Нина Нерсесовна Мелик-Гайказова

Французские хронисты XIV в. как историки своего времени

общественно-политические взгляды

Введение

Изучение хроник как источников по истории западноевропейского средневековья началось в XIX в., хотя публикация их предпринималась и ранее. Медиевистами разных стран была проделана огромная работа по изданию рукописей хроник, исследованию истории создания каждой из них (в частности установлению заимствований, изучению данных, касающихся личности автора, датировки хроники), анализу рукописей со всеми их вариантами и т. д. Однако к хроникам первоначально относились лишь как к источнику, дающему фактический материал по истории средневековья; вопросы же о взглядах авторов этих хроник, о том, как конкретно реагировали они на важнейшие проблемы окружавшей их действительности, как развивалась историческая наука на протяжении средневековья, — все это вплоть до начала XX в. еще не являлось предметом исследования. Новый этап в изучении хроник начинается с работ немецких историков. Несмотря на определенные недостатки, связанные подчас с чисто формалистическим подходом к изучению средневековой историографии, им принадлежит заслуга в установлении нового отношения к хронистам, нового отношения к их произведениям как памятникам, отразившим политические концепции и историческое мышление тех отдаленных времен[1]. С тех пор в разных странах было сделано немало в исследовании хроник. В Советском Союзе в 1955 г. выходит в свет первая обобщающая работа, где на базе марксистско-ленинской методологии дается общая характеристика источников по отдельным периодам истории с точки зрения социально-экономического и политического развития общества и приводятся в систематизированном виде данные о различных источниках (в частности хрониках) по истории средних веков с научной характеристикой каждого из них. Это — книга А. Д. Люблинской «Источниковедение истории средних веков», охватывающая период IV–XVI вв. Специально западноевропейской средневековой историографии посвящена вышедшая в 1964 г. книга О. Л. Вайнштейна[2].

Из французских хроник XIV в. продолжают неизменно привлекать интерес ученого мира наиболее крупные из них: «Хроники» Фруассара и «Большие хроники Франции».

В русской дореволюционной и советской исторической литературе наиболее известным французским хронистам XIV в. посвящены разделы в вышеупомянутых общих работах по историографии и в комментариях к сборникам источников. Имеется одна специальная работа, посвященная «Большим хроникам Франции», — книга искусствоведа Г. А. Черновой[3], которая исследовала рукопись XV в., хранящуюся в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Автора интересовало, в частности, насколько содержание миниатюр этой рукописи соответствует исторической истине.

Установившееся в нашей исторической науке мнение и классовой однородности западноевропейской средневековой историографии и определение ее как феодально-церковной историографии сомнению не подлежат. Известно также и то, что ее классовая однородность начинает в разных странах понемногу нарушаться в XIII–XIV вв. В данной книге автор ставит перед собой задачу рассмотреть общественно-политические взгляды группы французских хронистов XIV в., показать, как выражали хронисты в своих произведениях интересы, настроения, надежды отдельных слоев общества, какое отражение получили в хрониках те острые социальные противоречия, которые раздирали французское общество XIV в. Чтобы решить эту задачу, необходимо было изучить, как относились французские хронисты XIV в. к важнейшим вопросам, которые ставила современная им общественная жизнь. Автора интересовали взгляды хронистов на положение и роль в тогдашнем обществе разных слоев населения; отношение хронистов к борьбе между отдельными слоями общества, прежде всего — к крестьянским восстаниям и восстаниям в городах; отношение хронистов к королевской власти и внутренней политике французских королей, к главному политическому событию того времени — Столетней войне и в связи с этим — к борьбе французского народа против английских завоевателей.

Во Франции в XIV в. социальные отношения осложняются, классовая борьба обостряется, как никогда прежде. Известно, что развитие производительных сил средневековой Франции, нашедшее свое выражение в дальнейшем росте товарно-денежных отношений, достигло к началу XIV в. значительных успехов и повлекло за собой серьезные изменения в социально-экономическом строе страны. Растут богатства, а вместе с ними и удельный вес в общественной жизни средневековых городов. Постепенно укрепляется королевская власть, и более четко проявляются различия в позициях тех или иных групп внутри класса феодалов по отношению к королевской власти. XIV веком открывается эра крупнейших народных движений во Франции и других европейских странах, наиболее передовых в экономическом отношении. Все это происходит в условиях Столетней войны, принесшей Франции неисчислимые бедствия.

И именно в XIV в. в хрониках появляются большие различия в трактовке одних и тех же событий в зависимости

от социальных позиций автора. Это хроники и «Певца рыцарства» Фруассара, и представителей официальной историографии — канцлера Пьера д'Оржемона и анонимного историографа Карла VI, и мелкого дворянина на королевской службе — автора «Нормандской хроники», и идеологов городской верхушки в лице Жоффруа Парижского и двух других горожан, имена которых не сохранились (один из Парижа, другой из Сент-Омера), и близко стоящего к последней группе автора «Хроники первых четырех Валуа», и, наконец, защитников замученного бесконечными вымогательствами и грабежами крестьянства— Жана де Венетт и неизвестного по имени монаха из монастыря Сен-Дени.

В историографии Франции XIV в. можно установить наличие определенных течений, уходящих своими корнями в социально-экономическую и политическую действительность той эпохи. Кроме того, и произведения традиционной феодально-церковной историографии, с точки зрения политических взглядов отдельных ее представителей, тоже далеко не однородны в это время.

Глава I.

Дворянская историография

1. Дворянство и его группировки

Понятие «дворянская историография» мы относим к той группе хроник, в которых нашли свое выражение общественно-политические взгляды французского дворянства XIV в.

Как известно, основная характерная черта социально-экономического положения французского дворянства заключается в том, что оно очень слабо втягивалось в экономическую жизнь страны и постепенно превращалось в оторванное от общественного производства сословие. Ле Гофф, подытоживая эволюцию дворянства, применяет термин М. Блока — «rentiers du sol»[4].

Французские историки, изучавшие аграрную историю средневековой Франции, единодушно отмечают частые случаи разорения дворянских семей начиная с эпохи крестовых походов и особенно в XIV и XV вв.[5] Но вместе с тем они показывают, что развитие дворянского хозяйства протекало по-разному в разных частях страны и экономические трудности не в одинаковой степени отразились на положении в отдельных провинциях Франции[6]. Кроме того — эти трудности по-разному затрагивали отдельные прослойки дворянства. Так, Буассонад отмечает, что высшая знать в значительной степени сохранила свои экономические позиции[7].

Ле Гофф, как и другие западноевропейские историки, писавшие до него о «кризисе XIV века», отмечает при этом все многообразие явлений, которые имели место в период «кризиса». На основании их Ле Гофф делает следующие выводы: упадок коснулся самых различных сторон жизни западноевропейских стран, но одновременно наблюдался и ряд достижений, так что в целом развитие не прекращалось. Он указывает, в частности, на то, что феодальный класс приспосабливался в это время к новым, более выгодным формам ведения хозяйства, хотя не везде и не всем это удавалось. («Кризис» XIV в. быстро ликвидировался, общее благосостояние стало повышаться; одновременно усиливалась королевская власть и возникали централизованные государства[8].

Эта точка зрения соответствует высказанному ранее мнению советских историков, в частности Е. А. Косминского, в связи с дискуссией о «кризисе феодализма» в XIV–XV вв. на Международном конгрессе историков в Риме в 1955 г. В статье «Были ли XIV и XV века временем упадка европейской экономики?»[9] Е. А. Косминский, останавливаясь на положении во Франции, говорил, что «признаки депрессии», «упадка» несомненны, но они являются результатом опустошений, вызванных Столетней войной, а отнюдь не «общей долговременной тенденцией» той эпохи. Во всяком случае, класс феодалов продлил свое существование еще на несколько столетий, как заключает М. А. Барг в статье «О так называемом "кризисе феодализма" в XIV–XV веках»[10].

Конкретные данные о положении дворянства говорят о том, что этот класс искал выхода, чтобы улучшить свое экономическое положение. Во Франции XIV в. имели место все три формы земельной ренты, но удельный вес каждой из них зависел от экономического положения Франции в целом в тот или иной период XIV в. и от экономических особенностей той или другой местности Франции[11]. При возраставшей у сеньора потребности в деньгах процесс освобождения крестьян, который уже в XIII в. приобретает массовый характер, идет очень интенсивно, хотя далеко не равномерно в разных частям страны. В районе Парижа в начале XIV в. серваж исчез полностью. В XIV в. монастыри, имевшие земельные владения под Парижем, не имели там ни одного серва. в то время как в их владениях в Шампани сервов насчитывалось значительное число[12]. На востоке и на совете серваж сохранялся гораздо дольше (в отдельных местах — вплоть до Французской революции XVIII в.), чем на юге и на западе. Королевские освобождения при последних Капетингах, в том числе ордонанс Людовика X от 1315 г., имели своей целью изыскание денежных средств на военные расходы, в частности для походов во Фландрию. В период Столетней войны крупные поражения, понесенные французскими рыцарями, в особенности поражение при Пуатье, повлекли за собой целую серию освобождений ради уплаты огромных выкупов, как это можно видеть из королевских грамот, подтверждающих освобождения, «дарованные» сеньорами[13]. Дворяне произвольно увеличивали поборы с крестьян, местами вновь вводили уже пришедшие в забвение повинности. Все это стало особенно ярко проявляться в середине XIV в. в связи с огромными военными расходами в условиях тяжелого экономического положения страны. Как говорит Маркс, «рыцарство использовало Анархию для безобразнейшего угнетения народа в деревне: вот почему в следующем году произошла Жакерия»[14].

Подчас мы находим в источниках любопытные сообщения о тех способах, к которым прибегало дворянство, чтобы увеличить доходы. Например, некоторые дворяне брали на откуп налоги. Однако королевская власть, преследуя свои, чисто фискальные интересы в этом деле, отнюдь не поощряла массового участия в нем знатных лиц или королевских чиновников. Многократно повторяются предписания Карла V и Карла VI[15] о том, чтобы представители дворянства (а также духовенство и королевские чиновники) не допускались к получению откупа налогов. Из этих же предписаний видно, что дворяне упорствовали: они пытались откупить налоги, действуя через подставных лиц, своих доверенных. В конце концов король постановил, что дворяне и королевские чиновники могут получать откуп налогов в том случае, если другие лица не изъявят согласия стать откупщиками на более выгодных для королевского правительства условиях.

Из тех же королевских ордонансов видно, что часто сеньоры путем угроз отстраняли возможных конкурентов и сами брали налоги на откуп и что бывали даже случаи, когда дворяне избивали своих конкурентов.

Кое-кто из дворян пробовал заниматься и торговлей[16]. Интересно, что в связи с этим явлением в специальных ордонансах относительно порядка взимания эд[17] по случаю войны было зафиксировано, что от уплаты эд освобождаются «дворяне, происходящие из знатного рода, не занимающиеся [при этом] торговлей и служащие королю на войне». Однако, пожалуй, самым распространенным способом улучшения дворянами собственного экономического положения было присвоение ими собираемых государством налогов. Хотя при Карле V в налоговой системе были произведены значительные изменения в пользу королевской власти (налоги собирались теперь чиновниками, которые находились под специальным контролем), однако и этому королю тоже приходилось иной раз идти на ряд уступок. Крупнейшие феодалы страны забирали себе одну треть и более собранной суммы, а то и всю целиком. В других же случаях при взимании королевской тальи сеньоры обычно лишались на целый год права собирать талью, получаемую ими. Но они часто обходили это постановление короля. Принцы крови и высшая феодальная знать в той или иной форме прямо присваивали себе значительные суммы, выкачиваемые из населения.

Характерен случай, когда герцог Беррийский потребовал от города Сен-Флура в Оверни в свою пользу[18] крупную денежную сумму в счет выкупа за короля Иоанна II (выкупная сумма выплачивалась в течение многих лет после смерти короля). Город согласился выплатить 16 тысяч франков, но герцог потребовал еще 2500 в качестве штрафа за старый проступок. Этот проступок был в свое время городу прощен, и герцогу предъявили грамоту о помиловании, выданную городу герцогом Бурбонским. Тем не менее герцог Беррийский силой велел взыскать деньги (80-е годы XIV в.). Борьба феодальных клик за руководящее положение в королевстве в период малолетства Карла VI обусловилась в значительной мере их стремлением захватить в свои руки контроль над неиссякающим источником обогащения — народными деньгами.

В различных источниках изучаемого периода мы встречаем частое упоминание о нужде дворян в деньгах, которая заставляла их обращаться к ростовщикам.

В XIV в. ростовщики были для дворянства неизбежным; и постоянным источником денежных средств. Дворяне подчас закладывали даже самые необходимые вещи, так что появились ордонансы относительно порядка приема вещей в залог[19]. Немало сохранилось документов, говорящих о больших размерах долгов дворян, причем с указанием, что последние либо совсем не в состоянии их выплатить, либо же могут заплатить лишь небольшую часть[20]. Это явление в жизни дворянства нашло отражение и в произведениях хронистов, о которых пойдет речь в данной главе. Например, Фруассар рассказывает[21] об одном графе, который «тратил ежегодно в четыре раза больше чем получал дохода, и повсюду брал в долг у ломбардцев»[22]. Он должен был, как рассказывает далее Фруассар, огромные суммы денег одному из самых крупных богачей — Бертолю из города Малин (герцогство Брабант), ворочавшего крупными делами и на море, и на суше. В его-то руках и оказались многие замки и поместья графа. Но граф, по словам Фруассара, был абсолютно не в состоянии покрывать долги «тем, что имел с патримония или иным образом». О том, насколько дворянство погрязло в долгах, свидетельствуют любопытные факты, приводимые историографом Карла VI, относительно поведения дворян в Париже во время волнений 1380 г.[23]: оказывается, дворяне приняли самое активное участие в избиении ростовщиков. Хронист прямо говорит, что народ при этом был подстрекаем дворянами, которые задолжали ростовщикам слишком много денег.

Совершенно особую роль в жизни дворянства, по сравнению с другими слоями общества, играла война. Дело в том, что война являлась главным занятием, целью и смыслом жизни всего французского дворянства и средством к существованию для многих представителей его в XIV в. То было время, когда, по словам Энгельса, «грабеж был единственным достойным свободного мужчины занятием»[24]. Среднее и рядовое дворянство стремилось поправить финансовое положение на королевской службе; в связи с военными реформами Карла V дворяне устремляются к королевскому двору в надежде получить жалованье в королевской армии.

У французского дворянства отсутствовали общие экономические интересы с городами. Отсюда та замкнутость сословий во Франции, которая нашла свое выражение в структуре сословно-представительного учреждения — Генеральных штатов, где каждое сословие заседало отдельно. Однако французское дворянство не представляло собой единого целого. Оно распадалось на различные группировки в зависимости от особенностей социально-экономического положения дворян. Эти группировки в основном составляли две большие фракции в среде дворянства. С одной стороны — группа дворянства, ядром которой являлась крупная феодальная знать; представители этой группы были заинтересованы в сохранении отмирающего политического режима эпохи феодальной раздробленности и всех связанных с ним форм быта и культуры. С другой стороны — группа, включавшая средних и мелких дворян (они-то и заседали в Генеральных штатах в палате второго сословия — дворянства), которые как-то приспосабливались к социальным и политическим изменениям в современной им Франции и поддерживали новые прогрессивные тенденции в развитии страны, прежде всего — процесс ее централизации. Различие между этими двумя группами ярко проявляется в различном отношении их к королевской власти.

Но если как общую историческую тенденцию можно отметить то, что на стороне королевской власти в ее борьбе против крупных светских феодалов были города и, кроме того, к ней в основном тяготело мелкое и среднее дворянство, то в отдельных случаях той или иной феодальной группировке удавалось перетянуть на свою сторону целый ряд городов, равно как и сосредоточить в своих рядах значительные силы мелкого дворянства. На поведение различных слоев дворянства могли оказывать влияние и степень зависимости дворянина от его непосредственного сеньора, и соображения общеполитического характера, и интересы чисто личного порядка. В период феодальной реакции 1314–1318 гг., когда феодалы некоторых провинций Франции, главным образом северо-восточных, подняли мятеж против короля Филиппа IV с целью вернуть себе былые вольности, им удалось привлечь к своему выступлению часть городов, недовольных финансовой политикой короля. Однако этот союз продолжался недолго: цели горожан и феодалов были слишком различны — и города вскоре откололись от этого движения. Крупнейший французский феодал Карл Наваррский, стремясь к престолу, поддерживал тесные связи с группировкой Этьена Марселя в период парижского восстания 1356–1358 гг. Сам Этьен Марсель в своей борьбе с дофином Карлом тоже искал союзников. Для Этьена Марселя и его сторонников Карл Наваррский оказался не только союзником: они считали его подходящей кандидатурой на трон вместо короля Иоанна II или юного, неопытного дофина Карла.

Королевская власть, как и любая иная государственная власть, являлась органом осуществления политики господствующего класса в интересах этого последнего, т. е. в данном случае — в интересах класса феодалов, как духовных, так и светских. Союзником же королевской власти среди недворян были в основном высшие слои городского населения, которые, с одной стороны, обладали необходимыми материальными ресурсами для укрепления королевской власти, с другой стороны, были связаны с нею целым рядом общих интересов.

Несмотря на то что королевская власть защищала интересы феодального класса в целом, взаимоотношения ее с отдельными группами внутри этого класса были различны. Как справедливо замечает Ле Гофф, королевская власть использовала максимум того, что ей давала феодальная структура, но в то же время всячески старалась освободиться от контроля со стороны сеньоров[25].

Крупные светские феодалы, составлявшие ядро оппозиции королевской власти, мечтали о сохранении старых вольностей, сохранении прав сюзерена в обширных земельных владениях. Они стремились законсервировать отживающие свой век формы культуры и быта, сложившиеся еще в былую эпоху феодальной анархии. Однако надо помнить, что крупных феодалов объединяли с королем такие общие цели, как подавление народных движений, поддержание сословного неравенства и т. д.

! Королевская власть в течение XIV в. постепенно усиливалась, но еще многое находилось вне пределов ее возможностей. Королю еще было не под силу Обеспечить регулярное поступление налогов со вceгo королевства. Еще труднее было заставить феодалов отказаться от таких старинных прав, как, например, право вести частные войны, которым феодалы дорожили более всего. После «сорока дней короля», установленных Людовиком IX, и вплоть до времени правления Карла V против частных войн было издано множество постановлений[26], и уже одно их количество творит о том, насколько невелика была их действенная сила. Карлу V пришлось ограничиться запрещением частных войн лишь на те случаи, когда отсутствовало согласие одной из сторон вступать в войну, и запретить феодалам под угрозой наказания грабить во время этих войн население. Все прочие постановления, изданные между двумя вышеупомянутыми, сводятся в основном к тому, что запрещаются частные войны между феодалами на время войны, которую ведет король. В ордонансах отмечается, какие грабежи и разорение терпит страна из-за частных войн. В специальных статьях от имени короля запрещается слом домов, мельниц, амбаров, засорение садков, раскалывание бочонков с вином, битье посуды и т. д. В тяжелые для Франции 50-е годы XIV в. Иоанн II в течение нескольких лет из года в год[27] повторяет эти запрещения, но безуспешно. Еще ранее Филипп IV Красивый пытался запретить турниры под угрозой тюрьмы и конфискации владений.

Очевидно, такого рода постановления (при Филиппе IV их было несколько) не возымели должного действия. Та же попытка делалась и при Филиппе V. Во всех этих постановлениях привлекает внимание очень важный и характерный для них момент: от имени короля народу предлагается действовать силой против феодалов, если последние нарушают королевское постановление о частных войнах и турнирах. Например, Филипп IV в своем послании бальи Санса приказывает ему, чтобы он, если разбушевавшиеся феодалы не прекратят войну, наискорейшим образом созвал всех, кого успеет, из дворян и горожан и повел бы с собой против непокорных[28]. Дофин Карл, будущий Карл V, приказывает, чтобы в случае необходимости «добрые люди страны» совместно с сенешалами, бальи, прево и прочими представителями королевской власти на. местах заставили бы воюющие стороны немедленно заключить мир, взяв их самих под стражу и отрешив от пользования своим имуществом. Крестьянство в ряде ордонансов прямо призывается к самозащите в период частных войн.

В отношении провинившихся перед королем дворян применялись весьма различные методы воздействия в зависимости от силы противника и от окружающей обстановки. Чаще всего король прибегал к войне или же вероломному нападению и расправе на месте. Но имели место и казни по приговору парламента. Особенно нашумел процесс одного из могущественных сеньоров юга Франции Журдена де л'Иль (1323 г.), совершившего много тяжких преступлений и повешенного на знаменитой монфоконской виселице.

Королевская власть не обладала еще сильным централизованным аппаратом. Он создавался постепенно, медленно, и успехи, достигнутые при одних королях, нередко сводились почти на нет при других Филиппу IV, как известно, удавалось проводить свою линию на местах, но это не уберегло королевство от бунта феодалов (так называемая феодальная реакция 1314–1318 гг.), вырвавших ряд уступок у последующих королей. Следующим важным этапом в укреплении королевского административного аппарата было правление Карла V (1364–1380 гг.): его налоговая и военная реформы. Но и Карл V был ограничен в своих действиях.

По сравнению с охарактеризованной выше позицией реакционной группы внутри дворянского класса иную позицию занимала группа, ядро которой составляли мелкие и средние дворяне. Они были заинтересованы в усилении королевской власти, в которой видели оплот против потенциально всегда существовавшей опасности беспорядков в стране (частные войны между феодалами, народные движения). Выше мы говорили о том, какие меры принимала королевская власть в подобных случаях. Кроме того, дворяне, как уже упоминалось, видели в королевской власти источник улучшения своего материального благополучия. Интересы этой группы дворянства совпадали с интересами растущей королевской власти, стремившейся ликвидировать остатки феодальной раздробленности и те права феодалов, которые вредили интересам всего государства в целом.

Королевскую власть, как известно, поддерживала церковь. Филипп IV Красивый при поддержке французского духовенства повел весьма успешно борьбу с папской властью и положил начало так называемому Авиньонскому пленению пап. Неважно, что в 1378 г. «пленение» кончилось: все равно были раз и навсегда закреплены самостоятельность французской церкви в отношении папского престола и ее союз с королями Франции. А крупнейшее в стране аббатство Сен-Дени рано стало колыбелью официальной историографии королевства. Таким образом, позиции церкви совпадали с позицией той части дворянства, которая стояла на страже интересов королевской власти в процессе консолидации государства Франции.

2. Личность хрониста и его окружение

Фруассару давно уже отведено почетное место и в историографии XIV в., и в истории французского языка и литературы. Действительно, его хроника не имеет себе равных по живости и красочности описания, по количеству и многообразию охватываемых событий той эпохи в разных западноевропейских странах и особенно по яркости представленных в ней картин жизни рыцарства, его интересов, чаяний и идеалов. Эта хроника была одним из самых популярных произведений в среде дворянства не только в XIV в., но и в последующие столетия. Популярность ее возродилась с новой силой в XVI в. в связи с воскрешением идеалов рыцарства. Долгое время хроника Фруассара служила основным источником по истории Франции XIV в. и удостаивалось внимания и великого трагика Шекспира[29], и моралиста Монтеня, и канцлера французского королевства Лопиталя. Наконец, материал хроники Фруассара широко использовал историк периода буржуазной революции во Франции конца XVIII в. — Дюлор: Дюлор, гражданин города Парижа и впоследствии член Конвента, в 1790 г. опубликовал книгу, длинное и красноречивое заглавие которой ясно указывает, какую цель преследовал автор. Книга называется: «Критическая история дворянства от начала монархии до наших дней, где изложены его предрассудки, его разбои, его преступления, где доказано, что оно было бичом свободы, разума, человеческих знаний и неизменно врагом народа и королей»[30].

Английские исследователи творчества Фруассара указывают на тесную связь между разделами его хроники, посвященными истории Англии (особенно время правления Эдуарда III и Ричарда II), и историческими сочинениями в Англии, вплоть до XVII в., а с другой стороны, указывают на влияние английской поэзии на поэтическое творчество Фруассара[31]. В 1937 г. на родине Фруассара во французском городе Валансьенне было торжественно отмечено местным ученым комитетом 600-летие со дня рождения Фруассара. Между прочим, бельгийские исследователи, тоже откликнувшиеся на эту дату, считают, что Фруассар принадлежит Бельгии[32].

Предшественником Фруассара был Жан ле Бель из Льежа, написавший хронику современных ему событий 1326–1361 гг.[33] Фруассар сам говорит, что хроника Жана ле Беля служила для него образцом[34] (Фруассар просто-напросто переписал ее, но, надо сказать, сочиненные им самим части хроники по своим достоинствам ничуть не уступают переписанной). Жизнь Жана ле Беля так же, как и Фруассара, протекала среди рыцарского общества, воспеваемого им. Сам Жан ле Бель был знатен и богат, писание хроники для него не являлось, как для Фруассара, источником существования.

О жизни Фруассара известно нам больше, чем о жизни какого-либо другого хрониста XIV в., — и все это мы знаем только из его собственных произведений. Но этого вполне достаточно, чтобы составить представление о том, какая среда взлелеяла его мысли и идеалы. Подробная биография Фруассара написана бельгийским историком Кервином де Леттенхове[35]. Мы остановимся лишь на наиболее характерных и важных моментах жизни Фруассара.

Итак, Жан Фруассар родился в 1337 г.[36] в «добром вольном городе Валансьенне», столице графства Геннегау (фр. — Эно). Местные легисты заявляли, что графы Геннегау держат свои земли непосредственно «от бога и солнца»[37], фактически же графство Геннегау обычно находилось в сфере политического влияния либо французских королей, либо германских императоров. Фруассар происходил из семьи зажиточных горожан, причем родители, стремясь обеспечить ему будущее, пытались заставить его заняться торговлей. Но Фруассар, не имея к такой профессии никакого призвания, скоро ее бросил, чтобы всецело посвятить себя писательской деятельности[38]. В преклонном возрасте он принял духовный сан и в последний период жизни занимал весьма доходную должность в городе Шимэ (Геннегау). Писательские способности (первые стихи, обратившие на Фруассара внимание окружающих, были им сочинены в четырнадцатилетием возрасте) дали ему возможность выдвинуться и проникнуть в круги сильных мира сего, служению которым он решил себя посвятить, получая за свой труд достаточно щедрое вознаграждение. Служил он при дворе и королей Англии[39], и королей Франции[40], и разных богатых вельмож той и другой страны. Его первым покровителем был граф Геннегау Жан де Бомон, но он вскоре умер, и Фруассар решил предложить свои услуги его племяннице — английской королеве Филиппе. В 1356 г. он отправился в Англию и преподнес королеве красиво оформленную книгу собственных поэтических произведений[41]. Королева щедро одарила его и сделала одним из своих секретарей, а Фруассар старался всячески услужить ей «прекрасными стихами и трактатами о любви»[42]. С этого времени он целиком отдается главному делу — описывать события XIV в. Фруассар всегда аккуратно упоминает о каждом знатном покровителе, говоря при этом, что принимается за свой труд в соответствии с желанием последнего и при его поддержке и покровительстве: то это «высочайший и благородный принц… дражайший сеньор и господин Ги де Шатильон, граф де Блуа»[43], то «дражайший сеньор и господин монсеньор Робер де Намюр, сеньор де Бофор»[44] и т. д. Они же оказывали ему и денежную помощь[45], ибо, как говорит Фруассар, «невозможно было бы продолжить и завершить столь длинное повествование без того, чтобы это не стоило больших трудов и больших (денежных) затрат»[46]. Собирая материал для хроники, он объездил «большую часть христианского мира» (в тогдашнем понимании): Англию, Шотландию, Уэльс, Бретань, Фландрию, Брабант, Беарн, Артуа; был в Париже, Авиньоне, Бордо, Лондоне, Риме, Милане и других крупных городах.

Восторженные описания пребывания Фруассара при дворе того или иного сеньора служат ему неизменным фоном при изложении тех или иных событий. Он доволен и обществом, в котором чувствует себя превосходно, и временем, в которое он живет. Установившийся порядок кажется ему вполне идеальным. События Столетней войны он считает наиболее замечательными и величественными во всей истории человечества. «Полагаю я, что от самого сотворения мира и с тех пор, как впервые (люди) стали владеть оружием, нигде в истории не найдется столько чудес, столько великих подвигов в сражениях, сколько их было во время упомянутых войн[47] как на суше, так и на море»[48]. Своею основной целью он ставит описание «славных военных деяний» (grans fais d'armes; biaux fès d'armes), «долженствующих служить примером тем добрым (воинам), которые желают отличиться на военном поприще»[49]. И ставит он свой труд исключительно на службу рыцарству: «И это[50], по справедливости, должны желать услышать все благородные молодые люди, которые желают отличиться, ибо рассказы о добрых рыцарях и прославление храбрых разжигают и воспламеняют мужество пред любым подвигом»[51].

При этом он очень высокого мнения о себе как историке: «Я хорошо знаю, что еще в будущее время, и когда я уже умру, будет эта возвышенная и благородная история[52] в большом ходу»[53]. Кроме того, он отводит своей хронике среди прочих особое положение, заявляя, — что пишет: «историю», а не «хронику», поясняя различие между ними следующим образом: «Если б я говорил: «То-то и то-то случилось в то время», не раскрывая и не разъясняя причин, которые были важными, серьезными, очень вескими и очень побуждающими, коль скоро привели к большим осложнениям[54], — то это будет хроника, а не история. Однако я никах не хочу обойтись без того, чтобы не выяснить (обстоятельств) всего дела или отдельного факта…»[55] Такого рода рассуждение есть для XIV в. нечто принципиально новое и у других хронистов XIV в. не встречается.

Своей главной задачей он считает «показать, каким образом и при каких условиях началась война между королем Франции и королем Англии, из-за которой столько приключилось зла на этом свете, как на суше, так и на море…»[56]. Сам Фруассар к написанию хроники относится восторженно, говорит, что «это доставляло ему всегда радости больше, чем что-либо другое»[57]. Он неоднократно приводит соответствующее его идеалам такое сравнение: «Подобно тому как благородный рыцарь или оруженосец, который любит военное дело и, продолжая неутомимо трудиться (на военном поприще), таким путем воспитывается и совершенствуется, точно так же, трудясь и работая над этим предметом[58], я становлюсь в таком деле[59] более искусным и нахожу в нем больше удовлетворения»[60].

Хронологические рамки хроники Фруассара: 1325–1400 гг. Собирать материал для нее Фруассар начал, по его собственным словам, с двадцатилетнего возраста[61], т. е. примерно с 1355 г. Основным источником для него были рассказы участников тех или иных событий[62], прежде всего — различных сражений, и «го беседы с «доблестными рыцарями» при дворах королей и знатных сеньоров, а также собственные наблюдения. Фруассар неутомимо переезжал с места на место в поисках свежих новостей и новых высоких покровителей: эти две стороны его жизни были неразрывно связаны друг с другом. То, что Фруассар видел главный источник материала для хроники в рассказах «доблестных мужей», является очень характерным для него как хрониста: он, например, с удовольствием посвящает многие страницы рассказу, записанному со слов какого-нибудь рыцаря, хвастающего своими «подвигами», совершенными во время грабежей на больших дорогах. Подлинных документов Фруассар совсем не привлекает (переписал лишь текст мира в Бретиньи).

* * *

Наряду с хрониками частных лиц создавалась и официальная история французской монархии: начало этому было положено в XII в. в монастыре Сен-Дени при аббате Сугерии — ревностном служителе при королях Людовике VI и Людовике VII. Сначала были приведены в порядок имевшиеся в монастыре рукописи по истории Франции (рукописи Эйнгарда, анонимного автора жизнеописания Людовика Благочестивого и др.), затем лучшие из них были отобраны и переписаны в хронологическом порядке. Составленная таким образом рукопись[63], которая считается «наиболее древней из всех историй Франции»[64], в дальнейшем дополнялась описаниями правлений отдельных королей, историографы которых часто назначались из числа монахов монастыря Сен-Дени.

Но уже с середины XIII в. появляется параллельно с латинской серией французская серия, которая, собственно, и является тем, что принято называть «Большими хрониками Франции». Первая редакция увидела свет в 1274 г., когда в монастыре Сен-Дени была закончена и преподнесена королю Филиппу III рукопись под заглавием «Роман о королях» (Le Roman des Rois), т. e. произведение на «романском» (старофранцузском) языке по истории королей Франции. Автором его считается монах из Сен-Дени по имени Прима.

В дальнейшем, вплоть до 1340 г., продолжали просто переводить латинскую серию, лишь иногда добавляя кое-какие эпизоды[65]. Но начиная с 1340 г. дело меняется. С этого времени текст «Больших хроник» представляет собою подлинные записи современников, производимые по мере развития событий. Автор части с 1340 по 1350 г. неизвестен, как и другие авторы «Больших хроник» после Прима. Далее следует часть «Больших хроник», представляющая особый интерес, — это часть, автором которой принято считать канцлера королевства при Карле V Пьера д'Оржемона.

Сохранившиеся от XIV в. многочисленные рукописи «Больших хроник» заканчиваются на различных датах — от 1379 до февраля 1384 г. Делашеналь пришел к выводу, что Дополнительный текст до 1384 г., согласно некоторым данным, принадлежит перу того же автора, что и более ранний текст, приписываемый д'Оржемону[66]. Авторство д'Оржемона не считается абсолютно доказанным: полагают, что мог писать просто его секретарь, хотя и под его, д'Оржемона, непосредственным руководством; вдохновителем же всего дела был, конечно, сам Карл V, ибо содержание многих мест в хронике по характеру изложения могло исходить лишь от человека который был непосредственно связан с описываемыми событиями[67]. Во всяком случае именно д'Оржемону Карл V поручил написать историю его правления. В одном документе от 1377 г. говорится от имени Карла V о том, сколько и на какую сумму было приобретено материала, чтобы переплести, как указано в документе, «Хроники Франции и те, которые написал наш возлюбленный и верный канцлер»[68]. Лакабан, обнаруживший этот документ, указывает, что в Национальной библиотеке Франции хранится экземпляр, где переплетены вместе «Большие хроники» до 1350 г. и часть, написанная д'Оржемоном; этот экземпляр роскошно украшен миниатюрами, виньетками, вензелями[69]. «Большие хроники» были продолжены и далее, вплоть до конца XV в.

Пьер д'Оржемон, прежде чем Карл V поручил ему описать события бурного периода его регентства, успел в достаточной степени зарекомендовать себя многолетней верной службою королям Франции. Происходил он из богатой семьи города Ланьи-на-Марне, где обычно происходили крупнейшие ярмарки Шампани[70]. В районе Ланьи д'Оржемонам принадлежали большие земельные владения. Год рождения Пьера д'Оржемона неизвестен. Во всяком случае карьеру свою он начал еще в 1340 г. в качестве адвоката парламента. При Иоанне II он выполнял ряд важнейших поручений, доказывающих большое к нему доверие со стороны королевского правительства[71]. И недаром в период парижского восстания 1356–1358 гг. во время борьбы между Генеральными штатами и дофином-регентом, д'Оржемон оказался в числе 22 сановников, которых, согласно требованию Генеральных штатов, отрешили от всех занимаемых ими должностей. Мало того: в 1358 г. во время Жакерии, сторонники Этьена Марселя совместно с крестьянами разорили владения Пьера д'Оржемона в окрестностях Ланьи[72].

В 1359 г. д'Оржемон снова занял все прежние посты. Он продолжал оказывать большие услуги королевскому правительству, помогая получать средства от населения для ведения войны, выкупа короля Иоанна II из плена и т. д., а также и в целом ряде важных политических дел, как, например, заключение договора между королем Франции и Карлом Наваррским[73]. С 1373 по 1380 г. он был канцлером королевства и пользовался всеми благами, проистекавшими из такого высокого положения. При Карле VI он предпочел отказаться от должности канцлера, но продолжал оставаться членом королевского совета.

Усердие д'Оржемона получало должное вознаграждение. Согласно одному из документов, где говорится о получении д'Оржемоном от короля крупной денежной суммы, сказано от имени короля, что это ему дается, «…принимая во внимание большие и важные услуги, которые (Пьер д'Оржемон) долгое время неизменно и честно оказывал покойному и дражайшему сеньору и отцу нашему… и нам…, оказывает изо дня в день и которые, как мы надеемся, будет оказывать нам и в будущем, как в деле упомянутой эд[74], так и в других случаях…»[75] Умер д'Оржемон в 1389 г., окруженный роскошью и богатством.

Конечно, Пьер д'Оржемон был подходящим лицом для выполнения миссии королевского историографа. И он не только написал часть «Больших хроник» от 1350 до 1377 г. (а может быть, и до 1384 г.), но и отредактировал все части, написанные до него[76]. Именно эта редакция «Больших хроник» стала с тех пор общепризнанной как главная, наиболее точная; именно с этой роскошной рукописи «Больших хроник», которая была создана под покровительством Карла V, делались в то время многочисленные списки[77].

Сам Пьер д'Оржемон себя как автора нигде в хронике не называет и ни слова о себе как об авторе не говорит. О, том, что он был очевидцем описываемых им событий, упоминается только в одном месте; «И я, который все это пишу, увидел…»[78]

В «Больших хрониках» приводятся и тексты подлинных документов. Например: текст хартии, содержащей условия оммажа английского короля Эдуарда III за земли Аквитании и Пуату (1329 г.)[79], письма Эдуарда III и Филиппа VI (1340 г.)[80], полный текст договора в Бретиньи (1360 г.)[81]; письма дофина-регента, будущего Карла V, и принца Уэльского (1360 г.)[82]; брачный договор герцога Бургундского Филиппа и Маргариты, дочери графа Фландрии[83].

История создания «Больших хроник» сама говорит за то, что они предназначались прежде всего для служения интересам королевской власти. Значение «Больших хроник» как наиболее точной и обстоятельной истории Франции возрастало вместе с усилением авторитета королевской власти. По этому поводу в одном документе от 1410 г. от имени капитула аббатства Сен-Дени сказано: «Хроникам Франции[84] придают большое значение, когда желают знать истину о вещах давно прошедших, о которых в памяти человека ничего не могло сохраниться; воспроизводят их содержание и ссылаются на них для доказательств и в других случаях, если в том есть необходимость, как на писания (подлинность которых) признана»[85]. В «Прологе» же «Больших хроник» делается в свою очередь ссылка на латинские рукописи, хранящиеся в монастыре Сен-Дени, на основе которых, как утверждает автор первой части «Больших хроник» (монах Прима), эти последние и составляются[86]. Автор просит всех, кто будет читать его хронику, обращаться к упомянутым рукописям, дабы удостовериться в том, что он ничего не исказил, рассказывая историю королей Франции[87]. На эти рукописи, т. е. на так называемую латинскую серию хроник Сен-Дени, и ссылались обычно как на первоисточник писатели и поэты того времени в своих произведениях, желая придать больший вес тому, что они говорили об исторических событиях[88].

* * *

Другой представитель официальной историографии второй половины XIV в. — анонимный историограф Карла VI, известный под прозвищем «монах из Сен-Дени»[89]. Из текста самой хроники видно, что этому монаху было официально поручено писать историю правившего в то время короля Карла VI. Поручение исходило непосредственно от аббата монастыря Сен-Дени; в качестве историографа монах иногда даже сопровождал короля в его поездках. Этот хронист, как он сам говорит, написал также историю правления Карла V[90], которая не сохранилась. Существует мнение, что «Хроника Карла VI», написанная анонимным монахом из монастыря Сен-Дени, является лишь частью его большой работы, охватывающей историю королей Франции начиная с Карла Великого[91].

Основная цель, которую ставил перед собой автор «Хроники Карла VI», ясно видна из его же собственных слов. Он решил описать деяния Карла VI, чтобы «обессмертить» его, ибо, как он заявляет, «сведущие люди предсказывают, что слава о нем[92] далеко распространится по всему миру»[93]. Кроме того, он считает обязанностью историка, как это и было принято в те времена, записывать все, что может помочь человеку «отказаться от дурных дел и стать на путь добра»[94]. Он часто поэтому сопровождает изложение разного рода поучениями[95]. Хронист не ограничивается только изложением событий, имевших место во Франции, а останавливается и на истории других стран, с которыми была так или иначе связана внешняя политика Франции того времени. Как представитель духовенства, он особенно много уделяет внимания церковным делам, в частности так называемой Великой схизме[96].

Хронологические рамки хроники: 1380–1422 гг. Хронист описывал события по мере того, как они происходили[97]. Надо полагать, что он приступил к написанию хроники с первых же лет правления Карла VI, ибо он пишет в самом начале, когда рассказывает о завоевании Аквитании и графства Понтьё при Карле V, что его цель — дать образец поведения юному королю, который употребил бы свои силы на то, чтобы не только сохранить завоевания отца, но и совершить новые[98].

При изложении событий часто приводится прямая речь того или иного лица (например, канцлера королевства, президента парламента, послов различных государств, а также человека из толпы мятежников-парижан). Прием, конечно, не новый, и речь в каждом случае, надо полагать, либо вымышленная, либо же сильно перефразирована. Но они очень ярко характеризуют героев хроники[99].

Собирая Материал, историограф Карла VI шел различными путями. Иногда он приводит подлинные тексты документов (ряд документов, связанных с подтверждением перемирия между Англией и Францией и заключением брачного союза между английским королем Ричардом и дочерью французского короля Изабеллой[100]; письма папы и герцога Беррийского, дяди короля. Карла VI, в связи с раздорами между папой и Карлом VI)[101]. В некоторых случаях хронист выступает как очевидец описываемых событий[102]. Подчас он сообщает сведения, полученные у «лиц, достойных доверия»[103].

* * *

Остается сказать еще об одном хронисте данной группы — об авторе «Нормандской хроники XIV века»[104]. Название хроники было ей дано издателями — Огюстом и Эмилем Молинье. Они же снабдили ее предисловием, содержащим те сведения об авторе, которые удалось извлечь из текста самой хроники. Иных источников пока что не найдено.

Имя автора не установлено. По своему социальному положению он был не духовным лицом, а, по-видимому, оруженосцем или рыцарем (он с большим знанием дела и местами очень подробно описывает различные сражения, осады замков и т. п., тщательно отмечая успехи королевскрй армии). Судя по всему, в частности — по враждебному отношению этого хрониста к противникам французского короля, сам он верно служил последнему. Будучи дворянином, он не принадлежал при этом к высшей знати. Происходил он, по всей вероятности, из Нормандии, ибо более всего уделяет внимания именно этому району Франции (часть хроники после 1356 г. вообще посвящена только событиям в Нормандии) и знает ее топографию как видно, лучше чем, какой-либо другой области (приводит массу географических названий, в том числе названий деревушек, в особенности в окрестностях Руана и Kaна). Автop, видимо, был очевидцем многих сообщаемых в хронике фактов: судя по топографическим данным, ему очень хорошо знакомы окрестности Парижа, отдельные paйоны в Бретани, Анжу, Артуа, Пикардии, Геннегау.

Как утверждают издатели хроники, за исключением нескольких хронологических погрешностей, изложение фактов обычно точное, согласуется при проверке с данными подлинных документов[105]. Писалась эта хроника приблизительно между 1368 и 1372 гг.[106] Часть ее (от 1296 до 1327 г.) Заимствована из других источников, подлинный текст начинается лишь с 1328 г.[107] Изложение как-то неожиданно обрывается на 1372 г. Возможно, что смерть помешала автору завершить свой труд.

3. Изображение крестьянских и городских восстаний в дворянской историографии

Сложные социальные конфликты во Франции XIV в. обусловили, естественно; обостренное восприятие хронистами происходящих событий.

Представители дворянской историографии уделяют большое внимание крестьянским и городским восстаниям. Для тих взглядов характерно; во-первых, безоговорочное осуждение восставших., крестьян, и ненависть к ним; во-вторых, боязнь объединения восставших крестьян с горожанами; в-третьих, наличие достаточно ясного представления о том, что народные движения второй половины XIV в. во Франции, Англии и Фландрии непосредственно направлены против господства дворянства. В то же время мы не встретим у этих хронистов описания тяжелой участи французского крестьянства, разоряемого и собственными сеньорами, и английскими войсками, или малоимущих слоев городского населения, задавленных налогами. Они нигде не говорят о том, что причиной восстаний является бедственное положение народа.

Особенно много места отведено в хрониках той волне народных движений, которая поднялась во Франции после поражения французских рыцарей при Пуатье. Это было время, когда возмущение широких масс против дворянства особенно возросло. Как говорит Фруассар, «рыцари, вернувшиеся с поля сражения, были столь ненавистны народу и осуждаемы им, что в добрых городах все наперебой встречали их палками»[108]. Было окончательно подорвано всякое доверие к дворянству как к надежному, защитнику королевства от внешнего врага. Автор «Нормандской хроники» сообщает, что когда в 1359 г. крестьяне Бовэзи, с согласия дофина, организовали борьбу против англичан собственными силами и средствами, то принимали они к себе из этой местности всех, кто хотел вместе ними охранять свою жизнь и имущество за исключением лиц благородного происхождения, ибо ни одного дворянина не допускали они в свои края»[109].

О масштабах Жакерии, о совместных действиях «Жаков» и отрядов восставших парижан и степени участия, других городов сообщают много нового работы А. В. Конокотина[110]. Он показывает, что и территория, охваченная Жакерией, и число участвовавших в движении 1356–1358 гг. городов значительно преуменьшены как в специальном исследовании Люса[111], так и у других историков. Особенно важны подробные карты, составленные А. В. Конокотиным в результате исследования всех возможных источников по истории Жакерии и парижского восстания.

Существовавшая. связь между городскими восстаниями и восстаниями крестьян, факты солидарности в действиях участников — все это является предметом особого внимания хронистов.

О времени, когда восстали крестьяне в Бовэзи (Жакерия) и стали союзниками парижан, Пьер д'Оржемон говорит: «Мало было тогда городов в странах Лангдойля, которые не поднялись бы против дворян или из сочувствия к парижанам, питавшим к ним большую ненависть, или же из сочувствия к народному движению»[112]. Далее, говоря о вспышках недовольства в различных местах Северо-Восточной Франции, д'Оржемон отмечает, что среди повстанцев «было более всего землепашцев, и были также среди них богатые люди, буржуа и иные»[113]. Автор «Нормандской хроники» прямо указывает на образование как бы единого фронта против дворянства: «Когда купеческий старшина узнал об этом глупом бунте крестьян, он приказал отрядам парижан выйти из города — и они разрушили крепости Гурнэ, Палезо, Трапд и Шеврёз… и многие другие замки и крепости, которые находились вокруг Парижа»[114]. О таком же контакте крестьян с восставшими парижанами говорит и Фруассар: «…Парижане, которые хорошо знали об этом сборище[115], отправились однажды отдельными отрядами и пошли вместе с другими[116] — и было их всех вместе, наверное, 9 тысяч, преисполненных большого желания творить зло…»[117]. Но мало того: автор «Нормандской хроники» приводит мнение, получившее тогда, по-видимому, довольно широкое распространение, что Жакерия началась в результате агитации из Парижа: «…И говорили некоторые, что «жаки» ждали помощи от короля Наварры по случаю союза, который заключил он с купеческим старшиной, через этого купеческого старшину ведь и вспыхнула, как говорят, Жакерия»[118]. Тот же хронист так выражает настроение дворянства в связи с восстанием парижан: «И многие дворяне Франции были по этому поводу в глубокой печали, и стали собираться вместе многие рыцари и другие (дворяне)…»[119]

Представители дворянской историографии отразили в хрониках страх дворянства перед восставшими. «Если бы бог милостью своею не положил всему этому конец, — говорит Фруассар, — несчастья бы столь приумножились, что народ уничтожил бы благородных рыцарей, затем святую церковь…, а там и всех богатых людей страны»[120]. Ни слова не говоря о произволе сеньоров, Фруассар, однако, всячески выделяет такие случаи, как, например, поджаривание на вертеле одного рыцаря, мясо которого «жаки» якобы заставили его детей есть, а затем убили их[121]. «Я не осмелился бы ни написать, ни рассказать о страшных и непристойных действиях, совершенных ими по отношению к дамам»,[122] — заявляет Фруассар. Как пишет автор «Нормандской хроники», многие дворяне бежали не только за пределы района, охваченного восстанием, но и за пределы королевства, «из страха перед жестокостями крестьян, которые безжалостно и, не беря выкупа, убивали мужчин, женщин и детей благородного происхождения»[123].

Кстати, ведение войны без выкупов считалось в то время наиболее характерным признаком непримиримости вражды между дворянами и недворянами. Дело в том, что пленение рыцаря и последующее освобождение его за выкуп являлись неотъемлемым правилом рыцарской этики, и оно всегда соблюдалось, когда воевали между собой рыцари различных стран, что было определенным проявлением классовой солидарности. Недаром этот вопрос занимает всех хронистов: подобные примеры мы встретим не только у представителей дворянской историографии, но и у других хронистов.

Историограф Карла VI, описывая движение тюшенов[124], этих «врагов духовенства, дворянства и купцов»[125], указывает, что один из вождей восставших, некто Пьер де ла Брюйер, отдал приказание убивать немедленно каждого человека, «не имеющего грубых, мозолистых рук и выглядящего по своим манерам, одежде и языку (богатым) горожанином или дворянином»[126].

Представители дворянской историографии очень интересуются крестьянскими и городскими восстаниями не только во Франции, но и во Фландрии и Англии. И интересуются потому, что в их представлении эти восстания, как и восстания внутри самой Франции, угрожали французскому дворянству в такой же степени, что и дворянству Фландрии или Англии. Но они не только признают действенную силу этих движений: они говорят о влиянии восстания Уота Тайлера и многочисленных восстаний фландрских городов на народные движения во Франции в 80-х годах XIV в. Они рассматривают восстания французского крестьянства и французских городов как звенья в целой цепи выступлений низших слоев против высших, выступлений, охвативших сразу множество городов в нескольких странах и крестьянские массы.

Характеристика восстания Уода Тайлера в хронике Фруассара красноречиво говорит о том, какой страх оно вселило в умы не только английских дворян, но и французских: «Англия, — пишет Фруассар, — была на краю неминуемой гибели, и ни одно королевство, ни одна страна не находилась когда-либо в такой большой опасности и не (подвергалась) такому риску, как это произошло теперь»[127]. И далее: «Если бы они[128] пришли к согласию между собой, они уничтожили бы всех дворян в Англии, а затем и в других странах»[129]. Самих же восставших Фруассар постарался обрисовать в самых черных тонах. Об Уоте Тайлере он говорит, что это был «злой парень, пропитанный насквозь ядом»[130]; о Джоне Болле — что это «сумасшедший английский пастор», который «за свои безумные речи угодил в тюрьму архиепископа Кентерберийского»[131], о восставших в целом — что они «злые люди»[132], которые вели себя, «как неистовые и бешеные»[133]. По поводу причин восстания он заявляет, что восставшие действовали «из зависти против богатых и знатных людей»[134]. И что: «по крайней мере три четверти этих людей[135] не знали, ни чего они требуют, ни зачем они идут, но следовали друг за другом точно так же, как животные и как некогда делали пастушки[136], которые говорили, что идут завоевывать святую землю, а затем все это превратилось в ничто»[137]. Хронисты подчеркивают, что восстания во Фландрии и восстание Уота Тайлера оказывали прямое воздействие на французский народ. Историограф Карла VI, начиная свое повествование о городских восстаниях во Франции в 1380–1382 гг., говорит, что «почти весь народ Франции был охвачен яростью, возбужденной, как гласила всеобщая молва, посланиями фламандцев, которых (в то время) охватила зараза подобного же мятежа, а также и примером англичан, которые в тот же период восстали против короля и знати…»[138].

Этот хронист, по его собственным словам, был очевидцем восстания Уота Тайлера, так как находился в то время в Лондоне по делам аббатства Сен-Дени. Он рассказывает, что когда стал выражать свое возмущение поведением восставшие то какой-то человек сказал ему в ответ: «Знайте, что в королевстве Франции произойдут вещи еще более ужасные и в очень скором времени»[139]. Восставшие под руководством Уота Тайлера, как говорит Фруассар, «прочно основывались на примере гентцев и (других) фламандцев, которые восстали против своего сеньора, и в том же самом году парижане[140] поступили так же…»[141]

В глазах представителей дворянской историографии особенно велика была опасность для господствующего класса в период 1380–1382 гг., когда одновременно с восстанием во Фландрии в самой Франции — и на севере и на юге — восставали и города, и крестьянство. Вообще волнения во Фландрии в течение XIV в. почти не прекращались, что делало Фландрию постоянным объектом для военных экспедиций французского дворянства. В «Больших хрониках» все время попадаются разделы, озаглавленные так: «О французском войске, которое вернулось из Фландрии» — и часто с таким добавлением: «ничего не достигнув».

Битва при Куртрэ («битва шпор»— 1302 г.), когда цеховые ополчения фландрских городов разбили французских рыцарей, послужила началом жесточайшей ненависти между французским дворянством и горожанами Фландрии. Снятые с французских рыцарей шпоры тщательно сохранялись фламандцами в городе Куртрэ, в церкви. Как сообщает Фруассар, у фламандцев с тех пор вошло в обычай ежегодно устраивать в Куртрэ в день этой победы большое угощение, иллюминацию, различные игры и танцы[142]. И все это, как говорит Фруассар, французские дворяне припомнили жителям Куртрэ 80 лет спустя, после своей победы над фламандцами при Розбеке (1382 г.): французские дворяне сразу же направились в Куртрэ и сожгли его дотла[143].

В ноябре 1380 г. во Франции произошли события, о которых представители дворянской историографии говорят с явным ужасом. В ноябре 1380 г. толпа парижан (в основном городские низы) ворвалась в королевский дворец, требуя отмены всех налогов. Историограф Карла VI показывает в своей хронике, насколько сильна была в это время вражда между господствующим классом и народом. Он вкладывает в уста человека из толпы «человека грязнейшего и безрассудного», по мнению хрониста, речь[144], преисполненную непримиримой ненависти по отношению ко всем знатным и богатым. Пусть эти слова сочинены самим хронистом, но они, несомненно, являются прямым отражением, с одной стороны, господствовавшего тогда среди народа настроения, с другой — страха самого хрониста пред создавшимся положением: «Когда же, наконец, прекратится все растущая алчность господ, которая многочисленными и незаконными вымогательствами, вплоть до полного разграбления, на нас беспрерывно так давит, что, отягощенные долгами, мы ежегодно выплачиваем (суммы), превышающие наши доходы? Думаю, что и падающую на нас часть солнечного света отняли бы они, если б могли…

Они ни о чем другом не думают, кроме как о том, чтобы сверкать золотом и драгоценными камнями, окружать себя бесчисленным количеством слуг, сооружать себе роскошные дворцы и отягощать первый в королевстве город изобретаемыми ими налогами. Если нас от этого невыносимого бремени вскоре не освободят, то следует, я полагаю, чтобы весь город был призван к оружию, ибо все мы скорее должны желать смерти, чем терпеть такое бесчестие»[145].

О восставших историограф Карла VI говорит, что они были «достойными спутниками этого оратора и людьми, которые неспособны руководствоваться рассудком»[146], которые действовали, «словно преследуемые фуриями»[147]. Он пишет, что недовольные парижане, «преисполненные гордыни», с «черствыми лицами», «нахмуренными бровями» и «высоко поднятыми головами» устраивали по ночам тайные сборища, «безумные и опасные»[148]. Он утверждает, что эти сборища были направлены против дворянства и представителей церкви[149], что народ «по своему слабоумию рассудил, что управление гражданскими делами гораздо лучше будет поставлено им, чем его законными господами»[150]. Историограф Карла VI, как и Фруассар (при описании восстания Уота Тайлера), видит причину недовольства народных масс в том, что «народ завидует богатству господ»[151].

В начале 1382 г. принцы-регенты вновь решили во что бы то ни стало ввести налог на продаваемые товары. Результатом было, как известно, восстание «молотил», которое по своей силе намного превзошло восстание 1380 г. Восстание 1382 г. началось, как и в 1380 г., с выступления городских низов.

Восставших историограф Карла VI характеризует как людей «гнусного положения и еще более гнусных нравов»[152]. Известный поэт XIV в. Эсташ Дешан, долгое время живший при дворе Карла V и Карла VI и близко стоявший к отдельным представителям королевской фамилии, дает очень красочное описание этого восстании в одной из своих баллад[153]. О себе самом он говорит, что был напуган до крайности и не решился оставаться в Париже,

А, благодарение богу, бросился к лошадям,

схватил в руки вожжи

И бежал, как трусливый заяц.

Он наблюдал, как прелаты, знать и королевские советники бежали, «точно лисицы», вдоль Сены или пытались спешно переправиться на другой берег, ибо восставшие, по его отзыву,

Делали вещи похуже, чем сарацины.

И со всех сторон он, Дешан, только и слышал:

«Бегите, спасайтесь от свинцовых молотов!»

Но затем выступили и богатые горожане Парижа, решив воспользоваться создавшейся сложной политической обстановкой, чтобы вернуть себе хотя бы часть утраченных муниципальных вольностей. Они вооружились в чанном случае, с одной стороны, против королевского правительства, с другой же стороны — против городских низов, внушавших им немалый страх своими решительными действиями. Вооружившиеся горожане, судя по следующим словам Фруассара, представляли, очевидно, грозную силу в глазах дворянства: «…И были тогда в Париже богатые и сильные люди, вооруженные с ног до головы, общим количеством до 30 тысяч человек, так хорошо снабженные и оснащенные всем необходимым, как поистине вряд ли какой рыцарь мог бы быть…»[154]

К Парижу стали стягиваться силы феодальной реакции. Однако королевское правительство решило отложить расправу над Парижем до более благоприятной ситуации. Из Фландрии приходили недобрые вести: город Гент не только не желал подчиняться графу Фландрии, но даже начал энергичную подготовку к решительному выступлению против него.

Хронисты не только прекрасно видят, но и всемерно подчеркивают, что поведение парижан и политика королевского правительства в отношении Парижа — и это касается не только Парижа, но и других мятежных городов Франции — находились в прямой зависимости от успехов фламандцев. Они особо отмечают при этом роль Гента, который служил примером для французских городов, и в первую очередь для Парижа. Как рассказывает Фруассар, «в то время по всему миру народ говорил, что гентцы — хорошие люди и что доблестно защищают они свои вольности, за что должны они быть всеми людьми любимы, ценимы и уважаемы»[155]. Сам же Фруассар отзывается о фламандцах так: это люди «сумасшедшие и дерзкие»[156], «жестокие и ядовитые»[157], и говорят они «мерзко, как имеет обыкновение говорить простой народ»[158].

В мае 1382 г. во Франции имел место факт чрезвычайной важности: блестящая победа гентцев под руководством Филиппа Артевельде над графом и богатыми горожанами Брюгге. Велико было впечатление от этого во Франции. Королевский совет вынес решение идти в поход против непокорных фламандцев. Фруассар не без удовольствия отмечает, с какой готовностью стекались со всех сторон силы французской знати, притом в огромном количестве: из Бургундии, Аквитании, Бретани, Нормандии, Пикардии, Оверни, Руэрга, Керси, Тулузена, Лимузена, Гаскони, Пуату, Сентонжа, Бурбоннэ, Форэ, Дофинэ, Бара[159]. Прибыли и представители знати Священной Римской империи, в частности — дворяне из Лотарингии и Савойи[160].

Пылкому воображению Фруассара представляется даже гибель всего дворянства на земле, если фламандцы одержат верх над французскими рыцарями. «Что же это была бы за дьявольщина, — восклицает Фруассар, — если бы король Франции был разбит во Фландрии (а также) и благородное рыцарство, бывшее с ним в этом походе? Можно вполне поверить и представить себе, что все благородные и знатные люди во Франции нашли бы смерть и погибель, а равным образом и в других странах; и Жакерия не была некогда столь мощной и страшной, как могла бы быть (теперь), ибо подобным же образом поднялся простой народ (vilains) в Реймсе, в Шалоне, в Шампани и по реке Марне и угрожал благородным людям и женам их, и детям, не успевшим укрыться; то же (происходило) и в Руане в Нормандии, и в Бовэзи. Дьявол вселился в их головы, чтобы всё уничтожать, если бы не помощь самого бога…»[161]. Здесь, как мы видим, Фруассар отмечает смыкание городских движений с движением крестьянства, и именно в этом факте он усматривает — следует отдать должное его проницательности — особую опасность.

Как реагировали парижане на подготовку дворянства к походу во Фландрию? Фруассар рассказывает, что в то время, как король направился с войсками во Фландрию, парижане стали вооружаться и хотели снести несколько королевских замков, в частности Венсенский, в окрестностях Парижа, чтобы они не смогли послужить опорными пунктами для короля против города. Но Николай Фламандец, старый соратник Этьена Марселя и один из самых богатых и почтенных горожан Парижа, посоветовал не торопиться с этим, а подождать и посмотреть, как обернутся дела короля во Фландрии. «Если гентцы, — сказал Николай Фламандец, — добьются своего, как мы на это крепко надеемся, тогда и будет нужно это сделать, и времени будет вполне достаточно; не будем начинать дела, по поводу которого, может быть, придется раскаиваться»[162]. По-видимому, в Париже в среде городской верхушки была прослойка фламандцев, игравших немалую роль в такого рода движениях. Пьер д'Оржемон, говоря об арестах, произведенных в Париже в 1358 г. в результате подавления восстания, перечисляет целый ряд имен парижских горожан с приставкой: «Фламандец»[163]. Возможно, что именно в период подготовки французского дворянства к походу во Фландрию парижане посылали жителям Куртрэ письма, в которых предлагали заключить с ними союз. Как сообщает историограф Карла VI, «всеобщая молва гласила тогда, что в Куртрэ были найдены письма, присланные парижанами и говорящие о взаимной дружбе (этих двух городов)»[164]. По его мнению, именно этот факт «еще более возбудил гнев короля»[165].

Но мало того, что хронисты видели и понимали эту связь между движениями фландрских городов и движениями городов Северо-Восточной Франции: они удостоверяются в том, что сами фламандцы считали свою борьбу общим делом, т. е. непосредственно касающимся и французских городов. Как говорится в хронике Фруассара, Филипп Артевельде перед решающей битвой с французской армией при Розбеке (ноябрь 1382 г.) объявил фламандцам, что перед ними — «весь цвет французского дворянства», и отдал следующее приказание: «Герцогов, графов и прочих рыцарей убивайте всех: города Франции не примут это с плохой стороны!»[166] В поход против фламандцев отправился, по словам Фруассара, «весь цвет лучшего рыцарства в мире»; кроме того, на поле сражения при Розбеке много дворян было посвящено королем в рыцари[167].

Непокорность и смелость фламандцев нашли свое достойное отражение у историографа Карла VI, который весьма подробно описывает страшную расправу над фламандцами, учиненную французскими рыцарями — победителями при Розбеке[168]. Наиболее богатых фламандцев рыцари, «руководимые жаждою золота», захватили в плен. Но принцы-регенты постановили всех их казнить для устрашения прочих — и большую часть пленных тут же закололи мечами. Осталось 24 человека, самых богатых и влиятельных. Рыцари, не желая упускать барыша, стали просить короля сохранить им жизнь. И так и было бы, как утверждает хронист, если бы не ответы фламандцев, преисполненные «упрямой гордыни». На вопрос короля о том, что их толкает на восстание, самый старший среди них ответил: «Во власти короля подчинить людей силой, но не в его власти изменить их души». И добавил далее: «Если король истребит даже всех фламандцев, иссохшие кости их еще поднимутся на борьбу (против него)». Король, возмущенный такими «дерзкими» словами, приказал последним 24 пленникам отрубить головы.

После победы над фламандцами французские рыцари торжествовали, а вместе с ними торжествовал и Фруассар, бурно выражая свой восторг по поводу случившегося. «Это поражение (фламандцев), — пишет он, — доставило много чести и пользы всему христианскому миру и всем знатным и благородным, ибо если (весь) простой народ (vilains) действовал бы тогда в согласии, то никогда таких жестокостей и таких ужасов не было на свете, какие случились бы из-за горожан, которые повсюду поднялись бы и стали бы уничтожать дворян»[169]. Здесь Фруассар вновь выражает враждебное отношение к восставшим горожанам и свои опасения перед растущей силой городов.

Теперь уже дворянство могло направить все силы против Парижа, Рауна и других взбунтовавшихся городов Франции. В начале января 1383 г. королевская армия направилась к Парижу. Однако страх перед парижанами еще боролся с той самоуверенностью, которую придала дворянству победа при Розбеке: «Ни король, ни сеньоры, — пишет Фруассар, — не решались вступить неожиданно в Париж, ибо они побаивались парижан»[170].

Но парижане, во всяком случае городская верхушка, к этому времени уже отказались от сопротивления. Как сообщает историограф Карла VI, после битвы при Розбеке и разрушения города Куртрэ «парижане и все другие, которые собрались защищать свои города, охваченные страхом и ужасом, отказались от своих намерений»[171]. Когда победители при Розбеке расположились в Сен-Дени, то купеческий старшина и несколько именитых граждан Парижа отправились, как утверждает историограф Карла VI, «без ведома народа» к принцам-регентам на переговоры и клятвенно заверили их, что те смогут войти в Париж без сопротивления[172]. Приблизившись к Парижу, рыцари увидели, что горожане выстроились перед городом в количестве более 20 тысяч, в полном параде, сверкая прекрасным вооружением[173]. По всей видимости, они рассчитывали, представ во всем блеске, договариваться с принцами-регентами отнюдь не как покоренные. Фруассар рассказывает об этом факте так[174]: «Парижане решили, что они вооружатся и покажут королю при вступлении его в Париж, каково на сегодняшний день могущество Парижа и каким количеством людей, вооруженных с ног до головы, сможет король при желании располагать. Но лучше было бы им сидеть смирно дома…» Действительно, французская знать, как изображает Фруассар, при виде такой картины возмущенно заговорила: «Вот спесивая тварь (ribaudaille), напыщенная до предела! Чего ради они теперь красуются? Пошли бы они служить королю с той готовностью, какая у них сейчас, когда король отправлялся во Фландрию! Ведь нет же: у них голова только тем и была забита, чтобы молить бога, чтобы никто из нас никогда (оттуда) не вернулся». Очень красноречивая иллюстрация вражды между дворянством и городской буржуазией!

Париж решено было покарать так, чтобы он это запомнил надолго. Кара обрушилась прежде всего на богатых горожан Парижа. Что же касается народа, то городская верхушка уже в свое время обезоружила его. Было брошено в тюрьму более 300 человек из числа наиболее богатых парижан[175]. Часть арестованных была казнена, и одним из первых — Николай Фламандец, о котором хронист XV в. Жювеналь дез Юрсен впоследствии писал, что это был «один из главных зачинщиков»[176]. Но большей части арестованных даровали жизнь при условии выплаты огромных выкупов с целью окупить расходы по фландрскому походу. Спасенные таким образом от смерти горожане оказались, по словам историографа Карла VI, обреченными «на самое нищенское существование»[177]. Париж был лишен своих прежних вольностей. С ним поступили так, как не решились поступить в 1358 г. Огласить же приговор мятежному городу было поручено Пьеру д'Оржемону[178], как видному сановнику королевства. «И был теперь город Париж, — записал Пьер д'Оржемон в «Больших хрониках», — в таком угнетенном положении, как не был еще ни один город в королевстве Франции…»[179]. И тут же дается объяснение причины такой расправы. «…По примеру Парижа, которому следовали другие города, почти все они встали на путь мятежа и неповиновения королю…» Не избежали казней и штрафов и прочие французские города: Руан[180], Шалон, Орлеан, Труа, Санс и др. «И была взыскана в этот год (с населения) королевства Франции столь огромная сумма флоринов, что чуду подобно…» — сообщает Фруассар о результатах расправы[181].

Таковы классовые позиции Фруассара, д'Оржемона, историографа Карла VI и автора «Нормандской хроники». Для каждого из них восставшие крестьяне и ремесленники, в особенности первые, были людьми, которые хотели ниспровергнуть естественные, с их точки зрения, устои существующего порядка, врагами, с которыми нужно было бороться всеми средствами.

4. «Певец рыцарства» Фруассар

Фруассар уже давно известен в историографии западноевропейского средневековья как «певец рыцарства». Этот термин требует уточнения: Фруассар воспевал идеалы рыцарства, уже отживавшие свои~век.

Предмет его неизменного поклонения  — рыцари всего «христианского мира»: Фруассар не защищает от начала до конца интересов какой-либо определенной страны или определенного монарха. В связи с этим большой интерес представляет следующая, очень характерная для Фруассара терминология. Термины «французы», «англичане» употребляются у него наравне с терминами «наваррцы», «брабантцы», «геннегаусцы» и т. д. При этом одни термины имеют лишь чисто географическое значение (гасконцы, брабантцы), другие же — чисто политическое (наваррцы). По-видимому, он применяет их, не особенно задумываясь над содержанием. Термин «французы» всегда применяется Фруассаром в узко политическом смысле — в смысле принадлежности лица к числу сторонников или подданных французского короля. О себе самом Фруассар сначала говорит, что он принадлежит к «нации[182] графства Геннегау и города Валансьенна»[183], а позже называет себя «французом» (рассказывает, как во время своего пребывания в Беарне он однажды остановился у одного оруженосца, который его принял «очень радостно» по причине того, «что я был французом»)[184]. Очевидно, это связано с тем, что Фруассар в это время пользовался покровительством и материальной поддержкой графа Ги де Блуа, верно служившего Карлу VI.

Слово «отечество» или какое-либо равнозначащее этому понятию выражение у Фруассара вообще отсутствует. О Франции в целом речь идет лишь в редких случаях: «Если королевство Франции было потрясено и возмущено взятием в (плен) короля, своего государя»; «Мудрые люди королевства хорошо понимали, что все это грозит великими бедствиями»[185]; «Так начал король Наваррский и его люди, которых называли наваррцами, войну против королевства Франции»[186]. Обычно же речь идет исключительно то об одной, то о другой области Франции (вассальном владении) — в зависимости от того, где было совершено больше «подвигов» рыцарей. Судьба же Франции как единого целого его мало трогает, хотя в хронике больше всего места отводится событиям во Франции как арене Столетней войны.

В политическом смысле в основе той системы взглядов, представителем которой является Фруассар, лежало стремление крупных феодалов к закреплению феодальной раздробленности. Оно выразилось в специфическом отношении Фруассара к королевской власти. Король Франции в глазах Фруассара, — это лишь естественный сеньор своих вассалов — и только: он нигде не является воплощением силы или единства Франции. В соответствии с этим и дофин Карл во время событий 1356–1358 гг. выступает в хронике Фруассара как личность пассивная, принимающая лишь участие в общей драке наравне с прочими лицами (Карл Наваррский, сторонники законного короля, Этьен Марсель, горожане Парижа). События 1356–1358 гг. были, в представлении Фруассара, прежде всего феодальной войной от начала до конца, такою же, как и всякая другая война между отдельными феодальными группировками; и это казалось ему тем более ясным, что Этьен Марсель находился в союзе с крупнейшим феодалом Карлом Наваррским.

Если проследить весь ход этих событий в описании Фруассара, то можно увидеть, что дофин Карл как представитель королевской власти выступает в его изложении абсолютно бездеятельным — как при первом созыве Генеральных штатов, так и в дальнейшем. Между тем известно, что дофин, будущий Карл V, постоянно вербовал себе союзников среди городов, не примкнувших к движению Этьена Марселя. Но Фруассар совсем не интересуется вопросом о положении королевской власти во Франции. Поэтому и роль городов как возможного союзника королей не интересует его. Он и Этьена Марселя рассматривает прежде всего как одного из сторонников Карла Наваррского. Что же касается последнего, то Фруассар находит даже вполне естественным желание некоторых представителей сословий в Генеральных штатах освободить Карла Наваррского из тюрьмы, куда он был заключен по приказанию короля Иоанна II. Фруассар так поясняет свою точку зрения: «Слишком мало оставалось крупных сеньоров в означенном королевстве, с которыми можно было бы объединиться (для ведения войны), так как все остальные были либо убиты, либо взяты в плен»[187].

Поскольку Фруассар рассматривает короля Франции лишь как обычного феодального сеньора, то и измена королю трогает его ничуть не больше, чем измена всякому другому сеньору, и эту измену он нигде не подвергает осуждению. Все дело, с точки зрения Фруассара, заключалось лишь в том, насколько данный сеньор, например король Англии или король Франции, способен удержать своих вассалов наградами, добрым отношением и т. п. Фруассар так характеризует положение вещей: «И была страна (в состоянии) большой переменчивости»[188]; «таким образом, рыцари и оруженосцы то эту сторону поддерживали, то другую»[189].

Фруассар старательно подчеркивает, что при изложении событий он никогда не отдает предпочтения одной из сторон, описывая тот или другой факт, а преподносит все «не  прикрашивая кого-либо более, чем другого: добрые деля хорошего (рыцаря), на чьей бы стороне он ни был, в ней[190] полностью изложены и доводятся до всеобщего сведения…»[191]. Действительно, Фруассар восхваляет одинаково решительно всех рыцарей, независимо от того, из какой они страны, под чьим знаменем и во имя чего сражаются. Он старательно регистрирует, что такой-то рыцарь совершил под знаменем нового сеньора много «храбрых подвигов», как, например, английский рыцарь по прозвищу «Искатель любви», присягнувший Карлу V; и тут же Фруассар говорит об одном французском рыцаре, присягнувшем Эдуарду III, причем последний, по словам Фруассара, был «премного доволен» службой этого рыцаря[192]. Причины же подобного поведения приводятся, например, такие: об измене некоторых гасконских сеньоров Фруассар говорит, что «им больше нравилась по своему характеру служба королю Англии[193], чем королю Франции»[194].

Несколько лет спустя те же гасконские сеньоры переходят на сторону французского короля, так как «принц Уэльский потерял их из-за своей гордыни и высокомерия»[195]. О переходе графа Иоанна Геннегау, «умного и доблестного рыцаря», на сторону французского короля Филиппа VI Фруассар просто говорит, что граф так поступил после того, как ему дали знать, будто бы английский король не желает более ему платить[196]. Граф Намюрский[197], «этот благородный и доблестный рыцарь», который долго выбирал между Филиппом VI и Эдуардом III, стал служить последнему за крупное ежегодное вознаграждение[198]. И Фруассар восхваляет ум и осторожность Карла V, который, по его словам, прекрасно встречал и одаривал и бретонских и гасконских феодалов «и так действовал, что все они были склонны к послушанию ему, и имел он с их стороны любовь, поддержку и службу»[199].

Фруассар постоянно отмечает, говоря о таком поведении дворян, что они совершили «великие подвиги», что каждый из них — «славный рыцарь», «благородный рыцарь» и т. п. Между тем «великие подвиги», этих «благородных рыцарей» по сути дела зачастую представляли собой целую серию самых различных преступлений: нарушение клятв верности, убийства, грабежи. Каждый из восхваляемых Фруассаром феодалов думал лишь о сохранении своих старинных прав, на которых держалась столь дорогая их сердцу феодальная раздробленность. Особенно характерно в этой связи отношение Фруассара к поведению дворян Нормандии, которые составляли ядро партии Карла Наваррского, врага правящей династии.

Карл Наваррский, будучи по матери внуком короля Людовика X, считал себя законным претендентом на французский престол. Он имел большие владения в Нормандии и рассыпал различные обещания направо и налево дворянству и городам Нормандии. Его поддерживали многие знатные семьи, в том числе графский род д'Аркуров, Один из представителей его — Жоффруа д'Аркур — мечтал стать герцогом Нормандии под сюзеренитетом английского короля. Карл Наваррский и его сторонники смогли также найти опору и среди части нормандских городов, недовольных налоговой политикой короля и мечтавших о прежних вольностях.

Фруассар рассказывает о целом ряде фактов, которые свидетельствуют о противодействии упомянутых сеньоров центральной власти и даже о прямой измене с их стороны. Например, Жоффруа д'Аркур продал[200] свои владения английскому королю и лишил таким образом наследства своего племянника Луи д'Аркура по той причине, что последний хотел сохранить и сохранил верность французскому королю[201]. Карл Наваррский и графская семья д'Аркур, желая заполучить побольше сторонников в Нормандии, запретили в своих владениях взимание новых налогов, разрешенных королю Генеральными штатами в 1356 г. для ведения войны против англичан[202].

Жоффруа д'Аркур еще в 40-х годах, когда бежал в Англию от гнева Филиппа VI (причину Фруассар не указывает), признал Эдуарда III королем Франции, подкупленный его обещаниями и радушным приемом[203]. После казни в Руане (1356 г.), по приказанию Иоанна II, нескольких лиц из партии Карла Наваррского и ареста его самого брат Карла Наваррского Филипп Наваррский и один из графов д'Аркур заключили союз с английским королем[204]; они, а также их сторонники (более 20 рыцарей Нормандии) послали Иоанну II вызовы, как какому-нибудь частному лицу, по всей форме «доброго старого времени»[205].

У Фруассара не находится для всех этих лиц ни слова осуждения, напротив: он скорее пытается как-то оправдать их. Например, по поводу упомянутой выше казни в Руане Фруассар говорит: «Никто не осмеливался подойти к королю и сказать: «Сир, вы плохо делаете, что так обращаетесь со столь доблестными мужами»»[206].

Как видим, дворяне-изменники являются у Фруассара самое большее противниками короля как частного лица. Поэтому и Столетняя война подается в его хронике как нечто вроде семейной ссоры и рассматривается не с точки зрения интересов государства, которое в ней участвует, а как серия поединков между отдельными рыцарями или группами рыцарей.

Между тем основное содержание хроники Фруассара составляет война, война во всех ее видах, какие только способно было изобрести рыцарство: и сражения под знаменами своего короля, и сражения под знаменами противника того же короля, и крестовые походы, и расправа с восставшими крестьянами и горожанами, и стычки на большой дороге с целью грабежа и т. д. Где бы и как бы война ни велась, для Фруассара важно лишь одно: чтобы было совершено как можно больше «подвигов». И все это отнюдь не случайно, отнюдь не является результатом личных вкусов самого Фруассара. В начале главы мы уже  говорили о том, чем была, война для французского-дворянства. И часто бывало так, что для дворян не составляло особой разницы, куда и ради чего идти в поход: ими руководило стремление найти таким образом применение своим силам. Фруассара же в свою очередь интересует лишь стремление рыцарей «выдвинуться», «отличиться» друг перед другом в деле «храбрых подвигов», сражаясь «во имя чести и славы».

Походы французских дворян в XIV в. были многочисленны и разнообразны, В это время еще имели место крестовые походы против «неверных», о чем Фруассар пишет немало, указывая, в частности, что отряды крестоносцев почти сплошь состояли из французских дворян. Лишь изредка упоминаются английские, немецкие и иные рыцари. Постоянным объектом для походов французского дворянства становится в это время Пруссия. Например, по словам Фруассара, Гастон де Фуа и сеньор де Бюш в период Жакерии явились в город Mo с целью «освобождения знатных дам», только что вернувшись из похода в Пруссию[207]. После очередной неудачи французских рыцарей в Шотландии (1385 г.), куда они неоднократно в течение Столетней войны являлись в качестве «союзников», часть рыцарей направилась прямо морем в Пруссию[208]. Военную силу французского дворянства, как отмечает Фруассар, используют в своих политических интересах и богатые города Северной Италии, и папа римский, и король Арагона, и венгерский король, и византийский император. Папа использовал французских рыцарей, в частности представителей знатного рода де Куси[209], в борьбе с флорентийцами, пизанцами и миланским герцогом; венгерский король и византийский император — для борьбы с турками; принц Генрих, будущий король Кастилии Генрих II, — в войне против своего брата Педро Жестокого.

Крестовый поход в Северную Африку (1390 г.), финансируемый Генуей, которая преследовала в этом деле торговые интересы, собрал особенно много участников. Генуя предлагала и другим странам принять участие в этом походе, но основная масса рыцарей пришла из Франции. Фруассар пишет, что французскому королю пришлось даже отдать следующее приказание: никто не должен покидать пределы Франции без разрешения на то короля, ибо король опасался, что во Франции почти не останется рыцарей и оруженосцев[210]. Когда был объявлен поход в Венгрию (в 1396 г.) против турок, то, как пишет Фруассар, к месту сбора прибыло огромное число рыцарей, которые норовили поступить на службу к кому-нибудь из сеньоров, руководивших походом. Но сеньоры очень многим из них отказали (ведь надо было брать на себя расходы по их содержанию), и эти рыцари вынуждены были остаться, ибо «чувствовали себя не в состоянии выдержать (столь) большие расходы»[211].

Грабительские цели этих «доблестных воинов» Фруассар считает в порядке вещей, так как подобная цель ничуть не умаляла, а на деле даже часто только увеличивала силу удара мечей и личную храбрость рыцарей, что для Фруассара являлось основным. Война — душа рыцарства, а с другой стороны, война обязательно должна была доставлять наживу, добычу. Ни в каком ином плане война среди истинных рыцарей не мыслилась. И возмущение французских рыцарей бедностью и суровостью Шотландии, куда они прибыли в качестве «союзников» (1385 г.), звучит в изложении Фруассара как вполне законное и справедливое[212]!

Фруассар рассказывает, как адмирал Жан де Вьенн, руководивший экспедицией, всячески старался их утешить[213]. Между тем официально цель похода заключалась в том, чтобы совместно с шотландцами (Шотландия находилась почти все время в состоянии войны с Англией) воевать против англичан. В результате экспедиции шотландцам «французы принесли больше ущерба, чем англичане…»[214]. Это слова самих шотландцев, которые приводит Фруассар, а выше он говорит также о недовольстве шотландцев появлением французских рыцарей: «Какой дьявол привел их (сюда)? Разве мы не смогли бы сами как следует вести войну против англичан без них? Ничего мы хорошего не достигнем, пока они будут здесь… Они тотчас же загубят и поглотят все, что есть в стране; они причинят нам больше вреда, зла и убытков, если мы согласимся на их пребывание здесь, чем причинили бы англичане…»[215]. Но Фруассара подобные заявления мало трогают. У него на это свой ответ. Шотландцы, говорит он, «поносили их, как только могли, подобно людям грубым и бесчестным, каковыми они и являются»[216]. И далее: «…в Шотландии они[217] не встретили ни одного порядочного человека, и все они[218] подобны дикарям, которые не способны ни с кем быть в мирных отношениях, и очень они завидуют чужому добру и боятся, как бы не потерять своего, ибо страна их бедна»[219].

Главное для Фруассара — «рыцарские подвиги» сами по себе, вне учета обстановки, цели и прочих условий. К вопросу о роли рыцарского войска он подходит именно с этой точки зрения, а не с точки зрения государственных интересов. Поэтому ему и в голову не приходит мысль о необходимости военных реформ, что было в то время во Франции злободневным вопросом; поэтому он относится с нескрываемым презрением, a часто и со злобой к воинам из числа горожан, к городскому ополчению, считая военное дело безусловно монополией дворянства, и только дворянства.

Роль дворян в качестве военной силы, в качестве рыцарей, остается в представлении Фруассара такой же важной и столь же блестяще выполняемой, как и прежде. Даже рассказывая о позорных поражениях французских рыцарей, Фруассар без устали расписывает в самых ярких красках и личную храбрость рыцарей, и ловкость удара того или иного из них, и всю красоту и блеск рыцарского войска в строю, и роскошь и богатстве, которыми обычно отличались французские рыцари. Битвы при Креси и при Пуатье он сравнивает между собой с точки зрения количества совершенных подвигов и заявляет: «Сражение при Пуатье было проведено куда лучше и длилось куда дольше, чем сражение при Креси, и было там гораздо больше славных подвигов и рыцарской доблести…»[220] «Никогда еще не слышали, — говорит Фруассар относительно поражения французов при Креси, — о таком разгроме и о гибели стольких знатных сеньоров и доброго рыцарства, как это было там при том малом количестве подвигов, которые они совершили…»[221]

Правда, от его внимания не ускользнули проявившиеся в этих сражениях отрицательные качества французского рыцарского войска. Он говорит о беспорядках в строю французских рыцарей, пагубно отразившихся на их положении во время битвы при Креси[222], и противопоставляет в этом отношении французов англичанам, в лагере которых царила дисциплина[223]. Рассказывая о битве при Пуатье, где погиб «весь цвет французского рыцарства»[224], он прямо говорит, что французов было в пять раз больше, чем англичан, но последние доказали свое превосходство[225]. Наконец — и это гораздо более существенно — Фруассар говорит и о нововведениях в области военного искусства, имевших место в Западной Европе, в частности в Англии. Но дело в том, что он не придает всему этому принципиально важного и решающего значения в вопросе о роли рыцарского ополчения. Относительно английских лучников (в связи с поражением французов при Креси) он пишет: «Следует хорошо прочувствовать и признать, что стрелки сделали большое дело, ибо из-за их стрел в начале (сражения) потерпели поражение генуэзцы[226], которых было, наверное, 15 тысяч… Ибо большое количество рыцарей, богато вооруженных и снаряженных, верхом на хороших конях, как это и было принято в то время, было разбито и погибло из-за генуэзцев, которые спотыкались среди них и падали друг на друга так, что не в силах были снова встать на ноги»[227]. Наученные горьким опытом французские рыцари перед сражением при Пуатье почти все сошли с коней. Как отмечает Фруассар, таково было распоряжение Иоанна II; на конях оставили лишь незначительную часть рыцарей, для того чтобы они своим натиском сломили ряды английских лучников[228]. Мало того: было приказано также, отмечает Фруассар, чтобы каждый рыцарь укоротил свое копье на 5 футов, «благодаря чему оно сможет наилучшим образом служить»[229], снял шпоры и обрезал носы[230] туфель[231].

Но, говоря обо всем этом, Фруассар резко отрицательно относится к новому контингенту войск из горожан и свободных крестьян.

Он всегда либо от себя лично, либо приводя слова других, высказывает враждебное отношение к городским отрядам и к пехоте вообще. Он и английских пехотинцев, «валлийцев и корнуольцев», вооруженных длинными ножами (coutils), которыми они поражали насмерть французских рыцарей, называет «ворами и разбойниками»[232]. О наступающих при Розбеке фламандцах Фруассар говорит так: «Эти фламандцы, которые спускались[233], преисполненные гордыни и большого рвения, надвигались, жестокие и суровые, и толкали, наступая, и плечом и грудью, все равно что дикие бешеные кабаны…»[234]

Хронист постарался дискредитировать жителей нормандского города Кана[235], которые находились в войске коннетабля Франции, когда англичане наступали на их город (1346 г.). Как только горожане Кана, по словам Фруассара, заметили издали английских лучников, «которых они еще не привыкли видеть», то они, «были так напуганы и подавлены, что никакие силы мира не смогли бы их удержать от того, чтобы они не обратились в бегство. Итак, каждый без всякого порядка отступал к городу, хотел того коннетабль или нет»[236]. Далее он рассказывает, как быстро стали после этого англичане продвигаться к городу и как вступили в него, производя страшные опустошения благодаря своим лучникам[237]. Он ни слова не говорит о том, как мужественно защищались жители, даже женщины и дети, как бились они до последнего с врагом на улицах родного города[238].

Может быть, Фруассар не знал об этом? Но история обороны Кана получила в то время значительную известность. И сам английский король Эдуард III писал в одном письме, что горожане Кана «защищались очень храбро и искусно, хотя схватка была крепкая и длительная»[239]. Зато Фруассар рассказывает о том, как коннетабль Франции и граф де Тарканвиль сдались в плен английскому рыцарю[240]. Рассказ этот — очень характерная иллюстрация к чисто «рыцарским» понятиям того времени. Дело в том, что у рыцарей было принято во бремя сражений «куртуазно» брать друг друга в плен. Фруассар говорит, что коннетабль и граф боялись попасть в руки английских лучников, «которые их совсем не знали» (иначе говоря, они боялись, что эти лучники поступят с ними «не куртуазно», т. е. убьют, вместо того чтобы взять в плен и назначить выкуп). Поднявшись на городскую стену, пишет Фруассар, коннетабль и граф заметили одного «славного английского рыцаря», которого когда-то прежде встречали, и принялись звать его и делать ему знаки. Когда тот приблизился, граф, сказал ему так: «Мессир Тома де Голанд, прислушайтесь к нам и возьмите вас в плен и спасите наши жизни от этих стрелков». «Когда же, — продолжает Фрауссар, — мессир Тома де Голанд услышал их, то почувствовал он и убедился тут же, что недаром поспешил (к ним), и был очень обрадован по двум причинам: первая была та, что он приобрел хороших пленников, за которых сможет получить сто тысяч золотых монет; другой же причиной было то, что он им спасал жизни, ибо они находились там в жалком положении и в большой опасности из-за лучников и валлийцев…»[241].

Здесь особенно характерен следующий момент: Фруассар говорит о двух знатных французских рыцарях такие вещи, которые дают полное право людям другой этики назвать их жалкими трусами; между тем у него не нашлось для них ни слова осуждения, ибо, по мнению Фруассара, одно дело — испугаться людей того же ранга, т. е. тоже рыцарей, а другое дело — пехотинцев, лучников, вышедших из низших слоев общества: последнее в расчет не принималось при оценке моральных и военных качеств рыцаря.

Фруассар посвятил свою хронику в основном событиям во Франции. Он подчеркивает, что эта страна — наиболее замечательная, по всеобщему признанию, в смысле рыцарской доблести. Здесь более чем где-либо могли найти применение своим силам рыцари различных стран. Например, когда снова возобновилась война с Фландрией после битвы при Розбеке, то от имени французского короля были посланы письма сеньорам других стран с предложением принять участие в войне, и Фруассар отмечает готовность этих сеньоров явиться во всеоружии. Хронист с восторгом описывает все, что касается добрых рыцарских традиций — как среди англичан, так и среди французов. Именно в этом усматривают некоторые западноевропейские историки «беспартийность» Фруассара. Впрочем, существует и другое мнение— и оно является общепризнанным, — что Фруассар описывал события то под «английским» углом зрения, то под «французским». Но это отнюдь не наложило заметного отпечатка на постановку тех вопросов, которые нас в данном случае интересуют и которые составляют своеобразие его хроники. У Фруассара Филипп VI — «воплощение чести»[242], а Эдуард III — король, «какого и подобного которому не было со времен короля Артура…»[243]. Герцог Анжуйский, дядя Карла VI, один из регентов, тиранивших Францию и грабивших королевскую казну» — «умен, изобретателен и (человек) большого мужества и большой предприимчивости»[244]. Соответствующими эпитетами характеризуются и рыцари, английские и французские, упоминаемые, перечисляемые и описываемые Фруассаром

Хронист воспевает роскошь, которой они себя окружали, их внешний блеск. И, надо сказать, Фруассар в этом большой мастер. Особенно впечатляют картины сражений и турниров. С точки зрения Фруассара, роскошь была необходима для того, чтобы «вести дело с честью»[245]. Вот как, например, описывается рыцарский строй перед сражением при Пуатье: «Там можно было видеть все величие блистательных доспехов, богатых гербов, хоругвий и знамен, великолепных коней и упряжи, ибо там был весь цвет рыцарства Франции: ни один рыцарь, ни один оруженосец не оставался дома, если не желал (из-за этого) оказаться обесчещенным»[246]. Описание битвы при Пуатье у Фруассара — одно из тех, которое особенно изобилует различными деталями, как-то: длинные списки наиболее отличившихся рыцарей (и со стороны англичан, и со стороны французов), описания отдельных стычек между двумя рыцарями, пленение того или иного рыцаря, подробности того, как один другого проколол шпагой, и т. п.[247] Наиболее яркий пример — описание боев на копьях в Сент-Энглевере (близ Кале), продолжавшихся 30 дней подряд, за исключением пятниц. Фруассар подробно повествует о каждом дне, каждом столкновении каждого участника с его противниками, вооружение каждого из них[248].

Но идеал Фруассара, предел всех его мечтаний — жизнь при дворе графа Гастона де Фуа: «Я много бывал при дворах королей, герцогов, принцев, графов и высоких дам, но я никогда не видел такого, который понравился бы мне более, ни такого принца, который бы больше блистал по части военных подвигов, чем был граф де Фуа. Можно было видеть в залах и покоях при его дворе доблестных рыцарей и оруженосцев, прогуливающихся взад и вперед и беседующих о войнах и любви; и не слышно было, чтоб говорили там о чем-либо другом, и поистине сама слава нашла прибежище здесь»[249]. Идеал сеньора, рыцаря и человека, по мнению Фруссара, — сам граф Гастон де Фуа. Хронист в привлекательнейших красках обрисовывает своего героя, добавляя: «Он был столь совершенен во всем и столь образован, что всех похвал было бы недостаточно. Он любил то, что должен был любить, и ненавидел то, что должен был ненавидеть»[250]. Между тем этот «совершенный», «идеальный» рыцарь и человек, как видно из описания того же Фруассара, был жестоким и коварным: достаточно было одного лишь подозрения, чтобы загубить собственного сына.

Хронист восторженно слушал при дворе графа де Фуа бесконечные рассказы рыцарей, которые стекались сюда «из всех стран» благодаря «доблести этого сеньора»[251]. Фруассар посвящает многие страницы своей хроники этим рассказам — и эти страницы служат яркими иллюстрациями того, каковы были сами рыцари. Например, один из наиболее плодовитых рассказчиков, гасконский оруженосец де Молеон, повествует о том, как он орудовал с целым отрядом бригандов (наемников) в Южной Франции, как обогащались он и его товарищи за счет выкупов, а также благодаря вероломным захватам различных замков и даже городов, как они служили разным сеньорам — в зависимости от того, какая служба их больше устраивала, и т. д.[252]

Феодально-рыцарская мораль освящала общественное неравенство и насилие господствующего класса. У Фруассара и не делается фактически никакого различия между дворянами и бригандами. В источниках того времени наемники обычно именуются бригандами, что обозначало легковооруженных пехотинцев. Печальна была их слава в период Столетней войны: впоследствии бригандами стали именовать вооруженных грабителей на большой дороге.

Описывая деятельность бригандов-дворян, Фруассар применяет к ним те же выражения и эпитеты, что и к самым идеальным рыцарям. Правда, хронист отнюдь не скрывает того, какие бедствия принесли Франции так называемые «большие компании» (банды наемников), и прямо говорит, что это было зло[253]. Но в то же время, когда его герои-рыцари начинают фактически заниматься тем же, то они нисколько не осуждаются.

У Фруассара мы находим классические образцы дворян-бригандов. Таковы Эсташ д'Обершикур, Арно де Серволь (из знатного рода Талейран-Перигор), Пердюка д'Альбрэ, Арно Аманье д'Альбрэ — зять королевы Франции, Эмериго Марсель, вышеупомянутый де Молеон. Богатый материал, столь старательно собранный Фруассаром об этих «героях», послужил затем, как уже было сказано, одним из основных источников для книги французского историка Дюлора. В ней выносится строгий приговор героям Фруассара. Сам же Фруассар не только с интересом и удовольствием описывает их «мужественные деяния», но и подчеркивает удивительную благосклонность к наиболее «знаменитым» из этих храбрецов представителей господствующего класса, в частности самих королей и знатных дам. Например, рыцарь Эсташ д'Обершикур удостоился любви и руки красавицы Изабеллы Юлихской, племянницы английской королевы. Эта дама, как говорит Фруассар, «полюбила монсеньора Эсташа за его доблесть и храбрые подвиги, о которых слышала ежедневно»[254]. «Подвиги» же эти заключались в следующем: он «распоряжался как полный хозяин в Шампани» и «нажил там огромное состояние благодаря выкупам и перепродаже городов и замков, а также и тем, что (отдельные местности) страны и дома откупались от поджогов (со стороны людей д'Обершикура), и еще благодаря пропускам, которые он выдавал, ибо никто, будь то купец или кто другой, не мог ни ездить в ту или иную сторону, ни выходить из добрых городов, разве что с опасностью для себя»[255]. Пердюка д'Альбрэ пользовался расположением принца Уэльского[256]: он лишь «изредка», как говорит Фруассар, переходил на сторону французского короля, а в общем верно служил английскому в течение более чем 30 лет[257]. Пердюка д'Альбрэ отличился при подавлении восстания Уота Тайлера. Он находился в это время в Лондоне вместе с большим отрядом бригандов. Когда Уот Тайлер был предательски убит и толпа восставших ринулась против королевских слуг, подоспели 7–8 тысяч бригандов на помощь королю[258]. В следующей году Пердюка (получил от английского короля баронию Шомон в Гаскони[259]. Арно де Серволь (по прозвищу «Протопоп»), повергавший в трепет своими разбоями даже самого папу за стенами Авиньона (1357 г.)[260], стал другом герцога Бургундского Филиппа Смелого и крестным отцом его сына и так возвысился, что ему неоднократно поручалось командование большими отрядами от имени короля[261].

У Фруассара, насквозь пропитанного рыцарскими идеалами, выработалось и соответствующее представление об идеальном образе рыцаря. Но это отнюдь не образ знаменитого французского полководца Бертрана Дюгеклена, благодаря деятельности которого в руках англичан к концу правления Карла V осталось лишь 5 городов (Кале, Брест, Шербур, Бордо и Байонна) с округами, хотя Фруассар и останавливается весьма подробно на походах Бертрана и на различных военных столкновениях, в которых он участвовал[262]. Говоря о Бертране, Фруассар скуп на эпитеты, которыми он постоянно награждает других рыцарей. Видимо, Фруассару мало импонировал метод ведения войны Бертрана, непривычный для «истинных рыцарей»: Бертран избегал крупных сражений и старался нападать неожиданно на отдельные отряды англичан, постепенно изнуряя таким образом противника. Кроме того, для совершенного рыцаря обязательна была «куртуазность», т. е. рыцарь должен был быть всегда приветлив в обращении и обладать изящными манерами, чего недоставало Бертрану — человеку по натуре суровому, грубому, не получившему никакого образования. Это часто шокировало рыцарей, с которыми ему приходилось сталкиваться, и в их глазах отнюдь не искупалось тем, что на войне Бертран был самым честным воином, до конца преданным делу борьбы Франции против английских завоевателей.

Как известно, Карл V, сумевший должным образом оценить заслуги Бертрана, назначил его коннетаблем Франции, хотя тот происходил из бедной дворянской семьи Бретани, а после смерти Бертрана распорядился похоронить его в Сен-Дени, в усыпальнице французских королей. Но Фруассару гораздо ближе, маршал Бусико — по выражению хрониста, «самый доблестный рыцарь». Он отправился в 1396 г. в крестовый поход против турок, попал к ним в плен во время битвы при Никополе и смог вернуться во Францию лишь после уплаты огромного выкупа. Как говорит о нем К. Маркс, это был «главный авантюрист и Дон-Кихот французов»[263].

Однако сформируется уже новое представление, которое окончательно одержит верх в период политической централизации. Может быть, самым ярким фактом, характеризующим Бертрана Дюгеклена, является то, что Жанна д'Арк глубоко чтила его память: когда Жанна д'Арк выступила на защиту Франции против англичан (1429 г.), она послала вдове Бертрана Дюгеклена свое кольцо[264]. Популярность Бертрана среди французского народа была очень велика, и недаром Бертран с полной уверенностью заявил принцу Уэльскому (у которого в тот момент находился в плену): «Нет такой прядильщицы во Франции, которая не трудилась бы над пряжей ради уплаты за меня выкупа»[265].

5. Королевские историографы в период борьбы за coздание цeнтpaлизoвaннoгo государства

Официальные историографы королевства верно служат возвеличиванию королевской власти в ее борьбе за централизацию страны — и именно эта черта для них наиболее характерна.

С этим связано и их стремление всячески возвеличить положение Франции на международной арене. Они рассказывают, как соседние государства обращаются к французским королям за помощью и посредничеством, что стало особенно частым в конце XIV в., после побед Франции над Англией. Историограф Карла VI старательно регистрирует со всеми подробностями, как обращаются к французскому королю за поддержкой самые различные государства. В 1395 г. дож Генуи даже предложил Карлу VI сюзеренитет над Генуэзской республикой. Историограф Карла VI говорит по этому поводу: «Взвесив качества и величие всех истинно христианских государей, они решились подчиниться верховной власти нашего короля»[266]. Посылают делегации во Францию Болонья и Флоренция, прося помощи против герцога Миланского, стремившегося подчинить себе эти две республики. По выражению того же хрониста, они обратились к французскому королю как к «главному защитнику притесняемых иноземных народов[267].

Когда Венгрия просила помощи против султана Баязида (1396 г.), то, по словам того же хрониста, посланцы говорили, что Венгрия безвозвратно погибнет, если французский король ответит отказом[268]. В следующем году к французскому королю впервые, как утверждает историограф Карла VI, обратился и византийский император, тоже искавший союзников в борьбе с Баязидом[269]. Наконец, прибывают и посланцы от королевы Маргариты Датской, возглавлявшей Кальмарскую унию. Дания стремилась уладить и укрепить свои отношения с Францией путем брака племянницы королевы Маргариты с представителем французского королевского дома (1400 г.)[270].

Подобные факты свидетельствуют, по мнению историографа Карла VI, о силе Французского королевства и его сплочении. Однако о единстве страны говорить было еще рано, хотя в XIV в. были достигнуты определенные успехи. Это нашло свое отражение и в новых, по сравнению с Фруассаром, взглядах, выраженных д'Оржемоном, историографом Карла VI и автором «Нормандской хроники». Для них враги короля Франции, мешавшие осуществлению его политики, — графский род д'Аркуров, Карл Наваррский и его родичи и другие сеньоры — не просто личные враги короля, ведущие с ним и его сторонниками узаконенную стародавними обычаями феодальную войну, а злейшие враги «всего королевства Франции»[271]. Таким образом, само понятие измены у этих хронистов иное, чем у Фруассара. Д'Оржемон показывает, как власть Карла V распространяется даже на Бретань, известную своим сепаратизмом, — и это благодаря тому, что, по его мнению, население Бретани стремилось прочно войти в состав королевства Франции, несмотря на яростное сопротивление герцога Иоанна IV де Монфора.

Автор «Нормандской хроники» также показывает, что центростремительные силы в Бретани не раз одерживали верх над центробежными еще в самом начале междоусобной войны в Бретани[272]. В 1341 г., когда Шарль де Блуа повел наступление на город Ренн, этот город сдался графу, «несмотря на (сопротивление) многих рыцарей, и многие города, которые были (перед тем) на стороне графа де Монфора, сдались Шарлю де Блуа, ибо он был послан французским королем». Жители города Нанта, пишет далее хронист, отказали графу де Монфору в помощи, заявив при этом, что «никогда не будут воевать с Шарлем де Блуа, если он будет направлен сюда королем Франции как сеньор этого города»[273].

Д'Оржемон и другие авторы «Больших хроник», историограф Карла VI и автор «Нормандской хроники» подвергают осуждению все то, что мешает королевской власти в ее усилении. И это прежде всего относится к представителям феодальной знати.

Считая, что первейшая обязанность каждого дворянина — честно и храбро служить королю — и не в силу вассальной присяги, а поскольку он является дворянином королевства Франции, французом — эти хронисты, как будет показано ниже, часто выдвигают против дворян различные обвинения, когда те плохо выполняют свой долг перед королем: они часто обвиняют дворян то в трусости на поле битвы, то в распущенности и чрезмерном стремлении к роскоши, то, наконец, в измене королю. Случаи расправы короля с дворянами-изменниками постоянно отмечаются этими хронистами и рассматриваются как акты правосудия и справедливости.

Более всего доставляли беспокойства окраины Северной Франции, которая являлась костяком объединения страны. Такими окраинами были Бретань и Нормандия. Герцоги Бретани всегда отличались большой самостоятельностью, а бретонская знать — своими сепаратистскими стремлениями. 40–70-е годы XIV в. были заполнены междоусобной войной в Бретани между двумя знатными родами, претендовавшими на герцогскую власть. Хронисты подчеркивают, что значительные слои населения Бретани поддерживали французского короля и лишь отдельные группировки знати, а также и кое-кто из мелких и средних дворян сеяли измену и проливали кровь своих земляков. Известно, что среди воинов знаменитого Бертрана Дюгеклена, рыцаря из Бретани, было много дворян из Бретани, состоявших на службе у французского короля и получавших от него жалованье. Автор «Нормандской хроники», перечисляя города, которыми удалось завладеть графу де Монфору (1341 г.), подчеркивает что «это отнюдь не соответствовало желанию народа (des communes gens), а сделано было силою баронов и рыцарей, которых граф привлек на свою сторону[274].

Пьер д'Оржемон, говоря о политике Карла V в отношении Бретани, делает явный упор на следующие моменты: предательское поведение группы сеньоров во главе с герцогом Иоанном IV де Монфором (он ввел на территорию Бретани большое количество английских войск) после того, как последний присягнул Карлу V; мудрая и полезная для Бретани политика Карла V; сопротивление, оказанное войскам герцога со стороны многих городов, не пожелавших принять к себе англичан; недовольство, которое затем вызвала со стороны населения Бретани финансовая политика графа, так что недовольные «страстно умоляли» короля «найти средство против всего этого»[275].

Неспокойно было и в Нормандии. Правда, она уже с начала XIII в. вошла в состав королевского домена, а города Нормандии были тесно связаны торговлей с парижским районом. Сепаратистские тенденции там были далеко не так сильны, как в Бретани. Но все же и здесь имелась крепкая группировка феодальной знати, стремившаяся заставить короля считаться с ее личными интересами. Главным врагом короля выступал графский род д'Аркуров, который поддерживали многие знатные семьи Нормандии. Выше уже говорилось о поведении графа д'Аркура, Карла Наваррского и их сторонников, которых Фруассар не только не считал изменниками, но даже сочувствовал им. Совсем иная картина предстает в сочинениях других представителей дворянской историографии.

Автор «Нормандской хроники» прямо говорит об измене нормандских сеньоров и об их союзе с бретонскими сеньорами, сторонниками графа де Монфора. И те и другие, утверждает хронист, «путем предательства (интересов французского короля) объединились с графом де Монфором, а также заключили союз с королем Англии ради подарков и обещаний» (1342–1343 гг.)[276]. В «Больших хрониках» особо подчеркивается, что когда Эдуард III начал новое наступление во Франции (оно завершилось битвою при Креси), то специально шел через Нормандию, где у него были союзники: «по настоянию Жоффруа д'Аркура, который его вел и сопровождал, начал он эту страну разорять и предавать огню»[277].

Положение в Нормандии значительно осложнилось, когда подрос будущий заклятый враг правящей династий Карл Наваррский (он родился в 1332 г.). Нормандские сеньоры, как было сказано, сумели привлечь на свою сторону часть городов Нормандии. Они воспользовались недовольством населения из-за налогов — этого всегдашнего больного вопроса в жизни французских городов: когда в 1356 г. был объявлен сбор эд (в состав эд была включена и габель) для короля на ведение войны с англичанами, то Карл Наваррский и граф Иоанн д'Аркур громогласно объявили, что на территории их владений габель никогда не взималась и взиматься не будет. С точки зрения Пьера д'Оржемона, такое поведение нормандских дворян в тяжелое для Франции время может быть расценено лишь как самое враждебное по отношению к французскому королю. Слова графа д'Аркура он характеризует как «спесивые и оскорбительные, (направленные) против короля», а о Карле Наваррском говорит, что он «замышлял многие вещи во вред, в ущерб и против чести короля и монсеньора, его старшего сына[278], и всего королевства Франции»[279].

Но противники французских королей из числа французских же дворян были не только в Бретани и Нормандии: королевские историографы вынуждены признать, что они были даже на территории исконных владений правящей династии — Иль-де-Франс. Автор части «Больших хроник» от 1340 до 1350 г. так говорит по поводу продвижения армии английского короля в сторону Парижа в 1346 г., незадолго до битвы при Креси: «И дабы написать правду для потомков наших, (скажу, что) те места, где побывал король Англии и его сын, были, как тогда считалось, главными местами жительства и личными поместьями короля Франции; посему было большим бесчестьем для королевства и также явным предательством, что никто из знатных людей Франции не выставил вон короля Англии, который пребывал в течение шести дней в собственных жилищах короля, и притом в самой сердцевине Франции»[280].

Автор «Нормандской хроники», выступая в поддержку политики правящей династии, стремится, будучи сам нормандским дворянином, осветить положительные-стороны в позиции нормандского дворянства. Описывая военные действия против англичан в Нормандии в 1357 г., он говорит, что здесь «в это время, а также и впредь» храбро стояли за короля из династии Валуа как «за своего законного сеньора»[281]. Он останавливается, в частности, на борьбе в районе Кана, где англичанам оказали мощное сопротивление «рыцари, состоявшие тогда на службе у регента, и другие, которые не были на жалованье, и очень мужественно сражались в то время те, кто был из этой страны»[282].

Верные служители королевской власти, официальные историографы всячески восхваляют или оправдывают политику короля. Фруассар тоже нередко хвалил французских королей, но за чисто рыцарские, с его точки зрения, качества, а вовсе не за их достоинства как правителей страны: последнее Фруассара интересовало меньше всего. Д'Оржемон и другие хронисты данной группы, напротив, стремятся прежде всего показать мудрость, справедливость того или иного короля в его борьбе за установление порядка в стране. Для достижения этой цели они считают очень важным, чтобы король лично объезжал свои владения и в особенности окраины королевства. Например, в «Больших хрониках» рассказывается, как Филипп IV Красивый в течение всей зимы 1303 г. объезжал область Тулузы и Альбижуа, где и «мелкий люд», и дворяне «были смущены советами злых людей»[283]. В результате поездки король «привлек к себе сердца всех», и ему была обещана эд для борьбы «против всех врагов королевства», в частности против фламандцев[284]. Историограф Карла VI уделяет много внимания посещению Карлом VI Аквитании (1389 г.) в ответ на многочисленные жалобы со стороны населения. Король, говорит хронист, «был возмущен грубостью, насилиями и вымогательствами королевских чиновников и местных городских властей»; он сурово наказал этих людей, а «незаконно обиженным оказал помощь»; множество судебных дел он лично разобрал с помощью местных сеньоров; всех провинившихся чиновников отрешил от должности[285] и т. д.

В произведениях официальной историографии чувствуется стремление не только восхвалять деятельность королей, но и как-то объяснять, оправдывать их поступки. В этом смысле поразителен отрывок из «Больших хроник», посвященный падению Кале. Мужественные защитники города переживали тяжелейшую блокаду (сентябрь 1346 г. — август 1347 г.), но не желали сдаваться английскому королю, пока сохранялась надежда на помочь Филиппа VI. А тот явился с огромной армией под стены города, рассчитывая чисто «по-рыцарски» договориться с английским королем о «месте и времени сражения». Не договорившись, он, не сделав ни одной попытки пробиться к городу, отступил со всей армией, несмотря на мольбы жителей Кале, доведенных до последней степени отчаяния. В «Больших хрониках» это событие освещается явно тенденциозно. Там сказано, правда, что король отправился на выручку Кале слишком поздно, но далее говорится, что укрепленный лагерь англичан был неприступен и подойти к городу было невозможно как с суши, так и с моря (где стоял английский флот). И тут же упор делается на то, как помогал Филипп VI жителям Кале, которым после капитуляции пришлось покинуть город: король, в частности, «издал ордонанс о том, чтобы все вакантные должности были переданы гражданам Кале, ибо они честно служили ему»[286].

Король у этих хронистов вообще нигде не несет ответственности за свои поступки. Он как монарх не может совершать, согласно их представлению, дурных или неправильных действий. Как последовательные идеологи монархии, хронисты проводят в своих произведениях определенный принцип: отвечает за все не король, а лишь королевские советники. Например, ответственность за тяжесть налогов при Филиппе IV Красивом, вызывавших всеобщее недовольство, целиком взваливается на Ангеррана де Мариньи, главного советника короля по всем государственным вопросам[287]. В «Больших хрониках» даже приводится полностью 41 статья обвинительного акта против Ангеррана де Мариньи, осужденного на смертную казнь при следующем короле — Людовике X. Любопытна первая статья, гласящая, что «король Филипп при жизни своей говорил, что Ангерран вводил в обман и его и все его королевство и много раз находили его плачущим из-за этого в своих покоях»[288].

Для характеристики взглядов на королевскую власть, господствовавших в официальной историографии, наибольший интерес представляет та часть «Больших хроник», где дается описание событий 1356–1358 гг. (автором ее, как уже говорилось, является Пьер д'Оржемон).

Это был трудный для королевской власти период: за разгромом королевских войск при Пуатье последовало столкновение короля с Генеральными штатами, которое вылилось в восстание как в Париже, так и в ряде других городов. В то же время вспыхнуло одно из крупнейших крестьянских восстаний средневековья — Жакерия. Исключительно тяжелым было экономическое положение Франции. Повсеместное разорение страны оставило долго незаживавшие раны. Понятно, что в такой сложной обстановке королю (точнее — дофину Карлу, который был в то время регентом королевства) приходилось постоянно лавировать между отдельными сословиями и политическими группировками, постоянно Искать себе союзников и постоянно менять тактику: то идти на уступки, то вновь наступать.

Политика королевской власти в лице дофина Карла, (будущего Карла V) описывается д'Оржемоном в самых благожелательных тонах. Противников же короля он изображает лишь с самой отрицательной стороны. Он постоянно подчеркивает мудрость и рассудительность дофина, сумевшего успешно выйти из тяжелого положения и расправиться с врагами, такими, по мнению хрониста, злейшими для королевства людьми, как Этьен Марсель и Карл Наваррский.

В «Больших хрониках» наиболее подробно, по сравнению с другими хрониками, рассказано о всех перипетиях борьбы между дофином и Генеральными штатами. Это не случайно. Д'Оржемону надо было показать возможно ярче решающую роль дофина в установлении в стране настоящего, по его мнению, порядка. При этом он старается воздать должное и советникам дофина: по словам хрониста, дофин успешно действовал в этой обстановке «как вследствие природного разума, так и благодаря мудрым решениям своих советников»[289]. Дофин, как известно, отнюдь не желал соглашаться с требованиями Генеральных штатов, и ему оставалось лишь всячески оттягивать время для принятия окончательного решения.

Но дело заключалось для д'Оржемона не только в том, чтобы показать мудрость дофина Карла. В глазах д'Оржемона движение 1356–1358 гг. достойно было всестороннего осуждения по двум основным причинам: во-первых, оно явно нарушало установившийся монархический принцип, а именно — что Генеральные штаты должны действовать в полном контакте с королевской властью и не преступать своих полномочий (аналогичная же роль отводится и парламенту), как случилось теперь — и почти исключительно по вине депутатов третьего сословия; во-вторых, движение возглавлялось теми людьми (Этьен Марсель и его сторонники), которые, прибегнув для достижения своей цели к помощи врагов французского короля, в частности англичан, выступали, таким образом, как прямые изменники.

Генеральные штаты, по словам д'Оржемона, «имели намерение управлять королевством в результате выполнения тех требований, которые они предъявили упомянутому монсеньору герцогу»[290]. Как известно, Генеральные штаты (в основном депутаты третьего сословия) выступили с критикой деятельности королевского правительства, произвели проверку всех его расходов, поглотивших огромные денежные средства, растраченные совсем не по назначению; потребовали увольнения и наказания королевских советников, повинных в этих злоупотреблениях, и назначения новых советников по указанию Генеральных штатов. Трудности, переживаемые Францией после поражения при Пуатье, вынудили дофина принять требования Генеральных штатов. «Итак, случилось, что упомянутый монсеньор герцог, дабы укротить ярость означенного купеческого старшины и других из парижан, сделал это и согласился (на это) против своей воли, принужденный к тому грозными речами, зная, что это противоречит здравому смыслу»[291]. Д'Оржемон, будучи королевским чиновником и вдобавок из числа тех, кого требовали уволить, мог лишь враждебно отнестись к требованиям Генеральных штатов и, конечно, считал, что они «противоречат здравому смыслу».

Вскоре последовало издание «Великого мартовского ордонанса» 1357 г., который фактически ставил королевское правительство под контроль Генеральных штатов. Но Париж думал только о себе, пренебрегая интересами других городов, а городская верхушка Парижа в свою очередь не считалась с остальной массой парижского населения. Д'Оржемон с явным удовлетворением отмечает, что «многие добрые города, когда узнали и увидели всю беззаконность действий означенных главных правителей, которых бы по 10 или 12, или около этого, отказались от участия в их делах и не пожелали платить (налоги)»[292]. Он всячески старается показать, насколько неудачны были все начинания Генеральных штатов — и не только в области финансовой политики, но и в делах управления вообще. О 22 сановниках (в их числе, как уже было сказано, находился и сам д'Оржемон), отрешенных от должности, д'Оржемон говорит, что «многие из них (по-прежнему) пребывали в Париже, и каждый, кто желал о чем-либо говорить с ними или обратиться к ним с какой-нибудь просьбой, мог в любой день видеть их»[293]. И д'Оржемон прямо заявляет, что эти сановники «вообще никогда не оставляли своих обязанностей»[294]. Этим он, очевидно, хотел сказать, что население обращалось с большей охотой и относилось с большим доверием к прежним королевским чиновникам, чем к лицам, назначенным на их место Генеральными штатами.

Далее д'Оржемон рассказывает, как новые должностные лица в счетной палате, назначенные Генеральными штатами, оказались не в состоянии справиться со своей работой: «Они отправились в Большой совет[295] и сказали, что необходимо вернуть в палату тех, кто в ней раньше был, чтобы они показали, как нужно вести дела в палате…»[296]. То, что Генеральные штаты решили столь энергично вмешаться в дела управления государством, является, с точки зрения д'Оржемона, совершенно недопустимым. Во всей деятельности Генеральных штатов, точнее — движения, возглавляемого Этьеном Марселем, д'Оржемон не нашел ни одного законного действия, ни одного полезного для страны начинания.

В соответствии с вышесказанным находится и отношение д'Оржемона к Этьену Марселю и его сторонникам. Д'Оржемон называет их «лживыми и злыми» людьми, которые выступают против «регента, своего законного сеньора»[297]. Этьена Марселя и его сторонников, а также и Карла Наваррского, находившегося в союзе с Парижем и некоторыми другими городами, д'Оржемон выставляет как прямых изменников королю. Он подробно останавливается на том, как Карл Наваррский с ведома Этьена Марселя ввел в Париж отряд английских наемников, и заявляет, что «парижский народ охотно перебил бы их всех, но купеческий старшина и прочие правители не потерпели бы этого»[298].

Итак, д'Оржемон относится к городскому движению 1356–1358 гг. явно враждебно. Но было бы неправильно. считать, что он вообще настроен против городов. Он видит в них возможного и полезного союзника королевской власти в затруднительные для нее моменты.

Д'Оржемон всегда старательно подчеркивает благоприятные для дофина моменты в позиции городов по отношению к королевской власти, а в некоторых случаях и в позициях отдельных групп городского населения. Он не скрывает удовлетворения, когда Генеральные штаты и Этьен Марсель терпят неудачи, пытаясь привлечь на свою сторону города. Дело в том, что французские города никогда не забывали и о собственных, местных интересах, так что король всегда мог рассчитывать на поддержку и помощь во всяком случае некоторых из них. Как показывает д'Оржемон, дофин так и поступил в 1356 г.: не договорившись с Парижем, он «приказал разослать некоторых королевских советников по бальяжам королевства, чтобы просить означенную эд у добрых городов»[299].

В 1357 г. дофин, воспользовавшись благоприятной ситуацией, объявил правителям Парижа, что «не желает более иметь опекунов», и «к великому прискорбию» последних стал сам объезжать «добрые города», обращаясь к ним за помощью[300]. В 1358 г., вскоре после восстания в Париже в феврале этого года и убийства двух маршалов на глазах дофина, Этьен Марсель и эшевены Парижа разослали письма различным городам с сообщением о случившемся и призывом к союзу с парижанами[301]. Но агитация успеха не имела, ибо, заявляет д'Оржемон, «многие города… держали сторону регента, своего законного сеньора»[302].

Вне восставшего Парижа дофин мог найти крепкую опору, и ему легко было перенести очередное заседание Генеральных штатов (из Парижа в Компьень, где оно и состоялось 4 мая 1358 г. «На это парижане сильно прогневались, но большая часть остальных городов очень этому обрадовалась», — подчеркивает д'Оржемон[303] (представителей от Парижа на собраний в Компьени не было). Д'Оржемон делает упор на то обстоятельство, что не только вне Парижа дофин-регент имел много сторонников среди горожан, но и в самом Париже. Он противопоставляет Этьена Марселя и его сторонников остальной массе парижского населения. В то время как первые у него именуются людьми «лживыми и злыми»[304], вторые называются не иначе, как «добрые граждане города Парижа»[305].

Автор «Нормандской хроники» останавливается на этих событиях лишь очень кратко, но мнение его о них полностью соответствует мнению д'Оржемона. Относительно политики Генеральных штатов автор «Нормандской хроники» говорит, что «все это они делали для того, чтобы лишить регента его владений и власти»[306]. Этьен Марсель и Карл Наваррский — оба в равной степени показаны в «Нормандской хронике» как изменники, как злейшие враги французского короля. Этот хронист рассказывает, как Карл Наваррский перед огромным стечением народа стал жаловаться на короля Иоанна II и ругать регента: «Некоторые люди считали его слова лживыми и вероломными, но возражать ему не смели, так как он был принят и признан верховными правителями города Парижа»[307]. Он рассказывает далее, как Этьен Марсель потихоньку ночью освободил англичан, которых парижане держали под стражей, с помощью одного человека — по словам хрониста, «из числа его сторонников и предателей своего сеньора»[308].

Итак, взгляды д'Оржемона и автора «Нормандской хроники» на события 1356–1358 гг. совсем иные, чем у Фруассара.

Взаимоотношения между третьим сословием и королями занимают в хрониках, представляющий собой официальную историю Франции, особое место — и прежде всего это относится к «Хронике Карла VI». Дело в том, что к концу XIV в. города еще больше стали проявлять свою силу. Париж волновался больше, чем когда-либо прежде (восстания 1380 и 1382 гг.), как бы готовясь к следующей схватке — в 1413 г. Это нашло свое отражение в хронике историографа Карла VI, где показана политическая деятельность городской верхушки и ее представителей в королевской администрации, т. е. нарождающегося и набирающего силу третьего сословия. В этой связи в изложении событий историографом Карла VI можно выделить следующие характерные моменты: 1) рассказывая об обсуждении тех или иных важных вопросов, он, как правило, отмечает, что наряду с представителями дворянства и духовенства в решении дела принимали участие «наиболее влиятельные из буржуа»; 2) он особо отмечает роль в событиях 80-х годов XIV в. лиц, являвшихся выходцами из среды богатых горожан, — таких как канцлер королевства Милон де Дорман, президент парламента Арно де Корби[309], адвокат парламента Жан де Марэ, военный казначей Жан ле Мерсье, наконец, сам Пьер д'Оржемон[310]. Хронист сопровождает их имена хвалебными эпитетами, вроде «муж, выдающийся не только красноречием, но и своими знаниями, своею преданностью (королю)» и т. п., а в уста их вкладывает блестящие речи. Интересна речь д'Оржемона[311], якобы произнесенная им на совещании принцев-регентов сразу же после смерти Карла V, когда между ними уже начались споры из-за власти (герцог Анжуйский требовал на правах старшего брата подчинения от двух других братьев — герцогов Бургундского и Бурбонского): д'Оржемон говорит о необходимости единства как залога блестящего будущего королевства Франции.

Но, пожалуй, наиболее любопытной является речь канцлера королевства Милона де Дормана, произнесенная им в 1380 г. перед толпой взбунтовавшихся парижан. Канцлер, как рассказывает хронист, объявил о решении короля удовлетворить требования парижан и в заключение сказал: «Действительно, пусть короли сто раз отрицают это, но правят они Лишь с согласия народа, сила которого и делает их грозными (для врагов); и как труд подданных придает блеск величию короля, так и заботливость короля должна неустанно содействовать их благополучию, дабы они могли пребывать в мире и довольстве[312]. Это красноречивый призыв к городам поддерживать политику короля во имя их же собственного блага и, видимо, своеобразный прием для усиления авторитета королевской власти: ведь оратор провозглашает подобные принципы свободы и прав «народа», выступая от имени самого короля!

Но историограф Карла VI отмечает вместе с тем и сложность взаимоотношений между городской верхушкой и королевской властью. Он показывает в своей хронике это колеблющееся положение богатых горожан, которые боятся в одно и то же время и народного движения, и нажима со стороны королей. Он, например, рассказывает о том, что герцог Анжуйский, один из регентов при малолетнем короле, после городских волнений 1380 г. в течение 1381 г. семь раз напрасно созывал совещание с участием наиболее видных горожан с целью выбрать удобный момент для издания нового ордонанса о налогах: именитые граждане городов, как говорит хронист, «хранили в ответ на это глубокое молчание», зная, что «народ ворчит»[313]. А во время восстания «молотил» (1382 г.) «первые буржуа города» покинули Париж и переправили все свое имущество в другие места, «не желая быть причастными к оскорблению, наносимому восставшими королю»[314]. Хронист показал также, что королевское правительство в свою очередь то видит опору своей власти в лице городской верхушки, то боится вспышки недовольства с ее стороны. Хронист говорит, что перед походом во Фландрию герцогу Бургундскому (одному из регентов королевства) пришлось созвать «первых буржуа города» Парижа и красноречиво уговаривать их заниматься обычными делами и оставаться верными королю[315].

То, что официальные историографы королевства, а также автор «Нормандской хроники» видели в городах опору королевской власти (считая вместе с тем, что королю следует вести себя с этим союзником весьма осмотрительно), имело следствием иное, по сравнению с Фруассаром, отношение к вопросу о военной силе городов В то время как Фруассар относится к горожанам-воинам с презрением, д'Оржемон и автор «Нормандской хроники» воздают им хвалу. Даже когда речь в «Больших хрониках» идет о врагах короля — фламандцах, то отмечается преимущество их боевого порядка перед рыцарским строем: «Из-за множества копий, которые густо держали фламандцы перед собой, тесно (прижавшись друг к другу), не мог благородный граф Роберт[316] ни расстроить (их ряды), ни пройти сквозь них»[317]. Автор «Нормандской хроники» пишет, что при Креси отряд горожан Орлеана на поддался общему бегству, а остался при короле и почти целиком погиб[318]. Этот же хронист, рассказывая об осаде англичанами города Блэ[319], говорит, что англичане ничего не достигли благодаря энергичным действиям одного из защитников города — Милона де Отрона, «хотя он и был не рыцарем, а буржуа из Тулузы…»[320].

Особенно интересно остановиться на описании в «Больших хрониках» взятия англичанами Кана в Нормандии[321], о чем пишет также и Фруассар. В «Больших хрониках» изображается совсем иначе, чем у Фруассара, поведение горожан, Кана, как и действия коннетабля и крупного сеньора графа де Танкарвиля. Горожане Кана показаны как храбрые, самоотверженные защитники города, а поведение вышеупомянутых сеньоров представлено как не внушающее никакого доверия[322]. «Народ защищался изо всех сил, особенно возле бойни, а также на мосту, так как там была наибольшая опасность. И женщины, как говорят, чтобы помочь, притаскивали своим мужьям двери и окна от домов[323], а также вино, чтоб они были храбрее в бою… И сражались они с утра до вечера». А коннетабль и граф де Танкарвиль ушли из замка и укреплений в город[324] — не знаю, почему они так сделали, — и тотчас же были взяты англичанами в плен и отправлены в Англию».

Ниже мы увидим, что эти хронисты, в отличие от Фруассара, показывают, что в это время рыцарство в качестве военной силы уже клонилось к упадку и что пехота — не иноземная, а из французских же горожан — должна стать активным элементом во французской армии.

В военном отношении XIV век ознаменовался крупнейшими поражениями французских рыцарей на поле битвы, и эти поражения произвели сильнейшее впечатление на соседние страны. Знаменитый Петрарка по этому поводу писал: «Во времена юности моей британцы, которых именуют англами или англичанами, считались самыми трусливыми среди варварских народов; теперь же это народ очень воинственный. Он опрокинул старинную военную славу французов победами столь многочисленными, столь неожиданными, что те, которые в былые времена уступали презренным шотландцам…, так разорили целиком и полностью все королевство огнем и мечом, что мне, проезжавшему недавно через него по (собственным делам), трудно было убедиться, что то была страна, которую я видел прежде»[325]. Но эти поражения французских рыцарей не были подобны прежним: здесь рыцари были разбиты в результате столкновения с новой военной силой — пехотой, притом пехотой иного качества, чем та, какая до сих пор принимала участие в сражениях.

Переломным моментом считается битва при Куртрэ 1302 г.[326] Во фламандском войске насчитывалось всего около десятка конных рыцарей — командующие и их оруженосцы, остальные же вместе с горожанами сражались пешими. Старое рыцарское ополчение уже не соответствовало новым экономическим и политическим условиям. Как говорит Ф. Энгельс, «пока продолжался период расцвета феодализма, до конца XIII века, кавалерия вела все сражения и решала их исход. С этого момента дело меняется…»[327]. Создавалась база для нового контингента войск: горожане становятся все более богатыми и сильными, крестьянство постепенно освобождается от крепостной зависимости. С другой стороны, рост королевской власти влек за собой и необходимость в новом войске. Ф. Энгельс говорит по этому поводу: «Вести борьбу против феодальных порядков с помощью войска, которое само было феодальным, в котором солдаты были более тесно связаны со своими непосредственными сюзеренами, чем с командующими королевской армией, — это, очевидно, означало вращаться в порочном кругу и не сдвинуться с места. С начала XIV века короли стремятся поэтому освободиться от этого феодального войска, создать собственное войско»[328]. Франция в области военного дела неизмеримо отставала от Англии, где были проведены при Эдуарде III военные реформы, которые обеспечили ей целый ряд блестящих побед над Францией во время Столетней войны.

Ф. Ло в обстоятельном исследовании наиболее крупных сражений показывает, что французы в начальный период Столетней войны никак не могли усвоить тактику сочетания действий пехотинцев со спешивающимися рыцарями[329].

При Филиппе VI Валуа в некоторых городах стали подготавливать свои отряды стрелков, ибо наемники бывали очень ненадежными, но это начинание успеха не имело как из-за противодействия со стороны реакционной части дворянства, так, в конечном итоге, и из-за самого короля: Филипп VI был страстным поклонником старины, истинно «рыцарских» методов ведения боя, и какие-либо нововведения в области военного дела были ему абсолютно чужды.

Иоанн II всячески старался возродить «добрые рыцарские» начала в военном строе и даже основал так называемый орден Звезды, который просуществовал лишь 4 года, до битвы при Пуатье, где погибли все рыцари, входившие в его состав.

Карл V решительно идет по новому пути: главную роль в военных силах королевства он отводит наемным войскам, и прежде всего из числа французов. При Карле V издаются постановления, предписывающие всем жителям как города, так и деревни вооружаться в соответствии со своим достатком и постоянно упражняться в стрельбе из лука и арбалета[330]. Но при Карле VI, когда происходит возрождение феодальной реакции по всем линиям, заведенный при Карле V порядок отменяется. Острая классовая вражда[331] между дворянами и недворянами служила сильным препятствием прогрессу в области военного дела. Французскую знать постоянно преследовал страх перед растущей силой городов, и страх этот особенно возрос после городских восстаний 1380–1382 гг.

Пьер д'Оржемон и другие авторы «Больших хроник», автор «Нормандской хроники» и историограф Карла VI много говорят о крупнейших поражениях рыцарского войска при Куртрэ, Креси, Пуатье, Никополе. При этом основная мысль хронистов заключается в том, что рыцарское ополчение с его старыми методами ведения боя уже не может больше удовлетворять требованиям короля, хотя хронисты и отдают должное храбрости французских рыцарей. Не останавливаясь на всех подробностях в описании указанных сражений, отметим лишь, что хронисты зафиксировали вопиющие недостатки ополчения французских рыцарей по сравнению с их противниками. Хронисты признают, с одной стороны, важную роль английских лучников в деле победы англичан, с другой стороны — крупнейший недостаток французской армии в смысле почти полного отсутствия пехоты и Неумения ее использовать. При Пуатье, как пишет автор «Нормандской хроники», «король Иоанн имел по крайней мере 12 тысяч рыцарей, но мало было у него других бойцов, таких, как лучники и арбалетчики, и поэтому английские лучники попадали более верно (в цель), когда дело дошло до схватки»[332]. Хронист отмечает, скол трагичными для французов оказались результаты такого состава их армии: «Французы так сбились в кучу из-за множества стрел, которые летели прямо им в головы, что большое количество их не в состоянии было сражаться и они падали друг на друга»[333]. Роль пехоты во французской армии часто во время сражения сводилась на нет рыцарями и самим командованием. Выше уже говорилось о поведении французских рыцарей при Куртрэ в оценке «Больших хроник». Относительно битвы при Креси автор «Нормандской хроники» пишет, что генуэзские арбалетчики в начале сражения «выпустили все, какие имели, стрелы, но мало имели их, так как шли очень торопясь и их обоз был (далеко) позади, из-за чего (арбалетчики) вскоре остались без стрел…»[334] В «Больших хрониках» сказано, что французские рыцари «со всей жестокостью напали на арбалетчиков», когда те, оставшись без стрел, бросились бежать, «и многих из них убили», считая их изменниками[335].

В противоположность Фруассару, для которого все сражения являлись лишь демонстрацией рыцарской доблести, подвергается критике тактика рыцарей во время боя, когда они безрассудно бросались вперед на врага, не считаясь с условиями. При Куртрэ французские рыцари, как сказано в «Больших хрониках», «слишком понадеялись на собственные силы»: они «заставили отступить своих пехотинцев, которые находились перед ними, и наступали, и мужественно нападали на них[336], и очень хорошо держались, а сами с помпой и в полном беспорядке набросились на фламандцев»[337]. При Креси король Филипп с частью рыцарей ринулся вперед, «не пожелав, несмотря на советы, дождаться городских отрядов и большей части своего войска…»[338].

В битве при Никополе против турок, где французские рыцари выступали совместно с войсками венгерского короля, они отбросили предложенный им венгерским королем разумный план наступления. Суть этого плана заключалась в том, что впереди должна была идти пехота венгерского короля, уже обладавшая некоторым опытом в войнах с турками, а за нею — следовать французские рыцари с остальной частью венгерской армии. Историограф Карла VI, рассказывая об этом, говорит, что подавляющее большинство французских рыцарей закричало в ответ: «Обычаем французов всегда было не следовать за кем-то, а подавать пример»[339]. Самое большее, на что рыцари согласились, — пообрезать невероятно длинные носы туфель «чтобы легче передвигаться пешком»[340].

Французские рыцари в массе своей, за немногим исключением, упорно держались старых порядков, привычек, принципов поведения, совершенно независимо от того, насколько это разумно с точки зрения успеха военной кампании в целом. Они не желали ни слушать мудрых советов, ни воспринимать новое. Куртрэ, Креси, Пуатье, как это показано у хронистов, ничему их не научили.

Пьер д'Оржемон, историограф Карла VI и автор «Нормандской хроники», безусловно считают, что прямым назначением дворянства является служение королю в качестве военной силы. Но в то же время они высказывают мнение, что не все дворяне и не всегда хорошо выполняют это назначение, и прежде всего потому, что среди дворян в XIV в. более, чем когда-либо процветали распущенность и стремление к роскоши; к тому же они часто занимались грабежом, видя в нем источник легкой наживы. Выше уже говорилось, что Фруассар, не делавший фактически никакого различия между рыцарем и бригандом-грабителем, воспевает все эти качества, не находя в них ничего предосудительного с точки зрения рыцарской морали. Хронисты же, защищающие интересы королевской власти, выступают против того, что мешает дворянам хорошо служить королю. Они приводят факты отрицательного, с их точки зрения, поведения дворянства как бы в назидание ему и показывают, как обрушивается на таких людей справедливая кара со стороны короля. Например, в «Больших хрониках» рассказывается об одном очень знатном человеке Журдэне де л'Иль, которому сам папа дал в жены свою племянницу. Злодеяниям этого человека не было границ. «Он располагал, как говорили, большим количеством воров, убийц, людьми самыми грязными и такими, которые грабили и обирали добрых людей, духовных и светских, и затем приносили ему награбленное и похищенное». В конечном итоге Журден де л'Иль предстал перед судом парламента и по приговору последнего был повешен (1323 г.)[341].

У историографа Карла VI приведен рассказ о разбойничьих действиях графа де Перигора[342]. Граф стоял во главе целой банды бригандов и незаконнорожденных из знатных семей и ежегодно совершал грабительские экспедиции по всей прилегающей к его владениям области. Никакие уговоры на него не действовали, и король вынужден был послать против него войско. Граф был схвачен, привезен в Париж и по приговору парламента лишен всех владений, которые передали брату короля герцогу Орлеанскому (1398 г.). Роскошь и распущенность настолько, по отзывам современников, возросли в XIV в., что многие считали крупные военные поражения французских рыцарей наказанием, ниспосланным свыше. Такова и точка зрения, высказанная в «Больших хрониках»: «Спесь чрезмерно возросла во Франции, особенно среди знатных (а также) и среди некоторых других; выражалась она во властолюбии сеньоров, и в страсти их к богатству, и в безнравственности в смысле одежды и различного платья, которые стали входить в обычай в королевстве Франции…» Далее следует красноречивое описание мод, заведенных дворянами и поражавших умы современников. Эти моды в основном сводились к тому, что одежда была чрезмерно короткой и настолько тесной, что человек не мог без посторонней помощи ни одеваться, ни раздеваться: «Когда его раздевали, казалось, что с него сдирают кожу…» Концы рукавов свешивались чуть ли не до земли; ноги были обуты в туфли с крючковатыми носами длиною в два фута и даже более. Одетый таким образом человек, «походил скорее на жонглера, чем на кого-либо другого»[343]. Важно отметить, что все, изложенное выше, написано в «Больших хрониках» в связи с поражением французских рыцарей при Креси. Не менее красноречив историограф Карла VI, когда он описывает поведение французских рыцарей в лагере крестоносцев перед стенами Никополя (1396 г.)[344]. Возмущенный монах даже противопоставляет здесь французским рыцарям турецкого султана Баязида, делая сравнение в пользу последнего.

Французскому рыцарству прямо бросается в лицо обвинение в позорном бегстве и при Куртрэ, и при Креси, и при Пуатье. Как сказано в «Больших хрониках», при Куртрэ многие французские рыцари, видя, как фламандцы успешно стали их избивать, «предались бегству, безобразному и позорному»[345]; при Креси рыцари, «видя, что король в опасности, покинули его и бежали»[346]; при Пуатье они также бежали «подло и постыдно»[347].

У этих хронистов мы видим и иные, чем у Фруассара, рыцарские идеалы. Ни один из излюбленных героев Фруассара не удостоился похвалы. В противоположность Фруассару на первый план выдвигается фигура Бертрана Дюгеклена. «Это был в высшей степени добрый рыцарь, и много добра сделал он королевству — больше, чем любой другой рыцарь, живший в то время»[348], — говорит о нем д'Оржемон. Смерть Дюгеклена (1380 г.), по мнению д'Оржемона, «была великой потерей для короля и королевства Франции»[349]. Автор «Нормандской хроники», посвященной в основном военной истории изучаемого периода, очень подробно останавливается на всех походах и сражениях, в которых участвовал Дюгеклен. Образ Дюгеклена безусловно должен был привлекать взоры тех писателей и историков XIV в., которые стояли за наиболее последовательную и интенсивную борьбу в деле освобождения Франции от англичан.

* * *

Итак, во взглядах представителей дворянской историографии обнаруживается определенное различие. С одной стороны (у Фруассара) — старые представления периода феодальной раздробленности, носителем которых была в основном крупная феодальная знать, все еще находившаяся «в состоянии непрерывного мятежа»[350] против королевской власти. С другой стороны — формирующиеся новые представления (Пьер д'Оржемон, историограф Карла VI и автор «Нормандской хроники») — представления эпохи складывания централизованного государства, когда подавляющая часть феодалов боролась за укрепление королевской власти. У этих хронистов уже чувствуется, хотя еще и недостаточно ясно, наличие национального сознании, отношение к Франции как отечеству. То было время, когда шла борьба между силами централизации и децентрализации, и первые еще не могли одержать окончательной победы над вторыми.

Глава II.

Хронисты — идеологи городской верхушки

1. Место городской буржуазии в обществе

Сохранившиеся документы XIV в., в частности ордонансы королей, дают представление о многообразии торговых связей французских городов и о высоком качестве изготовляемых французскими ремесленниками изделий. Тексты привилегий, дарованных королями городам, свидетельствуют о большом количестве рынков и ярмарок, разбросанных по всей стране. Самым крупным городом во Франции, и в то же время политическим центром королевства, был Париж. В Париже насчитывалось к этому времени более 300 различных корпораций ремесленников и торговцев. На рынках Парижа можно было видеть товары, привезенные сюда из самых различных районов Франции: вина из Бургундии, рыбу из Нормандии, мед из Монпелье и т. д., а рядом с ними — различные иноземные товары. Современник, оставивший нам восторженное описание Парижа[351] говорит о большом количестве ремесленных мастерских в городе (не найти, по его словам, в Париже двух домов подряд, где бы не было мастерской ремесленника!), о тонкости работы, которой отличались изделия парижских ремесленников, об изобилии самых замечательных товаров, как местных, так и привозных.

В Париже главную роль в торговле играла мощная гильдия «Marchands de Peau», или «Парижская ганза», которая в то время выступала посредницей в торговле между Бургундией и Нормандией — наиболее богатыми провинциями Франции[352]. «Парижская ганза» вела постоянно борьбу с «Нормандской ганзой», т. е. с гильдией руанских купцов, действуя при этом совместно с другими городами-противниками Руана в торговых делах (Кан, Компьень и др.)[353]. Таким путем парижскому купечеству часто удавалось добиваться от короля различных. постановлений в свою пользу. Впрочем, между руанскими и парижскими купцами так или иначе должны были быть мирные отношения, ибо Нормандия в то время являлась главным поставщиком продовольствия для Парижа, как о том свидетельствует, например, ряд ордонансов Филиппа IV Красивого и торговое соглашение, заключенное между Парижем и Руаном в начале Столетней войны (1345 г.).

«…У городского бюргерства, — говорит Энгельс, — было могучее оружие против феодализма — деньги»[354]. Короли Франции использовали это оружие: для королей города были той материальной и политической силой, с помощью которой они укрепляли свою власть и расправлялись с противниками внутри государства.

Одновременно усиливающаяся королевская власть оказывает покровительство и всяческое содействие дальнейшему развитию ремесленного производства и торговли. В частности, королевское правительство (главным образом при Карле V) сокращало огромное число пошлин, взимаемых по рекам и дорогам. На одной только Луаре взималось 74 пошлины, а по ее притокам — около 60[355].

Кроме того, даруется, право беспошлинной торговли отдельным городам. Особенно большое значение имела таможенная политика Карла V в отношении городов Южной Франции, которые во время Столетней войны оставались в течение длительного времени в сфере английского влияния.

Город той эпохи являл собою картину все более усугублявшегося социального расслоения: на одном его полюсе росла и крепла богатая и политически влиятельная социальная верхушка, на другом формировались слои беднейшего населения города, подмастерьев, поденщиков и всякого рода бездомного люда (плебейство)[356]. Между этими двумя противоположными полюсами находилась широкая прослойка цеховых мастеров, От возросшего богатства и усиливающегося влияния городов выиграла в первую очередь городская верхушка, или, как ее принято иначе называть, городская буржуазия. В рамках данной книги особенно большой интерес представляет рассмотрение положения именно этого верхнего слоя городского населения, так как из всех группировок городского населения только городская верхушка имеет своих представителей в историографии.

Писание хроники было делом сложным. Хронисту надо было располагать материальным достатком и временем, не говоря уже о необходимом образовании и возможности иметь под руками некоторые документы, которые чем дальше, тем все больше привлекаются различными хронистами в соответствии с теми требованиями, которые стало предъявлять общество к историкам. Неслучайно поэтому ни в XIII, ни в XIV в. не было таких хронистов, которые являлись бы представителями и идеологами средних и низших слоев городского населения, а не богатой городской верхушки. Отсюда, между прочим, и особое значение литературных произведений, родившихся в пределах города, для характеристики образа мыслей средних и низших слоев городского населения.

Усиление экономической мощи городской верхушки имело своим следствием стремление богатых горожан приобретать фьефы[357] и «грамоты об облагораживании» (lettres d'anoblissement). Приобретение фьефов давало возможность горожанам проникать в ряды дворянства. Надо полагать, что введение еще в 1275 г. droit de franc-fief[358] преследовало цель ограничить проникновение в ряды дворянства новых элементов. Заключительным аккордом стал ордонанс, изданный в 1579 г. в Блуа, согласно которому ротюрье[359], приобретавшие «благородные» земли, отнюдь не становились «благородными».

Но на всем протяжении этого периода короли в изобилии раздавали «грамоты об облагораживании» и даровали освобождение от уплаты за приобретение фьефов. Такой привилегией пользовались иногда целые города, чаще же — определенная группа лиц того или другого города, в поддержке которого нуждался король. От уплаты полностью были освобождены жители Парижа («с давних пор», как значится в одном из ордонансов)[360], Монпелье, Кондома и некоторых других городов. Ряд городов получили освобождение с ограничениями. Причем обычно приводилась формула, вроде следующей: жители данного города «многократно зарекомендовали себя доброю, достойною похвалы и верною нам службою».

Приобретенные горожанами владения бывали иной раз очень значительными. В работах Анри Сэ[361] и Блока[362] приведен ряд таких примеров с упоминанием фамилий богатейших представителей городов. Много земель в окрестностях Парижа имел вождь парижского восстания 1356–1358 гг. Этьен Марсель[363].

«Облагораживание» являлось, с одной стороны, определенной финансовой мерой, с другой — средством, с, помощью которого король создавал вокруг себя круг нужных ему людей. «Грамоты об облагораживании» выдавались, как правило, за деньги. Известно, например, что в 1302 г., после поражения Филиппа IV при Куртрэ, королевские посланцы разъезжали по Франции и усердно предлагали эти грамоты горожанам вместе со «свободою» сервам.

В тот же период появляется много так называемых chevaliers des lois, т. е. «облагороженных» легистов. j Таковыми были при Филиппе IV Красивом наиболее выедающиеся из легистов — Пьер Флотт и Гильом Ногарэ. При последующих королях «облагораживаются» многие крупные королевские чиновники в Париже. При Карле V — мэры, эшевены и советники в городах Пуатье и Ларошели. Вообще при Карле V «облагораживания» особенно часты. Именно при нем, как утверждает Будэ[364], были возведены в дворянское достоинство почти все наиболее крупные торговцы, откупщики и менялы. То были нужные королевскому правительству лица. Такова же причина того явления, что большая часть богатых парижан получила «грамоты об облагораживании» еще в первой половине XIV в.[365] С Парижем королям приходилось особенно считаться, город этот был среди других на особом положении, как о том заявляет в одном послании Карл V: «Наш королевский город Париж — это глава всей нашей сеньории, из-за чего он по праву блистает среди всех прочих…»[366]

Королевская власть еще не была достаточно сильна, чтобы везде и всегда с успехом проводить сбою налоговую политику. Она оказывалась вынуждена, например, разрешать целому ряду городов оставлять себе определенную часть взимаемой с населения суммы налогов. Некоторые города, в частности Юга Франции, освобождались совсем от уплаты налогов, как и некоторые области Французского королевства: Прованс, Дофинэ, Фландрия, Бретань, Бургундия[367]. Зато в достаточной степени финансовый гнет испытывали города Северной и Центральной Франции. Из-за налоговой политики королей и из-за стремления городской верхушки удержать за собой привилегии между городами и королевской властью в XIV в. возникали резкие конфликты.

Особую ненависть вызывал введенный еще в 1292 г. налог на все торговые сделки (в народе его называли «шальтот», т. е. «незаконно взимаемый», «злой» налог). В 1343 г. вводится знаменитая габель (налог на соль), основанный на монопольном праве королевской власти торговать этим продуктом первой необходимости.

Существенно отражалась на экономической жизни страны порча монеты. Впервые этот способ пополнений королевской казны применил Филипп IV Красивый. Требование «хорошей монеты времени Людовика Святого» стало обычным требованием Генеральных штатов при предоставлении королю субсидий. То здесь, то там вспыхивали волнения в народе из-за неустойчивости денег. Особенно отмечают хроники самую первую вспышку недовольства — мятеж в Париже в 1306 г., при кратковременном возвращении короля к «хорошей монете», когда «восстали многие из мелкого люда» против богатых горожан, потребовавших внесения арендной платы полноценной монетой. Часто бывало, что полноценную монету требовали при выполнении долговых обязательств, а главное — при уплате налогов.

Резкие перемены в стоимости денег составляли одну из причин дороговизны, охватившей все отрасли хозяйственной жизни Франции. Цены взвинчивались не только при обращении порченой монеты, но и при появлении полноценной монеты, ибо всегда находились люди, которые старались таким образом вознаграждать себя за то время, что им приходилось принимать низкопробную монету. Случалось, что товары, в частности продукты питания, специально припрятывались в ожидании полноценной монеты.

Больше всего от налогового пресса страдали низшие п средние слои городского населения: дело в том, что городская верхушка всегда пыталась по возможности переложить всю тяжесть налогов на их плечи. Поэтому представители ее на заседаниях Генеральных штатов часто оказывали в этом вопросе полную поддержку королевскому правительству. Так было, например, в 1314 г., когда надо было выкачать из народа очередную сумму для похода короля во Фландрию.

Процесс социального расслоения внутри городов неизбежно вел к столкновениям между отдельными социальными группировками городского населения. Низшие и средние слои городского населения подвергались фактически двойной эксплуатации — и со стороны королевской власти, и со стороны городской верхушки, — эксплуатации, которая особенно усилилась во второй половине XIV в. и была причиной происходивших в это время городских восстаний. Тяжесть положения усугублялась бедствиями, постигшими Францию из-за Столетней войны и эпидемии чумы («Черная смерть») 1348–1350 гг.

2. Личность хрониста и его окружение

Из тех хронистов, о которых ниже пойдет речь, известно в историографии имя только одного — Жоффруа Парижского.

Согласно установившемуся мнению, он считается автором так называемой «Метрической хроники» («Chronique métrique»), т. е. хроники, написанной в стихах, а также целого ряда поэм, написанных почти исключительно на политические темы. Две из них опубликованы: первая — поэма «О союзниках» («Des Alliés»[368]), посвященная истории феодальной реакции 1314–1318 гг.; вторая — поэма, представляющая собой нечто вроде «наставления» Людовику X от имени Жоффруа («Avisements pour le roy Loys»)[369]. Остальные поэмы Жоффруа не опубликованы.

Рукописи его были впервые исследованы французским историком Бюшоном, который стал и первым издателем «Метрической хроники» (1827 г.)[370]. Каких-либо вариантов рукописей этих произведений или копий с них пока что не обнаружено. Автор называет свое имя (Geoffroy de Paris) только в одном из этих произведений[371], и Бюшон решает, что все поэмы и «Метрическая хроника» написаны одним лицом, имя которого Жоффруа, или Жоффруа, Парижский, только на том основании, что рукописи этих произведений были найдены переплетенными вместе. Конечно, такое основание не может быть признано веским, и другие французские историки вполне справедливо усомнились в правильности такого мнения[372]. Производимые в дальнейшем этими учеными очень кропотливые исторические и филологические исследования периодически наводили на мысль о том, что автор «Метрической хроники» и упомянутых поэм — одно и то же лицо. Но в конечном итоге Диверрес, последний издатель «Метрической хроники»[373], заключает, что если нельзя настаивать на том, что указанные произведения написаны одним и тем же лицом, то во всяком случае следует полагать, что авторы их являются представителями одной и той же среды[374].

О роде занятий Жоффруа говорится, хотя и весьма туманно, в поэме, уже упомянутой выше[375]. Он был, насколько можно судить по его словам, mesureur de sel, т. e. инспектором по взиманию налога на соль. Между прочим, в списке, составленном для взимания с парижан тальи в 1313 г.[376], имеется такая строка: Rue de la Voirerie — Godefroy, Le mesureur de sel — III sols parisis. В свое время на этот весьма любопытный факт обратил внимание П. Пари[377], не настаивая, правда, на том, что Жоффруа, упомянутый в этом списке, и есть автор «Метрической хроники». Доказательств на этот счет нет никаких. Де Вайи и Делиль[378], выпустившие много лет спустя новое издание «Метрической хроники», высказывают большое сомнение в том, что автор последней и упомянутый в списке для взимания тальи Жоффруа — одно и то же лицо.

Постоянным местопребыванием Жоффруа был, по-видимому, Париж, причем Жоффруа был, очевидно, близок к административным кругам в самом Париже. Об этом могут свидетельствовать направленность его интересов при описании различных событий и его обращения к королям, содержащие, как правило, советы по поводу государственного управления. Диверрес, суммируя высказанные по этому вопросу доводы, уточняет: Жоффруа являлся представителем королевской администрации[379].

Самое видное место в произведениях Жоффруа занимают сведения о положении городской верхушки во Франции и о ее роли в тогдашнем обществе. История соседних с Францией государств затрагивается лишь слегка, мимоходом.

Хронологические рамки «Метрической хроники» — 1300–1316 гг. Жоффруа был, несомненно, современником, а нередко и очевидцем событий, которые он подробно описывает. Таков, например, рассказ о грандиозном празднестве, устроенном в Париже в 1313 г. в честь посвящения в рыцари старшего сына короля[380]. Жоффруа в одном месте заявляет: «Сказал я так потому, что сам (все) это видел»[381]. Аналогичным же примером может служить описание казни магистра ордена тамплиеров Жака де Моле в 1314 г., очевидцем которой был Жоффруа, как он сам об этом говорит[382]. По словам де Вайи и Делиля, ряд подробностей смерти Жака де Моле, приводимых в «Хронике», нигде в других источниках не упоминается[383].

Относительно времени написания «Метрической хроники» вышеупомянутые исследователи полагают, что начата она была в 1312 или 1313 г., а закончена в 1316 или начале 1317 г. В пользу 1313 г. говорит то, что именно начиная с этой даты, точнее — с описания вышеупомянутого празднества 1313 г., повествование становится особенно подробным и, кроме того, уже нет стольких хронологических ошибок, которыми изобилует предшествующая часть «Хроники».

Перейдем теперь к хронистам, имена которых абсолютно неизвестны. Прежде всего остановимся на авторе «Парижской хроники» («Chronique parisienne»), названной так потому, что повседневная жизнь Парижа занимает в ней самое большое место. Сохранилась единственная рукопись «Парижской хроники», представляющая собой копию, сделанную в XV в. Она была изучена французским историком Элло и издана им в 1885 г.[384] Автор «Хроники» нигде не называет себя и вообще ничего о себе не говорит. Остается лишь строить различные предположения относительно его личности, исходя из текста «Хроники», что и делает Элло в предисловии к ее изданию[385]. Однако необходимо сделать некоторые замечания и дополнения.

Автор «Парижской хроники», согласно Элло, принадлежал к «юридическому миру», был правоведом, законником, а возможно, и духовным лицом, не прошедшим, однако, курса богословия, «простым постриженцем»[386]. Основанием для такого заключения служит, по мнению Элло, следующее: автор «Хроники» то и дело упоминает (вплоть до 1329 г.) или о каких-либо случаях, связанных с аббатством Сен-Дени, или же о фактах, касающихся внутренних дел аббатства[387]. После 1329 г. об аббатстве Сен-Дени нет ни слова. Элло полагает, что автор занимал в то время какую-то должность в этом аббатстве и до 1329 г. его постоянной резиденцией было аббатство Сен-Дени, а начиная с 1330 г., по-видимому, Париж.

Действительно, как считает и Элло, рассказ хрониста о турнире горожан в 1330 г.[388] сам по себе свидетельствует о том, что автором его был парижанин. Часть доводов Элло в пользу того, что автор был в Париже адвокатом или прокурором, вполне подтверждается текстом хроники. Автор, как говорит Элло, все время взывает к писаным законам, приводит иногда подлинные документы, причем последние всегда являются документами правового характера, а также и чисто судебного. Но ссылка Элло на факт «сильного раздражения» автора по поводу тальи, наложенной на адвокатов и прокуроров, не является убедительной: хронист вообще много говорит о налогах, выражает большое недовольство ими, и если он говорит, что «никогда еще не было того, чтобы члены парламента облагались налогом»[389], то это мог отметить и всякий другой автор, чтобы подчеркнуть усиление налогового гнета в королевстве, отнюдь не будучи при этом ни адвокатом, ни прокурором. Гораздо более убедительным, и едва ли не самым убедительным, является следующий факт, о котором Элло ни слова не говорит: хронист старательно регистрирует различные случаи преступлений среди парижан и особенно подробно останавливается на тех из них, которые влекли за собою смертную казнь. При этом он рассказывает, в чем заключалось само преступление, каким образом нарушались преступником установленные порядки и законы, как именно была совершена казнь и т. д.[390]Cпецифически повышенный интерес хрониста к такого рода фактам говорит за то, что, наверное, он сам имел непосредственное отношение к судебным делам и к парижскому парламенту. За это говорит и характер использованных хронистом подлинных документов: мы имеем в виду королевские ордонансы. Хронист постоянно опирается на них в своем изложении, особенно тогда, когда дело касается улучшения или ухудшения качества монеты, ростовщических операций и судопроизводства. При этом он либо передает вкратце, но абсолютно правильно, содержание ордонанса[391], либо почти дословно приводит его текст[392].

Как уже было упомянуто, автор «Парижской хроники» прежде всего и более всего интересуется вопросами внутренней жизни своего города. По истории других стран (он говорит об Испании, Германии, Италии и даже Армении и Грузии) он ограничивается лишь самыми общими сведениями. Исключение составляют Англия и Шотландия, причем особенно подробно он останавливается на борьбе между Англией и Шотландией в первой четверти XIV в.[393] На вражде между Англией и Шотландией Франция всегда старалась сыграть — и иной раз не безуспешно. Материал о борьбе между Англией и Шотландией хронист полностью заимствовал, как утверждает Элло, из английских хроник. Да и сам хронист говорит: «Как о том свидетельствуют хроники…» Но он не указывает, каким образом они попали к нему в руки. В Англии он, по-видимому, никогда не был, иначе, наверное, обнаружился бы хоть какой-нибудь след в «Парижской хронике» о его пребывании там. Он мог ознакомиться с английскими хрониками разве только через посредство англичан, проживавших в Париже. Элло находит возможным объяснить это тем, что род занятий автора «Парижской хроники» обусловливал его постоянную связь с англичанами, проживавшими в Париже[394]. Конечно, автору «Парижской хроники» в качестве юриста, вероятно приходилось иметь немало дел с англичанами, главным образом в период, когда они попадали в немилость к королевскому правительству, и возникал целый ряд недоразумений и судебных процессов. Во всяком случае из этого также видно, что автор «Парижской хроники» был человеком с определенным положением в обществе, коль скоро для проживающих в Париже англичан представляло какую-то ценность его расположение.

Хронологические рамки «Парижской хроники» — 1316–1339 гг. Под этим названием исследователи подразумевают определенную часть написанной безымянным автором хроники, а именно ту часть, которая представляет собой нечто новое и оригинальное. Автор был, несомненно, современником описываемых им событий XIV в. Это чувствуется по самому содержанию хроники, по характеру изложения. Различные факты из повседневной городской жизни, составляющие основное содержание «Парижской хроники», а также опубликованных Элло отрывков, охватывающих первые 16 лет XIV в., могли интересовать только современника этих событий.

Следующий хронист, на котором надлежит остановиться, — автор так называемой «Фландрской хроники» («Chronique de Flandre»), точнее — части той большой компиляции, которая обычно фигурирует в историографии под таким названием[395]. Часть этой компиляции, которая представляет собой, согласно утверждению Кервина де Леттенхове и Молинье[396], действительно оригинальный, самостоятельно написанный текст, охватывает период с 1302 по 1342 г. Хроника почти исключительно посвящена истории борьбы между французскими королями и фландрскими городами. Отсюда и ее название. Автор, согласно уже установившемуся в историографии мнению, был жителем города Сент-Омера (графство Артуа). Сент-Омер вместе с городами Лиллем и Турне, постоянно фигурирует в описаниях этой борьбы в качестве северного рубежа королевства. Сент-Омер служил и местом сбора войск, и местом пребывания различных знатных лиц, направлявшихся из Франции во Фландрию или обратно по своим делам или по поручению короля; здесь эти лица задавали роскошные пиры, здесь же происходили дипломатические переговоры и т. д.[397] Подобные упоминания постоянно встречаются у автора «Фландрской хроники» на протяжении всего изложения. Положение Сент-Омера в первой половине XIV в. как в экономическом, так и в политическом плане было весьма сложным. Происходившие войны с Фландрией играли в этом отношении губительную роль. Фламандские войска в случае победы подвергали графство Артуа сильному разорению. Отражалась также на жизни города и борьба между Францией и Англией, ибо промышленность Сент-Омера работала на английской шерсти. Графы Артуа и французские короли старались поддерживать доброе расположение к себе жителей Сент-Омера и время от времени подтверждали его привилегии[398].

Автор «Фландрской хроники» нигде ничего о себе не говорит, и нет вообще возможности установить, кем он был. Но несомненно то, что по своим убеждениям и интересам он принадлежал к зажиточной части населения Сент-Омера. Он постоянно выдвигает на первое место роль граждан города Сент-Омера и не забывает выделить самых влиятельных, именитых горожан (li grans bourgois de la ville), особенно в период войн, которые вели французские короли против Фландрии[399].

Из подлинных документов в «Фландрской хронике» использовано письмо Эдуарда III к эшевенам Сент-Омера, представляющее большой интерес[400]. Текст письма автор переписал целиком, дословно.

Относительно времени написания «Фландрской хроники» неизвестным горожанином из Сент-Омера Молинье говорит, что, по-видимому, она была написана вскоре после 1342 г. Кервин де Леттенхове, специально работавший над рукописями этой хроники, находит возможным говорить, притом очень неопределенно, о первой половине XIV в.[401]

Остановимся еще на одном хронисте, известном в историографии как «буржуа из Валансьенна». Хроника, написанная им, получила название «Рассказы буржуа из Валансьенна», ибо она состоит из отдельных параграфов, каждый из которых имеет особый подзаголовок и представляет собой, таким образом, как бы отдельный рассказ. Этой хронике предшествовал в рукописи еще ряд отдельных отрывков: сначала идет краткая «Всемирная хронология» «от Адама» до 1316 г., затем отдельные записи относительно происхождения графов Геннегау и, наконец, более интересная для нас часть, посвященная городу Валансьенну. Начинается она 1223 г., кончается 1341 г., но вплоть до 20-х годов XIV в. в ней даются лишь самые отрывочные сведения. Эти отрывки были впервые опубликованы Бюшоном[402]. Кервин де Леттенхове первый опубликовал полностью и эти отрывки под заглавием «Notes» («Заметки»), и хронику, снабдив все издание предисловием[403]. Хронику буржуа из Валансьенна мы привлекаем потому, что она является интересным источником по истории исследуемого периода, а иные взгляды этого автора по некоторым вопросам дают возможность резче оттенить взгляды трех хронистов из французских городов, о которых до сих пор шла речь.

Автор «Рассказов» жил в Валансьенне в семье Жана Бернье, прево Валансьенна (в конце 20-х — начале 30-х годов XIV в.)[404]. Действительно, «Заметки» хрониста в значительной степени посвящены Жану Бернье. Возможно, что он занимал какую-то административную должность при прево. Кроме того, следует отметить, что этот хронист проявляет весьма большую заинтересованность и осведомленность в вопросах, которые должны были интересовать именно городскую верхушку (например, дипломатические переговоры Эдуарда III, вербовавшего себе союзников среди соседних с Францией государств, в частности в графстве Геннегау).

Для уяснения позиций буржуа из Валансьенна следует сказать несколько слов о самом городе. Он был в то время единственным крупным городом графства Геннегау (фр. — Эно). Временами это графство объединялось с Фландрией под верховной властью одного графа. Города Геннегау, и Валансьенн в особенности, занимали в графстве весьма привилегированное положение. С Фландрией Геннегау поддерживал самые тесные экономические связи (из Геннегау во Фландрию ввозился хлеб) и постоянно оставался с ней в самых дружеских отношениях[405]. В начале Столетней войны Валансьенн стал одним из центров дипломатической борьбы, предпринятой Эдуардом III против короля Франции. Хронист из Валансьенна всецело симпатизирует городам Фландрии, а также и Эдуарду III.

Хронологические рамки хроники — 1253–1366 гг. Писалась она примерно в середине XIV в.[406] Хроника была издана на основании сохранившейся в Париже рукописи, которая, как утверждает Кервин де Леттенхове, представляет собою копию, сделанную на полвека позже подлинника, причем конца рукописи, по-видимому, недостает.

Подлинных документов этот хронист не использовал. Он лишь говорит в последних строках своих «Заметок»[407] о намерении привести здесь текст письма Филиппа VI Валуа, которое он вручил прево Жану Бернье для передачи графу Геннегау[408].

3. Хронисты о роли городской верхушки и росте третьего сословия

Всех четверых хронистов роднит одна черта: каждый из них стремится отвести в своих произведениях почетное место горожанам, точнее — верхушке городского общества, в котором, как известно, наблюдалось уже сильное расслоение. В представлении этих хронистов население города подразделяется на две группы: в первую входят те, кто обозначается в хрониках терминами bоurgoiz (bourgois), lez gros, les grans ridiez hommes, riche peuple, borjoisie; во вторую — те, кто фигурирует как menu peuple, commun peuple, menuz gens, li communs, le commun, le peuple (le pueple). Эти термины обычно противопоставляются хронистами.

Автор «Парижской хроники» сообщает, что в Париже в связи с выпуском новой монеты в 1306 г. menu peuple восстал против bourgoiz[409]. В другом месте, где речь идет о восстании во Фландрии 1323–1328 гг., сказано, что представители du peuple de Flandre разрушали дома des grans richez hommes de Flandre и убивали их; на той же странице хронист говорит, что эти избиения совершались des menuz gens aux gros[410]. Автор «Фландрской хроники», рассказывая о волнениях в Брюгге (они привели к битве при Куртрэ), сообщает что bourgois города Брюгге отправили посланца к графу де Сен-Полю с сообщением, что communs «начали ворчать»[411]. Конкретное содержание этих терминов приводит автор «Парижской хроники» при описании волнений в Париже в 1306 г. Как утверждает хронист, буржуа (bourgoiz) города Парижа стали требовать от «мелкого люда (menu peuple), таких, как бакалейщики, сукновалы, ткачи и содержатели таверн, и от многих других, занимающихся различными другими ремеслами»[412], плату за помещение в новой, более ценной монете. В ответ на это, пишет далее хронист, последние направили свой гнев прежде всего против того буржуа, которого считали главным застрельщиком этого мероприятия — против Этьена Барбетта, бывшего дважды купеческим старшиной. Таким образом, под теми терминами, которые мы отнесли ко второй группе, подразумеваются средние слои городского населения.

В то же время у хронистов нет специального термина для обозначения низших слоев населения города — городского плебса. Очевидно, в их представлении последний сливался в одно целое со всей массой горожан, не входивших в состав городского патрициата или же в число мастеров привилегированных цехов. Городская верхушка резко отделяется хронистами от остального населения— народа (peuple). Далее будет показано, что симпатии хронистов — на стороне первой группы (буржуа)[413]. Для нее характерна своеобразная двойственность. С одной стороны, представители городской буржуазии, которая являлась эксплуататорской верхушкой феодального города, тесно и неразрывно связанной со всей системой феодального общества, в ряде случаев чувствовали общность своих интересов с интересами класса феодалов, во многих отношениях были заинтересованы в поддержании устоев феодального общества в целом. Как заключает Ле Гофф по поводу положения «буржуазии» XIV в. по сравнению с предыдущим столетием, она, хоть и стала богаче, сильнее и увереннее в себе, однако пока довольствуется лишь тем, что проникает путем «облагораживания» в «высшие сферы»[414].

С другой стороны, буржуа, являясь частью городского общества, во многом отличавшегося от общества феодальной деревни, нередко становились в оппозицию господствующему классу феодалов, выступали как особая, враждебная им сила, заигрывавшая подчас с антифеодально настроенными крестьянскими массами. Эта двойственность постоянно проступает во взглядах хронистов данного направления.

Характерная черта городского течения в историографии XIV в. — стремление хронистов показать богатство, т. е. экономическую силу, и роль в политической жизни страны городской верхушки — буржуа. С этим связана примечательная особенность произведений хронистов: только здесь мы находим описание турниров, которые устраивали горожане по аналогии с рыцарскими. Ни в каких других хрониках нет даже самого краткого упоминания о таких турнирах, в которых участвовали бы французские горожане. И надо сказать, что вплоть до ознакомления историков с рукописью «Парижской хроники», решительно все они придерживались мнения, что в исконных французских областях турниры всегда были присущи только дворянству. Речь идет именно об исконных французских землях и городах, ибо было известно, что в некоторых фландрских городах (Брюгге, Лилль) на протяжении XIII–XV в. имели место турниры, участниками которых выступали горожане.

Автор «Парижской хроники» дает исключительно красочное и подробное описание турнира, происходившего в Париже в 1330 г.[415] В этом году, как сообщает хронист, парижские буржуа устроили грандиозное празднество «во имя прославления Парижа». Они обратились к королю за разрешением на организацию и проведение боев на копьях (joutes). Как известно, французские короли в XIV в. многократно запрещали всякие турниры и поединки. Но в данном случае король дал свое разрешение, «принимая во внимание», как заявляет хронист, «благородство и доблесть парижан». Последние слова сказаны не случайно. Они говорят за то, что, с точки зрения буржуа Парижа и самого хрониста, это разрешение короля имело важное политическое значение: оно было как бы признанием за представителями третьего сословия тех же качеств, какими привыкли так кичиться дворяне.

Хронист указывает и на огромный размах предприятия, задуманного парижанами. Были разосланы письма целому ряду «добрых городов королевства» с приглашением сразиться с парижанами. На турнир съехались представители Амьена, Сен-Кантена, Ренна, Компьеня, Mo, Манта, Корбейля, Понтуаза, Руана, Сен-Пурсена и, наконец, — Валансьенна и Ипра. В «Заметках» буржуа из Валансьенна имеется рассказ о том, как целая группа горожан Валансьенна отправилась на этот турнир[416]. То были, конечно, наиболее богатые граждане, и среди них хронист выделяет сына[417] прево Валансьенна — Жана Бернье. Всего поехало 39 человек.

Хронист не жалеет красок, чтобы расписать, как нарядны были их одежды, сверкавшие драгоценными каменьями и специально для этого случая одинаково сшитые, как великолепна была упряжь их коней, украшенная всевозможными драгоценными кистями и колокольчиками, как красиво выглядело их оружие, украшенное гербами графства Геннегау, и т. д. Все это говорится хронистом для того, чтобы подчеркнуть богатство именитых граждан Валансьенна, богатство, которое давало им возможность во время празднеств не уступать в роскоши самым знатным дворянам. Что же касается самого турнира, то происходил он, как повествует уже автор «Парижской хроники», перед лицом «всех благородных дам и горожанок Парижа», восседавших на особой трибуне, и «другого богатого люда Парижа в большом количестве». У хронистов ясно выражено стремление показать, что буржуа, принимавшие участие в турнирах, нисколько не уступали дворянам-рыцарям в благородных чувствах, а также в соблюдении традиционных правил во время турнира. Так, по словам автора «Парижской хроники», парижане объявили, что приглашают всех тех, кто жаждет сразиться «из любви к дамам» И «во имя любви возвышенной и искренной»[418], а самое празднество называли «праздником Круглого стола» в подражание турнирам спутников легендарного короля Артура[419].

Среди рыцарей было принято, как известно, присваивать себе при выступлении на состязаниях какое-нибудь прозвище или псевдоним — и парижане выступали в турнире 1330 г. под именами троянского царя Приама и его тридцати пяти сыновей. В следующем, 1331 г. три горожанина Парижа (один из них стал впоследствии казначеем королевства) объявили, что готовы сразиться каждый против любого другого горожанина, желающего встретиться с ними[420]. Себя они называли «Отчаявшиеся в любви». На зов их явились буржуа из Санлиса, Этампа и Руана.

Очень примечателен в «Заметках» буржуа из Валансьенна отрывок, где говорится о турнире в Лилле в 1339 г.[421] На этот турнир отправился из Валансьенна все тот же Жан Бернье, но на сей раз он выглядел так, как самый блестящий благородный рыцарь: хронист говорит, что его сопровождали четыре красивые женщины, причем две из них вели его на двух золотых цепочках, а две другие несли каждая по копью. Хронист показал здесь всю тонкость куртуазности буржуа, заимствованную ими из рыцарского быта.

Имеется много и других, не менее любопытных строк о турнирах горожан, в том числе: о турнире в Турнэ (1331 г.), куда съехались представители 14 «добрых городов»[422]; о турнире, устроенном парижанами (1320 г.) «во имя послушания и любви к их сеньору — королю Франции и Наварры»[423]; о турнире 1305 г. в Париже, организованном с разрешения короля[424] в память погибших в битве при Монс-ан-Певеле (1304 г.) двух парижских буржуа[425]. О последних Жоффруа Парижский говорит в «Хронике», что они спасли в сражении жизнь Филиппу IV, заслонив его собственными телами от удара[426]. Следует отметить, что Жоффруа особенно подчеркивает роль в сражении при Монс-ан-Певеле горожан, находившихся в войске короля; они, по его словам, превзошли в этом сражении знатных людей, вступив первыми в бой, и все время крепко держась возле короля, причем лучше всех бились «буржуа из Парижа»[427].

Таким образом, в глазах хронистов турниры горожан являлись демонстрацией блеска и мощи третьего сословия, под которым подразумевались прежде всего зажиточные слои города. И не только при описании турниров, но и в других случаях хронисты стараются подчеркнуть богатство и выдающееся положение этих слоев.

Термин «буржуазия» (borjoisie) встречается у Жоффруа Парижского в том месте его хроники, где описывается празднество в 1313 г. в Париже по случаю посвящения в рыцари старшего сына короля, а также многих других знатных молодых людей. Жоффруа был очевидцем[428] этого праздника, подобного которому в смысле красоты, роскоши, богатства, различных чудес и изобилия угощения не было, по его мнению, со времени основания Парижа[429]. Это место в хронике интересно тем, что автор, описывая присутствующих на празднике лиц, сначала королей и королев Франции и Англии, знатнейших сеньоров и иных представителей дворянства, переходит затем к «буржуазии», которой и возносит хвалу. «Поскольку, — говорит он, — припомнил я все, что касается дворянства (во время этого торжества), то теперь должен рассказать и о буржуазии»[430]. Она, по словам хрониста, не только не отставала, но иногда превосходила дворянство в богатстве, роскоши и изобретательности по части различных диковинок на этом празднике. Сам Париж был так разукрашен дорогими тканями и коврами, что

…от улицы до улицы

Не видно было ни небес, ни улиц.

Ибо Париж был весь покрыт

Белым, черным, желтым, красным или зеленым[431].

А какое восхищение, по словам Жоффруа, вызывала иллюминация, не прекращавшаяся три дня![432] А чудесно выстроенный в течение всего двух дней мост![433] А театральные представления, во время которых зрителям были показаны все радости рая и все ужасы ада![434] А угощение для народа и фонтаны вина прямо на площадях! «Всюду, по всему Парижу можно было пить и есть», — говорит Жоффруа[435].

Хронист не упускает случая сказать, что горожанки Парижа привлекали взоры не менее, чем знатные дамы, богатыми нарядами, изяществом и искусством танцевать[436]. Но более всего поразило гостей, особенно англичан и самого Эдуарда И, другое: перед ними продефилировало в полном вооружении 20 тысяч парижан верхом и 30 тысяч пешими («столько или даже более, по мнению тех, кто смотрел», — заявляет хронист[437]). Следующие слова Жоффруа говорят о том, что это была яркая демонстрация военных сил парижских буржуа:

Ибо не предполагали они[438],

Что столько богато (вооруженных) благородных (воинов)

В состоянии один город выставить[439].

Недаром Жоффруа так обстоятельно описал праздник 1313 г. Ведь это описание, несомненно, должно было служить иллюстрацией к его мысли о том, что парижане во время этого празднества

Столь прекрасно выполнили свой долг (перед королем),

Как никто не смог бы этого сделать[440].

Одновременно же

Ясно показали они,

Что сердцем обладают, которое не лжет[441].

Короче говоря,

Все тогда воочию убедились

В доблести парижан[442].

Но те же самые буржуа, которые так стремились попасть в ряды дворянства и подражать ему в жизни, являлись в то же время воплощением того денежного хозяйства которое, по словам Энгельса, подтачивало и разъедало изнутри феодализм[443]. Отсюда и враждебное отношение буржуа к дворянству, нашедшее выражение в произведениях тех хронистов, которые были выразителями взглядов городской верхушки.

Правда, на данном этапе нарождающееся третье сословие думало лишь о том, чтобы несколько реформировать, улучшить существующий строй, урвать для себя кое-какие привилегии и всячески удерживать в своих руках старые.

Однако уже в первой четверти XIV в. появляются новые взгляды, которые затем, в противовес дворянским представлениям, получат дальнейшее развитие: не только констатируется усиление политической роли буржуа в королевстве, но прямо заявляется, что они должны играть большую роль в управлении, чем дворяне; не только говорится о том, что король должен уметь выбирать себе достойных помощников, но прямо, четко и ясно утверждается, что людей надо оценивать не по их происхождению и степени знатности, а по их личным заслугам и их личным качествам. Наиболее ярким выразителем этих идей среди хронистов является Жоффруа Парижский, который сам был королевским чиновником.

Ближайшие помощники короля, которые должны, по мнению Жоффруа, составлять главную его опору в делах управления, — это, без сомнения, не кто иной, как легисты, проводники опасной для феодальной знати доктрины о неограниченной власти короля. Жоффруа так говорит, обращаясь к королю: «Если желаешь, чтобы хорошо шли дела твоего королевства, выбирай людей, знающих и право и законы. Ничего ты не достигнешь без ученых (clercs) и без законов»[444]. Эти «ученые» и есть легисты, ряды которых пополнялись, как правило, представителями третьего сословия. Им Жоффруа отводит главную роль в государстве: именно они дают королям мудрые советы по всем вопросам и внешней и внутренней политики. Кроме ученых мужей, есть еще рыцари, обязанность которых сражаться на войне. Но рыцарям Жоффруа отводит лишь второе место:

Мудрые ученые — чтоб подать совет,

Рыцари — чтоб на войне сражаться;

Необходимо и то и другое:

Одно — как главное, другое — как его дополняющее[445].

Развивая далее мысль о том, какие именно люди должны быть у короля в качестве его верных помощников, Жоффруа так говорит, обращаясь к Людовику X:

…Благородный король, прислушайся к разумному мнению:

Тот благороден, который благородно

Держит себя и честь свою соблюдает.

Я говорю, что в том (человеке) есть благородство,

Который по закону действует, другим вреда не доставляет.

А тот, кто иначе поступает,

Благородным не может называться,

Откуда бы ни происходил[446].

Итак, личные качества человека, по мнению Жоффруа, отнюдь не зависят от его происхождения. Это взгляд, который, может быть, наиболее ясно свидетельствует о зарождении элементов новой идеологии.

Жоффруа не только видит и приветствует происходящий уже на его глазах (в период правления Филиппа IV) процесс постепенного оттеснения дворянства на задний план в делах управления королевством представителями третьего сословия. Он видит также и то, что феодальная знать возмущена создавшимся положением, Когда отдельные отрасли управления страной находятся фактически в руках этих, как говорили феодалы, vilains, roturiers, chevaliers des lois, les gens du Parlement[447]. В хронике Жоффруа в форме прямой речи приведены по этому поводу рассуждения феодалов, которые в 1314 г. выступили с оружием в руках против усиления королевской власти и за восстановление прежних феодальных вольностей. Они так говорят между собою:

Мы совсем отстранены и отброшены

И худородными и облагороженными,

Этими мелкими людьми, которые явились

И стали при дворе распоряжаться.

Они кроят, режут и подстригают[448].

Конец пришел всем добрым обычаям[449].

И далее:

Сервы[450], простолюдины, адвокатишки

Стали властелинами[451].

В качестве характерной черты в истории французской буржуазии Маркс указывает на то обстоятельство, что «сразу же, по крайней мере с момента возвышения городов, французская буржуазия становится особенно влиятельной благодаря тому, что организуется в виде парламентов, бюрократии и т. д., а не так, как в Англии, благодаря одной торговле и промышленности»[452]. Уже в первой половине XIV в. парижский парламент был центром, куда сходились нити судебной администрации всего королевства. Знатные дворяне еще продолжают там заседать, но чем далее, тем все более вытесняются легистами[453]. Преимущество последних перед первыми в деле знания римского и обычного права и подчеркивается выше — в обращении Жоффруа к Людовику X. Жоффруа придает парламенту большое значение, считает, что парламент должен решать важнейшие дела в государстве, а о Генеральных штатах не говорит ни слова. Такое представление характерно для начала XIV в. В поэме «О союзниках», посвященной событиям феодальной реакции 1314–1318 гг., сказано, что феодалам, поднявшим оружие против короля, следовало бы вместо этого обратиться со своими претензиями и обидами прямо к королю и в парламент:

Дела свои не так, как должно, ведут они:[454]

Не имеют они разве доступа

И пропуска, и входа

И к королю, и в парламент?

Выслушают их по-хорошему,

И без всяких крайних грубых мер

Получит дело их свое разрешение[455].

Но феодалы предпочитали действовать обычным способом — войной, и вели себя точно «заблудившиеся звери», почуявшие, что их «со всех сторон теснят собаки»[456].

Феодальная реакция смела многих советников и должностных лиц, ставших при Филиппе IV у власти. По словам Жоффруа, феодалу потребовали от Людовика X, чтобы он убрал всех этих людей прочь от королевского двора, чтобы не давал разрастись «этой сорной траве», ибо, как утверждали феодалы, именно из-за их деятельности происходят различные неурядицы и беспорядки в королевстве[457].

Третье сословие пытается оттеснить дворянство на задний план, но у последнего еще достаточно сил для сопротивления. Враждебное отношение городов к дворянству обычно распространялось не на все сословие, а прежде всего на крупное и частично среднее дворянство. В связи с этим интересно остановиться на одном из самых животрепещущих вопросов той поры — на вопросе об армии, имевшем важное и социальное и политическое значение. В период Столетней войны уже стало ясно, что подошло время, когда, по словам Энгельса, «надо было сделать последний шаг, чтобы показать феодальному дворянству, что наступил конец периоду его господства в обществе и в государстве, что в нем не нуждаются больше даже и на поле битвы в качестве рыцарей»[458].

Разбираемые в данной главе источники охватывают в основном период до Столетней войны, когда проблема военных сил государства еще не стояла так остро. Хронисты пока ограничиваются лишь критикой, не высказывая решительного протеста против существующего положения вещей. Роль дворян в государстве в качестве основной военной силы, роль, которую присвоило себе дворянство с давних пор в качестве монополии, хронистами городского течения нигде не оспаривается в пользу других слоев общества. Но хронисты указывают на то, что дворянство с этой ролью плохо справляется. Они отмечают падение прежнего значения рыцарского войска и понимают, что прогресс в военном деле исходит из городов.

Хронисты подробно описывают военные построения, вооружение и тактику противника французских рыцарей в тех сражениях, в которых последние терпели поражение. Особое внимание уделяется тем битвам, где рыцарям приходилось иметь дело с ополчением горожан.

Наиболее детальное описание битвы при Куртрэ дает Жоффруа Парижский. Прежде всего он рассказывает о том, как фландрские города подготовились к отпору французским рыцарям.

В тот год[459] фламандцы покрыли страну свою

Гарнизонами, насколько могли,

По крепостям разместили

Людей своих и готовые отряды.

Весь край они изрыли канавами,

Длинными и широкими, большими и глубокими,

Чтобы воины (врага) падали бы

В канавы и спотыкались[460].

Фламандцы выстроились перед французской армией,

Держа каждый свой годендаг,

Направленный против француза окованным концом,

Подобно тому, как ожидают кабанов,

Фламандцы ждали французов[461].

Хронист показывает, как беспомощна оказалась рыцарская конница, сбившаяся в кучу среди болот, и как ловко, быстро и беспощадно расправилась с нею фламандская пехота:

К болоту подошли они[462],

Дубинами своими зацепляли

Рыцарей, что распростершись там лежали,

Так прямо и вытаскивали их

И тотчас смерти предавали[463].

Как пишет автор «Фландрской хроники», рыцари все, друг за другом, падали в глубокие канавы, вырытые фламандцами с целью обороны[464]. Но рыцари столкнулись не только с сильной пехотой: им пришлось иметь дело с враждебной социальной силой — с горожанами. Горожане выдвигают против рыцарей непривычные для тех методы ведения войны. При этом горожане действительно сражаются не на жизнь, а на смерть, даже отказываясь от выкупов. Автор «Фландрской хроники» и Жоффруа Парижский говорят, что фламандцы перебили всех, не делая ни для кого исключения, и не пожелали взять в плен даже самого графа д'Артуа[465].

Сила и тактика фландрской пехоты противопоставляются у хронистов безрассудству и спеси французских рыцарей. И это несмотря на то, что хронисты, как будет показано ниже, всегда отрицательно относились к фламандцам как к бунтовщикам. Хронисты, выражающие интересы городской верхушки, не без удовлетворения отмечают успехи городского ополчения перед рыцарством, как свидетельство того, что военное дело фактически уже не является монополией дворянства. По словам Жоффруа[466], французские рыцари, преисполненные обычной гордыни и презрения к людям иного положения и звания, не пожелали слушать мудрых советов легиста Пьера Флотта, «того, кто был действительно умен». Пьер Флотт предлагал не мешать французской пехоте самостоятельно продолжать удачно начатое наступление. А граф д'Артуа в ответ обвинил его в трусости и чуть ли не в измене. Как утверждает Жоффруа, французские дворяне боялись только одного: как бы не досталась честь и слава одержанной победы «простым людям». Он вкладывает в уста знати следующие слова:

Уже близки к поражению фламандцы!

Вперед, сеньоры, все вперед!

Позаботьтесь о том, чтобы нашими были и честь

И награда в этой битве.

Давайте же заставим отступить пехотинцев (piétaille):

Свой долг они и так уже хорошо выполнили,

Теперь следует нам честь себе вернуть[467].

То же самое, но только гораздо лаконичнее, излагается и автором «Фландрской хроники»[468]. Далее Жоффруа показывает, как французские рыцари безрассудно бросились вперед и стали давить французскую же пехоту[469] только потому, что не желали разделить с нею честь победы.

Французские рыцари

Сталкивались друг с другом и падали;

Переворачиваясь, падали и кони.

Не могли они[470] ни встать,

Ни в сторону фламандцев повернуться,

Ибо между ними со всех сторон зажатая

Пехота не могла отступить,

А конница — сквозь нее пройти вперед[471].

И далее:

…И чем больше их[472] прибывало,

Тем больше теряли они силы,

Ибо не могли ни повернуться,

Ни двинуться вперед, ни вернуться[473].

Жоффруа всячески осуждает французских рыцарей: он говорит, что они вследствие «собственного безрассудства» завязли в болотах[474], которых было много вокруг Куртрэ, что сражение было проиграно из-за их «гордыни» и «чрезмерной спеси» и т. д.[475]

В этих высказываниях Жоффруа о рыцарском ополчении видна нарастающая враждебность представителей городской верхушки к дворянству, враждебность, связанная с ростом мощи городов, уже осознающих свою силу. И новые методы ведения войны в немалой степени выкристаллизовывались в борьбе и военных столкновениях между горожанами и дворянством внутри самой Франции. Такова, например, оборона городов Сент-Омера, Эра и Кале против феодалов-лигеров[476] в период феодальной реакции 1314–1318 гг. Автор «Фландрской хроники» говорит, что лигеры в течение почти трех лет безуспешно пытались овладеть этими городами[477].

Еще более яркие образцы дает период Столетней войны. Например, в хронике буржуа из Валансьенна[478] есть описание битвы, где хронист подчеркивает тот факт, что рыцари умели хорошо сражаться лишь в открытом поле, превращая фактически все сражение в целую серию отдельных поединков; при отсутствии же этих условий рыцари оказывались бессильными. Речь идет о битве жителей Льежа с сеньорами, помогавшими льежскому епископу в борьбе с его подданными (1346 г.). Хотя епископство Льежское находилось на территории Священной Римской империи, однако епископу помогали рыцари из Франции, доказавшие лишний раз отсталость своих военных приемов. Льежцы (с ними были также и жители других городов, находившихся под властью епископа Льежского) вышли из города и укрепились поблизости от него, окружив себя большим рвом и оставив лишь один проход для сообщения с окружающим миром. Рыцарям, несмотря на их многочисленность, оказалось не под силу взять такое укрепление. Они бросились к проходу, но льежцы расступились, впустили рыцарей внутрь, а затем окружили их и перебили топорами и молотками, «без всякой жалости и не беря никаких выкупов».

Дальнейшие события в истории Франции заставят историков того времени высказаться более резко — и прямо заявить о необходимости коренных военных реформ.

4. Изображение народных движений

Народ в произведениях хронистов анализируемого течения занимает лишь самое второстепенное место. Они очень мало интересуются его положением и тяготами и страданиями, которые выпадали на его долю. О тяжелом положении народа они обычно лишь упоминают, и только в тех случаях, когда речь идет о налогах, порче монеты, дороговизне и неурожайных годах[479], т. е. при описании тех явлений, которые в той или иной степени сказывались также и на положении привилегированных слоев городского населения, почему особенно и интересовали хронистов. Повседневная же тяжелая жизнь народа их не трогает. Иное дело — когда происходят народные движения в городе и деревне. Здесь хронисты проявляют живой интерес к событиям, особенно если они связаны с городскими восстаниями.

О так называемом движении «пастушков» (1320 г.)[480] говорят, например, авторы «Фландрской» и «Парижской» хроник, особенно автор последней, поскольку «пастушки» побывали в Париже[481]. О социальном составе восставших хронисты сообщают, что это были «пастушки и иные бедные люди» (pâstouriaux et d'autres menues gens)[482] или что это были «некие простые люди (aucuns simples) из различных областей Нормандии»[483]. Кроме того, указано, что «пастушки» по дороге к Парижу проходили «через города и поля» и к ним присоединялись «самые простые люди из народа» (lez plus simples du peuple)[484].

Ясно, что наряду с беднейшей частью крестьянства среди восставших было много представителей городских низов. Авторы «Фландрской» и «Парижской» хроник относятся к «пастушкам», как и следовало ожидать, крайне отрицательно. Автор «Парижской хроники»[485] называет движение «пастушков» «дьявольщиной», захватившей, как он говорит, «многих из народа». И король был премного обеспокоен тем, что народ «впадает в такое заблуждение».

Было, конечно, о чем беспокоиться и городской буржуазии. Автор «Парижской хроники» признает, что «пастушки» находили сочувствие со стороны части населения Парижа. По улицам Парижа, говорит хронист, «пастушки шествовали, держа в руках палки, на концах которых были подвешены кошельки, куда им клали деньги». Когда же король, увидев происходящее, приказал прево Парижа потихоньку, «не возбуждая волнений среди народа», схватить кого удастся из «пастушков» и посадить в тюрьму, последние были освобождены их товарищами и затем вместе с теми из горожан, кто присоединился к ним, избили до полусмерти прево и сопровождавших его стражников из Шатле.

Нигде у этих хронистов нет сведений о положении крестьянства, в частности о тех фактах, которые не могли не спровоцировать его на такого рода выступления. Напротив, с их точки зрения это было безрассудное движение, лишенное какого бы то ни было основания, происшедшее по непонятной причине[486] и столь же непонятно закончившееся («рассеялись, словно дым»)[487]. Что же касается движений чисто городских, то для первой половины XIV в. в истории Французского королевства они сводятся в основном к восстаниям во фландрских городах. Отношение хронистов городского течения к событиям во Фландрии и к борьбе между Фландрией и Францией сложно, но классовые позиции очевидны: они всегда подчеркивают враждебное отношение к мелким ремесленникам и городской бедноте, противопоставляя им зажиточную верхушку фландрских городов.

Когда наместник Филиппа IV во Фландрии граф де Сен-Поль истощил терпение фламандцев своими вымогательствами, брюггские ремесленники, роптавшие более других, решили перебить французский гарнизон (1302 г.). В связи с этим автор «Фландрской хроники» замечает, что о намерении ремесленников узнали «наиболее крупные буржуа» (li plus grands bourgois) Брюгге, «которые стояли на страже закона»[488]. Последние слова я должным образом характеризуют позицию хрониста: в его глазах брюггские буржуа — безусловные представители порядка и справедливости. Хронист говорит далее, как они срочно дали знать графу де Сен-Поль, «чтобы он, бога ради, приехал, ибо народ (li  communs) начал ворчать»[489]. В результате произошла «Брюггская заутреня» (1302 г.). Главою движения ремесленников против — патрициата и французского владычества был ткач из Брюгге по имени Питер Конинг[490], человек мужественный и прекрасный оратор, сыгравший затем большую роль в победе при Куртрэ. Автор «Фландрской хроники» лишь упоминает о нем, а Жоффруа Парижский подвергает вождя фламандцев и его соратников самым ожесточенным нападкам. Прежде всего он возмущается поведением фламандцев,

Которые своего законного сеньора[491] покинули

И человека низкого происхождения королем сделали,

И фактически превратили графство

Без всякого на то права в королевство[492].

Следует тут же отметить, что представление Жоффруа о Питере Конинге как о короле основано на ошибке, которая проистекает из самого имени героя («Конинг» — в переводе значит «король»). Автор «Фландрской хроники» тоже воспринял эту часть имени как «король» и написал: Piettre le Roy. Но все же он оказался более осведомленным и говорит лишь о том, что восставшие сделали его своим предводителем[493]. Жоффруа, увлеченный собственной ошибкой, дал полную волю нападкам на фламандцев. У них, как говорит он, случилось «помутнение рассудка», коль скоро сделали ткача королем, и вот теперь этот «король», ничего не разумеющий, берется обеспечить им защиту[494]. Все эти обстоятельства, по мнению Жоффруа, должны были неизбежно привести к плачевным результатам:

Так и случилось при Монс-ан-Певеле,

Где фламандцы бежали, как зайцы[495].

При описании восстания 1323–1328 гг. во Фландрии авторы «Парижской» и «Фландрской» хроник еще яснее выражают отрицательное отношение к восставшим. Во Фландрии XIV в. это было наиболее крупное по глубине и размаху движение. Как известно, в восстании 1323–1328 гг. участвовали различные слои населения, от крестьянства приморской Фландрии до патрициата Брюгге и Ипра, но в общем движении патрициату принадлежала далеко не первая роль. Автор «Фландрской хроники» рассказывает, как «простой народ» (li   commun peuple) стал группироваться вокруг своего вождя Колена Заннекена и умерщвлять графских наместников и чиновников[496], а затем выгонять из пределов Фландрии рыцарей и крупных буржуа[497]; выгнали, возмущается хронист, даже самого графа[498]. Автор «Парижской хроники» противопоставляет восставших «выдающимся богатым людям Фландрии, которые желали оказывать послушание королю и своему графу и следовать по пути истины»[499]. Против этих людей, подчеркивает хронист, и были направлены удары восставших, которые «в своем величайшем возмущении против его величества короля» (Франции) убивали их на месте, а дома их разрушали[500]. Этот же хронист делает особенный упор на борьбе «мелкого люда» против «богатых» (dez menuz gens aus gros) — факт, по его словам, «нетерпимый как для родичей убитых, так и для короля Франции», — и выражает далее свой восторг по поводу «великолепного войска», собранного Филиппом VI Валуа в Аррасе для похода против восставших[501].

Между представителями городской верхушки и дворянством не было в конечном итоге тех коренных, непримиримых противоречий, какие были между богатыми горожанами и народными массами. Положение изменилось в середине XIV в., когда города в разгар борьбы против правительства Иоанна II и группировки феодалов, возглавляемой дофином Карлом, вступили даже в контакт с восставшими крестьянами. И когда, после жесточайшего подавления Жакерии, Этьен Марсель обращается с письмом к городам Фландрии и Пикардии[502], прося их о помощи, он высказывает в этом письме самое сочувственное отношение к крестьянам, бросая дворянству грозное обвинение в поступках более бесчеловечных, «чем когда-либо творили вандалы и сарацины».

К сожалению, только у буржуа из Валансьенна изложение событий охватывает 1356–1358 гг. Этот хронист говорит довольно лаконично о парижском восстании 1356–1358 гг. и о Жакерии, однако приводит некоторые весьма характерные для его представлений подробности. Хронист указывает, что парижане (les gens de Paris) «очень любили» Этьена Марселя и не могли поэтому решиться выдать его дофину Карлу, который, находясь с армией под Парижем, «жестоко угрожал» парижанам и говорил, что «не пощадит их, если ему не выдадут купеческого старшину и двенадцать буржуа города по его выбору, с которыми он поступит по своей воле»[503]. Поэтому, объясняет хронист, парижане, обсудив положение вещей, решили просить Карла Наваррского защитить их. И тогда Карл Наваррский с английскими наемниками прибыл в Париж, а затем отправился в Сен-Дени, где у него тоже было достаточно солдат; еженедельно из Парижа туда отправляли 500 золотых монет для оплаты их услуг.

В результате посредничества епископов Парижского и Труаского был заключен мир между дофином Карлом, Карлом Наваррским и парижанами. Но и тогда дофин Карл заявил, что не вернется в Париж с миром, пока жив купеческий старшина, и «пи за что не желал его простить». Этьен Марсель, по словам хрониста, был этим обстоятельством «очень разгневан»[504]. Этьен Марсель вновь решил впустить в Париж Карла Наваррского, когда понял, что «его жизнь в опасности», поскольку парижане стали отворачиваться от него в результате столкновения с английскими наемниками[505]. Между прочим, хронист сообщает иную, по сравнению с общепринятой, версию гибели Этьена Марселя: по его словам, Этьен Марсель и 12 его ближайших друзей были схвачены ночью, когда Этьен Марсель хотел открыть ворота Карлу Наваррскому, но не убиты тогда же, а казнены на следующий день, после того как дофин Карл вновь повторил, что не вернется в Париж, пока жив Этьен Марсель[506].

Повествуя о парижском восстании, хронист, таким образом, в непримиримости дофина Карла усматривает причину и трагического конца Этьена Марселя, и того, что последнему приходилось прибегать к помощи Карла Наваррского. Кстати, в изложении этого хрониста появлению Карла Наваррского в Париже оба раза предшествует договоренность о мире между Карлом Наваррским и дофином. В первый раз Карл Наваррский оказался в Париже, после того как его освободили из тюрьмы, «по распоряжению купеческого старшины», и он был прощен дофином[507]. Карл Наваррский, пишет хронист, сделал все, чтобы расположить к себе парижан, и «прекрасными, проникновенными, медовыми речами» добился того, что «весь парижский народ обратил к нему свою любовь»[508].

Отношение буржуа из Валансьенна к Жакерии — такое же отрицательное, как и у других хронистов этой группы. О восставших он отзывается, как о людях «сумасшедших, грубых., неопытных и слабоумных», а о целях восставших говорит так: «И придерживались они презлого и гибельного решения и очень плохо обоснованного, ибо желали перебить и уничтожить всех дворян Франции и разрушить их замки…»[509]. Хронист утверждает, что они разрушили «много прекрасных и сильных крепостей в королевстве» и «совершили много других бесчисленных отвратительных зол»[510]. О каких-либо связях восставших крестьян с парижанами он не говорит ни слова.

5. Хронисты о дворянстве и королевской власти

Буржуа той эпохи входили в состав тех, по выражению Энгельса, «революционных элементов», которые «тяготели к королевской власти», «представительнице порядка в беспорядке»[511].

Королевская власть во Франции, как известно, росла и крепла, опираясь на города, и прежде всего на богатое купечество. Следует отметить, что здесь имеются в виду в основном города Северо-Восточной Франции, группировавшиеся вокруг Парижа. Города окраин (Фландрии, Бретани, юго-западных областей страны) в то время мало поддерживали или совсем не поддерживали французских королей. Связь этих частей с основным ее костяком налаживалась лишь постепенно. На протяжении XIV в. взаимоотношения между королевской властью и городами претерпевали большие изменения. В первой половине XIV в. противоречия между королевской властью и городами еще не вели к открытому конфликту. Города не выступали против правительства, за исключением отдельных вспышек недовольства в связи с порчей монеты. Самой яркой такой вспышкой были волнения в Париже в 1306 г. В середине XIV в., в связи с усилением налогового гнета и общим ухудшением положения Франции в экономическом и в политическом отношении, возникает первый серьезный конфликт, вылившийся в восстание 1356–1358 гг. в Париже и в ряде других городов Северо-Восточной Франции. Французские города даже обращались к фландрским городам, ища у них сочувствия и поддержки. Более того, буржуа Парижа даже привлекли к движению восставших крестьян.

После правления двух «королей-рыцарей» Филиппа VI Валуа и Иоанна II положение «союзника» королевской власти значительно улучшилось: Карл V (1364–1380), еще будучи дофином, извлек уроки из событий 1356–1358 гг. Но после его смерти королевское правительство возвращается к старой политике — и в городах поднимаются восстания. Как уже говорилось, французские города в это время налаживают связи с восставшими фламандцами. Конфликт между королевской властью и городами достиг апогея, и королевская власть, выйдя победительницей, жестоко расправилась с недавним союзником. В частности, в Париже, не говоря уже о репрессиях по отношению к отдельным лицам, была упразднена должность купеческого старшины и отменены важнейшие привилегии города, связанные с укреплением его цехового строя. Все это явилось результатом того направления королевской политики, которое охарактеризовано в начале данной главы: королевская власть, с одной стороны, чем дальше, тем все больше ограничивала привилегии городов и увеличивала налоги, а с другой стороны, она в то же самое время стояла на страже интересов ремесла и торговли, всячески содействуя их дальнейшему развитию. Равным образом обнаруживалась двойственность и в позиции городской верхушки. С одной стороны, она была активным деятелем процесса образования внутреннего рынка, этого необходимого условия создания национального государства. С другой стороны, города всеми силами цеплялись за старые привилегии и не отказывались от попыток добиться новых льгот.

Три хрониста из французских городов повествуют о событиях, предшествовавших углублению противоречий между королевской властью и городами. В тот период основное противоречие между королевской властью и городами заключалось в том, что города нужны были королю не только как союзник в борьбе с феодальной знатью, но и как источник для королевской казны. С этим же была связана и порча монеты. Для городов такие способы пополнения королевской казны являлись постоянным источником недовольства, которое во второй половине XIV в. вылилось в восстания.

Характерно, что рост налогового бремени нашел отражение даже в творчестве известных тогдашних поэтов. Один из них — Жиль ли Мюизис, происходивший из богатой семьи города Турне. В 1297–1301 гг. он жил в Париже, впоследствии принял духовный сан и был аббатом монастыря Сен-Мартен в родном городе. Он вспоминает, как прежде король, герцог и прочие крупные [феодалы «скромно» и «благоразумно» управляли своими владениями:

Они были довольны тем, что имели,

И никогда не совершали больших поборов.

Следовательно, и мало было напастей;

Стекались со всех сторон товары…[512]

Королю поэт дает совет, чтобы он не требовал от подданных бесконечных налогов и заботился о том, чтобы «хорошая монета ходила во всех областях королевства»[513]. К этому наболевшему вопросу о монетной реформе поэт возвращается неоднократно. Рассуждая о том, каким должен быть король, чтобы все шло хорошо, Жиль ли Мюизис считает, в частности, что

Король должен купцам и торговле поддержку оказывать,

Чеканить настоящую монету, которая бы повсюду

принималась…[514]

Поэт вспоминает доброе старое время, когда

Правосудие крепко соблюдалось повсюду,

И хорошей серебряной монеты строго придерживались…[515]

Теперь же — притеснениям нет конца, и все вокруг

Жаждут мира и хорошей монеты[516].

Другой поэт — Гильом де Машо, каноник Реймсского собора. Человек скромного происхождения, он получил хорошее по тому времени образование и в молодости сопровождал по разным странам короля Яна Богемского в качестве его капеллана. Он тоже не смог пройди мимо налоговой проблемы:

Есть еще вещь, по мне нехорошая:

Это мальтот и субсидия, и габель,

Порченая монета и различные поборы…[517]

А в самом крупном произведений — «Поэме о действительно случившемся» — он пишет:

Но одна вещь слишком мне докучает:

В добывании денег так изощряются,

Что приходится мне платить одну сороковую,

Одну тридцатую, двадцатую, тринадцатую,

А также десятину трижды,

Однуьвосьмую, шестую, пятую,

И еще поговаривают о половине…[518]

Налоговый гнет и порча монеты — два зла, которые города никак не могут королевской власти простить. Это единственная сторона королевской политики, которая подвергается нападкам хронистов. Автор «Парижской хроники» не раз говорит о разнообразных формах налогов[519] и отмечает малейшие колебания в покупательной способности денег[520]. Останавливается он, конечно, и на том, какие осложнения возникали в хозяйственной жизни страны из-за бесконечных изменений покупательной способности денег, как тяжело приходилось купцам, содержателям таверн, нанимателям поденных рабочих и другим лицам[521]. Отсюда и повышенный интерес этого хрониста к такому событию, как волнения в Париже в 1306 г. в связи с выпуском новой монеты. В «Парижской хронике» дается описание этого события со всеми подробностями, вплоть до указания имен 28 повешенных (из числа восставших)[522]. Автор «Парижской хроники» останавливается на том, какие денежные средства получал король (Филипп VI Валуа): он говорит, что, помимо известных еще до Филиппа VI поборов с населения, обложили налогами нотариусов и прокуроров, «чего никогда не бывало», и всех англичан, проживающих в королевстве. А сколько, продолжает хронист, еще получал король в виде займов от богатых людей королевства (причем эти деньги по большей части не возвращались) и от ростовщиков[523]. И за этими перечислениями следует мысль, обычная для хронистов, подвергающих критике королевскую налоговую политику: король получал большие деньги, но они «всегда обращались во вред»[524]. Иначе говоря, от этих денег было мало толку, так как большая часть их шла в: карманы чиновников и приближенных короля.

Жоффруа Парижский более других хронистов любит рассуждать о различных сторонах деятельности королей и даже давать им советы, которые обращены главным образом к Филиппу IV и Людовику X. Обращаясь к последнему, он пишет:

Славный король, слушай и внимай

Получше, чем в свое время делал твой отец[525].

Твой слух ко мне немного обрати[526].

Жоффруа считает, что управлять страной без налогов — одна из обязанностей первостепенной важности всякого короля, желающего своим правлением принести подданным добро и пользу. Он советует Людовику X — постоянно помнить о следующих трех обязанностях короля:

Первая — это хорошо платить

Своим людям, по заслугам вознаграждая.

Вторая — без притеснений

Править и без вымогательств,

Отменить все сервитуты

И всякие прочие мальтоты.

Третья — быть щедрым в жизни…[527]

Жоффруа обращался подобным же образом и к Филиппу IV. Следует отметить характерную для Жоффруа черту: он убежден в том, что если случается что-либо плохое в делах королевства, то виною этому прежде всего дурные советники короля. И он старается предостеречь короля:

…Король, всем верить не следует,

Ибо во многих найдете лишь обман;

Сорная трава со всех сторон окружает вас[528].

По словам Жоффруа, во Франции совсем не осталось «добрых людей», которые славно служили бы королю на поле битвы или в делах управления[529]. Ожесточенным нападкам подвергаются и те из королевских чиновников, которые пользуются своим положением, чтобы покрепче набить собственные карманы. О тех, кто ведает поступлениями в королевскую казну, Жоффруа говорит:

Те, что собирают, те и имеют,

А король лишь на словах получает…[530]

В лучшем случае, заявляет Жоффруа, на долю короля остается «лишь меньшая часть».

Порча монеты, вызвавшая столь сильное недовольство и волнения среди горожан, тоже, по мнению Жоффруа, результат советов злонамеренных приближенных короля:

Мир понемногу идет к погибели;

Путем порчи (монеты) и колебаний ее стоимости

Советники нашего доброго короля

Нас всех к такому разоренью привели[531].

Сам Филипп IV Красивый, согласно хронике Жоффруа, осознал все это перед своей кончиной: в уста умирающего короля вложены следующие слова:

Вижу я, что смерть уже пришла за мною.

(Своих подданных) я столько облагал налогами

и лишал имущества,

Что никогда не простится мне это[532]

Слишком поздно я это заметил.

Погубили меня дурные советы[533].

Как же должен управлять король, чтобы избежать таких ошибок и несчастных последствий для королевства? Он обязан выбирать себе хороших советников, уметь «отделять зерно от соломы»[534].

Итак, недовольство Жоффруа отдельными сторонами деятельности короля распространяется в конечном итоге на королевских советников и чиновников. Такая позиция не случайна: она тесно связана со взаимоотношениями между королевской властью и городами в то время. Для городов король был воплощением формировавшегося государственного и национального единства. Противоречия же между городами и королевской властью еще не достигли такой остроты, которая толкнула бы города на открытое выступление. Нигде у Жоффруа и других хронистов мы не найдем мысли о том, чтобы ограничить растущую силу королевской власти. Генеральные штаты отнюдь не представляли собою в глазах хронистов чего-то принципиально нового. Никто из хронистов не уделяет внимания их созыву в 1302 г., да и вообще ничего специально о них не пишет[535]. Очевидно, в глазах этих хронистов Генеральные штаты не были таким учреждением, которое может играть решающую роль в делах (королевства. Подобное представление не удивительно для того времени, когда деятельность Генеральных штатов только начиналась. Надо полагать, что Жоффруа и автор «Парижской хроники» заговорили бы иначе, если бы дожили до событий 1356–1358 гг.

При анализе взглядов этих хронистов на те события в истории Франции, которые особенно волновали умы буржуа в изучаемый период, видно, как крепко стояли они за политическое единство страны. Хронисты всецело поддерживают французских королей, одобряя все их действия, направленные на присоединение Фландрии к Королевскому домену. Фландрия, как известно, на протяжении почти всего средневековья (от Верденского раздела 843 г. и вплоть до конца XV в.) являлась вассальным владением французской короны, но сохраняла при этом фактическую независимость и обособленность.

Здесь развивалась передовая по тому времени промышленность, сохранялся и собственный язык — фламандское наречие. Фландрия всегда оказывала сопротивление каждой попытке французских королей округлить свой домен за ее счет.

Отношение хронистов городского течения к фландрским повстанцам весьма типично: хронисты видят в них бунтовщиков, поднимающих восстание против законного верховного сюзерена — французского короля: Жоффруа Парижский, описывая события, предшествовавшие битве при Куртрэ, изображает фламандцев как людей, из которых «каждый мнит себя графом»[536]. По его мнению, именно вследствие своего безграничного зазнайства они решили идти войной против короля. О короле же Жоффруа говорит, что он в то время отнюдь не имел каких-либо враждебных намерений, а был, напротив, «так учтив и так добр!»[537]. А фламандцы, заявляет Жоффруа, «не знают толку» в подобных качествах.

Аналогичные же заявления найдем мы и у автора «Фландрской хроники». Он останавливается, например, на том, как «милостиво» отнесся Филипп IV к представителям Гента и Брюгге, которые явились к нему после победы королевских войск над графскими при Фюрне (1297 г.)[538]. В этот период патрициат фландрских городов в борьбе против графа Фландрии и цехов опирался на Филиппа IV. И «большая радость», с которой, по словам автора «Фландрской хроники», принимали затем Филиппа IV и его представителей в городах Фландрии[539], была, конечно, делом рук городского патрициата. «Прибыл он[540] в Лилль, — говорит хронист, — где был принят со всеми почестями… Затем он отправился в Винендале, где рыцари Фландрии устроили бои на копьях в честь его прибытия. Затем направился в Брюгге, где представители всех ремесел вышли к нему навстречу в парадных одеждах и с большой радостью повели его в город, и в течение двух дней горожане бились на копьях с каждым, кто пожелает, из другого города»[541]. Автор «Фландрской хроники» и Жоффруа Парижский специально приводят подобные факты: этим они дают понять, что считают полную власть французского короля над Фландрией законной и справедливой и что есть во Фландрии люди, которые это понимают, а есть и бунтовщики, с которыми надлежит вести беспощадную борьбу.

Поражение королевских войск при Куртрэ явилось для Жоффруа и автора «Фландрской хроники» источником тяжелых переживаний. «Эта горестная битва при Куртрэ»…[542], — сетует автор «Фландрской хроники». Для него граф д'Артуа, командовавший королевскими войсками, — «добрый граф»[543], так же, как Филипп IV, в связи с событиями во Фландрии, — «добрый король»[544]. Жоффруа Парижский уделяет битве при Куртрэ особенно много внимания. В хронике дается подробное описание сражения, а в заключение Жоффруа восклицает:

Жестоко то время, жесток тот час и жесток тот год,

Когда это зло[545] свершилось.

Увы! Чем прогневили мы тебя,

Судьба?[546]

И, обращаясь к королю, он высказывает надежду, что найдутся люди «доблести и чести», которые отомстят фламандцам[547]. Поэтому он горячо приветствует победу королевских войск при Монс-ан-Певеле (1304 г.), замечая, что

Не достигнет своей цели и чести не заслужит тот,

Кто против своего сеньора восстает[548].

Автор «Фландрской хроники» в свою очередь возносит хвалу «благороднейшему королю»[549] Филиппу IV за «великую победу», одержанную им «благодаря его личной храбрости — и никак не иначе»[550].

Относительно поражения фламандских повстанцев в битве при Касселе (1328 г.), явившейся трагическим завершением народного движения во Фландрии 1323–1328 гг., автор «Парижской хроники» утверждает, что сам бог оказался на стороне короля Филиппа VI Валуа и не допустил того, чтобы продолжались «безобразия фламандцев»[551]. И далее он рассказывает, какую радостную встречу устроили королю парижане после его победы[552]. Когда же началась Столетняя война, богатые горожане Фландрии во главе с купцом-суконщиком Яковом Артевельде поспешили заключить союз с Англией, основным поставщиком шерсти для Фландрии. Вскоре Артевельде стал фактическим правителем Фландрии. Автор «Фландрской хроники», повествуя об этих событиях, выражает самое искреннее возмущение по адресу Якова Артевельде и его сторонников. Он заявляет, что среди помощников Артевельде в делах управления Фландрией было немало лиц, находившихся раньше в изгнании «из-за различных преступлений»; теперь же эти люди «грубейшим образом обходились с благородными людьми и добрыми гражданами страны Фландрии»[553].

Как явствует из сказанного, для Жоффруа Парижского и авторов «Фландрской» и «Парижской» хроник представляется совершенно несомненным, что Фландрия как исконное вассальное графство французской короны является и должна являться неотъемлемой частью владений французского короля как единого целого. Всякие центробежные стремления во Фландрии, независимо от того, от какой социальной группировки общества они исходили и какими экономическими или социальными интересами порождались (будь то движение народных масс или богатых горожан), осуждаются этими хронистами.

Интересно мнение о борьбе между Францией и Фландрией, высказанное буржуа из Валансьенна. Валансьенн, как уже говорилось, не входил в состав Французского королевства, а являлся столицей независимого графства Геннегау, где занимал весьма привилегированное положение. Таким образом, упомянутый хронист является, так сказать, наблюдателем со стороны, и к тому же именно со стороны пограничного с Францией государства. В его глазах борьба фламандцев с французским королем есть правое дело: фламандцы защищают свои старые вольности, свою независимость, свою землю от посягательств со стороны французского короля. Он старается подчеркнуть все более растущую сплоченность фламандцев в их борьбе, рассказывая, как готовились они к решительной схватке с войском Филиппа IV при Монс-ан-Певеле[554]. Он дает самую положительную оценку деятельности Якова Артевельде, называя его «добрым стражем» фламандцев[555] в противоположность графу Луи де Неверу, «который никогда ничего хорошего для страны не делал»[556]. Надо сказать, что буржуа из Валансьенна сочувствует не только фландрским городам, но и городам Франции, которым было далеко до привилегированного положения Валансьенна. Главное, что он имеет при этом в виду, — это абсолютно не известный Валансьенну налоговый гнет. Из-за налоговой системы, говорит он, «много произошло во Франции несчастий»[557].

Но ярче всего свидетельствуют о стремлении городов к политическому единству страны и об их враждебном отношении к феодальной знати события 1314–1318 гг. Что могло объединить в одном движении города и дворянство, как это случилось на первых порах? Об этом можно судить на основании текста соглашения между лигой, включавшей феодалов Шампани, Вермандуа, Камбрези, Корбийуа, Амьенуа, Понтье, Артуа и графства Сен-Поль, и лигой, образовавшейся в Бургундии. В соглашении говорится: король «взимал многочисленные тальи, денежные поборы, совершал незаконные вымогательства, порчу монеты и многие другие вещи, из-за чего дворянство и народ (li noble et li commun) королевства терпели многие обиды, обеднели и попали в большую беду и пребывают (в таком положении) и поныне; и не видно, чтобы это[558] послужило к славе или на пользу короля или королевства, либо же (шло) на поддержание общего блага; по поводу этих обид мы много раз взывали и обращались, униженно и с мольбою, к означенному сеньору нашему королю, дабы таковые вещи он соблаговолил прекратить и совсем оставить, но он ничего не сделал»[559].

Как видим, феодалы о своем недовольстве королевской политикой говорят в весьма демагогическом духе. Вначале, действительно, часть городов присоединилась к движению феодалов. Автор «Фландрской хроники» говорит о лиге, включавшей Артуа, Вермандуа и т. д., что лигеры «послали к добрым городам, увещевая их, дабы они пожелали присоединиться к ним. Одни вступили с ними в секретное соглашение, другие же не захотели этого»[560]. Однако согласие между городами и лигами феодалов было кратковременным: города скоро раскусили своего союзника и поняли, в чем заключалось истинное содержание его устремлений.

Авторы «Метрической», «Фландрской» и «Парижской» хроник, а также поэмы «О союзниках» прекрасно понимали, во-первых, истинную цель движения феодалов, которые лишь для виду представляли дело так, будто они борются против короля только за общие с городами интересы; во-вторых, то, что это движение было также направлено против все более и более мощного проникновения во все области управ пения представителей третьего сословия в лице легистов.

Особенно много места уделено феодальной реакции 1314–1318 гг. в «Метрической хронике» и в специально посвященном этим событиям произведении — поэме «О союзниках». Как там сказано, феодалы-лигеры прежде всего заявили, что объединяются ради восстановления прежних «добрых обычаев» — ходовой термин и у хронистов, и у поэтов. А последнее на языке феодалов означало восстановление старинных феодальных вольностей. Но в данном случае феодалам важно было придать всему выступлению иную окраску и главное, на что они напирали, — это налоги, предмет постоянного недовольства городов. Жоффруа сообщает, что думали сами феодалы по поводу предпринятого ими выступления:

И заявляли они, что бремя такое

Не может быть терпимо доле,

Народ не может впредь его нести…[561]

А в речи, обращенной к королю, феодалы говорят, что его образ действий вызвал осуждение и ненависть против него по всей стране[562]. Они напоминают ему о королях, правивших до него и совершавших крупные завоевания, не прибегая к налогам[563]. То были, по их словам, короли,

Которые в своем королевстве ничего не забирали

И не захватывали, и не отнимали,

Но щедро собственное добро раздавали[564].

В поэме «О союзниках» сказано, что заявления феодалов об их стремлении восстановить прежние «добрые обычаи» были лишь обманом, с помощью которого восставшие феодалы хотели привлечь на свою сторону города и иных союзников. На самом деле

...в их сердцах покоился

Злой умысел величайший, в мыслях взлелеянный,

Ядом все отравляя[565].

То было целое «нагромождение» личных интересов, часто сталкивающихся между собою, как видно из слов автора поэмы:

Вижу я неких людей, между собой объединившихся,

Но лучше было бы сказать — разъединившихся;

Оно звучит куда правильнее…[566]

В заключение говорится о том, что весь народ обратился с мольбой к богу, чтобы прекратилась эта «сумасшедшая война» феодалов-лигеров. Королю в поэме «О союзниках» рекомендуется быть безжалостным в подавлении мятежа феодалов, точно «твердый камень» или «острорежущий мечь», чтобы в период его правления Франция «не оказалась бы презираемой или опозоренной»[567].

В этой поэме более резко, чем в «Метрической хронике», осуждается политика лигеров в отношении городов. Дата написания поэмы не установлена, но известно. что изложение событий в «Метрической хронике» доведено до осени 1316 г. Может быть, поэма была написана позже этого времени, когда уже достаточно ясно определились и истинные стремления феодалов-лигеров и позиции городов?

Автор «Фландрской хроники» тоже подчеркивает различие в стремлениях отдельных группировок феодалов даже в пределах одной и той же лиги, отсутствие у них одной общей ясно выраженной цели. По словам хрониста, одни выступали против верховного сюзерена, установившего новые порядки, иные помогали своим сеньорам договориться между собою, третьи же — и это мнение автора особенно интересно — «стремились унизить добрые города и жителей открытой местности[568], чтобы можно было стать их полными господами»[569]. Таким образом, для хрониста вполне ясны узко классовые устремления феодалов, желавших восстановить политическую самостоятельность. А это означало восстановление утраченной ими власти над городами и столь дорогого им права вести частные войны между собой, из-за чего прежде всего страдало сельское население, и возможности выжимать из крестьянина все соки в свою пользу, чтобы ничего не перепадало в виде налогов королю, и т. д.

Хотя города и имели основание быть недовольными политикой Филиппа IV Красивого, однако поведение восставших феодалов встревожило их. Феодалы фактически тянули Францию назад, к политической раздробленности. И хронисты показывают, что города, среди которых некоторые занимали колеблющуюся позицию или даже примыкали к движению феодалов, в конце концов твердо встали на сторону королевской власти и помогли ей одержать победу. Автор «Фландрской хроники» останавливается специально на позиции городов графства Артуа и, конечно, особое место отводит городу Сент-Омеру. Он рассказывает, как в течение почти трех лет города Сент-Омер, Кале и Эр, подвергнутые осаде со стороны войска лигеров, выдерживали мужественную борьбу с ними, пока, наконец, Филипп V не расправился с мятежниками[570].

Автор «Парижской хроники» отмечает, что уже в 1317 г. «не только горожане Парижа, но и всех других городов королевства Франции обещали ему[571] помощь и защиту против кого бы то ни было и в особенности против баронов-союзников, если они каким-либо образом пойдут на него войной»[572]. Здесь речь идет о совещании, на которое король пригласил наиболее «видных» граждан «добрых городов» королевства, как гласит изданный по этому случаю ордонанс, «обсудить, какие принять меры ради благополучия королевства нашего и всех жителей такового»[573]. Этот ордонанс, пожалуй, яснее, чем какой-либо другой, отражает союз королевской власти и городов, которые всеми силами готовы были помочь королю подавить мятеж феодалов военной силой. Согласно ордонансу, в каждом городе жители сорганизовывались в отряды; все их оружие хранилось на специальных складах; во главе отрядов должен был стоять капитан, назначенный королем и оплачиваемый им. Капитан давал присягу городу и жителям округи в том, что будет честно и храбро охранять город и окружающую его местность. Горожане и жители округи в свою очередь присягали в том, что будут оказывать беспрекословное послушание и помощь капитану. Таким путем было создано большое войско, и знать оказалась побежденной. В начале ордонанса указывается на то, что король издал такое постановление в ответ на настоятельные просьбы представителей городов, прибывших на совещание в Париж.

Таково мнение хронистов о феодальной реакции 1314–1318 гг. Несмотря на существовавшие между королевской властью и городами противоречия, королевская власть могла найти у них поддержку. В связи с этим характерно мнение автора «Фландрской хроники» о споре между Эдуардом III и Филиппом VI Валуа из-за французского престола. Рассуждения хрониста свидетельствуют о его отношении к Столетней войне как к войне, имевшей тенденцию незаконным образом нарушить целостность Французского королевства. Во-первых, хронист заявляет, что Эдуард III не имеет никаких прав на французский престол, который согласно древним законам Франции по женской линии не переходит[574].

Во-вторых, он рассказывает, как Эдуард III, объезжая в 1338–1340 гг. своих союзников на континенте, обосновался в конце концов в Генте и стал рассылать оттуда послания некоторым городам Франции с тем, чтобы те признали его законным королем, но безрезультатно. В хронике приведен текст послания Сент-Омеру, которое горожане оставили без ответа, а тотчас же по получении переслали французскому королю Филиппу VI[575], и это невзирая на самые заманчивые обещания Эдуарда III. Именно поэтому, надо полагать, хронист и решил привести полный текст письма английского короля.

В центральной части. письма сказано: «Мы никоим образом не имеем намерения лишить вас ваших привилегий и прав, но, напротив, думаем обеспечить права всех и восстановить добрые законы и обычаи, какие были во времена предшественника нашего Людовика Святого; и равным образом не имеем намерения пополнять свои доходы в ущерб вам путем порчи монеты и обложения налогами, так как, благодарение богу, достаточно имеем для поддержания чести и положения нашего»[576]. Между тем ни эти, ни все прочие обещания Эдуарда III не смогли привлечь на его сторону исконные французские города. Мало того, мы нигде у авторов «Фландрской» и «Парижской» хроник не увидим никакого осуждения действий Филиппа VI Валуа, хотя было чем возмущаться.

Однако это все не означает, что позиция городской верхушки в отношении королевской власти на всем протяжении Столетней войны оставалась неизменной. Она могла определяться различными факторами. В первой трети XIV в. ряд французских-городов колебался между королями законной французской династии, воплощавшими в глазах французского народа единство и силу страны, и королями-пришельцами — англичанами. То был период полного разорения страны, полной бесхозяйственности в центральном государственном аппарате, полного бессилия самого короля. И понадобилось немало лет, чтобы снова заставить все французские города сплотиться вокруг короля Карла VII уже в середине XV в

Защита политического единства страны и стремление к его сохранению и укреплению сопровождались развитием определенных национальных идей и представлений о Франции как единой территории, населенной одной народностью — французами (françois, как обычно значится в хрониках).

Французами Жоффруа называет всех жителей Французского королевства, за исключением жителей Фландрии. У него постоянно встречается термин «французы» в этническом смысле этого слова. Когда, описывая сражение при Куртрэ, он перечисляет многие провинции Франции (Бургундия, Гасконь, Шампань, Анжу, Пуату Бретань, Пикардия, Нормандия)[577], то нигде не употребляет терминов «гасконцы», «бретонцы» и т. д., а везде говорит только о «французах». Аналогичное употребление термина «французы» имеет место и во «Фландрской» и «Парижской» хрониках[578].

Однако такое представление, связанное с постепенным формированием экономического и политического единства Франции, не было еще господствующим. Наблюдается еще смешение старых и новых представлений в ряде случаев термин «французы» применяется для обозначения населения только северной части Франции Так, автор «Фландрской хроники», рассказывая о том как коннетабль Франции собрал новое большое войско (для борьбы с феодалами-лигерами в 1315 г.), говорит что в этом войске «было огромное количество знатных и могущественных людей, как из Лангедока, так и из числа французов»[579]. Или, например, автор «Парижской хроники», рассказывая о битве при Касселе, сообщает, что в начале сражения часть королевских войск поддалась бегству, а именно «тулузцы и перигорцы, а также многие из Франции»[580].

На основании «Метрической хроники» Жоффруа можно судить о том, какие качества приписывал этот хронист французам, качества, характеризующие их как, определенную народность, населяющую Францию. Больше всего Жоффруа говорит (в связи с войнами между; Францией и Фландрией) о французах как о людях, которым свойственны воинственность, храбрость и мужество. Он вспоминает о прославленных воинах далекого прошлого Франции — Роланде и Оливье, — образы которых, по-видимому, представляются ему идеальными. Он говорит обо всем этом в связи с поражением королевских войск при Куртрэ, покрывшим, как он считает, Францию позором. Мы уже упоминали о том горе и отчаянии, которыми проникнуты высказывания хронистов по поводу поражения при Куртрэ. В одном месте «Метрической хроники» записано:

Не стало у нас ни Оливье, ни Роландов —

И плачет по ним сердце[581].

Но Жоффруа не сомневается в том, что это лишь временная неудача французов, что никогда фламандцам не восторжествовать окончательно над ними, что Франция будет отомщена, будет восстановлен ее военный престиж — и в очень скором времени[582].

Саму страну Жоффруа называет «милой Францией»[583]. Для него она — «цвет всего мира», и, по словам хрониста, таково общее мнение[584].

6. Выражение локальных интересов некоторых городов Нормандии

Особое положение занимает среди хроник анонимная «Хроника первых четырех Валуа»[585].

Социальное происхождение и социальные позиции автора этой хроники с трудом поддаются определению, но есть основание считать, что взгляды его близки к взглядам идеологов городской верхушки в историографии XIV в. В то же время автор «Хроники первых четырех Валуа» занимает среди хронистов данного течения особое место. Дело в том, что в его хронике выражены интересы локального характера, еще имевшие большое значение в жизни некоторых городов Франции, в частности городов Нормандии. Они никак не могли расстаться с прежними правами и привилегиями и часто оказывались под прямым влиянием сепаратистских тенденций феодальной знати.

О себе самом автор «Хроники первых четырех Валуа» не говорит абсолютно ни слова — ни прямо, ни косвенно. Хронист был, очевидно, жителем Руана, судя по тому, сколь большое место занимает в его хронике история Руана в XIV в. Но, к сожалению, в том, что касается общественного положения хрониста, мы должны ограничиться лишь предположениями. Очень вероятно, он, подобно автору «Парижской хроники», был правоведом. Возможно, что при этом он был духовным лицом. Возможно также, что он занимался одно время в Парижском университете, коль скоро так возмущается поведением прево Парижа Гуго Обрио, нарушившего некоторые права университета[586]. Как правовед, он мог интересоваться различными правами и привилегиями, в том числе и привилегиями духовенства[587].

Хронологические рамки его труда — 1327–1393 гг. Люс вполне справедливо полагает, что писалась она во второй половине XIV в., ибо изложение становится более подробным и интересным начиная с первых лет правлений Иоанна II, т. е. с 50-х годов XIV в. Таким образом, хроника повествует совсем о других событиях, чем те, о которых до сих пор шла речь в данной главе. Но, как мы увидим далее, в изложении этих событий получили отражение черты, которые сближают автора «Хроники первых четырех Валуа» с хронистами-горожанами.

Прежде всего следует отметить, что симпатии автора «Хроники первых четырех Валуа» явно на стороне горожан, что особенно видно в описании военных действий, которым в хронике уделено очень много места. Можно даже подумать по тем подробностям, которые приводит хронист, что он сам бывал на войне. Поскольку хронист описывает события периода Столетней войны, он, естественно, более всего останавливается на роли горожан в качестве воинов, защитников королевства Франции. Это был один из тех принципиально важных вопросов, который возник в ходе Столетней войны, вызвавшей к жизни целый ряд новых понятий, представлений и чувств среди различных слоев населения. Автор «Хроники первых четырех Валуа» показывает, что горожане в качестве воинов нисколько не уступали рыцарям в храбрости, ловкости, силе удара. Он сообщает, что когда англичане завладели Каном после упорного сопротивления его защитников, улицы города были усеяны трупами жителей (1346 г.)[588]. Он отмечает выдающуюся роль горожан Орлеана, Руана, Гарфлера и других городов Северной Франции в деле охраны переправ на Сене и морского побережья во время наступления со стороны англичан[589]. Он говорит о роли горожан в отдельных сражениях: например при осаде французами Бретейля (1356 г.), где было убито и ранено 20 арбалетчиков из Руана[590]; при осаде французами Бутанжура (1359 г.), где штурм был начат успешно руанцами[591]; при осаде Гарфлера англичанами (1378 г.), где арбалетчики из французских городов «сделали большое дело и многих англичан ранили»[592]. Но хронист не ограничивается просто констатацией фактов. Он считает, что горожане должны быть важной составной частью королевского войска наряду с рыцарями. Он указывает на то, что накануне сражения при Пуатье в королевской армии было много горожан из Парижа, Руана, Амьена и других городов королевства[593]. Однако Иоанн II, готовясь идти в бой, распустил городское ополчение. «То было безумием как с его стороны, так и со стороны тех, кто ему это посоветовал сделать, как думали многие», — замечает хронист[594]. Судя по приведенным словам, хронист, очевидно, считал этот факт одной из причин поражения французов при Пуатье. Ниже он выражает свою мысль гораздо более прямолинейно. По поводу крупной победы над англичанами в 1372 г., когда была вновь занята французами Ларошель, он говорит, что эта победа «была достигнута отнюдь не высокопоставленными и знатными, а маленькими и бедными людьми (par petite gent et povre homme). И потому не следует относиться к бедному человеку с презрением и дурно обращаться с ним»[595].

Последняя мысль является очень смелой для автора «Хроники первых четырех Валуа», который в общем стоит на весьма умеренных позициях. Отметим, кстати, что это единственное место в хронике, где автор проявляет какой-то интерес к тяжелому положению народа. Мы полагаем, что в данном случае хронист имеет в виду не только низшие или средние слои городского населения, но и крестьянство. Описывая осаду Бутанжура, он обстоятельно говорит о том, какую большую помощь оказали французским рыцарям крестьяне близлежащих деревень (les gens du plat pais d'entour). «Добрые крестьяне», говорит он, находясь чуть ли не по пояс в воде, заполнили стволами и сучьями часть пруда у крепостной стены и устроили настил, по которому французские войска неожиданно для врага устремились к городу[596]. «Очень хорошо они там действовали»[597], — резюмирует хронист. Это сказано неспроста. Хронист, очевидно, решил привести также и данные о роли крестьянства в военных действиях против англичан в ответ на презрительное отношение дворянства к горожанам и к крестьянам: и тех и других дворяне называли Жаками Простаками (Жак Простак — кличка, данная первоначально французскими дворянами именно крестьянам). Английские дворяне это подхватили: хронист рассказывает, как они кричали, обращаясь к горожанам, охранявшим переправу через Сену: «Убирайтесь, Жаки Простаки!»[598]

Важным моментом, характеризующим позицию автора «Хроники первых четырех Валуа» как представителя идеологии городской верхушки, является его сочувствие деятельности Генеральных штатов и политике Этьена Марселя и его сторонников. «Хорошие были у них начинания, но имели они плохой конец», — заявляет хронист. И, приступая к изложению событий этих лет, он указывает прежде всего на те постановления Генеральных штатов, которые были, по его мнению, несомненно полезными для королевства: постановление о выпуске «хорошей монеты», о помощи, которую имели в виду оказать три сословия дофину-регенту для ведения войны с англичанами, наконец — требование Генеральных штатов, чтобы королевские чиновники представили отчет о растраченных правительством огромных денежных суммах.

Хронист подчеркивает, что Этьен Марсель был главным лицом в этих действиях Генеральных штатов[599]. В руках трех сословий, говорит далее хронист о положении дел в 1357 г., «было управление добрыми городами и народом»[600]. По-видимому, хронист сочувствовал Этьену Марселю и во время восстания, в феврале 1358 г., ибо он указывает на то, что этой вспышке недовольства предшествовали угрозы маршала Клермонского (один из убитых восставшими приближенных дофина) по адресу «наиболее именитых и богатых граждан Парижа»[601]. О другом приближенном дофина, который был, как и маршал Клермонский, убит на глазах дофина в его дворце, хронист говорит, что этот человек «много раз на королевском совете выступал против Генеральных штатов»[602]. Делая упор на такого рода факты, хронист как бы оправдывает Этьена Марселя и его сторонников, руководивших восстанием. Однако положительное отношение хрониста к движению Этьена Марселя не остается неизменным. Хронист явно осуждает Этьена Марселя за последовавший вскоре после восстания открытый разрыв с дофином как с представителем законной власти в стране, и за связи с англичанами, установившиеся одновременно с этим, ибо в глазах хрониста последние были истинными врагами французского короля. Это подтверждается, во-первых, словами хрониста о том, что парижане взяли на жалованье «настоящих врагов своего законного сеньора короля Франции — англичан»[603]. Во-вторых, это подтверждается его отношением к гибели Этьена Марселя. Хронист так начинает своё повествование о выступлении противников Этьена Марселя: «По воле господа нашего Иисуса Христа и по прямому божескому внушению некоторые добрые почтенные граждане и именитые буржуа Парижа почувствовали раскаяние и обратились к своему законному сеньору — монсеньору регенту королевства Франции…»[604].

Рассмотрение вопроса об отношении автора «Хроники первых четырех Валуа» к местной дворянской знати приводит к выводам совсем отличным от сделанных выше при рассмотрении взглядов хронистов, которые были отнесены к тому же течению в историографии XIV в., что и автор «Хроники первых четырех Валуа» (правда, последнего мы отнесли к этому течению лишь с оговорками). Мы имеем здесь в виду положительное отношение автора «Хроники первых четырех Валуа» к сепаратизму части нормандского дворянства, возглавляемой графом д'Аркуром и Карлом Наваррским. В связи с этим хроника сообщает такие факты, какие в других хрониках XIV в. не встречаются.

Хронист рассказывает[605], как в 1356 г.[606] дофин Карл, прибыв в Нормандию в качестве наместника короля, призвал к себе знатных дворян, чтобы они принесли ему присягу. Жоффруа д'Аркур, испросив предварительно у дофина грамоту, гарантирующую ему безопасный проезд туда и обратно, явился в Руан к дофину, держа над головой хартию, где были зафиксированы права и привилегии дворянства и городов Нормандии. И Жоффруа д'Аркур, по словам хрониста, заявил дофину следующее: «Естественный сеньор мой, вот хартия (пожалованная.) нормандцам (la Chartre des Normans). Я готов принести вам присягу в той форме, как указано здесь, если вам угодно соблюдать то, что в ней содержится, и поклясться в этом». После этих слов советники дофина хотели взять хартию, чтобы ее просмотреть. Но д'Аркур не дал ее, а сказал, что обещал немедленно вернуть эту хартию в кафедральный собор Руана, но что дофин может получить копию, если пожелает. Граф так и ушел, не принеся в тот день присяги. Если принять во внимание положение дел в Нормандии (прежде всего налоговую политику королевского правительства), учесть поведение в связи с этим нормандской знати и то, как ей удавалось в борьбе с центральной властью использовать налоговый вопрос, чтобы втянуть в эту борьбу города, то станет понятным такая позиция хрониста-руанца. Хронист даже старается подчеркнуть, что графы д'Аркуры и их сторонники пользовались немалой симпатией у населения Нормандии. Вот что говорит хронист о последовавшей вскоре после упомянутого события расправе в Руане (1356 г.)[607], учиненной Иоанном II над племянником Жоффруа д'Аркура и еще несколькими сеньорами: «Очень был порицаем король Иоанн из-за казни означенных сеньоров и заслужил недоброе отношение к себе со стороны знатных людей и народа, и особенно в Нормандии»[608]. Эти слова проникнуты явным сочувствием хрониста к этим по сути дела изменникам[609], казненным в Руане. И далее: в «Хронике первых четырех Валуа» нигде нет ни одного плохого слова по адресу Жоффруа д'Аркура, Карла Наваррского и его брата и ярого сторонника — Филиппа Наваррского. Все они для автора этой хроники везде и всегда только «добрые рыцари».

Вот как, например, характеризуется Филипп Наваррский: «Монсеньор Филипп Наваррский, который в течение всей жизни был премного любим рыцарями, после того как отрекся от своей присяги королю и послал ему вызов, как это и подобает благородному человеку, — отправился в Англию. И был он там приняв с большой радостью»[610]. Действительно, Филипп Наваррский послал вызов королю Иоанну И, как какому-нибудь частному лицу, после того как король заключил в тюрьму его брата Карла Наваррского (в 1356 г., после расправы в Руане).

Здесь автор «Хроники первых четырех Валуа», оказывается на позициях Фруассара. А какой разительный контраст с тем, что мы видели, рассматривая взгляды Жоффруа Парижского и автора «Фландрской хроники», выступавших с резким осуждением феодальной реакции 1314–1318 гг., отголосками которой и были, несомненно, выступления нормандской знати в середине XIV в. Ведь и хартия, с которой Жоффруа д'Аркур явился к дофину, была той самой хартией, которую удалось нормандским баронам вырвать у Людовика X, пользуясь его весьма затруднительным положением в 1315 г., в период феодальной реакции. Согласно этой хартии для Нормандии восстанавливались вольности времен Людовика IX. Филипп VI, из-за угрозы войны с Англией, вынужден был их подтвердить[611].

На примере автора «Хроники первых четырех Валуа» можно ясно видеть столкновение чисто местных интересов с общими и старых представлений с новыми в идеологии хрониста того времени, что является прямым отражением состояния феодального общества Франции в бурный XIV век. Мы видели, что автор «Хроники первых четырех Валуа» осуждал Этьена Марселя и его сторонников за то, что они выступили против своего законного сеньора дофина-регента. И в то же время этот хронист не находит достойным порицания поведение д'Аркуров или Филиппа Наваррского. Можно думать, что автор «Хроники первых четырех Валуа» был в достаточной мере удовлетворен тем, что Филипп Наваррский послал Иоанну II вызов, «как это и подобает благородному человеку». И тот же автор словно забыл о том, что д'Аркуры и им подобные были в союзе с англичанами, по его же собственным словам, «истинными врагами короля Франции». Об этом он забыл в пылу восторга по поводу выступления дворян в защиту Нормандской хартии, а следовательно, и в защиту Руана. Характерно и то, что хронист не забывает упомянуть о beaux coups d'armes, совершаемых рыцарями[612]; он любуется красотою военного построения рыцарей перед боем[613], приводит длинный список рыцарей, участвовавших в том или ином сражении, и т. д.[614] Это тоже свидетельствует о симпатиях хрониста к определенной группировке феодальной знати, о которой шла речь выше.

Между тем автор «Хроники первых четырех Валуа» усвоил и те новые идеи, которые родились во Франции в ходе Столетней войны. Выше уже говорилось о том, какую роль он отводит горожанам, а также крестьянству в системе военных сил Франции: он ставит фактически вопрос об отмене дворянской монополии в военном деле. С этим же связан вопрос о ведении войны без выкупов — принцип, установленный крестьянами и горожанами в противовес дворянству. Автор «Хроники первых четырех Валуа» показывает себя сторонником этого принципа в борьбе с англичанами. Он рассказывает, как во время взятия французской крепости Ле-Гомм в Нижней Нормандии[615] (1366 г.) более 300 англичан было убито: их не захотели оставить в живых ради выкупа. И в заключение он говорит: «Таким образом избавились от них[616], и если бы так поступали в прошедшие времена, то войны не длились бы так долго, как это происходит теперь»[617]. Следует отметить также, что. хронист высоко ценит Бертрана Дюгеклена[618] за его заслуги перед всей Францией в деле освобождения страны от англичан. «Смертью его, — говорит хронист, — был причинен большой ущерб королевству Франции»[619].

Что же касается отношения автора «Хроники первых четырех Валуа» к народным массам, то он упоминает об этом лишь в тех местах хроники, где говорит о налоговом гнете во Франции[620], который, как мы уже отмечали, возбуждал недовольство всех податных слоев общества. Но восстающие против налогов горожане из, низших слоев городского населения являются в его глазах людьми «злонамеренными», «ведущими дурной образ жизни»[621]. Это не удивительно: ведь восставшие, как известно, направляли свой гнев против королевских чиновников и богатых горожан, от которых зависело распределение требуемой с города суммы налогов. Хронист иначе относится к городам Фландрии, восставшим в 1379 г. против своего графа, когда тот решил взимать с подданных налоги по французскому образцу. Здесь уже речь идет об ином по своему социальному составу движению, чем восстание городских низов в Руане в 1382 г. Хронист ни единым словом не осуждает фламандцев, а говорит лишь, что граф вынужден был пообещать горожанам «обращаться с ними, как со свободными (людьми)»[622].

В заключение остановимся на том, каковы взгляды автора «Хроники первых четырех Валуа» на Жакерию. Прежде всего следует отметить, что у него нет того резко враждебного отношения к восставшим в 1358 г. крестьянам, какое мы видели у представителей дворянской историографии. Автор «Хроники первых четырех Валуа» ничего не говорит, правда, о причинах, вызвавших восстание, и считает восставших людьми «неразумными и бешеными»[623]. Но вместе с тем он почти совсем не останавливается на расправе крестьян с дворянами, а приводит целый ряд фактов, свидетельствующих о бесчеловечности последних во время подавления восстания (например, в одном монастыре они сожгли около 300 крестьян; в Бри местный сеньор вешал крестьян на дверях их хижин)[624]. Он сообщает нам самые положительные сведения о вожде восстания Гильоме Кале[625], указывая и на красивый внешний облик Гильома Каля[626], и на его ораторские способности[627], и, главное, на его умение правильно ориентироваться в обстановке. По словам хрониста, Гильом Каль прекрасно понимал, что разрозненным крестьянским отрядам не под силу будет одолеть дворян. Он «говорил жакам, чтобы они держались вместе»[628], и, кроме того, «послал наиболее умных и уважаемых (из своих людей) к купеческому старшине Парижа, написав последнему, что готов помочь ему, а также пусть и он окажет ему поддержку и помощь, если окажется в том необходимость»[629].

Хронист вкладывает в уста Гильома Каля прямую речь, обращенную к крестьянам перед последним решающим боем: Гильом Каль убеждал крестьян занять позиции вблизи Парижа, откуда он рассчитывал получить помощь[630]. Хронист подчеркивает силу размаха восстания и страха дворянства перед возможностью слияния движении в городе и деревне в один разбушевавшийся поток. Французские дворяне в хронике так обращаются к Карлу Наваррскому: «Сир, вы — наиблагороднейший из всех дворян мира. Не потерпите того, чтобы дворянство было уничтожено. Если эти люди, которые именуются Жаками, продержатся долго и добрые города окажут им поддержку, то дворянству придет конец и оно будет совсем уничтожено»[631]. Наконец, хронист подчеркивает смелость и решимость восставших перед последним сражением и дает нам описание их боевого построения: восставшие «держались в порядке», над лагерем их развевались знамена с изображением белой лилии, и оттуда доносились громкие звуки труб и рожков и слышался боевой клич «Монжуа»[632].

Следует отметить, что приведенные выше факты ни в какой другой хронике, кроме как в «Хронике первых четырех Валуа», не содержатся.

Сочувственное отношение автора «Хроники первых четырех Валуа» к восставшим в 1358 г. крестьянам является прямым отражением исторических фактов, имевших место в жизни городов того периода. В 1356–1358 гг. городская верхушка в некоторых городах Северо-Восточной Франции оказалась кратковременной союзницей восставших крестьян, которых использовала в своих интересах. В награду же за пролитую кровь крестьяне не получили от нее ничего, кроме сочувствия. Об этом свидетельствует такой важный документ, как уже упоминавшееся выше письмо Этьена Марселя к городам Фландрии и Пикардии.

В заключение можно сделать следующий вывод. Автор «Хроники первых четырех Валуа» является выразителем взглядов правящих кругов в тех городах, которые еще жили в основном местными интересами, слабо втягивались в процесс консолидации государств.

Глава III.

Отражение интересов широких народных масс во французских хрониках XIV в.

1. Положение крестьянства в период Столетней войны

Положение французского крестьянства в XIV в. освещено в работах А. В. Конокотина[633] где также подводится итог исследованиям французских ученых в области аграрной истории этого периода. Его основные выводы сводятся к следующему: натуральное хозяйство, связанное с домашней промышленностью, еще сохраняло господствующее положение в деревне; значительную долю доходов крестьянского хозяйства поглощала феодальная рента в ее различных формах, в ряде случаев носившая произвольный характер; возросло значение наемного труда, хотя он применялся еще спорадически и только в крупных сеньориях; по мере вовлечения крестьян в процесс развития товарно-денежных отношений усиливается их борьба за освобождение и за уменьшение феодальной ренты.

В отдельные периоды Столетней войны поборы с крестьян увеличивались, в зависимости от воли сеньора. Исторические источники единодушно отмечают их рост в середине XIV в., после крупных военных поражений Франции.

Но сеньорам не везде удавалось усилить нажим на крестьян, в ряде частей королевства он, наоборот, ослабевал. Дело в том, что во второй половине XIV в., в результате войны и Эпидемии чумы («Черная смерть» 1348–1350 гг.), унесшей, как считают, около половины населения Франции, образовалось много пустующей земли, которую сеньоры стали предлагать крестьянам на льготных условиях[634]. Несомненно также, что в этот период сеньорам нередко приходилось соглашаться на уменьшение повинностей или на временную отмену некоторых из них там, где крестьяне были доведены до полного разорения, чтобы таким образом удержать их на своих землях. В связи со значительной убылью населения сильно возросла и заработная плата, что имело следствием издание специальных законов с целью ее ограничения, т. е. законов, направленных против беднейших слоев сельского и городского населения (особенно известен ордонанс 1351 г.).

К тяготам, выпадавшим на долю крестьянства, в XIV в. прибавился налоговый гнет со стороны королевской власти.

Тяжесть налогов усугублял установившийся порядок их взимания и прежде всего система откупов. При Карле V на откуп сдавались налоги на разные товары, продаваемые на рынках. Сюда входили решительно все предметы первой необходимости, основные продукты сельского хозяйства: как значится в ордонансах, хлеб и зерно, мука, пироги, лепешки, скот, мясо, домашняя птица, дичь, рыба, яйца, молоко, сметана, масло, сыр, вино, сидр, уксус, растительное масло; сено, солома, дрова, уголь, шерсть, ткани, пенька, полотно и т. д.

В середине XIV в. состояние сельского хозяйства во многих областях Франции оказалось весьма тяжелым. Источники того времени говорят о заброшенных землях и разоренных грабителями полях. Как утверждает Блок, земли, превратившиеся во второй половине XIV в. в пустоши, долго оставались необработанными: в Пюизе, например, некоторые земли стали снова обрабатываться только в XIX в.[635]

Во время войны предавались огню и разграблению города, стирались с лица земли целые деревни. При этом грабили и жгли не только английские солдаты, но и войска короля Франции. Плохо оплачиваемые солдаты фактически жили за счет населения, и прежде всего за счет крестьянства, ибо горожан защищали каменные стены, и здесь добычею солдат могли стать только предместья. Например, когда в 1358 г. под Парижем расположились войска двух враждующих сторон (Карла Наваррского и дофина Карла), никаких военных действий так и не произошло, зато окрестности города были разорены. Во всяком случае сам дофин Карл впоследствии признал этот факт. В выдававшихся жителям тех мест грамотах говорилось: «В то время, когда покойный Этьен Марсель был купеческим старшиной города нашего Парижа, они[636] потеряли большую часть своего имущества из-за вооруженных людей и иных, которые были тогда в нашей армии под Парижем…».

Подобные грабежи со стороны королевских войск совершались обычно под видом так называемого droit de prise — старинного феодального права, заключавшегося в том, что жители как сельской местности, так и городов обязаны были снабжать всем необходимым сеньора и его людей во время их поездок. Злоупотребления при этом не имели границ: отнимались, как перечисляется в одном из королевских ордонансов, лошади, скот, домашняя птица, зерно, хлеб, вино, сено, овес, повозки, матрацы, подушки, простыни, одеяла, столы.

В ряде случаев короли позволяли народу защищаться собственными силами и средствами, о чем красноречиво говорят грамоты, выданные от имени короля сельским жителям и горожанам, к которым крестьяне обращались за помощью. Из грамот видно также, что рыцари в сопровождении вооруженных отрядов разъезжали по деревням и отнимали у населения все, что только находили в кладовых, амбарах и на скотном дворе; нередко такие грабители оказывались затем в городской тюрьме.

Но грабежи, пожары и прочие несчастья подобного рода приходились не только на время военных действий. Как только заключалось перемирие, наемники, оставшиеся без дела и без жалованья, сторицей вознаграждали себя за счет французского крестьянства.

Наблюдаемая во Франции в середине XIV в. большая подвижность населения самым губительным образом отражалась на состоянии хозяйства страны. Даже в королевских постановлениях в качестве основной причины этого явления названа тяжесть налогов. Из отдельных документов видно, до какой степени бедные жители того или иного города или округи были задавлены налогами и прочими поборами. Богатые же горожане, если город оказывался сильно разрушенным или через него прошла неумолимая «Черная смерть», обычно перебирались в Париж и другие крупные города. Для Лангедока в 80-х годах, в период наместничества герцога Беррийского, зарегистрированы случаи, когда ремесленникам, доведенным до крайней степени нищеты, приходилось покидать пределы Франции и искать спасения на чужбине.

Даже король признавал, что подданным его приходится терпеть слишком много притеснений. В ордонансе, изданном после заключения мира в Бретиньи (1360 г.), Иоанн II перечисляет бедствия, которым подвергались народ и государство: «Среди других зол нашли мы, что в означенном королевстве нашем имели место многочисленные раздоры и волнения, грабежи, хищения, поджоги, кражи, захваты владений, насилия, притеснения, вымогательства и многие другие злодеяния и обиды; что правосудие надлежащим образом не поддерживалось; что многочисленные дорожные пошлины, подати, субсидии и повинности…, помимо старинных и вошедших в обычай, взимались и вводились в различных местах, из-за чего продовольствие и товары настолько отягощены (пошлинами), что никто не может получать (надлежащего) дохода от их продажи; что совершались многочисленные захваты, похищения и требования выкупа в отношении людей, продуктов, лошадей, животных и иного имущества, из-за чего пахотные работы почти совсем прекращались; что происходили также многочисленные порчи и понижения ценности монеты, из-за чего означенное королевство наше и население его сильно уменьшились и разорились…»[637].

2. Личность хрониста и его социальное происхождение

В данной главе рассматриваются взгляды двух хронистов, которые весьма отличаются от других хронистов XIV в.: оставаясь на почве церковно-феодальной идеологии, не порывая с основными господствующими идеями эпохи, они в то же время в известной степени отразили в своих хрониках интересы, надежды, думы широких народных масс, и в первую очередь крестьянства.

Среди хронистов XIV в. совершенно особое место занимает Жан де Венетт, монах нищенствующего ордена кармелитов. Только в его хронике раскрывается страшная картина народных бедствий; ни один хронист не высказывает столько сочувствия крестьянству, не принимает так близко к сердцу обрушившихся на него несчастий, как Жан де Венетт. В то же время никто не критикует более резко и беспощадно поведение дворянства, чем он.

Рядом с ним стоит, как бы дополняя его, неизвестный по имени монах из монастыря Сен-Дени, явно сочувствующий крестьянству и сообщающий в своей хронике некоторые факты из жизни французской деревни во время Столетней войны, аналогичные тем, которые мы встречаем только в хронике Жана де Венетт. Эти два хрониста принадлежали к той части духовенства, которая пополнялась выходцами из среды крестьянства и средних и низших слоев городского населения. Об этой социальной группировке внутри духовенства Энгельс писал: «Плебейская часть духовенства состояла из сельских и городских священников… Им как выходцам из бюргерства или плебса были достаточно близки условия жизни массы, и потому, несмотря на свое духовное звание, они разделяли настроения бюргеров и плебеев. Участие в движениях того времени, являвшееся для монахов исключением, для них было общим правилом. Из их рядов выходили теоретики и идеологи движения, и многие из них, выступив в качестве представителей плебеев и крестьян, окончили из-за этого свою жизнь на эшафоте»[638].

Хотя Жан де Венетт был монахом, а одно время даже приором монастыря кармелитов в Париже, он все же сохранил тесную связь с народными массами и искренние и глубокие симпатии к ним[639].

Жан де Венетт (настоящее его имя — Jean Fillion de Venette) был по происхождению крестьянином, в чем согласны историки, писавшие или упоминавшие о нем[640]. Родился Жан де Венетт, по его собственным словам, в деревне Венетт в Бовэзи около Компьеня[641]. Судя по тексту хроники, он на всю жизнь сохранил привязанность к родным местам, где, очевидно, провел детство и куда приезжал впоследствии. В хронике он не называет своего имени, а говорит лишь, что он монах и пребывает в монастыре кармелитов в Париже[642]. Имя его установлено на основании одного документа, согласно которому в 1339 г. в этом монастыре жил кармелит Жан де Венетт, бывший одно время приором[643].

Жан де Венетт, по-видимому, был человеком способным и трудолюбивым, очень высоко ценившим образование. Он высказывает глубокое огорчение по поводу того, что в результате эпидемии чумы 1348–1350 г. начальное образование в сельской местности пришло в полный упадок: «Мало кого можно было бы найти, кто бы сумел или желал обучать грамматике детей в деревнях и замках»[644]. По его мнению, с ростом числа неграмотных людей хорошие качества человека все более и более уступают место дурным. Жан де Венетт, кроме хроники на латинском языке, написал еще ряд произведений в стихах на старофранцузском языке[645] — в основном работы теологического характера.

Большую часть жизни Жан де Венетт провел, очевидно, в Париже, судя по многочисленным, относящимся к различным годам данным о положении дел именно в Париже: о постройке укреплений, смертности среди населения, влияний неурожая на стоимость продуктов питания и т. п. Кроме того, что еще важнее, он был, по его собственным словам, в ряде случаев очевидцем событий в Париже[646].

Год рождения Жана де Венетт может быть довольно точно установлен на основании пролога хроники: он говорит, что во время страшного голода 1315 г. ему было лет семь-восемь[647]. Датой смерти Жана де Венетт считается 1369 или 1370 г.[648]

Хронологические рамки хроники Жана де Венетт — 1340–1368 гг. Долгое время ее считали продолжением хроники продолжателей Гильома де Нанжи, хотя на самом деле она никакого отношения к ней не имеет[649]. Хроникой Жана де Венетт пользовались монахи-хронисты в монастыре Сен-Дени, в частности продолжатель Ришара Леско, как установил Лемуан в результате анализа текстов[650]. Найденные рукописи хроники Жана де Венетт, как правило, находились вместе с рукописями хроники продолжателей Гильома де Нанжи. Собственно, пока известна только одна обособленная рукопись хроники Жана де Венетт — копия, обнаруженная Делилем в Британском музее[651]. Относительно времени написания хроники полагают, что начата она была в 1345 г., на основании текста пролога, где Жан де Венетт говорит об одном известном в то время астрономе (умер в 1345 г.), который, по его словам, умер как раз в то время когда он, Жан де Венетт, начал писать[652]. Но писал он иногда с большими перерывами, как видно из текста хроники[653]. Однако мы полагаем, исходя из формы и стиля изложения, что Жан де Венетт описывал события, как правило, по мере того, как они происходили.

Излагаемые им факты относятся преимущественно к Северо-Восточной Франции. Стараясь быть добросовестным, Жан де Венетт, по его собственным словам, сообщает лишь то, что он видел сам или слышал от лиц, которым тот или иной факт доподлинно известен[654]. А обо всем остальном, что происходило в то время, в частности в других областях Франции, он предоставляет писать другим, тем, «кто правду об этом знает в большей степени», чем он[655].

Не в пример Фруассару, верному слуге знатных рыцарей «всего христанского мира», который превозносил собственный труд, высказывая полную уверенность в его совершенстве, Жан де Вейетт скромно говорит, что пишет для всех тех, кто пожелает прочесть о событиях данного периода, «событиях удивительных и горестных» (это не «блеск» XIV века в изображении Фруассара!), и полагает, что, наверное, нашлись бы люди, которые смогли бы написать об этом «полнее и подробнее»[656].

Хронист, именуемый монахом из монастыря Сен-Дени, в исторической литературе чаще называется «продолжателем Ришара Леско». Ришар Леско был монахом монастыря Сен-Дени и пользовался там большим уважением за свою ученость. Он известен, в частности, как автор латинской хроники, опубликованной Лемуаном вместе с хроникой неизвестного монаха, о которой идет речь. Хроника последнего составляет непосредственное продолжение хроники Ришара Леско и начинается именно с того момента, на котором Ришар Леско остановился. Лемуан вполне справедливо считает, что неудивительно, если автор этой анонимной хроники стал прямо продолжать хронику Ришара Леско, пользовавшегося большим авторитетом в Сен-Дени в качестве историка. Но в то время, как хроника Ришара Леско представляет собой сухое и лаконичное изложение фактов без каких-либо суждений со стороны автора, совсем иное впечатление производит анонимная хроника, охватывающая годы 1344–1364.

Уже говорилось, что в Сен-Дени пользовались хроникой Жана де Венетт, откуда черпали фактический материал. Пользовался ею и «продолжатель Ришара Леско». Следует отметить, что этот хронист многое заимствовал у Жана де Венетт, но заимствовал именно го, что касается характеристики положения крестьянства. То, что он был монахом монастыря Сен-Дени, Лемуан решил, исходя из текста самой хроники (хронист постоянно приводит различные подробности, касающиеся аббатства Сен-Дени, в особенности деятельности аббатов). Время написания хроники Лемуан относит к последнему десятилетию XIV в. Хроника «продолжателя Ришара Леско» (будем его называть: монах из Сен-Дени) представляет собой единственный латинский текст, который служит продолжением латинской серии «Больших хроник Франции»[657].

3. Хронисты о росте антидворянских настроений в связи со Столетней войной

В противоположность Фруассару, оценивавшему события Столетней войны с точки зрения количества совершаемых рыцарями «подвигов», Жан де Венетт и монах из Сен-Дени видят повсюду горе, обрушившееся на Францию и ее народ. В их описании Столетняя война — настоящее стихийное бедствие, повлекшее за собой многочисленные несчастья: грабежи, пожары, убийства, феодальные усобицы, полный упадок сельского хозяйства и торговли, усиление налогового гнета и сеньориальной эксплуатации, нищету. Как показывают оба хрониста, все это обрушилось на ничем и никем не защищенные французские деревни. Особенно много сведений содержит хроника Жана де Венетт: о чем бы он ни говорил, он постоянно возвращается к страданиям французского крестьянства.

Жан де Венетт пишет, как в 1346 г., незадолго до битвы при Креси, он стоял на одной из башен городской стены Парижа и видел, как англичане опустошали его окрестности, предавая огню целые деревни[658]. Он сообщает названия этих деревень и неоднократно в дальнейшем приводит названия целого ряда деревень невдалеке от Парижа, пострадавших как от внешних врагов, так; и от внутренних. Он рисует полную трагизма картину; разорения деревень парижского района накануне Жакерии. «Вне крепостей, — говорит Жан де Венетт, — в любой стороне все опустошалось, простой народ подвергался полному разграблению…» Здесь действовали одновременно и англичане, и Карл Наваррский со своими: сторонниками, и кроме того, войска дофина. «Убытки и несчастья, — продолжает Жан де Венетт, — сыпались, на деревенских жителей и неукрепленные монастыри как со стороны друзей, так и со стороны врагов, и имущество их всеми расхищалось, и не было никого, кто бы в чем-либо защитил их». Англичане и наваррцы, «рассыпавшись по полям и виноградникам, убивали людей, которых находили в поле и вне (дома), или же уводили в плен, и множество деревушек предали огню…»

Хронист отмечает, что то же самое происходило в окрестностях Орлеана, Тура, Шартра, Нанта, Божанси, Мана: «Деревни сжигались, у жителей все разграблялось, и они в плачевном состоянии бежали в города со своим скотом и имуществом, с женами и детьми». «Подобное творилось по всей стране, но не было никого, кто бы принял должные меры против этого»[659]. «Враги размножились по стране, и грабители намного увеличились в числе — настолько, что многие в неукрепленных селениях подвергались грабежу прямо в собственных домах…»[660].

После расправы над крестьянами в 1358 г. несчастья, преследовавшие французскую деревню все последние годы, нисколько не кончились. Как говорит Жан де Венетт, «великие распри еще более разгорались между герцогом-регентом и упомянутым королем Наварры, и началась жестокая война, вследствие которой вышеназванный король Наварры причинил народу Франции много вреда и неслыханного горя… Король Наварры, разъезжая по Франции, опустошал поля и сжигал селения, грабил жителей и захваченных в плен несчастных уводил…». По дороге от Парижа к Руану он сжигал плодовые деревья и виноградники[661].

Монах из Сен-Дени, также рассказывая о разорении страны наваррцами и их союзниками-англичанами, говорит, что они в этом отношении «превзошли тиранию сарацин» 30. Ужасающим стало положение в окрестностях Парижа и в самом городе в начале 1360 г., когда англичане, сжигая все на своем пути, подошли к Парижу, угрожая осадой. От слов Жана де Венетт веет скорбью человека, все это пережившего и наблюдавшего происходившее собственными глазами: «Из Парижа были видны на бесконечном пространстве дым и языки пламени, поднимающиеся к небу. И тогда жители из деревень бежали в Париж, и было прискорбно смотреть на женщин, детей и мужчин, повергнутых в отчаяние»[662].

Но и после заключения мира с англичанами в Бретиньи (1360 г.), как показывают хронисты, положение во французской деревне и вообще в стране нисколько не улучшилось. По выражению монаха из Сен-Дени, грабители во Франции «свободно жирели»[663]. Опять Жан де Венетт жалуется, что сельские жители вынуждены бросать все и спасаться за стенами города, и снова подчеркивает, что решительно никто не оказывает никакой помощи народу: «И никем из господ не применяется (против этого) никакого средства»[664]. Монах из Сен-Дени указывает на район особенно интенсивного распространения грабежей: Орлеаннэ, Нормандия, район Шартра, оба берега Сены. Здесь, по его словам, «не было почти ни одной деревушки, не опустошенной грабителями»[665].

Жан де Венетт и монах из Сен-Дени показывают, как все это отразилось на состоянии сельского хозяйства. Жан де Венетт говорит, в частности, о Бовези. И для него это не просто формальная отписка добросовестного наблюдателя: его слова идут из самой глубины сердца, от них веет неподдельным горем. Вот что увидел он в деревне Венетт и близлежащих селениях в 1359 г.: «Виноградники, доставляющие ту приятнейшую желанную влагу, которая обычно веселит сердце человека, не возделывались; поля, не обрабатываемые трудами рук человеческих, не осеменялись и не вспахивались; быки и овцы не ходили по пастбищам. Кровли церквей и жилищ не радовали (взора) новыми покрытиями, как в другие времена, а представляли они из-за ненасытного частого огня груды печальных, дымящихся развалин; ни взор, ни взгляд человека не мог радоваться, как это обычно бывало прежде, зеленеющим пастбищам и полям, привлекающим красками хлебов и других плодов (земли), но скорее омрачался (при виде) разросшихся повсюду крапивы и чертополоха…»[666].

Хотя в данном районе тяжелое положение усугублялось недавней жестокой расправой дворянства с восставшими крестьянами (Жакерия), все же описание Жана де Венетт может считаться характерным для всей Франции. Положение крестьянства, по мнению Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени, было поистине безвыходным. «Обездоленные сельские жители, — говорит Жан де Венетт, — со всех сторон притеснялись и врагами, и своими». Продолжать же, как обычно, заниматься обработкой земли и другими сельскохозяйственными работами можно было «не иначе, как при уплате подати обеим сторонам»[667]. Понятно, что такое условие было выполнимо лишь для единичных крестьянских хозяйств. «Из-за этого, — сетует монах из Сен-Дени, — весь народ незаслуженно страдал и стонал»[668]. «Не было в королевстве такого города или укрепленного селения, вблизи которого не находилось бы вражеских крепостей». Он пишет, что в Орлеаннэ, Пуату и окрестностях Тура были разрушены врагами многие монастыри и укрепленные селения, и деревенские жители вынуждены были «платить врагам за то, чтобы иметь возможность заниматься земледелием»[669].

Жан де Венетт в гораздо большей степени, чем другие хронисты, регистрирует урожайные и неурожайные годы, годы большой смертности из-за эпидемий или голода, периоды дороговизны с указанием цен на основные продукты сельского хозяйства и говорит при этом, что особенно страдал от этого бедный деревенский люд[670].

Наряду с полнейшим упадком сельского хозяйства Жан де Венетт отмечает и рост сеньорального гнета, который, как он показывает, усугублял царившую среди крестьянства нищету. Мы уже приводили высказывания Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени о том, что сеньоры не защищали собственных крестьян от врагов-грабителей. Жан де Венетт, кроме, того, добавляет, что сеньоры только и делали, что увеличивали свои вымогательства. «Чего же более! — восклицает он. — Повсюду царила нищета, и в особенности среди крестьян, ибо сеньоры сколько могли ухудшали их положение, отнимая у них все имущество и их бедную жизнь; хотя рабочий скот и стада были малочисленны, однако сеньоры принуждали тех, у кого они были, платить деньги за любое животное: как помнится, за быка два су, за овцу — четыре или пять; и за это (сеньоры) не давали отпора врагам и не предпринимали нападения {на них), разве уж в редких случаях»[671]. Если Жан де Венетт счел нужным привести цифры, то, по-видимому, прежде брали не с каждого животного и не такую большую сумму. Далее он снова пишет о страданиях народа в связи с грабежами, с одной стороны, и тяжестью налогов и повинностей — с другой: «Много вымогательств и насилий было совершено над народом… как из-за грабителей и разбойников, чрезвычайно размножившихся по дорогам и крестьянским селам, так и из-за очень тяжелых поборов и обложений, и много (было совершено) убийств в деревнях и лесах, и не было никого, кто бы защитил народ…»[672].

Последовательным развитием этой мысли являются приводимые монахом из Сен-Дени слова, которые, как он говорит, «постоянно твердили» присоединившиеся, к крестьянам во время Жакерии горожане: «Мы восстаем против этих дворян-грабителей, которые, отложив в сторону дело защиты королевства, ни к чему иному не стремятся, кроме как к тому, чтобы пожирать имущество народа»[673]. Судя по приведенным ранее словам монаха из Сен-Дени о разорении и разграблении больших районов в Северной Франции, он, видимо, считал эти слова восставших справедливыми.

Жан де Венетт и монах из Сен-Дени, как и хронисты — представители городской верхушки, очень критически относятся к налоговой и финансовой политике королевского правительства, ставшей в рассматриваемый период Столетней войны особенно невыносимой. Но никто из прочих хронистов не остановился при этом с должным вниманием на тяжелом положении народа, о чем постоянно говорят Жан де Венетт и монах из Сен-Дени. Народ «страдает и стонет», народ «все больше и больше терпит убытки и ущерб» — таков лейтмотив их хроник. В начале 60-х годов XIV в. народ, по словам Жана де Венетт, был так задавлен налогами, что многие в городе и деревне предпочитали бросать насиженные места и перекочевывать в другие области королевства[674]. Во многих местах, пишет монах из Сен-Дени, «простые люди оставляли собственные поля и жилища и бежали во все стороны, пытаясь найти более надежные города и селения…»[675]. Оба хрониста подчеркивают тот факт, что выкачиваемые из народа деньги в форме «субсидий», «мальтот» и т. п., отнюдь не шли на пользу ни народу, ни государству в целом. Но насколько ярче, убедительнее говорят они об этом, по сравнению с другими хронистами, бросая обвинение в лицо мнимым защитникам французского народа и Франции! Жители деревень парижского района, утверждает Жан де Венетт, вынуждены «забрасывать свою работу и хозяйство и бежать с детьми и имуществом в Париж, ища там прибежища; и это несмотря на то, что под предлогом (тяжелого) положения Отечества и изгнания врагов большие тальи и обременительные налоги на вина и другие товары взимались как в Париже, так и вне его»[676]. «Францию предавали со всех сторон, — вторит ему монах из Сен-Дени, — и повсюду простой народ страшился соседей и хорошо знакомых ему людей[677], как врагов…»[678].

Несомненно сочувствие обоих хронистов к восставшим в 1358 г. крестьянам. В отличие от других хронистов, Жан де Венетт и монах из Сен-Дени начинают рассказ о Жакерии с изложения ее причин, оправдывающих восстание. Для сравнения обратимся к другим авторам. У Фруассара сказано: «Некие люди из деревень собрались без предводителя в Бовези, и было их вначале не более 100 человек, и заявили они, что все дворяне королевства Франции, рыцари и оруженосцы, опозорили и предали королевство и что было бы большим благом всех их уничтожить»[679]. Как видим, Фруассар, приводя причину, вызвавшую возмущение крестьян против дворянства, делает это устами восставших. Сам же он, конечно, отнюдь не склонен приписывать дворянству такого рода вину и считать, что крестьяне имели хоть какое-то моральное право на восстание против господ.

Пьер д'Оржемон пишет: «В понедельник, 28 мая, взбунтовались некие мелкие люди в Бовези… и устроили сборище для злого дела»[680]. Автор «Нормандской хроники»: «Крестьяне заявили, что рыцари, которые обязаны охранять их, договорились между собою отнять у них все их имущество»[681]. Причина недовольства крестьян и здесь указывается, но опять-таки от имени самих крестьян; хронист не высказывает своего согласия с таким заявлением и не выражает сочувствия к ним. Автор «Хроники первых четырех Валуа» говорит о возникновении восстания лаконичнее всех: «В то время вспыхнул бунт жаков в Бовези, и начался он с Сен-Лу де Серен и в Клермоне…»[682]. О причинах восстания он вообще умалчивает.

Каково же мнение Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени? «В том же 1358 г., летом, — пишет Жан де Венетт, — крестьяне, проживающие в окрестностях Сен-Лу де Серен и Клермона в диоцезе Бовези, видя несчастья и насилия, которым их подвергали со всех сторон и от которых их собственные господа нисколько их не защищали, а еще более, будто враги, жестоко угнетали, возмутившись против дворян Франции, взялись за оружие…»[683]. «Так как сельские жители, — читаем у монаха из Сен-Дени, — со всех сторон подвергались грабежу и не было никого, кто бы дал отпор врагам и грабителям…, то под предводительством некоего крестьянина, которому имя было Гильом Каль, восстали против дворян»[684]. Таким образом, мы видим, что, по мнению этих двух хронистов, сами условия жизни народа и невыполнение дворянами долга перед народом вынудили крестьян и частично горожан выступить с оружием в руках против дворянства. Эти хронисты отмечают, что некоторые города, недовольные поведением дворянства, сочувствовали восставшим крестьянам. Жан де Венетт прямо говорит, что жители города Mo «ненавидели дворян из-за чинимых ими насилий»[685]. В это время в цитадели Mo, именуемой Рынком, укрывалась жена дофина Карла с группой дворян. Горожане Mo, «с удовольствием, как говорили они, напали бы на них с оружием в руках, если бы получили хорошую подмогу из Парижа»[686]. Выше мы цитировали хронику монаха из Сен-Дени, где указано, что некоторые города выступили против дворян, ибо последние не защищали народ, а только «пожирали его имущество»[687]. Следует отметить еще, что, по мнению Жана де Венетт[688], дворяне во время Жакерии получили по заслугам за свое презрительное отношение к крестьянам. Прозвище «Жак Простак», рассказывает Жан де Венетт, дворяне дали крестьянам из презрения к их простосердечию и неловкости в обращении с оружием по сравнению с дворянами. К середине XIV в., как утверждает Жан де Венетт, французские крестьяне утратили свое прежнее название — rustici[689]: их стали повсюду именовать не иначе, как «жаки». И Жан де Венетт говорит в заключение: «Многие[690], которые в это время насмехались (над крестьянами), впоследствии сами оказались осмеянными, ибо затем жалким образом погибли от руки крестьян…» (во время Жакерии).

Итак, Жан де Венетт и монах из Сен-Дени считают, что крестьяне имели вполне законные основания воз мутиться против дворян. Но в то же время хронисты в. ужасе отступают перед теми методами правосудия, какие избрали восставшие крестьяне. Жан де Венетт расценивает Жакерию как «чудовищное», «слабоумное дело»[691], и считает, что оно обречено на неудачу с самого начала. Жан де Венетт твердо стоит на этой точке зрения потому, что крестьяне, как он говорит, действовали «не по божьему наущению и не по справедливому соизволению верховного владыки, но сами по себе», «поэтому их устремлениям скоро пришел конец». Итак поскольку действия восставших не узаконены свыше, они равносильны преступлению. Как говорит Жан де Венетт, «те, которые первоначально предприняли это (дело), как им казалось, из рвения к справедливости, так как их собственные сеньоры их не защищали, а притесняли, обратились на дела презренные и нечестивые… И что особенно прискорбно, жен и маленьких детей дворян, которых находили, предавали жестокой смерти»[692]. «Не щадили они даже тех (из дворян), — отмечает монах из Сен-Дени, — с которыми были вместе вскормлены и обучаемы»[693].

Но если Жан де Венетт столь настойчиво осуждает борьбу «жаков» как действия против божьей воли, то несравненно в большей степени выражает он свое возмущение расправой дворян с восставшими. Дворяне, рассыпавшись по многим деревням, предавали их. огню, а крестьян и всех, кто, по их мнению, им навредил, захватывали в домах, в виноградниках, на полях и беспощадно убивали[694]. Жан де Венетт рассказывает о массовых разорениях и убийствах, учиненных дворянами в Mo и его окрестностях. Сначала они в самом Mo избивали людей «всюду и без разбора» и забирали в домах и церквах «все, что можно было взять»; предав город пламени, они «разрушили в нем все, что могли, за исключением крепости». «После этого рассыпались словно бешеные, по прилегающий (к Mo) местности…». В заключение Жан де Венетт говорит, что для разорения Франции не нужно было приходить и англичанам, «ибо поистине англичане, которые были главными врагами королевства, не смогли бы совершить того, что сделали тогда собственные дворяне». Но дворянам было оказано мужественное сопротивление в Санлисе, где удалось укрыться некоторым жителям Mo и его окрестностей. И Жан де Венетт выражает свое явное сочувствие горожанам Санлиса, которые «превосходно защитили себя». Он рассказывает о предпринятых ими мерах, которые свидетельствуют об изобретательности, мужестве и единодушии горожан при обороне города от рыцарского войска: горожане по сигналу спустили с гористых улиц прямо на рыцарей повозки с прикрепленными к ним острыми косами, а женщины лили на рыцарей из окон кипяток и горячую смолу. В результате многие рыцари были перебиты, а те, что бежали, «стали посмешищем (в глазах) многих»[695].

Не случайно Жан де Венетт описывает в хронике местность в Бовези, откуда он сам родом, какой он увидел ее после подавления восстания.

Однако эти хронисты нигде не высказывают сомнения в том, что дворяне должны оставаться господами над крестьянами, лишенными каких-либо политических прав. Не свержение феодального строя, а лишь улучшение положения народа законным путем, по соизволению свыше — такова мысль хронистов. Пусть дворяне остаются на своих местах, но обращаются с крестьянами мягко и защищают их и все королевство от внешнего врага.

Так же относятся хронисты и к восстаниям низших и средних слоев городского населения, причиной которых обычно бывали налоги. Жана де Венетт пугает попытка низших слоев общества улучшить свое положение вооруженным путем. Вот как, например, описывает Жан де Венетт восстание в Турне 1364 г.[696] Бедные малосостоятельные горожане, рассказывает хронист, отказались вносить налоги, заявив, что богатые и власть имущие взвалили на их плечи всю тяжесть налогов, сами же платят минимальную часть. Недовольные взялись за оружие. И началась бы, по словам хрониста, жестокая война между горожанами Турне, «если бы бог и кое-кто из мудрых людей не приняли бы мер против этого». Не видим сочувствия к восставшим и у монаха из Сен-Дени в рассказе о восстании «мелкого люда» в Аррасе в 1355 г.[697]

Однако повторяем: хотя Жан де Венетт и монах из Сен-Дени — против вооруженных выступлений крестьян и горожан, все же народ, и в первую очередь крестьянство, занял в их произведениях такое место, какое не занимает ни в одной французской хронике XIV в. Жан де Венетт и монах из Сен-Дени, настроенные явно патриотически, считают при этом, что крестьяне лучше и более последовательно защищают отечество, чем дворяне.

Выше уже приводились высказывания хронистов о том, что крестьянам приходилось страдать одновременно и от внешнего врага, и от врага внутреннего. Крестьянам, естественно, ничего иного не оставалось делать, как защищаться собственными силами и в том, и в другом случае. Крестьянство сумело предпринять для своей защиты самые энергичные меры. Вот что рассказывает Жан де Венетт: «В этом году[698] (жители) многих сел и деревень во Франции, не имевших при иных обстоятельствах[699] укреплений, сами укрепили свои церкви, из коих сделали себе хорошие крепости наподобие замков, устроив вокруг них рвы, укрепив колокольни, где поместили баллисты и камни, чтобы самим защищаться, если на них нападут враги, что, как я слышал, стало случаться чаще; и по ночам имели на церковных колокольнях дозор, в коем состояли дети, которые высматривали наступающих врагов и, завидев их, трубили в рог и звонили в колокола; заслышав их, крестьяне, занятые полевыми работами или другими делами у себя дома, наискорейшим образом бежали, ища спасения, в церковь; другие же прятались на островах в различных местах Луары и, ради своего спасения, там же или в лодках, вдали от берега, проводили ночь в шалашах с семьями и скотом»[700].

4. Хронисты о народной борьбе против англичан

Замечательной характерной чертой хроник Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени является то, что только в них дается картина народной борьбы против англичан в XIV в. Хронисты рассказали о беспримерной храбрости отдельных крестьянских отрядов, действовавших невдалеке от Парижа, в районе Компьеня, и донесли до нас портреты двух народных героев, двух крестьян из деревни Лонгейль-Сент-Мари на Уазе, около Компьеня: один известен как Гильом л'Алу[701] (Guillaume l'Аlоuе, другой — как Большой Ферре (le Grand Ferré). Описываемые хронистами события имели место в 1359 г. г когда, по словам монаха из Сен-Дени, «Франция продолжала пребывать в плачевном положении, в то время как враги повсюду преспокойно жирели»[702]. Англичане в то время, как говорит Жан де Венетт, были «весьма опечалены» заключением мира между дофином и Карлом Наваррским и стали действовать с удвоенной энергией, но «милостью божьей» в ряде случаев потерпели поражение[703]. Жан де Венетт и рассказывает далее, как расправлялись с англичанами в окрестностях Компьеня, «где храбро повели дело крестьяне». Жители деревни Лонгейль-Сент-Мари превратили в крепость находившуюся здесь обитель и сделали своим капитаном Гильома л'Алу. Жан де Венетт не забывает трижды подчеркнуть, что крестьяне приняли эти меры самозащиты «с разрешения монсеньора регента», т. е. дофина Карла. Ему же они обещали защищать укрепление «вплоть до самой смерти». Сюда собралось 200 крестьян из различных окрестных деревень: «все они были землепашцы и поддерживали нищенское существование трудами рук своих». Командовал ими Гильом л'Алу, ближайшим помощником которого был Большой Ферре. Хронисты с явной любовью обрисовывают обоих. Гильом л'Алу — «высокий красивый малый»[704], «мужественно» защищавший своих земляков против англичан[705]; был он «мудрым и ласковым», и «много слез было пролито при его погребении»[706]. Большой Ферре был «красивого телосложения»[707], «очень высокий и широкоплечий, и имел он невероятной силы мускулы, обладал подобной же энергией и смелостью; но был он в душе скромным и смиренным настолько же, насколько силен толом»[708].

Большой Ферре «много ущерба нанес врагам»[709]. Он «возглавил крестьян после смерти л'Алу, скончавшегося в результате тяжелых ранений, полученных во время схватки с англичанами (1359 г.). Так сообщает Жан де Венетт[710]. А монах из Сен-Дени приводит следующие подробности о его смерти. Англичане, ввиду упорного сопротивления л'Алу при их наступлении на крепость в Лонгейль, вызвали его на переговоры, обеспечив ему охрану. Но затем они «предательски нарушили свое слово»: на обратном пути л'Алу был смертельно ранен.

Жан де Венетт подчеркивает исключительно важную роль Большого Ферре в деле защиты от англичан Лонгейль-Сент-Мари и близлежащих деревень. Одну из побед, по его словам, крестьяне одержали «благодаря богу и Большому Ферре», и «если бы он был жив, англичане никогда бы не вернулись в эти места»[711]. Жан де Венетт подробно описывает (монах из Сен-Дени более лаконичен), как сражался Большой Ферре с англичанами. Все в нем было необыкновенно. Оружием ему служил «железный топор, который по количеству железа был столь увесист, что один человек обеими руками смог бы лишь с трудом поднять его от земли»[712]. Когда был смертельно ранен Гильом л'Алу, Большой Ферре, видя своего капитана умирающим, «сильно страдал и оплакивал его»; и тогда набросился он на англичан с такой силой, что «в короткое время» вокруг него образовалось «пустое место»: он один убил 18 англичан, не считая еще тех, кому он нанес ранения. Жан де Венетт говорит, что англичане очень боялись Большого Ферре: все они много слышали о нем и «о его увесистых ударах». Когда англичане после смерти л'Алу повели очередное наступление на крепость Лонгейль, то, увидев в первом ряду Большого Ферре, «они охотнее предпочли бы не являться в тот день на сражение». И действительно, все они были либо убиты, либо быстро обращены в бегство. Сильно разгорячившись от этого боят Большой Ферре выпил сразу такое количество холодной воды, что его охватила лихорадка, и он удалился в свою хижину в соседней деревушке. Ему пришлось слечь в постель, но и здесь он не расстался с топором, а положил его рядом с собою. Англичане, узнав о его болезни, послали 12 вооруженных людей к его хижине, чтобы они расправились с героем[713]. Предупрежденный женою о приближении врага, он вышел с топором к ним навстречу. Жан де Венетт вкладывает в его уста следующие слова: «О трусы! вы явились ко мне, лежащему в постели, дабы схватить меня, но вам меня не заполучить». Он прислонился спиною к стене хижины и стал сыпать удары направо и налево: 5 англичан поверг наземь, 7 англичан в страхе убежали. После этого опять выпил он холодной воды и слег в постель, охваченный еще более сильным приступом лихорадки. Через несколько дней он скончался, «горько оплакиваемый своими товарищами и всей округой»[714].

Жан де Венетт и монах из Сен-Дени видят принципиальное отличие народной борьбы против англичан от той борьбы, которую вели с ними французские дворяне. Здесь сказалось ярко выраженное у этих хронистов чувство того народного патриотизма, который дал свои ростки уже в середине XIV в. и благодаря которому в следующем, XV в. удалось полностью освободить Францию от англичан. Они показывают, что крестьяне рассматривали англичан как настоящих, непримиримых врагов Франции: крестьяне, защитники крепости в Лонгейль, не брали англичан в плен ради выкупа, а уничтожали их. Однажды, говорит Жан де Венетт, они захватили в плен несколько крупных английских дворян, и если бы пожелали взять с них выкуп, «как это делают дворяне», то могли бы получить таким образом «очень большие деньги»[715]. Но крестьяне «не захотели этого, а заявили, что предпочитают (сделать так), чтобы они[716] не (смогли бы) причинить им более зла»[717]. Иначе говоря, крестьяне предпочитали убивать англичан, нежели богатеть за счет их денег, несмотря на постоянную нужду, какую терпело в то время французское крестьянство.

5. Осуждение хронистами французского дворянства

Ни в одной хронике мы не встречаем столь резкой: критики поведения дворянства в период Столетней войны, как в хрониках Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени. И первое, что они ставят в вину дворянам, — это невыполнение ими своего долга перед народом, за счет которого они живут и наслаждаются всеми благами жизни: эти хронисты, как и народ, убеждены в том, что наличие разнообразных повинностей крестьянства требует и от сеньоров выполнения их долга. Кроме Жана де Венетт и анонимного «продолжателя Ришара Леско», ни один хронист никогда даже и не полагал, что у дворянства могут быть какие-то обязанности по отношению к народу. Между тем мысль эта сама по себе не нова и встречается у поэтов XIV в.[718]

Возмущение народа против дворянства, как единодушно отмечают все историки, особенно возросло после поражения французских рыцарей при Пуатье. Жан де Венетт дает краткую, но верную характеристику усугублявшейся вражды между дворянством и народом, столь гибельно отражавшейся на положении Франции в целом: «С того же времени[719] дела королевства пошли плохо, и государство гибло, и грабители стали появляться по всему отечеству; дворяне стали презирать и ненавидеть прочих людей и не заботились более о пользе и благе государя и подданных, стали притеснять и грабить деревенских жителей и (других) людей; они нисколько не защищали отечества от врагов, но попирали его ногами…» Дворянство, как показывает Жан де Венетт, потеряло не только всякое доверие к себе со стороны крестьянства: после позорного поражения при Пуатье города тоже перестали доверять дворянам как надежным защитникам королевства от внешнего врага, что, однако, всегда считалось, подчеркивает хронист главной функцией и монополией дворянства. Жан де Венетт рассказывает, как сразу же после битвы при Пуатье парижане стали спешно укреплять свой город «из страха перед врагами и мало полагаясь на дворян…»[720]. Именно в это время получает широкое распространение известная басня о собаке и волке. Из французских хронистов XIV в., содержание этой басни приведено только у Жана де Венетт и у монаха из Сен-Дени[721]. Суть басни заключается в следующем: собака (подразумевается дворянство) вместо того, чтобы защищать должным образом овец (т. е. — народ) от волка (имеются в виду враги королевства: англичане, наваррцы), стала потихоньку от пастуха (т. е. короля) вместе с волком лакомиться овцами и «в конце концов вместе со своим приятелем (волком) пожрала всех овец своего господина». Перечисляя бедствия народа, Жан де Венетт говорит в заключение: «Так и в те времена весь народ как в городе, так и вне его, в окружающей местности, как врагами, так и друзьями и покровителями все сильнее притеснялся, так что, как видно, подтверждалась (на деле) басня о собаке и волке»[722]. И не было никого, кто мог бы положить конец стольким опасностям», — вторит ему монах из Сен-Дени[723]. «Действительно, утверждает Жан де Венетт, друзья[724], которые должны были бы защитить наших крестьян и путников[725], все без различия позорно предавались грабежам и хищениям по дорогам…»[726], причем многие из этих «друзей» громко называли себя слугами короля. Об одном таком дворянине (Фульго де Лавале) Жан де Венетт сообщает, что он вместе с многими грабителями опустошил большую область вокруг Этампа, а затем разграбил и этот город, который уже был однажды захвачен и предан огню «подобными же разбойниками»[727].

Жан де Венетт рассказывает и о настроении жителей Парижа, где он сам в то время находился. В 1360 г. парижане «опасались тех, что были поставлены на защиту отечества и в то же время еще больше (чем англичане) разоряли его»[728]. Правда, король решил, наконец, принять меры против банд наемников (так называемые «Большие компании») и иных грабителей, но что из этого вышло? Монах из Сен-Дени и Жан де Венетт с возмущением рассказывают, что рыцари, посылаемые королем против грабителей, сохраняли им жизнь, хотя они были «позорной смерти достойны», и шли на переговоры с грабителями, делая при этом совершенно недопустимые уступки[729].

Выше мы видели, что у Фруассара вообще не нашлось ни слова осуждения по адресу дворян-грабителей; напротив, они удостоились самых лестных комплиментов. Что же касается д'Оржемона и историографа Карла VI, то они говорят о дворянах-грабителях лишь с точки зрения оценки деятельности королей, наводящих в стране порядок путем суровых и справедливых мор. Здесь, как и при осуждении иных отрицательных качеств дворян (распущенность в быту и т. п.), их беспокоит не то, насколько от этого страдает народ, а то, насколько хорошо служат дворяне королю.

Жан де Венетт и монах из Сен-Дени подвергают ожесточенным нападкам все стороны жизни дворянства. Прежде, всего дворянам ставится в вину расхищение денег, которые взимались с населения ради защиты королевства от внешнего врага. «Деньги, — говорит Жан де Венетт, — раздавались многим рыцарям и дворянам, чтобы они поддерживали и защищали отечество и королевство, но все они растрачивались на бесполезные вещи служащие для развлечения, на всякие безделушки и разные непристойные забавы»[730]. Накануне битвы при Пуатье, согласно Жану де Венетт, спесь, расточительность и распущенность дворянства дошли до своего апогея, «из-за чего весь простой народ был повергнут в печаль и оплакивал деньги, которые собирались с него на ведение войны, а обращались в столь бесполезные вещи…»[731]. Он с возмущением рассказывает, как знатные люди, а также богатые горожане, «стремящиеся в этом им подражать»[732], стали украшать шляпы жемчугом, а прически — перьями, носить золотые и серебряные пояса и буквально «перегружать и покрывать себя» драгоценными камнями, из-за чего последние так повысились в цене, что «в Париже их можно было достать лишь с трудом»[733]. Особенно нападает Жан де Венетт на дворян за безобразные моды, распространившиеся в то время. Он останавливается на этом более подробно, чем д'Оржемон (в частности подвергает обстоятельному критическому разбору туфли с длинными крючковатыми носами[734], и, между прочим, отмечает любопытный факт, что данные моды были приняты «почти всеми, за исключением лиц королевской крови». Неудивительно, что дворяне-модники так осуждались официальной историографией. Жан де Венетт нашел нужным сказать и об отношении народа к таким лицам: они, по его словам, «вызывали со стороны простого народа немало насмешек»[735].

Хронисты высказывают полную уверенность в том, что такое разложение нравов среди дворянства неизбежно должно повлечь за собой и поражение на поле битвы. Последнее они воспринимают как наказание свыше за грехи дворян. «Французы, — говорит монах из Сен-Дени по поводу поражения при Креси, — были побеждены, и враги постыдным (для французов) образом обошлись с ними, что, как мы полагаем, произошло по повелению бога, дабы сбить с них спесь и исправить их пороки, в коих они превзошли все прочие народности» (nationes)[736].

Хронисты, обвиняют дворян в прямой измене: дворяне, утверждают они, трусливо бежали с поля битвы при Пуатье, бросив на произвол судьбы короля. Они «стали малодушными и изнеженными и не пожелали предпринять что-либо против своих врагов; поэтому англичане, став смелее, более ожесточенно набросились на вышеназванного короля Франции…»[737]. Дворяне, по словам монаха из Сен-Дени, увидев опасность положения, бежали «проворно и не краснея, покинув короля»[738]. В таком поведении дворянства и видят они причину поражений французов в первый период Столетней войны. О короле же Иоанне II хронисты отзываются самым восторженным образом[739] — явление, характерное для хронистов той эпохи, даже для таких, как Жан де Beнетт, в представлении которых никак не укладывалось, что король является самым верным защитником интересов дворянства, а отнюдь не народа. Рассказав о том, как храбро сражался Иоанн II, Жан де Венетт прибавляет: «Следовательно, если бы все остальные дворяне и воины вели себя смело, так, как это сделал король, то они одержали бы славную победу над врагом»[740]. «И, действительно, — говорит монах из Сен-Дени, — если бы стойкость рыцарей в строю соответствовала тому мужеству, каким отличился король, никоим образом не случилось бы этого неизгладимого вечного для французов позора»[741].

Но, кроме того, эти хронисты указывают и на другие моменты, содействовавшие поражению французской армии. Жан де Венетт отмечает преимущества английской пехоты перед французами в битве при Креси[742]: в то время как утомленные генуэзские арбалетчики не в состоянии были стрелять из-за размокших тетив своих арбалетов, английские лучники, сумевшие предохранить свое оружие от дождя, повели деятельное наступление на французов. Жан де Венетт явно осуждает французских рыцарей за то, что они безжалостно перебили арбалетчиков, «не обращая внимания на вышеуказанную причину» (почему арбалетчики не могли стрелять) и «не желая принимать от них никаких объяснений, хотя те оправдывались, громко крича».

Но дворянам ставится в вину не только их недостойное поведение, на поле битвы. Монах из Сен-Дени делает упор на тот факт, что по настоянию дворян перед сражением при Пуатье король отослал прочь городские отряды[743]. Дворяне, как говорит хронист, настаивали на этом вследствие своего «чрезмерного высокомерия» по отношению к вооружившимся горожанам, которых «называли в насмешку Жаками Простаками». Поскольку презрение дворян по отношению к крестьянам не знало предела, то и не удивительно, что дворяне в случае особого недовольства, против горожан давали им ту же презрительную кличку, что и крестьянам, ставя их таким, образом, на одну доску с ними.

Среди памятников французской народной поэзии есть один, который может быть по праву оценен как одно из замечательнейших произведений, отразивших классовые противоречия между дворянством и народом. Мы имеем в виду анонимную поэму, на старофранцузском языке, известную в историографии под названием «Жалобная песнь о битве при Пуатье». Рукописи ее была найдена в 1850 г. французским историком де Борепером в архивах Собора Парижской богоматери, им, же озаглавлена и опубликована[744]. «Песнь» состоит из 96 стихов. Последняя строка сильно подпорчена сыростью и не поддается расшифровке. Автором «Песни» де Борепер склонен считать, согласно местонахождению рукописи, одного из каноников капитула Нотр-Дам. Н. П. Грацианский считает, что «Песнь» принадлежит перу какого-то горожанина[745]. Время написания — 1356 г., сразу же после битвы при Пуатье. Кто бы ни был ее автором, «Песнь» отражает настроение широких масс в тяжелый для Франции период, и все стороны жизни дворянства подвергаются здесь самому суровому порицанию. Начинается она так:

Великая скорбь заставляет меня излить мою жалобу

О (судьбе) войска под Пуатье, где многие

Нашли смерть, а король был взят в плен из-за притворных,

лживых людей,

Которые бежали, чем и было завершено их предательство.

Автор прямо обвиняет дворянство в том, что оно предает Францию и. своего короля ради личных интересов — и притом самых низменных. Какие же это интересы? Прежде всего, по словам автора, французские дворяне отнюдь не желали поражения англичан, ибо считали, что для них война лучше, чем мир: если есть воина, то есть и богатая добыча. Французские дворяне,

Когда увидели, что войско наше вполне может разбить

Войско английское, то сказали себе так: «Если мы их перебьем,

Война придет к концу; так для нас будет хуже,

Ибо мы лишимся добычи; лучше нам бежать».

Французские дворяне, по мнению народа, имели с английскими дворянами следующую договоренность:

Из-за чрезмерной алчности, а не для завоевания славы

Они договорились с англичанами так:

«Не будем убивать друг друга, продлим войну,

Будем нарочно сдаваться в плен; многое сможем таким путем

приобрести».

Мало того, французские дворяне

Из-за такой алчности многочисленные богатые дары принимали[746]

От англичан, и таким путем стало ясно и известно

И по их поведению было заметно,

Что вследствие предательства они покинули короля.

Дворяне, как утверждает автор «Песни», даже доводили до сведения англичан все то, что обсуждалось и решалось на заседаниях королевского совета, ибо

В самом сердце носили они семя предательства.

Источник всего зла — чрезмерная спесь (orgueil) дворянства:

Такие люди, среди которых царит спесь — наихудший из грехов

Запятнаны всеми злыми пороками и грязью

И во все времена будут предателями…

И далее:

Их чрезмерная спесь и жадность и алчность

Повергли их в грязь.

Эти изменники, как говорится в «Песне», заявляют, что родились от благородных родителей. Но где же их. благородство, если

Ни одного доброго дела совершить не способны?

И откуда у них такое о себе мнение?

Это от их собственной гордыни, которая их искушает;

Ибо отступаться от бога каждый из них научается

И своим вероломством каждый кичится.

В то время как на дворянство возлагается вся ответственность за позор, постигший Францию, восхваляется необычайная храбрость короля Иоанна II, «благороднейшего из всех существ»:

Если бы все другие (французы) были столь же мужественными,

Разбили бы они англичан и повергли бы их в рабство.

Итак, ненависть народа обращена против дворянства, король же считается ни в чем неповинным, что очень характерно для борьбы крестьянства против угнетателей в те времена. Эта черта ярко проявилась во время Жакерии. Согласно «отпускным грамотам» (lettres de rémission), подробно исследованным Люсом, комиссары Этьена Марселя вынуждены были везде прибегать к силе, чтобы заставить крестьян окрестностей Mo пойти на осаду Рынка — крепости, где спряталась жена дофина Карла[747]. На знаменах восставших крестьян были изображены белые лилии королевского герба, а в бой они вступали при боевом кличе королевских войск «Монжуа!». Автор «Песни» восклицает:

Да поддержит и сохранит бог нашего короля

И его малолетнего сына[748], что оставался с ним!

Автор молит также о том, чтобы у дофина были хорошие советники, люди с твердой волей и большой силою, которые помогли бы дофину отомстить врагам Франции. И не силами дворян будет спасена Франция, нет:

…Франция во все времена из-за них будет подвергаться бесчестию,

Если благодаря иным, чем они (людям), не обретет спасенья.

Кто же эти другие люди? И вот заключительные слова «Песни»:

Если добрые советы ему[749] даваться будут, не забудет он

Повести Жака Простака с собой на войну;

Уж он не бросится бежать ради сохранения своей жизни.

Последние две строки «Песни», как кажется, говорят за то, что автором был отнюдь не горожанин: в противном случае здесь было бы прямо сказано о городском ополчении так, чтобы было ясно, что речь идет именно о вооруженных горожанах наряду с крестьянами или даже только о вооруженных горожанах. То, что рукопись найдена в архиве Нотр-Дам, вряд ли случайно. Вероятно, автором был скромный церковный служитель, вышедший из народа и всей душой сочувствовавший ему, т. е. человек типа Жана де Венетт. И надо полагать, что «Жалобная песнь» не стояла одиноко и немало было сочинено в то время и песен, и памфлетов.

К сожалению, мало что дошло до нашего времени. Но есть еще одно произведение, прямо перекликающееся с «Жалобной песнью», написанное тоже в связи с поражением при Пуатье монахом ордена святого Бенедикта — Франциском Бомоном: «Страшные факты, показывающие плачевное состояние королевства Франции»[750]. Здесь в высоком риторическом стиле говорится о том, что если бы французское рыцарство показало ту же храбрость, что и Иоанн И, последний не оказался бы жертвой трагедии при Пуатье. Между гем рыцарство предпочитает предаваться удовольствиям и утопать в роскоши, из-за чего и страдают военная дисциплина и военное искусство.

Интересно остановиться на взглядах одного поэта первой половины XIV в., известного в истории французской литературы под прозвищем «бакалейщик из Труа»[751]. В критике господствующего класса он идет дальше не только хронистов — представителей городской верхушки, но и дальше Жана де Венетт и других авторов, о которых идет речь в данной главе. Настоящего имени «бакалейщика из Труа» установить не удалось. Из его собственных произведений известно, что он сын мелкого лавочника из Труа. В молодости он был клириком, но лишился духовного сана, по его словам, из-за женщины. Одно время он продолжал дело отца, но более всего интересовался старинными книгами и поэзией. Лет сорока от роду стал писать стихи, очень разнообразные по содержанию. В них затрагивались и личные переживания, и философские вопросы (например рассуждения о взаимодействии между природой и разумом), и, наконец, вопросы социального порядка. «Бакалейщик из Труа» пытается объяснить, в чем же источник народных бедствий. Было время, говорит он, когда царили равенство и покой, но народ «имел глупость» выбрать себе короля — и тогда пришел конец «золотому веку». Повсюду начали строить замки:

С тех пор и появилась знать,

Которая себя врагом богу достаточно показала[752].

А народ с тех пор влачит жалкое существование:

Не увидит он ни достатка, ни почестей.

Голод и холод всегда будут с ним,

И лишь горестями своими будет он известен.

И всегда будет сгибаться под тяжестью,

Плохо кормлен и часто попрекаем,

И лишь в последнюю очередь выслушиваем…[753]

Знатный человек, севший на коня, — виновник бесконечных войн и всех связанных с ними бедствий. Если б не рыцарство, утверждает «бакалейщик из Труа», все бы жили «в мире и ладу»[754]. «Бакалейщик из Труа» предрекает неизбежность бунта народа против знати. Он вкладывает в уста представителя из народа следующие слова, обращенные к дворянам:

…Народ возненавидит вас

И затем пойдет на вас войной

За ту спесь, что среди вас царит[755].

«Бакалейщик из Труа» говорит не только о том, что народу приходится слишком многое терпеть от дворянства: по его мнению, это тем более несправедливо, что по своим душевным качествам представители простого народа часто превосходят знатных людей. Если на этом свете каждый крестьянин, независимо от своих личных качеств, ежедневно видит только притеснения и обиды, то на том свете, где на равных правах предстают перед лицом бога и знать и простой народ, каждому воздастся должное. Тогда увидят, что

Лучшие сердца бьются под дешевой тканью

И овечьей шкурой,

Нежели под беличьим мехом и горностаем.

Там станет известно, на чьей стороне правда;

Там доподлинно узнают,

Кто благороден (gentil) и кто подл (vilain)[756].

Приведенные отрывки позволяют сделать ряд выводов. Во-первых, «бакалейщик из Труа» считает, что существующий порядок не является справедливым и что было время, когда не было ни сеньоров, ни крепостного или зависимого крестьянства. Во-вторых, видит причину тяжелого положения народа в неравенстве, господствующем в современном ему обществе. В-третьих, судя по тому, что говорится о дворянстве, он, видимо, смотрит на предстоящую расправу народа с его господами как на акт правосудия и справедливости. Однако нельзя утверждать, считает ли он народное восстание единственной мерой против существующего положения вещей. Подобные идеи в то время уже получили определенное распространение во Франции, а также в других странах Западной Европы. Но у французских хронистов XIV в. они отсутствуют.

Вернемся к Жану де Венетт и монаху из Сен-Дени. Их высказывания о дворянстве как военной силе являются не чем иным, как требованием отмены дворянской монополии в военном деле, военных реформ и создания новой по социальному составу армии. И эти требования — характерная черта образа мыслей передовых писателей того времени. Народ, как показали Жан де Венетт и монах из Сен-Дени, сам рассудил, что ему делать в ожидании коренной реформы военного дела. В противоположность дворянам, которые лишь за малым исключением вели войну устаревшими «рыцарскими» методами, французский народ показал образцы подлинной борьбы против англичан: началась партизанская война. Именно так сражались крестьяне из Бовези под руководством Гильома л'Алу и его верного товарища Большого Ферре.

6. Хронисты о городской верхушке и городских движениях

Коснемся теперь взглядов изучаемых хронистов на городскую буржуазию и городские движения того времени, прежде всего движение в Париже, вылившееся в вооруженное восстание в феврале 1358 г. Предварительно заметим, что оба хрониста, помимо описаний отдельных восстаний в городах — в Париже (1356–1358 гг.), Аррасе (1355 г.), Турне (1364 г.), вообще мало говорят специально о городах, о городской жизни и самих горожанах. Оба касаются городов лишь в связи с характеристикой положения страны в целом или отдельных ее областей. Они говорят о нарушении нормальных торговых связей между городами из-за грабежей по большим дорогам, о последствиях порчи монеты, о дороговизне и высокой смертности среди жителей города вследствие неурожая из-за засухи, холодной зимы и т. д., о мужественной обороне отдельных городов против англичан. Их внимание сосредоточено в значительной степени на тяжелом положении низших слоев городского населения в связи с общими бедствиями, постигшими страну. Что же касается городской верхушки, то о ней идет речь только при описании восстаний.

Если проследить, как Жан де Венетт описывает события 1356–1358 гг. в Париже, то видно, как менялось на протяжении этих лет отношение хрониста к движению.

Жан де Венетт и монах из Сен-Дени безусловно сочувствуют деятельности Генеральных штатов и реформам, предпринятым в основном силами депутатов третьего сословия, среди которых руководящую роль с самого же начала стал играть Этьен Марсель. Жан де Венетт при этом прямо указывает на то, что дворянство и даже сам регент нисколько не заботились о французских городах и сельском населении и что все надежды оставалось возлагать лишь на Этьена Марселя, во всяком случае в Париже и его окрестностях[757]. «Сельские жители, будучи не в состоянии оставаться в деревнях, — пишет Жан де Венетт, — во множестве бежали в Париж, ища защиты, с женами и детьми и со всем своим добром». А в Париже в это время «купеческий старшина и граждане города Парижа только дивились и огорчались, что регент и дворяне, которые при нем находились, не оказывают им никакой помощи». При всем своем преклонении перед центральной властью Жан де Венетт осуждает дофина-регента за то, что он не устранил зла, всей тяжестью давившего на его подданных. «Многие взирали на него, моля (о защите)». Но бесполезно! Дофин «обещал им наилучшим образом все сделать, но никакого результата не последовало». Мало того, дворяне, по мнению хрониста, всячески мешали ему в оказании помощи крестьянству и городам: «Казалось, что дворяне и теперь и впоследствии даже скорее радовались несчастьям, постигшим и терзавшим народ».

Тогда-то, продолжает Жан де Венетт, и выступил на сцену Этьен Марсель. Хронист явно симпатизирует ему, и, видимо, в то время он был его рьяным сторонником. Он говорит, что Этьед Марсель «очень тревожился за дела государства и решил совместно с другими лицами, стоявшими во главе управления городом, посовещаться об этом со всеми гражданами Парижа». Результаты совещания были доложены собравшимся парижанам, среди которых находился и сам Жан де Венетт: «Доложено было мне и многим слушавшим», — говорит он. Главное в этом решении для Жана де Венетт — то, что основная вина за народные бедствия возлагалась на дворян, советников короля: «Упомянутый купеческий старшина и община[758] считали, что (регент) пренебрег этим[759] из-за советов некоторых приближенных, которые, как они полагали, отговаривали регента верить им…»[760].

Жан де Венетт держится того мнения, что если бы Генеральные штаты и дофин Карл действовали совместно, то дела Франции пошли бы иначе. Он указывает, как в самом начале, перед созывом Генеральных штатов в 1356 г., «весь народ считал, что благодаря монсеньору Карлу и с его помощью отец его вернется[761] и отечество будет спасено». У Генеральных штатов, как полагает Жан де Венетт, были самые благие намерения и полезные начинания по линии управления государством. Депутаты от трех сословий «обсудили многое касательно дел (королевства), реформ и правосудия»; они «предложили регенту три тысячи воинов на средства городов королевства (с обязательством) постоянно содержать вышеуказанное количество, если он соблаговолит отправиться в Англию с целью освободить из плена господина отца своего»[762]. Монах из Сен-Дени также подчеркивает готовность Генеральных штатов помочь стране в ее бедственном положении: депутаты трех сословий «спешили предоставить себя и свое (имущество)» для изыскания средств с целью освобождения короля из плена и на ведение войны с англичанами[763].

Жан де Венетт винит дофина в том, что он оставил без внимания полезные начинания Генеральных штатов. Дофин, по словам Жана де Венетт, «всем этим пренебрег и в скором времени отправился на свидание со своим дядей[764] Карлом Богемским»[765]. Вспомним, как д'Оржемон в этом и в других подобных случаях восхвалял дофина за то, что тот ухитрялся различными путями уклоняться от проведения в жизнь требований Генеральных штатов и мешать осуществлению ими руководящей роли в делах управления королевством. И вообще, сравнивая взгляды на события 1356–1358 гг. д'Оржемона с одной стороны, Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени — с другой, можно постоянно убеждаться в их противоположности. Д'Оржемон старается всячески выгородить королевских советников, отрешенных от должности, согласно требованию Генеральных штатов. Он заявляет, что этим советникам не потрудились даже предъявить определенное обвинение. А монах из Сен-Дени говорит в свою очередь, что им было «публично» предъявлено обвинение в том, что «они в прошедшие времена дурно управляли и притесняли народ…»[766].

В отсутствие дофина государственные дела оказались фактически в руках Генеральных штатов. По-видимому, правление Генеральных штатов, даже при бездействии дофина, было бы, по мнению Жана де Венетт, очень желательным, ибо, как явствует из изложения событий у хрониста, именно после того, как произошел раскол среди депутатов трех сословий, «дела королевства пошли плохо» и «начались по всей французской земле беспорядки и страдания…»[767]. В расколе же Жан де Венетт обвиняет представителей дворянства. Монах из Сен-Дени высказывается более определенно: он указывает, что раскол был связан с налоговой политикой Генеральных штатов и произошел потому «главным образом, что дворяне и лица духовного звания не желали терпеть этого ярма[768], подобно сельским жителям и горожанам…»[769]. Иначе говоря, хронисты подчеркивают, что господствующие слои тогдашнего общества не только не служили на благо королевству, но даже препятствовали добрым начинаниям Генеральных штатов, как обычно, противопоставляя себя крестьянству и горожанам — податным сословиям государства.

Но в описаниях движения 1356–1358 гг. обнаруживается еще одна черта: оба хрониста считают совершенно недопустимым, чтобы предпринималось что-либо путем давления снизу, с помощью вооруженного народа, посредством кровопролития. Эти хронисты полностью лишают и крестьян и горожан права брать в свои руки решение собственных и государственных дел. И так же, как и «Жаков», Жан де Венетт и монах из Сен-Дени осуждают Этьена Марселя за совершенные восставши. ми убийства. «О совершенном гнусном убийстве»[770], — так озаглавил монах из Сен-Дени часть своей хроники, посвященную описанию волнении в Париже в феврале 1358 г., которые происходили под руководством Этьена Марселя и имели своим результатом убийство двух знатных дворян, советников короля, на глазах дофина Карла. «Такое злодеяние не могло остаться безнаказанным»[771], — заявляет о том же Жан де Венетт. Теперь уже он отвернулся раз и навсегда от Этьена Марселя, сторонником которого был до сих пор. В отношении дальнейших действий Этьена Марселя и его сторонников он пишет, что «человек предполагает одно, а бог распоряжается и наводит порядок по-другому», что восставшие парижане «копали яму другим, а попали в нее сами»[772], и т. д. Он высказывает даже полную уверенность в том, что все последовавшие затем несчастья в стране имели своей первопричиной именно это убийство. «О почему, — восклицает он, — совершились эти преступления! Я не в состоянии был бы описать, какие бедствия отсюда проистекли, сколько людей из-за этого было убито и сколько селений опустошено»[773]. Жан де Венетт и монах из Сен-Дени особенно ставят в вину Этьену Марселю и его сторонникам то, что они решили ради своего спасения, зная о гневе дофина против них, впустить тайно в Париж Карла Наваррского. Жан де Венетт возмущенно говорит, что парижане намеревались сделать Карла Наваррского королем Франции, лишив таким образом престола дофина Карла «и даже самого короля, который был в плену в Англии…[774]». Монах из Сен-Дени упоминает о «неправедном решении» и добавляет, что дофин в свою очередь предоставил все свои дела воле «бога и святой Марии», которые и выучили его. A когда он рассказывает о гибели Этьена Марселя и его ближайших помощников, то уже прямо называет их «предателями»[775]. В заключение оба хрониста с удовлетворением сообщают, как быстро испарилось недовольство против регента, вселившееся в души парижан, и как «возгласы восторга раздавались по всему городу» при вступлении дофина в Париж[776].

Какой же окончательный вывод может быть сделан на основании анализа взглядов Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени на парижское восстание 1356–1358 гг.?

Оба хрониста не выступают защитниками интересов богатых горожан, участвовавших в этом движении. Жан де Венетт вначале являлся сторонником оппозиционно настроенных депутатов третьего сословия, поскольку считал, что они помогут вывести из тяжелого состояния французский народ, освободить из плена короля и прекратить беспорядки в стране. Надо полагать, что, именно исходя из аналогичных соображений, Жан де Венетт сначала сочувствовал и Карлу Наваррскому[777]. Отношение Жана де Венетт к Карлу Наваррскому по мере изложения событий 1356–1358 гг. так же меняется, как и отношение к Этьену Марселю. Хронист ничего не имел против Карла Наваррского, когда парижане выбрали его своим «капитаном», т. е. «защитником города» в борьбе «против всех, за исключением господина короля Франции Иоанна, который содержался (в плену) в Англии». По-видимому, на данном этапе Жан де Венетт, как и многие парижане, искренне верил, что Карл Наваррский действительно защитит французский народ от англичан и французских дворян-грабителей. Однако скоро он убедился в том, каково истинное лицо Карла Наваррского: хронист сообщает далее, как наваррцы грабили окрестности Парижа — не в меньшей степени, чем англичане[778]. А когда Карл Наваррский открыто выступил как претендент на корону Иоанна II, личность которого как законного короля Франции была для Жана де Венетт священной, хронист резко осуждает его[779].

С изменением отношения к Этьену Марселю у Жана де Венетт прекращаются и нападки по адресу регента. То, что он позволил себе критиковать регента, лишний раз доказывает, насколько близко к сердцу принимал хронист несчастья, обрушившиеся на его страну. Если же мы не встречаем таких же критических замечаний у монаха из Сен-Дени, то здесь, вероятно, сказалась сила традиций монастыря Сен-Дени, который был, так сказать, «колыбелью» официальной историографии.

7. Хронисты о королевской власти и единстве страны

Как в этом уже можно было убедиться, по какому бы вопросу ни выступали оба хрониста, все их высказывания и оценки проникнуты чувством патриотизма. В их представлении существует единая Франция как отечество, Франция, повергнутая к ногам англичан из-за трусости и предательства дворянства. Они до глубины души потрясены тем, что Франция лишилась своего недавнего величия, былого военного престижа. И Жан де Венетт в отчаянии восклицает, что Франция «все более и более подвергается презрению и стала — о, жалость! — посмешищем для различных народов и отдана на поругание всем прочим» (государствам). Для Жана де Венетт это тем более тяжело, что он считает свое отечество страною, которая достойна занимать первое место среди стран всего мира: Франция, по его словам, «в сравнении со всеми королевствами и странами мира была прежде сильна славою, почетом и богатствами и господством (в ней) покоя и мира и изобилием всяких благ…»[780]. Какой бы вопрос ни затрагивали Жан де Венетт и монах из Сен-Дени, они постоянно говорят о Франции, беспокоятся за ее судьбу: Францию плохо защищают, Францию предают, Францию разоряют и т. д. Жан де Венетт даже осуждал одно время дофина Карла за то, что тот «не проявлял никаких забот» в деле освобождения страны от грабителей[781].

Оба хрониста поддерживают идею централизованного государства и в этом смысле выступают защитниками правящей королевской династии, которая содействовала централизации Франции. Говоря о завоевательных планах Эдуарда III, Жан де Венетт прямо называет его «узурпатором»: «Итак, в то время (Эдуард III) узурпировал титул короля Франции и присвоил себе его герб, соединив его со своим…» По словам Жана де Венетт, это было воспринято многими «и церковными мужами и другими», как «срам»[782].

До сих пор мы видели, что у Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени не нашлось для дворянства ни одного доброго слова. Действительно, такова общая направленность их взглядов. Теперь же следует отметить, что эти два хрониста отличали тех дворян, которые стояли за крепкую королевскую власть и содействовали укреплению политического единства страны. Поэтому они в самом положительном тоне говорят о Бертране Дюгеклене, называя его «знаменитым рыцарем», «испытанным в боях и смелым», упоминают о его заслугах в тех победах, какие были одержаны над англичанами в период правления Карла V[783], а также и в победе над сторонниками Карла Наваррского при Кошерели в 1364 г. (на этой битве оба хрониста останавливаются подробно, особенно монах из Сен-Дени, выражая большое удовлетворение по случаю поражения наваррцев)[784]. Останавливаясь на междоусобной войне в Бретани, Жан де Венетт очень сожалеет о смерти графа Шарля де Блуа (1364 г.), который, как уже говорилось[785], был проводником интересов центральной власти в Бретани. Жан де Венетт отзывается о нем самым лестным образом: «муж прославленный, благородный и смелый и (при этом) любезный, приветливый и красивый»[786].

Жан де Венетт и монах из Сен-Дени, будучи сторонниками всемерного укрепления и усиления королевской власти, твердо придерживаются того монархического принципа, согласно которому со священной особы короля снимается ответственность за дурные последствия внешней и внутренней политики королевского правительства. Вся ответственность возлагается на королевских советников и чиновников. Взять, например, такие злободневные в то время вопросы, как усиление налогового гнета и порча монеты. Оба хрониста, и Жан де Венетт в особенности, многократно жалуются на то и на другое, но нигде у них нет даже упрека по адресу королевской власти: во всем обвиняются лишь недостойные приближенные короля. «Бесконечное (количество) денег (путем) различных ухищрений взималось, — говорит Жан де Венетт, — но чем больше денег таким образом во Франции вымогалось, тем больше беднел господин король, и никакого благоденствия в королевстве, напротив — увы! — всякие несчастия последовали. Чиновники обогащаются, король разоряется…» (1346 г.)[787]. Или другой пример — из трагической и довольно широко известной истории Кале. Речь идет об оправдании короля Филиппа VI, не сделавшего никакой попытки, чтобы освободить Кале от осады. Оба хрониста не только не осуждают короля, но даже делается попытка (у Жана де Венетт) оправдать его. Действует хронист при этом обычным путем. Он утверждает, что пока еще была возможность посылать в Кале продовольствие, «дурные люди», заведовавшие этим, часто обращали все в свою пользу, а король ничего не знал об этом. Когда же король отправился на выручку Кале, то, по мнению Жана де Венетт, он пошел бы в наступление, «если бы имел хороших советников». Эдуард III, пишет далее Жан де Венетт, пустился на хитрость, сделал вид, что хочет мира, и попросил Филиппа VI подождать три дня; Филипп VI, «получивший плохие советы», согласился, а англичане за три дня вырыли огромный ров между лагерем французов и городом, что сделало наступление последних невозможным[788].

Какое же окончательное заключение может быть сделано относительно классовых позиций Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени? Они сохраняли определенные социальные симпатии к тем слоям общества, из которых происходили. Но в то же время, в силу своего общественного положения, они оставались в плену господствовавшей в то время церковно-феодальной идеологии. Этим объясняется своеобразная двойственность во взглядах Жана де Венетт и монаха из Сен-Дени. С одной стороны, они выступают в защиту интересов широких народных масс, с другой стороны, считают необходимым сохранение существующего общественного порядка. Но несмотря на это, велика заслуга Жана де Венетт как историка своего времени: то, что он в период напряженной классовой борьбы в середине XIV в. основное внимание в своей хронике уделил крестьянству, перевешивает всю нестойкость его оппозиционных взглядов, как и взглядов последователя Жана де Венетт — безымянного монаха из монастыря Сен-Дени.

Франция в период Столетней войны

Заключение

Анализ общественно-политических взглядов французских хронистов XIV в. свидетельствует о том, что французские хроники XIV в. с точки зрения идейного содержания являются прямым отражением борьбы между различными слоями феодального общества. В этом смысле они отнюдь не представляли собой единого целого, а распадались на отдельные группы, и разделение это диктовалось самой жизнью в процессе идейной борьбы в обществе.

Феодальное общество Франции XIV в. было сложным по своей структуре — и такой же сложностью отличалась идейная борьба, происходившая в то время. Во Франции XIV в., как и во всякий другой период истории классового общества, отдельные социальные группировки имели своих идеологов. Такими идеологами являлись и средневековые историки — хронисты.

Господствующий класс феодалов имел своих идеологов в историографии, представлявших не только класс в целом, но и отдельные группировки внутри него. Мы видим Фруассара, который предстает перед нами как «певец феодальной раздробленности». И хотя он считается классиком французской литературы, однако, если исходить из содержания хроники, его вряд ли можно назвать национальным французским хронистом. Впрочем, это вопрос, который и шесть веков спустя после рождения Фруассара все еще вызывает споры[789]. В то же время из среды другой феодальной группировки вышли «Большие хроники», которые являются произведением национальным.

Городская верхушка французских городов тоже выдвинула своих хронистов, взгляды которых отличаются характерной двойственностью. С одной стороны, данные хронисты выражали и защищали интересы городской верхушки вообще, стремились упрочить ее положение в общественной жизни всей Франции. Именно этими соображениями руководствовались Этьен Марсель и его сторонники, когда намечали план обширных реформ, нашедших отражение в «Великом мартовском ордонансе» 1357 г.

Осуществление реформ означало бы, что горожане наравне с дворянами участвовали бы в управлении государством. С другой стороны, хронисты-горожане выражали и чисто локальные интересы отдельных городов. Эта двойственность проявляется постоянно у хронистов данной группы, хотя и по-разному. Для Жоффруа Парижского, например, первостепенную важность представляет вопрос о месте и роли горожан (точнее — верхних слоев городского населения) в государстве. Автору же «Хроники первых четырех Валуа» ближе вceгo чисто местные интересы Руана и провинции, с которой этот город связан. Он восхваляет тех нормандских дворян, которые готовились устроить нечто вроде «второго издания» феодальной реакции 1314–1318 гг., против чего так красноречиво выступал  Парижский.

Особое положение занимает Жан де Венетт. Его труд — исключение в ряду других французских хроник XIV в. Для нас хроника Жана де Венетт особенно важна потому, что в ней отразились мысли и чаяния народа. Она знакомит нас с настроениями крестьян, боровшихся с французским дворянством весной 1358 г., а затем с иноземным врагом — англичанами.

Что же касается произведений французской поэзии, то те из них, которые отражают взгляды широких народных масс, в смысле своей социальной направленности и критического характера значительно опережают хроники.

Анализ взглядов французских хронистов XIV в. показывает, что хронисты в ряде случаев намеренно искажали факты ради защиты интересов той социальной группировки, представителями которой они являлись. Каждый хронист не просто излагал события, а отбирал фактический материал в соответствии со своими воззрениями, выдвигая на первый план то, что другой хронист отодвигал на последний, умалчивая о том, на что другой делал главный упор, и т. д.

Мы видели, как историки XIV в. по-разному освещали одни и те же события: достаточно вспомнить откровенную фальсификацию истории Жакерии у Фруассара или проникнутый глубоким сочувствием рассказ Жана де Венетт о народных бедствиях. Мы встречаем красочное описание турниров горожан у хронистов-идеологов городской верхушки, в то время как представители других течений, в частности Фруассар, страстный поклонник турниров, даже не упоминает об этом. Можно напомнить также, что только в «Хронике первых четырех Валуа» рассказывается — и очень подробно, как Жоффруа д'Аркур вел переговоры с королевским наместником в Нормандии, гордо держа над головой нормандскую «Хартию вольностей».

Несомненно также, что «Большие хроники» сыграли немалую роль в выработке той системы взглядов, которая должна была укрепить положение королевской власти и тех слоев феодального общества, которые ее поддерживали. В то время как мелкий рыцарь Бертран Дюгеклен боролся на поле битвы за усиление королевской власти, канцлер королевства Пьер д'Оржемон, чьим оружием было перо, отстаивал определенную политическую линию, которой в то время придерживались французские короли… Не случайно «Большие хроники» много раз «переиздавались» в рукописном виде, а в 1476 г., едва во Франции появилось книгопечатание, они были изданы в Париже типографским способом.

Точно так же городские хронисты способствовали укреплению позиций городской верхушки. Их произведения, несомненно, пробуждали в среде горожан любовь к родному городу, гордость за городское сословие, внушали мысль о том, что это сословие должно занимать видное место в феодальном обществе.

Так те или иные общественные идеи, возникая на определенном этапе социально-экономического развития, оказывают затем воздействие на дальнейшее развитие общества. Противоречия в среде хронистов XIV в. служат иллюстрацией всей сложности классовой борьбы в тогдашних условиях, и выявление этих противоречий при анализе хроник позволяет глубже понять ту отдаленную эпоху.

Использованные источники и литература

Произведения классиков марксизма-ленинизма

К. Маркс. Хронологические выписки, тетр. 1 и 2.— «Архив Маркса и Энгельса», т. V и VI.

Ф. Энгельс. Армия. — К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 14.

Ф. Энгельс. Кавалерия. — Там же.

Ф. Энгельс. Крестьянская война в Германии. — К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 7.

Ф. Энгельс. О разложении феодализма и возникновении национальных государств. — К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21.

Ф. Энгельс. О Франции в эпоху феодализма. — «Архив Маркса и Энгельса», т. X.

Ф. Энгельс. Пехота. — К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 14.

Источники

1. Хроники

Jean Froissart. Chroniques (Les Chroniques de sire Jean Froissart qui traitent des merveilleuses emprises, nobles aventures et faits d'arme advenus en son temps en France, Angleterre, Bretaigne, Bourgogne, Escosse, Espaigne, Portugal es autres parties). Еd. Kervyn de Lettenhove, 25 v. Bruxelles, 1867–1877. Другое изд.: Еd. S. Luce et G. Raynaud, t. I–XI. Paris, 1869–1899.

Jean le Bel. Les Vrayes Chroniques. Еd. M.-L. Polain, 2 v. Bruxelles, 1863. Другое изд.: Chronique de Jean le Bel. Publ. par J. Viard et Eug. Déprez, vol 1–2. Paris, 1904–1905.

Les Grandes Chroniques de France, selon que elles sont conservées en l'église de Saint-Denis en France. Еd. P. Paris, 6 v. Paris, 1836–1838. Отдельное издание части «Больших хроник», охватывающей 1350–1384 гг.: Chroniques des règnes de Jean II et de Charles V. Еd. R. Delachenal, 4 v. Paris, 1916–1920. Существует более новое издание, которого мы не имели в своем распоряжении: Les Grandes Chroniques de France. Еd. J. Viard, 9 v. Paris, 1920–1937.

Le Religieux de Saint-Denis. Chronica Caroli VI. Еd. L.-F. Bellaguet, t. I–VI. Paris, 1839–1852.

La Chronique normande du XIVe siècle. Еd. Aug. et E. Molinier. Paris, 1882.

Godefroy de Paris. Chronique métrique. — In: Collection dé chroniques nationales françaises. Еd. J.-A. Buchon, t. IX. Paris, 1827. Другие изд.: a) Recueil des historiens des Gaules et de la France. Еd. dom M. Bouquet, t. XXII. Paris, 1865; b) La Chronique métrique attribuée à Geffroy de Paris. Texte publ. avec introd. et glossaire par A. Diverrès. Paris, 1956.

Chronique parisienne. Еd. A. Hellot. — In: Mémoires de la Société de l'histoire de Paris, 1884, XI. Paris, 1885.

Chronique de Flandre. — In: Istore et croniques de Flandres. Еd. Kervyn de Lettenhove. Vol. 1–2. Bruxelles, 1879–1880.

Récits d'un bourgeois de Valenciennes. Еd. Kervyn de Lettenhove. Louvain, 1879.

Chronique des quatre premiers Valois. Еd. S. Luce. Paris, 1862.

Guillelmi de Nangis Chronici continuatio altera. (Chronique de Jean de Venette). — In: Spicilegium sive collectio veterum aliquot scriptorum qui in GaHiae bibliothecis delituerant, t. III. Еd. L. d'Achery. Paris, 1723. Другое изд.: The Chronicie of Jean de Venette. Transi, by J. Birdsall. Ed. by R. A. Newhall. New York, 1953. Существует еще одно издание, которого мы не имели в своем распоряжении: Chronique latine de Guillaume de Nangis de 1113 à 1300 avec les continuations de cette chronique de 1300 à 1368. Еd. H. Géraud. 2 v. Paris, 1843.

Richardi Scoti Chronici continuatio. — In: Chronique de Richard Lescot suivie de la continuation de cette chronique. Еd. J. Lemoine. Paris, 1896.

2. Прочие источники

Godefroy de Paris. Avisements pour le ny Loys (отрывки, содержащиеся в предисловии Бюшона к изданию Chronique métrique и в кн.: P. Paris. Manuscrits français de la Bibliothèque du Roi. Paris, 1837).

Godefroy de Paris. Le Dit des Alliés (отрывки, содержащиеся в статье Ch. Dufayard (см. ниже) и в «Histoire littéraire de la France», t. XXIV).

Juvenal des Ursins. Histoire de Charles VI. — In: Choix de chroniques et mémoires sur l'histoire de France. XIVe siècle. Еd. J.-A. Buchon. Paris, 1838.

Etienne Marcel. Lettre aux Flamands (см. прим, к хронике Фруассара в изд. Kervyn de Lettenhove, t. VI, p. 46S–471).

Tragicum argumentum de miserabili statu regni Francie editum a fratre Francisco de Monte Bellima ordinis Sancti Benedicti. — In: «Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques». Paris, 1886, p. 112–116,

Complainte sur la bataille de Poitiers. Еd. Ch. de Robillard de Beaurepaire. — «Bibliothèque de l'Ecole des chartes» (далее — BEC), 3e série, 1851, t. II.

Le Roman de Renart le Contrefait. Еd. G. Raynaud et H. Lemaître, t. I–II. Paris, 1914

Eus. Deschamps. Oeuvres complètes. Еd. Le marquis de Queux de Saint-Hillaire, 10 v. Paris, 1878.

G. de Machault. Poésies. Еd. V. Chichmaref, 2 v. Paris, 1909.

Gilles li Muisis. Poésies. Еd. Kervyn de Lettenhove, 2 v. Louvain, 1882.

Ordonnances des rois de France de la troisième race. Еd. H. Laurière et P. Secousse, t. I–VIII. Paris, 1723–1750.

Recueil général des anctennp.s lois françaises (420–1789). Еd. F.-A. Isambert e. a., t. III–VI Paris, 1824.

Литература

Барг M. A. К вопросу о начале разложения феодализма в Западной Европе (о некоторых закономерностях феодальной денежной ренты). — «Вопросы истории», 1963, № 3, стр. 72–87.

Барг М. А. О так называемом «кризисе феодализма» в XIV–XV веках (К историографии вопроса). — «Вопросы истории», 1960, № 8, стр. 94–113.

Вайнштейн О. Л. Западноевропейская средневековая историография. М.—Л., 1964.

Вайнштейн О. Л. Историография средних веков в связи с развитием исторической мысли от начала средних веков до наших дней. М.—Л., 1940.

Вайнштейн О. Л. Некоторые черты средневековой историографии. — «Средние века», вып. 25, 1964, стр. 251–263.

Венкстерн Л. В. Идеи политической централизации в трактате легиста начала XIV в. — «Ученые записки Ивановского пед. ин-та», 1957, т. 11. Каф. всеобщ, истории, стр. 53–66.

Грацианский Н. П. Крестьянские и рабочие движения в средние века. М., 1924.

Грацианский Н. П. Парижские ремесленные цехи в XIII и XIV в. Казань, 1911.

Грацианский Н. П. Вводная статья к сб. документов: «Французская деревня XII–XIV вв. и Жакерия». М., 1955.

Гутнова Е. В. Некоторые проблемы идеологии крестьянства эпохи средневековья. — «Вопросы истории», 1966, № 4, стр. 52–71.

Гюрджан H. Н. О политических тенденциях некоторых французских хроник XIV в. — «Средние века», вып. 6, 1955, стр. 468–486.

Денисова Н. А. Духовенство и дворянство на Генеральных штатах 1302–1308 гг. — «Средние века», вып. 29, 1966, стр. 90–113.

«История военного искусства». Под общ. ред. и с предисл. П. А. Ротмистрова. T. 1. Гл. 2. Военное искусство в эпоху феодального общества. М., 1963.

203

Кapeeв H. И. Очерк истории французских крестьян с Древнейший времен до 1789 г. Варшава, 1881.

Касьянов Э. И. К вопросу о всемирно-исторической концепции Оттона Фрейзингенского. — «Методологические и историографические вопросы исторической науки». Сб. статей, вып. 2. Томск, 1964, стр. 211–227.

Керов В. Л. Народное движение в Южных Нидерландах и Франции в 1320 г. — «Средние века», вып. 27, 1965, стр. 145–157.

Конокотин А. В. Борьба за общинные земли во французской деревне XII–XIV вв. (из истории классовой борьбы в феодальной Франции). — «Средние века», вып. X, 1957, стр. 206–216.

Конокотин А. В. Жакерия 1358 г. во Франции. — «Ученые записки Ивановского пед. ин-та», 1964, т. 35, стр. 3–98.

Конокотин А. В. Очерки по аграрной истории Северной Франции в IX–XIV веках. — «Ученые записки Ивановского пед. ин-та», 1958, т. 16. Истор. науки.

Конокотин А. В. Расслоение крестьянства и обострение классовой борьбы во французской деревне XIII в. — «Ученые записки МГПИ», 1954, т. 68. Каф. истории древнего мира и средних веков, вып. 4, стр. 91–138.

Конокотин А. В. Три карты по истории Жакерии. — «Средние века», вып. 28, 1965, стр. 227–237.

Конокотин А. В. Феодальная рента во Франции XII–XIV вв. и борьба крестьян за укрепление своего хозяйства, основанного на личном труде. — «Ученые записки Ивановского пед. ин-та», 1955, т. 7, стр. 88–130.

Косминский Е. А. Были ли XIV и XV века временем упадка европейской экономики? — «Средние века», вып. X, 1957, стр. 257–271.

Кулишер И. М. История экономического быта Западной Европы, т. I–II. М., 1931.

Люблинская А. Д. Источниковедение истории средних веков. Л., 1955.

Оловянишникова Е. В. Примечания к отрывкам из хроник в сб. документов: «Западная Европа в средние века (XII–XIV вв.)». М.—Л., 1926.

Осокин Н. А. Очерк средневековой историографии. Казань, 1898.

Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. М., 1964.

Радциг Н. И. Общественное движение во Франции 1355–1358 гг. — «Журнал министерства народного просвещения». СПб., 1913, май — август.

Разин Е. А. История военного искусства. Т. 2. Военное искусство феодального периода войны. М., 1957.

Себенцова М. М. Восстание «Гарель» в Руане в 1382 г. (Из истории народного движения во Франции времени Столетней войны). — «Ученые записки МГПИ», 1957, т. 104. Каф. истории древнего мира и средних веков, вып. 5, стр. 67–77.

Себенцова М. М. Восстание тюшенов. — «Ученые записки МГПИ», 1954, т. 68, вып. 4, стр. 39–58.

Сидорова Н. А. Антифеодальные Движения в городах Франции по второй половине XIV — начале XV в. [Лекция]. М., 1960.

Стам С. М. Об одном реакционном течении в современной французской историографии средневекового города и о проблеме патрициата. — «Средние века», вып. 25, 1964, стр. 299–310.

Стасюлевич М. М. Примечания к источникам в кн.: «История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых», т. I–III. СПб., 1907.

Стасюлевич М. М. Средневековый историк и его отношение к своему обществу. — «Вестник Европы». СПб., 1866, кн. 1. Стоклицкая-Терешкович В. В. Основные проблемы истории средневекового города X–XV веков. М., 1960.

Фрейберг Н. П. Мастера и подмастерья французских цехов XIII–XIV вв. К вопросу о расслоении цеховой среды. — «Известия АН СССР», 1931, № 3 и 4.

Чернова Г. А. Миниатюры «Больших французских хроник». Рукопись собрания Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Опыт изучения иллюстраций. М., 1960.

* * *

Aynard J. La bourgeoisie française. Paris, 1934.

Bastin J. Froissart. Chroniqueur, romancier et poète. Bruxelles, 1942.

Bloch M. Les caractères originaux de l'histoire rurale française. Paris, 1931.

Bloch M. Rois et serfs. Un chapitre d'histoire capétienne. Paris, 1920.

Boissonnade P. Le travail dans l'Europe chrétienne au moyen âge. Paris, 1930.

Bonnemère E. Histoire des paysans, t. I. Paris, 1856.

Boudet M. La Jaquerie des Tuchins (1363–1384). Paris, 1895.

Boutaric F. Еd. Institutions militaires de la France. Paris., 1863.

Boutaric F. Еd. La France sous Philippe le Bel. Paris, 1861.

Boutruche R. La crise d'une société. Seigneurs et paysans du Bordelais pendant la Guerre de Cent ans. Paris, 1947.

Boutruche R. Une société provinciale en lutte contre le régime féodal. L'alleu en Bordelais et en Bazadais du XIe au XVIIIe siècle. Rodez, 1947.

Calmette J. L'Élaboration du monde moderne. Paris, 1934 (Coll. «Clio», t. 5).

Calmette J. Le monde féodal. Paris, 1937 (Coll. «Clio», t. 4).

Calmette J. La société féodale. Paris, 1947.

Chéruel A. Histoire de l'administration monarchique en France, t. I. Paris, 1855

Clamageran J.-J. Histoire de l'impôt en France, t. I. Paris, 1867.

Dareste de la Chavanne C. Histoire des classes agricoles en France. Paris, 1954.

Darmestnier M. Froissart. Paris, 1894.

Ùebidour Ant. Les chroniqueurs, 2 v. Paris, 1903.

Delaborde H. Fr. Le procès du chef de Saint-Denis en 1410.— In: «Mémoires de la Société de l'histoire de Paris», t. XI, 1884.

Delaborde H.-Fr. La vraie chronique du religieux de Saint-Denis. — In: «BEC», 1890, janv. — avr., t. LI.

Detachenal R. Histoire de Charles V, t. I–IV. Paris, 1909–1931.

Delaville le Roulx. La France en Orient au XIVe siècle. Paris — Thorin, 1886.

Delbrück H. Geschichte der Kriegskunst in Rahmen der politischen Geschichte, 3. Teil. Русс, пер.: Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории, т. III. М., 1933.

Delisle L. Notes sur quelques manuscrits du Musée Britannique. — In: «Mémoires de la Société de l'histoire de Paris», t. IV, 1877.

Denifle H. La désolation des églises, monastères et hôpitaux en France pendant la Guerre de Cent ans, 2 v. Paris, 1897–1899.

Dufayard Ch. La réaction féodale sous les fils de Philippe le Bel. — «Revue historique», 1894, t. 54–55.

Dulaure J.-A. Histoire critique de la noblesse. Paris, 1790.

Dupont-Ferrier G. La formation de l'état français et de Limité française. Paris, 1934.

Fagniez G. Études sur l'industrie et la classe industrielle à Paris au XIIIe et au XIVe siècle. Paris, 1877.

Flammermont J. La Jaquerie en Beauvaisis. — «Revue historique», 1879, t. IX.

Fréville (de) M. Mémoire sur le commerce maritime de Rouen. Rouen, 1857.

[Froissart J.] Les plus belles chroniques de Jean Froissart 1346–1393. Texte établi en français moderne et présenté par R.-H. Guerrand. Paris, 1963.

[Froissart J.] Batailles et brigandages… Textes de Froissart présentés par H. Pourrat. Paris. 1952.

Funck-Brentano Fr. Les brigands. Paris, 1904.

Galway M. Froissart in England — «Univ. of Birmingham historical journal», 1959, vol. 7, № 1, p. 18–35.

Ganshof Fr. L. Jean Froissart. — «Page d'histoire». Bruxelles, 1941, p. 177–184.

Géraud H. De Guillaume de Nangis et de ses continuateurs. — BEC, 1841–1842, Ie série, t. III.

Giry A. Histoire de Saint-Omer et de ses institutions. Paris, 1877.

Guibal G. Histoire du sentiment national en France pendant la Guerre de Cent ans. Paris, 1875.

Guilhiermoz A. Essai sur les origines de la noblesse en France au moy en âge. Paris, 1902.

Halphen L. La fin du moyen âge. Paris, 1931.

Hervieu H. Recherches sur les premiers Etats Généraux. Paris, 1879.

Histoire de France. Ed. Ern. Lavisse, t. III–IV. Paris, 1902.

Histoire littéraire de la France. Ouvrage commencé par des Religieux Bénédictins de la Congrégation de Saint-Maur et continué par les membres de l'Institut de France, t. VI, VII, IX. Paris, 1742–1750; t. XXIV, 1865; t. XXXVIII, 1941.

Huizinga J. Herbst des Mittelalters. Leipzig, 1930.

Kervyn de Lettenhove. Froissart, sa vie, ses oeuvres. Bruxelles, 1870.

Kervyn de Lettenhove. Histoire de Flandre, t. II. Bruges, 1874.

Kervyn de Lettenhove. Lettre à l'occasion des nouvelles recherches de M. Paris sur la vie et les ouvrages de Froissart. — «Bulletin du bibliophile et du bibliothécaire». Paris, XIVe série, 1860, janv.

Lacabane L. Recherches sur les auteurs des Grandes Chroniques de France dites de Saint-Denis. — BÉC, 1840–1841, t. II.

Langlois Ch. V. La vie en France au moyen âge de la fin de XIIe au milieux du XIVe siècle d'après des moralistes du temps. Paris, 1925.

Le Goff J. La civilisation de l'Occident médiéval. Paris, 1965.

Le Goff J. Marchands et banquiers au moyen âge. Paris, 1956.

Lemoine J. Du Guesclin armé chevalier. — BÉC, 1895, t. LVI, janv. — avr.

Levasseur Êm. Histoire des classes ouvrières et de l'industrie en France, t. I. Paris, 1900.

Levasseur Êm. Histoire du commerce de la France, t. I. Paris, 1911.

Lot F. L'art militaire et les armées au moyen âge en Europe et dans le Proche-Orient, t. I. Paris, 1946.

Lucé S. La France pendant la Guerre de Cent ans. Paris, 1890.

Luce S. Histoire de Bertrand du Guesclin et de son époque. Paris, 1876.

Luce S. Histoire de la Jacquerie. Paris, 1894,

Luchaire A. Manuel des institutions françaises. Période des Capétiens directs. Paris, 1892.

Mirot L. Une famille parlementaire au XIVe siècle: les d'Orgemont. Paris, 1913.

Mirot L. Les insurrections urbaines au début du règne de Charles VI (1380–1383). Paris, 1905.

Molinier Aug. Les sources de l'histoire de France, t. III–V. Paris, 1904.

Paris P. Manuscrits français de la Bibliothèque du Roi, t. I. Paris, 1837.

Paris P. Nouvelles recherches sur la vie de Froissart. — «Bulletin du bibliophile et du bibliothécaire», XIVe série, 1860, janv.

Paris P. et Jeanroy A. Extraits des chroniqueurs français. Paris, 1905.

Perrens F.-T. Étienne Marcel et le gouvernement de la bourgeoisie au XIVe siècle. Paris, 1860.

Perroy E. À l'origine d'une économie contractée: les crises du XIVe siècle. — «Annales. Économie. Société. Civilisation», Paris, 1949, vol. 9, N 2, p. 167–182.

Petit de Julteville L. Histoire de la langue et de la littérature française, t, L Paris, 1896.

Petit-Dutaitlis Ch. La monarchie féodale en France et en Angleterre en X–XIII siècle. Paris, 1933.

Pirenne H. La civilisation occidentale au moyen âge du XIe au milieu du XVe siècle. Paris, 1933.

Pirenne H. Histoire de Belgique, 2 v. Bruxelles, 1922. Русс, пер.: Пиренн A. Средневековые города Бельгии. М.—Л., 1937.

Pirenne H. Le soulèvement de la Flandre maritime (1323–1328). Bruxelles, 1900.

Rousset P. La conception d'histoire à l'époque féodale. — In: «Mélanges d'histoire du moyen âge». Paris, 1951, p. 623–634.

Sée H. Les classes rurales et le régime domanial en France au moyen âge. Paris, 1901.

Sée H. Esquisse d'une histoire économique et sociale de la France. Paris, 1929.

Sée H. Histoire économique de la France, t. I. Paris, 1939.

Smith R. M. Froissart and the English chronicle play. New York, 1915.

Thierry Aug. Essai sur l'histoire de la formation et des progrès du tiers état. Paris, 1868. Русс, пер.: Тьерри О. Опыт истории происхождения и успехов третьего сословия. — В кн.: Тьерри О. Избр. соч., М., 1937.

Tourneur-Aumont J. La bataille de Poitiers (1356) et la construction de la France. Paris, 1940.

Viard J. Les ressources extraordinaires de la royauté Sous Philip ре VI de Valois. — «Revue des questions historiques». Paris, 1888, t. XLIV.

Viollet P. Histoire des institutions politiques et administratives de la France, t. II–III. Paris, 1890–1903.

Wilmotte M. Froissart. Bruxelles, 1942.

Wilmotte M. Le 6-ème centenaire de Froissart. — «Flambeau». Bruxelles, 1937, № 10, p. 429–436.

Примечания

1

См. О. Л. Вайнштейн. Некоторые черты средневековой историографии. — «Средние века», вып. 25, 1964, стр. 251–263; Э. И. Касьянов. К вопросу о всемирно-исторической концепции Оттона Фрейзингенского. — Сб. «Методологические и историографические вопросы исторической науки», вып. 2. Томск, 1964, стр. 211–227.

2

О. Л. Вайнштейн. Западноевропейская средневековая историография. М.—Л., 1964. Ей также посвящен раздел в его более ранней работе «Историография средних веков в связи с развитием исторической мысли от начала средних веков до наших дней» (М.—Л., 1940).

3

Г. А. Чернова. Миниатюры «Больших французских хроник». М., 1960.

4

J. Le Goff. La civilisation de l'Occident médiéval. Paris, 1965, p. 317.

5

M. Bloch. Les caractères originaux de l'histoire rurale française. Paris, 1931, p. 122–123, 125–126; H. Sée. Les classes rurales et le régime domanial en France au moyen âge. Paris, 1901, p. 565–566. P. Boissonnade. Le travail dans l'Europe chrétienne au moyen âge Paris, 1920, p. 298–299; R. Boutruche. La crise d'une société. Seigneurs et paysans du Bordelais pendant la Guerre de Cent ans. Paris 1947, p. 247 et sq., p. 363 et sq.

6

М. Bloch. Op. cit., р. 128–129.

7

Р. Boissonnade. Op. cit., p. 300.

8

J. Le Goff. Op. cit., p. 140–144.

9

«Средние века», вып. X, 1957, стр. 257–271.

10

«Вопросы истории», 1960, № 8, стр. 94–113.

11

Весьма обстоятельная картина с приведением многочисленных таблиц дана в исследованиях А. В. Конокотина: «Очерки по аграрной истории Северной Франции в IX–XIV вв.» (Иваново, 1958) и «Феодальная рента во Франции XII–XIV вв. и борьба крестьян за укрепление своего хозяйства, основанного на личном труде». — «Уч. зап. Иван. гос. пед. ин-та», 1955, т. VII. Истор. науки, стр. 88–130.

12

H. Sée. Op. cit., р. 617.

13

См., например, грамоты, приводимые Люсом в приложениях к кн.: J. Froissart. Chroniques. Еd. S. Luce et G. Raynaud (далее — Frolss., éd. Luce), t. V. Paris, 1873, p. I–II.

14

К. Маркс. «Хронологические выписки», тетр. 2.— «Архив Маркса и Энгельса», т. VI, стр. 54–55.

15

Их много содержится в т. VII коллекции: Ordonnances des rois de France de la troisième race, t. I–VIII. Paris, 1723–1750 (далее— Ord.).

16

Бутрюш приводит конкретные данные по этому вопросу касательно дворянства в Бордле (R. Boutruche. La crise d'une société, p. 353–355).

17

Под маркой феодальной «помощи» (aide) и под вывеской «защиты королевства» (pro defensione regni) с 1292 г. стали взиматься, впервые в истории Франции, различные налоги, или, как они официально именовались, «субсидии». Поначалу они не были постоянными и вводились в случае войны или угрозы таковой.

18

Герцогу Беррийскому король вынужден был уступить «помочи» с нескольких диоцезов.

19

См., например, Ord., I, р. 683.

20

Ord., IV, р. 81.

21

J. Froissart. Chroniques. Еd. Kervyn de Lettenhove (далее — Froiss., éd. Kervyn), t. XIII. Bruxelles, 1872, p. 3–4. Мы пользовались обоими изданиями хроники Фруассара.

22

Т. е. у ростовщиков.

23

Le Religieux de Saint-Denis. Chronica Caroli VI. Еd. Bellaguet, t. I–VI. Paris, 1839–1852 (далее — Le Religieux), т. I, p. 54.

24

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 411.

25

J. Le Goff. Op. cit., p. 380–331.

26

Ими переполнена коллекция Ordonnances des rois de France.

27

C 1350 пo 1354 г.

28

Cм. A. Guilhiermoz. Essai sur les origines de la noblesse en France au moyen âge. Paris, 1902, p. 383.

29

Шекспир пользовался английским переводом, сделанным по распоряжению Генриха VIII Тюдора в 1523–1525 гг. (см. Froiss., éd. Kervyn, I. pt. 1, p. 529). В первой же половине XVI в. был также осуществлен перевод хроники Фруассара на испанский язык личным секретарем Карла V Габсбурга, а еще ранее — в XV в. — перевод на фламандский язык по распоряжению герцога Бургундского Карла Смелого.

30

J. A. Dulaure. Histoire critique de la noblesse, depuis le commencement de la monarchie jusqu'à nos jours; où l'оn expose ses préjugés, ses brigandages, ses crimes, où l'оn prouve qu'elle a été le fléau de la liberté, de la raison, des connaissances, humaines, et constamment l'ennemi du peuple et des rois. Paris, 1790.

31

R. M. Smith. Froissart and the English chronicle play. New York, 1915.

32

M. Wûmotte. Le 6-ème centenaire de Froissart. — «Flambeau». Bruxelles, 1937, № 10, p. 429–436.

33

Jean le Bel. Les Vrayes Chroniques. Еd. M. L. Polain, vol. 1–2. Bruxelles, 1863; Chronique de Jean le Bel. Еd. J. Viard et Eug. Déprez, vgI. 1–2. Paris, 1904–1905.

34

Froiss., éd. Kervyn, II, p. 1–2.

35

Ibid., I, pt. 1.

36

Галвей даже выводит число — 30 ноября, но указывает, что некоторые историки еще продолжают сомневаться в точности даты, предлагая 1330 или 1333 г. (М. Galway. Froissart in England. — «Univ. of Birmingham hist, journ.», 1959, vol. 7, № 1, p. 18–35).

37

Froiss., éd. Kervyn, I, pt. 1, p. 503.

38

M. Wilmotte. Froissart. Bruxelles, 1942, p. 18–19.

39

Froiss., éd. Kervyn, XII, р. 218; XV, р. 140, 146, 181.

40

Ibid., XII, р. 218.

41

Ibid., II, р. 5.

42

Ibid., XIV, р. 2.

43

Ibid., XI, р. 2; XII, р. 154; XV, р. 79; XVI, р. 71.

44

Ibid., II, 5; XVII, р. 1–2.

45

Ibid., XIV, р. 2.

46

Ibid., XVI, р. 71.

47

Имеется в виду Столетняя война, шедшая с перерывами и в различных областях Франции.

48

Froiss. éd. Kervyn, II, р. 7–8.

49

Ibid., XI, р. 4.

50

Т. е. содержание его хроники.

51

Froiss., éd. Kervyn, II, р. 2.

52

Т. е. его хроника.

53

Froiss., éd. Kervyn, I, pt. 1, p. 537.

54

Он это говорит по поводу междоусобной войны в Бретани.

55

Froiss. éd. Kervyn, XII, p. 153.

56

Froiss., éd Kervyn, II, р. 3.

57

Ibid., XIV, р. 2.

58

Т. е. над историей Столетней войны.

59

Т. е. в писании хроники.

60

Froisséd. Kervyn., XIV; р. 3; XV, р. 79.

61

Ibid., XIV, р. 2.

62

Ibid., XI, р. 262.

63

В настоящее время хранится в фонде Bibliotèque Mazarine.

64

«Calmette. Le monde féodal. Paris, 1937, p. XIX (Coll. «Clio», t. IV).

65

Установлено Полэном Пари. См. J. Calmette. L'élaboration du monde moderne. Paris, 1934, p. 43 (Coll. «Clio», t. V).

66

См. его издание части «Больших хроник», написанной д'Оржемоном: Chroniques des règnes de Jean II et de Charles V. Еd. R. Delachenal, t. III–IV. Paris, 1913–1920, p. XLIV.

67

Cм. J. Calmette. L'élaboration…, p. 43–44; Chroniques des règnes de Jean II et de Charles V, p. XVII–XX.

68

Цит. no: L. Lacabane. Recherches sur les auteurs des Grandes Chroniques de France… — «Bibliothèque de PÉcole des chartes» (далее — BÉC), 1840–1841, t. II, p. 68.

69

Ibid., p. 69.

70

См. о Пьере д'Оржемоне и его семье: L. Mirot. Une famille parlementaire au XIVe siècle: les d'Orgemont. Paris, 1913.

71

Ibid., р. II.

72

Histoire de France. Еd. Ern. Lavisse, t. IV, pt. 1, Paris, 1902, p. 135.

73

L. Mirot. Op. cit., p. 12, 13.

74

Эд в связи с предполагаемым походом в Англию.

75

Цит. по: L. Mirot. Op. cit., p. 18.

76

H.-Fr. Delaborde. Le procès du chef de Saint-Denis en 1410. — «Mémoires de la Société de l'histoire de Paris», 1885, t. XI, p. 349.

77

Les Grandes Chroniques de France (далее — Gr. Chr.). Еd. P. Paris, t. I. Paris, 1836, p. XXIII.

78

Ibid., VI, p. 111.

79

Ibid., V, p. 327–330.

80

Ibid., p. 397 sq.

81

Ibid., VI, p. 173–200.

82

Ibid., p. 200–202.

83

Ibid., p. 308.

84

Речь идет о «Больших хрониках Франции».

85

Цит. по H.-Fr. Delaborde. La vraie chronique du Religieux de Saint-Denis. — BÉC, 1890, t. LI, p. 108.

86

Gr. Chr., I. p. 1–2.

87

Ibidem.

88

Ibid., I. Introduction, p. XIV.

89

Cм. Le Religieux.

90

Ibid., I, p. 2.

91

H.-Fr. Delaborde. Op. cit., p. 99–100. Делаборд говорит об этом в результате исследования одной неопубликованной рукописи (охватывает 768–1270 гг.; часть же за 1270–1380 гг. не найдена).

92

Т. е. о Карле VI.

93

Le Religieux, I, р. 1.

94

Ibid., р. 52, 54.

95

См., например, ibid., I, р. 630; II, р. 510, 512, 648.

96

Распри внутри католической церкви в 1378–1429 гг., выразившиеся в одновременном избрании нескольких пап.

97

Le Religieux, I, р. 1.

98

Ibid., р. 2.

99

Относительно одной из этих речей (Le Religieux, I, р. 46), например, Левассёр говорит (см. Histoire des classes ouvrières…, t. I, р. 510), что она почти целиком состоит из фраз, взятых из речи, приписываемой Титом Ливием народному трибуну Гаю Капулею (V в. до н. э.).

100

Le Religieux, II, р. 330 sq.

101

Ibid., II, р. 572 sq.

102

Ibid., I, p. 134, 452.

103

Ibid., II, p. 504.

104

La Chronique normande du XIV siècle. Еd. A. et É. Molinier. Paris, 1882 (далее — Chr. norm).

105

См. предисловие к указанному изд. хроники, стр. VII.

106

См. там же, стр. XXVI–XXVII.

107

Там же, стр. VII, XXVII.

108

Froisséd. Kervyn, VI, р. 1.

109

Chr. norm., p. 148.

110

А. В. Конокотин. Жакерия 1358 г. во Франции. — «Уч. зап. Ивановского пед. ин-та», 1964, т. 35, стр. 3–98; он же. Три карты по истории Жакерии. — Средние века, вып. 28, 1965, стр. 227–237.

111

S. Luce. Histoire de la Jacquerie. Paris, 1894.

112

Gr. Chr., VI, р. 113.

113

Ibid., р. 112.

114

Chr. norm., р. 128.

115

Т. е. о восстании крестьян в Бовэзи.

116

Т. е. с крестьянами.

117

Froiss., éd. Kervyn, VI, р. 56.

118

Chr. norm., p. 130.

119

Ibid., p. 124.

120

Froiss., éd. Kervyn, VI, р. 46.

121

Ibidem.

122

Froiss. éd. Luce, V, p. 100.

123

Chr. norm., p. 128.

124

О толковании термина «тюшены» см. Н. Л. Сидорова. Антифеодальные движения в городах Франции во второй половине XIV — начале XV в. М., 1960, стр. 53. О самом движении см.: М. М. Себенцова. Восстание тюшенов. — «Уч. зап. МГПИ им. В. И. Ленина», 1954, т. 68, вып. 4, стр. 39–58.

125

Le Religieux, I, p. 306.

126

Ibid., p. 308.

127

Froiss., éd. Kervyn, IX, р. 386.

128

Т. е. восставшие.

129

Froiss., éd Kervyn, IX, p. 394.

130

Ibid., p. 390.

131

Ibid., p. 388.

132

Ibid., p. 387.

133

Ibid., p. 390.

134

Ibid., p. 389.

135

Т. е. восставших.

136

Так называемое движение «пастушков» в 1251 г.

137

Froiss., éd. Kervyn, IX, р. 390.

138

Le Religieux, I, p. 133.

139

Ibid., p. 135.

140

Восстание «молотил» в марте 1382 г.

141

Froiss., éd. Kervyn, IX, p. 386. См. также X, p. 198.

142

Froiss., éd Kervyn, X, р. 178.

143

Ibid., р. 188.

144

Le Religieux, I, p. 46.

145

Ibidem.

146

Ibidem.

147

Ibid., р. 54.

148

Ibid., р. 22.

149

Ibidem.

150

Ibidem.

151

Ibidem.

152

Ibid., p. 138.

153

Eus. Deschamps. Oeuvres, t. III. Paris, 1878, p. 139–140.

154

Froiss., éd. Kervyn, X, p. 14–15.

155

Ibid., IX, р. 449.

156

Ibid., II, р. 224.

157

Ibid., р. 219.

158

Ibid., р. 410.

159

Froiss., éd. Luce, X, р. 285.

160

Ibidem.

161

Froiss., éd. Kervyn, X, р. 147.

162

Froisséd. Luce, X, p. 32–33.

163

Gr. Chr., VI, р. 143.

164

Le Religieux, I, р. 230.

165

Ibidem. По сути дела здесь следует иметь в виду не короля, которому было только 14 лет, а его окружение.

166

Froiss., ed. Kervyn, X, р. 154–155.

167

Ibid., р. 166.

168

Le Religieux, I, p. 380, 382.

169

Froiss., éd. Kervyn, X, р. 173.

170

Ibid., р. 192–193.

171

Le Religieux, I, p. 230.

172

Ibid., р. 234.

173

Froiss. éd. Kervyn, X, р. 193.

174

Ibid., р. 193–194.

175

Le Religieux, I, p. 236.

176

Chronique de Juvenal des Ursins, Еd. J.-A. Buchon. Paris, 1837, p. 342.

177

См. прим. 171.

178

Histoire de France. Еd. Ern. Lavisse, t. IV, pt. I. Paris, 1902, p. 282.

179

Chronique des règnes de Jean II et de Charles V, t. III–IV, p. 42.

180

См. M. M. Себенцова. Восстание «Гарель» в Руане в 1382 г. — «Уч. зап. МГПИ им. В. И. Ленина», 1957, т. 104. Кафедра истории древнего мира и средних веков, вып. 5, стр. 67–77.

181

Froiss., éd. Kervyn, X, p. 198–199.

182

Nation — термин, который в то время применялся для обозначения населения или всего государства, или отдельной области его, или даже только какого-либо города.

183

Froiss. éd. Kervyn, IX, р. 159.

184

Ibid., XII, р. 84.

185

Ibid., VI, р. 1.

186

Froissv éd. Luce, V, p. 122.

187

Froiss., éd. Kervyn, VI, р. 3.

188

Ibid., VII, р. 460.

189

Ibid., р. 324–325.

190

Т. е. в хронике.

191

Froiss., éd. Kervyn, II, р. 2.

192

Ibidem.

193

Очевидно, имеется в виду большая активность военных действий со стороны англичан в данный момент.

194

Froiss. éd. Kervyn, IX, р. 116.

195

Froiss., éd. Kervyn, XI, р. 227.

196

Ibid., IV, р. 329.

197

Графство Намюр входило в состав Священной Римской империи.

198

Froiss., éd. Kervyn, V, р. 163–164.

199

Ibid., VIII, р. 117; VII, р. 260.

200

Люс уточняет в примечаниях к хронике Фруассара, изданной им (т. V, стр. XX), что «не продал, а завещал».

201

Froiss., éd. Luce, VI, р. 13.

202

Ibid., р. 175.

203

Froiss., éd. Kervyn, IV, p. 463–464.

204

Froiss., éd. Luce, IV, p. 184–185.

205

Ibid., p. 181–182.

206

Froiss., éd Luce. р. 180.

207

Ibid., IV, р. 104.

208

Froiss., éd. Kervyn, X, р 403.

209

Ibid., VIII, р. 369.

210

Ibid., XIV, р. 155.

211

Ibid., XV, р. 447.

212

Froiss., éd Kervyn, X, р. 336–337.

213

Ibid., p. 337.

214

Ibid., p. 398.

215

Ibid., p. 335.

216

Ibid., p. 336–337.

217

T. e. французские рыцари.

218

T. e. шотландцы.

219

Froiss., éd. Kervyn, X, p. 336–337.

220

Ibid., V, р. 427.

221

Ibid., р. 59.

222

Ibid., р. 50.

223

Ibid., р. 32–44.

224

Ibid., р. 458.

225

Froiss., éd Kervyn, X, р. 421.

226

Генуэзские стрелки из арбалета, бывшие во французских войсках в качестве наемников.

227

Froiss., éd. Kervyn, V, р. 65.

228

Froiss., éd. Luce, V, p. 23.

229

Ibid., p. 23–24.

230

Среди знати вошла в то время в моду обувь с невероятно длинными, заостренными к концу носами.

231

Froiss., éd. Luce, V, p. 256.

232

Ibid., III, р. 187.

233

Фламандцы заняли позицию на горе.

234

Froiss., éd. Kervyn, X, р. 169.

235

В то время Кан был самым богатым и крупным после Руана городом Нормандии.

236

Froiss., éd. Kervyn, IV, р. 410.

237

Ibid., р. 417–418.

238

Об этом, как будет показано ниже, говорится в «Больших хрониках».

239

Цит. по: Froiss. éd. Luce, III, р. XIX, note 1.

240

См. Froiss. éd. Kervyn, IV, p. 417–418.

241

Английские пехотинцы, набиравшиеся преимущественно в Уэльсе и вооруженные длинными ножами.

242

Froiss., éd. Kervyn, II, p. 337–338.

243

Ibid., VIII, p. 389.

244

Ibid., IX, p. 449–450.

245

Ibid., V, p. 409.

246

Ibidem.

247

Froiss., éd Kervyn, II, р. 424–460.

248

Ibid., XIV, р. 105–151.

249

Ibid., XI, р. 87–88.

250

Ibid., р. 86–87.

251

Ibid., p. 87–88.

252

Ibid., р. 108.

253

Ibid., VI, р. 327; VIII, р. 33; XII, р. 346–347.

254

Froiss., éd. Luce, V. р. 159.

255

Ibid., р. 160.

256

Froiss., éd. Kervyn, VII, p. 360–361.

257

Ibid., IX, p. 402.

258

Froiss., éd. Luce, X, p. 122.

259

Froiss., éd. Kervyn, IX, p. 402.

260

Froiss., éd. Luce, V, p. 93–94.

261

См. любопытнейшие сведения о нем в кн.: F. Funck-Brentano. Les brigands. Paris, 1904, p. 44–49.

262

Froiss., éd. Kervyn, VIII.

263

К. Маркс. Хронологические выписки, тетр. 2.— «Архив Маркса и Энгельса», VI, стр. 182.

264

S. Luce. La France pendant la Guerre de Cent ans. Paris, 1890, p. 242–243.

265

S. Luce. Histoire de Bertrand du Guesclin et de son époque Paris, 1876, p. 373.

266

Le Religiuex, II, p. 402.

267

Ibid., I, p. 670.

268

Ibid., II, р. 424.

269

Ibid., р. 562.

270

Ibid., р. 768.

271

Gr. Chr, VI, р. 27, 119–120.

272

В действительности же положение там было очень сложным, и недаром эта населенная кельтами окраина была присоединена к короне позже всех других областей Франции — только в 1491 г., в результате династического брака.

273

Chr. norm., р. 50, 51.

274

Chr. norm., р. 49.

275

Gr. Chr., VI, р. 453–454.

276

Chr. norm., р. 58.

277

Gr. Chr., V, р. 451.

278

Дофина Карла.

279

Gr. Chr., VI, р. 27.

280

Ibid., V, р. 455–456.

281

Chr. norm., р. 122.

282

Т. е. из Нормандии.

283

Gr., Chr., V, р. 150.

284

Ibidem.

285

Le Religieux, I, p. 626, 628.

286

Gr. Chr, V, р. 484.

287

Ibid., р. 207–208.

288

Gr. Chr., р. 213. В действительности же Ангерран де Мариньи пал жертвой распрей придворных клик.

289

Gr. Chr., VI, р. 43; см. также 38, 40, 49 и др.

290

Ibid., р. 43–44.

291

Ibid., р. 50.

292

Ibid., р. 59.

293

Gr. Chr., р. 54.

294

Ibid., р. 60.

295

Большой совет, избранный депутатами трех сословий, согласно постановлению Генеральных штатов.

296

Gr. Chr., VI, р. 55.

297

Ibid., р. 104.

298

Ibid., р. 130.

299

Ibid., р. 44.

300

Ibid., р. 60.

301

Ibid., р. 94.

302

Ibid., р. 104.

303

Gr. Chr., р. 106.

304

Ibid., р. 108.

305

Ibid., р. 130.

306

Chr. norm., р. 118.

307

Т. е. Этьеном Марселем и его ближайшими помощниками (Ibid., р. 125).

308

Т. е. короля Франции (Ibid., р. 133).

309

Родственник Робера де Корби, ближайшего друга Этьена Марселя.

310

Le Religieux, I, р. 8, 10, 46, 48, 50, 52, 62; II, р. 10.

311

Ibid., I, р. 10.

312

Le Religieux, I, р. 50.

313

Ibid., I, p. 128.

314

Ibid., p. 136, 138.

315

Ibid., p. 178.

316

Граф Робер д'Артуа, командовавший королевскими войсками в битве при Куртрэ.

317

Gr. Chr., V, р. 140.

318

Chr. norm., р. 81, note.

319

Расположен на Жиронде, к северо-востоку от Бордо.

320

Chr. norm., р. 65.

321

В 1346 г., незадолго до битвы при Креси.

322

См. Gr. Chr., V, р. 453.

323

Чтобы соорудить нечто вроде баррикад.

324

Кан не имел сплошных городских стен, и защитою ему служил только замок.

325

Francisci Petrarcae epistolae de rebus familiaribus et variae. Еd. J. Fracassetti. Vol. III. Florentiae, 1863, p. 162.

326

См., в частности, последние работы советских историков военного искусства: «История военного искусства». Под ред. II. А. Ротмистрова, т. 1. М., 1963, стр. 61; Е. А. Разин. История военного искусства, т. 2. Военное искусство феодального периода войны. М., 1957, стр. 418.

327

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 413.

328

Там же.

329

F. Lot. L'art militaire et les armées au moyen âge en Europe et dans le Proche-Orient, t. I. Paris, 1946, p. 344.

330

F: Boutaric. Institutions militaires de la France. Paris, 1863, p. 217–218.

331

Выше уже говорилось об отношении Фруассара к английской и фламандской пехоте, а также и к горожанам Франции как воинам.

332

Chr. norm., р. 114.

333

Ibid., р. 115.

334

Ibid., р. 80.

335

Gr. Chr., V, р. 460–461.

336

Т. е. на фламандцев.

337

Gr. Chr., V, р. 462.

338

Chr. norm., р. 80.

339

Le Religieux, II, р. 488.

340

Ibid., р. 502.

341

Gr. Chr., V, р. 267–268.

342

Le Religieux, II, р. 644, 648.

343

Gr. Chr., V, р. 462–463.

344

Le Religieux, II, р. 496, 498.

345

Gr. Chr., V, p. 141.

346

Ibid., p. 460–461.

347

Ibid., VI, p. 32.

348

Chroniques des régnes de Jean II et Charles V, t. 3–4, p. 378.

349

Ibidem.

350

К. Маркс и Ф Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 411.

351

J. de Jandun. L'éloge de Paris. — In: G. Fagniez. Étude sur l'industrie et la classe industrielle à Paris au XIII et au XIV siècle, Paris, 1877, p. 6.

352

Еm. Levasseur. Histoire du commerce de la France t. I. Paris, 1891, p. 141.

353

М. de Fréville. Mémoire sur le commerce maritime de Rouen. Rouen, 1857, p. 215.

354

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 407.

355

Еm. Levasseur. Histoire du commerce…, t. I, p. 99.

356

Ниже мы подробно останавливаемся на терминологии, обозначающей различные группы городского населения в произведениях хронистов — представителей городской верхушки.

357

Как отмечает в своем исследовании Анри Сэ (Les classes rurales…, р. 564–568), этот процесс идет интенсивно уже в XIV в. О том же говорит Ле Гофф (op. cit; р. 317).

358

Т. е. уплаты определенной суммы денег при приобретении «благородной» земли, независимо от того, каким путем эта земля приобреталась (покупка, дарение, наследование, обмен и т. д.).

359

Т. е. лица недворянского происхождения.

360

Ord., V, р. 418.

361

Н. Sée. Les classes rurales…, p. 565–566.

362

M. Bloch. Les caractères originaux…, p. 129.

363

J. Aynard. La bourgeoisie française. Paris, 1934, p. 99.

364

М. Boudet. La Jacquerie des Tuchins. Paris, 1895, p. 8.

365

Histoire de France. Еd. Ern. Lavisse, t. IV, pt. 1, p. 25.

366

Ord., V, p. 418.

367

Histoire de Fiance. Еd. Ern. Lavisse, t. IV, pt. 1, p. 214–215. Герцогство Бургундия оставалось независимым вплоть до 1477 г.

368

Опубликована Полэном Пари в «Annuaire historique», 1837, р. 158–171. Мы пользовались отрывками, приведенными в статьях: Ch. Dufayard. «Revue historique», 1894, t. 54 et 55; «Histoire littéraire de la France», t. XXIV. Paris, 1865.

369

Опубликована частично Бюшоном в его предисловии к IX тому Collection de chroniques nationales françaises (далее — Coll, de chroniques). Paris, 1827. Есть отрывок в кн.: P. Paris. Manuscrits français de la Bibliothèque du Roi. T. I. Paris, 1837.

370

Chronique métrique de Godefroy de Paris (далее — Chr. métr.). — In: Coll, de chroniques, t. IX.

371

Avisements pour le roy Loys. — In: P. Paris. Manuscrits…, t. 1, p. 327.

372

Например, Пари (Manuscrits… t. I, р. 336, де Вайи и Делиль (Récueil des historiens des Gaules et de la France. Еd. M. Bouquet (далее — Bouquet), t. XXII, p. 87).

373

В новом, третьем по счету издании хроники Жоффруа ничего принципиально нового по вопросу о личности автора не вносится: A. Diverrès. La Chronique métrique attribuée à Geffroy de Paris. Paris, 1956. Это солидное научное издание, с подробными комментариями и словарем.

374

А. Diverrès. Op. cit., p. 10–11, 15.

375

Avisements… — In: P. Paris. Manuscrits…, t. I, p. 327.

376

Coll, de chroniques.!… t. IX, p. 126.

377

P. Paris. Manuscrits…, t. I, p. 336.

378

Bouquet, t. XXII, p. 87.

379

A. Diverrès. Op. cit., р. 15.

380

Chr. métr., p. 181–192.

381

Ibid., p. 186.

382

Ibid., p. 219.

383

Bouquet, t. XXII, p. VI.

384

Chronique parisienne. Еd. A. Hellot. — In: Mémoires de la Société de l'histoire de Paris. 1884, t. XI. Paris, 1885 (далее — Chr. paris).

385

Его выводы приняты Молинье (Aug. Molinier. Les sources de l'histoire de France, t. III. Paris, 1904, p. 230).

386

Chr. parish, p. VII.

387

Chr. paris., p. 22–23, 40, 126.

388

См. об этом ниже.

389

Chr. paris., р. 175.

390

См., например, р. 21, 23, 40–41, 77–78, 115, 123–125, 132–133, 147, 155–156, 161–163, 167–168.

391

Ibid., р. 151 (ср. Ord., II, р. 83; XII, р. 16); р. 130 (ср. Ord, II, р. 49, 50, 58); р. 169 (ср. Ord, VI, р. 1).

392

Ibid., р. 127 (ср. Ord., II, р. 27); р. 128 (ср. Ord, II, р. 37); р. 138–142 (ср. Ord, II, р. 48); р. 97 (ср. Ord, I, р. 784).

393

Этому посвящены сплошь стр. 66–69, 73–76, 78–87, 141–143. а также отдельные заметки в других местах хроники.

394

Об этой связи говорит и Молинье (Aug. Molinier. Op. cit., t. III, p. 230).

395

Istore et croniques de Flandres. Еd. Kervyn de Lettenhove, vol. 1–2. Bruxelles, 1879–1880 (далее — Chr. de Fl.). Это — сложное издание, включающее в себя различные варианты рукописей и продолжений «Фландрской хроники», а также хронику, именуемую «Chroniques abrégées de Baudouin d'Avesnes», текст которой часто совпадает с текстом последней части (1342–1383 гг.) «Фландрской хроники». Это издание является наиболее полным. Часть 1250–1328 гг. опубликована в коллекции Bouquet (t. XXII).

396

Chr. de Fl., vol. 1. Préface; Aug. Molinier. Op. cit., t. III, p. 203.

397

См., например, Chr. de Fl., p. 261, 266, 301, 342, 369.

398

О городе Сент-Омере см. A. Giry. Histoire de la ville de Saint-Omer et de ses institutions. Paris, 1877.

399

См., например. Chr. de Fl. p. 215, 262, 267 et sq., 386–392.

400

Об этом письме будет речь ниже.

401

См. упомянутые выше, в примечании, работы этих историков.

402

Choix de chroniques et mémoires sur l'histoire de France. XIVe siècle. Еd. J.-A. Buchon. Paris, 1838. Отрывки опубликованы под заглавием: «Chronique universelle» и «Chronique de Valenciennes».

403

Récits d'un bourgeois de Valenciennes (далее — Récits). Еd.: Kervyn de Lettenhove. Louvain, 1879.

404

Cм. Récits, p. VII, a также Aug. Molinier. Op. cit., t. IV, p. 90.

405

См. A. Пиренн. Средневековые города Бельгии. М.—Л., 1937, стр. 496, 518.

406

См. предисловие Кервина де Леттенхове к изд. Récits, р. VIII.

407

Récits, р. 80.

408

Граф Геннегау приходился Филиппу VI близким родственником, а супруга его была сестрою Филиппа IV.

409

Chr. paris., р. 16.

410

Chr. paris., р. 117.

411

Chr. de Fl., р. 226.

412

Chr. paris., p. 16.

413

Буржуа (bourgois) — наиболее употребительный термин в хрониках того времени для обозначения городской верхушки.

414

J. Le Goff. Op. cit., p. 445.

415

Chr. pans., p. 137–139.

416

Récits, р. 49.

417

Его, как и отца, звали Жан Бернье.

418

Chr. paris, р. 138–139 (о турнире 1330 г.).

419

Ibid., р. 138; Récits, р. 49.

420

Chr. paris., р. 146–147.

421

Récits, р. 50.

422

Ibid.

423

Chr. paris., p. 49.

424

Короля Филиппа IV, незадолго перед тем издавшего ордонанс о строжайшем запрещении турниров.

425

Ibid., р. 17.

426

Chr. métr., р. 110.

427

Ibid., р. 111–112.

428

Ibid., р. 186.

429

Ibid., p. 195.

430

Ibid., p. 189.

431

Ibid., p. 184–185.

432

Ibid., р. 190, 192–193.

433

Ibid., р. 188.

434

Ibid., р. 190–192.

435

Ibid., р. 193.

436

Ibid., р. 193–194.

437

Цифры явно преувеличены.

438

Т. е. англичане.

439

Ibid., р. 194–196.

440

Ibid., р. 189.

441

Ibid., р. 188.

442

Chr. métr., р. 195.

443

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 408.

444

Avisements pour le roy Loys. In: Coll, de chroniques…, t. IX, p. 111.

445

Ibidem.

446

Ibid., р. V.

447

Сhr. mеtr. р. 247.

448

Имеется в виду финансовая политика Филиппа IV.

449

Ibidem.

450

Термин «сервы» приведен здесь как презрительная кличка.

451

Ibidem.

452

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 28, стр. 322.

453

A. Chéruel. Histoire de l'administration monarchique en France. T. I. Paris, 1855, p. 54.

454

Т. е. восставшие феодалы.

455

Histoire littéraire de la France, t. XXIV, p. 221.

456

Ibidem.

457

Chr. métr, p. 281.

458

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 413.

459

1302 г.

460

Chr. mеtr., р. 42.

461

Ibid., р. 49.

462

Т. е. фламандцы.

463

Ibid., р. 50.

464

Chr. de Fl., р. 234.

465

Chr. de Fl., p. 234; Chr. métr., p. 50–51.

466

Chr. métr., p. 43, 46. Пьер Флотт был в этом сражении убит.

467

Chr. métr., р. 45, 46.

468

Chr. de Fl., p 234.

469

Это были стрелки из арбалета — наемники, большей частью из Северной Италии.

470

Т. е. рыцари.

471

Chr. métr., р. 49.

472

Т. е. рыцарей.

473

Ibid., р. 50.

474

Ibid., р. 49.

475

Ibid., р. 43.

476

Восставшие феодалы образовали ряд союзов — лиг.

477

Chr. de Fl, р. 312.

478

Récits, р. 210–213.

479

См., например, Chr. paris., р. 28, 127; Chr. métr. р. 291, Récits, р. 155.

480

Интересное исследование этого движения с использованием хроник других стран см. В. Л. Керов. Народное движение в Южных Нидерландах и Франции в 1320 г. — «Средние века», вып. 27, 1965, стр. 145–157.

481

Chr. de Fl., р. 325; Chr. paris., p. 46–48. Сообщение автора «Фландрской хроники» укладывается в одну фразу.

482

Chr. de Fl., p. 325.

483

Chr. paris., p. 46.

484

Chr. de Fl., p. 325.

485

Chr. paris., р. 47–48.

486

Chr. paris., р. 48.

487

Chr. de Fl., p. 325; Chr. paris., p. 48.

488

Chr. de Fl., р. 226.

489

Ibidem.

490

См. о нем: А. Пиренн. Указ. соч., стр. 368.

491

Т. е. французского короля.

492

Chr. métri р. 226.

493

Chr. de Fl., p. 252.

494

Chr. métr., p. 27.

495

Chr. métr., р. 27.

496

Chr. de Fl., p. 332.

497

Ibid., p. 357.

498

Ibid., p. 342.

499

Chr. paris., p. 117.

500

Ibidem.

501

Ibidem.

502

Письмо от 11 июля 1358 г. (Froiss., éd. Kervyn, VI, р. 468–471, notes).

503

Récits, p. 296.

504

Ibid., p. 297.

505

Ibid., р. 298.

506

Ibid., р. 299.

507

Ibid., р. 293.

508

Ibidem.

509

Ibid., р. 295.

510

Récits, р. 295.

511

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 411.

512

Gilles li Muisis. Poésies. Ed. Kervyn de Lettenhove, t. II. Louvain, 1882, p. 16.

513

Ibid., p. 126.

514

Ibid., t. I, p. 293.

515

Ibid., t. II, p. 18.

516

Ibid., p. 65.

517

G. de Machault. Poésies. Еd. V. Chichmaref, t. 1. Paris, 1909, p. 251.

518

Ibid., р. LX; «одна сороковая» и т. д. означают различные налоги с движимости, с доходов, налоги на вино и прочие напитки.

519

Chr. paris., р. 60–62; 91–92, 111, 165, 175, 176 etc.

520

Ibid., p. 28, 61, 76, 82, 127, 128, 130, 132, 145, 151, 169.

521

Ibid., p. 130, 145.

522

Ibid., p. 16–17.

523

Ibid., p. 175.

524

Chr. paris., р. 16–17.

525

Т. е. Филипп IV Красивый.

526

Цит. по: P. Paris. Manuscrits…, t. I, p. 326.

527

Ididem.

528

Chr. métr., p. 61–62.

529

Ibidem.

530

Ibid., р. 35.

531

Ibid., р. 206.

532

Ibid., р. 259.

533

Ibid., р. 260.

534

Avisements pour le roy Loys. — In: Coll, de chroniques..., t. IX, p. 111.

535

Нам кажется в связи с этим ошибочным мнение историка Эрвье (H. Hervieu. Recherches sur les premiers États généraux. Paris, 1879, p. 75–76). Он утверждает, что современники как раз заметили появление этого нового института, и приводит в доказательство отрывок из хроники Жоффруа (Chr. métr., p. 34). По этому отрывку можно лишь догадываться, что Жоффруа говорит о созыве Генеральных штатов в 1302 г., но отнюдь не видно, чтобы хронист считал этот факт настоящим нововведением. Жоффруа даже не употребляет здесь самого термина «Генеральные штаты».

536

Chr. métr., р. 41.

537

Ibid., р. 40.

538

Следствием этого сражения был временный захват Фландрии Филиппом IV.

539

Chr. de Fl, р. 219–220.

540

Филипп IV.

541

Сhr. de Fl., р. 225.

542

Ibid., р. 235.

543

Ibid., р. 234.

544

Ibid., р. 302.

545

Т. е. поражение королевских войск при Куртрэ.

546

Chr. métr, р. 58.

547

Ibid., р. 59.

548

Ibid., р. 114.

549

Chr. de Fl, p. 281.

550

Ibid., p. 275–276.

551

Chr. paris., р. 120.

552

Ibid., р. 122.

553

Chr. de Fl., р. 367.

554

Récits, р. 120.

555

Ibid., р. 166, 200.

556

Ibid., р. 200–201.

557

Ibid., р. 283.

558

Т. е. денежные средства, извлекаемые королем вышеуказанными путями.

559

Mémoires de l'Académie des inscriptions et belles lettres. Notices et extraits, t. XX, p. 226.

560

Chr. de Fl., p. 304.

561

Chr. métr., р. 246.

562

Ibid., р. 255.

563

Ibid., р. 249–251.

564

Ibid., р. 252.

565

Le Dit des Alliés. — «Revue historique», 1894, t. 54, et. 55, p. 268.

566

Ibid., p. 264.

567

Ibid., р. 269.

568

Т. е. крестьянство.

569

Chr. de FI., р. 303–304.

570

Chr. de Fl., р. 311–312.

571

Королю Филиппу V.

572

Chr. paris., р. 27.

573

Recueil général des anciennes lois françaises (420–1789) (далее — Recueil), Ed. F.-A. Isambert e.a, T. III. Paris, 1824, p. 152.

574

Chr. de Fl., р. 358.

575

Ibid., р. 378.

576

Ibid., р, 377.

577

Chr. métr., р. 44.

578

См., например, описание битвы при Касселе в Chr. paris., р. 117 (здесь хронист говорит: «наши французские люди»).

579

Chr. de Fl., р. 314.

580

Chr. paris., p. 119.

581

Chr. métr., p. 58.

582

Ibid., p. 57–58, 63–64.

583

Ibid., p. 57–58.

584

Ibid., p. 43–44.

585

Chronique des quatre premiers Valois (1327–1393) (далее — Chr. des Valois). Еd. S. Luce. Paris, 1862.

586

Chr. des Valois, p. 288.

587

Люс полагает, что автор — духовное лицо, ибо проявляет большой интерес к церковным делам, особенно к привилегиям духовенства (см. его предисловие к указанному изданию, р. XVIII–XIX).

588

Chr. des Valois, р. 15.

589

Ibid., р. 15 (1346 г.), р. 63 (1356 г.).

590

Ibid., р. 44.

591

Ibid., р. 102.

592

Ibid., р. 272–273.

593

Chr. des Valois, р. 41.

594

Ibid., р. 46.

595

Ibid., р. 242; ср. р. 187.

596

Ibid., р. 102.

597

Ibidem.

598

Ibid., р. 68.

599

Ibid., р. 60.

600

Ibid., р. 62.

601

Ibid., р. 68.

602

Chr. des Valois, р. 68.

603

Ibid., р. 80.

604

Ibid., р. 83.

605

Ibid., р. 34.

606

До сражения при Пуатье.

607

См. гл. I данной книги.

608

Chr. des Valois, р. 37.

609

Глава I данной книги.

610

Chr. des Valois, р. 38.

611

Ch. Dufayard. La réaction féodale sous les fils de Philippe le Bel. — «Revue historique», 1894, t. 54, et 55, p. 245–246.

612

Chr. des Valois, р. 22–23, 35, 52, 102, 272.

613

Ibid., р. 15.

614

Ibid., р. 15, 73–74.

615

Он здесь тоже отмечает, что бывшие в войске горожане сыграли большую роль в победе.

616

Т. е. англичан.

617

Ibid., р. 170.

618

Много страниц посвящено в хронике военным успехам Бертрана Дюгеклена.

619

Ibid., p. 285–286.

620

Chr. des Valois, р. 278, 288, 314.

621

Ibid., р. 298, 301 (о восстании в Руане в 1382 г.).

622

Ibid., р. 284.

623

Ibid., р. 71.

624

Ibid., р. 76.

625

В «Хронике первых четырех Валуа» он именуется Гильом Шарль.

626

Ibid., р. 71.

627

Ibid., р. 71–73.

628

Ibid., р. 72.

629

Ibidem.

630

Ibid., р. 73.

631

Ibid., р. 72.

632

Ibid., р. 74.

633

Кроме работ, указанных в прим, к гл. I, см. также его статью «Борьба за общинные земли во французской деревне XII–XIV вв». — «Средние века», вып. X, 1957, стр. 206–216.

634

М. Bloch. Les caractères originaux…, p. 120–121.

635

M. Bloch. Op. cit., p. 119.

636

Жители окрестностей.

637

Recueil.4 t. V, р. 107.

638

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 7, стр. 352.

639

О крестьянской идеологии и ее представителях см.: Е. В. Гутнова. Некоторые проблемы идеологии крестьянства эпохи средневековья. — «Вопросы истории», 1966, № 4, стр. 52–71.

640

S. Luce. La France pendant la Guerre de Cent ans. Paris, 1890, p. 62; Histoire de France, t. IV, pt. I, p. 149.

641

См. его хронику в издании: L. d'Achery. Spicilegium, t. III. Paris, 1723, где она опубликована под названием: Guillelmi de Nangis Chronici continuatio altera (далее — Spicil., III).

642

Ibid., p. 104, 126.

643

Aug. Molinier. Les sources.j, t. IV, p. 20.

644

Spicil., III, p. 110.

645

Они не опубликованы. Рукописи находятся в Национальной библиотеке.

646

Spicil., III, р. 107, 116, 126.

647

Ibid., p. 104.

648

Aug. Molinier. Op. cit., p. 21.

649

См.: «Mélanges de l'École française de Rome», 1899, t. XIX, p. 139, note 1.

650

Chronique de Richard Lescot suivie de la continuation de cette chronique. Еd. J. Lemoine (далее — Lemoine). Paris, 1896, p. XLVI.

651

L. Delisle. Notes sur quelques manuscrits du Musée Britannique. — «Mémoires de la Société de l'histoire de Paris», 1877, t. IV, p. 225–226. Эта рукопись была издана на англ, яз.: The Chronicle of Jean de Venette. Transi, by J. Birdsall. Ed. by R. A. Newhall.-New York, 1953.

652

Spicil., III, p. 104.

653

См., например, ibid., p. 108.

654

Spicil., III, р. 107, 124, 127, 132, 135 etc.

655

Ibid., р. 107, 132.

656

Ibid., р. 104, 107.

657

См. предисловие Лемуана к указанной хронике.

658

Spicil, III, р. 107.

659

См., например, ibid., р. 118, 119 (1358 г.).

660

Ibid., р. 116.

661

Ibid., р. 121.

662

Spicil., III, р. 126.

663

Lemoine, р. 155, 157.

664

Spied., III, р. 129.

665

Leftioine, p. 158.

666

Spicil., III, р. 124–125.

667

Ibid., р. 125 (1358 г.).

668

Lemoine, р. 136.

669

Ibid., р. 141.

670

См., например, Spicil., III, р. 129, 130.

671

Ibid; р. 125.

672

Spicil., III, р. 130.

673

Lemoine, р. 127.

674

Lemoine, III, р. 130.

675

Ibid., р. 157.

676

Spicil., III, р. 131; ср. Lemoine, р. 157.

677

Это явный намек на французских дворян.

678

Lemoine, р. 157.

679

Froiss., éd. Kervyn, VI, р. 44–45.

680

Gr. Chr., VI, p. 112.

681

Chr. norm., p. 127–128.

682

Chr. des Valois, p. 71.

683

Spicil, III, р. 119.

684

Lemoine, р. 126.

685

Spicil., III, р. 119.

686

Ibidem.

687

Lemoine, p. 127.

688

Spicil., III, p. 114. Что же касается слова «Жакерия», то среди всех источников, использованных в данной работе, оно встречается только в хронике Фруассара (Froiss., éd. Kervyn, VI, p. 55).

689

В переводе с латинского языка— «крестьяне».

690

Дворяне.

691

Ibid., р. 119 («negdtium monstruosum», «fatuum negotium»).

692

Ibid.; cp. Lemoine, p. 126.

693

Lemoine, p. 126.

694

Spicil., III, p. 119.

695

Spicil., III, р. 119–120.

696

Ibid., р. 136.

697

Lemoine, р. 98.

698

В 1358 г.

699

Т. е. в мирное время.

700

Spicil., III, р. 122.

701

Имя его упоминается еще только в «Нормандской хронике», но автор этой последней не останавливает на нем своего внимания.

702

Lemoine, р. 140–141.

703

Spicil., III, р. 123–124.

704

Ibid., р. 123.

705

Lemoine, р. 140.

706

Spicil., III, р. 124.

707

Lemoine, р. 140.

708

Spicil., III, р. 124; Lemoine, р. 140.

709

Lemoine, р. 140.

710

Spicil., III, p. 124.

711

Ibidem.

712

Ibidem.

713

Spicil., III, р. 123–124; Lemoine, р. 140–141.

714

Ibid., р. 124; Lemoine, р. 141.

715

Spicil., III, p. 124.

716

Англичане.

717

Spicil., III, р. 124.

718

Из тех, которые уже упоминались в данной книге, — в произведениях Жиля ли Мюизис (Gilles li Muisis. Poésies, t. I, p. 293; t. II, p. 51).

719

После битвы при Пуатье.

720

Spicil., III, р. 115–116.

721

Ibid., р. 131; Lemoine, р. 158.

722

Spicil., III, р. 131.

723

Lemoine, р. 136.

724

Он имеет в виду французских дворян, противопоставляя их иноземному врагу — англичанам.

725

Очевидно, он здесь подразумевает купцов, ведущих торговлю между городами.

726

Spicil., р. 134.

727

Ibid., р. 118.

728

Ibid., р. 129.

729

Ibid., р. 131; Lemoine, р. 157–158.

730

Spicil., III, р. 108.

731

Spicil., III, р. 114.

732

Ibid., р. 105.

733

Ibid., р. 114.

734

Ibid., р. 105, 114, 138.

735

Ibid., р. 105.

736

Lemoine, р. 74.

737

Spicii., III, р. 115.

738

Lemoine, р. 103.

739

Spicii., III, р. 115; Lemoine р. 103.

740

Spicil., III, p. 115.

741

Lemoine, p. 103.

742

Spicil., III, p. 108.

743

Lemoine, р. 101–102.

744

ВЕС, 3-е série, 1851, t. II, р. 257 et sq.

745

Н. П. Грацианский. Крестьянские и рабочие движения в средние века. М., 1924, стр. 22–23.

746

Уже позднее, в XV в., в хронике Жювеналя дез Юрсена по поводу одной не состоявшейся экспедиции французов в Англию (1385 г.), ради которой из народа выкачали огромные средства, прямо сказано: «И, что было хуже всего, некоторые (среди знати) получили деньги и богатые дары от англичан и поэтому сорвали это предприятие». (Choix de chroniques et mémoires…, p. 350).

747

S. Luce. Histoire de la Jacquerie, p. 138.

748

Самый младший сын короля — Филипп; он оставался возле короля в течение всего сражения.

749

Т. е. дофину Карлу.

750

Tragicum argumentum de miserabili statu regni Franciae editum a fratre Francisco de Monte Bellima, ordinis Sancti Benedicts — Vide: Un pamphlet politique au XIV-е siècle («Bull. historique et philologique», 1886, p. 112–116).

751

Краткие сведения о нем см. в кн.: Ch.-V. Langlois. La vie en France au moyen âge de la fin de XII-e au milieux du XIV-е siècle d'après des moralistes du temps. Paris, 1925, p. 291–294.

752

Le Roman de Renart le Contrefait. Еd. G. Raynaud et H. Lemaître. T. I. Paris, 1914, p. 37.

753

Ibid., p. 8.

754

Ibid., t. II, р. 4.

755

Ibid., р. 248.

756

Ibid., р. 4.

757

Spicil., III, р. 116.

758

«Communitas», т. е. жители Парижа.

759

Т. е. защитой народа.

760

Т. е. парижанам.

761

Король Иоанн II, бывший в плену у англичан.

762

Spicil., III, р. 115.

763

Lemoine, р. 105.

764

Император Карл IV, бывший одновременно королем Чехии.

765

Spicil., III, р. 115.

766

Lemoine, р. 108.

767

Spicil., III, р. 115.

768

Т. е. налогов.

769

Lemoine, р. 113.

770

Lemoine, р. 119.

771

Spicil., III, р. 116.

772

Ibid., р. 120.

773

Ibid., р. 116.

774

Ibid., р. 120.

775

Lemoine, р. 132, 133.

776

Spicil., III, р. 120; Lemoine, р. 133.

777

См., в частности, Spicil., III, р. ИЗ, где Жан де Венетт говорит о тюремном заточении Карла Наваррского.

778

Ibid., р. 118.

779

Spicil., III, р. 120 et sq.

780

Spicil., III, р. 115.

781

Ibidem.

782

Ibid., р. 105.

783

Ibid., р. 132–135, 139; Lemoine, р. III, 139, 162.

784

Spicil., III, р. 134; Lemoine, р. 167–172.

785

В гл. I данной книги.

786

Spicil., III, р. 135.

787

Spicil, III, р. 108.

788

Ibid., р. 109.

789

См. в связи с этим: М. Wilmoite. Le 6-ème centenaire de Froissart. — «Flambeau», Bruxelles, 1937, № 10, p. 429–436.

Content

Нина Нерсесовна Мелик-Гайказова
Французские хронисты XIV в. как историки своего времени
общественно-политические взгляды

Введение

Глава I. Дворянская историография

1. Дворянство и его группировки

2. Личность хрониста и его окружение

3. Изображение крестьянских и городских восстаний в дворянской историографии

4. «Певец рыцарства» Фруассар

5. Королевские историографы в период борьбы за coздание цeнтpaлизoвaннoгo государства

Глава II. Хронисты — идеологи городской верхушки

1. Место городской буржуазии в обществе

2. Личность хрониста и его окружение

3. Хронисты о роли городской верхушки и росте третьего сословия

4. Изображение народных движений

5. Хронисты о дворянстве и королевской власти

6. Выражение локальных интересов некоторых городов Нормандии

Глава III. Отражение интересов широких народных масс во французских хрониках XIV в.

1. Положение крестьянства в период Столетней войны

2. Личность хрониста и его социальное происхождение

3. Хронисты о росте антидворянских настроений в связи со Столетней войной

4. Хронисты о народной борьбе против англичан

5. Осуждение хронистами французского дворянства

6. Хронисты о городской верхушке и городских движениях

7. Хронисты о королевской власти и единстве страны

Заключение

Использованные источники и литература

Примечания