единственное чадо этой Галине Григорьевне — терпи. — Скажи, что я подумаю. Ну, насчет компьютера…

Анжелины звонки становились все реже. «Устаю, не укладываюсь в график», — объясняла она.

— Может, вы ко мне переедете? — предложила как-то Лидия Ивановна.

— Да нет, мам, мы уж тут…

Вскоре звонки прекратились совсем.

А Лидия Ивановна все ждала, надеясь, что вот-вот, подняв трубку, она услышит такое родное, близкое: «Ма, это я, Анжелика». И сразу успокоится. Да, просто знать, что ее дочь жива-здорова, что ей ничего не грозит.

Но звонка не было. Лидия Ивановна совсем извелась. Что же там могло случиться?

Несколько раз она набирала номер Галины Григорьевны, но подходила сама хозяйка, и Лидия Ивановна быстро нажимала на рычаг. Ну прямо как школьница! Или робкая влюбленная. Господи, только бы услышать Анжелин голос.

Звонил Вячеслав, хотел приехать. Но она его под разными предлогами отговаривала. Ну как она сможет ему улыбаться, обнимать его, когда мысли там, с Анжеликой?! Свекровь наверняка довела ее своим графиком до нервного истощения. Может, она вообще в больнице лежит, а от матери скрывают.

Все вечера Лидия Ивановна проводила у телефона. Сидела и смотрела на него, как на уснувшее чудовище, которое в любую минуту может проснуться и зареветь, оглушить ее своим рыком, несущим чудовищное сообщение. Зашифрованную беду…

А зазвонил он вполне буднично. И совсем негромко — даже мелодично.

— Мама? — послышалось в трубке. — Это я, Анджелика.

— Кто-кто? — переспросила Лидия Ивановна.

— Ну я, Анджелика.

А ПОТОМ ИЗУЧУ ИСПАНСКИЙ…

— Ма, где мой циркуль? Ты слышишь? Ну где, где мой циркуль?

Конечно, не слышит. Болтает по телефону. А дверь закрыта: значит, с ним. Очень хорошо. Просто замечательно! У нее есть Он. Отлично. Пять с плюсом. И что же она ему спешит сообщить?

— Нет, сегодня не смогу… никак… не получается…

А что у тебя получается? Что ты вообще смогла в этой жизни?

Врываюсь в кухню, начинаю греметь посудой, хлопать дверцами шкафов, ящиками. Потом заявляю:

— Мне нужен телефон.

— …Ну, пока, Оль. Тут Юльке телефон понадобился.

«Оль!» За дурочку меня принимает! Думает, не понимаю, что «Оль» следует читать «Олег». Маленькой все еще меня считает…

— …Пока! До завтра… — И торопливо вешает трубку.

И немедленно начинает суетиться на кухне: кастрюльки-мастрюльки. Изображает категорическую занятость и озабоченность. А в глаза мне все же не глядит. Значит, правильно: никакая не «Оль». Олег.

— Что тебе сегодня на третье приготовить, доченька? Компот или кисель? — спрашивает так ласково, так заботливо, будто бы это единственная цель всего ее существования: приготовить мне третье.

— Чай, — отвечаю коротко и ухожу из кухни.

За спиной раздается оглушительный треск: это она ссыпает в мойку ложки и вилки, не мытые с завтрака. Намек и укор: могла бы, мол, хоть в воскресенье помочь матери.

Иду в свою комнату и врубаю магнитофон.

Поет приятный баритон, сопровождаемый небольшим шипением некачественной пленки в моей «Астре». В нашем классе у всех исключительно «Соники» да «Панасоники». А Нонка Чачанашвили, или Чача, как-то принесла на один из наших «огоньков» серебристо-белый стерео с двумя кассетами. Только у меня и у Вовки Беликова — «Астра». Вовкина мать тоже не может разориться на что-нибудь более современное.

Перекручиваю пленку вперед: уж больно заунывно увещевает меня красивый голос. Учит, предупреждает. Все считают своим долгом меня чему-то учить, от чего-то предостерегать. Ребенком считают. «Какой у вас очаровательный ребенок!» — воркуют мамины знакомые. На что я обычно отвечаю: «Не правда ли, я прелесть?» И они замолкают. Теперь они ко мне только на «вы». И не фамильярничают: отучила.

А Сан Саныч из АПУ, который раньше вместе с матерью в одной группе работал, вообще пополам сложился, когда на очередное «детка, угостись шоколадкой»» я ему ответила: «Ненавижу шоколад. И вообще на Востоке «детки» моего возраста уже своих деток имеют. Литературу читать надо!»

Ага, вот эта уже лучше. Темп что надо! Ритм и темп! Скорость, скорость. Блеск песенка.

Я длинноногая и длинноволосая. На меня все оглядываются. Не только в школе, а и в большом мире: в метро, на рынке или в магазине… Смех берет, когда какой-нибудь взрослый верзила вдруг ни с того ни с сего споткнется на ровном месте и замрет.

Вообще-то, мне все говорят, что я выгляжу старше своих четырнадцати. «Развита не по годам». Это потому, что занимаюсь спортом. И читаю много: ничто так не развивает, как чтение художественной литературы. И газеты читаю. Потому что человек без знания текущих событий все равно что слон без хобота. Или кот без усов.

— На-ка, выпей, — входит в комнату мать и протягивает стакан с гранатовым соком.

На ее ладонях густо-багровые подтеки: чтобы сберечь витамины, мать выдавливает гранат руками через марлю, а косточки потом еще сама долго обсасывает.

— Поставь, выпью потом. Лучше скажи, в чем мне сегодня идти в секцию? Опять в этой дешевке? Джинсы называется!

— Чем они тебя не устраивают? Вполне хорошие, модные джинсы.

— Модные?! Кто тебе сказал? Ты приди в наш класс. Я тебе покажу, что такое модные.

Джинсы, по правде говоря, мне не очень нужны. Но мне нужно, чтобы Ширя-штык не очень-то из себя воображала.

— Мы же тебе только что пальто купили. Сама понимаешь…

— Понимаю…

Мне вдруг стало жалко мать: стоит у двери с этой ерундовой каплей витаминов, с перепачканными руками и оправдывается, как опоздавшая на урок школьница. Если разобраться, разве она виновата, что у нее такая маленькая зарплата? Она честно иссушала свои мозги целых пятнадцать лет: десять в школе и пять в институте. В результате диплом инженера-технолога и сто тридцать рэ в месяц. Потом много раз и в течение многих лет повышалась на всяких там курсах, в народных университетах. Заработала себе хронический гастрит, очки и прибавку на 35 рэ. И то если проект идет по графику.

Нет, я не такая: я добьюсь чего хочу! Английский я лучше нашего «тичера» знаю, сейчас вот французский начала, а через годик займусь испанским или итальянским. Буду, как Чачина мать, переводчиком. Но чтобы всю жизнь на мелочах экономить?! Этого не будет.

Но что-то мешало мне пожалеть мать до конца. Сама не понимаю что. Может, этот ее взгляд, обращенный не на меня, а куда-то в сторону, через окно, на заснеженные деревья во дворе. Может, весь ее вид: слишком отрешенный, чересчур далекий и от этой комнаты, и от моих забот.

Все в ней — от русых волос, повязанных зеленой косынкой, до зеленых войлочных шлепанцев с истертыми напрочь задниками — излучало какую-то мягкость, умиротворенность. Словно она была всем довольна в этом мире: и зарплатой, и жизнью. Впрочем, я догадываюсь, из-за чего все это. «Из-за него, Олега», — вычислила про себя с компьютерной точностью и сказала:

— Нечего было детей рожать, раз не можете их как следует одеть. — А про себя подумала: «И воспитать».

Мать отвела взгляд от деревьев. В глазах ни гнева, ни возмущения. Ничего, кроме все той же отрешенности. А еще — тихого, какого-то теплого мерцания. Спокойно подошла к моему столу, поставила на него стакан, повернулась и направилась к двери. Плавно, неторопливо, словно во сне.

Для меня всегда было загадкой, почему мой отец, отчаянный гонщик, чемпион многих республиканских и союзных первенств, который больше всего на свете любил бешеную скорость и который сам был сплошная скорость, сплошная энергия, выбрал себе в жены такую неторопливую, такую медленную в движениях и действиях жену. «Жена замедленного действия», — определила я, когда дверь за нею закрылась. Впрочем, она тут же открылась снова. Мать, наверно, решила, что непедагогично уходить вот так, не сказав ни слова своей дурно воспитанной дочери, советской школьнице к тому же. Ну-ну, давай воспитывай.

— Почему у тебя такой мелкий замах, Юлька? — говорила она тоже неспешно, растягивая гласные, словно разучивала по нотам незнакомую мелодию. И спрашивала так, без всякого любопытства, все с тем же сонно-отрешенным видом. — Слишком низкий у тебя подскок, Юлька.

— А у тебя высокий! Только все эти рассуждения ломаного гроша не стоят!

Мать стояла и смотрела на меня во все глаза. Мерцание в них исчезло, появилось что-то похожее на испуг. И растерянность. Ну совсем как школьница, которая ждала, что ее похвалят, а вместо этого получила щелчок по носу.

— Ты что говоришь, Юлька? — спросила испуганно.

— Говорю то, что есть на самом деле. Ты со своими идеалами много имеешь? Многого добилась? Ты ведь даже рощу не могла спасти. Тоже мне — главный инженер проекта!..

Мать слушала меня очень внимательно, не перебивая. Даже торчащие кончики ее зеленой косынки словно бы тоже навострили уши.

— Проект по озеленению, так, кажется, он называется? А вы чем занимаетесь? Вырубаете, так ведь? А потом снова насаживаете, «озеленяете», ведь так?

— Нет, не так. — Она подняла руку, намотала на палец золотую цепочку: единственная золотая вещь в нашем доме, свадебный подарок отца. — Не совсем так: мы вырубаем только то, что мешает застройке.

— А роща? Кому она мешала? Стояла себе веками, распускала сережки каждую весну, а вы пришли и распорядились.

Мать опустила голову, посмотрела на цепочку, на свою руку, которая ее теребила. Увидела, что она вся в багровых подтеках от граната. Высвободила палец из-под цепочки, послюнявила его и стала тщательно их стирать.

— Понимаешь, — произнесла своим обычным напевным голосом, — проект был уже утвержден. А роща действительно выступала. Нельзя же было из-за нее петлять: людям нужны кратчайшие пути между микрорайонами.

— «Выступала»! Ах, глупая, глупая роща! Сама виновата: не выступай! Так, по-вашему? — Я пыталась поймать ее взгляд, но не могла: он был сосредоточен на багровых пятнах на ее запястье. Они не оттирались, только немного побледнели, расплылись красными разводами по руке. — А помнишь, какие там дубы необхватные были? А березы? Ты же сама говорила, что такие только во сне увидеть можно, помнишь?

Я-то помнила. Все помнила…

Все вокруг было таким белым, таким ослепительным: и снег, и стволы берез под солнцем. Глубокая лыжня и стремительно несущаяся впереди фигура: отец. У него, разумеется, не хватает терпения плестись с нами. Фигура быстро удаляется, мелькает в тугой полосатой тени деревьев и неожиданно исчезает. Потом так же неожиданно появляется и так же стремительно несется нам навстречу.

А потом — привал. Всегда в одном и том же месте: на небольшой поляне, опушенной, как лоб челкой, молодыми пышными елками. Три пенька от спиленных берез, на которые мы рассаживаемся, поднимаются над снегом. Один — повыше и потолще, другой — пониже и потоньше, а третий — совсем малютка. «Вот тот, самый большой, — папа, этот — мама, а этот — их дочь», — объясняет мне мать, а я уточняю: «Значит, я, ты и папка. Да?» — «Да, Юлька, совершенно точно: святая троица», — восхищается моей сообразительностью отец, подхватывает меня с пенька и подбрасывает вверх. «Осторожно, лыжи! — кричит мать. — Покалечишь ребенка!» Но отец ловко подхватывает меня под мышки и держит на вытянутых руках. Я вижу его запрокинутое лицо, черные, как его кожаная куртка, глаза и такие же черные волосы, которые так резко выделяются на снегу, что кажется, будто в нем полукруг выжжен.

Я болтаю ногами, и лыжи в конце концов слетают вместе с валенками. Отец сует мои ноги в голубых вязаных носках в карманы своей куртки. И вдруг резко откидывает тело назад, почти горизонтально. «Держись! — командует. — Вираж! Два трамплина и два поворота!..» И опускает руки. А я немедленно хватаю его за уши. Вцепившись в них, как в руль, чувствую себя на его крепкой груди словно на сиденье «Явы», готовой сорваться со старта и понестись в бешеный кросс. Быстрее, еще быстрее! «У-у-у! — изображая гул мотора. — Больше скорость — меньше ям!» — ору в восторге, а отец хохочет: «Молодец, дочка! Верно! Из тебя выйдет отличный гонщик!»

«Сумасшедшие! Что отец, что дочь», — комментирует мать, а сама с улыбкой смотрит на наши дурачества, с такой улыбкой…

Потом он выпрямляется, вынимает мои ноги из карманов, сует их в валенки. «Все! Финиш! Приз газеты «Лесной гудок» вручается Славиной Юлии Игоревне». — «Не хочу! Еще! Еще!» — требую у родителя, зная, что мне невозможно отказать.

Потом мы пьем горячий чай из термоса и едим бутерброды. А когда оставляем поляну, на ней рядом со «святой троицей» остается надпись, сделанная лыжными палками на снегу: «Игорь + Ира = Юлька». И сизо-лиловые тени, заползшие в углубления больших неуклюжих букв, залегли там прочно, основательно, будто на вечные времена.

…И та же роща пять лет спустя. Мы с матерью идем проселочной дорогой, а вокруг нас эти вековые дубы и березы с бело-розовой корой. Их стволы, высвеченные безудержным весенним солнцем, слепят глаза.

Вдруг мать замирает, крепко жмет мне руку: «Видишь?» Между белых стволов мелькает что-то рыжее. Лиса! Словно факелом за березами провели. Я срываюсь с места, бросаюсь следом. Не удержалась, хотя, конечно, как и любая бы пятиклассница на моем месте, понимала, что зря: не догоню.

В руках матери лист бумаги. На нем тоже точки: деревья. Те, которые надо будет вырубать. И красные линии, показывающие, где пройдут коммуникации.

«Ма, неужели роща скоро исчезнет? И ее больше никогда не будет? А куда же денется лиса?» Я дергаю ее за рукав, и лист с точками и красными линиями вздрагивает, неровно дрожит в ее руке. «Нет, дочка, не исчезнет. Мы боремся. Думаю, отстоим!» — обещает мать. Я верила: раз мать сказала «отстоим», значит, так оно и будет.

Не отстояла. Обманула. Не хватило умения? Энергии? Не те слова говорила? Мне почему-то казалось: будь я на ее месте — смогла бы доказать, убедить. Я бы пошла к самому главному начальнику, взяла бы его за руку и повела бы в эту рощу. И когда бы он увидел своими глазами, сколько света возвращают людям ее березовые стволы, как доверчиво зеленеют каждой весной распускающиеся листья, он, этот начальник, тут же отменил бы все свои приказы. И, потрясенный невероятной красотой, долго стоял бы, сняв с головы шапку, а на глазах у него сверкали бы очистительные слезы…

Но мать не смогла. «Эх ты!..» — сказала я ей.

— Проект был уже утвержден, — повторила она. — Все не так просто, дочка. Вот вырастешь — поймешь.

— Не хочу понимать! Не желаю! И что я должна понимать?

— Люди получили жилье. Тысячи квартир. При таком огромном строительстве нужно чем-то жертвовать.

— Нужно? Кому? Ведь ты же сама говорила, что это не строительство, а расселение, говорила ведь? — Я видела микрорайон, который строится на том месте: случайно проезжала на автобусе. Скучные многоэтажки, усеянные крохотными балкончиками. Я тут же отвернулась от окна, закрыла глаза.

— Роща все равно бы погибла: лес не выдерживает соседства с жильем. Видишь тот засохший дуб напротив дома? А ведь его оберегали, обходили во время стройки.

— Да, не выдержал. Даже дуб…

— Ой, горит!.. — Мать бросилась на кухню. Похоже, она безумно обрадовалась возможности убежать на кухню.

Ну нет, от меня так просто не отделаешься!

— Ма, дай мне трешник.

— Для чего тебе столько?

В руке у нее большой кухонный нож, на глазах слезы: лук, наверное, резала.

— Для самоутверждения, — отвечаю ей. — Ребенок должен иметь карманные деньги. Чтобы не быть в стороне.

— В стороне от чего? — не понимает мать. Тыльной стороной ладони она размазывает по щекам слезы. И часто-часто моргает глазами.

Только и может слезы размазывать. Где ее характер? Вот и отца проморгала. И нож в ее руке как ружье у зайца.

— Прессу читать надо! Там все черным по белому написано: в современном товарообменном обществе ребенок тоже должен уметь покупать. Чтобы у него не развился комплекс неполноценности… Можешь не три рубля, можешь больше…

— Нет, больше не могу. Откуда? — всерьез заволновалась мать.

А что ты вообще можешь? Обидеться на меня как следует, и то не можешь…

Мать лезет в шкаф, долго роется там, наконец вынимает аккуратно расправленную зеленую бумажку:

— Вот.

А глаза опять где-то далеко, где-то не здесь. И мерцание в них, несмотря на луковые слезы и мое явное вымогательство, вовсе не пропало. Притаилось, спряталось, как еж прячет головку, но совсем не исчезло.

Мать повернулась и пошла прочь. Не желая ни спорить, ни доказывать…

И вот тут-то через приоткрытую дверь в ванную я увидела ее — мою замечательную голубую шапку, связанную из пушистого мохера. Замечательным в ней было то, что она абсолютно мокрая. Шапка мирно висела на веревке, приколотая двумя пластмассовыми прищепками, и не подозревала о том, как кстати попалась мне на глаза.

Я сорвала ее с прищепок, с удовольствием ощутила мокрую тяжесть и понеслась в кухню.

— Это ты сделала?

— Что «это»? — Мать сделала вид, что не поняла.

— Ты ее намочила?

— Не намочила, а постирала. Сколько ж можно в грязной ходить?

— А кто тебя просил? В чем мне теперь прикажешь на секцию идти? В чем? У меня есть замена?

— У тебя есть меховая.

— Я ее не терплю. И ты это знаешь.

— Ну давай я ее быстренько над газом посушу, — засуетилась мать, снимая с горелок кастрюли. — Она моментально высохнет! Я мигом!

— Не высохнет.

— У тебя же еще полтора часа.

— Мне сегодня раньше.

— Надень мою. Она теплая, тебе идет…

— Нет, я надену эту! И только эту! — И натянула мокрую шапку на голову.

— Юлька, ты с ума сошла. Мороз пятнадцать градусов, а ты…

Я схватила свою спортивную сумку, сдернула с вешалки куртку — и привет! Бегом по лестнице и бегом по улице. Едва успела спрятаться в соседнюю подворотню, как из подъезда выскочила мать — пальто нараспашку, шапка в руке. Метнулась налево, направо. Потом бросилась к автобусной остановке. Проснулась наконец! Ничего, пусть посуетится, пусть поищет! Пусть хоть о чем-то всерьез подумает.

Я спокойно вышла проходным двором на соседнюю улицу.

Ну вот, теперь мокрую шапку можно в сумку спрятать, а на голову капюшон от куртки натянуть. Я же не такая дура, чтобы по собственной воле менингит себе наживать.

Не успела завернуть за угол, как услышала сзади чье-то сопение.

— Вовка? — спросила, не оборачиваясь. — Опять у дома караулил?

Сопение стало более сосредоточенным. Вовка думал. Но сказать так ничего и не сказал. Молча потянул с моего плеча сумку — Вовка Беликов был моим портфеленосцем. У всех наших девчонок есть свой «рыцарь», но, в отличие от всех, я Вовку не выбирала: он сам ко мне прилип. Мне ведь все равно кто, мне они все до лампочки. А этот хоть молчит. Сопит, правда, чересчур громко. По этому сопению мать безошибочно его определяет, когда он наберет мой номер и молчит в трубку. Вообще Белик очень смешной. И фамилия у него словно специально подобрана: лицо у Вовки белое-пребелое, будто мелом намазано. Вон даже на морозе не покраснело. Уши покраснели, а лицо — нет. Эти красные уши оттопыриваются, как два алых крыла по обе стороны абсолютно белого лица. Вообще-то, Белик здорово научился использовать все преимущества своих торчащих ушей: поношенная кроличья шапка, перешедшая к нему, по всей вероятности, с родительской головы, чувствует себя уверенно и прочно, как всадник в седле, и не сползает на нос. Так что Вовка может даже видеть.

Белик мечтает стать мотогонщиком: видно, хочет сделать мне приятное. «Зря, — говорю ему, — научишься лишь попусту рисковать жизнью. Иди лучше в бокс. Там хоть учат сдачу давать». Но Белик не слушается. Сама я хожу в секцию фехтования. Там тоже дают сдачу: «Шаг! Выпад!»

Но в основном я терплю Вовку за то, что он не предатель. Не то что близнячки Ширяевы. Если класс решит: «Контрольную не сдаем» — или: «Айда с физкультуры на мультяшки», Шири ни за что не поддержат. «Мы не будем!» — пропищат дружным дуэтом. Еще пойдут к нашей химозе и наябедничают.

А Белик — нет. Вот и сейчас: ведь видел, куда я побежала, а матери не сказал, не выдал. На него можно положиться.

Вот возьму и скажу ему, какой он надежный, какой замечательный человек. Пусть знает, что порядочность тоже иногда ценится в этом мире. И надо сказать именно сейчас. Потом может быть поздно. Я-то знаю, что такое запоздалая информация…

…Серый зимний день. Уныло завывает ветер в оконных щелях. Мы с матерью работаем за одним столом: я над уроками, она над проектом.

— Ма, папа скоро придет?

Отца нет целую вечность.

— Не знаю. Он на сборах, — объяснила мать.

И вдруг чувствую, как кто-то вставляет ключ в замок. Срываюсь с места, бегу в коридор: так и есть — отец!

— Папка! Папка! Наконец-то!

Отец хватает меня, подбрасывает под потолок, ловит. Я запоздало взвизгиваю, хватаясь обеими руками за его волосы.

Ладони с радостью ощущают их привычную жесткость. Волосы у него такие густые, что даже снежинки не успели растаять: заплутали в них и сидят сверкают. Отец опускает руки, прижимает меня к себе. Его кожаная куртка пахнет морозом, бензином и чем-то еще родным и приятным.

— Ма, ма, ну скорее же! Ну ведь папка приехал! — кричу во все легкие.

Но мать не торопится. Вышла из комнаты и остановилась на другом конце коридора. Молча глядит на отца и только все туже и туже натягивает на плечи свой белый оренбургский платок. Отец тоже молчит. Тоже смотрит на нее. А потом почему-то опускает глаза…

А вскоре опять исчез. В то лето на дачу мы почему-то не поехали. Мать тогда сказала:

— Твой отец, Юлька, больше не придет.

— Как это «не придет»?

— Так… Нет у тебя больше отца.

— Как это «нет»?

До меня не сразу дошло, что отца я больше не увижу. А потом дошло: погиб.

— Погиб?

— Да… Погиб во время кросса, — выдавила из себя мать.

Я убежала и заперлась в своей комнате. Целый день мать не могла ко мне достучаться, а к вечеру сломала дверь. Говорят, у меня началась сильная лихорадка, хотели положить в больницу. Но мать не дала. Сама выходила.

Когда поправилась, я часто вспоминала эти слова: «Погиб во время кросса». И даже чуточку гордилась, потому что это звучало почти так: «Погиб смертью храбрых». Я всегда знала, что мой отец не такой, как все: он лучше всех. Смелее и честнее.

А оказалось, что мне соврали. Обманули и предали. И узнала я об этом только полгода спустя. И не от матери, не от кого-нибудь из близких. А от одной из близнячек. Как-то Ширя-штык подстерегла меня по пути в школу и затараторила мне на ухо:

— Ой, что я знаю! Что я знаю! Я знаю, с кем он тогда был!

— Кто «он»? — не поняла я.

— Ну, твой отец.

— Когда «тогда»?

— Ну, в то лето. В Гагре. Он был с моей двоюродной сестрой Танькой.

— Врешь! Он погиб геройской смертью.

— Сама врешь! — надула губы Ширя-штык и заторопилась рассказать мне то, что каким-то образом ей удалось подслушать у взрослых.

Как оказалось, отец не разбился на своей «Яве» на Кавказе. И приехал он туда не на сборы, а для того, чтобы показать Таньке солнечную Грузию. Танька, говорят, в сорочке родилась; ее выбросило с заднего сиденья на развесистую крону какого-то дерева, и она отделалась легкими переломами и ушибами. Отец пострадал больше. Долго лежал в больнице, но теперь уже все в порядке. Жив и здоров, живет с молодой женой Татьяной в той же Гагре.

Ширин острый, как штык, нос аж дергался от удовольствия, когда она сообщала мне все эти подробности. Ох, как мне хотелось съездить по этому противному длинному носу.

Но я сдержалась.

— Врешь, — сказала ей холодно. — Мой отец погиб во время ралли. В Индонезии, близ вулкана Килиманджаро.

— Это ты врешь, Килиманджаро в Африке. — Ее узкие глазки сделались еще уже.

— В Индонезии тоже есть, надо бы знать. Недаром у тебя по географии сплошные пары с натяжкой… — Мне даже удалось усмехнуться. — Отец был лидером международных соревнований. Но один из иностранцев, Ли-Чхи кажется, сделал завал. Отец перескочил, но его стало крестить на колее. А потом подсекло на льду. Слетела цепь, и его поволокло: мотоцикл впереди, а он под ним, на льду…

— Врешь! — завизжала Ширя-штык. — В Индонезии — и лед?! Врешь!

— Дура, это же международные соревнования: искусственный лед. Специально сделали. Чтобы повысить степень сложности.

Я вынуждена была изворачиваться и терпеть перед собой Ширю-штык. Все потому, что они мне ничего не сказали. Ни мать, ни отец. Ведь он мог бы прийти, взять меня на колени и сказать: «Понимаешь, Юлька, так уж получилось: крутой поворот». И я бы все поняла. И, может быть, даже простила. Ну, пусть бы не сразу, потом… Во всяком случае, это было бы честно. И достойно лучшего гонщика. А не так унизительно, как теперь.

Но отец не пришел и не сказал. Скрыл. Значит, соврал и предал! А мне теперь нужно бороться за его честь.

— …А еще там было два трамплина и два поворота. Его подсекло на последнем круге, и он лег на лед, бензин из бака вылился прямо на отца. Одежда на нем воспламенилась от случайной искры, и в считанные минуты его не стало, — продолжала я разворачивать перед Ширей картину его геройской гибели.

Ширя и не верила и в то же время верила: стояла и обалдело хлопала своими щелочками.

— А его прах, по его желанию, развеяли в море, а часть утопили в реке. В этой… Гвадалквивир.

— Врешь! — завизжала Ширя-штык. — Гвадалквивир в Испании. Еще песня такая есть!

— Ну и что? В Испании, конечно. В Андалусских горах. Отец всегда любил Андалусские горы. Посмертно его наградили орденом Почетного легиона. А нам с матерью до сих пор поступают соболезнования от друзей и знакомых покойного со всего мира. В частности, из штата Виргиния. А вчера принесли конверт с королевской печатью…

— Врешь! Все врешь! — Ширя вопила на всю улицу.

— …на английском языке. В письме, в частности, говорится: «Dear Mrs. Slavina, I was so very shocked to have heard of the sorrow that has come to you…» Понятно? Нет? Ладно, скажу то же самое по-французски. «Mon cher petite ami Юлька, je suis très heureux… non, très malheureux…» Теперь ясно? Опять нет?! Тупая же ты, Ширя! Ладно, переведу. На нашем родном языке это означает, что ты, Ширя, подлая врунья! Нахалка и врунья! Теперь поняла?

Я повернулась и твердо пошла прочь.

Мать до сих пор и не подозревает, что мне все известно. Если бы она только знала, как трудно мне было сдержаться и не расцарапать Шире лицо. Если бы она знала, что я с честью выдержала эту схватку и вышла победительницей: ведь я отстаивала и ее, Ирины Славиной, достоинство.

Но она ничего этого не знает. Продолжает врать. И предавать меня. Вначале — отец, теперь — мать. Ну ничего, я им когда-нибудь скажу, все скажу, что я о них обо всех думаю. На русском, французском, английском и испанском — на всех языках славяно-романо-германской группы. А если не поможет, то выучу еще и эсперанто…

Белик вдруг остановился и уставился на меня во все глаза.

— Прости, Белик, это не к тебе относится. Тебе я хотела сказать совсем другое: ты мировой парень, Белик. А еще… — Я задумалась, что бы еще сказать ему такое возвышенное и красивое. Но вместо этого почему-то вдруг предложила: — Зайдем в магазин? Я там вчера орешки видела, ты их любишь.

У прилавка очередь, но мы встали: время-то еще все равно девать некуда. Интересно, вернулась мать домой? Или, чего доброго, побежала в секцию?

— Вы последняя? — поинтересовался кто-то сзади.

— Да, — обернулась я и увидела что-то ослепительно прекрасное.

Чачина мать в серебристо-белом. И собачка, стоящая рядом, тоже серебристо-белая. Все в стиле! Только, мужчина, которому она отдала поводок, в синем. Наверно, ее муж. Собачка тявкнула, но «серебристая леди» пригрозила ей, и та послушно замолчала. Странно, что продавщица не орет, как обычно: «Уберите пса! Совсем обнаглели: в магазин с собаками прутся!». Уважает.

— Здравствуйте, Марина Михайловна, — приветствовала я ее и толкнула Белика: мол, будь вежливым.

Но Белик, как обычно, молчал.

— Здрасте, — ответила Марина Михайловна, не поднимая головы от кошелька, из которого она отсчитывала деньги. — Это на сахар, купишь пачку пиленого, — инструктировала она мужа. — Это на сметану… нет, сметану не бери, она развесная, там всякой гадости намешано. Возьмем в молочном фасованную. Это на орешки. Возьми килограмм. Нет, пожалуй, полкило: на витрине-то они хорошие, а как начнут вешать — половина мусора окажется. Это на…

Я повернулась к Белику, но его не оказалось: отошел к другому прилавку и сосредоточенно изучает какой-то ценник. Лицо, как и прежде, белое, а уши пылают еще более пламенно. От тепла, наверно.

— …Зелень одну вешают! — возмущалась Чачина мать. — Под прилавком-то небось спелые лежат. Я сейчас поеду на станцию техобслуживания — что-то карбюратор барахлит, — а ты не забудь Ричку покормить. Дашь ей тертое яблоко с морковным соком.

Ричка, услышав свое имя, подала голос.

— Стой смирно, а то ничего не получишь, — предупредила ее Марина Михайловна, и собака послушно замолчала.

Дрессированная псина, ничего не скажешь. Стоит и молча смотрит на свою хозяйку. Муж тоже молчит, только согласно кивает.

— Белик, Белик, — позвала я, выходя из очереди. — Пойдем, а? Орешков в следующий раз купим, хорошо? Сегодня они, говорят, с мусором.

Мы вышли на свежий, прокаленный январским морозом воздух. Повернули к автобусной остановке, и вдруг — телефонная будка. Ни с того ни с сего. Новенькая такая стоит, свежей краской сверкает.

— Подожди, я сейчас, — сказала Белику и побежала к будке.

— Ма, это я. Ты это… не беспокойся, ма. Я надела капюшон от куртки. Так что… вот, мама.

ВСЁ ИЗ-ЗА ВЕРКИ

Всякий раз, когда подхожу к своему дому, смотрю на Веркино окно. Сама не знаю почему. Наверно, хочу, чтобы оно не светилось. Это бы значило, что Верка повезла своего парня к матери или к свекрови и мы с Игорем можем поблаженствовать в одиночестве.

Странные у моей соседки отношения со своей свекровью: мужа, после того как полтора года назад они развелись, на порог не пускает, а с его матерью чуть не каждую неделю встречается. Ну понятно — Вовка. Бабка души не чает в своем внуке. Парень, конечно, потешный: «Ма, сколько в Москве номеров автобусов?» И отвечает: «Пятьсот!»

В четыре года такой эрудит. Но непослушны-ый! Только и слышишь: «Оставь мою косметичку в покое!», «Опять штору оборвал!» Можно подумать, что в их комнате живет целый выводок волчат или каких-то диких животных: обои исцарапаны, паркет вывернут, содержимое шкафа — на полу. Верка говорит, что сейчас все дети расторможенные. В течение шести лет родители занимаются тем, чтобы их затормозить. А потом передают это безнадежное дело учителям.

Верка занимается воспитанием сына наскоками, в перерывах между работой и домашними делами. Поставит утром варить кашу и бежит собирать Вовку в садик. Вовка, конечно, не дается, молотит пятками воздух, и матери никак не удается втиснуть их в тесные колготки. Наконец раздается смачный шлепок, и его заливистый смех тут же переходит в протяжный рев — рука у матери натренированная, Верка работает на мебельной фабрике. Да, воспитатель из нее… То «Ах, чьи это пальчики? Ах, чей это носик?», то лупит без всякой причины.

Каша у нее, конечно, сбегает, Вовка орет, сама она мечется между кухней и комнатой, опаздывая, задевая стулья, и те драгоценные полчаса, которые остаются у меня до звонка будильника, лежу и злюсь — когда же Верка поймет, что живет не в отдельной квартире? Игорю-то что, он на своей стройплощадке такой отборной музыки наслушается, что после этого спит как новорожденный. К тому же он — целый день на свежем воздухе, а мне с девяти до пяти дышать пылью от списанных ассигнаций, вдыхать этот затхлый, противный запах. Кто сказал, что деньги не пахнут? Поработал бы он в нашем хранилище, пересчитывая в день десятки пачек! «Пачку бери большим и средним, направляй указательным…» Так привыкла считать, что даже людей на эскалаторе пересчитываю. А Верке — плевать!

Нет, Игорю я так и сказала: до двадцати шести — двадцати семи — никаких детей. Вначале сами поживем, а уж потом… И когда муж начинает возражать, говорю: «Посмотри на Верку. Есть у нее на это время? Не говоря уж о том, что и сама опустилась: бегает по квартире нечесаная, ни в кино, ни в театры, ни к друзьям не ходит, ни они к ней. Разве это жизнь?..»

Свет в ее окнах не горит — значит, уехала. Значит, праздник будет по всем правилам! Торт уже купила, апельсины несу. Жаль, свежих огурчиков не досталось. К первомайскому столу весьма бы кстати…

— Игорь! — кричу с порога. — Встречай!

Тишина. Уснул, что ли? Заглянула в комнату — свет горит, а никого нет. Только наш бесхвостый кеня в клетке. Хвост ему выщипал Вовка, он нашего кенара обожает. «А как его отчество?» — допытывает Игоря.

— Где хозяин-то? — спросила птицу.

Кенар моргнул глазом.

На кухне все вверх дном — Верка, видно, уезжала в дикой спешке: в раковине непомытая посуда, плита в подтеках от манной каши, на стуле — Вовкины штанишки. Ну, это уж слишком: могла бы хоть перед праздником порядок навести…

Игорь пришел через четверть часа.

— Что случилось? — спросила, едва взглянув на него.

— Вовку «скорая» забрала. Температура, рвет. Мы с Верой отвезли его в больницу.

Это прозвучало так обыденно: «Мы с Верой».

— «Скорая» бы, конечно, не справилась, — предположила совершенно спокойно.

Но Игорь вспыхнул, ушел в комнату…

Как хорошо, должно быть, просыпаться в собственной квартире — без свидетелей, без грохота за стеной. И в ванну можно без халата пробежать…

— Кеня-то наш распелся! Чувствует, что хозяевам хорошо, — сказала, высвобождаясь из объятий Игоря. — Куда мы сегодня поедем? Может, на ВДНХ? Там и поужинаем…

— Вовку вчера даже кенар наш не мог развлечь — так ему плохо было. Интересно, его в инфекционном оставили или перевели?

— А ты позвони, узнай, — посоветовала не без яда.

— Точно! — вскочил с постели и бросился к телефону.

Какое-то время я смотрела, как он набирает номер, потом стала быстро одеваться.

— Занят, — сообщил, положив трубку.

— Ах, какая незадача!

— Ты что это? — удивился Игорь.

— А ты не понимаешь? Почему ты больше всех беспокоишься? Ты что, отец, что ли?

— Ну просто Вера вчера…

— Ничего не просто! — Нога никак не попадала в джинсы. — Знаю я это «просто»! Только и слышишь: Вера, у Веры… И в праздник покоя нет от этой Верки! Ну что ты уставился! Знаю твою песенку: «Одна с ребенком…» Ты всегда жалел матерей-одиночек.

— Что ты мелешь!

— «Мелешь»? С Веркой таких выражений ты себе не позволяешь! И вообще я считаю…

— Считать — твоя специальность, — заметил он сухо.

Горло сдавило, я повернулась и выбежала из комнаты. Сорвала с вешалки плащ, сунула ноги в туфли и выскочила на лестницу. В ушах так стучало, что не слышала, что там Игорь кричал вдогонку.

На улице солнце, птицы поют, так неохота в метро спускаться. Но делать нечего — спустилась.

Куда бы поехать? А не все ли равно!

Я, конечно, чересчур уж насчет Верки. Но Игорь тоже хорош! «Считать — твоя специальность!» Раньше-то он гордился моей специальностью. Когда я писала диплом «Замена товарно-денежных отношений прямым распределением в обществе будущего», он на полном серьезе всем говорил: «Моя невеста хочет отменить деньги. Благородная задача, черт возьми!»

Ну а считать грязные пачки погашенных ассигнаций — чего уж тут благородного! Но я не виновата, что не было приличного распределения.

«Пачку бери большим и средним…» В первый день пришла в хранилище в белой кофточке. А ушла в черной.

«Следующая станция — «Комсомольская». Сколько же в метро «Комсомольских»? Ах, это же кольцевая! Я, оказывается, два раза окольцевала под землей столицу.

На «Комсомольской» три вокзала — выбирай любой. Скажем, Ярославский — чем плох? Или Ленинградский — кати хоть до Питера. Нет, до него денег не хватит. Наскребла в карманах мелочи, села в первую попавшуюся электричку и покатила. «Пусть Игорь поволнуется. Полезно».

Сошла на последней станции. Куда теперь? А куда глаза глядят! Они у меня глядели на грязную дорогу, по которой тянется длинная цепочка сошедших с поезда людей. Вижу их спины, согнутые под тяжестью авосек, мешков, сумок. Они медленно покачиваются в такт общему небыстрому ритму: быстро-то ноги и не вытащишь! А я в туфельках. Может, той же электричкой назад?

«Ну, нет уж! Пусть поволнуется», — подумала и пристроилась в хвост длинной цепочки, стараясь ступать на оставляемые между сапогами бугорки. Но удержаться на этих узких промежсапожьях трудно, нога то и дело соскальзывала в глубокие, выдавленные многочисленными подошвами ямы. Пришлось подвернуть джинсы. Вскоре мои ноги были словно в коричневых сапогах.

«Все из-за этой Верки, — подумала зло, вытаскивая «сапог» из очередной ямы. — Ходили бы сейчас с Игорем по ВДНХ — чистенькие, глазели бы вместе со всеми на достижения народного хозяйства, культурно бы развлекались. А потом ели бы шашлык. Или цыплят табака…»

Я не завтракала. Ощутила вдруг приступ голода.

В поселке, до которого я вместе со всеми дошлепала, увидела столовую и магазин. А у меня во всех карманах — один медяк, сдача с билета. «Тоже деньги», — подумала, входя в магазин и протягивая пятак продавщице.

— Пожалуйста, хлеба. А зрелищ — не надо.

— Чего не надо? — переспросила продавщица, жалостливо глядя на мои стянутые подсохшей глиной икры. И протянула вместо четвертушки целых полбуханки тяжелого ржаного хлеба. Из сочувствия к моим керамическим конечностям, наверно.

Вышла из тесного магазина и сразу окунулась в солнечный свет, птичьи переливы. «Хорошо, — подумала, отщипывая от полбуханки и с удовольствием вбирая в свои пропыленные списанными ассигнациями легкие чистый деревенский воздух. — И что держит нас в тесных городских квартирах?»

Под колонкой помыла ноги и пошла по поселку. Бездумно, не торопясь, наслаждалась праздностью и простором. На улицах шумно, людно, все высыпали на солнышко, с гармошками, с транзисторами. На правлении — алые флаги, транспаранты: «Да здравствует 1 Мая — День международной солидарности трудящихся!»

Незаметно прошла поселок. Асфальт кончился, начались огороды. За ними — дорога. Грунтовая, но не такая грязная, как от станции. Интересно, куда она ведет? «Горловка, — прочитала на указателе, — ферма 4 км».

Название мне понравилось. Горловка, горлицы, ферма, коровки, молочко.

«Дойду до Горловки! — решила и бодро зашагала по дороге. — Каких-то четыре километра — плевое дело».

Дорога шла под уклон. Обласканный солнцем склон вовсю полыхает одуванчиками. Целая россыпь жгуче-рыжих кругляшей в зеленой траве. Блестят, как только что отштампованные пятаки. И бабочки летают. Благодать!

Однако метров через семьсот дорога взяла в гору. Ей тепла доставалось меньше, и трава только начинала проклевываться. А одуванчиков совсем не было.

Мои стертые пятки ныли. В желудке тоже ныло — с непривычки слопать целых полбуханки! Да еще всухомятку.

Прошла еще метров двести и рухнула. Прямо у обочины. «Все из-за Верки. Когда же наконец мы обменяемся?»

Сняла туфли, опустила ноги вниз — тут, на дне канавы, вода зеленая и холодная. Приятно остужает натруженные подошвы. Сейчас бы лечь и лежать не шевелясь вот тут, на дороге, с опущенными в воду ногами. Дальше идти не могу — ни вперед, ни назад.

И вдруг что-то затрещало, и из-за поворота выскочил «козел». Профыркал немного и остановился. Метрах в тридцати от меня.

Шофер, молодой парень с рыжим, выбившимся из-под коричневой кепки вихром, выпрыгнул из машины, открыл капот и нырнул под него. На сиденье — средних лет женщина. «Это тот шанс, который дважды не повторяется». Вскочила и к ней.

— Подвезите, пожалуйста!

— Куда? — поинтересовалась женщина.

— Куда-нибудь! — выпалила. Но тут же поправилась: — До Горловки. Мне на ферму.

— Садись, — мотнула головой на заднее сиденье, — я как раз туда еду. А зачем тебе на ферму-то? — спросила, когда я блаженно откинулась на обтянутую потрескавшимся дерматином пыльную спинку.

— Зачем? То есть как зачем? Насчет работы, на ферме ведь доярки. А они всегда нужны, по телевизору говорили.

— Уж не ты ли в доярки собираешься? — усмехнулась женщина.

— А что? Раз в джинсах, так уж и корову подоить не смогу? Стереотип мышления.

— Да нет, я не… — опустила глаза. Но тут же их подняла и, глядя на меня в упор, спросила: — Ты ферму-то хоть раз видела?

— Видела. — Мне не удалось подавить горделивых ноток в голосе.

— По телевизору?

— Нет! В прошлом году нас на экскурсию возили. Так что ферму я видела.

— Образцово-показательную?

Я промолчала, ферма и в самом деле была образцово-показательной.

— Готово, Мария Андреевна! — крикнул шофер, высунув из-под капота огненно-рыжий вихор.

Через минуту «козел» уже весело прыгал по неглубоким рытвинам и ухабам проселка. А еще через десять мы подъехали к ферме. Мария Андреевна, как выяснилось из разговора, оказалась председателем сельсовета.

— Ну, Петрович, принимай рабсилу. В доярки вот к нам наметилась. — Председательша спрыгнула со ступеньки и без малейшей насмешки представила меня высокому сухопарому мужчине лет шестидесяти. Его голубые глаза смотрели молодо и зло из-под густых бровей, и держался он чрезвычайно прямо и величественно, опираясь на испачканную навозом метлу. — А где Михайловна? — торопливо поинтересовалась Мария Андреевна, тут же забыв про меня.

— Дома, где ж еще! — с достоинством отвечал Петрович.

— Жаль, — вздохнула она и шагнула к машине. Но тут же снова повернулась к Петровичу: — Рация работает? Дай ключ. Поговорить надо.

— Так и ключи у нее. Слышь, Андреевна, — шагнул к машине Петрович, — ты того, не торопись, разговор есть.

— Какой разговор? — насторожилась Мария Андреевна.

— Такой. Ты дом вон тот видишь? — показал на двухэтажное строение из темных, почерневших от дождей бревен метрах в восьмистах от коровника.

— Ну, вижу, — согласилась Андреевна, хмуря брови. — Так что?

— А то, что житья нет, вороны да галки одолели.

— При чем тут вороны да галки?

— А при том, паклю всю выклевали, ветер в щелях свищет, спать по ночам не дает. А у меня внук второй родился, сама знаешь. — И, глядя на Андреевну в упор, спросил: — Когда квартиру дадите? Ты помнишь, сколько я в колхозе работаю?

— Ты же знаешь, Петрович, строится дом-то. В следующем году закончим нулевой цикл…

— Ты мне еще в прошлом году говорила, что в следующем!

С «нулевым» — это вечная история, по Игорю знаю. Да и наш «нулевой цикл» что-то затягивается: и квартиру до сих пор не обменяли, и быт не наладили, так что о ребенке думать…

— Прошлый год трудным был, сам знаешь, — объясняла Андреевна. — А вот в этом…

— А этот, думаешь, легче будет? — Петрович резко повернулся ко мне. — Чтобы Горловка корма покупала! Слыхали про такое? — Он наклонился, и я невольно отступила назад. — Слыхали? — переспросил гневно и выпрямился. — Да мы их сами завсегда продавали! Да чтоб Горловка… — Он махнул рукой и отвернулся, стал смотреть на бугор, где длинным черным коромыслом врезалась в небо пашня.

— А почему картошка тут валяется? — строго поинтересовалась председательша и показала на грязную пирамиду у входа в коровник. — Почему на тележки не погружена?

— Откуда я знаю почему? Степан обещался погрузить, да не пришел.

— Почему?

— А ты его спроси почему, — огрызнулся Петрович.

— Вы со мной или остаетесь? — повернулась ко мне Мария Андреевна.

— Остаюсь, — объявила как-то слишком торжественно, и председательша укатила. А мы с Петровичем остались.

Он сел на один из сломанных строительных блоков, оставшихся от коровника, вынул сигареты, закурил. «Пегас», — прочла на пачке.

— Чтобы Горловка корма покупала! — повторил Петрович и вдруг строго спросил: — Тебя как величать-то?

— Виктория Ивановна, — проговорила быстро, словно боясь, что он не станет дожидаться ответа. И, сев на соседний блок, авторитетно заявила: — Нулевой цикл — самый сложный, муж рассказывал. А потом быстрее пойдет.

— Все одно, Ивановна, не видать мне этого дома как своего затылка. — Он глубоко затянулся сигаретой.

— Ну что вы! — запротестовала, польщенная его обращением. — Вы еще вполне… вполне… доживете. Почему так пессимистично?

— Потому что удобно дом-то стоит, у станции. Начальство все себе разберет.

— Но ведь обещали.

— Обещанка — цыганка, а дурню — радость, — проговорил Петрович и снова затянулся «Пегасом».

— Петрович, а какая у вас тут должность?

— Должность? — удивленно посмотрел на меня. — Должность? — Он сплюнул. Раз, потом второй. Еще погодя — третий. Никак не мог отделаться от крошки табака, прилипшей к нижней губе. — Скотник я. Скотничаю теперь…

— А раньше?

— Раньше… Раньше был бригадиром. Комплексной бригады. Слыхала про такие?

— Слыхала, — соврала, чтобы не разочаровать его. И робко поинтересовалась: — А как у вас тут с молоком?

— Как у нас? Да как у всех, сдаем. Вон и Раиска пришла, — кивнул на входящую в коровник средних лет женщину с короткими крепкими ногами и такими же руками.

Такими я себе и представляла доярок? Может быть.

Вскочила с блока и бросилась вслед за Раиской, которая направилась к куче сена на другом конце сарая.

«У-у-у», — замычали коровы, вытягивая морды и провожая ее голодным взглядом.

Раиска подхватила вилы и стала грузить сено в тележку.

— Можно, я вам помогу? — предложила, заходя сбоку.

Раиска глянула на меня, как на инопланетянина, но потом сказала:

— Помогите, коль не шутите.

Хватаю вилы и, поддев плотно спрессованные тюки сена, бросаю их на тележку. Ловко, как и Раиска, — во всяком случае, мне так кажется. «Помогу, а потом попрошу кружку молока. Принцип материальной заинтересованности».

Потом мы тащим нагруженную с верхом тележку в коровник. Тяжеловато, но я мужаюсь. Жаль, что Игорь не видит. Очень жаль!

— Как звать-то тебя? — спрашивает Рая, сбрасывая вилами сено в стойло.

— Виктория Ивановна, — отвечаю, повторяя ее движения. — А как ваше отчество?

— Зачем оно тебе? Раиска и Раиска. Чем плохо? И ты так зови.

— Хорошо, Рая, — отвечаю вежливо, предупредительно и немножко заискивающе, потому что очень хочется поскорее получить заслуженную кружку молока.

— Кушайте, кушайте, доченьки, — приговаривает Раиса. — Не накормишь — не надоишь.

Коровы жадно, сладко жуют свежее сено. Те, что стоят в ряду напротив, тоже вытягивают вперед морды, начинают жалобно мычать. Я с ними на равных. Я их вполне понимаю.

— Можно, я им дам немного? — спрашиваю робко.

— Нет! — отрезает Рая. — Это не мои.

Другие доярки еще не пришли, Рая первая.

Скоро тележка пустеет. Снова нагружаем, снова везем. Ноги стали чугунными, вилы из рук валятся — не поднять.

— Рая, а почему у вас так нерационально: туда-сюда. А что, если сваливать сено не на землю, а сразу в тележки? Представляешь, какая была бы экономия движений, а?

— Представляю, — согласилась она, занося вилы с сеном над тележкой.

— Нет, правда, — воодушевилась я. — Вот у нас в Госбанке…

— Осторожней! — крикнула Рая, и я вовремя отскочила в сторону: положенный мною в переполненную тележку соломенный кирпич чуть не свалился на голову.

— Наша Михеевна, — продолжала, когда мы подкатили тележку в коровник, — научила нас: ни одного лишнего движения.

— Правда?! — восхитилась Райка — Прям ни одного-одинешенького? — Ее руки ловко подхватывают один за другим спрессованные подушки сена и бросают под морды своих «дочек». А те, напротив, мычат протяжно и жалобно.

— Так вот, я говорю…

Вдруг за спиной что-то мягко шлепнулось.

Оборачиваюсь назад и вижу, что половина сена на полу. Корова с такой злостью мотанула мордой, что оно отлетело далеко за стойло.

— Чего это она? Чем недовольна?

— Умные доченьки, — отвечает Рая. — Обижаются. Подбери.

Подбираю выброшенное сено и вижу — внутри гниль.

— Сено-то гнилое, — сообщаю Рае.

— Да что ты? — вроде испугалась Рая. — Скажи пожалуйста! — Даже руками всплеснула и покачала головой.

Ну чего она надо мной насмехается? Я ведь видела, как на образцово-показательной ферме зеленую траву буренкам подносили. И тоже — в начале мая, когда на полях зелень только проклевывалась. «Проросший ячмень», — объясняла экскурсовод. Такие аппетитные зеленые щеточки — сам бы ел. А Райка тут целую комедию разыграла. Но обидеться я не могла — не имела права. Потому что Райка уже доила. Самое время испить парного…

Но молока не видно, к вымени приставлен колпак с четырьмя рожками — словно огромные детские соски.

— Рая, как это называется?

— «Елочка».

— Можно, я «елочкой» попробую?

— Попробуй, — разрешила Райка, передавая мне доильный аппарат.

Присела на корточки, стала пристраивать аппарат к вымени. Но пока давила на пневмоклапан, рожки рассыпались и никак не захватывали сосок. Ну, никак! Нет, все же погашенные ассигнации намного послушней.

Наконец «елочка» присосалась к вымени.

— Ура!

Но Райка оборвала мой восторг:

— Ты вымя-то массируй, чтобы там молока не осталось.

Обеими ладонями принялась растирать теплую выпуклость. Старалась изо всех сил, чтобы Райке понравилось.

— Не так. Ты пальцами работай, — приказала Рая.

— А сколько времени занимает у вас процесс доения? — поинтересовалась, с удовлетворением отметив про себя, что вопрос сформулирован вполне профессионально.

— Процесс? — усмехнулась Раиска. — У кого как. По-разному. Вот у нас с Тимофеевной меньше двух часов не получается. А тут у нас Глашка работала, так та за час управлялась. Сейчас она в Москве в метро устроилась. Довольна.

Рядом вдруг что-то стукнуло о бетонный пол. Мы повернулись — «елочка».

— Сбросила, паршивая! — сказала Рая, поднимая «елочку» с пола. — Да стой ты! Ишь, расходилась! — прикрикнула на корову, стукнув ее по грязному боку. — Надо же, вся в дерьме, — пожаловалась, обмывая аппарат.

— Рая, а кто-нибудь их моет? — спросила, показывая на твердый навозный панцирь на коровьих ребрах.

— Моет. Дождик.

— Почему тут посторонние? — услышала над собой голос и, подняв голову, увидела грузную женщину в белом халате.

— Это я-то? — уточнила, расправляя затекшую спину. — Я не посторонняя. Я…

— Она с Андреевной приехала, — подсказал подошедший Петрович, и женщина в белом халате вопросов больше не задавала.

— Слышь, Степановна, — обратился Петрович к женщине в халате, — ты помнишь, какой у нас праздник через неделю?

Степановна, не чуя подвоха, радостно закивала.

— А мне, как бывшему фронтовику, выходной положен в День Победы?

— К тому времени, наверно, будут выходные.

— А если не будут?

— Отгуляешь потом, — ответила она, рассматривая пятнышко на своем белом халате.

— У нас знаешь как говорят: «Поцелуй меня сегодня, а я тебя — завтра».

— Ну так ведь нельзя, Петрович! Ты ведь сознательный. Фронт ведь не бросал…

— Так то фронт.

Степановна, насколько я поняла, собиралась прочесть ему маленькую лекцию насчет трудового фронта, который сейчас не менее важен и актуален, но тут к ним подбежал верткий, голосистый мужчина. В отличие от других он был в костюме. Пиджак расстегнут, нос от волнения красный.

— Степановна, холодильник стал! — закричал на весь коровник.

Степановна повернулась и быстро зашагала к холодильнику. Мужчина в костюме и Петрович — за ней. Я — за Петровичем.

— Петрович, — спросила тихо, стараясь приноровиться к его размашистому шагу. — А кто такая Анна Степановна? Доярка?

— Хватай больше, кидай выше.

— Бригадир?

— Помощник бригадира.

— Придется все молоко в один холодильник слить. Как там второй? Исправили? А, Иван? — спросила Степановна, подходя к испорченному холодильнику.

— Кто ж его исправит? Я, между прочим, предупреждал! Два месяца автоматика не работает! — радостно обличал Иван.

— Опять молоко несортовым пойдет! — вздохнула Анна Степановна. — Утром тоже несортовое сдали. Ой-ей-ей!

— То есть с повышенной кислотностью? — Я старалась мобилизовать свои сельскохозяйственные познания, приобретенные все на той же экскурсии.

— То есть кислое! — рявкнул Петрович, махнул рукой и пошел восвояси.

— А почему холодильник испортился? — спросила я мастера Ивана. Кислого молока мне вовсе не хотелось.

— Кабы я знал! Тут — электроника. Высшая математика с кибернетикой. Тут высшее образование нужно. Линия-то иностранная. Хрен ее разберет! — Иван нажал пусковую кнопку. — Вот дрыгается, а холод не дает. Я ведь предупреждал! — Он вынул вилку из розетки, снова ее воткнул, снова нажал черную кнопку пуска. Результат тот же. — Два месяца автоматика не работает! — повторил с восторгом и замолчал.

Степановна тоже молчала. Вдруг Иван заговорил снова, обращаясь почему-то ко мне:

— Уйду я отсюда. Обещали сто семьдесят, а платят сто пятьдесят.

— Почему? — спросила, польщенная его доверием. — Раз обещали…

— А хрен знает почему. Говорят — молоко дорогое. А мне какое дело?! Уйду, — решительно повторил он.

— Тебе и сто пятьдесят-то много, — не выдержала Анна Степановна. — Что ты особенного тут делаешь?

Иван с недоумением посмотрел на помбрига:

— Как что? — И вдруг радостно предложил: — Слышь, Степановна, так я пошел.

— Как пошел? — ахнула Степановна. — Куда?

— Домой пошел.

— Это как это? В такую рань?! Почему?

— Потому что я сегодня еще не был дома, — пробормотал Иван, глядя в пол. — С трех часов тут торчу!

— Кто виноват, что ты тут с трех торчишь?

— Надо домой. Устал я, слышь.

— Устал! — притворно посочувствовала Степановна. — Очень уж сложная работа у тебя, воткнуть да…

— Выткнуть, — с удовольствием подсказал из-за спины Ивана второй оператор. Оба залились довольным, беззлобным смехом.

Я сочла нетактичным вмешиваться в их спор и отошла в сторону. Возле холодильника охала уборщица бабка Степанида.

— Ох, и что же это ты, родименький, нас подводишь? — Она заглядывала внутрь огромного чана со сдвинутой крышкой. — Ох ты, невезучесть-то какая!

— Анна Степановна, а почему она два месяца не работает? — спросила, вернувшись к помощнику бригадира.

— Кто «она»?

— Ну, автоматика эта. Чего ей не хватает?

— Специалистов ей не хватает. Нас район обслуживает. А там никто ничего толком не понимает. В область надо или в Москву. Мы каждую неделю рапорт пишем. Не дозовешься. Где они там бегают? — Глянула на меня с осуждением, словно причина во мне.

Вдруг мне пришла в голову блестящая идея. Простая, а стало быть, гениальная.

— А что, если вам послать кого-нибудь из совхоза на обучение?

— Некого, — вздохнула Степановна, но потом добавила как-то очень уж официально: — Но вообще-то мы обдумываем такой вариант.

Я чувствовала, что мои вопросы действуют Степановне на нервы, и удивилась покорности, с которой она отвечала.

— А вы к нам надолго?

— Я? Не знаю… — промямлила и почувствовала, что краснею. — Не решила еще.

— Поня-а-тно, — протянула Степановна и, повернувшись, пошла к себе.

А я осталась стоять у холодильного отсека, не зная, что предпринять дальше. И вдруг увидела Петровича. Взгромоздив метлу на плечо, словно боевое ружье, он важно шагал вдоль длинной шеренги буренок.

— Петрович, — бросилась я к нему, — а… а эти что, родят скоро? — показала на коров с тяжело отвисшими животами.

— Да, скоро отелятся. Разве это порядок — тельных вместе с остальными держать? — проворчал, кося глазом в их сторону. — Надо бы хоть досками отгородить…

— А тут что, молодняк? — спросила, довольная своей сообразительностью, когда мы проходили мимо дощатых клетушек.

Но Петрович не оценил моей смекалки и недовольно проворчал:

— И тоже не дело — малят на сквозняке держать…

Мы вышли из коровника. Петрович сел на тот же блок, вынул свой «Пегас». Я с удовольствием плюхнулась рядом. Он молча курил.

— Да, тяжелая у доярок работа! — проговорила, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Тяжелая? — подпрыгнул Петрович на блоке. — Да разве сейчас тяжелая — аппарат под цицки подставлять? Вот когда руками доили, да в бачки сливали, да каждый бачок на весы таскали. А теперь — молокопровод, все механизировано, автоматизировано… «Тяжелая»! — снова возмутился он. — Да это не работа, это… — остановился, подыскивая нужное словцо, — прогулка!

— Петрович, почему у вас нет тракторов? — спросила, вспомнив образцово-показательную ферму. — Там кормачи разъезжают на тракторах и корм прямо к мордам коровьим подвозят. Это бы сэкономило столько движений…

— Чего? — переспросил Петрович и смачно сплюнул.

— Коровник-то у вас новый. Разве нельзя было предусмотреть механическую раздачу корма? Ведь по последнему слову, наверно, строили.

— В том-то и дело, что по последнему. — Снова сплюнул. Плевал он вообще убедительно.

Появилась Степановна. Увидела картошку у входа.

— Почему до сих пор на тележки не погружена? — обратилась к Петровичу.

Но он не удостоил ее ответом.

— Картошка грязная, — сказал, когда Степановна ушла. — А почему? Потому что мойки нет.

— Почему же ее не построили?

— Потому что тогда нужно и канализацию прокладывать. Ну это еще ладно, не построили — спросу нет. Но вот пять отопительных котлов построили. А в коровнике зимой пар стынет. Иней на стенах не сходит.

— Почему?

— Потому что моторов нет. Того нет, сего нет… — Петрович выплюнул сигарету. — Только в кабинете бригадира да осеменатора тепло…

— Почему?

— «Почему-почему»! — озлился Петрович. — Ты сюда зачем приехала? — спросил строго.

— Коров доить. Работать. Я же говорила, — вскочила с места, бросилась к картофельной куче, — вот… Раз некому.

Схватила лопату и с ходу стала набрасывать картошку в тележку. Вверх — вниз. Однако взмахов через десять — пятнадцать поняла, что лопата тяжелая и мои руки держать ее больше не могут. Да и спина не гнется.

А ведь сейчас мы могли сидеть в кафе, есть шашлык. Или «табака». А потом пойти на концерт. Слушать музыку. А я слушаю стук картофелин о железные стенки тележки… Распрямилась, посмотрела на Петровича. Он глядел на меня с любопытством, не курил и не плевал. Он явно ждал, когда я отброшу лопату и побегу в город. И тут я почувствовала приступ наследственного упрямства: «Нет уж! Нет и нет!» И снова: вверх — вниз, вверх — вниз. Стук картофелин о стенки тележки…

Доярки стали расходиться. А у меня работа в самом разгаре. Вверх — вниз. Жаль, что Игорь не видит! Это тебе не прорабами командовать!

Последней вышла Райка.

— Ну что, идешь ко мне ночевать? — крикнула мне.

— Приду чуть позже, — ответила ей, не отрываясь от трудовой деятельности.

— Ладно, ворочай. Петрович тебе покажет, где я живу, мы с ним соседи.

Стемнело. А я бросала и бросала.

— Ну-ка, покажи ладони, — потребовал Петрович и усадил меня на блок. — Хватит. Ну-ка, попей молочка, — протянул мне кружку и краюху черного хлеба.

— Спасибо, — сказала, прижимая к холодной кружке свои горящие, в волдырях, ладони. Но пить не стала. Не хотелось чего-то. Хотелось спать.

— Отпей, отпей! — скомандовал Петрович.

Покорно отпила.

— Пойдем, провожу тебя к Рае. Выспись хорошенько.

— Петрович, — спросила его, когда подошли к дому, — почему ты с бригадирства ушел?

— Сыну передал. Он у меня с академией, — сказал уважительно. — Нынче без высшего образования — куда?

Раиска еще не ложилась — стирала. Я уснула, едва коснувшись приготовленной для меня раскладушки. Только попросила:

— Рая, разбуди меня к утренней дойке. Пойду с тобой.

Зачем? Сама не знаю. Но что-то во мне говорило: ты не уедешь просто так. Не уедешь, и все!

Но Рая разбудила меня лишь в полдень:

— Жалко было, ты крепко спала. Да и мозоли поджить должны. Болят мозоли-то?

Еще как болели. А кроме того, ныла поясница, спина. Гудели ноги. Руки словно не свои. Все из-за Верки! А впрочем…

— Слушай, — спросила Раиска. — Ты где живешь-то?

— В городе, а что?

— Ясно. Ты из горкома?

— Нет, из Госбанка, а что?

— Да так, у нас говорят, что ты из горкома.

— Вот глупость! — рассмеялась я. — Что за чушь!

Но Раю это не убедило.

— А я им так сказала, раз человек приехал, ходит и смотрит, значит, задание имеет. Ответственный, значит. Ой, что у нас сегодня утром творилось из-за тебя! — Рассмеялась в полный голос. — Ой, что, ой, что! Все начальство съехалось! Велели телят со сквозняка убрать. Брюхатых «дочек» досками огородили, — Райка перевела дух, — и даже холодильник исправили! Все враз и как по маслу! Могут же, гады!

— Холодильник? Вот здорово! Кто же его исправил?

— Бабка Степанида. Она возле него все охала-охала, потом глядит — там ремни соскочили, она всегда на другом месте их видела.

Райка побежала на кухню, загремела кастрюлями.

— Вставай, есть будем. Заработала — получай. А как же! По труду и награда! — кричала оттуда весело и зазывно.

Я вдруг почувствовала такой голод… В кухне за большим столом сидела Раиска с двумя дочерьми. Одной — лет восемь, другой — года три.

— Старшие в город укатили, — сообщила она мне. — У меня их четверо, невест-то…

Умывальник над тазом — как у моей бабушки в саду — с прыгающей ножкой. Вода ледяная, но попросить у Раи теплой отчего-то не решилась. Умылась, села к столу.

— Печку-то сама топишь? — спросила для поддержания разговора. Просто так, без всякого намека на неустроенность быта.

— А кто ж за меня топить ее будет? — удивилась Райка. — От нее весь дом греется. А у тебя есть дом-то — там, в городе? Либо квартира?

— Да, квартира. С соседями, правда, — уточнила, помогая Рае расставить тарелки.

Она выставила, видать, все, что было в доме. Чего тут только нет! Соленые огурчики в мелких пупырышках, длинные ломти белоснежного сала с прозрачной светлой корочкой и красными прожилками. И даже невероятный для этих мест, чисто городской деликатес — копченая колбаса. Перед девчонками в большой эмалированной миске дымится картошка, поджаренная на сале. Они то и дело тянутся к колбасе, но мать отпихивает их ручонки:

— Вона картошку сперва покончите, а уж потом!

Я тоже хотела было наброситься на еду, но хозяйка остановила:

— Один секунд!

Отодвинула цветастую занавеску, достала начатую бутылку портвейна, налила две рюмки:

— Ну, с праздничком поздравимся! С выполненной, как говорят по телевизору, миссией. Ну ты дала, девка! Ну ты и вздернула здешние силы! Молодец!

Чокнулись. Портвейн никогда в жизни не пила. Запаха его не переносила. Но тут выпила. До дна, а что делать? Райка расчувствовалась и разрешила:

— Ешьте, детки, колбаску! Ешьте, ну чего вы? Рубайте на здоровье сколько влезет.

Ее щеки разрумянились, губы открылись, глаза заволокло мечтательностью. «Сейчас запоет», — решила я. И точно.

— «Виновата ли я, виновата ли я… — затянула Раиска широко и голосисто, словно на большой сцене, чтобы и в задних рядах слышно было, — виновата ли я, что люблю? Ах, зачем, ах, зачем…»

Слов я не знала. Но из глубокого уважения к чужому энтузиазму подпевала:

— А-а-а…

Вначале дети с интересом смотрели на нас — то на мать, то на меня; потом младшая не выдержала.

— Ма-а, — заревела в голос, теребя ее за рукав.

Райка остановила песню, взяла малышку на руки:

— Ну что ты, глупенькая, что, маленькая?..

Налила еще по рюмке и, закупорив бутылку, поставила снова на полку.

— Не трудно с четырьмя-то? — спросила сонным от блаженства голосом.

— Трудно, конечно. Ну а как без трудов-то? Выпьем, Виктория, за трудности! За то, что вот сидим мы о тобой по-хорошему, и небо над нами ясное, и на дворе у нас с тобой хороший праздник — всех трудящихся. И еще за то, что чего-то у нас впереди есть, светится, а мы надеемся и верим! Ну и заодно от себя добавлю, — важно произнесла Раиска, — за твою конкретную помощь сельскому хозяйству. Верно у вас там в горкоме сообразили — давно пора вникнуть в состояние дел в нашем совхозе и помочь по возможности! Молодец! — повторила. — Выполнила! Ну, доброго тебе здоровья!

Снова чокнулись. Вторая рюмка показалась мне уже не такой противной, как первая.

— Ты замужем-то? — отчего-то заранее вздохнула Раиска. Может, усовестилась, что вот, мол, ее обняли цепкие детские ручонки, а у меня чего? А у меня — соленый огурец на вилке, и больше ничего.

— Замужем. А детей пока нет. Понимаешь, наш быт, — начала почему-то оправдываться перед Раиской. — Соседка… Да нет, она, в общем-то, ничего, — заключила неожиданно для самой себя. — Тоже вкалывает. И ребенка одна без отца растит. Забавный малыш. Вовкой звать. Все допытывается, как нашего кеню по батюшке величать. — И, положив вилку с огурцом, сказала: — Знаешь, подарю я ему нашего кенара. Вот выпишется он из больницы — и подарю!

НАДО ЖИТЬ

Вечер не предвещал ничего плохого. Наоборот, все складывалось удачно — как всегда. Во время командировки сделал, что намечал, договорился о поставках дефицитных счетчиков для объединения, повидался с нужными людьми и на два дня раньше срока вернулся в Москву.

Прямо из Внукова позвонил Ирине — ответила она сама. В лаборатории только Бородачу он сообщил о своем приезде. Заместитель должен быть в курсе — мало ли что!..

Бородачев — человек надежный. Вот уже пятнадцать лет у Межина с заместителем никаких проблем, с того самого времени, когда Межин, сам еще молодой, но уже ставший на ноги, помог своему дипломнику устроиться в их объединение. Сделал его вначале просто хорошим инженером, потом — старшим, потом — ведущим. Растить молодую смену, говорят, почетно. Но большинство руководителей об этом лишь говорят, а Межин дело делает.

Когда он стал во главе отделения, Бородачев занял его место начальника сектора. И следующую клетку на этой шахматной доске Межин для него присмотрел. Если, конечно, все пойдет по плану. Впрочем, дело почти решенное. «Ваш генеральный давно уже на покой просится, — сказали ему в министерстве. — Так что, Василий Егорович…»

Бородачев об этом, похоже, знает.

И о том, что у Межина с Ириной Волгиной отношения не просто начальника и лаборантки, Бородач тоже, конечно, догадывается — не дурак же. Но виду не подает.

Ирине в своей лаборатории Бородач создает режим наибольшего благоприятствования. И не только ей, но и ее брату Игорю, который заканчивает у них свою тему и скоро будет защищаться. Парень, надо сказать, способный, но лени-ив! Диссертацию уже пятый год мучает, вместо того чтобы работать, часы напролет курит с хорошенькими лаборантками. Да и на заводе не столько свой прибор испытывает, сколько ищет очередное знакомство. Но он — брат Ирины, а стало быть, парня надо доводить до кондиции. Это однозначно.

К тому же Межин понимал, что, когда Игорь защитится и станет работать, в его отделе будет еще один надежный человек. Такие ему нужны.

Бородач отпустил Ирину без разговоров, и она приехала к себе домой в Чертаново почти одновременно с Межиным.

Она спала на его плече, а Межин осторожно гладил ее волосы цвета гречишного меда. Мягкие и податливые, как и она сама.

Да, если бы не Ирочка, жизнь была бы пустой, лишенной смысла.

С женой он уже давно спит в разных комнатах. Дочь, которая их когда-то связывала, теперь живет отдельно: поступила в институт, на первом же курсе выскочила замуж и переехала к мужу. В самом деле так скоропалительно влюбилась или не чаяла поскорее уйти из родительского дома?

В отчуждении, которое произошло между Межиным и женой, виноваты, конечно, оба. Ему, как мужчине, следовало быть более внимательным. Ей, как женщине, — более терпимой и ласковой. А Дина, к сожалению, максималистка: или все, или ничего. Видит бог — Межин, даже охладев, пытался поддержать видимость семьи. Дина же эту видимость разрушала при каждом удобном случае. Неудобными тоже не гнушалась. Одна ее привычка вмешиваться в его служебные дела чего стоит!

Услышала как-то его разговор с шефом. Межин ходатайствовал за одного инженера — речь шла о кандидатуре на место председателя жилищной комиссии. Межин предлагал Петра Петровича Темина. Шеф ведь не знал, что у Темина есть прямые связи с исполкомом — там работал его шурин. «Нужный человек», — подсказывал он шефу.

— Все нужные, нужные, — скривила рот жена, когда он повесил трубку. — Тот нужен для того, этот — для этого…

— А как ты думала! — взорвался Межин. — Сама такая идеально чистая, а муж, выходит, деляга, из дерьма не вылазит, да?

Жена гордо молчала.

— А кто для твоего отделения импортный лазер достал? С помощью которого ты… — «ты и стала заведующей», — хотел сказать Межин, но пощадил жену: — Ты и твои коллеги сделали тысячи операций, спасли тысячи человеческих жизней, забыла? А вся ваша валютная диагностика? — горячился он. — Черта с два вы бы ее имели, если бы не мой Бородачев. Потому что двоюродный брат Бородачева работает в Машприборимпорте. — Межин сделал паузу, чтобы остыть. — Ну и у нас, конечно, половина оборудования из того же неликвидного списка, через того же нужного человека, — продолжал спокойнее. — Так что? Один я им пользуюсь? Только мне выгода?

Жена молчала.

— А с Теминым, думаешь, для себя стараюсь? Мне лично плевать, кто будет председателем жилищной комиссии, — площадь, как ты понимаешь, нам не получать. — Он обвел взглядом просторную кухню их двухкомнатной квартиры. — А вот другим в объединении от него может быть польза.

— От него или от его шурина? — уточнила Дина.

— А это — все едино. Детали важны только в приборах. А в жизни… За так, Диночка, только сортиры работают. И то не везде.

Дина поморщилась.

Нет, Межина просто бесила эта игра в чистоплюйство. И в жене и в других, которые делали вид, что им ничего ни от кого не надо. Вранье! Фальшь! Еще как надо. Только он, Межин, говорит об этом прямо, а другие прикрываются фиговым листочком.

— Запомни, Дина, — сказал почти мягко. — Времени на лирику у меня нет. Я знаю, что хочу и как хочу. И не учи меня, пожалуйста…

Жена перестала лезть в его дела.

Странно устроен человек! Тогда его раздражало то, что вмешивается, сейчас — то, что не вмешивается.

И все же такое полное безразличие к его жизни… Хоть бы иногда спросила: «Как там у тебя, Вася, что?»

«Надо разводиться — сколько ж можно?» — подумал, тихо перебирая Ирочкины волосы.

И все же почему-то тянул. Сила ли привычки, боязнь перемен? Или эти изжившие себя отношения непостижимым образом все же оказывались нужны? Для чего? Зачем?

Да катись оно все!.. Не хочет он сейчас ни о чем думать, только об этих вот блаженных минутах.

Хотя думать скоро придется, учитывая положение Ирины. Межин невольно скосил глаза, но под одеялом ничего заметно не было. Нет, он будет последним подлецом, если не примет никакого решения в ближайшее же время.

Ирины волосы пахли сырой листвой — пряный, слегка горьковатый запах. Он выпустил влажную прядь — пусть отдыхает. Ира устала — уснула, едва он выпустил ее из объятий. А Межину достаточно пары часов сна, чтобы чувствовать себя снова бодрым. «Ты у меня семижильный», — каждый раз восхищается Ирочка.

Вообще-то, у нее есть повод им восхищаться — если без ложной скромности.

Меньше чем за два года, с тех пор как пришел в отделение, Межин вывел его в передовые. Ни единого срыва, все по плану, все по графику. И со смежниками отношения наладил, и с заводским начальством. Сумел себя поставить и в объединении и выше — недаром ведь в генеральные прочат.

«Ты, Межин, знаешь, как уметь», — сказала однажды Ирочка.

«Конечно!» — ответил он.

Знания теперь есть почти у каждого — эка невидаль! А вот умение ими пользоваться — далеко не у многих.

Межин и знал, и умел. Взять хотя бы случай с Буровым. Начальник соседнего отделения повел вдруг себя несколько странно — стал чинить Межину всякие мелкие пакости. То к схеме придерется, то акт о внедрении не подпишет, то еще что-нибудь. Бурова недавно избрали в техсовет, и он, видимо, решил таким образом подзаработать себе авторитет.

На одном из заседаний совета чуть не зарубил их проект.

И Межин взбеленился.

Изучил направление, которым занимался буровский отдел, — влез в литературу, докопался до сути, поговорил кое с кем в главке. Дал задание своим молодцам и с цифрами в руках выступил на очередном заседании совета. Доказал, что направление неверное и нечего тратить на него государственные деньги.

Буров сидел, окаменев. И после окончания совета не сразу смог подняться со стула.

«С Межиным лучше не связываться», — шептались после заседания коллеги. Что и требовалось доказать.

«Да, шутка ли — закрыть целое направление! — комментировала вечером Ирочка, лежа у него на плече. — Силен ты, Межин!»

Он рассмеялся, гладя ее волосы цвета гречишного меда.

«Силен! — повторила Ира, теснее прижимаясь к его плечу. — Любой молодой мог бы тебе позавидовать…»

Слово «молодой» немного царапнуло. Впрочем, сорок шесть — возраст, чего уж тут!

Но, с другой стороны, что толку от этих молодых? Изнежены, избалованы, от легкого удара падают, расшибают лбы, и редко кто снова встает на ноги. Межин другого замеса. Черта с два его свалишь. Он и в молодости-то жилист был, а теперь… Поэтому-то Ирка и держится за него, боится потерять. Не он, который в два раза старше, а она, юная и красивая. Потому что молодой у нее уже был. Маменькин сынок с незаконченным высшим. Полгода бешеной любви и полтора следующих — такой же бешеной ненависти. Умные родители предоставили их самим себе. Вот тут-то и выяснилось, что кроме постели существуют еще и кухня с горой немытой посуды («А почему я? Один готовит, другой моет»), и ванная с тазами замоченного белья («Давай так: ты — свое, я — свое»), и очереди в мастерскую по ремонту обуви, по ремонту электроприборов («Я не бреюсь, ты и стой!»), и элементарная нехватка стипендий («Ты же мужчина, Вадим! Родители, конечно, люди не чужие, но нельзя же злоупотреблять родственными связями!»).

«То было не серьезно, — говорила Ира о своих отношениях с Вадимом. — Слюнтяй, слабак! А ты — настоящий мужчина…»

И все два года их знакомства повторяет: «Ты — настоящий мужик, Межин!»

Межин понимал, что, не будь Вадима, Ирина не смогла бы оценить его, Межина. Продолжала бы играть в равноправие. Вот уж чего нет — того не будет. Равенство — привилегия глупцов. Он был рад, что Ирина не собирается с ним тягаться. Нет уж, хватит с него собственной умной жены…

Тьфу ты, нашел время вспомнить!

Ирина шевельнулась во сне. Услышала телефон? Из кухни доносилось его приглушенное урчание. Кто бы это? В такое время суток? Значит — из ряда вон…

Осторожно высвободил руку, встал, босиком протопал на кухню.

— Слушаю, — сказал, прикрывая рукой трубку.

— Василий Егорович, это Бородачев. Пожар в лаборатории, — сообщил сразу — его заместитель умел не тратить слова.

— Еду, — так же кратко ответил Межин.

Пожар, как выяснилось, произошел потому, что оставили под током измерительные приборы. Аспирант, который работал в лаборатории, их не выключил, а просто отключил рубильник и сам уснул. Ночью они как-то попали под ток — то ли кто снова врубил напряжение, то ли еще что.

Межин схватил машину, помчался на место. Пожар был уже потушен, по лаборатории плавали хлопья серого пепла — все, что осталось от чертежей проекта, — и удушливый смрад сгоревшей изоляции.

Аспиранта, по вине которого все произошло, отвезли в больницу.

— Какого черта, — взорвался Межин, когда остался наедине с Бородачевым, — вы доверили лабораторию какому-то сопляку? Оставили наедине с валютным оборудованием?! — Межин чувствовал, как краска прилила к лицу, щеки раскалились, как утюги. — Нарушили инструкцию! Отдали ключи…

— …Игорю Волгину, — спокойно подсказал Бородач.

Краска мгновенно отлила от щек, и, если бы Межин глянул сейчас в зеркало, он вряд ли отделил бы свое лицо от своей белой сорочки. Он тут же просчитал всю ситуацию и понял, что это грозит ему строгим выговором — как минимум. А если без скидок — то судебным следствием. И в том и в другом случае о посте генерального можно забыть.

Есть, правда, выход: свалить всю вину на Бородачева, что и будет правдой. Однако Межин понимал, что как бы хорошо ни относился к нему заместитель, под суд за него он не пойдет.

Да и следствие над Бородачевым все равно бы размотало всю цепочку.

Поэтому Межин взял себя в руки и сказал Бородачу обычным, в меру мягким, в меру властным, голосом: «Ключи Игорю дал не ты, а его сестра Ирина, ясно? Остальное беру на себя…»

Прежде всего Межин поехал в больницу: анализ крови на алкоголь у Ирининого брата должен быть отрицательным. Тут — без вариантов.

«Ну и сопляк! Ну и подложил он мне! — глядя из окна такси на съежившихся под дождем прохожих, думал Межин. — Не можешь — не прикасайся. Знает же, как с этим сейчас строго».

Им в свое время и не в таких дозах этот спирт выдавали — для промывки приборов, конечно. И ничего, выстояли. А этот… «Слабак!» — еще раз ругнул его Межин, но облегчения не почувствовал.

Да-а, объяснить следователю, как это молодой, здоровый парень так запросто дал себя обжечь, будет трудно. Но все же легче, если к этому не будет примешан алкоголь.

С медиками договорился — им тоже нужны приборы из неликвидного списка.

Потом — в министерство. Сергей Гаврилович должен узнать о событиях от самого Межина, а не от кого-то другого в искаженном виде. Зашел в соседний отдел — поздороваться с однокашником.

Потом съездил еще в несколько точек — к людям, которые могли быть полезными в данной ситуации.

Вечером поехал домой. Жена встретила его, как всегда, сдержанно. Но без обычной холодности. В нее Межин каждый раз упирался, как в стену. Но она стала уже привычнее задвижки на двери Дининой спальни. А сегодня эта стена вдруг исчезла. Межин догадался: Дина знает о ЧП. Знает и сочувствует. Вот это уж совершенно зря! Он внутренне напрягся, готовый к отпору: стена все же лучше, чем этот ее всё понимающий взгляд.

Не говоря ни слова, прошел в свою комнату. Бухнулся на тахту, взял «Польский детектив», стал читать. Через минуту захлопнул книгу, вскочил с кровати. И туда-сюда, туда-сюда по кабинету. Его обычный маршрут в минуты повышенного душевного напряжения — по диагонали. Он вытоптал уже широкую белую дорожку на ковре, подаренном им к свадьбе дядей жены Ипполитом. Дина знала эту его привычку и всегда оставляла его наедине с собой.

Но сегодня она нарушила свое правило, заглянула в дверь:

— Есть будешь?

— Нет, — ответил Межин.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно! — И, перехватив ее недоверчивый взгляд, подтвердил: — Да, да. По-настоящему хорошо я чувствую себя только тогда, когда мне по-настоящему плохо. Это меня мобилизует.

Дина прикрыла дверь. Межин подумал: «Нет, умная жена — не всегда бедствие».

Он сделал несколько звонков. Прежде всего Ирине — прорепетировать версию насчет ключей. «Да, дала их брату… Конечно, естественно — надо же ему заканчивать тему… Ну брось, что тебе будет? С лаборантки какой спрос? — сказал и осекся: по напряженному молчанию на том конце провода понял, что обиделась. — Ну, малыш! Ну ты же умница, ну? Я же с тобой — чего тебе бояться?»

Иру успокоил.

Теперь Бородачу — узнать последние новости. Тот докладывал четко, по порядку.

— Так-с, — подытожил Межин. — Понтюхин, говоришь, копает? Комиссию, говоришь, хочет созвать? Значит, хочет крови. Забыл, кто его на партсекретаря выдвинул? Ну что ж, придется задвинуть… — Межин секунду молчал, сосредоточиваясь. — Ты вот что, Иван Палыч, попроси Хвесину покопаться у него в документации — наверняка что-то найдет… Что? — Он молча слушал, потом расхохотался: — Безгрешных людей нет, запомни это. Не в одном, так в другом… Ну это ты зря: Хвесина свой человек. Она же понимает, кому обязана. — Межин сделал короткую паузу, чтобы дать своему заместителю время тоже кое-что понять. — Ты не помнишь, — спросил задумчиво, — когда она подавала заявление на улучшение жилищных условий?.. Так-так, стало быть, уже четвертый год… Многовато, многовато, ты как считаешь?

Положил трубку, снова забегал по протоптанной в персидском ковре дорожке: туда-сюда, туда-сюда. Потом вдруг остановился, посмотрел на телефон, снова схватил трубку.

— Петр Петрович? Здорово живешь!.. Да тоже помаленьку… Ну что жена, поправилась?.. Лекарств больше не надо? А то смотри, Дина достанет… А дочка как? Неужели на следующий год? Вот время летит! Я-то уже и забыл, как наша поступала. А ведь тоже волнений было — будь здоров! Так куда она? Да, математика там — профилирующий. Слушай, у меня есть один аспирант… да нет, он совершенно бескорыстно. Он мне обязан — даром, что ли, вожусь с ним… Завтра же и поговорю… Все будет в порядке, увидишь… Да, нервы, нервы! Век стрессов… Надо снимать. Как насчет ружьишка? Побалуемся? На той неделе открытие сезона, помнишь?.. С егерем я улажу — свой человек. — Межин терпеливо слушал, что ему говорил Петр Петрович. — Ну, значит, решили? Добро!.. Да, чуть не забыл… У нас есть сотрудница, некая Хвесина… сейчас она перешла в другой отдел… так вот, четвертый год стоит на очереди… Понимаю, понимаю… И все же ей положено в числе первых — трое детей и четвертый, как я слышал, в проекте… — Председатель жилищной комиссии, видно, отпустил что-то насчет их общих болевых точек, и Межин рассмеялся: — Ну, что такое проект, я и сам хорошо знаю… И что такое заводской фонд — тоже… Но что-то же остается… Надо поддержать активнее. Неплохо бы и из исполкома звонок организовать — там же у тебя шурин, договоритесь как-нибудь… Ну что ты, — махнул рукой, — забота о сотрудниках — прежде всего… До встречи в лесу! — И повесил трубку.

Та-ак-с, с этим тоже порядок. Что еще? Комиссия. Сейчас она совсем некстати. Впрочем, комиссии всегда некстати. Что тут можно сделать? Нанести упреждающий удар, так их, кажется, учили в армии. Сейчас — кто кого опередит. И он будет круглым идиотом, если позволит это сделать другому. Тут все — однозначно.

Межин остановился посредине ковровой дорожки, щелкнул пальцами. «Однозначно!» — повторил и решительно пошел к двери.

— Дина, ты спишь? — постучал к жене.

Она лежа читала «Медицинскую газету». Когда Межин вошел, отложила газету в сторону, отодвинула настольную лампу, чтобы не била в глаза, и молча подняла брови.

Межин, собственно, не ждал ничего другого — последнее время их контакты сократились до минимума: когда он приходит, если вообще приходит, она уже спит. Она уходит — он еще спит. Ни общих забот, ни переживаний. «Общее у нас с мужем только мусорное ведро», — сказала, он слышал, матери по телефону.

И все же этот ее взгляд, хотя и не более отчужденный, чем всегда, сегодня почему-то его задел.

— У меня неприятности, Дина, — произнес, все еще стоя в дверном проеме. — По работе.

Уточнение, конечно, глупое — не станет же он жаловаться жене на неприятности в личной жизни. Но с Диной он всегда почему-то терялся, говорил не то и не так, как в обычной обстановке. Смешно, честное слово, — словно не муж с женой, а ответчик с истцом.

— Проходи, что у порога топчешься? — Ее глаза потеплели, и Межин тоже ей улыбнулся — кажется, впервые за многие месяцы.

Осторожно подвинул одеяло, сел на край кровати.

— Понимаешь, — начал, глядя на одеяло, — несчастный случай в лаборатории Бородачева. Конечно, была допущена некоторая халатность, но в основном — несчастный случай.

Он рассказал ей, как широко их отдел привлекает молодых специалистов (таких слов, как «молодая смена» или «наше будущее», Межин, конечно, избежал), как все лаборатории, и в первую очередь бородачевская, работают с ними, предоставляя практически неограниченные возможности для развития молодых дарований, не считаются ни со своим личным временем, ни с рабочими часами, и как одна из лабораторий, а именно бородачевская, и погорела на этом деле.

— В буквальном смысле, — почти весело улыбнулся Межин и поднял глаза от одеяла. Но тут же снова опустил их.

— И чем это грозит, Вася? Лично тебе? — спросила Дина.

— Постом генерального — всего лишь навсего. — На этот раз усмешка веселой не получилась. — Тут еще Понтюхин копать стал, комиссию на нас натравливает…

Межин снова поднял глаза и встретился с ее взглядом. В неярком свете настольной лампы он казался мягким, сочувственным. Межин бездумно провел рукой, которую держал на одеяле, вверх и почувствовал, как напряглись ее мускулы. Он вспомнил, какие стройные и крепкие были у нее ноги, как он любил когда-то их гладить и как она долго и боязливо держала их вот так, девственно сомкнутыми.

Его взгляд скользнул к вырезу ночной сорочки. Дина машинально поднесла руку к груди, проверяя, не слишком ли она распахнута. Межина всегда бесила эта ее болезненная озабоченность своим туалетом. Грудь у Дины, надо сказать, всегда соответствовала ГОСТу, даже от родов не очень пострадала.

В конце концов, его жена не из самых худших. И об Ирине она, конечно, знает с самого начала, но держится, виду не подает. Он должен быть ей признателен за мужество и стойкость.

Межин повел рукой выше — ну просто в знак признательности.

Дина снова напряглась, в глазах появился страх: ты это что?

Межин посмотрел на нее тяжелым взглядом и сжал челюсти: чего она вдруг испугалась? В конце концов, он пока что ее законный муж. Разве он ей неприятен? Может, у нее тоже кто-нибудь есть? Догадка кольнула Межина неожиданно больно. А почему бы нет? Она — женщина еще вполне-вполне…

Все, что было потом, произошло быстро и неожиданно, прежде всего — для самого Межина.

Дина что-то говорила, отталкивала, отчаянно сопротивлялась. Но это лишь разжигало…

Позже, когда он лежал рядом и гладил ее волосы, Межин подумал: «А что? Вполне-вполне…»

Дина вспомнила свой недавний разговор с Анечкой из реанимации. Вообще-то, она никого не посвящала в свою личную жизнь, даже лучшую подругу. Но тут что-то нашло.

…День был тяжелый, погода мерзкая. Они вместе вышли из больницы и пошли к троллейбусной остановке под двумя зонтами, стараясь теснее прижаться друг к другу. «Знаешь, Ань, я буду разводиться», — сказала ей Дина. «Да ты что? — Аня даже остановилась. — Почему?» — «У него есть женщина, он, думаю, любит ее, но скрывает. Домой приходит под утро…» — «Вот и хорошо — не надо ужин готовить! — прокомментировала Аня. — И то, что скрывает, тоже здорово — гласность только на партсобраниях нужна». — «Живем в одной квартире, а как в разных государствах. — Дина подняла воротник плаща, защищаясь от ветра. — Надоело! И вообще он стал таким дельцом, таким карьеристом — ничего святого!» Ветер вырвал из рук Анны зонт, и она побежала его догонять. Дина крепко вцепилась в свой, выставив его щитом впереди. «Вот-вот, так и мужа держать надо, — рассмеялась Аня, нагнав подругу. — А то — «разводиться»! Учти, Дин, плохой муж лучше никакого. Да и где ты сейчас идеал-то найдешь, где? Ты посмотри вокруг — один пьет, другой ворует, третий… Нет, ты будешь просто дурой… — Ветер снова рванул ее зонт, и Аня с трудом удержала его в руках. — Ох, что творится, что творится! Весна, а хуже осени. Природа и та наперекосяк пошла! — Она с остервенением ткнула зонтом воздух, словно хотела подправить эту перекосившуюся природу. — Так что подумай, прежде чем за скальпель браться!» — «А что? Скальпель — вещь полезная»…

Дина улыбнулась, живо представив Аню и ее последнее напутствие.

— Хорошо, — произнесла, расслабленно, прижимаясь щекой к его плечу. — Хорошо, что ты пришел, Вася.

Она лежала, свесив с кровати руку, забыв застегнуть растерзанную на груди сорочку. Впервые в жизни.

Межин это отметил сразу, пытаясь понять, радует его такая перемена или нет.

— Знаешь, последнее время я все думала…

Он лениво перебирал ее тяжелые от пота пряди.

— …думала, что я тоже была не всегда…

Пальцы, захватившие очередную прядь, замерли. Межин резко отдернул руку, встал, подошел к окну.

Внизу, в жидком свете уличного фонаря, сонно покачивался тополь. Из-за поворота выскочила машина, осветила его дымчато-серые ветки. «Почти вот-вот распустятся. Весна! — подумал Межин, провожая взглядом машину. — Уже тяга начинается…»

Ему вдруг остро, до боли в висках захотелось сесть за баранку и помчаться куда-нибудь за город, выйти на лесной опушке и постоять, прислонившись к шершавому стволу молодой сосенки, послушать, как шуршит прошлогодним листом мышь-полевка, перелетает с ветки на ветку пугливая сова, как токует на заре глухарь: «Тэк-тэк-тэк…» Просто постоять и послушать. А все остальное… Да катись оно вдоль забора — вместе с креслом генерального!..

Межин с трудом оторвался от окна, плотно задернул штору и, повернувшись к жене, сказал:

— Мне нужна твоя помощь, Дина.

— Да?

— Ты должна поговорить со своим дядей.

— Должна? — Ее голос обрел прежнюю жесткость. — Ты затем сюда пришел?

Межин дернулся, но продолжал совершенно спокойно:

— Ты же не откажешься помочь мужу. Дядя любит тебя. Ну что ему стоит послать к нам  с в о ю  комиссию? Не специально в наш отдел, а в объединение. Это не вызовет удивления: сейчас принято всех проверять, перетряхивать… И если твой дядя срочно пришлет в наше объединение свою комиссию… Только надо срочно, понимаешь? Чтобы опередить Понтюхина.

— Я все поняла. — Дина застегнула наконец сорочку. Приподнялась в кровати, посмотрела на мужа холодным взглядом. — Я согласна, — произнесла спокойно. Межин даже икнул: не думал, что все будет так просто. — Но с одним условием. Ты должен, — она сделала едва заметное ударение на этом слове, но Межин уловил, — порвать со своей… с этой женщиной.

— С какой… женщиной?

Дина пристально посмотрела на него.

— Так что решай. Или я со своим дядей, или она.

Межин подался вперед, но жена его остановила.

— Не торопись, — усмехнулась. — Утро вечера мудренее.

…«Всю ночь он не сомкнул глаз», — хотел бы сказать про себя Межин. Но это была бы ложь. Спал он прекрасно. Потому что решение принял, когда возвращался от жены.

Утром встал первым, заварил чай и сел, просматривая вчерашние газеты. На кухне пахло яблочным пирогом. Странно: Дина давно перестала баловать его любимыми блюдами. А для себя одной, он знал, не стала бы готовить. Неужели есть кто-то третий?.. Вернее, четвертый? Эта мысль была ему неприятна, Межин открыл духовку, но пирога там не увидел. Его настроение поднялось. Впрочем, Дина не из тех. Да, покой в семейной жизни — штука немаловажная. А будет ли этот покой с Ириной?

— Доброе утро, Вася, — сказала Дина, входя в кухню.

Нет, женщины все же загадочные существа! Межин слишком хорошо ее знал, чтобы чему-то удивляться. И все же чуть не раскрыл рот: перед ним стояла не та женщина, с которой он прожил почти четверть века и которую знал, казалось, вдоль и поперек. И не та отчужденно холодная с насмешливым взглядом, которую он избегал последнее время. И даже не та, которую оставил вчера, — в растерзанной сорочке, растерянную, хватающуюся за соломинку: «Решай!»

А совсем другая, нельзя сказать, что совершенно уж незнакомая, но все же необычная и привлекательная, как чужая жена. Глаза, слегка подведенные тушью, кажутся большими, глубокими, на щеках — легкий загар. Великая все же вещь — французская косметика. Он, надо ему отдать должное, поделил тогда подарок Бородача из Парижа абсолютно поровну между женой и Ириной…

— Чай будешь? — спросил Межин, снимая с чайника полотенце.

— Да, спасибо, — ответила Дина, садясь за стол.

Будто так и надо! Будто он всю жизнь заваривал для нее чайник, а она лишь милостиво принимала услуги.

Или жена знала, что он ей скажет?

— Знаешь, Дина, — начал Межин, наливая чай в чашки. — Я всю ночь думал… — Он посмотрел ей в лицо. Но ее взгляд был сосредоточен на дымящемся чае. — Мы прожили с тобой такую долгую жизнь…

Она молчала.

— У нас было… господи, чего у нас только не было, правда? Да это и естественно, покажи мне семью без осложнений? — Межин снова взглянул ей в глаза, но они оставались опущенными. И он продолжал: — Так вот, я подумал… измерил этот путь, длиною в двадцать лет, и то мгновение, которое…

Он запнулся.

— Которое… — напомнила ему Дина, размешивая сахар.

— Ну, короче, то, которое… Короче — мгновение… — Он кашлянул и подумал: «А стоит ли оно этих двадцати лет?»

Жена не поднимала от чашки глаз.

— В общем, взвесил и решил…

— …что ты остаешься со мной? — закончила она.

— Да, — облегченно выдохнул Межин. «Все же умная жена — не такое уж бедствие», — решил во второй раз за эти сутки.

Она наконец взглянула на него:

— Это окончательно?

— Окончательно, — подтвердил Межин, выдержав ее взгляд.

Дина положила на блюдце ложку, откинула назад голову и, глядя на мужа как бы с отдаления, раздельно произнесла:

— Какой же ты подлец, Межин!

Василий задохнулся. Нет, он не ослышался — «подлец»!

— Подлец! — повторила не торопясь. — Взвесил, видите ли! Измерил! Двадцать лет и одно мгновение! Ну конечно — несоизмеримы! — Она встала, подошла к мойке, взяла и снова поставила на место тарелку. — Видишь ли, Вася, — заговорила, повернувшись от мойки. — Если бы ты сказал: «Знаешь, Дина, тот миг, который я испытал, стоит всех двадцати лет нашей жизни», я бы…

Межин опустил голову и смотрел, как подергивается тонким паром остывающий чай.

— …я бы, наверно, тебя возненавидела. Но я бы стала тебя уважать…

Межин сидел с опущенной головой.

— …если бы честно и откровенно…

— Что? — Он поднял голову. — Откровенности захотела? Честности? — скривил рот. — Ах, какие мы все из себя! Высоконравственные и принципиальные! — Он вскочил со стула, забегал взад-вперед по тесной кухне. — Но ты же знала, что у меня есть любовница, знала! С самого первого дня. Помнишь, когда ты меня ждала, чтобы отметить годовщину свадьбы? А я пришел в три утра. Ты ведь ждала — я видел свет в окне. А когда вошел, ты его выключила, притворилась, что спишь. И утром сделала вид, что ничего не заметила. Было?

Теперь Дина опустила голову.

— И все эти два года делала вид, не так разве?

— Только ради дочери, — возмутилась Дина.

— Врешь! — перебил Межин, останавливаясь против жены. — Не только! — Он наклонился над столом, сощурил глаза. — А помнишь, как ты меня шантажировала ребенком, а? Я и не собирался на тебе жениться, а ты…

— Ах ты!.. — вскочила Дина и встала против Межина. — Ты помнишь, сколько за мной парней бегало?!

— А чего ж тогда ко мне лезла? Ты же знала, что я встречался с другой. Знала — и лезла, — не успокаивался Межин, — ребенком шантажировала. А его еще и в помине не было. Недаром моя мать была против, она тебя насквозь видела. Потому и не хотела тебя прописывать. А ты… ты…

Они стояли друг против друга — красные, тяжело дыша…

— Господи, какой же ты мерзавец! — Дина рухнула на стул, закрыла глаза руками. — Я давно это видела.

— Ах, видела? — почти весело подхватил Межин. — Видела и продолжала терпеть? Лежать в одной кровати? — Он снова забегал по комнате.

— Неправда, я говорила. Пыталась доказать. И насчет всех этих подхалимов — «нужных людей». Все время. А теперь ты снова хочешь меня вовлечь в свои грязные дела. И меня и моего дядю. Да я ни за что не стану ему звонить…

— Какие? Грязные? — переспросил Межин. — Не будешь звонить? Ради бога! Только давай вначале разберемся. — Он снова забегал по кухне. — Подхалимы, говоришь? «Нужные люди»? А где бы ты сейчас была, если не они? Забыла, кто тебя из подмосковной поликлиники в городскую больницу перетащил? А кто заведующей сделал? Кто взял под защиту, когда жалобы на отделение посыпались. После того смертного случая, помнишь?

— Ну это уж слишком! — выдохнула Дина. — Смерти случались и будут случаться — врачи не боги. Те жалобы были не обоснованы. Мы объяснили…

— Возможно, и не обоснованы, — согласился Межин, не прекращая ходить взад-вперед. — Но пока там, наверху, разобрались бы в ваших объяснениях, пока они вообще бы дошли туда…

Он задел край кухонного стола, и тот с грохотом отъехал в сторону, звеня посудой.

— Перестань бегать!

— Перестань на меня орать!

— Садист! Весь в свою мамочку.

— Оставь в покое мою мать! — Межин стукнул ладонью по столу.

Дина, вздрогнула, вскочила, бросилась к аптечке, достала валерьянку.

— Садист, — повторяла, всхлипывая, пытаясь не пролить капли мимо стакана. — Недаром тебя…

— Если ты еще хоть раз… — Он подскочил к жене, вырвал стаканчик с валерьянкой: — Дай мне!

— Подожди, я еще не накапала… Пей!

Он залпом осушил стакан. Потом отнял у жены флакон с лекарством, отмерил двадцать капель, протянул ей:

— Ты тоже выпей!

Она опустилась на стул, дрожащими пальцами взяла стакан, выпила.

— Вот так, — похвалил Межин. — Успокойся. Жить-то надо!

Дина опустила голову.

— Ну-ну, — Межин сел рядом, положил руку на ее плечо, слегка сжал его.

— Не надо, Вася, — устало попросила Дина. — Дай мне побыть одной, а? Хотя бы немного.

Василий встал, направился к двери.

— «Немного», Диночка, может растянуться на всю жизнь, — бросил через плечо. — Так что — решай.

Она еще ниже опустила голову…

Content

Однажды замужем

ОДНАЖДЫ ЗАМУЖЕМ Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

РАССКАЗЫ

МИНИ-МИЛА

ЗИМНИЕ КАНИКУЛЫ

«СЮЗАННА, МОЯ ЛЮБОВЬ…»

КАК ЧУВСТВОВАЛА

СО МНОЙ СЛУЧИЛОСЬ…

ВЕЗУЧАЯ

ПРОЩАЙТЕ, ИРИСЫ!..

МУЖЧИНА В ПОЛЕТЕ

АНЖЕЛИКА

А ПОТОМ ИЗУЧУ ИСПАНСКИЙ…

ВСЁ ИЗ-ЗА ВЕРКИ

НАДО ЖИТЬ