Сергей Даниелян

Серёжик

Благодарю за поддержку друзей

Ани Багратуни-Агаронян и Наринэ Абгарян

© Сергей Даниелян, текст, 2020

© Ивана Крчадинац, ил., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Я стоял на парадном балконе пятого этажа.

Наш бабулилизинский дом построили до Отечественной войны. Он был пятиэтажный, из красного туфа, и что самое примечательное – он стоит до сих пор. Вокруг снесли все, что могли снести. Притом сносили и при СССР, и после. Около него были дома одноэтажные, которые охранялись государством, – последние остатки старого Еревана. Предполагалось, что они должны сохраниться как памятник, но как только Армения получила независимость, и их снесли. Вместо них там появились многоэтажки – как символ прогресса в никуда. Наш дом, который был самым большим и возвышался на улице Свердлова среди малюток, вдруг сам стал ветхим домишкой сталинского периода. Совсем затерялся. Потом на нем выросла огромная мансарда – гигантский жировик на голове когда-то красивого дома.

А тогда у нас был маленький висячий балкончик. Он смотрел на улицу.

Мне было лет пять. Передо мной был кусочек старого Еревана. Маленькие, невзрачные постройки, они переплетались улочками, и во многих домах не было даже канализации. Зато вокруг них росли тутовые и ореховые деревья. А во дворах были беседки из виноградных лоз.

Я особо не помню подробностей, но поскольку в городе, когда я уже был взрослым, еще оставались такие районы, могу предположить, как это было. Дворы были общие, тутовые деревья были общие, виноград был общий; вода, которая текла из крана в середине двора, была общая, и даже дети были общие. Мелких только под конец дня разбирали каждый своего и загоняли по домам. Такой была старая жизнь Еревана. А наш дом стоял как символ советской власти, которая пришла, чтобы построить новую жизнь. Под новой жизнью подразумевалось снести старый город, провести всем воду, газ, срубить тутовые деревья и виноградники, заасфальтировать дворы.

Я стоял на балконе, и прямо передо мной экскаватор рушил эту старую жизнь. Людям, которые жили ею, дали новые квартиры. Кто-то этому был рад: больше не придется ходить в общий туалет. А кто-то жаловался, что в квартире не сможет держать кур.

Экскаватор загребал старые стены с желтыми обоями, поднималась пыль. Когда-то за этими стенами пряталась жизнь. Рождались дети. Бабки купали младенцев в медном тазу после первого крика. На столах стояли гробы с покойниками, эти же столы накрывались для свадеб. Мужчины выходили покурить на деревянные балконы, чтобы жены «не воняли». Бабульки взбивали шерсть в общем дворе и проклинали детей, если в кучу шерсти влетал мяч. На проводах сидели вороны и какали на нарды, которые мужики забыли убрать с вечера. Кошки удирали от мальчишек, чтобы их не мучили. Собаки на привязи хрипели на чужих. Мальчики подглядывали за девками, которые выходили на веранду. Девок лупили отцы за то, что поздно пришли домой. Во дворах разжигали костры и заставляли молодоженов прыгать на Трндез. Поливали друг друга из ведер на Вардавар.

Матери у окон ждали сыновей с войн.

Продавали воду во дворах, где не было крана. Ходили мужики с точильным станком на плече, точили ножи и ножницы. Меняли орехи на старую одежду. Парни били друг другу морды из-за пустяков…

Работал советский экскаватор! С камнями вместе выгребал обломки старой, уже никому не нужной мебели. А до того срубили все деревья и виноградники.

Я ничего не понимал, не имел никакого мнения на этот счет – мне было просто интересно, как работает экскаватор. Дед Айк стоял на балконе и тоже смотрел.

– Гляди, Ёжик-джан, прям как на войне во время бомбежки.

Дед часто рассказывал про войну, и теперь я мог представить, что такое бомбежка, как рушатся дома. С грохотом. Экскаватор скрипел

и ревел, как зверь, напавший на беззащитную жертву. Притом было совершенно непонятно, зачем он так свирепствует, ведь жертва вообще не защищается. Она просто стоит и ждет своей очереди. Как стадо овечек за сеткой в загоне у езидов, – с одинаково испуганным взглядом.

Экскаватор был похож на однорукое чудовище. Я потом вспоминал дядю Диму. Мужа Веры Григорьевны, ветерана Великой Отечественной войны Дмитрия Яковлевича. Близкие люди моих родителей, они жили в Москве. У дяди Димы была одна рука – как у экскаватора. Большая рука, широкая ладонь – как ковш. Он этим «ковшом» отстроил себе дачу. От второй, правой руки остался обрубок, которым он иногда, чтобы меня рассмешить, бодро вертел. Его каждый год звали в военкомат на переучет, решали: продлевать ему инвалидность или нет. Он шел туда важно, по повестке, показывал свой обрубок и с сожалением восклицал:

– Эх, блин… пока не выросла! Придется продлевать.

Человек он был русский, пьющий, но мирный, громко не говорил, не ругался при детях. Только когда его жена тетя Вера забирала у него – на компрессы – бутылку водки, в которой еще оставалось граммов тридцать, он прищуривался и говорил:

– Бога не боишься!

Потом упирался локтем в стол, обхватывал своим «ковшом» лоб… Так и сидел. Долго.

Дед Айк говорил, что на месте этих трущоб будет сад. В школе то же самое говорил Маяковский. Не знаю, как он, но дед не врал: землю выровняли. Посадили маленькие веточки, тополя. Дед говорил, вырастут красивые деревья. Бабуля Лиза хлопала себя по коленкам.

– Боже, а тебе-то что? Мы на ладан уже дышим. Сколько ты будешь жить?

Дед обычно отвечал:

– Сто лет!

Почти так и вышло, недотянул всего четыре года. Вот здесь он мне соврал.

– Сто лет… Так сколько же мне осталось? – Я доставал деда этим вопросом.

Он серьезно считал и говорил:

– Ну, Ёжик-джан, если тебе сейчас пять, значит, еще девяносто пять впереди. И чтобы прожить сто лет, тебе надо есть вареный лук. Это очень полезно.

Сто лет

У деда был друг – Старик Артуш. Противный старикашка, ему как раз и было сто лет.

Как-то дед Айк решил мне его показать. Мы зашли в какой-то подъезд и постучали в деревянную дверь, нас встретила женщина лет пятидесяти – тогда она показалась мне старушкой. Мы вошли в комнату. Старик Артуш сидел в кресле, укрытый пледом, в комнате стоял запах мочи и вареного лука. Хозяин направил на нас свои жидкие глаза, в которых не было зрачков, и низко проскрипел что-то вроде приветствия. Тетка встала около него и предложила моему деду сесть за стол. Как выяснилось, это была жена Старика Артуша.

Сейчас думаю, что она вышла за него, когда ему было под шестьдесят, а ей – примерно двадцать. Наверное, они прожили неплохую жизнь. Дети давно выросли, разбежались. А Старик Артуш задержался на этом свете лет на тридцать. И жена все ждала, когда же это кончится. Она посвятила ему свою молодость, сама уже немолодая. А он все сидел в кресле и ел вареный лук, чтобы не умереть.

Дед Айк важно поглядывал в сторону Старика Артуша и рассказывал о нем, будто о музейном экспонате. Даже не спросил его ни о чем. Наверное, тот был глухой. Показывая на него взглядом, дед говорил:

– Вот, Ёжик-джан, Артуш живет уже сто лет, и я с него беру пример. Я тоже так долго буду жить, и ты тоже – у нас в роду все долго живут. Только мои родители рано скончались. От холеры. Но сейчас советская власть, она холеру победила.

Старик Артуш нас не слушал – или не слышал. Он с трудом встал, подошел к столу. Его жена, не проронившая ни слова за все это время, принесла на блюдечке вареный лук, который дымился паром, и Артуш начал его есть. Жевать ему было нечем, и он подолгу перетирал лук стертыми гладкими деснами, потом вынимал изо рта, измельчал, давил пальцами и снова посылал в розовый беззащитный разрез на лице, раньше имевший зубы.

Мы посидели еще немножко и вышли, попрощавшись с его женой, которая просто склонила голову в знак уважения. Мы шли по дороге, я был счастлив, что можно жить сто лет.

Потом, уже в сознательном возрасте, значительно сократил в рационе вареный лук.

Бабуля Лиза

Бабуля Лиза часто кормила нас «гогли-могли».

Миксера тогда у нас не было, и она взбивала его вручную, ложкой в граненом стакане. Только советский граненый стакан мог выдержать остервенелый суд над яйцами, которые меняли цвет и превращались в белую жижу от бабулилизинского гогливзбивания. Ложку она держала, как фигу, между указательным и средним пальцами, и никакой современный миксер с ней бы не сравнился. Ее лицо потело, белые волосы лезли из-под черных шпилек и торчали в разные стороны, от напряжения она чуть подпрыгивала и стонала. Когда содержимое стакана становилось однородной желтовато-белой массой, она добавляла туда какао и крошила хлеб. Затем приводила себя в порядок и принималась кормить меня такой же комбинацией из ложки и пальцев, засовывая ложку-фигу мне в рот и приговаривая: «За маму, за папу, за Гагу…» Когда заканчивались близкие члены семьи, она переходила ко всем родственникам и вспоминала мертвых… вроде «а это за мою маму, за моего папу», умудряясь при этом даже прослезиться.

Кроме гогли-могли мне давали пить зпртич. Это тот же гогли, но туда бабуля Лиза добавляла еще топленое масло, и от этой жижи несло свежей блевотиной. Все это делалось с энтузиазмом и любовью, чтобы «повысить ребенку гемоглобин». Я никак не мог понять, что такое этот гемоглобин. Что именно мне надо повысить? Кстати, он, гемоглобин, повышался еще от рыбьего жира, который в меня запихивали большой столовой ложкой каждое утро. В общем, я осознавал, что гемоглобин – это нечто очень важное, и его у меня все меньше и меньше. И если он совсем иссякнет, то мама повесится, и бабуля тоже. И для того, чтобы приобрести этот проклятый гемоглобин, надо страдать, пить зпртич, что хуже, чем гогли-могли, и глотать рыбий жир, что хуже, чем гогли-могли и зпртич, вместе взятые.

В детстве я очень любил ругаться. Это было моим орально-ментальным удовольствием. Конечно, я знал, что ругаться нельзя, и при родителях вел себя прилично. В основном «грязные слова», как называла их бабуля, я говорил при ней. Она очень переживала и удивлялась, откуда я нахватался этой нечисти. Соображая, что делаю нечто, что ей не по душе, я давал волю своей фантазии и изощрялся в мате так, что у бабули Лизы поднималось давление. Бабуля никого из своих внуков не шлепала, она просто в сердцах хлопала себя по коленкам и орала:

– Божье наказание! Совсем с цепи сорвались!..

Однажды, после того как меня опять накормили какой-то гадостью, я решил отомстить! И, проглотив последнюю ложку, вытер рот рукавом и выложил весь свой арсенал грязнейшего туалетного мата. «Сексуального» я пока не знал.

Но, как ни странно, на бабулю это не произвело никакого впечатления. Она спокойно подошла к эмалированному умывальнику, сунула свой кривой подагрический палец под кран, потом глубоко окунула его в банку с красным перцем. Я наблюдал за ней и продолжал говорить гадости уже нараспев. Вот она подошла ко мне и попросила:

– Серёжик, а ну-ка, скажи «а-а-а-а-а».

Я разинул рот. Мне показалось, что бабуля Лиза в очередной раз хочет проверить мои гланды. Но она ловко смазала мне язык перцем. Во рту зажегся бенгальский огонь. Я начал плеваться и ругаться еще хуже, более того – добавил жестикуляцию и стал иллюстрировать то, что произносил. Аффективное действие перешло все границы, и бабуле стало настолько противно, что она меня обозвала клоуном и актером погорелого театра!

Настоящему же мату меня научила наша соседка, которой было тогда лет двенадцать. Рузан.

На улице Свердлова мы жили в коммунальной квартире. Нашими соседями были тетя Софик с дочкой Рузан и сыном Арменом. Муж тети Софик постоянно сидел в тюрьме, и мы его никогда не видели, а у ее сына Армена постоянно свисали зеленые сопли в рот. Это выглядело настолько органично, что было уже не противно. Сопли для Армена были основной пищей. В этом смысле он был самодостаточен. Сам производил, сам ел. Поскольку он все время проводил во дворе, а меня туда не пускали до первого класса, с ним мы почти не виделись. Зато его сестра была помощницей тети Софик, и мы часто играли вместе. Когда Рузан садилась делать уроки, она сажала меня к себе на колени, а я оттуда залезал под стол. Там было намного интереснее. Я заглядывал ей под юбку, по-моему, она не очень возражала. Потом я задавал вопросы касательно того, что там видел. И она меня научила ругаться матом. Но этот мат я начал использовать уже попозже, когда меня стали пускать во двор.

Однажды я решил рассказать маме, что у Рузан там, между ног, совсем не так, как у меня. Это произошло за круглым столом – кстати, он сейчас у меня на даче стоит. Так вот, за этим столом я и начал взахлеб рассказывать обо всем, чему меня научила двенадцатилетняя Рузан.

Отец уронил кусок мяса в борщ, и у него на усах повис кусочек капусты. Потом отвисла челюсть. Мама, как сова, выпучила глаза, вспорхнула с места и вылетела в коридор. Следом за ней как по команде из комнаты торпедировалась бабуля Лиза.

Из коридора коммунальной квартиры донесся мамин ор:

– Я твою маленькую шлюху под суд отдам! Ему всего шесть лет!

Соседка Софик оправдывалась, мы с Рузан плакали, потом мать сорвала веревку от стирки и начала меня хлестать. Тут мне помогла бабуля Лиза: накрыла своими крыльями и унесла в спальню.

Я дрожал, как желе на блюдечке, и понимал, что я – хулиган и выродок, что то, что я видел, нельзя было видеть в моем возрасте. И что если я еще раз увижу то, что увидел, то ослепну, а мама выпьет пачку седуксена, заснет и никогда больше не проснется, чтобы меня не видеть.

До свадьбы заживет

Из любимых занятий у меня были разные эксперименты. Я часто варил гвозди на газовой плите и однажды случайно опрокинул на себя кастрюлю кипящей воды.

Я начал орать, как положено орать ошпаренному, выбежал в коридор и прыгнул на бабулю Лизу.

– Говорила я тебе, не играй с огнем! Божье наказание!

А я орал и не понимал, почему боль не проходит. Ведь когда я ударюсь или упаду, тоже болит, но какое-то время, а тут болит и болит, и не проходит. Уже давно с меня сняли красные колготки, какие носили все советские дети, я лежал и смотрел на свою красную ногу и не понимал, когда закончится этот ад. Пришла соседка по подъезду, Марго, принесла тертую картошку, и мне сделали компресс из этой массы. Но холодная картошка помогала только на пару секунд. Потом – опять пожар.

Мама с папой в Африке, сестра в школе, и только бабуля Лиза и соседка Марго стояли над моей головой, как часовые. Бабуля Лиза сказала, что до свадьбы все заживет. А я начал орать, что хочу свадьбу прямо сейчас, немедленно. Бабуля Лиза и Марго смеялись, а я плакал… Ну где же эта чертова свадьба? Почему она не приходит?

Марго была доброй женщиной, и у нее был муж, его звали Онаник. Когда я немножко подрос, то понял, что на русском его имя звучит как-то странно. А тогда для меня это был просто дедушка Онаник: в «полосатовой» пижаме, как у заключенных из военных фильмов, худой и очень больной. Тетя Марго все время жаловалась бабуле Лизе, мол, он кашляет всю ночь напролет, и блюет кровью, и, наверное, скоро умрет. Я все думал: как это он умрет? И вот свершилось чудо. Онаник умер! Меня не пускали к ним в квартиру, но я видел, как несли гроб с пятого этажа вниз, оставляя царапины на грязных стенах подъезда. Спуститься с ним не удалось: меня силком затащили домой, и я смотрел с балкона, как его вместе с гробом три раза повернули и понесли по улице. Играл оркестр, все наше здание глазело на это чудо с балконов и из окон. Веселая вещь – похороны! И такая торжественная!

После похорон, когда бабуля Лиза поднялась домой, я ее спросил:

– Бабуля, а если я тоже умру, меня тоже будут так носить в кровати с оркестром по улице?

Бабуля перекрестилась и заплакала.

– Дурак! Ты ведь у нас за двоих живешь.

Бабуля часто говорила эту фразу, но я пока не придавал ей значения.

Болонка

Я любил не только гвозди варить. Еще одним из занятий мальчика, который сутками не выходил из дома, было делать всякие гадости. Например, плевать и писать с парадного балкона. А еще кидать в прохожих с пятого этажа яйца. Как только яйца кончались, бабуля Лиза огорчалась – она никак не могла понять, куда они деваются.

На втором этаже нашего дома жил один молодой мужчина. Я не видел его лица, но помню широкую голую спину. Он выходил на балкон покурить, облокачивался на перила, и я мог смачно плевать на нее. Обычно потом я прятался, и, предполагаю, он думал, что это капли от стирки с верхнего этажа. Наверное, удивлялся, когда смотрел наверх, а стирки там ни у кого не висело… Во всяком случае, жалоб в мой адрес не поступало. И я решил поизощряться.

В один прекрасный день он опять вышел на балкон и закурил. Его накачанная спина, вся в мышцах, и широкие, как у пловца, плечи были очень привлекательной площадкой для совершения очередной пакости. Я решил на нее пописать. Но не рассчитал, что писать придется довольно долго – это тебе не плюнуть и спрятаться. Я отошел от перил и начал свое черное – хотя, скорее, желтое – дело. Как оказалось, этот бедолага, когда ощутил тепло на своей спине, невольно развернулся и посмотрел вверх…

Я стряхнул последние капли на пол и спрятал свое маленькое достоинство. Даже не подозревая, что меня ждет.

По горячим следам к нам в квартиру влетела его мама, спиной удерживая сына со вздутыми от злости жилами на шее и мокрым от мочи лицом. Она умоляла бабулю Лизу спрятать меня, чтобы тот не сбросил меня с балкона. Тут бабуля встала в свою любимую позу «Ф» и сказала, что мне всего шесть лет. И если он сейчас же не успокоится, она вызовет полицию. И что не надо устраивать тут избиение младенцев.

Мужик вытер лицо полотенцем, которое бабуля Лиза сорвала со своего плеча, плюнул на пол и спустился к себе домой. Я же прятался за ее спиной и ждал божьей кары.

На шум вышли соседи. Они качали головами и говорили, что пока не приедет моя мать, им придется эмигрировать всем зданием. Этот случай постыдного преднамеренного хулиганства был не первым, и они не понимали решения этой проблемы.

Бабуля была настолько удручена, что даже не сказала мне ни слова.

В разговор вмешался еще один сосед, дядя Рафик – он рассказал, что держался за перила, когда поднимался домой после базара, и те были все оплеваны. Ну кому бы это пришло в голову, если не Серёжику? Я узнал свой почерк: это злодейство я совершил несколько дней назад. А потом с ужасом вспомнил еще одну историю.

Я часто выбегал в подъезд. Мне было интересно, что там происходит, и совершенно нечего было делать. Этажом ниже жил легендарный Ароян. Я его никогда не видел, но дед предупреждал, что он сумасшедший и я должен ходить на цыпочках, чтобы он не слышал. Я сам неоднократно слышал, как в пол к нам стучали шваброй – это означало, что надо снизить звук телевизора или ходить по дому босиком. Дед говорил, что у Арояна есть острый топор и он поднимется и нас всех прибьет, если я буду шуметь. Не знаю, насколько грозным на самом деле был этот Ароян, но я хотел ему отомстить за причиненные мне неудобства. И решил сделать такую гадость, чтобы он умер, испарился! Однажды спустился и покакал ему на коврик перед дверью. И убежал.

Весь день прятался дома, не выходил даже на балкон и ждал великого скандала. Адреналин зашкаливал, я уже жалел, что так поступил. Но процесс был необратим. Наконец слышу – шум в подъезде. Кто-то орет и ругается. Бабуля Лиза вышла на лестничную площадку, я же не рискнул, но подслушивал.

Ароян кричал:

– Если еще раз ваша собака сделает это, я ее отравлю!

Дело в том, что напротив жила болонка, и все решили, что это она нагадила. Владелец бедной болонки, Эдик, оправдывался, мол, он ее сегодня выгуливал, и это не собачье дерьмо. Он был очкариком и очень скромным. На крики соседа он отвечал спокойно, и это еще больше раздражало Арояна.

– Товарищ Ароян, вы посмотрите, какая толстая эта какашка – как человеческая, болонка так не какает.

Ароян в свою очередь кричал:

– А кто же тогда? Что, кто-то из соседей здесь обосрался у меня перед дверью, да?!

Пока всем подъездом обсуждали мою какашку, я находился на верхней лестничной площадке. Мне было страшно, но и приятно, ведь никому даже в голову не пришло, что это мог быть я.

Бабуля спустилась и сказала, что не стоит добрым соседям ссориться из-за всякого дерьма, лучше его просто убрать.

В общем, владелец болонки убрал какашку, чтобы заткнуть Арояна. Я же был счастлив, что не досталось ни мне, ни собаке.

Дед Айк

Самое светлое пятно в моем детстве – мой дед Айк. Человек он был с юмором, но даже не подозревал об этом. Дед Айк был очень высокого роста, а бабуля ему была чуть ли не по пояс. Несмотря на преклонный возраст, он ходил – с тростью, прихрамывая – с прямой спиной, медленно и вальяжно. Ему постоянно жала любая новая обувь, и когда он покупал туфли, то делал надрез сверху, и ему было начхать на общественное мнение, тем более на мнение бабули Лизы, к которой он относился не как к жене, а как к своей третьей, неумной дочери. Называл ее часто не Лизой, а уменьшительно-ласкательно – Лизик. Бывало, посмотрит на нее с умилением и скажет:

– Лизик, какая ты все же у меня дура.

В этом слове было столько любви, что бабуля почти не обижалась. Да и что на него обижаться?

– При таком росте кровь до мозгов не доходит! – говорила она.

Они так обменивались любезностями, как бы невзначай переглядываясь.

Дед не представлял своей жизни без Лизик. Он, еще не войдя домой, с лестничной клетки звал ее:

– Лизик, я иду!..

Точно так же, кстати, он кричал и звонящему телефону: «Иду-у-у».

– Лизик, я пришел! Лиза!

Бабуля должна была его встретить, принять из его рук провизию – это так назывался результат современного шопинга, – проводить его на кухню и подсчитывать, что сколько стоит. В общем, это была любовь!

У деда было несколько основных занятий. Например, ходить на базар и в магазин. Он это делал и для моей мамы Неллик, и для своей старшей дочери Джулик.

Еще одним из таких занятий было ходить в баню. Он это делал каждую неделю, с завидной пунктуальностью. Баня – это святое! Это было его личным пространством. Он ходил туда по субботам, с полудня и до вечера. Хотя и у нас, и у тети Джули были ванные комнаты в квартирах. Бабуля Лиза так и не смогла его убедить мыться у своих дочерей. Или хотя бы у себя дома над трапом.

– Поставь, как нормальный человек, ведро воды и купайся себе на здоровье! Пока не сделаем ремонт и у нас тоже не будет ванной, как у дочек, – уговаривала бабуля Лиза.

Нет! Это для деда было неприемлемо. Мыться дома?! Все равно что рыбаку предложить рыбу купить в магазине. Это был ритуал! У него был свой банный чемоданчик, от которого пахло мылом и тройным одеколоном. В нем еще можно было найти бритвенный прибор со съемным лезвием «Нева», щеточку для пены и металлический стакан без ручки, где он эту пену разводил. И вафельное полотенце, как положено офицеру.

Дед брился у умывальника по утрам. Обычно большая семья это чувствовала по воскресеньям, когда все спали. Это было похоже на японское харакири. Он резался постоянно и корчил неимоверные рожи, чтобы подогнать мышцы лица под бритву. Картину дополняли вздохи и охи, когда на коже выступала кровь. В конце он плескал в лицо одеколоном и орал на весь дом. Если учесть, что квартира была коммунальная, а брился он в семь часов утра даже в выходные, можно представить, как на это реагировали домочадцы и соседи. Обычно из спальни бабули доносилось традиционное «ЗАХРУМАР!» После бабулилизинского волшебного слова дед на время затихал, и можно было опять попытаться сладко задремать под стук стенных часов. Но уже через минуту дед начинал кашлять и прочищать горло с такими звуками, как будто ему только что перерезали кадык тупым ножом или он проглотил ежа. И опять наступала пауза. Потом обычно он украдкой возвращался в бабулину спальню, где получал чесночную клизму, мол, дай детям поспать в воскресенье, ирод царя небесного! Дед ничего не отвечал и тихо одевался. За это время все опять засыпали… Но не тут-то было!

Он считал своим долгом перед уходом, из коридора, чтобы всем было слышно, сказать трубным голосом офицера:

– Все! Спите спокойно, я пошел на базар.

Делал он это без капельки подтекста. Просто объявлял, чтобы мы особо не волновались и спали спокойно.

Как-то летом, после очередного утреннего дедушкиного концерта для кашля и бритья с оркестром, бабуля привычно его обругала, и он перед уходом на базар так закрыл дверь, что полетела штукатурка. Мы все повыскакивали из спален. Он стоял в дверном проеме гордо, как ребенок, которого точно накажут, но ему наплевать!

– Это сквозняк, черт побери! Не я!

Он был растерян и красив. Ветер доносил до нас запах тройного одеколона, а к щеке был прилеплен кусочек окровавленной газеты. Так он останавливал кровь после бритья.

Мне было весело, а бабуля сказала:

– В зеркало на себя посмотри! Ирод царя небесного!

Кроме магазина, базара и бани, у деда было еще одно любимое занятие – великая стирка после бани. Хотя у всех были стиральные машинки, дед свое белье стирал сам. Он ставил на газовую плиту ведро воды и бросал в него свои кальсоны, носки и все, что должно быть выбелено и накрахмалено. Бабуля протестовала как могла, потому что деду было плевать: это ведро хозяйственное или для питьевой воды. Я, только когда вырос, понял, почему у бабули Лизы было так много ведер. Дело в том, что как только дед кипятил нижнее белье в очередном ведре для питьевой воды, оно сразу же превращалось в хозяйственное. И так без конца…

– Господи Иисусе! Ну дай, наконец, я постираю твое белье! В стиральной машине! Или попрошу Джулик, пусть у себя постирает.

Дед смотрел с укоризной, мол, этого еще не хватало, чтобы кто-то дотрагивался до его белья! Он не любил делать что-либо личное в чужом пространстве, вот и все.

Дед Айк мне часто рассказывал про войну. Это были его так называемые сказки для внука на ночь. Некоторые истории он рассказывал мне сотню раз, но делал это с завидной точностью, как будто выучил их наизусть. И потому я помню их до сих пор.

Он вытягивал больную ногу, которая после ранения не сгибалась, зевал и начинал:

– В тысяча девятьсот сорок третьем году…

Кстати, зевал дед очень громко. Часто с зевком он проговаривал какие-нибудь слова, разобрать и понять которые было невозможно. Это было похоже на какой-то вымерший язык, пока не расшифрованный. И еще дед так широко открывал рот, что виден был в его горле маленький розовый язычок, который дрожал, пока он вдыхал импульсивно воздух. Я всегда заглядывал ему в рот, чтобы это увидеть. Бабуля Лиза рассказывала, что в молодости, когда дед только вернулся с фронта, он однажды так зевнул, что вывихнул себе челюсть.

– Это было под вечер, Серёжик-джан, – начинала она. – Я уже ложилась спать, дед пошел в туалет, слышу, он зевает и вдруг как заорет. Я подумала, это он так продолжает зевать. Но слышу, что этот зевок никак не прекращается, и вдруг дед влетает с открытым ртом в спальню. Я испугалась, такое ощущение было, будто он хочет меня съесть. Но он сел на пол на корточки и все орет как резаный и показывает на открытый рот. Я заглянула туда, а там кроме языка ничего нет. Все! Я подумала, у него горячка. Он ведь после войны пил безбожно. Вылетела к соседям, а они уже сами бегут навстречу. Видят, что дед орет и показывает на рот пальцем. Тут я поняла, в чем дело, и вызвала скорую. А скорая пришла не скоро. Весь дом собрался, Неллик и Джулик были маленькие, испугались и плачут. Надо же, всего несколько дней, как отец вернулся с фронта живым, и на тебе – с ума сошел. Сидит на полу, в трусах, с открытой пастью и орет как резаный. Врачи пришли, и хирург ему так вправил челюсть, аж зубы щелкнули. Но это еще не все. Нас с дедом таскали по милициям – никак не могли поверить, что человек может так зевнуть, что челюсть сойдет с рельс.

Я эту историю очень любил, и бабуля Лиза рассказывала ее без тени улыбки. Сто раз. Как и дед одну и ту же историю.

И начинал он рассказывать так же, как, скажем, год назад:

– В тысяча девятьсот сорок третьем году, весной…

При этом я должен был обязательно закрыть глаза, это было его требование. Я зажмуривался, и он продолжал:

– …мне на фронте временно доверили большой склад, Ёжик-джан. Ну, склад был вещевой: сапоги, портянки, тужурки… Сижу себе, караулю. И к вечеру приходит мой друг Петр. Говорит: «Товарищ капитан, там, в деревне за десять километров, сегодня будут танцы, прибыла женская эскадрилья. Давай пойдем».

Здесь дед Айк начинал говорить шепотом, как будто чтобы никто не слышал:

– «Петр, лучше иди один, я не могу оставить склад. Вдруг что-нибудь пропадет». А он настаивает: «Да никому не нужны эти тряпки, так охраняешь, как будто это оружие или еда. Давай, Айк Балабекович, пойдем, там красивые девушки».

Тут дед опять понижал голос и смотрел на дверь. Но все – и бабуля Лиза, и внуки – эту историю знали наизусть.

– В общем, Ёжик-джан, – продолжал дед, – он меня уговорил, я надел новые кальсоны, и мы пошли на танцы. Там мы танцевали вальс с представительницами женского пола. Собрались и другие офицеры. Даже гармошка была. Ну, и губная, и такая, в общем, было весело. Мы даже забыли, что в нескольких километрах – война. Молодые были, без мозгов, Ёжик-джан. Я танцевал с капитаном Гольцовой, потом мы устали и полежали на траве.

Здесь дед давал паузу, и в более зрелый период моей жизни я понимал, что на траве они лежали не только потому, что устали.

Потом дед закатывал глаза, какое-то время смотрел себе вовнутрь. И резко продолжал:

– М… да! Возвращаемся мы – до рассвета, чтоб никто не узнал, – вдруг вижу: мой склад горит! Оказывается, в него попала бомба и начался пожар! И я думаю: вот повезло, что я не был на складе, а то бы сгорел вместе с портянками… но что я скажу командованию, почему я не сгорел вместе с портянками, черт побери?! Вызвали нас к начальству, и нам нечего было сказать. Могли бы нас расстрелять, но пожалели. И отправили в дисбат. Это батальон смертников. Ну, их бросают на передовую, и они превращаются в пушечное мясо. Провинившиеся, понимаешь? Обычно никто не выживал… Мы явились в дисбат, представились, и нам сказали, что батальон завтра на рассвете идет в атаку и мы должны прикрывать пехоту, которая пойдет позади нас, под нашим щитом. Я только попросил у дежурного бумагу и ручку, чтоб написать последнее письмо детям. Честно говоря, ничего так и не написал. Слов не было. А наутро мы с другом попрощались – кто знал, увидимся еще или нет? – и пошли в атаку. Я кричал «За Родину, за Сталина!» и бежал, стреляя как попало, с закрытыми глазами и вразброс. «Ура-а-а!» Все ринулись в атаку, и заработала немецкая артиллерия. Мой друг Петр тоже кричал «ура» и бежал рядом со мною. Вдруг слышу свист снаряда и оборачиваюсь направо. Вижу, Петру голову снесло, но тело еще бежит вперед. Я никогда не видел, чтоб человек бежал без головы. Он, Петр, был сильным мужиком. Мне кажется, он бежал, чтоб дойти до Берлина! Через несколько шагов Петр упал. А я уже не думал о том, чтоб самому в живых остаться, я о себе забыл и думал, что не смогу даже похоронить его по-человечески. Моя шинель была вся дырявая от пуль. Но в меня они так и не попали, просто ранили в ногу.

Я часто спрашивал деда, убил ли он на фронте хоть одного фашиста. Дед говорил, что всегда во время атак стрелял без цели и не помнит, чтобы в кого-то попал. Он рассказывал мне, как они где-то в Европе в лесу с другом пошли набрать воды из родника во фляги. И вдруг наткнулись на фашистов, которые тоже пришли за водой.

– Мой товарищ прицелился из-за кустов, чтоб убить их. Я был уже ротным офицером, шел примерно четвертый год войны. Достал свой наган и приложил товарищу к виску. Он испугался: «Что вы делаете, товарищ капитан?» А я отвечаю, что если он выстрелит, то я прямо здесь его укокошу, и никто об этом не узнает. Мой друг удивился. «Но ведь это враги, фашисты», – говорит…

Тут дед ухмылялся и продолжал:

– Да! Но ведь они же тебя не видят, наберут воды и уйдут. Может, у них тоже дома дети есть, как мои Неллик и Джулик. Зачем детей оставлять без отца?

Дед рассказывал, что товарищ посмотрел на него как на предателя, но так его и не заложил. Дальше дед делал умиленное лицо и говорил, что он в бога не верит, но если делаешь добро, оно возвращается – по непонятным ему причинам.

Как-то он должен был прибыть в порт, ехал туда на «виллисе», но по дороге его машина вдруг испортилась. Дед так разозлился, что готов был расстрелять водилу.

– Представляешь, Ёжик-джан, через полчаса наш полк отчаливает в море, а шофер возится с этой машиной!

В общем, к кораблю они не успели, а к концу дня узнали, что под Одессой тот подорвался на мине.

Война была основной темой его жизни.

Часто бабуля вмешивалась и дополняла, чего дед недосказывал. У него была библиотека переводной армянской литературы на русском. «Самвел» Раффи, «Царь Пап» и другие исторические романы. У деда не было высшего образования, но он работал начальником Главпочтамта Еревана, был грамотен чуть ли не от рождения и любил читать. У него был каллиграфический почерк. Он любил свои вещи и особенно свои книги. Книжных полок не было. Книги хранились у него под кроватью в коробках, на шкафу, на подоконнике рядом с кактусом. И никто не смел их трогать. Бабуля рассказывала, что когда ему пришла повестка из военкомата, первое, что он сделал – сложил свои книги в ящики, связал вместе и строго-настрого приказал их не трогать. Мол, он еще не все прочел и собирается прочесть после войны. Бабуля удивилась до смерти.

– Я говорю – слушай, из нашего подъезда уже всех, кого призвали, нету в живых, почему ты так уверен, что с тобой ничего не случится? И представляете, что он сказал? Говорит, у меня дочки растут, на чьей шее я их оставлю? Как будто война спрашивает, у кого есть дочки.

Дед Айк был настолько уверен, что вернется, что всем казалось, он сошел с ума от страха. Представляю, как они удивились, когда дед сдержал слово.

Он прошел всю Гражданскую войну и рассказывал мне о ней тоже. Самая примечательная история могла бы стать сценарием для индийского фильма.

– Ёжик-джан, дело было в Гражданскую войну. Мне было лет шестнадцать. Мама умерла от тифа, когда я еще был грудным ребенком. Все удивлялись, как это я не заразился от мамы, она ведь меня кормила грудью. Отца тоже у меня не было. Меня растили бабушки, и я уже в шестнадцать лет был красным комиссаром! И вот поймали меня маузеристы, раздели до трусов, дали в руки лопату и приказали копать себе могилу. На улице снег лежал, но пот с меня катился градом. Выкопал я свою яму и встал, мне перевязали глаза, поставили перед ямой, и я слышу, как заряжают ружья. И вдруг издалека кричит кто-то: «Не стрелять! Не стрелять!» Подходит ко мне какой-то мужик, снимает повязку с глаз, обнимает и говорит на ухо: «Как тебя звать?» Я шепчу: «Айк». «Вай, Айк-джан, как давно я тебя искал… Ироды! Он ведь ребенок совсем, это сын моего брата. Немедленно отпустить!»

Дед рассказывал это с удивлением.

– Наверняка он был какой-то шишкой, Ёжик-джан, его сразу послушались и ушли. Мой спаситель дал мне подзатыльник и сказал, чтоб я бежал домой и больше не играл во взрослые игры. Время тогда было непонятное. По всей стране голод, беженцы из Западной Армении, Гражданская война, белые, красные, дашнаки… эпидемия холеры и тифа…

Потом дед кряхтел и приступал к следующему эпизоду.

– Дело было уже на второй войне, мы были уже в Европе и продвигались к Берлину. Сидели на привале, вдруг слышу: «Товарищ Айк! Товарищ Айк!» А я в этот момент стирал портянку, оборачиваюсь, вижу – ведут какого-то фрица под дулом, очевидно, взяли в плен и ведут на допрос или на расстрел. Все удивились. Надо же, немец – а говорит по-армянски! А я подхожу и вижу знакомое лицо. Тот самый маузерист-дашнак, который спас меня! Я сразу прошу, чтоб его пока не трогали, и бегу к командиру. Рассказываю всю историю, которая произошла со мной. В этот момент его вводят в комнату, я говорю, что даже его имени не знаю, но если вы его расстреляете, то тогда и меня расстреляйте! Командующий попал в неловкое положение, но оказался настоящим мужиком. Мой спаситель – как выяснилось, его звали Рубен – написал расписку, что он больше никогда не будет бороться против советской власти, а я написал, что за него ручаюсь, и если его поймают, тогда и мне крышка. Проходит время, война заканчивается. В Ленинакане решил зайти с друзьями в ресторан «Гюмри». Сидим там себе, вдруг вижу – Рубен, в форме советского офицера. Он меня тоже сразу заметил, и пока я подошел, пробиваясь через посетителей, он все оставил и убежал. Я понял, что он, наверное, шпионит, но, конечно, никому ничего не рассказал. Даже бабуле… А недавно, лет пять назад, еду в санаторий, ну, ты ведь знаешь, у меня контузия…

Кстати, контузией дед гордился, как своими медалями.

– …познакомился там с врачихой одной, и когда она узнала, что я фронтовик, сказала, что ее муж тоже фронтовик и орденоносец, и как-то показала его фотографии. Я чуть со стула не упал! Рубен! В форме полковника, весь такой красивый! А где сейчас ваш муж, спрашиваю ее. И еле сдерживаюсь, чтоб сердце изо рта не выскочило. А врачиха говорит: «К сожалению, он в прошлом году умер».

Дед ничего не рассказал этой женщине – она знала совершенно другого Рубена. Офицера Советской армии, доблестного орденоносца, участника Второй мировой войны. Но правду о нем знал только дед.

Эта история была очень опасная, и дед Айк рассказал ее впервые, когда мне было уже лет пятнадцать. А ему – за восемьдесят. Бабуля этой истории боялась.

Крытый рынок

Дед меня часто брал на сельскохозяйственный базар, который назывался Крытым рынком. А на армянском – буквально – Закрытым. И я никак не мог понять, почему он закрытый. Он ведь всегда был открыт для посетителей.

Тогда это был самый большой рынок в Ереване. Там можно было купить все, что можно съесть. Кроме свежих овощей и фруктов там продавались сухофрукты и восточные сладости. На рынке было шумно и весело, как на празднике. Особенности восточного базара: когда все орут и пытаются переорать друг друга. Кто-то хвалит свои яблоки, кто-то – свои абрикосы. Посетители торгуются из-за копейки. Дед очень любил торговаться. Он подходил, спрашивал цену, потом сбрасывал ее вдвое и говорил:

– Вот я сейчас пойду за мясом, а ты подумай насчет моей цены.

Он шел покупать что-нибудь другое и вновь подходил к одной и той же жертве. Обычно на третий раз жертва ломалась, лишь бы дед отстал.

– Да я тебе, старик, задаром отдам, только иди с миром, – говорили торговцы.

– Нет! Даром – это очень дорого. На вот, возьми, как договорились, и торгуй с миром.

Рынок был двухэтажным, но больше всего мне нравился маленький бассейн с фонтанчиком на первом этаже, в центре. Там всегда плавали рыбки. Наверное, их туда бросали, потому что они были маленькими. Для детской потехи. Я обычно усаживался на бетонный покатый край голубого бассейна и пытался их поймать рукой. Дед Айк набирался терпения и ждал, когда мне надоест. Но ведь есть вещи, которые не надоедают никогда. Есть вещи, от которых не устаешь. И тебе их все мало и мало. Я всегда, с детства, любил, когда мне чешут спину или делают массаж. К этому меня приучил отец. Сперва я ему чесал, а потом он мне. Мама говорила, что это свинство. Даже сейчас могу часами лежать на массаже и с беспокойством при этом думать, что сейчас все кончится. То же чувство было, и когда я играл с рыбками. Дед стоял у меня над головой, поглядывал на часы, а я чувствовал, что он вот-вот меня позовет. И играл все интенсивнее, чтобы успеть наиграться с водой… И вот ненавистное:

– Ёжик-Серёжик, пошли.

Опять обломали! Я ненавидел свое имя: когда его слышал, значит, кому-то от меня что-то надо. Этим именем звали со двора, а идти домой не хотелось даже ночью. Этим именем звали на какую-нибудь глупость типа поесть, поспать, тепло одеться. Не забыть, выйти к доске отвечать урок…

Когда на улице слышал «Сергей!», меня охватывала тревога, хотелось кому-нибудь немедленно заехать по чайнику, пока мне не заехали. И эти ощущения с возрастом не проходят.

– Ну дай же с рыбками поиграть, деда!

– Серёжик-джан, я тут уже полчаса стою.

Я предлагал ему пойти домой и забрать меня потом, мол, никуда я не денусь. Я просил, требовал, даже плакал. Нет! Взрослые – это упрямые, бесчувственные, глупые создания. Они всегда надоедают и достают.

Крытый рынок есть и сейчас, но это уже никакой не рынок, а супермаркет. Большой, с эскалаторами, кафе и магазинами под сводом. Просто городские власти и местные деньгозагребатели посчитали, что в центре города иметь восточный базар с бабульками, которые продают зелень и фрукты, с мясниками, которые разделывают туши прямо перед тобой, и с бассейном с рыбками – как-то несовременно, как-то не продвинуто, как-то не по-европейски, не по-американски. Надо же шагать в ногу с миром. И теперь здание Крытого рынка похоже на девушку, которая прооперировала свой армянский нос и сделала себе европейскую кнопку на широком смуглом лице. Глаза у нее стали еще больше – как у коровы, потому что вырисовываются на фоне нового маленького носа. Но это, наверное, красиво. Эротично еще прибавить губы с ботоксом, чтобы вообще рот от вагины не отличался – вот это современно. Кнопка с двумя дырками и вагина.

Так и рынок стоит, как не пришей к пизде рукав. А сельскохозяйственные праздники, ярмарки теперь проводят на улицах в палатках. Наверное, это тоже красиво. Ну не на рынке ведь продавать абрикосы! Надо как кочевники – в шатрах. Жаль, что верблюдов нет уже в Ереване для полной картины.

Дед Айк каждый раз обещал, что больше меня на базар не возьмет. Но каждый раз брал, и я снова возвращался с ревом. Мы садились в автобус. Обычно дед делал это с особой важностью. Он на весь транспорт объявлял, что у него постоянный билет и потому билета он брать не будет. Все это он говорил контролерше, но так, чтобы слышали все вокруг. Контролерами, как правило, были бабушки с коричневыми сумками из дерматина. Там была мелочь и рулоны билетов. Я был маленьким, детям билет не брали.

У деда было много льгот. Кроме бесплатного транспорта он ходил в магазин для ветеранов. Там продавались костюмы для того, чтобы человека одеть в последний путь. Помимо белых сорочек и черных костюмов были еще лакированные туфли, чтобы блестели в гробу на солнце. Думаю, любое похоронное бюро не отказалось бы иметь такой реквизит.

Этот магазин находился в центре города, и на вывеске так и было написано на русском и на армянском: «Магазин для ветеранов». И покупки в нем делались – если вообще делались – только по военному билету. Обычно магазин был пуст. На всех прилавках лежали одни и те же товары. Как-то мы с дедом в очередной раз вышли оттуда, он поднял голову к небу, прочистил горло и смачно плюнул в урну. Мы пошли вниз по проспекту.

Помолвка

Дед Айк, как все нормальные дедушки, любил и баловал своих внуков. Я часто садился ему на спину. Эта игра называлась «мацун, мацун». В семидесятых к нам во двор крестьяне приносили из деревни молочные продукты. И продавали так же и мацун. В основном это были старики, они тащили на спине грязный мешок с банками и кричали под окнами, оглашая весь список товаров. Нас иногда пугали этими бабульками и дедульками с мацуном. Мол, они нас украдут, если мы не будем слушаться родителей. И этих похитителей детей мы называли «Дедушка Мешок». Обычно говорили, что детей крадут, чтобы сварить из них мыло. Эти байки заменяли нам современные фильмы ужасов.

Дед Айк таскал нас с сестрой и двоюродным братом Рубиком на спине, и мы орали «мацун, мацун!» Игра не имела развязки и особого смысла. И кончалась, когда дед уставал.

Он не таскал на спине только свою самую старшую внучку. Дочь моей тети Джули, Наташу. Она была уже взрослая, училась в институте. Во всяком случае, я ее детства не застал. И вот настал момент, когда Наташа окончила медицинский институт и у нее появился кавалер. Левон.

Я был еще маленьким, но помню, как говорили, что кавалер этот похож на Джона Леннона. Он был очень галантный и из хорошей семьи архитекторов. Инженеры в советское время не были богаты, но и не приравнивались к бомжам, как сейчас. Образованность вообще ценилась, знание языков – особенно.

Наташа неоднократно приглашала Левона-кавалера к бабуле Лизе, и я его видел еще совсем молодым. Он носил джинсы «холидей» и круглые ленноновские очки. Кстати, джинсы в советское время были чем-то очень диковинным, буржуазно-мещанским проявлением западной субкультуры. Их не продавали в магазинах. Их можно было купить или у фарцовщиков, или в чековом магазине.

В общем, джинсовый кавалер в очках секс-символа Леннона пленил сердце моей кузины. И назначили помолвку.

Я помню этот день как сейчас. Все происходило в доме тети Джули. Наташу одевали в спальне в какую-то особую одежду. Меня за человека не считали и оставили в комнате, как вещь. Остальным членам семьи мужского пола было запрещено туда входить. Наташа все капризничала и волновалась. Ее успокаивали другие девушки, в том числе и моя сестра Гаяне. Наташу то одевали, то раздевали. Платье было голубое. И элегантное. Периодически в комнату влетала тетя Джуля и говорила, что времени уже нет и что сейчас придут сваты.

Вдруг раздался звонок в дверь, и все вышли в прихожую. Сперва вошел отец Левона-жениха дядя Гриша. Он был копией Левона, но старше и без очков Джона Леннона. Следом появился сам Левон-жених. Он держал в руках розы до пола и был неотразим.

Бабуля Лиза сразу начала приглашать всех в столовую.

Со стороны жениха были все, как положено. Не было только его матери: она к тому времени, кажется, умерла от какой-то болезни. И отец Левона-жениха был одиноким волком в преклонном возрасте. Но было видно, что в этой пороховой бочке еще не завелась плесень и порох был сух настолько, что мог воспламениться даже от света лампочки. Гости за стол пока не садились. Они расположились по всей комнате и начали знакомиться, говорить ни о чем и смеяться, неестественно прикрывая ладонью рот, напряженно, как в провинциальном театре. Бабуля Лиза бегала вокруг стола со скоростью света. Она с другими женщинами все накрывала его, перенакрывала, накладывала и поправляла, что-то считала, тыча в людей пальцем. Через какое-то время бабуля как старшая в доме объявила – как конферансье на концерте:

– Дорогие гости, сейчас подойдет мой муж Айк, и мы все сядем за стол! Потерпите еще немножко.

Все стали издавать одобрительные звуки, мол, да, надо подождать деда – старейшину рода и ветерана войны.

Мои мама и папа уже нашли себе занятие и говорили с гостями; Левон-жених не выходил из Наташиной спальни, они мирно сидели в кресле и болтали о чем-то, глупо улыбаясь друг другу. Я околачивался вокруг и так и хотел что-нибудь украсть со стола. Я умирал с голоду. Но до детей в такое время никому дела нет. Дедушки Айка все не было. Мама шипела бабуле на ухо:

– Ну где же он? Нельзя было сегодня дома остаться?

Тетя Джуля добавляла:

– Люди с голоду умирают, может, сядем?

Бабуля при этом смотрела в потолок, закатив глаза, чтобы не сказать что-нибудь резкое. Наконец она решилась и, встав в третью позицию, снова объявила:

– Дорогие гости! Айк задерживается, милости просим к столу!

Слово оставалось за дядей Гришей. Глава семьи жениха важно встал и, подойдя к тете Джуле, сказал, стреляя глазами ей прямо в декольте:

– Джульета Гайковна, ну давайте еще подождем Айка Балабековича. Все же, как-никак, он старше всех, вдруг обидится.

Тут бабуля Лиза с улыбкой сказала, что Айк не обидчивый и все поймет.

– Нечего было шляться в такой ответственный день! – это она уже прошипела своим дочкам – так, чтобы больше никто не услышал.

Все дружно сели за стол. Загудели по паркету деревянные югославские стулья. Как будто их настраивали перед концертом, чтобы они хорошо и правильно скрипели под попами.

Наши расположились по одну сторону стола, а сваты – по другую.

Я сел рядом с мамой. Мы начали есть. Поднялся отец Левона-жениха, дядя Гриша, с бокалом вина. И начал:

– Дорогая Джульета Гайковна!

Он говорил так, как будто писал поздравительную открытку. Дело в том, что тетя Джуля уже развелась со свои мужем, и старый ловелас начал ее клеить. Я, конечно, этого тогда не замечал. Сестра потом рассказывала, когда я начал что-то соображать.

Он говорил, что счастлив иметь возможность породниться с такой семьей, как наша, намекая на то, что он тоже человек науки, архитектор, и понимает, как важно встретить людей своей масти. И он надеется, что их дети будут счастливы, и все в этом духе.

Мама сразу вставила, что они только-только приехали из Африки, и им бабуля писала, что Наташа влюбилась в Левона. «Это так романтично, что я заплакала, когда узнала», – закатывала глаза мама. Но, глянув на моего жующего отца, решила не продолжать. И просто сказала, что она рада, что у Левона такие интеллигентные родственники. Это такая редкость в наше время.

Я устал. Деда все не было и не было. Я решил, не знаю почему, шмыгнуть под стол. Там меня никто не видел. А я видел ноги, каблуки, брюки, Левины джинсы. И мое внимание привлекли до блеска начищенные туфли дяди Гриши, который толкал очередной тост.

Я подождал, когда он сядет, подполз к нему поближе, распустил ему шнурки и связал их в общий узел. Потом опять выполз к маме как ни в чем не бывало. У нас, у детей, была еще одна традиция. На всех посиделках в бокалы для минеральной воды мы подливали себе водку. Ну как «мы»… так делал Наташин брат, Рубик. Они пили ее, и никто из взрослых не понимал, что это водка. Я же, естественно, пока не пил, но решил налить водку в мамин бокал с «джермуком». Надо было ведь чем-нибудь заняться. Мы продолжали сидеть и выслушивать, как красиво говорит отец Левона-жениха, дядя Гриша. Он рассказывал о своей работе, как важно быть архитектором. Мама все вставляла про Африку. Папа, как всегда, молчал или жевал, и только когда мать пихала его локтем, он издавал одобрительные звуки.

Тосты кончались. Уже никто не вставал с места, чтобы что-то добавить. И вдруг раздался звонок в дверь. Все радостно сказали: ну наконец! Это уж точно дед Айк!

Дядя Гриша встал, точнее, попытался встать из-за стола, чтобы встретить старейшину рода, и тут же с грохотом упал назад на стул. Все испугались, он сразу посмотрел на меня, а я спрятался за папу, который продолжал жевать. Дядя Гриша ничего не сказал, но, кажется, все понял.

Люди не успели оценить ситуацию, потому что в этот момент вошел дед Айк и объявил:

– Наташа, внучка моя! Поздравляю тебя, я принес тебе музыку!

Гости обрадовались, а наши напряглись. Дед был пьян вдрызг.

Из-за его спины показался маленький человечек с аккордеоном. Дед Айк вытащил из-под кого-то стул и усадил своего друга.

Все ждали, что будет. Музыкант растянул аккордеон до пола. Он заиграл и запел с важным видом:

– Справа горы, слева горы, посреди Кавказ, там армяне зажигали свой армянский джаз. Ара вай, вай…

Не могу описать, что произошло с невестой. Она выбежала из комнаты, за ней побежал Левон-жених, сняв очки Джона Леннона.

Гости, оглядываясь друг на друга, начали хлопать в такт, а наши опустили лица в тарелки. Только папа продолжал жевать. Мне было весело. Дед пустился в пляс. Он пел «Эх, раз, еще раз…», хотя играла совсем другая музыка. Потом стал приглашать гостей танцевать вместе с ним. Бабуля Лиза рухнула на диван и сказала:

– Господи Иисусе, где он так нахрюкался?

Тетя Джуля держалась за голову, не боясь испортить фонтанчик из буклей, наши выбежали в коридор почти все, кроме отца, который спокойно жевал. Дед тянул гостей за рукава и плясал. Аккордеонист перешел на еще более жесткий народный фольклор. И пошла-поехала фронтовая «На речке, на речке, на том бережочке мыла Маруся белые ножки!»

Я понял, что это уже не смешно, и тоже вышел в коридор. Там Наташа билась в истерике, она просила угомонить деда и увести аккордеониста. Мама ее успокаивала. В зале бушевал дед Айк, гости с каменными лицами хлопали и плясать не собирались.

Дед орал:

– А ну-ка, встали все и пляшите! Свадьба же!

Все наши посмотрели на бабулю Лизу. Правда, все впечатление уже было испорчено, но надо же было что-то делать. Бабуля, схватив деда за рукав, торпедировала его в коридор. Потом сказала ему, чтобы он взял своего друга и чтобы ноги их обоих здесь больше не было!

Дед Айк сразу протрезвел. Он оглядел собравшихся родственников. Наташа лежала на кровати лицом вниз, ее утешал Левон-жених. Было тихо, только тикали часы на стене.

Дед сказал:

– Почему вы не рады? Ведь моя Наташа сватается. Почему?

Аккордеонист заметил, что все родственники Айка куда-то исчезли, кроме моего отца. Свернул свой аккордеон и вышел к нам в коридор.

– Пошли, Айк-джан. Нам тут не рады.

Дед посмотрел на нас и сказал:

– Нелюди.

Они ушли. Мне было грустно, я заплакал. В коридор вышел отец Левона-жениха дядя Гриша с развязанными шнурками. И сказал:

– Зря вы обидели старика. Он хотел как лучше.

Бабуля вытерла слезы и сказала:

– Он же не пил после войны! Что случилось с ним?

Все вернулись за стол уже с плохим настроением. Папа жевал. Отец Левона-жениха дядя Гриша поднял бокал:

– Давайте выпьем за деда Айка. Он очень добрый.

С этим никто не мог не согласиться, все заулыбались. И выпили за него. Мама тоже выпила водку, потом взяла стакан с «джермуком» и запила ее, как оказалось, опять водкой. У нее скривилось лицо, и она выкрикнула:

– Какая гадость!

Папа проглотил кусок и спросил:

– Какая гадость?

Это были единственные слова, которые он проронил за вечер.

Чистый герой

По субботам дом всегда пах хозяйственным, черным как смоль мылом. Ничто не пахло так ужасно, как советское хозяйственное мыло. Им мыли все – посуду, детей, голову, – и делали стирку. Оно щипалось, пенилось и воняло. Этот шедевр советской легкой промышленности заменял и шампунь, и лекарство от запора. Не буду рассказывать, как оно при этом употреблялось, сверстники поймут.

Было истинным мучением, когда бабуля купала внуков! Это было инквизицией! Божьей карой – притом несправедливой, ни за что! Мучение во имя ничего! Она говорила, что если я не искупаюсь, то превращусь в чумазого героя из мультика «Мойдодыр»! Из того, где ходит по комнате страшный умывальник. И почему-то он выходил из маминой спальни… умывальников начальник и мочалок командир!

Терла она меня мочалкой примерно так, как взбивала гогли-могли. Но в этом случае была еще страшней! С убранными на макушку волосами, босая, в лифе, который застегивался сзади на многочисленные крючки. Когда бабуля Лиза хватала мою руку и принималась мочалкой сдирать с нее кожу, содержимое лифа подпрыгивало до подбородка и со шлепком падало назад на живот, капельки пота вместе с паром текли по бровям и до рта. Бабуля фыркала и пыхтела как паровоз, поправляла шпильки в волосах и давай драить вторую руку… Все это сопровождалось моим ором и рыданиями, которые захлебывались под ведром кипятка. Но самое ужасное начиналось, когда она мыла мне голову. Проклятое мыло щипало глаза, лезло в рот, в нос… И опять ведро кипятка на воспаленную красную кожу!

После этого она меня такого красного вытирала и начинала целовать. Странно как-то: лютая инквизиция и ненависть перерастали в бурную любовь, сопровождаемую поощрительными словами, мол, я герой! И чистый. Чистый герой!

Парад

Мне как-то подарили набор зеленых маленьких железных военных машинок. Броневик, гусеничный вездеход и грузовичок со съемным металлическим верхом. Они пахли холодным железом, это мне безумно нравилось. Грузовичок я любил особенно! Его можно было прятать в потайной гараж, который образовался в деревянном полу под порогом на балкон.

Вообще я всегда любил что-то куда-то прятать, чтобы никто не догадался. Например, втайне от мамы прятал под холодильник бутерброды, которые не хотел есть: мне казалось, если я их выброшу, это будет более наказуемо, чем если спрячу. Бывало, в целях эксперимента я прятал, скажем, яйцо в дырку в стене на веранде. Я сам проковырял ее в туфе. У дырки была дверца из кафеля, оставшегося после ремонта. А яйцо спрятал туда, чтобы посмотреть, что произойдет с ним через сто лет. Прятал промокашку, разжеванную и пропитанную чернилами, в морозильник – тоже для эксперимента: мне казалось, что с ней там должно произойти нечто особенное. Ну и гвозди варил.

Но на этот раз это был не эксперимент. Я просто прятал грузовичок в гараж, а он предательски провалился в глубь деревянного бабулилизинского пола!

На яйцо, которое стухло и воняло на веранде, сводя бабулю Лизу с ума, мне было наплевать. На бутерброды под холодильником, которые находила мама во время уборки, – тоже, я ведь их спрятал, а не выбросил. А вот грузовичок привел меня в отчаяние: я ревел без конца и просил деда вынуть доску и вернуть мне мою реликвию. Дед протестовал. Ты что, мол, с ума сошел, дом старый, пол столетний, наверняка эта машинка упала куда-то между балками или ее утащили мыши. Дед не понимал, как трудно расставаться с чем-то очень любимым, даже не попрощавшись. Психологов тогда не было. Дедушка Айк решил сам залечить мою душевную рану и сказал:

– А хочешь, я тебе покажу настоящую военную машину?

Естественно, про маленькую я не забыл, но увидеть настоящий военный грузовик – не по черно-белому телевизору, а наяву – мне захотелось.

И этот день настал. Девятое мая. Страна готовилась в военному параду. Дед был фронтовиком, он торжественно надел китель с медалями. Меня бабуля Лиза одела в черные шортики и белую сорочку.

У меня, как у каждого советского мальчика, был железный барабан. Синий с красными полосками, а на лицевой стороне – сине-белые круги, как на мишени. Взяв палочки и изводя соседей, мы торжественно спустились по лестницам подъезда и оказались на улице.

Шли мы по улице Свердлова к площади Ленина. И уперлись в грузовик, который служил баррикадой: простой, не военный, он камнем стоял и перекрывал проход на проспект Ленина. Дед понял, что близится мое разочарование, ибо этот простой гражданский грузовик для колхозных работ был совсем не похож на мою любовь, и заявил:

– Ёжик, это не тот грузовик. Военные грузовики будут на параде, и мы как раз туда идем.

Я запасся терпением и ждал, что будем делать дальше.

По ту сторону грузовика стояли колонны военных и патрулировали милиционеры, чтобы «как бы чего не вышло». Дед спросил молодого милиционера, где можно выйти на проспект, чтобы присоединиться к демонстрантам.

– Не положено, отец, – ответил милиционер.

– Почему это не положено?

– Только с коллективом, отец.

– Какой к черту коллектив? Мой коллектив погиб под Сталинградом, я командир роты, а ну-ка с дороги, сержант! – приказал дед.

– Не могу, отец, меня с работы уволят!

Дед посмотрел на его погоны, сделал снисходительное лицо и сказал:

– Это моя победа, понимаешь? Я с внуком пришел. Смирно!

Милиционер резко отошел в сторону от разъяренного ветерана и нервно закурил.

Дед буйствовал, собрались люди и слушали, как он воевал под Сталинградом и что его в Прагу и в Берлин немцы пустили, а вот советская милиция не пускает на парад! Я только потом понял, что это могло ему дорого обойтись, ибо советский милиционер – это не дядя Степа из мультфильма, который помогает бабушке перейти улицу, или капитан Жеглов… а тот, который не пускает на парад участника Сталинградской битвы. Победоносного офицера, у которого есть постоянный билет на проезд в общественном транспорте и специальный магазин для ветеранов, который в Керчи получил контузию первой – нет! второй! – степени, не пускают на парад Победы. А тогда я понимал только, что происходит что-то неладное, и на всякий случай заревел.

Толпа собравшихся зевак уже не знала, кого успокаивать: оскорбленного деда или его перепуганного внука. Вдруг дед замолчал, осмотрелся, убедился, что милиционеры отошли – наверное, чтобы не накалять обстановку, – посмотрел на меня и… подмигнул. Я понял, что надо лезть под грузовик в сторону проспекта. Для меня это было нетрудно и забавно, я, даже не нагнувшись, полез на ту сторону улицы. С дедом было посложнее. Во-первых, у него после ранения не сгибалась нога, он ходил с палкой; во-вторых, он был ростом чуть меньше двух метров, стройный и торжественный, как пальма на вокзале, и ему пришлось бы сложиться вчетверо. Но ради дорогого внука дед превращался в большое озорное дитя. Его дружно окружили собравшиеся зрители, чтобы милиционеры не видели, и воровато подтолкнули согнуться. Дед быстро, плашмя, как партизан, прополз, высунул длинное туловище на проспект Ленина, а ноги еще находились на улице Свердлова. Он с восторгом посмотрел на меня и заорал:

– Ёжик, прошли!

Это было похоже на «за Родину, за Сталина!». Дед резко вскочил на здоровую ногу и с размаху ударился головой о борт грузовика. Раздался глухой звук, как камнем о гроб. Дед упал навзничь, кровь окрасила медали на кителе и потекла на асфальт.

Я опять начал орать, опять собрались люди и начали меня успокаивать, сразу появилась скорая. Деду перевязали голову. Кто-то ругался, дед молчал. На парад мы, конечно, не попали, и шли, уже грустные, обратно, в направлении дома. Вид у деда теперь был как у раненого партизана. Он шел, опираясь на палку, с перевязанной головой. Сбоку плелся я с барабаном. Когда мы зашли домой, бабуля чуть не упала в обморок.

– Ты что, на фронте был? Божье наказание!

Телевизор орал «УРА!» и торжественно объявлял, что на площадь победоносно выходят танковая дивизия, трудящиеся, школьники, колхозники и ветераны Великой Отечественной войны! Дед Айк поднял голову к небу, прочистил горло и смачно плюнул в телевизор, бабуля перекрестилась, я опять заревел.

Балкон

Балкон был моим любимым местом. Во двор меня не пускали. Бабуля Лиза говорила, мол, вот приедет мама из Африки, пусть сама и пускает, а она, бабуля, ни за что не пустит. Во дворе одни только хулиганы, а я и так как хулиган и весь день говорю одни только гадости. Во дворе ничему хорошему меня не научат!

И мне для выхода в мир оставался только балкон.

Их было два. Тот, который смотрел во двор, был больше парадного и служил как хозяйственный: там стоял гардероб, где дед хранил всякие инструменты. Эти инструменты – железный рубанок, молоток и прочую хрень – трогать было нельзя. Но я все же тайком брал их.

Любовь деда к инструментам была какая-то нездоровая. Помню, он и гвоздя в стену вбить не мог, но инструменты свои часто доставал, стирал с них тряпкой пыль и опять складывал в гардеробный ящик. Он и сам понимал, что у него руки из жопы растут, но инструменты уважал. Они ведь могли в любую минуту пригодиться. И он был прав! Скажем, плоскогубцами снимали с плиты сковородку, у которой ручка сломалась. Молотком мы кололи орехи. Им же я убивал муравьев, которые жили у нас на балконе и вереницей проходили друг за дружкой по бетонным перилам, а я их по одному лупил сильными ударами. И мне казалось, что я уничтожаю фашистов, про которых показывали кино по телевизору.

Письма

Как-то моя тетя Джуля, сестра мамы, развелась с мужем. Муж ее был хирургом, звали его Леонид. У него были большие ладони и широкое лицо, похожее на сковородку. Он меня терпеть не мог, а я его как-то назвал акулой! Тетя Джуля была профессором по грибам. И весь день пропадала на конференциях. Так говорила мама.

В один прекрасный день Леонид, то есть дядя Лека, ушел к какой-то Жабе. Так сказочно ее называла бабуля Лиза. И мечтала их в один день положить в один и тот же гроб. Ну, гроб деда Онаника я уже видел и понимал, что Лека с какой-то маленькой жабой в него запросто поместятся.

Бабуля Лиза целыми днями ходила по комнатам и таскала за собой телефон на шнуре, и рассказывала своим сестрам, что эта Жаба Леке кофе в ванную подает! Бедный телефон, его шнур постоянно кто-нибудь цеплял, и он летел на пол. Дед каждую неделю покупал новый телефон, и тот через день тоже превращался в инвалида, перевязанного голубой изоляционной лентой. Обычно после трех таких полетов от него оставался только диск, и из-под разбитого корпуса виднелись кишки, два звоночка и молоточек посередине. Я всегда с нетерпением ждал, когда кто-нибудь опять зацепит шнур и телефон со звоном разобьется о крашеный пол. Дед обычно начинал орать, как во время бритья, потом, убедившись, что опять придется покупать новый, великодушно отдавал его мне поиграть. Вообще все, что дома портилось из техники, доставалось мне для игры.

Бабуля никак не могла успокоиться – она Леку очень любила, и такое было ощущение, как будто Лека ушел не от тети Джули, а от нее. Я не помню, чтобы тетя Джуля высказывалась на эту тему. Она была очень холодная и сдержанная, эта тетя Джуля. А бабуля Лиза не только проклинала его по телефону, а еще и садилась писать письма. Читать я не умел, но она сама громким шепотом перечитывала их, и я понимал, что она пишет проклятому Леке.

– И не будет тебе покоя в аду, ирод ты царя небесного, предатель, моя Джулик – профессор, а твоя Жаба – санитарка и подстилка… Твои дети даже на могилу твою ходить не будут.

И все в этом духе. Отправляла ли она хоть что-то Леке, не знаю, но письма эти хранила в комоде, и их была там целая пачка. Рядом с кулечком конфет и валидолом.

Кровь

Бабуля Лиза всегда пахла валидолом и духами «Красная Москва». Это был особенный аромат. Тот же запах сидел у нее в сумке. Как только сумка открывалась, он сразу же выпрыгивал оттуда и лез в мои ноздри. Во всяком случае, у меня этот запах вызывал слюноотделение, как у собаки академика Павлова, ибо там вместе с «холодком» находились обычно мои любимые конфеты: «Белочка» и «Мишка на Севере».

Родители в очередной раз отправились в Африку. Они были учителями русского языка и литературы. И вот они, как говорила бабуля Лиза, оставили нас на ее шее и поехали преподавать в школе неграм, чтобы те стали людьми. Я тоже был с ними в Африке, когда мне было четыре года. А в этот раз они меня не взяли с собой и оставили с моей старшей сестрой Гаяне – Гагой. Она была старше на шесть лет и постоянно меня воспитывала. Методика воспитания у нее была странная: как-то она хотела выбросить меня с балкона пятого этажа и держала за перилами, пока я не извинился. Было, конечно, весело – я же думал, что умею летать, но попробовать все боялся, а тут такой шанс. Но я все же на всякий случай отложил полет и извинился – уже не помню, за что. И Гага победоносно опустила меня на пол.

Била она меня вообще по каждому поводу. Гага уже училась в школе, у нее были подруги, и меня не пускали к ним в комнату. Я, конечно, протестовал, но мой протест продолжался до первой плюхи. Сестра меня кормила, купала, одевала и относилась ко мне, как к своей живой кукле. Гага тоже была не подарком для наших стариков: она постоянно ела после школы хачапури на улице и не ела дома. Для бабули Лизы это было трагедией: весь день она готовит впустую! И еще у сестры был невыносимый темперамент: иногда она меня так целовала, что могла и укусить, и ущипнуть, пока я не заплачу. Эту идиотскую привычку она сохранила до сегодняшнего дня. После меня мучила до слез своих детей, и даже сейчас я на всякий случай избегаю ее нежностей, когда приезжаю погостить к ней в Атланту.

Однажды Гага очень рассердила деда Айка. Он был сдержанным человеком, очень воспитанным и обожал внуков. Но сестра натворила что-то невероятное. Не помню, что именно, но помню, как дед вскочил с места, схватил свою палку и погнался за ней. Я вжался в угол дивана. Дед прихрамывая бегал за Гагой вокруг того самого стола, который теперь стоит у меня на даче, и кричал:

– Стой, курва! Убью!

А сестра продолжала его дразнить. Дед замахнулся палкой и попал в люстру. Плафон треснул и упал острым осколком ему на голову. Я ржал, мне было и страшно, и весело до того момента, как скатерть вдруг окрасилась кровью. Все затихли. Дед заорал традиционное:

– Лиза!

Вбежала бабуля. Она как будто знала уже, что делать, схватила бинт и стала ловко перевязывать ему рану. Перевязывала и приговаривала:

– Не хватало, чтоб еще скорая приехала! Что бы я ей сказала? Что ты хотел прибить родную внучку? Сразу бы сослали в Сибирь! Ироды вы царя небесного, совсем с цепи сорвались.

Дед сидел виновато. Мы спрятались. Кровь остановилась.

Бабуля Лиза работала во время войны в госпитале и видела много раненых.

– Вот так вот, Айк-джан. С внуками – прямо как на войне.

Пианино

В детстве у меня была привычка барабанить по бабулилизинскому пианино. Оно было черное, как гроб, и тяжелое, как мертвый бегемот. Когда после смерти бабули и деда мы продали эту квартиру, его так и не вынесли из дома. Думаю, мы сделали злое дело тому, кто квартиру купил. Пианино было расстроено и издавало металлические стоны. Как его втащили когда-то на пятый этаж без лифта, я не знаю: оно было старше меня.

Гага на нем занималась сольфеджио и потому не стала музыкантом.

Как-то я нажимал на его клавиши и стал задерживать их на низких тонах. Получился своеобразный гул, и это во мне вызывало бурю эмоций. Было уже темно. Бабуля Лиза возилась на кухне, дед уже ложился. Гага купалась в бабулилизинской ванной. Я остался один на один с огромным черным пианино, которое отвечало на мои действия низким затяжным гулом. Я поднял голову – как делают пианисты, переживая свою музыку, – и мне показалось, что на пианино кто-то стоит во весь рост. Это был человек в черном плаще. Траву в детстве я не курил, а вот фантазия была болезненная. Сердце упало в желудок, я громко завизжал и побежал на кухню. Гага голая выскочила из ванной. Бабуля Лиза не понимала, что случилось. Дед тоже прибежал, ему показалось, что это сестра меня в очередной раз воспитывает. Он начал на нее орать. Бабуля Лиза от трясущегося меня пыталась узнать, что со мной произошло. Я хотел рассказать, но у меня не получалось выговорить ни слова. Дед махнул рукой и пошел в свою спальню.

А я долго еще не мог говорить и дрожал. Мама с папой были в Африке. Бабуля взяла в этот день меня к себе в постель. Зажгла свечку на комоде и долго бормотала:

– Господи Иисусе, спаси и сохрани…

Молитва эта была как сказка, она меня убаюкала, я отключился.

Наутро бабуля Лиза собрала своих четырех сестер. Гага уже ушла в школу. Я все еще лежал в кровати. Бабуля была очень обеспокоена и рассказывала сестрам, что я испугался какого-то дьявола и у меня отнялась речь. Сестры бабули Лизы дружно обвинили мою маму, мол, вот что бывает, когда родители ради денег бросают своих детей. После совещания было решено отвести меня к какой-то бабке, которая ворожит и отгоняет страх.

Я ничего из этого не понял. И уже все забыл про вчера.

Страх возвращался ночью, я боялся темноты и одиночества. Боялся один заходить в комнаты – иногда даже днем. Не могу объяснить, что со мной произошло, боялся – и все.

Через несколько дней дедушка Айк пришел домой и сказал бабуле Лизе, что нашел эту бабку и она согласилась мне помочь. Бабуля Лиза спросила, где та живет, дед описал, и бабуля сказала, что она ее знает. Та ей тоже в детстве отводила страх. Дедушка Айк замялся, посмотрел на нее и сказал:

– Какая ты все же у меня дура, Лизик. Ты представляешь вообще, сколько бы ей было теперь лет?

Бабуля перекрестилась и согласилась, что она дура. Это, сказала, наверное, ее дочь.

Решили через несколько дней отвести меня к этой бабке. Я испугался и стал просить деда Айка не делать этого, мол, не хочу ни к какой бабке, я больше не боюсь. Бабуля Лиза сказала, что это не страшно и не больно. Бабка просто помолится и над моей головой подержит расплавленный свинец – и у меня все как рукой снимет.

Мы с дедом Айком вышли на улицу, ярко светило солнышко, и я забыл, куда мы идем. Мы сели в троллейбус, я очень любил троллейбусы, особенно их заднее стекло. Оттуда были видны машины, и я всегда просил деда поднять меня на руки, чтобы я мог видеть улицу. Дедушка Айк в этот день был особенно ласков со мной и выполнял все мои капризы, даже купил карамельного петуха красного цвета. Это было очень вкусно. Мороженое мне не покупали, сразу запускалась пластинка «гланды, гемоглобин, ангина…»

Мы добрались до какого-то дома с общим ереванским двором. На балконе с деревянными перилами стояли старушки, и я вспомнил, что мы идем к какой-то бабке. К моему сожалению, на балкон мы не поднялись, а пошли к первому этажу. Дед постучался в грязную деревянную дверь; она не сразу открылась, но наконец заскрипела, и оттуда вышла женщина. Она сказала деду Айку, что надо подождать, бабка делом занята, и мы пришли рано. Я обрадовался, что смогу побежать на деревянный балкон, но дедушка Айк меня не пустил и подкупил вторым петухом, которого достал из кармана. Леденец был уже пыльный, весь в каких-то нитках. Дед подержал его под водой, которая лилась в ведро из трубы в середине двора. Леденец, приятно холодный, был сразу отправлен мной за щеку.

У деда Айка была привычка все совать в карманы. Он специально надевал пиджак с большими карманами, в магазине вынимал оттуда плетеную сетку и клал в нее покупки. Целлофановые пакеты, как сейчас, нигде не выдавались. И у всех в карманах были эти сетки. Но деду ее обычно не хватало, и он все, что не помещалось в сетку, совал в карманы. Это было забавно. Когда он приходил домой, то выкладывал из карманов банку сметаны, килограмм лука и еще что-то, и еще. Кроме этого в карманах у него лежали платки на все случаи жизни, документы, свернутая газета, спичечные коробки, очки и все, что он мог забыть выложить оттуда со вчерашнего дня. Так что сладкий и липкий леденец там мог находиться спокойно. Главное, он его быстро нашел, а то я бы побежал на балкон.

Я сел у трубы с испорченным краном, откуда шла вода. Под проточную воду обычно клали арбузы, но в маленьком замшелом бассейне в ведре лежали бутылки с отклеившимися ярлыками. Я начал играть с водой, но мою игру прервал скрип двери: оттуда вышла какая-то женщина с большой сумкой, а другая пригласила нас войти.

Мы зашли в комнату со старыми вещами. На комоде у зеркала стоял портрет какого-то мужика, перед ним – коробка с деньгами. На диване с длинными подушками, перевязанными с концов, как конфеты, сидела, поджав под себя ноги, бабка. Ее бело-желтые волосы выбивались из-под черного платка. У нее был острый горбатый нос. И бородка. Я никогда не видел бабушек с бородой. Она напомнила мне Бабу-ягу из мультика. Я прижался к деду Айку.

Бабка встала, подошла ко мне и попросила сесть на стул у круглого стола. На столе стоял эмалированный таз с водой. Я сел, но держал деда Айка за руку. Бабка тихо и с улыбкой сказала, чтобы я отпустил руку деда. Он вырвал свою ладонь, и мне показалось, что я сейчас упаду в пропасть. Бабка положила мне на плечи руки и начала о чем-то спрашивать деда. Он что-то отвечал, а я не мог пошевелиться.

Бабка отпустила мои плечи и подошла к спиртовке, которая стояла у портрета на комоде, рядом с деньгами. Зажгла ее и поставила на нее какую-то посуду. Дед сказал, чтобы я не боялся – это она свинец топит, чтобы подержать у меня над головой. Мне было интересно, но все равно страшно. Единственная надежда была на то, что дед Айк не оставит меня одного. Бабка попросила его подержать над моей головой тазик с водой, сама опять отошла к спиртовке, взяла с нее посуду с расплавленным свинцом, вернулась ко мне…

У меня дух захватывало! Бабка заговорила на непонятном мне языке. Хорошо, что я ее не видел. Дед потом сам со страхом рассказывал бабуле Лизе, что она глаза как-то закатывала вовнутрь глазниц и бормотала, бормотала… Потом вдруг резко вылила свинец в таз надо мной. Я так сильно втянул голову в плечи, что, кажется, снаружи остались только зажмуренные глаза. Свинец в воде шипел, и вода в тазу бурлила. Это продолжалось всего несколько секунд, но мне казалось, что сейчас свинец пробьет таз и выльется мне в мозг. Затем бабка вынула из воды остывший кусок свинца и сказала, что это петух, и начала деду давать какие-то советы. Я попросил посмотреть на этого петушка. Мне показали, но кроме какой-то кляксы я ничего не увидел. И решил как-нибудь сам растопить свинец, чтобы петушок вышел, не вечно ведь гвозди варить.

Бабка взяла грязное полотенце, пахнущее сыростью, и вытерла с меня пот: я был мокрый, как будто пробежал километр. Обычно после того, как вспотею, меня сушили феном.

Бабка подошла к дивану и села, опять убрав под себя ноги. Я подумал, что на ней колготки моей ленинаканской бабушки Вардануш. Коричневые. Она закрыла глаза. Мы с дедом смотрели на нее, я уже встал со стула. Тут вошла та женщина, которая открывала нам дверь, и попросила нас уйти. Дед подошел к комоду, достал из кармана бумажник, оставил деньги в коробке перед портретом, и мы вышли.

Солнце влилось в комнату, мы вышли на белый свет. Свежий воздух лез в нос. Мы пошли домой.

Потом я понял, что эта бабка была куда страшнее привидения, которое мне почудилось на пианино, и я все боялся в следующий раз увидеть ее вместо него. В любом случае я решил к пианино больше не подходить. Но этот страх оставался вплоть до армейского возраста.

Дед бабуле Лизе в шутку говорил:

– Лизик, она была такая же страшная, как ты. Когда на меня сердишься.

И смех и грех

Дорогой читатель, некоторые эпизоды из этой книги вошли в мой спектакль «Серёжик». Но эта история не вошла по одной банальной причине. У меня бы не хватило актерского мастерства правдоподобно показать ее зрителю, который может сделать кислую рожу и зазевать. Может, и вы в нее не поверите, но я этого не увижу! И мне остается только поклясться, что пишу я чистую правду.

Итак…

Дед Айк был со странностями, вы уже в этом убедились. Скажем, чтобы что-то не забыть утром, он перед сном ставил туфли на сервант. Это было для него своеобразным напоминанием.

У него был фронтовой друг Парсегов – дед никогда не называл его по имени, мне кажется, он был старше деда по званию. Я его ни разу не видел. Он был военным врачом и давал деду разные советы, каждый год отправлял его в санаторий. Однажды дед пришел домой – кажется, после бани – и попросил бабулю Лизу дать ему чеснок. Бабуля дала ему чеснок, дед взял ступу и стал его толочь.

Запах чеснока пополз по кухне. Дед часто добавлял чеснок в еду, и ничего в этом странного пока не было. Но вот он открыл свой банный чемоданчик и достал оттуда что-то, завернутое в газету. Бросил в ступу, добавил туда воды и продолжил толочь. Из этой магии получилась черная вонючая каша. Дед взял ложку, подошел со ступой к зеркалу над умывальником и стал накладывать себе эту гадость на лысину. Бабуля перекрестилась.

– Господи Иисусе, совсем с ума сошел. Айк, ты что делаешь?

Дед, тщательно размазывая кашу по голове, ответил:

– Лизик, это лекарство, от которого растут волосы.

Бабуля посмотрела на него с сожалением.

– Ну конечно, у тебя еще волосы кудрявые вырастут, подыщем тебе молодую жену. Конечно, конечно!

– Лизик, какая ты все же у меня дура! – нежно сказал дед Айк.

Он обернул себе голову калькой и завязал полотенцем. Стал очень похож на Бармалея. Мне было очень весело от этой дедовской затеи, я смеялся и был счастлив. Но беда в том, что дед эту магическую процедуру начал делать каждый день! Жижа воняла, дед мазал ее перед сном, и страдали от этого запаха все. Но дед не унимался, он мазал эту гадость и говорил:

– О-о-о, щиплет, значит, поры открываются, скоро вырастут волосы!

На меня запах не действовал, но бабуля Лиза наконец взорвалась:

– Божье наказание! Как можно мазать на голову это говно?!

Дед с ужасом посмотрел на бабулю Лизу и сел на стул.

– Откуда ты узнала, что это?

Бабуля Лиза тоже села – на кушетку под стеной, – чтобы не упасть, и дрожащим голосом прошептала:

– Так это и впрямь то, что я сказала?

И у нее дрогнула нижняя губа. Я почуял что-то неладное и затаив дыхание смотрел на деда.

– Да! Но это не просто говно, а лекарство из собачьей какашки. Парсегов сказал, это очень даже помогает от облысения.

Бабуля побежала к телефону, набрала Парсегову и стала кричать, что он мерзавец, что она пожалуется на него, и его отправят в Сибирь за издевательство над доверчивым ветераном, и деда Айка тоже сошлют к чертовой матери!

Потом бабуля Лиза заплакала и сказала, что она должна была выйти за того майора, который за ней ухаживал до деда. Он был настоящим офицером. А не дураком.

Тут дед снял с головы повязку с жижей и со всей силы ударил ею об стол. Содержимое повязки разлетелось по кухне, как будто он бросил его на вентилятор. И сказал:

– Если ты еще раз о нем вспомнишь, я разобью тебе голову!

– А я расскажу всем, что у тебя была любовница из Америки, и ты даже с ней переписывался!

– Так это было до тебя! – орал дед. – Еще во время Гражданской войны, мне тогда двадцать лет было!

– Так и майор был до тебя! – кричала вдогонку бабуля Лиза.

Я никогда больше не слышал, чтобы они друг на друга так орали. Мама с папой ссорились часто, но бабуля Лиза и дед – никогда. Это надо было видеть. Дед с обмазанной говном головой и бабуля с красным лицом! Чем все это кончилось, не помню, но, как говорится, и смех и грех.

Гены

Не знаю, почему меня в детстве иногда одевали как девочку. У меня были длинные кудри, и бабуля Лиза часто завязывала мне бантики. Ее это веселило, а меня не оскорбляло: я любил быть в центре внимания, и это было потехой для всей семьи, это было забавно. В советское время психологии как науки не существовало. И люди в этом ничего опасного не видели. Достаточно сейчас сделать то же самое, и врачи тут же посоветуют ребенку поменять пол.

Родители в очередной раз были за границей, в Африке, и вот-вот должны были приехать. Мы с сестрой очень ждали их. Я послушно ложился рано спать, чтобы раньше наступило завтра. Послушно ел ложку за маму, за папу, а то они обидятся и не приедут, останутся там в Африке с неграми. В общем, настало это завтра, родители с неграми не остались, и мы с бабулей Лизой, дедом Айком и сестрой Гагой поехали на такси в аэропорт – встречать маму и папу.

Бабуля меня, как положено, переодела в девочку с бантиками и в юбке. Я не протестовал. И вот мы в аэропорту. Мама и папа с вещами выходят из двери паспорт-контроля. Бабуля спрятала всех за какой-то колонной и меня подтолкнула в сторону родителей. При этом попросила, чтобы я не спалился, а просто встал рядом с ними. Я понял актерскую задачу и направился сперва к маме. Она не обращала на меня внимания и смотрела по сторонам, видимо, выглядывая свою встречающую родню. Мне эта бессмысленная игра надоела, и я стал тянуть за рукав отца.

– Папа, пап…

Отец с тревогой оглянулся, виновато посмотрел на мою мать и сказал:

– Девочка, я не твой папа.

Но материнское сердце не дало отцу упасть в обморок: мать меня узнала, обняла. Тут появились все встречающие и начали о чем-то орать. Да, именно орать, в семье у нас никогда не разговаривали, а кричали. Тем более сейчас, когда не виделись год! Меня постоянно целовали то мать, то отец. А мама говорила:

– Ты смотри, какая у меня красивая девочка.

Я относился к этому спокойно. Девочка так девочка. Главное, меня целуют и я в центре внимания. Сестра тоже была рада и этому маскараду, и приезду родителей. Мать посмотрела на бабулю Лизу и спросила, как мы себя вели в их отсутствие.

Тут бабуля Лиза стала очень серьезной и встала в свою любимую позу «Ф». Сделала глубокий вдох и выпалила:

– Ест хорошо, гемоглобин поднимается, но рот как унитаз! Все время говорит гадости!

И бабуля Лиза выдала весь мой арсенал туалетной лексики, притом сделала это так громко, что услышал весь зал ожидания. Людям показалось, наверное, что сейчас кто-то кому-то набьет морду. Но бабуля Лиза заметила, что все смотрят, снизила тон и продолжила ябедничать маме:

– Неллик-джан, он не только это все говорит, но и показывает так, что аж тошно становится!

У мамы поменялось лицо. Она, сдерживая голос, начала говорить, что я весь пошел в своего ленинаканского отца, у которого тоже рот как помойная яма. И что гены ленинаканские берут свое.

Папа все это смиренно слушал. Он это слышал не в первый раз. Что у детей все хорошее, интеллигентное от мамы, а плебейство – от него.

Я понял, что гены – это что-то очень важное, вроде гемоглобина, и главное, они у меня, в отличие от гемоглобина, есть! Но, по-моему, это не очень-то маму радует.

Мать сорвала с меня бантики. Отец сказал, чтобы она оставила его гены в покое, все стали серьезными. Меня втолкнули в такси, и мы поехали домой.

По дороге никто не разговаривал. Я понял, что эти проклятые гены все испортили. И мама не отдаст мне подарки, которые привезла из Африки. Живую черепаху. Даже игрушечную не отдаст. И в Африку, когда через год опять туда поедет, меня с собой не возьмет, как обещала. Чтобы я ее не позорил. Я понял, что виноваты во всем эти проклятые гены. Которые хуже, чем гемоглобин!

Плебей

Босиком нельзя ходить по дому. Босиком дома ходят плебеи и рабизы, и все они похожи на отца. Я тоже иногда становлюсь на него похожим, когда хожу босиком. Босиком по дому ходил муж тети Джули, Лека, но ей повезло, он ушел из дома к Жабе. А отец все ходит босиком. И босиком – это еще ничего, но он ходит в трусах, а это маму вообще выводит из себя. Мама не любит, когда папа мокрой ложкой достает кофе из банки или макает ее в сахарницу. Мама плачет, когда папа курит в туалете и бросает в унитаз бычок…

Кстати, папа никогда не запирался в туалете и в двери оставлял щелочку. Это маму просто убивало. Бывало, дверь откроешь – а там папа на унитазе.

– Ти-ик! – говорил он, если это открывал дверь кто-то из детей. А если мама – то война!

Он оставлял дверь приоткрытой даже в ванной, когда купался. Если бы это происходило сегодня, ему поставили бы какой-нибудь диагноз типа клаустрофобии. Но тогда это называлось плебейством. Он был рабизом, ленинаканским сыном неграмотной Вардануш, которая испортила маме жизнь, и у него не было ни стыда ни совести.

– Я не могу видеть тебя голым, это противно, – говорила мама. – И в трусах не могу. И вообще не могу!

Я не знаю, когда началась эта ненависть, но помню все периоды, как она росла.

Сперва, когда мне еще было примерно пять лет, они друг друга называли ласково: Кап. Я как-то спросил, и мне объяснили, что это от слова «капик». То есть «обезьянка». Мне понравилось, что у меня родители обезьянки. Хотя на обезьянку был больше похож папа. У него была волосатая грудь. Они так ласково звали, звали друг друга, а потом это слово исчезло, и в папин адрес осталось «Сергей». Мне это тоже нравилось: вроде как в доме два Серёжика. Дело в том, что мама любила это имя, и папа в молодости, когда ее клеил, соврал, что его зовут Сергеем. И она его долго так называла. Но так как отец ее «подло обманул», она назвала Сергеем меня. И моего брата, которого я не видел. Это отдельная история.

Так и пошло: мама папу называла Сергеем, пока их отношения окончательно не превратились в ад, и она вдруг не назвала его по паспорту: Даниел.

Это было шоком для нас с сестрой. Мы поняли, что это неспроста – так внезапно, разом. Она имя «Даниел» произносила как-то так грубо, что всегда прослеживался подтекст. Типа ты для меня уже не Кап и не Сергей. Ты ленинаканский плебей, сын Вардануш из Вана, Даниел – и все! Вот что мы с сестрой читали под этим грубым «Даниел». Папа это принял спокойно: Даниел так Даниел.

Мать говорила даже не «Даниел», а «Данэл». Без «и». Так как-то еще грубее получалось.

Сергей, или Кап, не мог тридцать лет ходить перед женой в трусах, откуда иногда вываливалось содержимое, не мог бросать бычки в унитаз, не мог при ней пукать, тем более если дети над этой мерзостью смеются, не мог чавкать, когда ест, не мог постоянно устраивать сквозняки, которые мать не выносила. Настоящий мужчина Сергей, или Кап, должен был водить ее в кино, как муж ее подруги Жоржеты. Романтично гулять с ней под дождем, как муж ее другой подруги, Офелии. И дарить ей цветы на Восьмое марта, как все нормальные мужчины Советского Союза.

Глупый праздник. Кроме того, что мы должны были девочкам в школе дарить всякую хрень в виде открыток и фантиков, поздравлять маму, бабулю Лизу, сестру, еще надо было при встрече с соседскими женщинами-коровами говорить стандартные слова: «С Восьмым марта вас, тетя… Мотя».

В детстве мне мама об этом празднике напоминала, и мне это нравилось. Я дарил ей камни, пустые спичечные коробки, чтобы она там прятала свои украшения. Но когда мне было уже тринадцать, пятнадцать… это стало сущим адом. Какая-то идиотская обязанность. Я, конечно, извиняюсь, но если женщина к этому празднику относится как к чему-то сакральному, как это делают до сих пор женщины моего возраста, значит, просто с ней не спит муж. Эту формулу я вывел, когда начал понимать, что такое женщина. Часто женщины говорят, мол, все дни для мужчин, дайте и нам хотя бы один день. Это просто глупость. Но не будем об этом.

Скандалы с каждым днем становились все невыносимее, и мне просто оставалось срочно вырасти и замкнуться.

Но впереди еще была школа. А это тоже отдельная история.

Как-то мы с сестрой проснулись после очередного скандала. Папа был на работе. Я уже учился в первом классе, но в школу не пошел. Мама еще не встала. Мы с сестрой сначала не стали ее будить: пусть спит себе спокойно, набирается сил для следующего скандала. Но уже было где-то три часа дня, и мы вошли в ее комнату. Мама не двигалась, но дышала. Слабо дышала. Я подошел и начал ее будить. Она не просыпалась, нам с сестрой показалось, что она уже не дышит. На полу валялась какая-то склянка. Мы стали орать, пришел отец, приехала скорая помощь, маму забрали в больницу.

На следующий день отец привез ее домой. Велел, чтобы мы маму обняли и сказали, что мы ее любим и не хотим, чтобы она умерла. Мама долго ничего не говорила, а потом сказала:

– Зачем вы вызвали скорую? Я хотела умереть.

И я понял, что это все из-за папы. Потому что она не должна была его встретить. Она должна была поехать в Москву и поступить во ВГИК, там бы она встретила Олега Стриженова и вышла бы за него замуж, была бы счастлива с ним. С нормальным мужчиной. А не с этим бревном! Да он еще и лезет драться, когда она ему говорит об этом.

Кстати, Стриженова она ставила мне в пример, когда я уже был известным в Армении актером:

– Вот каким должен быть актер, не то что ты. Клоун! Стареешь – не растешь. Как можно со сцены говорить такие пошлости, какие говоришь ты?! Сцена – это святое место, она не для плебейства. В этом ты превзошел даже своего покойного отца. Ненавижу Ленинакан!

Представляю, что бы с ней было, если бы она прочла эту книгу. Слава богу, не успела.

Море

Мама и папа приехали из Африки, и папа купил белую «Волгу». Внутри два дивана: спереди и сзади. Руль большой, с железным обручем, сигналом, а посередине, под красным стеклом, – золотой олень. Такой же олень, только серебряный, на капоте.

В один прекрасный день мы решили поехать всей семьей на море, в Пицунду. С нами еще был папин друг на бордовых «жигулях» и тоже с семьей. С ними были девочка и маленький мальчик, даже меньше, чем я. С мальчиком я не общался, он еле говорил, а девчонка постоянно меня дразнила потому, что у нее что-то есть, а у меня чего-то нет, притом неважно что. Просто есть, и все! Я нервничал и ненавидел ее – у нее вечно в руках было что-то, чего у меня в этот момент не было. Она была ужасна!

Ехали они впереди. Мама говорила, что «жигули» более изящная машина, а «Волга» уже не в моде и на ней ездят только рабизы и плебеи. И я понял, что эта машина тоже ленинаканская, как папа. И что как только мы приедем обратно, папа «Волгу» должен продать и купить «жигули». Отец протестовал и говорил, мол, «жигули», то есть «фиат» – так их сперва называли в СССР, – игрушка по сравнению с «Волгой», и на «Волге» ездит даже министр и все ЦК. Важное слово было это какое-то ЦК. Но маму это не интересовало, она говорила, что у нас в Армении в ЦК тоже одни рабизы и взяточники, не то что в Москве. А «жигули» более интеллигентная машина, и все! И очень естественно, что отец этого не понимает, потому что у него нет вкуса, и мама за него вышла случайно.

Мы с сестрой всю дорогу лежали на заднем диване-сиденье «Волги», иногда я поднимался под заднее стекло машины и удобно там помещался. Но меня все время оттуда спускали вниз. По дороге было много коров и баранов. Сестра говорила, что я похож на барана, а я ее сравнивал с коровой. Это всех веселило. Словом, мы доехали до Черного моря.

В Пицунде у нас был коттедж, маленький домик, и мы там жили. Каждый день мама подсовывала мне книгу – не помню, как она называлась, но, кажется, что-то про молодую гвардию. Книга про войну, с ударениями на каждом слове, и я должен был читать в день одну страницу, чтобы меня пустили на пляж. Однажды утром я громко прочел по слогам очередной абзац, и мы с мамой и сестрой спустились к морю. Гага боялась воды, я немного барахтался, но в тот день в воду не полез. В это время по телевизору транслировали футбол, и пляж был пустой. Они вдвоем полезли в воду, и мама стала поддерживать Гагу под живот, чтобы та научилась плавать. Сестра была похожа на окаменелое бревно с тонкими веточками, и эти веточки иногда били по воде, брызгая маме в лицо.

И вдруг они обе падают, и я их больше не вижу. Через секунду появляются. Потом опять исчезают, потом опять появляются и что-то кричат. Потом опять их не вижу… то есть вижу, они снова кричат:

– Позови папу!

И я понимал, что происходит что-то неладное. Это было в пяти метрах от берега. Они то падали, то поднимались и орали «позови папу!» Я стоял как вкопанный и не мог пошевелиться, было страшно, и я до сих пор не понимаю, почему я просто стоял и смотрел, как они тонут. На пляже было пасмурно и пусто, да еще и футбол… Издалека слышались крики болельщиков у телевизора. Мама и сестра тонули. Я смотрел. Это продолжалось и продолжалось. Я хотел, чтобы все закончилось, но ничего не делал для этого. Стоял, как пальма.

Вдруг появилась пара парней, они зашли в воду и даже не вплавь, пешком подошли к маме и сестре, взяли их на руки и вынесли на песок. Говорили они быстро, на неизвестном мне языке. Наверное, это были грузины. Их обеих уложили на песок, сестра уже пришла в себя и заплакала, а маму хлестали по лицу, пока она не начала что-то кричать. Грузины еще постояли и ушли.

Меня потом часто спрашивали, почему я не позвал папу. Мне нечего было ответить тогда, да и сейчас тоже. Стоял себе, и все.

Через пару дней мы вернулись в Ереван. Машина остановилась у подъезда, все взяли тяжелые чемоданы, дед спустился, чтобы помочь, я взял свой рюкзачок, а мама – камень. Она его прихватила с пляжа по приказу бабули – для солений. У нас принято камень класть на соленья, чтобы они прессовались. Этот камень весил килограммов пять, и мама его держала двумя руками вместе с сумочкой. Нас приветствовали соседи и говорили, что мы превратились в негров. Уже на нашей площадке нас встретили тетя Марго со своей соседкой по коммуналке Шушик и бабуля Лиза. Эту Шушик никто не любил. Говорили, что она одинокая и потому очень злая. И у нее противный злой глаз. Сглазит все что угодно и кого угодно. Я часто смотрел ей в глаза и ничего противного там не видел. Глаза как глаза, просто слезятся, как у бабули Лизы. Шушик нас тоже поприветствовала и сказала:

– Ой, Нелли-джан, какой хороший камень для солений ты принесла. Молодец, настоящая хозяйка, не поленилась, притащила за тысячу километров. В Армении таких камней нет, только на море такие гладкие.

Пока Шушик хвалила камень, он раскололся на две части, и те остались у мамы в разных руках. Все замолчали. Шушик стало неудобно, она опустила голову и ушла к себе в комнату. Бабуля перекрестилась. Марго прошептала ей вслед короткое проклятье и добавила:

– Ведьма! Даже камень треснул!

Я тогда ничего не понял. Только узнал проклятье тети Марго. Так шептала моя бабушка из Ленинакана за мамой, когда та проходила мимо нее.

Ремонт

Бабуля Лиза и дед Айк целыми днями говорили, что скоро вернутся из Африки мама и папа. Гагу постоянно ругали за тройки. Бабуля хлопала себя по коленкам каждый раз, когда Гага показывала ей дневник.

– Божье наказание, что я скажу Неллик? Одни только тройки и двойки!

Меня же все время пугали, что если я буду плохо себя вести, то они об этом расскажут маме и она меня накажет. В общем, весь род готовился к приезду специалистов по обучению и воспитанию африканских негров. И в один прекрасный день дед зашел домой и объявил:

– Надо быстро сделать ремонт!

Бабуля с подозрением посмотрела на спутника жизни и выразила сомнение:

– А мы успеем? Дом весь разваливается. Тронешь стены – потолок рухнет.

Дед Айк с важным видом заявил, что стены трогать не будет, их надо только немножко побелить.

Наутро пришла бригада рабочих из двух дядей. Они переоделись, обвязали головы платками, сделав узелки с четырех сторон, притащили стремянку и начали отдирать старый ремонт сталинских времен. Хорошая вещь ремонт, подумал я. Они сперва мочили потолок большой кистью, потом соскабливали шпателем старую краску, оставляя белые борозды. Все это пахло свежей известью. Запах мне нравился, я брал соскобленную массу старой краски в руки. Она была холодная и мягкая. Потом стены и потолок начали «починять» и выравнивать замазкой.

Как-то рабочий пришел один – его напарник задерживался. Он попросил деда Айка помочь. Дед рьяно согласился. Он переоделся в старую одежду, обул старые ботинки и встал, как солдат перед входом в Мавзолей Ленина. Его лицо выражало готовность сделать все, что ему прикажут.

Рабочий забрался на стремянку – кстати, потолок сталинского дома был четырехметровым – и дал в руки деду Айку цинковый таз с замазкой. Потом он попросил его подняться на две ступеньки и держать таз над головой, чтобы он мог брать из него шпателем массу. Дед полез и таз поставил на голову. Рабочий брал оттуда замазку и ровнял потолок, ловко орудуя шпателем. Потом посмотрел на деда и сказал:

– Дядя Айк, вот так и стой, и не вздумай смотреть вверх – замазка может попасть тебе в глаз.

Дед Айк согласился. А чего ему наверх смотреть? Что он там не видел? Он все повидал на своем веку, большего не надо. Пока дед перечислял, что он видел, рабочий ловко справлялся с делом, стоя на стремянке так, будто он там родился – прямо на последней ступеньке под самым потолком.

Я сидел в углу и наблюдал. Дед не выдержал и стал иногда выглядывать из-под таза. Как только он опять прятался под таз, то смотрел на меня, подмигивая, мол, видишь, Серёжик, ничего особенного в этом нет. Время шло, содержимое таза кончалось. Мне стало скучно, и я решил пойти к бабуле Лизе на кухню. Но как только вышел в коридор, раздался грохот, раскатистый такой. Я понял, что что-то случилось. Тем более дед закричал свое традиционное:

– Лиза!

Бабуля влетела в комнату быстрее, чем я. Дед лежал на полу в обнимку с рабочим, тазик валялся неподалеку, и вокруг – замазка. Глаза деда Айка тоже были все в замазке, а рабочий с непонимающим видом начал оправдываться перед хозяйкой:

– Я случайно, я просил не смотреть наверх, известь прямо в лицо попала, я ни при чем.

Все это было очень забавно, тем более что дед не видел из-за замазки бабулю Лизу и все продолжал орать:

– Лиза! Лизик! Ты что, оглохла?

Бабуля подошла к нему как ни в чем не бывало и стерла замазку с глаз своим фартуком. После этого дед поднялся и начал орать на рабочего, что тот не умеет работать с замазкой. Рабочий предложил дедушке Айку мазать замазку самому, если тому не нравится, как он работает. Все это продолжалось до тех пор, пока бабуля Лиза не подпрыгнула на месте так, как она прыгала, когда взбивала гогли-могли, и не пропела фальцетом:

– А ну-ка, за работу! Через неделю Неллик приезжает, вы что, хотите меня опозорить?!

Все по команде встали на свои места, рабочий поднялся на стремянку, и к этому времени пришел его помощник. Деда оставили в покое.

Так вот, ремонт был добит за неделю. Старый ушел вместе с царапинами, впадинами и сорокалетней грязью – ее сменила новая голубая краска. С разноцветными брызгами и разными узорами. Было очень красиво, но, по мне, чего-то не хватало. И я понял чего!

Дом еще пах сырой известью и краской. Я достал из Гагиного шкафа листочки бумаги и начал на них рисовать человечков, кораблики, солнце. Качество рисунков меня не интересовало, главное было нарисовать побольше. Когда рисунков стало штук десять, я перешел к следующему шагу. Надо было проникнуть на балкон.

Бабуля на кухне лепила свои фирменные вареники: аккуратно вкладывала в белое тесто вишенки и делала из него маленькие пирожочки, чтобы бросить в кипяток. Пирожочки все были размером с пельмень и настолько одинаковые, будто их делал станок на заводе. Я прошел мимо нее на балкон, стибрив по пути вишенку и получив суровый бабулилизинский взгляд.

– Вишенки я по счету кладу, сколько можно говорить, не ешь их! Я собьюсь.

Она так ревниво относилась к количеству вишенок в варениках, как будто бы если на одну вишенку в варенике было меньше, то ожил бы Сталин и ее сослали бы в Сибирь.

Я прошмыгнул на балкон, взял из дедова шкафа большие гвозди и молоток. Бабуля Лиза настолько была занята варениками, что не заметила, как я вернулся обратно в квартиру.

Войдя в комнату, убедился, что дед наглухо спит в спальне. И приступил к работе. Все мои картины были прибиты к стене! Я не боялся, что дед проснется и не выйдет сюрприза: он всегда спал так, как будто у него клиническая смерть. Окончив работу и полюбовавшись на свою выставку, я решил деда разбудить. Я представлял, как меня похвалят за красивые картины, и как это хорошо, что я тоже принял участие в ремонте. Ну а мама как обрадуется, когда увидит! Я захлебывался от этих мыслей. Мне не терпелось разбудить деда Айка.

– Деда, деда! – теребил я старика.

Наконец он нехотя открыл глаза. И спросил:

– Чего тебе, балик-джан?

– Посмотри, что я сделал!

И потащил деда Айка в столовую. Она все еще пахла известью, и окна были открыты, чтобы краска окончательно высохла. Дед вошел, посмотрел на стены и превратился в швабру. Он не мог ничего сказать, а затем открыл рот и заорал:

– Лиза!

Я не ожидал, что ему настолько понравятся мои картины. Дед продолжал стоять по стойке смирно, сжав кулаки, и кричал:

– Лиза, посмотри, что он сделал!

Моему счастью не было предела: никогда еще дедушка Айк не давал такой оценки моим рисункам.

Через минуту влетела бабуля Лиза с подносом. На нем дымились вареники. Она посмотрела на белого деда Айка. И с подноса посыпались белые вареники и заскользили по крашеному полу. Я пожалел вареники. Они были похожи на рыбок, которые вываливаются из разбитого аквариума и бьются об пол. Я начал подозревать что-то неладное. И на всякий случай заревел. Бабуля Лиза взяла меня на руки и сказала, что я настоящий художник и она обязательно мои рисунки покажет маме. Дед Айк пообещал мои картины к Сарьяну в музей занести, чтобы тот сдох от зависти. А затем вышел и шваркнул дверью. Я даже не знал, верить ему или нет.

Африка

Дедушка Айк сел вместе с нами в поезд. Едем в Москву: я, мама и дед. В поезде я прыгаю то на верхнюю полку, то на пол… И так – двое суток. Какая-то тетка из соседнего купе спросила меня:

– Мальчик, а куда ты едешь?

– В Африку! – уверенно ответил я.

– Ой, какой у вас забавный внук, – сказала тетка деду.

Он посмотрел на нее и заявил:

– Да, женщина, ребенок с мамой едет в Африку. Я решил их проводить в Москву на самолет!

Женщина посмотрела на деда неуверенно. Потом, когда уже дед с ней поближе познакомился, рассказал про Второй Белорусский фронт и свою контузию первой степени, она начала верить каждому его слову.

В общем, в Москве мы попрощались с дедом Айком и сели в самолет ИЛ-18. С пропеллером! И полетели в Африку к папе. Он вылетел в Могадишо раньше нас на месяц, чтобы присмотреться, не опасно ли ехать туда маме с ребенком. Летели мы шестнадцать часов. Как только самолет взлетел, вся романтика закончилась. Пропеллеры так ревели, что я старался их перекричать. Уши болели, я был полностью разочарован и умолял маму немедленно выйти из самолета. Вот в поезде ехал себе спокойно, гулял по вагону – а тут! Туда нельзя, сюда нельзя. То тошнит, то черт знает что. И неимоверный гул пропеллеров. Реактивных самолетов тогда не было.

Часов через десять мы приземлились в городе, который назывался Ходейда. Это страшное имя я запомнил. Где-то почти на Африканском континенте, но до папы в Сомали пока еще было далеко. Это была экстренная посадка. В Сомали началась революция. Это мне мама рассказывала потом, когда я начал вообще что-то соображать. А тогда мне было все равно. Просто мы летели к папе, и нас в Ходейде тормознули на пару суток. Для нашей же безопасности, как говорила тетя-стюардесса.

Мы с мамой вышли из самолета, было очень душно. Такое ощущение, будто меня купала бабуля Лиза. К нам подошли черные военные люди. Я громко спросил маму:

– Мама, это негры?

Мать мне заткнула рот, и нас отвезли на автобусе в гостиницу. В гостинице она сидела у окна и все время смотрела на улицу. К нам вошел опять черный мужик в чалме и в белой длинной юбке; вежливо раскланиваясь и глядя в пол, он что-то предложил маме по-английски. Мама отказалась, он вышел. Как потом выяснилось, он просто хотел включить кондиционер. Мама не знала, что это такое, и отказалась на всякий случай. В комнате было душно. Потом принесли обед, мама достала еду из сумки и запретила мне есть то, что лакей принес на подносе. Сама она потом два дня не ела вообще, чтобы моя еда не кончилась. А меня кормила тем, что ей собрала в дорогу бабуля Лиза.

А та положила кроме бутербродов гречку, манную крупу, макароны, рис и туалетную бумагу. Ну так, на всякий случай. Бабуля Лиза с беспокойством говорила:

– Черт знает куда едешь с ребенком, даже страшно подумать! Не корми его африканской пищей!

Логика у бабули Лизы была железная. Мы ехали туда на год.

Из номера выходить нам не разрешали, и мы сидели в отеле несколько суток. Как потом рассказывала мама, даже звонить было нельзя.

Через несколько дней мы опять сели в самолет и полетели в Сомали. Нас там встретила черная машина. И к нам на трап поднялся какой-то белобрысый дядя. Мама говорила, это был сам консул СССР.

Он вежливо нас поприветствовал. Мама сразу спросила, где папа. Консул ответил, что ждет нас дома. В стране комендантский час, потому его не пустили в аэропорт нас встретить.

Наконец мы доехали до нашего дома, где нас ждал папа.

Это был особняк с балконом-верандой, с пальмами и банановыми деревьями. Папа вышел навстречу, обвязанный простыней, как местный житель – не хватало только чалмы, как у того лакея в гостинице. Было очень жарко. Он меня взял на руки, и мы вошли в дом.

Все окна были закрыты металлическими сетками от насекомых. Мама их очень боялась, особенно летучих тараканов. От них никакие средства не помогали, они все равно как-то появлялись в доме. И сразу взлетали, когда в комнате включался свет. Воду из крана пить было нельзя. Все фрукты мыли с мылом. В стране была эпидемия холеры, даже кто-то из советского посольства успел умереть. Мы выезжали из дома только на посольской машине, ходили только в посольство и на пляж при нем.

У меня там был трехколесный велосипед, бананы, фанта и жвачка! Фанта и бананы – вкус детства. Могучая ядерная держава СССР, наверное, эти продукты считала излишней буржуазной роскошью. Не было даже жвачек и туалетной бумаги, и фанты с бананами тоже не было. А здесь – хоть жопой жри. В посольстве устраивались разные праздники, показывали кино и играли в бильярд.

Я любил и наш домашний двор. Там была свобода. Из ереванской бабулилизинской квартиры я попал в райский сад, который напоминал джунгли из мультика «Маугли». Мать постоянно ходила за мной, чтобы меня не укусила змея. Но удержать дома не могла.

Однажды двухметровая змея залезла к нам в гараж и отложила там яйца. Меня туда не пускали. Папа вызвал специальных людей, они вооружились какими-то палками и начали доставать змею из гаража. Она была огромная. И кричала. Так странно, я никогда впоследствии не слышал и нигде не читал, чтобы змеи кричали, даже мама удивилась. Змея кричала, как женщина, я это помню. В общем, ее положили в большой мешок и унесли.

Во дворе у нас жили три собаки: сын Каштан, мать Рыжик и отец Джеби. Это была семья. Собак я не боялся и вечно с ними играл. Во двор приходили и обезьяны, которые постоянно этих собак сводили с ума. Крали у них пищу и дразнили. Однажды мама выбежала из ванной комнаты почти голая, а мы с отцом были в столовой. Мама начала кричать, что какой-то негр на нее смотрит в маленькое окно в ванной. Отец спокойно сказал, что это, наверное, обезьяна, они часто заглядывают в окна. Потому сетку на окнах надо было всегда держать закрытой.

Мы выскочили во двор. Там макаки заорали и полезли на дерево. У них был красный зад и голубые яички у самцов, и еще – невыносимый характер. Они срывали с веревки мамину стирку, рвали ее в клочья и дразнили маму, размахивая клочками папиных трусов. Они крали остатки со стола на балконе, если мы на секунду задержались с уборкой после трапезы. Писали на коврик перед дверью. В общем, жизни от них не было. Но я у них научился лазить по деревьям, как Маугли. Работники посольства часто так меня и называли.

Однажды я до смерти испугал бабулю Лизу. Как-то после Африки мы на проспекте Ленина встретили ее подругу, ну и бабуля пустилась в разговорный марафон минут на сорок пять. Мне стало скучно, и я полез на дерево. Бабуля закончила свой марафон и вспомнила, что у нее был внук.

– О господи, ребенок пропал. Милиция! Серёжик!

К бабуле подошла милиция и обнаружила меня на макушке клена.

– Вон ваш Маугли, женщина, успокойтесь.

Когда мне приказали немедленно спуститься, я спрыгнул и сказал:

– Что вы от меня хотите? Мой нос? Вот, возьмите, – я его аффективно «оторвал» и предложил собравшимся. Это всех рассмешило, что меня рассердило, а бабуля от счастья расплакалась.

Эту историю бабуля Лиза рассказывала всем до самой смерти, раз сто. Ее уже все знали наизусть. Как я оторвал свой нос и предложил его всем. И чем больше бабуля старела, тем чаще повторяла ее. «Вот вам мой нос!»

Бесплатный проезд

Как-то я вышел на балкон и увидел посреди двора, на дорожке, большой овальный гладкий камень. Странно, раньше его там не было. Я спустился к нему. На камне были нарисованы ромбики, и он блестел. Я подошел поближе, камень зашевелился, выставил чешуйчатые лапы, потом высунулась змеиная голова, зашипела, и камень сделал несколько шагов к саду. Я испугался и убежал. На мой крик вышел папа. Я кинулся к нему. Папа сказал, что это наша черепаха, она тут живет, просто не так общительна, как обезьяны и собаки.

Я был в шоке от ее размеров. Голова была страшная, вся в морщинах, как лицо ереванской соседки Марго. Папа сказал, что эта черепаха добрая и может за кусочек манго нас прокатить по саду. Он встал на нее и слегка ударил по панцирю ногой. Черепаха опять высунула голову и пошла по двору. Я тоже на нее встал. И она опять пошла. Когда на ней стоял только я, она шла побыстрее. Я весь день заставлял ее катать меня. С манго она ходила охотнее – это было ее любимое блюдо. Стоило лишь бросить кусочек за пару метров перед ней. Ну еще бы, за манго и я бы все что хочешь сделал. Черепаха ела очень противно, чавкала, но я уже к ней привык. Мы подружились. Она меня больше не боялась и не пряталась в панцирь. Я мог кататься на своем друге, не прилагая особых усилий. Это вам не трехколесный велосипед в посольском дворе, который я еле педалил.

Папа говорил, что ей сто лет! И она еще всех переживет. Папы и мамы уже нет. Интересно, жива ли еще черепаха? Кто знает.

За забором у нас жила итальянская семья – мальчик и девочка с мамой и папой. Мои родители с ними здоровались, но не общались. И мне запретили ходить к ним. Как потом выяснилось, на инструктаже в Москве нашим гражданам запрещали заводить знакомства с европейцами и местными жителями. Наши просто ходили преподавать в школы русский язык, и все: никаких общений и знакомств. В магазины можно было ходить, и мама часто с русскими тетями ходила в итальянские магазины покупать, как они говорили, золотишко. Но с соседями почему-то общаться было нельзя. Они могли нас заразить тлетворными идеями западной культуры.

Смуглый итальянец раздевал своих детей догола и направлял на них шланг с холодной водой, дети визжали под струей. Я смотрел на них украдкой из-за забора, особенно на девочку. У нее было что-то не так, как у меня, чего-то не хватало. Ну, потом соседка Рузан меня просветила.

Как-то маме предложили взять под руководство хор военных моряков: у мамы было музыкальное образование, и она согласилась на добровольных началах. В посольстве начались репетиции, и мама меня брала с собой. «Ленин всегда живой, Ленин всегда со мной», – пели задорные моряки, и я радовался: этот Ленин прямо как Дедушка Мороз, добрый и детей любит. Как мой дедушка. Я тоже пел эту песню, и все говорили, что у меня абсолютный слух. Мама очень этому радовалась, но на музыку меня не отдала. Она говорила:

– Все! Хватит! Я отмучилась с твоей сестрой, сольфеджио за нее сдавала. Лучше стань учителем русского языка и литературы, как мы, а не музыкантом.

Так и не оправдал я ее надежд – стал «шутом гороховым», как она меня ласково называла до конца своих дней.

Хор был готов, и нас с мамой пригласили на военный советский корабль, на концерт моряков. Дирижером была мама. У трапа к кораблю в порту меня подхватили моряки и передали, как передают кирпичи на стройке, наверх по лестнице на палубу. Мама, наверное, поднялась сама. В общем, я оказался на корабле – большом, как целый город. Впереди океан, а сзади берег. Берег качался, океан тоже. А потом начался концерт. Все песни я уже знал, меня сильно тошнило. Мне сказали, что у меня морская болезнь. Я сразу представил, что сейчас мне дадут касторку или еще какую-нибудь гадость в виде лекарства, которое обычно давали, когда я болел, и я начал блевать. Матросы смеялись. Мол, ничего, бывает. А я хотел домой!

Кабан

У мамы была бурная жизнь – она преподавала, дирижировала и воспитывала. Отец тоже преподавал местным русский язык, но из хобби у него был только бильярд. Кстати, он очень хорошо играл. Даже когда наши переехали в Лос-Анджелес, папа и там играл в бильярд. И говорят, опять неплохо, несмотря на преклонный возраст. Они уехали туда из Армении, когда им было уже за семьдесят. Папа умудрялся везде, где бы мы ни были, найти бильярдный стол и часами тренировался, даже если партнеры все проиграли и устали.

Но вдруг в один прекрасный воскресный день папа пришел домой, мы с мамой сидели на веранде под пальмами. Он сказал, что идет с русскими летчиками в джунгли на охоту. Мама удивилась, раньше к этому у него не было интереса. Я тоже намылился и сказал, что иду с ним. Мама мне напомнила про бармалеев, которые живут в Африке и едят маленьких детей, и я сразу отказался от этой мысли. Вообще в СССР было принято детей пугать. Это был такой метод воспитания. Ну типа косточку от вишни глотать нельзя, а то в животе вырастет дерево. Нельзя не слушать родителей, они могут умереть. Нельзя маленьким спускаться во двор, тебя украдут и сделают из тебя мыло. Нельзя трогать письку, она высохнет и отвалится. И все в этом духе. И вот теперь мама напомнила про бармалеев. Я смирился. Жить хотелось очень.

За папой приехала посольская машина, и они укатили. Вечером они вернулись, и папа попросил маму привязать собак. После этого он и еще четыре мужика внесли в ворота что-то очень большое и положили на землю. Обезьяны закричали и исчезли.

На земле лежал большой коричнево-черный монстр. У него были желтые клыки, вздутый живот, и на животе видна была рана с запекшейся кровью. Я спросил, что это. Мне сказали, что пуля попала в живот, и это кровь. Странно как-то, а почему она желтовато-черная? Я ведь знал, что кровь красная. Мне сказали, что в Африке все черное, и засмеялись. Я поверил. Я не знал, что кровь на воздухе чернеет.

Мама убежала в дом, сказав, что она эту гадость есть не будет: туша воняла навозом. Мужики обрадовались, как неандертальцы, что им больше достанется. Кабана повесили за ногу на дерево, папин друг взял нож и разрезал монстру брюхо. Оттуда хлынули в ведро кишки и черная кровь сгустками. Смотреть на это было и противно, и страшно, но я смотрел. Ведро переполнилось содержимым живота монстра, и все потекло на землю. Собаки сходили с ума, обезьяны опять появились и начали визжать. Мужики не обращали на них внимания и вырывали из брюха длинные сосиски кишок, зеленоватые и противные. Потом что-то круглое выпало оттуда, как тяжелый мешок. Мне сказали, что это желудок. Все это воняло, и вдобавок появились еще и мухи. В Африке они не такие, как у нас в Ереване, у бабули Лизы на кухне. Они огромные и разные по размерам. На деревьях с обезьянами расселись черные как смоль вороны и стали зловеще каркать. Мужики отбивались от мух и проклинали ворон, но вороны были наглые и начали слетать на землю и требовать мясо. Папа их отгонял. Мама крикнула мне из окна, чтобы я немедленно бежал домой, а то меня унесут вороны. Я окончательно испугался и убежал к маме. Папа с друзьями смеялись.

Кабан превратился в кусочки мяса, кишки съели собаки и довольные вороны, обезьяны опять спрятались. Они ждали, когда мы сядем за стол.

Разожгли костер. Я очень любил шашлык и сейчас люблю, но противнее того мяса никогда ничего не ел. Оно было тугое, как резина, и кислое на вкус. Мама мне сварила гречку, которую положила в дорогу бабуля Лиза. Бабуля меня часто кормила гречкой, и я вспомнил ее, мне стало грустно. Хотелось к ней и к деду Айку в Ереван.

Айгедзор

Когда мы вернулись из Африки, то переехали на новую квартиру на улице Айгедзор. Бабуля Лиза и дед Айк остались у себя дома доживать свою старость. Таксисты улицу Айгедзор называли улицей миллионеров. Наш дом стоял над Разданским ущельем. Балкон смотрел прямо на реку, а внизу росли абрикосовые и тутовые сады. С этого момента, как только мы переехали, меня стали пускать во двор. Мне уже было шесть лет. Оттуда я и пошел в школу.

Дом был пятиэтажный. Там жили шишки, так говорила бабуля Лиза. Я понял, что шишки – это люди, которые работают в министерствах и в ЦК. Папе тоже дали в этом доме большую квартиру, и я понял, что папа тоже шишка. В доме жил прокурор республики, всякие начальники, должностные лица из правительства. Мама их всех тоже называла рабизами. Для нее рабизы и плебеи были все, кто не говорил по-русски, имел армянское образование, не знал русской литературы. Наши записались на квартиру в этом доме, еще когда мне был один год. И так как отец был одним из замов министра просвещения, им полагалась элитная квартира с шишками.

Дом был длинный, и со стороны Разданского ущелья первый этаж был подсобным. Нежилым. Предполагалось сделать там магазин, но для него оказалось достаточно маленькой части этого этажа, а большая осталась пустой. Там гулял ветер, запахи костра и человеческих экскрементов. В этом месте я проводил несколько минут в день.

Как-то я заметил, что на стенах углем нарисованы эротические рисунки. Это меня очень заинтересовало. В углу помещения, вытянувшись, лежала дохлая собака. Я знал, что дворовые собаки уходят умирать куда-нибудь в укромное место. Вот и она пришла сюда и погасла. В середине огромного помещения были угольки от маленького костра. Вонища стояла невероятная: кроме мирно гниющего животного там были многочисленные какашки, оставленные случайными прохожими. Я заметил, у нас в городе нет темного места, где бы не лежала какашка, аккуратно прикрытая бумажкой. Такое ощущение, будто какашки сами прикрываются бумажками, чтобы не замерзнуть на сквозняке или быстрее подсохнуть. А может, они специально прячутся, чтобы ты на нее наступил, не знаю. Я всегда осторожно заходил в это место перед тем, как спуститься в ущелье на рыбалку с ребятами, и меня интересовала динамика происходящего в этом загадочном помещении.

Каждый день на стенах появлялись все новые рисунки. Я тогда не знал, что в мире существует древняя наскальная живопись, но когда уже взрослым увидел подобное на скалах Армении, сразу мысленно переселился в детство. Только рисунки в Айгедзоре на бесцветных гладких стенах были настоящим искусством, я еще мальчишкой на них заглядывался. Они будоражили мою фантазию. Я каждый раз ждал новых произведений и мысленно требовал их от неизвестного художника. Немым свидетелем его деяний был труп собаки. С каждым днем у нее все больше прорисовывался скелет и белые красивые зубы. Я уже привык к запаху и оставался там все дольше, разглядывая новые групповые эротические импровизации. Но на всех картинах не было лиц. Головы автор не рисовал. Да и зачем это? Я его понимал. Мы, когда были мальчишками, смотрели только на те части девушек, которые художник изображал на стене, и пытались представить их через одежду. Ну, лицо, конечно, было важным, но не более, чем все, что женщина имела ниже лица.

В это помещение никогда не заглядывали наши дворовые подруги, а мальчишки заходили туда только справить нужду. Я там этого не делал. Наверное, это было таким проявлением уважения ко всему, что там творилось. Не знаю.

Через несколько лет помещение заколотили, стены покрасили и сделали там какой-то склад. Но снаружи до сих пор есть надпись, которую я сделал в детстве. «ЁЖ». Почему и когда я это написал, не помню. Но это единственное, что осталось от того времени.

Я любил наш новый дом не меньше, чем бабулилизинский в центре города. Там была свобода.

Мама постоянно ругалась с папой, потому что после работы за границей он мог бы записаться на квартиру в Москве, но отец решил остаться с плебеями в Ереване. Слава богу, хотя бы не в Ленинакане.

Отец говорил:

– Когда я куда-то лечу на самолете, если есть возможность лететь не через Москву, то я выберу именно этот рейс!

Не знаю, почему так отзывался о Москве специалист русского языка и литературы. Коммунист. Наверное, назло маме. Она всю жизнь мечтала жить в Москве, но ей не повезло с ленинаканским мужем, который дальше своего носа ничего не видит.

Вечерами до балкона доносились журчание реки, хор лягушек, а поздно ночью это все сливалось с пением соловьев. В девяностые годы, после развала СССР, в Разданском ущелье понастроили ресторанов-купе для удовлетворения гастрономических и половых потребностей граждан независимой Армении, и оттуда понеслась мелодичная турецко-персидская музыка с армянским текстом. Соловьи улетели, лягушки передохли, наверное, а речка с древним урартским названием Зангу превратилась в поток из канализации и мусора. Под утро в ресторанах начинали петь в микрофон и ругаться наследники древней культуры Армении. Сразу было видно: в них течет кровь Нарекаци и Месропа Маштоца. После, наоравшись в микрофон, они начинали стрелять друг в друга. Тут ты понимал, что в них сидит дух Вардана Мамиконяна – только слонов, блядь, не хватало для полной картины.

Развал страны, война, землетрясение и нищета – не лучшее состояние для генерации добра и вкуса. В таких случаях оживает генетический мусор и всплывает вместе с национальным дерьмом, оставшимся нам в наследство ото всех, кто нас насиловал, убивал, грабил и унижал. Но это совсем другая история.

В общем, эту порнографию человеческой души я наблюдал, пока мы не продали эту квартиру и не разбежались всей семьей по миру.

Мама, как только мы въехали в новую квартиру, купила себе арабскую роскошную мебель. Это было ужасно. Но это я понял, когда совсем вырос. Королевский вкус методиста русского языка и литературы Нелли Гайковны формировался годами. Я знал, что мама любит золото и роскошь, вся ее жизнь была посвящена зарабатыванию и накоплению вещей. Но окончательно он проявился в Айгедзоре. Мама устраивала вечеринки с родственниками и подругами. При всем при том она была щедрая и очень любила дарить подарки, даже золото. Этого добра мама привезла из Африки, наверное, около килограмма. Золото там было дешевое и, как мама говорила, очень высокой пробы. После скромного дома бабули Лизы с чехословацкой мебелью, круглым столом, черным пианино «Комитас» и общим коммунальным коридором я вдруг попал в дом Людовика Шестнадцатого с золотыми занавесками и тяжелой мебелью в стиле рококо. Да еще из Африки мама привезла всякую экзотику. Мангустово чучело со змеей – оно пылилось на пианино «Петрофф», – всякие ракушки, маски. В углу к потолку папа подвесил рыбу-шар. Колючее чудище смотрело стеклянными глазами и качалось на сквозняке, как дирижабль. В общем, не дом, а живой уголок. Были такие в советских школах. С чучелами разных диких зверей и птиц. Так юному советскому гражданину прививались сострадание и любовь к животным.

У нас с сестрой были отдельные комнаты, у мамы тоже, а папа спал на веранде, в так называемом шушабанде. Нет такого армянина на свете, который при первой возможности не закроет балкон стеклами и не сделает из него стеклянную тюрьму. Дословно это так и переводится.

Мама и папа всегда спали отдельно, потому что папа храпел. Мама не выносила храпа. Даже в последние годы своей жизни, когда уже не было отца, она не ленилась, входила ко мне в спальню в Лос-Анджелесе и будила, чтобы я не храпел, даже если я днем дремал от джетлага. Мне кажется, у нее был на эту тему психоз и теплые воспоминания о рабизе из Ленинакана, который испортил ей жизнь.

В Айгедзоре я не только начал выходить во двор и играть в футбол, а спускался в Разданское ущелье, купался в Зангу, или Раздане, как ее величают на литературном армянском. Кстати, я в ней три раза тонул, и всегда неудачно. Мы лазили по скалам, ловили змей, курили папины сигареты «Салют» и «Двин». Катались на велосипедах и играли в «казаки-разбойники».

Мама не пускала меня в ущелье, но я уже начал ее иногда не слушаться. Потом не слушался все больше и больше, и наконец, где-то в мои сорок лет, она меня оставила в покое.

А пока мне было двенадцать-тринадцать. Во дворе жила девица с большими грудями. Ей было столько же, сколько и нам всем, но она была крупнее нас и даже уже носила лифчик! И мы очень любили ее ловить, когда играли в «казаки». У нее все было очень мягкое. Во всяком случае, я ее ловил с энтузиазмом.

В соседнем подъезде жила семья, в ней было три девочки. Одна из них, годовалая, сидела как-то у подъезда совершенно голая. Мы с ребятами поднялись из ущелья во двор, и я увидел, что ребенок наложил под себя кучу и сидит себе спокойно. Нам стало почему-то очень весело, я решил использовать момент, чтобы поржать еще больше. Подошел к девочке и попросил ее из этой какашки сделать человечка. Девочка согласилась и давай лепить. Мы с пацанами ржали, но пришла ее мама и избила почему-то ребенка, а не нас. Да уж, мир несправедлив!

В общем, из овоща, который выращивала бабуля Лиза на балконе пятого этажа, я превратился в дворового хулигана. Которого мама постоянно звала с балкона:

– Се-рё-жи-и-и-ик!

Я ненавидел этот зов. Я хотел всегда находиться во дворе с ребятами, для которых воровал у отца сигареты, хотел стрелять из рогатки по птицам и по окнам соседей, хотел весь день проводить на тутовых деревьях в Разданском ущелье, хотел играть в «казаки-разбойники», чтобы ловить за сиськи ту самую Нору, которая уже носила лифчик…

Я много чего хотел – и вот получил! Влюбился в пятом классе в соседку по подъезду, которая была выше меня на голову! Я очень хотел ее поцеловать, умирал, когда ее видел, но я ей еле доходил до плеча. Это была не Рузан из бабулилизинской коммуналки, нет, это была настоящая любовь.

Не помню, о чем мы говорили, помню только запахи и звуки. Они были божественны. Как-то мы стояли на лестнице, я встал на одну ступеньку выше и не выдержал. Взял и полез целоваться. Рузан меня этому не учила, все произошло инстинктивно. У меня и в мыслях не было делать то, чему на самом деле учила сэнсэй Рузан. Я просто хотел ее целовать и чувствовать запах ее кожи. В общем, я сошел с ума, когда понял, что она не против. Это продолжалось целую вечность, воздух не успевал вдыхаться, дрожь щекотала позвоночник, я вспотел, как будто у меня внутри было сорок пять градусов по Цельсию. Мы обещали друг другу пожениться и родить много детей.

Но пока мы спускались в Разданское ущелье, лазили по тутовым деревьям. Я воровал для своей подруги зеленые абрикосы. Цогол. До сих пор не могу понять, как мы ели эту кислую гадость. Тогда мне этот цогол очень нравился. Да еще и украденное было всегда вкуснее. Даже спелый абрикос стоил на базаре копейки, но мы все равно воровали. И спелый, и неспелый. Владельцы садов нас называли саранчой, которая налетает на урожай и уничтожает его нещадно. Но у меня была своя мотивация. Я воровал для подруги! И абрикос, и, конечно, сирень.

У нас в ущелье жил один мужик, который звал свою дочь с улицы: «Маша! Маша!» И когда она не отзывалась, он кричал следом: «Маша, говно!» Так мы ее и прозвали Маша Говно. Вот у этой Маши Говна в саду росла сирень. И я решил у нее украсть пару веточек. Зачем Говну сирень? Лучше я нарву ее, подарю своей любимой и заработаю пару поцелуев. Так и сделал. Я забрался на забор, достал свой перочинный нож. Тогда нож имел в кармане каждый мальчишка. И начал резать сирень. Вдруг мне на брюки хлынула кровь, и я понял, что до кости порезался. Сирень тоже была в крови, и я, истекая кровью, дошел до двора и зашел в подъезд. Там, как и условились, меня ждала Она. Я торжественно вручил ей окровавленный букет. Она, конечно, испугалась, но я ее успокоил долгим поцелуем. В этом было что-то героическое. Я чувствовал себя победителем, который, жертвуя собой, сделал жест ради любимой. Я даже подошел к ней прихрамывая, как партизан, хотя нога у меня не болела. И хриплым голосом сказал, что я ее люблю, и вручил букет. Это произвело на нее шокирующее впечатление и возбудило в ней материнский инстинкт. Она принесла из дома бинт, перевязала рану, я был счастлив.

Я только потом понял, что для женщин мы первым делом дети, о которых они должны заботиться. Сперва им нравится, что ты беспомощен; они культивируют в тебе инфантилизм, а потом жалуются, что ты тряпка. Конечно, я опираюсь на свой личный опыт, это не аксиома.

Но вернемся в детство.

Меня перевязали. Шрам остался до сих пор – на память о героическом прошлом.

Летом моя любовь должна была уехать на море с родителями. На рассвете. Я ее провожал из окна, спуститься было неудобно. Она посмотрела в мою сторону, показала мне медальон, который я ей подарил, приложила его невзначай к губам, как в индийском фильме, и села в машину. Я был грустен и счастлив. Сестра откуда-то достала кассету Джорджа Харрисoна. Give me love. Я весь день ее слушал и грустил.

Странно как-то, я не помню, как мы расстались. Я вообще не запоминаю моменты, которые мне неприятны. Наверное, защитная реакция такая. Я помню только запахи и ее голос, и влажные ладошки, которыми она ласкала мое лицо.

Во дворе у меня были близкие друзья и просто друзья. Одного я прозвал Маэстро. У нас у всех были клички. Он был старше нас, очень хорошо играл в футбол, хорошо учился в школе. Он был примером для всех. Маэстро стал ученым, математиком. Он не воровал с нами абрикосы и брился уже в пятом классе; я ему завидовал, потому что не только не брился, но и был слабее него физически и в футбол играл очень плохо.

Роднее всех мне был Типач. Он был белобрысым, и его также называли Кяж. Типа Рыжий. Он жил со своей мамой Томой.

Тома

Это была незаурядная женщина, мать моего друга по двору Типача. Она была полькой по отцу. В нее и пошел Типач, голубоглазый и светлый. Тома была высокая, стройная, вульгарная женщина. Она сама имела мужиков, а не мужики ее. Во всяком случае, было такое впечатление. Толстозадые женщины-соседки, с которыми давно не спали мужья, завидовали Томе и ненавидели ее. Но она не замечала этого и со всеми была вежлива. Даже если ей фыркали вслед, она всем улыбалась.

Особенно во дворе тетя Тома любила меня.

Она курила, и часто ее можно было увидеть пьяной. Ее провожали домой мужики, и она этого не стеснялась, ей было плевать на общественное мнение. Для меня она была авторитетом, но я пока об этом не знал. Тома говорила, что ее сын Араик, он же Типач, – мой брат, потому что во дворе только у нас с ним были голубые глаза. Нам нравилось это слышать. Мама, естественно, была против этой дружбы и делала все, чтобы я с их семьей не имел ничего общего. Но чем больше мать протестовала, тем больше я убеждался, что мне тетя Тома нравится, что она клевая тетка и Типач мой друг – и все!

Тома часто оставляла Типача у нас дома и шла гулять с друзьями. Когда она воспитывала сына, это было слышно за квартал. У нее был низкий прокуренный голос и ненормативный лексикон. Мама ничего не могла поделать с этим, мы с Типачом дружили, ходили в ущелье и к ним домой. Дом у них был простенький: всего две комнаты, в углу стояли оранжевые пуфики, журнальный столик и мягкий диван, – во всяком случае, с нашей роскошью не сравнить. Зато было где бегать-играть. Мне у них дома было комфортно. Но иногда и я Типача приводил к нам домой, мама делала строгое лицо, но не могла нас не впустить. Тут в ней просыпался педагог, и, поскольку она начинала нас воспитывать, мы предпочитали играть или во дворе, или у него дома.

Однажды Тома оставила сына у нас и пошла в очередной раз гулять. Мы мирно играли, и мама начала нервничать, потому что было уже очень поздно, а от Томы никаких вестей. Мужа у нее, естественно, не было, и мама не знала, что делать. Вдруг слышим – скандал в подъезде. Тома блюет на дверь соседа этажом ниже и ругается матом. Араик стал жалобно ее звать. Вышла моя мать, что-то ей сказала. Наверное, что-то грубое. Тома маму выслушала, похлопала ее по плечу и повела сына за руку к себе на пятый этаж. Мама была в шоке. Она обвиняла отца, кричала на него, что тот не сказал Томе ни слова, даже не вышел на площадку, потому что ему наплевать на воспитание сына.

После этого случая мне запретили играть с Типачом. Я не понимал почему. Ведь это не он напился водки, не он ругался и блевал в подъезде. Мне запретили, и все. Но мы все равно играли во дворе.

Меня с Томой еще больше сблизил один случай. К нам во двор приходил один мальчик, у которого папа был не то вор в законе, не то закон в воре… в общем, авторитет, у которого был «мерседес», который, как говорили, он не то украл, не то купил у Владимира Высоцкого. Авторитета звали Ваник Козел. Я не понимал, как мог человек с кличкой Козел быть уважаемым. А его уважали и боялись. Его сын гордился отцом и всем говорил, что его отец – Ваник Козел. Притом сообщал это все с сакральным трепетом и уважением. Так вот – он, сын Ваника Козла, приходил к нам во двор, чтобы все испортить. Он ругался, просто так устраивал драки, цеплялся ко всем. У него была свита из таких же уродов. Он был прототипом олигархов девяностых годов. Тогда еще только заканчивались семидесятые, а иначе у него были бы все шансы попасть к нам в правительство.

Как-то нам это надоело, и я начал протестовать. Для сына Ваника Козла это было невероятным явлением, и меня вызвали в Разданское ущелье на разборку. Я уже пожалел обо всем, но делать было нечего: я принял вызов. Меня избили вдребезги, но не успокоились, как это обычно бывает у шакалов. Я стал как бы слабаком, и надо мной уже можно было издеваться. Как-то зимой сын Ваника Козла в очередной раз пришел к нам во двор и начал ко мне цепляться. Мы стали драться, и вдруг тетя Тома увидела это из окна пятого этажа и окликнула нас. Ребята сына Ваника Козла были наглые и взрослых не боялись. Они по-хамски ей ответили и стали ждать продолжения банкета. Тома спустилась в белых брюках, но не в сабо-каблуках, как обычно она одевалась, а в кедах. Она спросила, кто тут главный. Вышел сын Ваника Козла и нагло дунул ей сигаретным дымом в лицо. Тома развернулась и со всего маху ногой сбила ему шерсть с башки, потом ловко расправилась с остальными. Все опешили. Сын Ваника Козла был здоровым верзилой и старше нас. А Тома в этот момент была похожа на Брюса Ли или на Джеки Чана. Она уложила сразу троих. Я и не подозревал, что она знает столько приемов. Наверное, поэтому мужики ее сторонились. Главарь начал визжать, мол, он пожалуется отцу, самому Ванику Козлу! Тома выдала такой грязный пятиэтажный мат в адрес его отца и всех членов его семьи, что у нас отвисли челюсти. Потом она начала изощряться и показывать все руками. Мне стало смешно. Все убежали так быстро, как будто она все, что сказала, прямо сейчас на улице претворит в жизнь.

Она была красива и божественна. Хрупкая, высокая, в белых кедах на снегу, с крупными губами и львиным взглядом, с растрепанными светлыми волосами. У нее были голубые глаза, как у кошки, и грубые руки, как у мужика. Она была рыжей пантерой, у которой хотели украсть котенка. Тома меня подняла из снега, отряхнула, за руку повела к себе домой.

– Идем, мой Ёжик-джан. Сейчас придет Араик из магазина и принесет нам вкусную докторскую колбасу.

Мы ели колбасу с горячим хлебом-матнакашем. Пили сладкий чай. И я понял, что тетя Тома может все! И неважно, пьет она или гуляет направо-налево. Она наша тетя, моя тетя Тома – и все!

Спаситель

У нас в Разданском ущелье на берегу стояла электростанция. Говорят, она очень старая, чуть ли не первая в Ереване. Там работали милиционеры-сторожа, и они не пускали нас на берег реки. Надо было обходить по садам, спускаться. Мы каждый раз просили, но нас не пускали, мол, не положено – и все! Мне как-то это надоело, и я решил отомстить. Мы полезли обратно в гору. Сверху было видно, как милиционеры, сняв фуражки, мирно расположились посреди двора электростанции и играют в нарды. Я подобрал камень – килограммов на семь – и бросил в них. Почему-то мне казалось, что я должен обязательно попасть в нарды и доставить максимум удовольствия всем участникам выходки. Но я попал прямо одному милиционеру в лысую голову. Он вскочил, сделал несколько шагов и упал навзничь, мы испугались и дали деру. Разбежались по домам. Была суббота, помню как сейчас. Когда я пришел домой и сел за стол делать уроки, мама почувствовала что-то неладное. Ну кто делает уроки в субботу? Она подумала, что я болен, но я заверил, что просто хочу делать уроки. Бабуля бы на месте мамы перекрестилась. Но мама была неверующая и просто со своим подозрением неладного пошла на кухню. Ее предчувствия оправдались. Через час в дверь постучали, и в дом вошли милиционеры вместе с участковым дядей Ишханом. Мы его за это имя называли вареной рыбой.

Я из комнаты не высовывался, забился в угол и слушал. К ним вышел отец, быстро оделся и ушел с ними. Мама ничего не сказала, она сидела до ночи у окна и ждала отца. Я сидел в своей комнате, точно проглотив бревно. Папа вернулся наутро. Наконец меня позвали, я расплакался и все рассказал, чистосердечно раскаявшись, как перед расстрелом. Папа сказал, что этому милиционеру очень плохо и он может умереть. Если умрет, то папу посадят – я был несовершеннолетним. А если не умрет, то папа убьет меня. Так что в обоих случаях мне крышка. Мама плакала и просила папу что-то сделать, обо мне уже забыли, как будто я был где-то далеко. Папа начал звонить друзьям, врачам… Мама настаивала, чтобы он позвонил министру.

– Но даже если он не умрет, то уголовное дело возбудят за хулиганство, – говорил отец, сжав зубы.

В общем, хотя уже было светло, я лег спать – с тяжелым грязным камнем на сердце. Это был как будто тот самый камень, который угодил в голову несчастному милиционеру. Надо же… Еще вчера была суббота, мы хотели на речку и ничего не предвещало беды, а сейчас – полный кавардак, хаос, неведение… Как легко испортить жизнь и как трудно ее сделать лучше.

Я ждал приговора. Папы опять дома не было. Вдруг заходит он домой и спокойно говорит, что милиционер не умрет и дело замято. Папа сел на стул, мама дала ему воды и спросила:

– Ты что, министру позвонил? Или откупился?

Папа сказал, что нет, до министра и до взятки дело не дошло. Просто о происшедшем узнала соседка Тома. Араик ей все рассказал. Она позвонила куда надо, сказала кому надо и все уладила. Где это «куда надо», я так и не понял. Это было такое мистическое место, где решается все как надо, и в этом «куда надо» ей сказали, что все в порядке, милиционер не жалуется и это был несчастный случай. Милиция даже денег не захотела содрать с отца. А это было просто невероятно, чтобы менты отказались от папиных денег.

Мама была в шоке. Она была удивлена. Как это она – Тома, у которой нет ни золота, ни мужа, какая-то пьяница с сомнительным поведением – все уладила. Никакой справедливости. Я у мамы на лице увидел не спокойствие после бури, а гнев. Это был гнев советского человека. Гнев, в котором смешивалось личное с общественным, я бы сказал, с государственным. И не знаешь, что в этот момент важнее: то или другое. Мама была растеряна.

Месть

У нас во дворе был мальчик, которого звали Вреж. Много есть странных армянских имен, но имя Вреж означает «месть». Кстати, это распространенное имя в Армении. Думаю, это связано с тяжелой историей народа. Но здесь не будем об этом.

Его звали Вреж – и все. Мальчик был меньше нас. Мы редко его брали в футбольную команду, он разве что играл с нами в «казаки-разбойники», да и то на стороне девчонок. Вреж был нервным ребенком, постоянно устраивал истерики и еще был конфликтным, а я конфликтов всегда избегал. Мы почти не общались.

Его мать работала в гастрономе на первом этаже нашего здания: там мы покупали молоко, хлеб, там она нас обвешивала, когда брали сахарный песок или масло. Роптать на эту тему в Советском Союзе было не принято. У нас была магическая формула: все нынче воруют – и я ворую.

Ее муж, отец Врежа, был починителем телевизоров – так мы его называли. У него был маленький чемоданчик с инструментами, светлые кримпленовые брюки, сорочка всегда заправлена за пояс, и усы как у Марчелло Мастроянни. Он был очень худым, а его жена, продавщица Парандзем, весила около центнера. У нее были бицепсы и усики, почти как у мужа. Муж был тихим и трудолюбивым мужичком. У него в Разданском ущелье под нашим зданием был небольшой садик. Он весь день там копался, складывал красивые террасы из камней, ставя их друг на друга, сажал деревья, обрабатывал виноград, а утром шел на работу с чемоданчиком. Он даже сделал для нас всех бетонные ступеньки, по которым мы спускались к тутовым деревьям. Словом, был порядочным семьянином и трудягой.

Я ему часто помогал, он меня любил, и мы с ребятами много времени проводили в его саду. У нас с папой тоже был свой садик рядом с ним в ущелье, и мы помогали друг другу по хозяйству. Вреж в сад отца ходил нечасто, а продавщица была толстая, ей трудно было преодолевать ступеньки, которые сделал ее муж, и она всегда была в магазине. Звали мужичка Эрнест. Как-то по-американски. Они жили в соседнем подъезде, за нашей стеной.

Вместе с шишками, как видите, жили и простые трудящиеся.

Однажды случилась история, которая потрясла весь Ереван.

Рано утром приехала скорая, и из соседнего подъезда вынесли носилки, покрытые белой простыней. Держали носилки четыре мужика, из них двое – из соседнего подъезда. Я это видел из окна, которое смотрело во двор. Мама с ужасом узнала от соседей страшную историю про семью скромного починителя ламповых телевизоров Эрнеста.

Он ночью зарезал жену – стокилограммовую продавщицу гастронома Парандзем – и своего сына Врежа. Потом надел свои кримпленовые брюки, заправил в них сорочку и пошел в милицию сдаваться. Сперва ему не поверили, но когда он сказал, что сыну не отделил голову от тела, как жене, и его еще можно спасти, все зашевелились и поехали на место преступления.

Все наше здание было в шоке. Интернета тогда не было, и подобные новости в счастливой Советской стране не оглашались. Все перешептывались на эту тему. Молва поползла по городу. И когда я слышал эту историю уже где-то от посторонних людей, то с гордостью говорил, что это мои самые близкие соседи. И так все рассказывал, как будто сам в это время лежал у них на диване.

После этой странной истории мы Врежа не видели, но вроде бы он остался жив… Дом их опечатали, и там никто не жил. Пустая квартира маньяка-убийцы, да еще и нашего в прошлом хорошего приятеля и соседа, все манила нас с Типачом.

В один прекрасный день мы с ним выбрали момент, когда у меня дома никого не было. Мы решили перелезть через балкон и зайти к ним в спальню. Сперва полез я. Высоты я не боялся, мне часто приходилось лазить по скалам в ущелье, когда ловили змей. И вообще, после Африки я забирался на вековые тутовые деревья до самой макушки. За мною на балкон перелез Типач. Мы пригнулись, чтобы нас не было видно со двора, и подползли к балконной двери. Возле нее на балконе лежал старый приемник-проигрыватель, и на нем стояла большая прогнившая тыква, которую накануне преступления Эрнест бережно притащил домой со своего огорода вместе с другим урожаем. Я достал свой перочинный нож и открыл задвижку, мы вползли в спальню.

Мы надеялись увидеть что-то ужасное – ну, скажем, остатки крови или еще что-нибудь такое. Но все было чисто. Спальня выглядела так, будто люди просто на секунду вышли из нее, скажем, в туалет. Но мы с Типачом дрожали и жалели, что туда вошли. Нам слышались какие-то шорохи, бормотание. Я предложил пойти в другие комнаты, но нами овладел скотский страх. Было такое ощущение, что сейчас кто-то войдет и случится что-то ужасное. Мы озирались, глубоко дыша, и мечтали увидеть хотя бы нож, которым Эрнест зарезал сына и жену. Но спальня зловеще пустовала.

У кровати лежал чемоданчик с деталями лампового телевизора. Мы решили, что это бесценные улики, и рассовали по паре ламп по карманам. В доме журчали трубы и слышались еще какие-то непонятные звуки. Нам стало очень страшно. Бывает так, что летишь с американских горок и проклинаешь себя – ну почему ты вообще заплатил за этот идиотизм сорок долларов! – и ждешь, вжавшись в сиденье, когда закончится этот ад! Обещаешь себе, что больше никогда этого не сделаешь! Если останешься в живых.

Мы с Типачом, мешая друг другу и толкаясь, оказались на балконе и так быстро перелезли через перила обратно, что чуть не сорвались с пятого этажа. Мы уже были в маминой спальне, и вдруг открылась наша входная дверь. В квартиру вошла мама с сумками и удивилась, что это мы делаем в ее спальне. Я оправдался, что были на балконе. И вот только зашли домой. Типач покивал белобрысой головой и вышмыгнул вон. Мама подошла ко мне близко и, глядя мне в глаза, спросила, что случилось, почему я бледный. Потом проверила мой лоб губами на температуру и решила, что мне надо немедленно лечь в постель и завтра я не пойду в школу. Это было счастьем, бонусом за страдания, которые я сам навел на свою голову. Я принял это предложение, лег и попросил горячего чая с варениками по рецепту бабули Лизы. Правда, у мамы они не так вкусно получались, как у бабули. Но и на том спасибо…

Страшно было осознавать, что это все происходило у тебя за стеной. Наши все говорили, что нам повезло; что у этого шизофреника Эрнеста мог случиться приступ неистовства, скажем, днем, когда мы с ребятами играли у него в саду. Или в ту злую ночь ему могли послышаться звуки, он перебрался бы через перила на наш балкон и полез к нам в спальни. Чем черт не шутит!

Но постепенно мы начинали эту историю забывать, и больше не вспоминали даже о Вреже, которого родственники забрали в деревню сразу после реанимации.

Эрнест сидел в психушке на пожизненном лечении, и о нем тоже не было никаких вестей.

Однажды я услышал странный неприятный скрип за стеной спальни. Мне показалось, что опять пришли родственники несчастной Парандзем и что-то там делают. Но скрип был монотонный и продолжался довольно долго. Я сказал об этом нашим, отец вышел во двор, я – за ним. Мы пошли к соседу по площадке, и сосед тоже забеспокоился. Папа толкнул дверь в адову квартиру, и она без труда открылась. Мы вошли. На полу спальни зарезанной Парандзем сидел Эрнест, стекло на балкон было разбито. Странно, как это я не услышал.

Он сидел на полу, не смотрел на нас. И скоблил паркет. Папа решил с ним заговорить и поздоровался. Эрнест даже не повернулся и продолжал скоблить. Мне все казалось, что он сейчас на нас набросится с осколком. Потом папа спросил, что он делает. Тут Эрнест поднял глаза и сказал:

– Я должен убрать кровь.

И продолжил с характерной для него настырностью скоблить паркет. Тут я вспомнил, с каким упорством он работал у себя в саду и как он, такой маленький, сосредоточенно клал каменную кладку, делая террасы. Многие камни были в два раза тяжелее его, но он справлялся: ставил под них доски и медленно, но ловко подкатывал и клал их друг на друга. Так же сосредоточенно он долбил в больших камнях дырки и раскалывал, рвал эти глыбы на две части. Сад у него был очень красивый, ухоженный, а террасы были похожи на урартские крепостные стены. Вот и сейчас он сидел и с тем же выражением лица сосредоточенно отскребал кровь, которую давно смыли. А он ее видел, видел!

Я подумал, что ненормальные – это те, которые видят то, чего мы не видим.

Мы позвонили в скорую и вышли из квартиры.

Когда его, связанного белой рубашкой, грубо вталкивали в машину, он обернулся к нам. На его лице было написано: «Предатели!»

Школа

Меня отдали в русскую школу. По-другому и быть не могло – у нас в роду людей с армянским образованием не было. Честно говоря, в Советской Армении общество развивалось так, что в армянскую школу шли в основном дети рабочих и крестьян. Это были семьи без претензий на дальнейшее образование. Наши же мечтали, чтобы я продолжил учебу где-нибудь, скажем, в Москве, и стал бы человеком. Папа хотел, чтобы я потом работал в его сфере образования. Ну, потом поняли, что требовать это от своего чада абсурдно, и махнули на меня рукой. Я вообще не хотел кем-то становиться, я уже был тем, что есть, и это меня устраивало вплоть до армейского возраста. А пока я просто не имел никакого желания учиться.

Ну, в глубоком детстве я, конечно, кое о чем мечтал. Например, так как у бабули Лизы в здании не было газа и его нам приносили в баллонах, я хотел стать разносчиком газовых баллонов. Брал бабулилизинские длинные подушки, мутаки, и разносил их соседям, воображая, что это газовые баллоны. Притом делал это с усердием: показывая, что эти баллоны очень тяжелые, отдыхал на ступеньках и продолжал идти вперед, крича:

– Газ, газ идет!

Соседи решали не связываться со мной и подыгрывали, принимали подушки и даже платили всякими фантиками вместо бумажных купюр. Потом звонили бабуле Лизе, и она забирала подушки обратно – до следующей продажи.

Немного постарше, уже в Айгедзоре, я ловил лягушек и ставил на них опыты – это была неосознанная детская жестокость. И я думал, что хочу стать врачом.

Но все эти развлечения длились примерно по месяцу.

Довольно долго, с первого класса и до подросткового периода, я хотел стать универсальным поездом. Да, именно поездом, а не машинистом. Я любил ходить по бордюрам – это были воображаемые рельсы. Я перепрыгивал препятствия, воображая себя поездом, и даже придумал этой уникальной машине название. Вездеход-перепрыгивалка. Я об этом никому не рассказывал, видно понимал, что меня засмеют. Сейчас, на старости лет, я привык, что надо мной смеются, но у меня на это уже профиммунитет.

Это было моей интимной, очень личной игрой. Я и сейчас люблю ходить по бордюрам или по трубам. Но теперь я понимаю, что вездеходом-перепрыгивалкой мне уже не стать, да и равновесие держу уже не так, как раньше. Говорят, это признак старости. Странно как-то: мечта пропала, а привычка осталась. Вообще, как хорошо, что детские мечты не сбываются. Мечтать не вредно, конечно, но представляю, что бы нас всех ожидало, если бы сбылось хотя бы десять процентов того, о чем мы мечтали в детстве!

Как я уже сказал, меня отдали в русскую школу. Армянские мама презирала – говорила, что в них учатся только плебеи. Мама знала много ереванских школ. В студенческие годы они проходили там практику. К армянским у нее было особо плохое отношение. А в русских школах учились дети так называемой трудовой интеллигенции и служащих. Не знаю, под какую статью попадал я.

Говорить по-русски было модно, интеллигентно, а в особых случаях – даже необходимо. Это ханжество было оправдано тем, что подавляющее количество профессиональной литературы было на русском языке. Все бланки, заявления заполнялись на русском. Хотя армянский считался государственным языком.

В школе я сидел за первой партой. Во-первых, я был неуправляемым, а так за мной было легче следить. А во-вторых, у меня был маленький рост. Вот тут я понял, что надо было слушаться бабулю Лизу и хорошо есть, чтобы вырасти, но что уже можно было поделать? До десятого класса на физкультуре я стоял в строю последним.

Учителя у меня были, наверное, хорошие, но я этого не чувствовал. Я не учился – и все! В диктантах у меня было по сорок ошибок, притом на всех языках. Что греха таить, я и сейчас пишу очень неграмотно. Математику не понимаю до сих пор. Как бы я хотел сейчас увидеть своих учителей по математике, но это, видно, произойдет уже на том свете. Я бы сунул им в глаз свой сотовый телефон, где есть калькулятор, чтобы они успокоились, что я так и не выучил таблицу умножения. Хотя они наверняка в раю, а я там вряд ли окажусь.

Я любил только историю Древнего мира, и то не учить, а слушать рассказы учителей про Тутанхамонов и Тиглатпаласаров. Ненавидел органическую и прочую химию – моя учительница была наполовину немка с черствым характером эсэсовца. И вечно меня доставала формулами, которые сейчас приходится видеть на этикетках всяких продуктов. Все опыты с марганцовкой я уже прошел сам в квартире у бабули Лизы. И гвозди варил, и бумагу-промокашку жевал с чернилами. Довольно! Все эти таблицы и формулы для меня были диким лесом. Я понимал свою ущербность, но, наблюдая за нашими отличниками учебы, еще более отдалялся от уроков. Отличники все были ябедами, и их всегда ставили мне в пример. Подумаешь, они, видите ли, знают Некрасова наизусть. А я еще в десять лет мог закинуть камень на крышу пятого этажа и умею писать в писсуар с трех метров!

Кстати, я научился этому приему в первом классе. У нас в школе туалеты для мальчиков были с писсуарами. В первый же день, как только дед меня привел в школу, я пошел на перемене в туалет пописать. Когда увидел писсуар, очень обрадовался. Дело в том, что однажды, когда я был совсем маленьким, дед Айк меня повел в оперу на какой-то детский спектакль. В перерыве мы пошли в туалет, и дед сказал, что я маленький и до писсуара не дотянусь. Меня заставили пописать на трап! Еще и сесть на корточки, как девочка, чтобы не обмочить брюки. Это было очень оскорбительно. Ладно, допустим, завязываете мне бантики – но пописать-то как мальчик я ведь могу! А здесь выдался случай. Я подошел к писсуару, где стояли старшеклассники, достал все, что у меня было, и помочился, как мог, обмочив белую сорочку и брюки. Старшеклассники смеялись. А я гордо застегнулся, сжал кулаки и понял, что надо работать в этом направлении. И начал тренироваться на больших переменах. Потом меня ребята просили, чтобы я показывал, как это у меня получается. Слетались все самцы школы, и я солировал. Попадал в писсуар тонкой струей с двух, а то и с трех метров! Мне нравилось, когда на меня смотрели, удивлялись, и я был в центре внимания. И неважно, что я при этом делал.

Как видите, в школе меня интересовало все, кроме уроков. Я ждал, когда они закончатся и я опять пойду в наш садик в Айгедзоре, на краю Разданского ущелья. Я хотел дворовых игр, а не утомительных уроков. Мама страдала неимоверно. Она – специалист русского языка и литературы. У папы, хоть он и рабиз, все же врожденная грамотность, и он – соавтор какой-то книги по грамматике русского языка. А я – урод. Меня интересует только эта ужасная рок-музыка, которую я ловлю по радио «Свобода» из Америки, и выращивание помидоров на огороде. Я там, кстати, выращивал и другие культуры, и в сезон у нас дома была свежая, без ядохимикатов зелень и прочие овощи. Я даже как-то папу попросил купить мне мешок цемента: решил в саду на скале построить маленький домик и переселиться туда. Мама смотрела на меня с ужасом и говорила:

– Боже, когда же ты все же вырастешь? Вон твои друзья уже мечтают стать космонавтами и врачами, а ты – деревня. Тебе бы только капусту выращивать и шляться с хулиганами по ущелью! Все же гены берут свое! Макаренко и Сухомлинский тут отдыхают.

Я сменил три школы. Сперва, в первый класс, меня отдали в Чеховскую – престижную, как говорила мама. Туда меня отвел дед Айк. Он очень гордился, что именно он отвел меня в первый класс. Меня посадили на первую парту вместе с одним чудом – русской девочкой Зуевой Ларисой. У нее были веснушки и два белых бантика, фартук черный, как полагалось советской школьнице. Она была очень агрессивной, говорить не умела, только орала. На переменах мы с ней бегали как угорелые. Я любил, когда в школьных коридорах мазали мастику. Во-первых, мне нравился этот запах. Во-вторых, мы скользили с разбегу по опилкам, которые разбрасывали по паркету. Учителя не приветствовали такое поведение, но я вообще никогда их не слушал.

Зуева Лариса была невыносимым ребенком – хуже, чем я. И постоянно доводила меня своими выходками. То щипала, то тянула за волосы. Я часто спал на уроках, и она меня постоянно будила. Хотелось ее просто пришлепнуть, как надоедливую осеннюю муху. Однажды я так и сделал.

После уроков, когда мы все играли в школьном дворе и ждали родителей, Зуева Лариса меня так ущипнула, что я взял откуда-то камень – размером примерно с тот, которым чуть не убил милиционера, – и заехал ей по чайнику. Кровь брызнула на нас обоих, и мы оба заревели, так что никто не понимал, кто из нас пострадал. Стоим посреди школьного двора и рыдаем. Нас отвели в медпункт, помыли и Зуеву, и меня, а ее еще и перевязали. Я хотел притвориться, мол, у меня тоже болит голова и меня тоже надо перевязать. Мне казалось, в этом случае меня не накажут или накажут меньше. Но мне не поверили и сказали, что меня от директора ждет жестокая кара! Пришел дед Айк с полковником, отцом Зуевой Ларисы. Мне простили преступление, я поклялся, что это больше не повторится. Дед уже мило беседовал с полковником Зуевым. Кадровый офицер и офицер в отставке, фронтовик, сразу нашли общий язык. Дети, мол! Что тут поделать, хорошо еще, что все так обошлось. Ну и пошли домой.

Нас с Зуевой во избежание следующей катастрофы рассадили. И мы все забыли, как будто и не было ничего. Об инциденте напоминала только перевязанная голова Зуевой и один – вместо двух – белый бантик, который гордо возвышался у нее на голове сбоку от повязки, как белая роза.

Демонстрация

В пятом классе мама решила перевести меня в другую школу, потому что учителя и директор начали жаловаться. Я был невыносимым ребенком. Так говорили все. Зимой я писал на паровой радиатор, и в классе воняло мочой так, что уроки отменяли или нас переселяли в другой класс. А как-то я этот радиатор просто отвинтил большим гаечным ключом и затопил нижний этаж. Все это делалось тайно, с такими же товарищами, как я, и никто не знал виновника, хотя подозрения были в мой адрес. Еще я целыми днями паясничал на уроках и смешил одноклассников. Срывал уроки. Меня постоянно выгоняли из класса, а мне это и было нужно. Я шел в туалет тренироваться и день за днем увеличивал расстояние от писсуара. Мама ругалась с отцом, что ему плевать на мое воспитание и я вырасту неграмотным, как его сестра и мать. И стану уголовником, как сын Софик, Армен, сосед по коммунальной квартире бабули Лизы. Ну, тот, у которого сопли свисали в рот. Мама говорила, что я с каждым днем становлюсь все больше и больше на него похожим.

– Только зеленых соплей не хватает, и то потому, что мы тебя кормим!

Девушки наши уже в пятом классе были выше мальчиков, развивались и росли, как овощи на селитре. Я никак не мог понять, почему они в пятом классе уже носят лифчики, а у меня еще не растет борода. Слышал, что для того, чтобы борода выросла, надо побриться. Но что брить, собственно? Долго смотрел в зеркало и разглядел среди своих прыщей что-то вроде рыжей поросли. Наверное, это и надо сбрить! Я взял папину бритву и принялся за дело. Лицо покраснело, его еще больше обсыпало, кожа раздражилась и стала как у общипанного гуся. Я вышел из ванной красный, как синьор Помидор из моего любимого мультика «Чиполлино».

Отец на меня посмотрел с удивлением и сказал, что я идиот. Я ничего не ответил. Потом он сказал, что если я буду бриться раньше времени и сбривать под глазами, стану обезьяной, когда вырасту. Не помню, проходили ли мы в пятом классе теорию Дарвина, но я испугался.

Кожа на лице успокоилась, через час совсем пришла в порядок, я ждал, что завтра у меня что-то вырастет. Но увы, пока росло только немножко под мышками и еще кое-где. Конечно, уже неплохо, но ведь никому не покажешь. Главное ведь – борода! Грустно.

Как-то я сидел на уроке, и моя одноклассница Гоар, которая уже год как носила лифчик, бросила записку Каре. Я ее перехватил. Гоар покраснела и потребовала, чтобы я записку вернул. Я, конечно же, зажал ее в ладони и попросился у учительницы выйти из класса. Кстати, меня всегда с удовольствием отпускали с глаз долой. Вышел в коридор, который вечно пах мастикой. Не терпелось прочесть, что же там написано. Хотел уже ее развернуть, как за мной вылетела Гоар, я побежал – конечно, в туалет для мальчиков. Там оказались друзья из параллельного пятого класса. Я открыл записку, за дверью скулила Гоар. Мы начали читать: «Кара! Началось, как у тебя, я маме сказала, она так обрадовалась, как будто я пятерку получила. Все, у меня тоже уже есть…»

– Менс-тур… менис-тру… менструация, – я еле прочел незнакомое слово.

И мы с мальчиками посмотрели друг на друга. У всех – вопросительные лица. Мы были похожи на овечек, которые перепутали и попали не в свой хлев. Я прочел еще раз, и еще… А что началось? Мы так и не поняли, что началось. Но было понятно, что это что-то грандиозное. Потому что Гоар дальше писала, что мама позвала свою сестру, отец побежал за вином. Гоар почему-то было стыдно, что у нее это что-то началось, но при этом еще и больно и страшно. Все это было таинственно и глупо. А я ведь думал, что это любовная записка. У нас в школе были практиканты. Я уже успел влюбиться в одну практикантку, и мы даже дрались во дворе с мальчиками, споря, кто ей сделает предложение, когда вырастет. В общем, я разочарованный вышел из туалета, там плакала бедная Гоар. Я подошел вернуть записку, а она как даст мне по башке! Я еле убежал. Гоар была сильна, как танк. Под мышками у нее всегда было мокро. И она хорошо играла в волейбол на физкультуре.

Я мучился целыми днями: что же все же началось у Танка Гоар? Спросить было некого, да и слово было какое-то непонятное. Я решил спросить маму.

– Мама! А что такое… – я долго пытался выговорить, и у меня получилось: – …демонстрация?

Мама ответила, что трудящиеся в нашей стране выходят на демонстрацию, например, Первого мая. И мы с дедом Айком неоднократно ходили на демонстрации. Особенно Девятого мая, в День Победы.

Я понял, что это совсем не то, что меня интересует, но не смог вспомнить нужное слово. Замял тему и не стал продолжать. На сердце было тревожно.

Правду я узнал примерно через год, от мальчишек постарше. Ну а в деталях – уже взрослым мужиком. Кстати, из реклам. Такие гинекологические подробности этого мудреного природного дела мне ни одна женщина не рассказывала. Но эти рекламы появились в телевизоре, когда мне было уже под тридцать, после того как Армения стала независимой. Мои сверстницы мне рассказывали, что помнят время, когда не было прокладок. В СССР. Это так, лирическое отступление для ностальгирующих. И информация молодым менструирующим. Можно представить, как изощрялись женщины. Но не будем приводить в ужас молодежь.

Этот случай в школе заставил меня, когда я уже вырос, думать, какие мужики все же беззащитные. Мы поздно развиваемся. Если вообще развиваемся. Мама говорила, что я старею – не расту. К сожалению, она была права. Я потом понял, почему во все игры на свете играют мужчины. Редко можно увидеть женщину за нардами или картами. Трудно представить женщин, сидящих в беседке во дворе дома и играющих в домино. Или на рыбалке, на охоте. Все эти забавы как будто только для мужиков. Меня, конечно, феминистки порвут, но я не брутальный мачо. Я послушаю, даже дам себя ударить, как дал это сделать Гоар в пятом классе. Но ничего от этого не поменяется. Кстати, я не играю ни в одну «мужскую» игру, не люблю охоту и рыбалку. Наверное, потому что меня воспитали женщины.

От чистого сердца

У нас была пара учителей, которые знали, что наши работали в Африке и при деньгах. Они клянчили у мамы дорогие подарки. Я об этом узнал, когда подрос. То на Восьмое марта, то на День учителя. Мать могла подарить все что угодно, но взятку дать – ни за что!

Кстати, я много раз слышал в семье разговоры, как папе предлагались взятки. Мама говорила, что уйдет из дому или отравится, если отец себе позволит взять деньги. И в один прекрасный день, когда папа в очередной раз попросил какого-то ректора не то знакомому, не то родственнику поставить зачет, он принес домой ящик севанской рыбы. Тот, за кого он просил, оказался из деревни у озера Севан.

Мама посмотрела на папу, как прокурор. Папа сказал виновато:

– Ты ведь говорила, денег не бери, вот мне и послали, что имели. А не взять – жалко, человек принес от чистого сердца, не выбросишь же.

Так и договорились. Обижать никого не будут. За услуги папе носили и яблоки в сезон, и картошку, и мясо… В общем, решили, что это не взятка, и все!

Мама всегда говорила:

– Деньги у нас есть! Заработанные честным трудом за границей! А несколько мешков картошки на зиму не помешают. Если, конечно, принесут добровольно, от чистого сердца. За доброе дело.

Так нам носили ящиками фрукты, хотя стоили они копейки. Так нам даже отстроили дачу, так нам делали ремонт дома, и машины мы так меняли вне очереди. Раньше, чтобы купить машину, надо было встать в очередь. А начальником милиции города был папин двоюродный брат. В общем, в СССР, если брали взятку деньгами, надо было делиться с начальством, и никто не знал, когда тебя все же поймают. Думаю, сейчас мало что поменялось. А вот натурпродукт всегда чист и от чистого сердца. Во всяком случае, наши выработали такую философию. В нее верил даже я.

Мама забрала меня из Чеховской школы и перевела в другую, на краю города: там у нее подруга работала завучем.

Советские школы мало чем друг от друга отличались. Везде были завучи, которые каждое утро стояли с линейками перед входом в школу. И у кого, скажем, не было пионерского галстука, того не пускали в здание. Или, не дай бог, ты не надел школьную форму и пришел в чем-то своем. Форма у нас была для всех советских школ одна и имела какое-то сакральное значение. Это была государственная атрибутика, как, скажем, «октябреновский», «пионеровский» или комсомольский значки. У мальчиков – темно-синяя, с бесформенными брюками и таким же пиджаком. Под ним – белая сорочка и пионерский галстук, если ты уже пионер. Я костюмы не любил с детства и в форме себя чувствовал, как в смирительной рубашке. И сумки у всех были тяжелые. Туда клали не только книги и тетради, но и завтрак. Я ужасно не любил, когда в сумку клали еду. И не мог понять, зачем вообще это, ведь во всех школах были буфеты, весь первый этаж заманчиво пах вареными сосисками – а у тебя в сумке завтрак, завернутый в газету. Зачем? Этот вопрос я задавал родителям каждый день утром перед школой. Ведь это все через час начинало вонять. Особенно летом, особенно бабулины котлеты и нарезанные ломтиками яблоки. Мне всегда было неудобно открывать сумку. Хотя сумка воняла не только у меня. Дома мамины бутерброды я мог прятать под холодильник или в кухонный шкаф. А с завтраком в сумке что делать? Но мне клали и клали еду, еще и приговаривали, мол, я не один, может, кого-то надо будет угостить. И содержимое ранца наполовину состояло из еды. Такое ощущение, будто меня отправляли в поход на неделю. С родителями и с бабулей об этом говорить не имело смысла. Результативнее было бы поговорить на эту тему с богом.

Несмотря на порядочные пищевые запасы в моем ранце, я любил питаться в буфете. Самым вкусным там были котлеты буфетчицы тети Айкуш. Думаю, всех буфетчиц советских школ рожала одна и та же мать – все они были пухленькие, в белом халате, с короткими пальчиками и лукавым взглядом. Котлеты тети Айкуш имели одно преимущество перед бабулилизинскими котлетами: в них почти не было мяса. Они хрустели под зубами, были тонкими, как современные чипсы, и черно-коричневого цвета. А самое главное, ничем не воняли. У меня с детства слишком чуткое обоняние. Все остальные сигнальные системы в норме.

Питаться вне дома – на улице или в буфете – было в нашей семье не принято, даже в каких-то случаях считалось криминалом.

– Как?! Ты ел на улице? – выпучив глаза, ужасалась мама. – Как тебе не стыдно!

Все это говорилось так, будто я публично справил нужду.

– Если кто-нибудь увидит, подумает, тебя дома не кормят! А самое главное, ты можешь подхватить желтуху или еще что похуже!

Конечно, уровень государственного общепита в Советском Союзе мог бы быть и получше. Но у нас страх перед едой, приготовленной не дома, был патологическим.

Меня пугали всякими историями, мол, в школе можно съесть в крайнем случае коржик или булочку. Коржики я специально не покупал, чтобы не дразнили Ёжиком-Коржиком. Ёжиком-Серёжиком, кстати, меня прозвала мама. Она в этом призналась как-то.

Было истинным счастьем, если кто-то уронит на пол коржик, а еще лучше – булочку с изюмом. Булочка сразу превращалась в футбольный мяч. Естественно, после пары ударов она разлеталась на многочисленные маленькие булочки, и у нас становилось все больше и больше футбольных мячиков. В основном это происходило на больших переменах. Учителя нас за это наказывали. И желали нам в своей жизни обязательно пережить ленинградскую блокаду или геноцид 15-го года, чтобы к хлебу относились трепетно и с уважением. Думаю, добрые пожелания наших чутких учителей сбылись: в восьмидесятых мы пережили Спитакское землетрясение, в девяностых – развал СССР и две голодные зимы без электричества и отопления. И, наконец, две войны в Арцахе. Саундтрек «Санты-Барбары» – скорее, позывные к началу сериала, который мама смотрела, подключив телевизор к аккумулятору, – до сих пор звучит у меня в ушах, когда мне холодно.

Все, что варилось или тем более жарилось вне дома, есть было опасно, можно было умереть. Во всяком случае, мне так говорили. Что же касается пирожков, которые продавали у школы, или кваса… осмелиться это съесть или выпить было настоящим преступлением перед родителями! Потому что в пирожках кошачье мясо, притом преимущественно мясо тех кошек, которые попали под машину: таких легче перемалывать в мясорубке. В «квасовой» бочке держали лягушек, чтобы он оставался холодным. А дед Айк говорил, что продавщица там иногда еще и ноги моет. Он это объяснял тем, что у нее мозоли на ногах, а квас – отменное средство, чтобы эти мозоли размякли.

Дед говорил:

– Она садится на бочку ночью, чтоб никто не видел, и свешивает туда ноги, и сидит до утра.

Дед Айк был виртуозом-сочинителем. Например, в школе нельзя было есть котлеты тети Айкуш не потому, что бабулины полезнее и вкуснее, нет. Их нельзя было есть, потому что тетя Айкуш сморкается в свою мясорубку перед тем, как перемолоть мясо, а делает это она для того, чтобы мясо лучше лепилось. Да и соль добавлять уже не надо. В общем, нас пугали как могли, делали все, чтобы мы ели дома.

В школе самым суровым наказанием было, когда классный руководитель вызывал родителей, чтобы их отчитать.

Папа рассказывал, что в детстве директор его школы в Ленинакане как-то вызвал его родителей. Папин отец погиб на фронте, а матери он не хотел говорить. Она, моя бабка Вардануш, пережила все несчастья двадцатого века. И еще смерть мужа, потерю молодого сына… в общем, все видела. Папа решил ее не расстраивать, поймал на улице кого-то, дал ему рубль и попросил, чтобы тот сходил на родительское собрание вместо его родителей. Так этот несчастный мужик выбежал из школы через пятнадцать минут, плюнул ему в лицо, бросил рубль и, ругаясь, удалился. Что папа натворил, он не помнил, но историю эту на радость детям рассказывал неоднократно. Потом делал серьезное лицо и говорил:

– Ладно, я без отца рос, как беспризорник, а тебе чего не хватает? Почему ты такой урод?

Мама сразу вставляла, что ребенок урод по двум причинам. Нельзя при собственных детях рассказывать о своем беспризорном детстве. И нельзя гордиться при детях своим плебейским происхождением. И еще во всем виновата его мать, что рожала детей и не воспитывала их. О генах мама вставляла потом, когда у отца уже поднималось от злости кровяное давление.

Я тоже это все выслушивал с трудом. Надо же, отец был хулиганом, но дослужился чуть ли не до министра. Но в моем случае быть хулиганом было нельзя. Мама говорила, что меня и в дворники не возьмут, потому что даже метлу не доверят!

Как только меня перевели в другую школу, я вообще стал диким. За новой школой была железная дорога, и я убегал с уроков туда гулять. Я любил на рельсы класть копейку. Ждал, когда по ней проедет поезд и она расплющится. Копейки принимали овальную форму, всегда разную, и меня это забавляло. У меня даже была коллекция из таких копеек.

Я убегал с уроков не один, а с друзьями, мы гуляли по шпалам и сводили с ума машинистов электропоездов. Когда состав с визгом приближался, я стоял между рельсами до того момента, пока это не становилось критическим. Мне не хватало адреналина и нравилось, что машинист гудит и машет руками. Когда оборачиваюсь в прошлое, удивляюсь, как я дожил до совершеннолетия. Теперь понимаю, что жизнь я любил, но она не должна была быть спокойной.

В школе у меня был один друг, русский мальчик Андрей. Хотя и не совсем русский: он был метис, как гордо называл себя сам. Фамилия у него была Саркисов, и я постоянно дразнил его, что он избегает быть армянином, но ему на это было наплевать. Он был идейным пионером, а потом и комсомольцем, и у него была философия коммунизма, что все нации должны слиться в одно общее. Так Андрей рассуждал в шестом классе. Он был вундеркиндом и уже в школе бегло читал по-английски. На армянском тоже читал, но не всегда понимал, что читает. Во всяком случае, я так думал. По-моему, он в армянском только и знал, что буквы, и выговаривал все с русским акцентом. Получалась совершеннейшая белиберда, но Андрея любили учителя – за то, что он был умным мальчиком. По мне, он был ни рыба ни мясо, но я с ним дружил, потому что чувствовал, что он, как и я, необычный. Просто сейчас уже понимаю, что его необычность была в сторону суперположительного. А я был необычным со знаком минус: беспробудный двоечник, которого терпели в школе только ради папы и мамы. Как видите, необычность дала свои плоды. Андрей сейчас профессор МГУ, а я – клоун, как говорила моя покойная мать.

Через пару лет я и этой школе надоел своими выходками, и директор попросил отца перевести меня еще куда-нибудь. Несмотря на то, что очень уважает моего отца. Но он не может убеждать своих коллег выдать мне аттестат зрелости. Его никто не поймет.

А мне кажется, и здесь они просто в очередной раз хотели попытаться с моих родителей содрать деньги за то, чтобы их сыну-дегенерату выдать аттестат. И мама решила меня опять перевести в другую школу, чтобы не было конфликта. Уже в третью.

Я перешел туда в восьмом классе. И моим мучениям оставалось два года. Я ждал окончания школы, как пожизненно заключенный ждет амнистии. В том классе, куда меня перевели уже взрослым подростком, все давно передружились и меня просто не приняли. Я был изгоем. Долгое время присматривался, с кем можно завести отношения, и понял, что я совсем одинок. Учился я, как всегда, плохо, и не у кого было списывать диктанты и контрольные.

Девочки были совсем взрослые девицы. А я – все такой же маленький, и меня просто не воспринимали. Меня не звали на вечеринки, со мной не играли в футбол после уроков. Я был нулем. Или чем-то лишним. Оставалось ждать, когда кончатся уроки, чтобы побежать домой и спуститься во двор к своим хулиганам.

Чтобы как-то утвердиться в классе, я пустил в ход свои коронные номера – начал корчить рожи на уроках и смешил ребят идиотскими выходками. Это всем нравилось, но до поры до времени. Такое поведение подорвало мой авторитет окончательно, и однажды меня без причины, так, просто, за школьным зданием избили вдребезги. Я потом еле перешел улицу. Притом били меня коллективно, еще и такие ребята, которые вообще бегали за сигаретами для школьных авторитетов.

Я понял, что меня не только не уважают, но и ненавидят. Но до сих пор так и не понял, за что. Может, они видели во мне соперника. А может, настолько я был чужой, что от меня просто хотели избавиться. Словом, я еле добрался домой – в изорванной школьной форме и с синяками по всему телу. Как только я вошел в дом, стало понятно невооруженным глазом, что меня избили. Был долгий разговор, и я объявил, что в школу больше не пойду.

Своим дворовым хулиганам я ничего не сказал. Во-первых, было стыдно, во-вторых, боялся продолжения. Но что греха таить, отомстить хотелось, не скрою. Папа пошел в милицию, и через пару дней начался кошмар. Теперь я еще и доносчик! В один прекрасный день меня вызвали в милицию с папой и мамой. Там была и та команда, которая меня избивала и унижала. Были и родители этих ребят. Милиционер начал толкать речь, что их всех исключат из школы и их ждет исправительная колония. Тут я понял, что в дело вмешался отец со своими связями. Я наконец поднял глаза. Все стояли с опущенными головами и с виноватым видом. Милиционер сказал, если я напишу жалобу, их будут судить. А если нет, то они отделаются выговором за хулиганское поведение. Я должен был почувствовать себя Цезарем, которому достаточно опустить палец – и моих врагов бросят ко львам. Но, к моему удивлению, мне было неприятно. И почему-то даже стыдно. И еще я очень захотел домой, в свою комнату, где был проигрыватель с моими любимыми виниловыми дисками, которые хорошо пахли. Я сказал, что ничего писать не буду. И вышел.

Ко мне подходили родители этих мальчиков и говорили, какой я великодушный и добрый. А мне было настолько противно это слышать, что хотелось провалиться под паркет. Я просто хотел, чтобы этого не было, и все! Хотел все забыть.

Прошел еще год. В классе я ни с кем не разговаривал, да и со мной никто не общался. Честно говоря, у меня и не было охоты с ними о чем-нибудь говорить. Но ненависти к ним тоже не было. Я просто ждал, когда окончу наконец школу. Она была только складом, где хранились мои психологические и физические травмы. Читать и кое-как писать я научился сам, когда понял, что есть интересные книжки вроде «Робинзона Крузо». На армянском читать и писать начал лет в двадцать, в институте. Читал по слогам исторические романы. А все другие науки мне были не нужны. Они для меня не существовали. Зачем я вообще потратил время в школе? Но его надо было пережить хотя бы для того, чтобы заполнить в своей книге еще несколько интересных страниц. Разве не так?

Студент

И вот, наконец, десятый класс, осталось совсем немного. Последний звонок, выпускной вечер – все это по известным причинам прошло мимо меня. На выпускной я даже не пошел. А к нему готовились: девочки шили новые платья, мальчики ждали, что те будут с ними танцевать. И, может, даже целоваться.

А я ждал, когда закончится этот ад. Я чувствовал себя гостем, которому уже все надоели, но выйти из-за стола пока нельзя. Еще пару идиотских тостов надо вытерпеть, и можно раскланяться. А тамада все тянет и тянет, у тебя рюмка на посошок, а он выносит мозг, несет ересь, вспоминает поименно умерших родственников, на которых тебе насрать, говорит о национальных ценностях, пьет за героев. Ты хочешь плюнуть ему в рожу и заорать: «Иди в жопу!» Но нельзя, не поймут тонкую душу. И вот он наконец выливает рюмку себе в горло и закатывает глаза. Ты вздыхаешь, идешь к выходу, не оборачиваясь, медленно надеваешь пальто и хочешь так хлопнуть дверью, чтобы с неба обвалилась голубая штукатурка со звездами, со всеми своими Сатурнами, Венерами, кольцами Юпитеров и прочей космической хренью! Но делаешь глубокий вдох и аккуратно закрываешь дверь за собой, думая при этом: «Я больше никогда сюда не вернусь».

Но надо было еще выклянчить аттестат зрелости, ну хотя бы с четверочками. Тут вмешалась тяжелая артиллерия. Мама взяла отца за жабры, он, с трудом глотая воздух, сказал министру, министр сказал директору, директор сказал классному руководителю… И, несмотря на то что я, как говорили родители, урод, мне дали аттестат, притом неплохой: одни пятерки и четверки.

Я был бессовестным, так что и никаких угрызений совести у меня не было. Ведь у нас не может болеть, скажем, хвост. Да, по всем предметам у меня на самом деле были или двойки, или тройки. Но сын заслуженного педагога русского языка и литературы Нелли Гайковны и замминистра просвещения республики Даниела Варосовича не мог не получить аттестат. И все! Более того, он не мог не поступить в институт. Папа был в панике, потому что нужны были невероятные усилия, чтобы я прошел хотя бы в педагогический.

А в институт надо было поступить обязательно, чтобы не забрали в армию. В СССР был закон, который освобождал студентов от службы. Дело в том, что великой державой руководил тогда Леонид Ильич Брежнев. Он уже еле выговаривал свое имя, и все его окружение было «семьдесят плюс». Так вот, эти старики-разбойники решили объявить войну Афганистану. Было море крови. Объективная информация, естественно, скрывалась, но цинковые гробы приходили каждый месяц. В Афганистан посылали не только кадровых военных, но и призывников – как пушечное мясо. У мамы началась паника. Надо было сделать все, чтобы освободить меня от армии. И вообще, какой из меня воин? Худой доходяга, которого спасает от хулиганов тетя Тома и избивают в классе.

Итак, все ресурсы семьи, в том числе и финансовые, были брошены на достижение цели «ребенок в армию не пойдет»! Меня отдавали к репетиторам, я должен был за год выучить английский. Еще нужно было написать сочинение по русскому языку и сдать пару других гуманитарных дисциплин, а я – урод неграмотный, олух, у которого нет цели в жизни.

И вновь – волшебная палочка Даниела Варосовича. Папа сказал ректору, ректор сказал председателю комиссии, председатель комиссии сказал экзаменаторам, и – бац! Я прохожу по конкурсу. Я – студент педагогического института имени Брюсова.

Я поступил на исторический факультет. Кстати, это был единственный факультет, где учились поровну мальчики и девочки. На остальных были почти одни девицы, особенно на филологическом. Почему-то о девушках из Брюсова в городе ходила плохая молва, мол, они легкого поведения. Даже у нас на факультете говорили. If you want to fuck and suck you must go to filfuck. Но лично я ничего такого в институте не видел. У нас были порядочные девушки из нормальных семей, и на притон институт не был похож.

К своему удивлению и на радость родителям, я начал неплохо учиться и даже пару раз получил отличную стипендию. Правда, школьные пробелы сказывались и сказываются до сих пор. Но я занялся интенсивным самообразованием. Педагоги наши не были истеричками, все – с научными званиями, члены академии, повидавшие мир. И у них был один лозунг: вы учитесь для себя. Никто родителей в институт не вызывал, а я тщательно скрывал, чей я сын. И когда педагоги узнавали, то удивлялись, почему я молчал. Ну, наверное, потому что опять немножко вырос, и было уже неудобно выезжать за счет отца. Все же на курсе были девушки, которые на меня уже иногда смотрели, и не хотелось выглядеть идиотом.

У меня появились друзья, мы вместе готовились к сессиям, ходили друг к другу домой, и я даже успел влюбиться. Это тоже заставило подтянуться. Тем более девица была начитанная и старше меня на три года.

Я перечитал все, что должен был прочесть в школе, начал учить английский, изучать историю. Единственным геморроем оставалась история КПСС. Это был полный маразм, и все педагоги по ней были кагебешники, стукачи и маразматики. Мы их не любили, но приходилось зубрить, кто какую глупость сказал на очередном или внеочередном съезде КПСС. Они нам долбили, какая у нас прекрасная страна, что нигде больше нет счастливой жизни, и прочую ересь.

Я уже говорил, что про девиц института Брюсова ходила не очень хорошая молва, но это было необъективно. Брюсова когда-то оканчивала моя мать. Потом сестра. Отец. Но случаев нежелательной беременности и оральной гонореи я у наших не замечал. Картину портил десяток деревенских девушек из общежитий. Я тогда узнал, что такое жить в тисках. Фундаментальная семья воспитывает детей сексуально озабоченными. Эти девушки не выщипывали брови, носили длинные юбки, кое у кого были даже золотые зубы и усики. Но вечером их было не узнать. Вся их туманяновская застенчивость куда-то испарялась, и они превращались в почтовую чернильницу, которой пользуются все, у кого есть перо. Меня они не привлекали. Не потому, что я был брезгливым или порядочным, просто не были интересны, и все. Искусству отдаваться тоже надо учиться. А их учили только доить коров.

У меня началась интересная студенческая жизнь. Совершенно случайно я поступил в студенческий театр. Шугаров, руководитель театра, был отличный мужик, меня любил и давал мне хорошие роли. Мне понравилось находиться на сцене, я участвовал в студвеснах, в кавээнах. Везде, где можно было быть в центре внимания. Я таял, когда на меня смотрели девушки. Однажды я понял, что стану актером, и сказал об этом Шугарову. Он на меня посмотрел с удивлением и спросил:

– На черта тебе это надо? Театр – это крысятник, да еще тебе придется играть на армянском. И вообще, если так, то зачем ты сюда поступил?

Зачем-зачем… По инерции. Впервые я понял, что меня никто и не спрашивал, куда я хочу поступать. И еще понял, что фраернулся. Надо было идти в театральный, но поздно. Или, как стало ясно потом, рано. Я просто решил для себя, что окончу этот институт, а потом пойду в театральный. Как говорится, жизнь еще впереди.

Я перечитал всю необходимую мировую классическую драматургию и приступил к теории театра. А надо было сдавать экзамены по истории Древнего мира, КПСС и по философии. Но Шугаров меня спас: он убедил меня, что актер – профессия многогранная и что на сцене все пригодится. Это было стимулом продолжить учебу в педагогическом. Да еще, не скрою, я не умел как следует читать и писать по-армянски. Как бы я стал актером? Я взялся и за армянский, читал все, что мне попадалось из литературы и из драматургии. В общем, я себя готовил уже в актеры. В институте знали, что после Брюсова я пойду в театральный.

Как много надо стараться, чтобы обрести счастье, и как быстро, за секунду, можно его потерять. Генеральный секретарь ЦК КПСС, лауреат Нобелевской премии Горбачев решил издать идиотский закон. Нет, речь не о «сухом законе», на него мне было наплевать – я не пил. Он издал закон, что студенты первого курса отныне должны призываться в армию.

Вроде жизнь налаживалась. Я влюбился в однокурсницу Вику – и вот тебе!

Армия

Мама была в отчаянии, просто сходила с ума. Она требовала от отца освободить меня от армии, а не то она опять отравится. Она не сможет пережить мою смерть. Мама была готова даже пойти против своих принципов и дать взятку военкому. Но ведь она мечтала для меня о карьере хоть какого-нибудь государственного чиновника, а освобождение от армии стало бы в этом смысле волчьим билетом. При этом меня опять никто не спрашивал. Они даже не знали, что я уже решил стать актером, и готовили меня в работники Министерства просвещения или куда-нибудь в Москву – продолжать учиться и стать наконец-то человеком.

В общем, мама просто не знала, что делать. А папа не знал, как от нее избавиться. Блата в военных структурах у него не было, и он был растерян. Мама говорила, что если отец захочет, то сделает даже невозможное.

– Ты для своих ленинаканских рабизов делаешь все! А своего сына хочешь в Афганистан отправить!

Она об этом говорила так уверенно, как будто знала, что меня возьмут именно на войну. Иначе и быть не могло.

Папа иногда срывался на скандал, мол, это не институт, чтобы твоего идиота пристроить! Это армия, понимаешь?

Мама говорила:

– Серёжик, как видишь, не идиот! Просто он эмоциональный ребенок, весь в меня.

– Да, он эмоциональный идиот, весь в тебя.

– Идиоты эмоциональными не бывают.

– Бывают, бывают, – говорил отец и добавлял: – Все идиоты эмоциональные!

– Если хочешь, чтобы Серёжика привезли из Афганистана в цинковом гробу, то продолжай сидеть на диване и философствовать.

Отец все никак не мог этого понять, он снова спрашивал:

– Откуда ты знаешь, что он попадет именно в Афганистан?

– Вот сын соседа Вильяма попал именно в Афганистан, значит, и он может попасть, – рассуждала мать.

В общем, наш дом превратился в дурдом! Наконец мама с папой пришли к консенсусу. Ёж пойдет в армию, но куда-нибудь поблизости, ну хотя бы в Грузию. Чтобы все было под контролем.

Папа нашел кого-то, договорился с военкомом, дал наконец-то на лапу, и меня пообещали с призывного пункта забрать в Тбилиси, в какую-нибудь местную часть. Я все это слушал как бы со стороны. Как какое-то кино, где решается чья-то судьба. И никак не мог переложить это на себя. Был безучастен и равнодушен, как мебель.

В один прекрасный день пришла повестка, и я осознал, что через день моя жизнь поменяется.

Я только завязывал отношения с Викой, я влюбился. Кстати, это произошло случайно. Она мне просто нравилась, как и многие девушки с нашего потока. Но однажды я зашел к ней домой за каким-то рефератом. Она мне открыла дверь в очень коротких шортах и пахла предательскими духами. Они меня разоблачили, сорвали маску, раздели догола. Да еще и эти шорты! Ноги у нее уже заканчивались, а шорты все не начинались. Она была как в чем мать родила. Мне стало жарко, ребра заболели от биения сердца. Я смотрел на ее длинные ноги и все пытался представить большее. Она ничего не замечала или прикидывалась. Мы пили кофе и беседовали, ее родители были дома, мы пошли на балкон. Долго сидели, я забыл, зачем пришел. И опять решил, что женюсь – и все! На этот раз после армии! Но пока надо было как-то ей сказать, что я ее люблю.

По поводу проводов в армию я организовал у нас дома вечеринку. Пришел весь наш первый курс. Я устроил фуршет, мы выключили свет и начали танцы-прижиманцы. Тогда был в моде Тото Кутуньо. «Лашате ми канта-а-аре», – пел виниловый диск. Мы танцевали, было и грустно, и хорошо. Наши, естественно, из дому не ушли, и мама умудрилась несколько раз зайти в комнату и проветрить, потому что были курящие. Ребятам это не мешало, а меня сводило с ума: ну неужели нельзя уйти куда-нибудь к соседям?

Я по случаю вечеринки сшил себе костюмчик – голубого цвета. Раньше нормальную одежду не продавали, приходилось заказывать у портных. Брюки костюмчика я заказал немного длинными, чтобы надеть туфли на небольшом каблуке. Дело в том, что Вика была на голову меня выше, и я сделал все, чтобы во время танцев-прижиманцев доставать до ее губ. Но когда мы начали танцевать, я понял, что каблуки должны были быть полуметровыми. Я еле доходил до ее грудей. Ну, в принципе, и то хлеб, подумал я. От нее пахло все теми же духами, и мне было больно кашлять. Мужчины поймут, о чем я.

Главное – сказать, что я ее люблю и мы должны ждать встречи после армии, чтобы пожениться. Ребята, естественно, почувствовали, что я влюблен в Вику по уши, и шутили, мол, если у Ежа будет девочка от Вики, назовем ее Ежевикой. Они-то ржали, а у меня к горлу подкатывался ком. Я не хотел расставаться с ней, я вообще не понимал, почему я должен кому-то что-то отдавать? Какой еще долг перед Родиной? Зачем? Разве сейчас война?..

Я хотел к себе в ущелье, я хотел опять есть шелковицу с тутовых деревьев. Я хотел сидеть под большим гранатовым деревом, которое росло в нашем саду. Я хотел к своим помидорам. А надо это все оставить и ехать куда-то за тридевять земель, отдавать какой-то долг. Как будто нельзя Родине простить мне этот чертов долг! В общем, я мучился этими праздными вопросами. Танцевал с Викой и еле сдерживал сопли.

Я решил выпить, чтобы сказать ей самое главное. Ну а когда же, если не сейчас? Сперва я выпил шампанское и стал запивать его водкой… потом еще чем-то, потом был коньяк, потом опять шампанское. И больше ничего не помню. Говорят, я блевал, и все ушли. Потом меня наши раздели и уложили на диване. Но этого я тоже не помню.

Я не знал, что нельзя смешивать алкоголь. Ну вот, узнал, но так не вовремя! Я чуть не умер.

Наутро мозг превратился в шарик, и, как только я шевелил головой, он катался туда-сюда, бился о череп изнутри и болью сводил меня с ума.

Я еле открыл глаза, на душе было противно и тревожно, я впервые познал, что такое похмелье. Передо мной по росту выстроились папа, мама и Гага. Они смотрели на меня с жалостью, шептались между собой, мол, уже поздно, надо ехать в военкомат.

Мама увидела, что я открыл глаза, и сказала мне:

– Серёжик, ты знаешь, что чуть не умер? Ты хоть что-нибудь помнишь?

Я ответил, что не очень, потом спросил, когда ушли гости. Мать посмотрела на потолок и сказала:

– Как только ты облевал пианино, на котором хотел поиграть, они все собрали свои манатки и ушли. Кстати, и твоя мамочка тоже.

Я спросил, какая мамочка. Мать ответила:

– Ну, та, к которой ты прилип и не отпускал… Ну, что на голову тебя выше. Больше. Чтоб я эту лошадь здесь не видела. Она тебе в мамочки годится!

Я замял тему. Мне было неловко: неужели мама все усекла, и вообще, что я вытворял? Очень хотелось сказать маме пару слов за Вику. Но я виновато молчал. А она продолжала:

– Не умеешь пить, Серёжик – не пей! Так и до белой горячки можешь скатиться.

Отец решил все же за меня заступиться:

– Ну подумаешь, не умеет пить, он пока еще молодой. Вот пойдет в армию, станет настоящим мужчиной!

– Да, сразу видно, что ты никогда не служил, – сказала мать, посмотрев на отца с презрением.

Он замолчал и вышел. Я понял, что сейчас опять буду блевать.

Гага в этот момент принесла мне рюмку с водкой и предложила опохмелиться. Она сказала, что так делают – и сразу становится легче. Как только я увидел рюмку, меня совсем затошнило, и я побежал в туалет, ненавидя сестру за выходку. В унитазе было только мое эхо. За дверью туалета слышалась возня, наверное, мама орала на Гагу. В общем, я зашел в душ, а после случайно увидел себя в зеркале. У меня на щеках были какие-то красные полосы, и под глазами тоже. Мать сказала, что это лопнули капилляры, потому что у меня изо рта лезут уже мозги!

Мы сели за завтрак, папа дал мне тан. Полегчало. Потом я поел что-то, и мы поехали в военкомат. Я сидел на заднем сиденье, голова кружилась; хотел открыть окно, но вспомнил, что при маме нельзя открывать окна: она не любила сквозняки.

С мамой ездить в одной машине было мукой до конца ее дней. Сперва, в молодости, ее там тошнило. Потом, когда она сама села за руль, это прошло. Но окна должны были быть закрыты даже летом.

Я ждал, когда мы наконец доедем. Из головы не выходила Вика. Интересно, что я вытворял и не разочаровалась ли она во мне, не обиделась ли?

Ворота

Мы доехали. Я вошел в железные зеленые ворота. Как-то меня водили в детский сад, я был очень маленьким и запомнил только такие же ворота. И еще свои ощущения, когда мама ушла и оставила меня во дворе с какими-то тетями. Это было страшно, я думал, что меня бросили. Рассказывали, я там такое натворил, что воспитатели отговорили наших отдавать меня в детский садик. Вот и сейчас зеленые ворота захлопнулись, и я почувствовал то же самое: меня предали, бросили, вырвали из своей почвы и кинули в другой мир.

Наши остались за зелеными воротами. А внутри были военные и такие же, как я, ребята, но лысые. Нас начали считать, как баранов, тыча пальцем, потом сделали перекличку, потом еще чего-то ждали. И в этот момент ко мне кто-то подошел. Кажется, прапорщик. У него в руках была механическая машинка для бритья. Меня постригли наголо. Вот теперь я похож на всех, подумал я. Голова все еще болела, а прапорщик усердно соскабливал с меня скальп. Я никогда себя лысым не видел, у кого-то оказалось зеркало, я посмотрел: голова была похожа на тыкву, которую поклевали вороны. Вся в красных пятнах от машинки.

Тут в зеленые ворота въехал грузовик. В армии я уже его отличал от других военных грузовиков. Это был ГАЗ-66. Мы на нем потом ездили в лес. Чудо советского машиностроения. Он проходит практически везде, но на людей не рассчитан. Водитель должен быть акробатом. В кабину влезть можно, только задрав ногу до подбородка и встав на круглый выступ в середине колеса – и если соскользнешь, то можно сломать колено, – потом нужно сделать рывок, чтобы зацепиться за ручку двери и открыть ее на лету. Если дверь заперта и у тебя малый рост, ты пропал. Коробка передач находится у водителя почти за спиной. То есть ты каждый раз должен поворачиваться чуть ли не на девяносто градусов, чтобы поменять скорость. Мотор – в кабине, под правой рукой водителя, где должен быть рычаг от коробки передач. Мотор ревет, и никакая звукоизоляция не помогает. Если машина немножко старая, в салоне разговаривать невозможно, плюс воняет бензином и горелым машинным маслом. Все скорости имеют свою ноту и ревут на разные лады. Мотор нагревается так, что зимой и печку включать не надо, а вот летом чувствуешь себя как в парной. В общем, тому, кто ее придумал, надо дать Нобелевскую премию. Когда я эту машину увидел в первый раз, показалось, что водитель сделал ее сам, у себя в гараже.

Мы влезли в кузов и потряслись по улицам Еревана на сборный пункт. Рядом со мной сидели такие же мальчики, как я. Мы были похожи на сельскохозяйственный скот, который везут на рынок.

Сзади ехала наша машина. Папа уже продал свою «Волгу» и в очередной раз купил «жигули». Это была новая, последняя модель, «ноль-пятая». С квадратными фарами, голубая. Салон еще пах дерматином. В первую же ночь, после того как папа ее пригнал из магазина, фары украли, и машина ослепла, на нее страшно было смотреть. Пришлось покупать из Москвы новые и ставить сигнализацию.

Мама сидела около отца, она размахивала руками и без остановки говорила. Картина была настолько знакомая, что я даже знал, о чем молчит папа. Он молчал о том, как ему все это надоело и как он мечтает, чтобы мама сделала хотя бы вдох. Мама же говорила, что отец тряпка и не смог меня вообще освободить от армии. И что если меня возьмут в Афганистан, она поедет за мной на войну. А если ее не пустят, то она отравится, и отец умрет с голоду, потому что он даже обед для себя подогреть не сможет.

Я смотрел это немое кино, пока мы не доехали до сборного пункта. Опять открылись зеленые ворота – в СССР все ворота были зелеными. У меня началось дежавю, я опять вспомнил ворота детского сада. Но после военкомата и сборного пункта коллекция зеленых ворот в памяти увеличилась. Потом будут еще зеленые ворота пансионата в Дилижане. Помню, как-то рабочие на моей даче хотели ворота покрасить. В зеленый цвет. Я их чуть не задушил.

В общем, мы въехали во двор и вылезли из кузова. Наши опять остались за зелеными воротами.

На сборном пункте людей было больше. Были ребята из районов со всей Армении. Нас как-то распределили, разделили на группы неизвестно по какому принципу. Потом нашу группу опять посадили в кузов ГАЗ-66, и уже несколько машин выехали из зеленых ворот. Опять немое кино. Мы прибыли на вокзал. На вокзале стоял оркестр, Вика не выходила из болевших мозгов: хоть бы ее увидеть. В последний раз. В горле опять встал ком, и стало очень больно, захотелось плакать. Но вокруг были очень радостные люди. Я сдержался. Парни из деревень что-то орали – наверное, это была песня; появились родители, в том числе и мои. Мама плакала, папа стоял в стороне. У всех были сумки, а в сумках – еда. Я представил, как она воняет, и меня опять затошнило.

Нас, как баранов, запихнули в товарные вагоны, офицеры сели в плацкарт. И оркестр заиграл. Я не слышал музыки, только барабан бил мне в грудь, да так, что болела вся клетка. Все что-то кричали, единственная дверь в вагон была перегорожена длинной доской. И она как бы разделяла нас с внешним миром.

Это было необъяснимо тяжелое чувство. Только потом я смог его сравнить с рождением человека. Когда младенец рождается, он меняет атмосферу и плачет. Ему мешают свет, звуки, запахи – все мешает, и он начинает орать. Мы этого не помним, но, наверное, это очень больно. Вот примерно так я себя чувствовал, когда поставили разделительную доску в вагоне.

Поезд под трубы оркестра отчалил в никуда.

Тело

Никогда еще не был в товарном вагоне. Нас было, наверное, по тридцать человек в каждом. Нас обещали пересадить по дороге в другой поезд, в плацкарт, но пока, мол, надо потерпеть. С двух сторон были стеллажи, пол посыпан соломой. Мы ехали очень медленно, и крыша вагона накалялась. Было душно.

Мы должны были спать на этих стеллажах, как рыбки в консервах. Бочком друг к другу. Открываешь глаза – а тебе кто-то дышит в нос. Если ложились валетом, то нюхали друг другу ноги. Если кто-то переворачивался на спину, то крайний падал на пол. Вот теперь стало ясно, зачем пол был посыпан соломой. Человек в этом возрасте быстро адаптируется.

Ночью поезд стоял, чтобы не мешать гражданским составам, а днем полз так, что рядом с ним можно было идти пешком.

Мы все потели, и я уже привык к этому аромату, который не терпел всю жизнь. Мы перезнакомились, кто откуда, среди нас были и студенты – такие же, как я.

Никогда я не находился так близко с незнакомыми людьми в маленьком пространстве. Разве что в транспорте в час пик. Но это не более чем полчаса, а здесь – целая вечность. Мы уже шутили на эту тему. «Лучше нет влагалища, чем очко товарища».

Мы превращались в одно единое тело. У нас даже естественные потребности начинались разом, мы все вместе ходили в туалет. Ну, туалет, конечно, это фигурально выражаясь. Поезд останавливался где-нибудь на пустыре, мы выскакивали из вагонов и садились в ряд. Лысые головы блестели на солнце. Картину завершали офицеры, которые ходили с нами пописать, для более серьезных потребностей у них в плацкарте были туалеты. Мы быстро справляли нужду, быстро вытирались и возвращались в вагоны – плацкарт нам так и не дали. Туалетной бумаги у нас не было. Ее вообще в СССР почти нигде не было. Помню, мама эту бумагу из Москвы привозила. Мы ее прятали в подвале айгедзорского дома, скрывали от соседей, чтобы никто не попросил.

В пути мы пользовались газетой «Красная звезда», но на второй день газеты кончились. Пришлось обходиться листьями. А у меня был осенний призыв.

Так мы за четыре дня проехали целых триста километров и добрались от Еревана до Тбилиси.

Чтобы служба малиной не казалась

Я был просто в шоке. Зачем были эти мучения, меня ведь наши могли довезти до Тбилиси за три часа! А мы ехали, как скот, чуть ли не четверо суток. Мне лейтенант, который нас сопровождал, ответил на этот вопрос коротко:

– Чтобы служба малиной не казалась, на хуй. Понял, солдат?

Я уже привык к тому, что весь офицерский состав смачно ругается. И вообще русский мат очень содержательный. Вот если бы он мне сказал то же самое, но без ругательного слова, это не было бы так убедительно, так безапелляционно. И напрашивался бы следующий вопрос, завязалась бы дискуссия. А почему, а зачем… А с этим словом все сразу стало ясно, и я принял ответ, как конституционный закон – без поправок.

В Советской армии я понял, что вообще не знаю русского языка. По моему глубокому убеждению, язык надо учить с ругательств. Особенно русский. Это психология народа, его нутро.

Как будущий лингвист по первой профессии, я начал прислушиваться к мелодии русского мата и просто влюбился в его лаконичность и богатство. Я увидел, как можно одним словом или словосочетанием выразить сотню смыслов и не заморачиваться долгими пояснениями. Коротко и ясно – как все гениальное.

Вот, скажем, армянский мат – тоже вычурный, но в нем мало фразеологических оборотов. Можно изощряться и менять местами слова, но все эти выражения служат только для того, чтобы унизить и оскорбить человека, самоутвердиться сексуально – и все от имени мужика. Женщина такое не скажет не столько из соображений культуры, а именно потому, что у нее нет органа насилия. Она будет выглядеть смешной. А русский мат, он фразеологичен и не только не оскорбляет слух, а даже ласкает его. Не знаю, поняли бы меня моя мать, специалист русского языка и литературы, и бабуля Лиза, которая смазывала мне рот красным перцем, но я был просто сражен наповал, когда начал понимать и оценивать русский мат. Сейчас есть даже научные исследования по этому поводу, а в советское время такое было немыслимо.

Из Тбилиси я был направлен в строевую учебную часть. Наши постарались, чтобы из Грузии меня никуда не посылали. В любом случае карантин должен был пройти в деревне Манглиси, а я должен был выучиться на сержанта артиллерии.

Я уже начал привыкать, что в армии все, что круглое – несут, а все, что квадратное – катят. Бессмысленная строевая подготовка, изнурительные физические упражнения, совершенно сюрреалистичные политзанятия. Я вспоминал слова отца, мол, в армии становятся настоящими мужчинами. Ну да, ну да… Вся эта хрень никак не подходила под папину формулу. Да, я становился сильнее, выносливее. Но почему настоящий мужчина должен вонять, как дохлый скунс, почему он должен мыться раз в неделю за пять минут, почему он должен есть бульон из вареного свиного сала, почему у него должны быть сапоги на два размера больше, почему его ноги должны опухать и гнить?

Зато все эти «почему» подходили под формулу, которую мне озвучили в первый день. Чтобы служба малиной не казалась, нахуй.

Но я всего этого никак не мог понять и начал ненавидеть всех офицеров и сержантов. Они были для меня орангутанами, которым дали над нами власть. Притом у нас был студенческий состав, который резко отличался от простого. Например, я на политзанятиях придумывал вопросы, которые не имели логических ответов. Скажем, есть в уставе пункт, что приказы начальства не обсуждаются, и обсуждать их можно только после выполнения приказа. Я спросил: если мне начальник прикажет спрыгнуть с пятого этажа, как я могу обсудить этот приказ после выполнения? Наш замполит посмотрел на меня с ненавистью и сказал:

– Да, курсант Даниелян, по уставу положено обсуждать после выполнения. И то – на усмотрение начальства! Но никто такой приказ не даст, это опасно для жизни.

Тогда я еще спросил:

– Значит, приказы, опасные для жизни, не даются?

Тут до него дошло, куда я клоню, и он дал мне двое суток гауптвахты за пререкания.

Вот и вся логика.

Я понял, что устав Советской армии писал дебил. Но вслух об этом не говорил никому.

Новый год

В армии началась другая жизнь. А с «гражданкой» меня связывала Вика. Которую я так и не поцеловал.

Мы начали великую переписку. Писали друг другу обо всем. Она мне – что переводится в Ленинград на литературный факультет, что у нее новые друзья. Я ей – про армию и что очень скучаю по ней. Наши письма еле помещались в конверты, они были тяжелыми и напоминали дневник. Я читал их так, чтобы все видели, что мне пишут большие, длинные письма. И что меня ждет любимая. Конечно, письма получали все, но мои были самые толстые. Я был рекордсменом по получению писем. И сам писал всегда вечером, перед сном. Каждый день.

Ее письма я прятал в тумбочке, где хранились гигиенические принадлежности, и они мятно пахли зубной пастой. Я решил написать ей, что люблю ее. Но пока не рисковал: вдруг она меня пошлет? Но написать все же решил. Еще тогда я понял, что писать легче, чем говорить вживую. Так ты себя чувствуешь более защищенным. Именно этой идиотской логикой пользуются сегодняшние герои соцсетей. Пишут всякую хрень в комментариях, а в жизни ее произнести – слабо.

Кроме бессмысленной, как мне казалось, беготни у нас были и праздники. Они почти ничем не отличались от будней, просто в столовой могли выдать кроме обычного армейского корма, скажем, пару вареных яиц. Или яблочко. И свободного времени было на несколько часов больше. Все остальное было так же серо.

Я ждал Нового года. Во-первых, это мой любимый праздник, а во-вторых, нам обещали на плацу поставить настоящую елку. И вот настало тридцать первое декабря. Нам приказали надеть парадную форму. Мы подшились, как всегда, побрились, как всегда. В части звучала музыка. Пели София Ротару, Кобзон и даже Джо Дассен. В этом было что-то романтичное. Я не слышал музыки уже третий месяц, если не считать утреннего горна на подъем и песни «Наша Таня громко плачет», которую мы репетировали, чтобы маршировать. И вот – музыка!

В армии простые, обыденные вещи, которые в жизни не имеют цены, кажутся чудом. Нам дали посмотреть старый уже тогда фильм «Карнавальная ночь». «С легким паром, или Иронию судьбы», по-моему, Рязанов тогда еще не снял. И вот время постепенно приближается к десяти часам… Я Вике настрочил короткое поздравительное письмо на десять листов. Маме и бабуле Лизе тоже открытку написал. На ужин дали кашу с мясом. Видно было, что повар-прапорщик на этот раз украл не все мясо, оставил на сале кусочки. Это всех порадовало. Вечером нас вызвали в актовый зал, пришел командир дивизии, поздравил с Новым годом, мы тоже пролаяли поздравление. И он ушел к себе домой. Тут сержант Лотюк посмотрел на нас радостно и отчеканил:

– Курсанты! Сегодня по поводу празднования Нового года у нас отбой будет не в десять тридцать, а в одиннадцать. С наступающим!

Развернулся и ушел.

Мы посмотрели друг на друга, ничего не понимая. Значит, «Голубого огонька» и встречи Нового года не будет? Нет, ну ладно, по уставу пить спиртное нельзя. Но телевизор-то можно посмотреть? Можно же лечь в двенадцать тридцать, а не в одиннадцать?! Еб вашу мать!

Эти мысли – на всех языках Советского Союза – были написаны на лицах курсантов. Все что-то бормотали по-своему, по-русски никто не выражался. Жалко было русских ребят: мы хотя бы со своими шепотом смогли выматериться, а они просто сжимали кулаки. Я всегда был уверен: кто не матерится, тот меньше живет.

А мне наши на праздник прислали деньги, целых десять рублей. Я собирался купить в магазине, который был в части, печенье, кофе и угостить друзей. Но придется идти на отбой, когда вся страна встречает Новый год. Мы были подавлены. Мы все были одного призыва, и у всех была одна судьба.

Я решил: в любом случае Новый год встречу! Мы улеглись, дневальный прокричал отбой. И я стал ждать. Примерно через час все уже храпели. Я поднялся с койки, тихо оделся. Дневальный тоже спал, облокотившись на тумбочку. Я подошел к окну и выпрыгнул на улицу. Было низко – первый этаж, я мягко приземлился. Тихо прошел к стене за казармой и вскарабкался по кирпичной кладке. Через секунду я оказался за стеной, на долгожданной свободе. Сердце рвалось изо рта. Я был как раб, которому дали эту свободу, а он не знает, что с ней делать. Плана не было никакого. До города пятьдесят километров, в ближайшей деревне делать нечего, времени уже примерно час ночи, деньги – целых десять рублей – в лесу не потратишь. Да и что греха таить, стало страшно. Обратной дороги нет.

Вдруг меня осенило: пойду к Аветису, который устроился в свинарник свинопасом. Он был сочинским армянином, мы с ним говорили только на русском: я не понимал амшенский диалект. Но до свинарника нужно было идти через лес, по узкой тропинке. Я сцепил зубы и пошел быстрым шагом. Дорогу знал хорошо, снега было мало, тропинку я видел. И желание преодолеть самого себя, достичь поставленной цели – встретить Новый год – побороло страх. Через полчаса, не оглядываясь, я добрался до свинарника.

Аветис чуть не умер от страха, когда я вошел.

– Что случилось, Серёга? – прошипели толстые губы на круглой как шар голове Аветиса.

– Новый год случился, еб твою мать, что еще?

– Ну ты даешь, – сказал Аветис, и мы направились к каморке, где Аветис жил при свинарнике.

Вонища стояла неимоверная. Я там бывал днем и даже видел, как свиньи совокупляются – это умора: у самцов винтовой член с полметра. Для нас, городских дикарей, это было открытием.

Свиньи почувствовали чужака и начали визжать. Аветис сказал какое-то магическое слово на амшенском диалекте, и свинюшки, все как одна, замолкли. Это было забавно. Я спросил:

– А что, свиньи понимают амшенский диалект?

Аветис учительским тоном сказал:

– Да. Амшенский диалект, Серёга, не понимают только такие бараны, как ты.

Мы обнялись и пошли в каморку.

У него была чача, грузинский самогон, у меня было печенье, мы выпили и даже закусили. Шестьдесят градусов свое сказали, Аветис достал еще какую-то вскрытую тушенку, и мы начали пировать.

– А ты жмот, – сказал я. – Если у тебя была тушенка, зачем мы печеньем закусывали, как русские?

Голубые выпученные глаза на лысине засверкали, а круглая дырка на лице зашевелилась и проговорила:

– Ну… печенье ведь кончилось!

Логика у Аветиса была, конечно, железная. Он так убедительно это сказал, что я одобрительно кивнул.

Это все длилось, наверное, не больше часа. Сверхзадача была выполнена: я встретил Новый год. Начиналась вторая серия. Надо было вернуться в часть. Мы попрощались, и я опять вошел в лес.

Мне показалось, что опять лезть через стену – как-то неудобно. Зачем? Пойду-ка я лучше по-человечески, через КПП. Так и сделал. Дошел до части и направился к воротам КПП. Расчет оказался правильным, но он мог родиться только в пьяной голове. Офицера уже не было, он пошел домой к жене встречать Новый год. Я сделал шаг к вертящимся дверям в дежурку. Дежурные курсанты удивились моей наглости. Я попросил сигаретку и сказал, что был в Тбилиси на дискотеке, ко мне приехала подруга, там с ребятами выпили, и сейчас иду в часть. Они опешили, но поверили. Молва о толстых письмах имела магический эффект. Я прошел в часть. Иду к казарме, вдруг вижу – горят окна на первом этаже.

Я сразу все понял! Вот сволочи, думаю. Наверное, сержант Лотюк пошутил, и все решили встретить Новый год. Надо же, а я парился, убегал, шел через лес… Вот с такими радостными мыслями, улыбаясь, вхожу к нам в казарму. И вижу непонятную картину. Вся наша рота в трусах стоит в ряд на одной ноге. Мне показалось, что это какая-то игра. Смотрю, лица у всех злые, сонные. Спрашиваю:

– Вы чего?

Вдруг мне по плечу сзади стучит сержант Лотюк и говорит:

– С Новым годом, Даниелян, с новым счастьем, еб твою мать. Смотрите, курсанты, вот из-за этого вот пидора вы простояли здесь ночь. А теперь делайте с ним что хотите.

И ушел.

Ну, в общем, со мной и сделали что хотели. Их было много. И – слава богу! – они хотели меня только побить.

Наутро я сидел на завтраке с покореженной рожей. На нее всем было так жалко смотреть, что меня даже на гауптвахту не посадили. Передо мной стояла каша с салом и кусочком мяса. Да еще и красное яблоко. Ведь завтрак был праздничным.

Присяга

Присяга была частью устава, и ее текст занимал примерно десять строк. Мы этот текст должны были выучить наизусть. Для чего полагалось зубрить его в течение месяца в так называемое свободное время. Ну, для солдата, знающего русский, это было несложно, и мы часто, сидя на скамейках в зале для занятий, просто дремали. Типа зубрим. Но СССР был уникальной страной. В нашей части было около шестидесяти национальностей. Многонациональность особенно проявлялась каждый день на подъеме, когда дневальный орал: «Рота, подъем!» В ответ слышны были ругательства на всех языках Советского Союза. Я до сих пор их помню.

Самыми проблемными были солдаты из глубинки Средней Азии: они плохо знали русский, но постепенно выучили его и адаптировались. Я расскажу об одном из них. Я запомнил его имя. Это был знаменитый на всю часть Кадыров Абды. Он не понимал никого и ничего, и его самого не всегда понимали даже носители тюркских языков. У него был какой то особенный диалект. Его с трудом понимал Юсупов, студент-востоковед из Ташкента. Он вообще был полиглотом и знал шесть языков. Мы с ним дружили. Кстати, очень было смешно, когда полуграмотные русские сержанты и лейтенанты называли Юсупова чуркой.

Было такое ощущение, что Кадыров с другой планеты. В первый же день, когда мы еще только прибыли из Тбилиси и стояли на плацу в гражданской одежде, я заметил, что этот парень ничего не соображает и очень нервничает. Старший лейтенант Белоус делал перекличку и, когда добрался до Кадырова, несколько раз повторил его фамилию, потом подошел к нему и закричал прямо в лицо:

– Кадыров! Ты или не ты, твою мать?!

Кадыров вздрогнул и так заехал офицеру по чайнику, что тот сам свалился, а фуражка на секунду повисла в воздухе. Кадырова тут же скрутили и куда-то повели. Не знаю, чем это все могло закончиться, но ему помог Юсупов: он перевел, что Кадыров просто принял это за агрессию и испугался – он не понимает русского языка.

Вообще русские люди какие-то странные. У меня есть подруга – армянка из Персии. Так она кроме родного знает английский, персидский и французский. Ну не жил человек в СССР, как большинство армян, и не знает русского. Так ее в Москве на паспорт-контроле унизили до слез. Не могли понять, как это армянка с фамилией на «-ян» не знает русского. Наверное, у всех многочисленных народов именно такие мозги.

Бедного Кадырова посадили на гауптвахту на несколько дней. Не знаю, что там с ним сделали, но когда его отпустили, он каялся, и как только видел Белоуса, которому врезал, сразу кланялся и бежал пожимать ему руку. Белоус успокаивал его:

– Ну все, все, Кадыров, я тебя уже простил, отстань.

Кадыров был славным и забавным. Он, когда приходило время, садился на намаз, и никакое атеистическое воспитание на него не действовало. Когда на учениях стреляли пушки, он прятался под грузовиком и кричал: «Шайтан! Шайтан!» В общем, это была умора. Я даже думал, он симулирует, чтобы комиссоваться.

Но так или иначе, дело дошло до присяги.

Это был праздничный день. Ко всем приехали родители, даже с Дальнего Востока и из Москвы. Вся воинская часть была выдраена-выбелена-вылизана. Из Тбилиси пригнали духовой оркестр. Прилетел на вертолете командующий Закавказским военным округом. Я ждал, что наши тоже приедут. И вот мы подшиваемся и бреемся, строимся и репетируем. Слышу, командиру дивизии докладывают:

– Товарищ полковник, к Даниеляну мать приехала.

У меня забилось сердце: давно я наших не видел.

Полковник посмотрел на дежурного и спросил:

– Где она?

Он был заинтересован, потому что мама ему каждый раз привозила армянский коньяк.

– Вон там, на КПП, сидит на мешках, – ответил дежурный сержант.

Полковник посмотрел на него и сказал со вздохом:

– Ты что, охренел? Мать Даниеляна на мешках сидеть не будет.

Я тоже понял, что что-то не так. И мы с полковником оказались правы: на мешках сидела чья-то другая мать, а моя пришла в часть в дорогом нарядном платье и на каблуках. Сразу было видно, что она пришла покорять командира дивизии и забрать сынулю на день в увольнение. У нее было дорогое золотое ожерелье, маленькая сумочка на руке и большие солнечные очки, которые она снимала, когда хотела придать разговору особое значение.

Вот это другое дело. А то «на мешках»…

Еще подумал, что после присяги и парада меня уж точно отпустят в Тбилиси! Но пока надо было вытерпеть все это.

Мы по очереди выходили из строя и читали:

– Я, гражданин Советского Союза, вступая в ряды Советской армии, торжественно клянусь!..

И пошло-поехало. Не делать того-то, делать то-то…

Мы все пролаяли этот текст и с нетерпением ждали Кадырова: что он вытворит? Его дрессировал Юсупов.

Кадыров вышел строевым шагом и встал сбоку от ротного Белоуса. Теперь его очередь: Белоус будет читать, он должен повторить. Белоус посмотрел на своего курсанта с надеждой и начал:

– Я, гражданин Советского Союза…

Кадыров серьезно посмотрел на офицера, мол, сейчас ты увидишь, как я все сбацаю, и уверенно прокричал:

– Я, гираждамин самецкама самюза…

Мы еле сдерживали смех. К тому же на плаце было эхо, и вслед за Кадыровым, который рьяно старался и орал, неслось:

– Мюза, мюза, мюза…

– Вступая в ряды Советской армии! – отчеканил побелевший лейтенант Белоус.

Кадыров что-то промямлил – он очень волновался, – и по плацу полетело:

– Марми, марми, марми…

– Торжественно клянусь! – выпалил уже со сдерживаемой злостью Белоус.

А мы еле стояли на ногах. И тряслись.

Тут Кадыров понял, что он говорит что-то не то, посмотрел умоляюще на Юсупова, который уже прижался к моему плечу и рыдал, и переспросил Белоуса:

– Чито?

Белоус сквозь зубы прошипел ему на ухо:

– Торжественно клянусь! Еб твою мать!

Командующий округом и высокопоставленные офицеры на трибуне уже делали понимающие лица и перешептывались, как вдруг Кадыров выпалил, как будто вспомнив:

– Тарижествина килянусь еб тваю мать!

– Мать, мать, мать… – повторяло эхо.

Его заглушило всеобщее ржание, и только на трибуне все делали серьезные лица и смотрели в небо, как будто объявили воздушную тревогу.

Так Кадырова приняли в советские солдаты.

Убит часовой

После принятия присяги нам уже выдали табельное оружие, и мы ходили с ним в караул. Я выбрал самый старый, потертый автомат. Честно говоря, я тогда не понимал, почему, но в течение жизни понял, что у меня мания на старые вещи. У старой вещи есть характер, биография. И ее можно читать. Люблю старую антикварную мебель. Старую посуду. Старые машины. У бабули Лизы был комод, на котором она зажигала свечку. Как-то свечка кончилась, и на комоде образовалось черное обугленное пятно. Я даже догадываюсь, о чем бабуля молилась. Она шептала: «Боже, спаси Джулик и накажи Жабу за то, что она увела у нее мужа».

Я уже говорил, что это было ее травмой жизни.

Как можно было выбросить этот комод после ее смерти? Ведь ее уже нет, а комод бы со своим черным пятном оставался свидетелем этих дней. Разве не так?..

И вот у меня – старый автомат Калашникова. Приклад весь в царапинах, в ранах. Сколько голов этим прикладом было разбито в Афганистане, сколько раз он падал на землю во время учений? Сколько человек положил? Это все читалось на его старом теле.

У автомата есть брюхо – магазин. Когда автомат беременный, в нем тридцать шесть человеческих жизней. Пули у него были разные: пластмассовые учебные, трассирующие, которые светятся ночью, и боевые со смещенным центром. Это значит, что они вертятся при попадании в тело. Скажем, пуля попала тебе в живот, но, сверля изнутри, входит в голову. Ранить ею очень трудно, она – верная смерть. Вот так изощряется мировая военная промышленность. И думает, что бы такое изобрести, чтобы еще лучше, еще эффективнее, еще изящнее кого-нибудь угробить.

Я чистил свой автомат с удовольствием: он пах машинным маслом и порохом. Он разбирался на многочисленные детали, и я его разбирал почти каждый день. Он превращался то в груду железа, то в грозное оружие. Правда, я не понимал, зачем его надо разбирать за две минуты и так же быстро, лихорадочно собирать. Никто на войне во время боя этого делать не будет. Но я любил с ним возиться. У него в конце приклада было гнездышко для ершика, который надевают на шомпол и чистят им дуло. Но больше всего меня удивила многофункциональность штык-ножа. Во-первых, он, естественно, предназначен выворачивать кишки врагу, но у него есть и гуманные функции. И их больше, чем военных. Он работает как ножницы и перекусывает проволоку, им можно открывать консервы и бутылки, он может стать молотком, пилой… Вот такой универсальный трансформер. В общем, я полюбил свой автомат, как новую игрушку.

Нас уже посылали в караул, на «выполнение боевой задачи». Мы охраняли так называемый НЗ. То есть неприкосновенный запас. Это были склады со всяким хламом времен Второй мировой войны. Эти склады никогда не открывались, но через окна все было видно. Там хранились одежда, ведра, лопаты саперные, каски сороковых годов, сапоги и прочая хрень, которая в конце двадцатого века уже никому не была нужна. Может, под этим всем прятались атомные бомбы, не знаю. Но караулу придавалось большое значение, и мы себя тоже убеждали, что вершим дело государственной важности.

Наверное, где-то были и важные склады с техникой, но я видел только этот. Меня всегда туда назначали в наряд. И это называлось «пятый пост».

Пятый пост находился в глухом лесу, далеко от населенных пунктов. Службу там нести было сложно, потому что вокруг были вырублены деревья и постоянно дул ветер. Вся огромная территория освещалась одной лампочкой в сто пятьдесят ватт. И висела она над грибом. Гриб – это небольшой зонтик из фанеры, под которым находился коммутатор из тех же сороковых годов. Я такой только в фильмах про войну видел. С ручкой, которую надо было крутить, и говорить в воронку трубки. И это все было в восьмидесятых годах двадцатого века. Гагарин уже двадцать лет как слетал в космос, и Людмила Зыкина пела уже не в черно-белом, а в цветном телевизоре.

Зимой на этом посту было просто невыносимо холодно, ночью – очень страшно. И страшно было еще потому, что этот коммутатор почти никогда не работал, с дежурной частью связи не было. Снимаешь трубку, а там – грузинское радио.

Как-то я опять был на этом посту в карауле и думал, почему сюда, к черту на рога, всегда посылают армян. И понял, что это делается от большой любви к нам, черножопым. Я снял трубку. Там шел футбол, и я понял, что опять остался один. Мне было холодно. Обычно на посту дул ветер и колючая проволока под ним издавала вой взволнованного привидения, но в этот раз был туман. Да такой, что даже ходить по кругу было трудно. Мне стало как-то не по себе, не грели даже воспоминания о Вике.

И вот проходит второй час, а смены нет. Дело в том, что это был последний пост, и находился он очень далеко от других. Машину разводящему не давали – в соответствии с формулой «чтобы служба малиной не казалась, нахуй». И пока тебя разводили, пора было уже возвращаться. И вдруг слышу долгожданные шаги. Звенят в темноте из-за молочной стены тумана штык-ножи. И звон все ближе, ближе… Я решил в кои-то веки пошутить и развлечься, ну, чтобы потом всем вместе поржать. По мне, это было романтично: убитый часовой при открытых воротах в тумане…

Разводная смена все ближе, а я – молчу. По уставу я должен был крикнуть: «Стой, кто идет?» Хотя и ежу понятно, кто идет, кого бы еще черт в эту глушь привел? Конечно же, смена. Но устав есть устав, и этот своеобразный пароль надо было сказать. Хотя бы чтобы люди убедились, что ты не спишь.

Вот смена уже совсем близко, а я молчу.

Они останавливаются, и я слышу из тумана:

– Эй, Серёга! Ты чё, спишь?

Это наш разводящий в тот день, курсант Мамонов. Я, конечно, молчу.

Следующий голос прозвучал немного тревожно. Это грузин, курсант Джоджуа:

– Эй, гамохлеобулия! Вставай, бичо! Нэ стреляй, эта ми!

Я молчу.

И азербайджанец Мамедов крикнул. И Ашот, который должен был меня сменить, жалобно закричал:

– Серож-джан, это я, Ашот! Атзавись!

Они думали, я уснул где-то, и вдруг у меня палец на курке – испугаюсь и выпущу в них весь магазин. Но делать было нечего. Мамонов принял решение войти на территорию.

– Блин, ворота открыты! – прошипел он. И все встали как вкопанные.

– Серёга! Ты где, ты что, убит, что ли? Проснись, ворота открыты!

Но я, когда услышал, что они догадываются, что я убит, умер еще больше и не шевелился, ждал, когда еще подойдут. Они уже вошли на пост и продвигались в тумане по направлению к грибу, где я и лежал. Я понял, что уже напугал их как следует, и решил приподнять голову, но тут почуял, что они зарядили автоматы и держат в моем направлении. Я подумал, если пошевелюсь, они со страху могут начать стрелять, и закрыл глаза. Я уже пожалел, что начал эту идиотскую игру, и понимал, что это может плохо кончиться, но спектакль начался, и я не мог выйти за кулисы. Я умер! Ребята подошли впритык, и вдруг Мамонов наткнулся на мою безжизненную тушу.

– Серёга! – заорал он и схватил меня за шиворот. – Серёга! Блядь! Он убит.

Я открыл глаза, чтобы он убедился, что я жив. А он решил, что я совсем умер:

– А-а-а! С открытыми глазами!

И здесь началась неописуемая паника. Я уже встал, но ребята бегали, и в разные стороны, в темноте никто никого не разбирал. Кто-то стрелял в воздух, чтобы предупредить о нападении на пост. Кто-то ругался. Я подбегал вплотную к ребятам и орал, что аз есмь!

Но меня уже не видели. Это продолжалось секунды. И вдруг слышу доклад Мамонова по коммутатору – который последние полгода не работал и по закону подлости заработал сейчас!

Мамонов орал:

– Дежурный! Пятый пост! Убит часовой! Тревога!

Я подбежал к Мамонову и стал умолять заткнуться, а он продолжал:

– Поднимайте гарнизон по тревоге, пятый пост, убит часовой, товарищ капитан, быстро…

Я схватил его за грудки:

– Мамонов, ты охуел? Это я, Серёга!

– Иди на хуй! – сказал Мамонов в трубку. – Ой, нет, товарищ капитан, это я не вам, я говорю, тревога!

– Мамонов, очнись, это я, я не убит. Я Серёга!

– Иди на хуй, Серёга!

И вдруг Мамонов осознал, что перед ним именно тот Серёга, из-за которого он только что поднял гарнизон по тревоге.

Он уставился на меня. Остальные стояли, тяжело дыша, и пока не понимали, что происходит.

У Мамонова на глаза навернулись слезы, он сглотнул слюну и сказал нежно:

– Серёга… Еб твою мать!

Только русский человек может сказать такое с благоговением и любовью к ближнему.

Потом у Мамонова исказилось лицо. До него дошел весь трагизм происшедшего.

– Еб твою мать! – зазвучало уже угрожающе. А следующее «еб твою мать» обрушилось на меня пинками, кулаками, и вообще меня долго били.

Я пытался объяснить, что меня можно побить и потом, а сейчас надо выбираться из того говна, в котором оказались мы все. Я сказал Мамонову, чтобы он немедленно объявил ложную тревогу, мол, возьму все на себя. Что-нибудь придумаю. Мамонов собрался, поднял трубку, а там…

А там уже сидела неповторимая Нани Брегвадзе и пела любимую песню моей мамы, «Снегопад, снегопад». Все поняли, что мы в полной жопе. Уже был слышен рев тревоги, и гарнизон спешил к нам на помощь. Я собрался как никогда, сказал, что сейчас лягу и опять умру, вы только меня не закладывайте, скажите, что я убит, пусть меня заберут в госпиталь, а там уже выкручусь. Азербайджанец Мамедов сказал:

– Ми жи ни пидараси, Сирёга, ми тибя ни заложим, ми тибя патом зарежим нахуй! Ти баран.

Все были согласны с ним.

Я тоже.

Я лег и умер! Кстати, это был мой первый спектакль, где я был главным героем, автором пьесы и режиссером. Но главное, где был постпродакшн. Потому что если бы начальство узнало, что я так «пошутил», нас всех отправили бы в дисбат! Меня – за спектакль, остальных – за сокрытие преступления.

В общем, я распределил роли и лег, как раньше лежал. Через минуту на пост влетает военный грузовик, из него выпрыгивают солдаты, занимают круговую защитную позицию, и ко мне бежит военный врач. Он расстегивает воротничок на моей шинели, кладет палец на артерию и командует:

– Быстро, носилки, он еще жив! В госпиталь, нахуй! Быстро!

Меня положили на носилки – и в кузов. Грузовик несся по лесу, мое безжизненное тело болтало в разные стороны, врач придерживал меня и связывался по рации с госпиталем:

– Госпиталь! Докладываю. Срочно вызвать хирурга. У курсанта, возможно, пулевое ранение с внутренним кровоизлиянием, крови нет! Слабый пульс и потеря сознания. Конец связи!

Я понял, что если сейчас совсем не умру, то попаду в тюрьму. Минимум на два года. Я от страха вспотел, холодный пот с меня лился градом, и дальше ничего уже не помню. Я окончательно умер.

Очнулся в госпитале от странного разговора. И сразу вспомнил, что случилось. Тут же опять закрыл глаза. Ну, почти закрыл. Подглядывал.

Посреди палаты стоял мой ротный Белоус и, задрав подбородок, слушал какого-то полковника. Тот курил, ходил вправо-влево и говорил, не глядя на Белоуса:

– Так. У курсанта потеря сознания и низкое давление. Похоже на голодный обморок, товарищ старший лейтенант Белоус.

Белоус, как мальчишка, проговорил:

– Так точно, товарищ полковник.

Полковник, не обращая на него внимания, продолжал:

– Так. Голодный курсант в мирное время, при исполнении боевого дежурства?

– Так точно, товарищ полковник.

– Так. Тревога чуть до Закавказского округа не дошла. Вы понимаете, что могло произойти, товарищ старший лейтенант Белоус?

– Так точно, товарищ полковник.

– Так точно ебем по-восточному через жопу, еб вашу мать! Кто?! Кто его сержант?!

– Сержант Лотюк из четвертой роты, товарищ полковник!

– Выебать! Выебать сержанта Лотюка из четвертой роты, товарищ старший лейтенант Белоус!

Полковник так сильно приблизил свое лицо к Белоусу, как будто они должны были целоваться в десны.

– Есть! – крикнул Белоус в рот полковнику. – Есть выебать сержанта Лотюка из четвертой роты, товарищ полковник!

Я все еще молчал. Это было похоже на военное кино, которое я десятки раз слушал. Да, слушал. Я не оговорился. В детстве, когда пора было уже спать, я просил маму разрешить мне остаться на диване перед телевизором. Мама разрешала только при одном условии: если я закрою глаза. Так, с закрытыми глазами, я прослушал множество фильмов. И под них засыпал. Вот и сейчас тоже лежал и слушал.

Я понял, что меня пронесло, и ребят тоже, что наутро выебут моего сержанта Лотюка. И это было приятно, и я решил очнуться и попросить воды. Не только потому, что я обезводился. Мне захотелось пить потому, что в военных фильмах все умирающие на поле боя в последний раз открывают глаза и просят хриплым голосом: «Воды-ы».

Сестра тут же принесла воды, ко мне подошел ротный командир Белоус, у него на глазах блестели слезы. Он сказал дрожащим голосом:

– Как ты нас напугал, сынок.

Я ничего не ответил, мне было стыдно. Я закрыл глаза и на этот раз не умер, а с облегчением заснул.

Больше армян на пятый пост не посылали.

Баня

Будем честны – при советской власти душ каждый день мы не принимали. Если только летом. Граждане великой страны купались раз в неделю, были банные дни: суббота и воскресенье. Конечно, это не было законом, почти во всех квартирах были ванные комнаты. Но традиция мыться по выходным оставалась. Ванна в другое время служила для резервации воды. Во многих районах и по сей день вода идет непостоянно. А вот в субботу вода сливалась, и мылась вся семья. По очереди. Детей купали последними. Желательно вечером, чтобы не выходили потом из дому. Была такая байка, что если искупаться, то легко простудиться. Принимать душ каждый день советский человек научился после развала СССР. Не знаю, как это объяснить. Наверное, это так называемое тлетворное влияние Запада.

Нас в армии тоже водили в баню только по субботам. Сразу скажу: антиперспирантов не было вообще. Сейчас с удивлением вспоминаем: как мы так могли жить? Садиться в транспорт летом, ходить в гости, на работу… Но я себя утешаю тем, что, скажем, у Моцарта в парике наверняка были вши, и эти моцарты в своей гнилой Европе вообще купались только за день до собственных похорон. Словом, мы в армии воняли, у нас были вши и грибок на ногах. Портянки меняли в неделю раз, и весь день бегали, потели, занимались физкультурой, копали землю, стреляли.

Но при этом вокруг все должно было быть чисто. Плац подметали каждый день. Полы и окна драили каждый день. Туалеты мыли зубными щетками. Стены, бордюры, заборы белили, технику красили и мыли. Доходило до абсурда: даже траву красили в зеленый цвет, если ехала какая-нибудь комиссия из округа или проверка. Все это было выдумано не для гигиены, а чтобы, как говорилось, солдат хуйней не маялся. А служил Родине! Потому что дай солдату хуй стеклянный, он и хуй сломает, и руки порежет. За нами постоянно был контроль, и мы делали много бессмысленных вещей, чтобы служба малиной не казалась, нахуй. Да и в баню ходили с песней.

Нам выдавали по вафельному полотенцу, и мы – без ремней, – распевая, маршировали до бани, которая находилась в лесу, в двух километрах от части. Кстати, в армии я был запевалой. И это мне доставляло удовольствие. Я признавал, что больше ни на что не гожусь. Мне всегда приказывали:

– Даниелян!

Я отвечал:

– Я!

– Хуй на! – откликался сержант, это значило, что у него хорошее настроение. И, после того как вся рота отхохочется, он командовал:

– Запе-вай!

Я начинал петь – на свое усмотрение – строевую песню, которую разучивал со всеми в актовом зале.

Нас водили в баню поротно. Там были душевые кабинки, и в каждую входили по два, а то и по три человека. Мы должны были мыться со скоростью света, потому что враг не ждет! Враг повсюду и так и норовит напакостить, нагадить и начать войну против Советского Союза. Во всяком случае, необходимость все делать быстро оправдывалась именно этим. Всегда надо быть наготове и не зевать!

– А ну давай быстрее, курсанты! Яйца помочили – и на выход! Следующий, заходи! – орали дежурные сержанты.

И так – пока вся рота в пятьдесят человек не помоется. Все это занимало примерно полчаса.

У нас был один курсант, Щерба. Украинец. Мы на него особого внимания не обращали, пока не увидели в бане его чудо.

Он всегда мылся лицом к стене и как-то повернулся анфас.

Нашему взору открылась невероятная картина. У него член свисал до колен! Ну как у ослика. Помню, мы никак не могли наржаться, хотя в глубине души, естественно, завидовали. Нам казалось, это, наверное, очень круто – иметь такую елду. Это было очень забавно. Он не обращал на наши приколы внимания и мыл свое достоинство, как мыл бы свою третью ногу. Мы его спрашивали: а какая тебе подойдет женщина? Щерба брал его в руки и говорил:

– Когда придут ваши подруги вас навещать, могу одолжить половину.

Мы его прозвали Щерба Большой Хуй. Но это было длинно, осталось только Хуй. Он обижался и говорил, что у нас – сосиски, и баба такое даже во рту не почувствует.

В общем, посмотреть на чудо курсанта Щербы пытались все. О нем ходили легенды. Я придумал байку, что подруга Щербы сделала пластическую операцию и соединила вагину с двенадцатиперстной кишкой. Ему эти глупости мы не говорили. Он был славный.

После бани нам выдавали «хэбэ» и нижнее белье. На всех один размер. Я был опять самым маленьким, и мне ничего не подходило. Я понимал, что выгляжу как чмо в панаме. Если честно, то смешно выглядели все. У всех были большие панамы, которые стопорились на наших лопоухих ушах и соскальзывали с лысин во время ветра. Сержант нас ласково называл пиздой с ушами.

Фантазия меня заводила очень далеко, и как-то я эту пизду с ушами представил, и мне стало очень смешно. В строю. Я непроизвольно заулыбался. А в строю лыбиться – то же, что держать руки на яйцах или на жопе! Нам часто делали такие замечания, чтобы мы стояли как швабры, не шевелясь. И как только я улыбнулся, мне приказали закрыть ебальник. Тут я поймал себя на том, что знаменитое «я знаю, что ничего не знаю» у меня в мозгах перефразировалось и превратилось в «я понял, что ничего не понял». На всякий случай посмотрел на свою ширинку, она была застегнута, и я попросил «помощи зала». Ребята мне, неучу, черножопому армянину, любезно объяснили, что «ебальник» на русском означает «рот».

Огонь!

Серая армейская жизнь немного раскрасилась, когда начались учения. Мы учились на артиллеристов, и в один прекрасный день опять вскочили по тревоге. Это было привычным явлением. Но на этот раз мы знали, что это не очередной каприз комбата – он часто так делал, когда ему жена не давала. А тут мы были готовы, что сегодня нас поднимут по тревоге, погонят на плац, потом запихнут в грузовики и повезут наши лысые головы на вокзал. Мы в товарном вагоне поедем в Очамчири. Это было курортное место, но у нас там был учебный полигон.

Мы весь день бегали в противогазах. На солнце, по берегу моря. А в море зайти было нельзя. Как говорится, не положено.

Как-то раз кто-то из наших рискнул намочить ноги, так нас всех одели в ОЗК – это резиновый комбинезон, предназначенный для защиты от химического оружия, – и погнали по пляжу, на солнце. Потом – в болото. Типа, в море хотели? Вот вам море! У меня уже настолько притупилось сознание, что было совершенно все равно, что мне прикажут. Я тешил себя надеждой, что через год-полтора уволюсь и поеду к своей Вике. А кадровые офицеры останутся в этом говне. Будут стоять на солнце, отдавать приказы курсантам и самоутверждаться.

Интересно и страшно стало, когда мы пошли на стрельбище. Во-первых, стрелять из пушки – очень больно, могут лопнуть перепонки в ушах, если вовремя не откроешь ебальник. Как говорили, целку порвет. Ну, я уже знал, что «ебальник» означает «рот». В открытый рот забивались пыж и дым с песком, вот тогда он превращался в ебальник. В общем, вся романтика прошла после первого выстрела.

На учениях мы должны были попасть в конус, который в небе за собой тащит самолет. Был известный случай, когда курсанты попали в самолет, а не в конус. Надо быть просто дебилом, чтобы промахнуться на два километра. Но было такое. Слава богу, не при мне.

В нашем отделении был как бы армянский состав: я был, Аветис был, Ашот был, еще кто-то из наших был. В общем, мы учились стрелять из пушки. А комбат был патриотом своей Родины, а Родиной была для него только Россия. Он на нацменов смотрел, как на биомассу. Для него все были чурками, даже те курсанты, которые пришли в армию, как я, из вузов. Хотя они были грамотнее его и знали как минимум по три языка. Вообще чурками называли в основном ребят из Средней Азии. А иногда их же обзывали пиздоглазыми. Кавказцы же были черножопыми. Ну, я уже в бане заметил, что есть в этом доля правды, но не знал, что иметь жопу белую – преимущество. Во всяком случае, для комбата и многих русских офицеров и сержантов белая жопа была национальным достоянием.

У нас было упражнение: стрельба на кучность. В воздух запускалась ракета – как одиночный салют. И по ней палили из пушки. Отлично было тогда, когда все снаряды уходили в направлении маленькой звездочки в небе. Комбат с гордостью смотрел на отделение, где было больше славян, и поощрял их:

– А ну-ка, славяне, покажите, как умеете воевать. Молодцы! Покажите этим чуркам.

И все в этом роде.

И вот настала наша очередь. Из нацменов у нас был только Щерба. Он ящики со снарядами носил, как спичечные коробки: член ему, как мы убедились, не мешал. Я тоже что-то делал у пушки. В общем, все занимались своим делом. Ракету запустили, комбат прокричал:

– Огонь!

Мы пальнули, и звездочка погасла. Мы попали прямо в нее. Это практически невозможно, но у нас случайно вышло. Я уже не помню, что происходило потом, помню только красную рожу комбата. Было такое ощущение, будто он только что узнал, что у его жены выросли яйца, и гинеколог об этом объявил в программе «Время» на всю Советскую страну и соцлагерь. Мы же гордо расселись на пушке, как будто так и было задумано.

Учебка заканчивалась, и нас должны были распределить по всей Советской армии. Дамоклов меч Афганистана опять повис над моей лысой головой. Тут же были задействованы все ресурсы нашей семьи и пущены в ход все коррупционные схемы для моего спасения. Я был единственным наследником накопленного непосильным трудом в Африке богатства и «жил за двоих». Мама опять начала психологический террор против отца, постоянно напоминала ему о цинковых гробах, которые привозили из Афганистана в «черных тюльпанах», как пел Розенбаум.

И меня, нарушив закон СССР о службе, направили в Ленинакан.

Ленинакан был мне родным городом. У меня там жили дворовые друзья, родственники. И родная тетка Маро. Бабки Вардануш уже, к сожалению, не было.

Маро была очень рада, что я тут, под носом. И я был рад после ежовых рукавиц уставной службы в учебном образцовом подразделении в Манглиси попасть в рай. Мама успокоилась, папа был счастлив, что спокойно может лежать на диване после работы. И все ждали, когда я уволюсь. Но впереди было еще полтора года.

У нас был командир – капитан Сметкин. Полуграмотный мужик, которому я долго объяснял, что Тарту и Урарту – это не одно и то же. Мы спорили на разные темы, даже о том, должна ли женщина брить ноги. Или она должна зарастать до пупка. Вообще спектр тем был велик.

У нас было тыловое обеспечение. Мы весь день валялись на кроватях. Нас было всего шесть человек привилегированных тунеядцев. Жили мы мирно: четверо армян, один грузин, которого мы почти не видели – он постоянно уезжал в Тбилиси, – и киргиз Джениш. Джениш по-киргизски означает «День Победы». Он родился девятого мая, вот так и назвали. Руководствуясь этой логикой, если бы, скажем, он родился тридцать первого декабря, его назвали бы Новым годом. А в СССР весь календарь был исписан какими-то датами. Типа День рыбака, шахтера, тракториста… В общем, могло бы выйти забавнее, чем с Днем Победы.

Джениша я любил, мы с ним дружили, он был очень добрый и честный. Родился он где-то в степи, и его отец был учителем истории. Джениш рассказал мне о себе. И я вспомнил Кадырова Абды.

Дженишу в военкомате сказали, что его забирают в Германию, и он очень обрадовался. Он рассказывал:

– Сажусь я впервые в жизни в самолет и лечу. Приземляюсь, вижу – германские люди, германские буквы на зданиях. Сразу пишу отцу письмо. Мол, все, папа, я доехал до Германии. Потом мне сказали, что это гребаный Ленинакан, и буквы у вас на зданиях не германские. Отец мне написал, что я долбоеб.

Мы его утешали, что даже если он и долбоеб, то все равно мы его уважаем. И в обиду не дадим.

Вообще в армии у меня никогда не было проблем ни с русскими, ни с азербайджанцами, ни с ребятами из Средней Азии – ни с кем. У меня, как у «чистокровного» армянина, были проблемы только с армянами. Я понял, что не подхожу им по менталитету. Не то чтобы я был космополитом, нет. Это необъяснимая несовместимость. У меня была пара друзей-армян. Для всех других я был непонятным и чужим среди своих.

Я уходил глубоко в себя, писал Вике письма в Ленинград и ходил ночью в город к Маро. Увольнение стоило бутылку армянского коньяка. Капитан Сметкин был очень оригинален в своих запросах: он брал с нас взятки кофе, московскими конфетами, знаменитой ленинаканской колбасой «сервелат». А однажды с меня за увольнение попросил кримплен – это такой материал, – чтобы сшить гражданские брюки. Капитан был, конечно, удивительным. Его когда-то понизили в звании за пьянство, и он положил на армию – просто ждал пенсии и сидел себе на табуретке, качая ногой. Он курил даже те сигареты, которые ему приносили мы. Как говорила Маро: «Ему этот коньяк и сигареты суй хоть в рот, хоть в жопу. Все равно мало!»

Но я им был доволен. Вот и настала у меня не служба, а малина, нахуй!

Часть у нас была экзотическая. Она размещалась в крепости, которую построили во времена царя Александра Второго. Под стенами крепости мы иногда находили старые пушечные ядра. Не могу себе простить, что ни одного не припрятал для себя. В баню и столовую мы не ходили. Ели в городе, мылись тоже. И единственное, чего мы боялись, так это встретить там коменданта Антиша. Антиш был легендой. Как я потом проанализировал, это был человек маниакальный. Нам тогда казалось, что он в возрасте – ему было лет сорок, – но он бегал по городу за солдатами, сажал их на гауптвахту, если не было увольнительной. Гонялся за общественным транспортом, заходил в троллейбусы на остановках и подозрительно смотрел на молодых людей. Ему везде мерещились убежавшие в самоволку солдаты. Он ловил их, как преступников, бил, связывал руки, сажал на сухой хлеб и воду. И никакой ротный и даже комбат не мог его убедить вернуть солдата в часть раньше срока.

Как-то я шел домой – по привычке с расстегнутым ремнем и, естественно, без увольнительной, – и вдруг передо мной явился Антиш во всей своей красе: в галифе и фуражке набекрень. Блин, да у него даже фамилия была страшная! Я дал деру. Он – за мной. Бегал он на самом деле хорошо, физически был подготовлен. И вот он бежит за мной и, как в кино, кричит:

– Стой, сука, стрелять буду!

Я на ходу поседел. Слава богу, я был уже там, где вырос и знал каждую дырку, где играл еще совсем недавно в «казаки-разбойники». Я прятался за гаражами, забегал в сквозные подъезды, кружил по дворам. А Антиш не отстает. Он тоже, как и я, знал все подворотни наизусть. Наконец я добегаю до своего подъезда и влетаю на первый этаж, к соседям. И, как застуканный любовник, оказываюсь под чьей-то кроватью. Соседи поняли, в чем дело, и сразу заперли дверь. Я только услышал, как вбежавшему во двор Антишу показали в другую сторону. Мол, он побежал туда.

Я был напуган до усрачки. Но мои знания по дворовому убеганию от противника были непревзойденными. И спасли меня от гауптвахты. Когда я ребятам рассказал, что ушел от Антиша, они посоветовали спрятаться, потому что никто не удивится, если он сейчас будет меня искать по всей ленинаканской дивизии.

Служба шла к концу, родители решили, что я должен вступить в КПСС. Они готовили мне карьеру. Я обязательно должен был после армии продолжить учебу в институте и поступить к отцу на какую-нибудь должность. А без членства в партии Ленина невозможен карьерный рост. Опять были задействованы все известные и неизвестные мне коррупционные схемы, и я пошел к Сметкину и передал ему желание моего отца. Сметкин посмотрел на меня лукаво, он сидел, как всегда, на табуретке, нога начала раскачиваться вверх-вниз все сильнее. Он предвкушал неплохой заработок.

– Три тысячи рублей, – проговорил он, жуя зубами сигарету. И затянулся с удовольствием.

Я так и передал нашим. Деньги ему вручили в городе. Маро его проклинала. Она, мол, честным трудом зарабатывает в бане свои левые десять рублей в день, а он бац – и три тысячи! Сволочь!

Но для наших главным было добиться цели. Мне оставалось просто написать заявление и демобилизоваться на три месяца позже. Это было хуже всего. Хотелось в Ереван, все уже надоело. Хотелось в институт, хотелось новой жизни – гражданской жизни.

Все мои армейские друзья уже готовились к демобилизации. Джениш сделал себе дембельский альбом с фотками. А мне было на все наплевать. Тем более что Вика, когда узнала, что я скоро заканчиваю службу, открыла мне ужасную тайну.

Она прислала последнее письмо. Она писала, что не может мне ответить тем же чувством, которое питаю к ней я. Она знает, что я ее люблю, но сама меня уже считает другом. И предлагает чистую дружбу. Потому что очень меня ценит. Письмо заканчивалось нокаутом ниже пояса. Постскриптум: «Я отдала свою девственность Сергею, окропив кровью белую простынь. Да, его тоже звать Сергей, как тебя. Я люблю этого Сергея. Это произошло еще год назад. Мы живем вместе в общежитии, он с моего курса. Я не говорила тебе, потому что ты служишь, не хотела делать тебе больно. Но уже можно и нужно посмотреть правде в глаза».

Надо же, мало того, что у меня есть две могилы с именем Сергей… Мало того, что это ложное имя отца… Еще и этот козел – Сергей. «Ненавижу свое имя!» – рыдал я, как мальчишка. Хотя почему «как»? Мне было двадцать лет.

Я был поражен, убит, уничтожен. Я хотел эту белую – или уже не совсем белую – простыню засунуть этому Сергею в задницу. Я накатал Вике толстое письмо, которое не влезло в стандартный конверт. Я даже не помню его содержания. Я запомнил только Викино письмо и процитировал вам последние строки, как они были.

И только потом понял, почему не любил свое имя. Просто мне больше нравилось, когда меня называли Ёж.

Тайны

Я сидел дежурным на КПП. Держал в руках пояс с бляхой, на поясе были нацарапаны месяца и под ними аккуратно подведены черточки. Сентябрь – черточка. Октябрь – черточка. Ноябрь. Последний месяц, но черточки под ним пока не было. Оставался еще долгий месяц бессмысленной службы. Надо было получить партбилет. И вернуться в Ереван… опять в никуда. В пустоту. Вики нет, друзья не радуют, да ничего не радует. На душе пусто, как в высохшей канистре из-под солярки. Соляркой вроде бы пахнет, а внутри – одно эхо.

Я пару раз уже ездил в Ереван. Мама приглашала каких-то уродок – своих студенток, мол, смотри, какие девушки, можешь и себе присмотреть. А мне было противно на них смотреть – именно потому, что мама этого хотела. Для меня это было дико. Но маме ничего сказать не мог. Я их всех ненавидел. Мне казалось, они пахнут дешевыми духами, и лифчики у них под мышками желтые. Мне казалось, зубы у них вымазаны помадой. Меня тошнило от этих девушек.

Но сейчас я был на КПП.

Из Еревана я как-то привез себе магнитофон с кассетами – чтобы слушать, когда стоишь на КПП дежурным. На одной с разных сторон были записаны Алла Пугачева и тяжелый классический рок. Deep Purple. Я любил эту кассету за ее универсальность. Как только подходит к КПП девушка – делаешь реверс, и поехали. «Без меня тебе люби-мый мо-ой…»

В один прекрасный день к КПП подошла Света. Она была текстильщицей. Очень красивая – волосы длинные, глаза голубые. И, что главное, не мама ее мне прислала.

Она попросила позвать рядового Лисина. Я о таком не слышал, но уже начал ему завидовать и ненавидеть. Подошел я к коммутатору, попросил найти рядового Лисина. И выяснилось – на радость мне, – что Лисин сидит на гауптвахте. Я невольно заулыбался, но сразу скрыл улыбку. Подошел к двери и с озабоченным видом сказал Свете, что его наказали.

Она поняла, что я типа озабочен, спросила:

– А за что он сидит?

Я понял, что разговор завязывается. Решил ей помочь.

В детстве, кода я еще жил в Айгедзоре, один мой дворовый друг постарше меня давал советы, как клеить баб. Он говорил назидательным тоном, что надо притворяться, мол, тебя они не интересуют. И бабы так и будут к тебе лезть. Я сразу вспомнил тот совет, но что-то мне подсказало – надо действовать по-другому. Так, как я.

Посмотрел на нее голодным взглядом и выпалил:

– А давайте я обо всем узнаю, вечером пойдем ко мне домой, выпьем вина, и я все вам о нем расскажу. Идет?

Света очень удивилась моей наглости: она все еще была озабочена своим другом, а тут я несу какую-то чушь. Но что-то в ней екнуло, и она сказала:

– Ох, какой ты шустрый, солдатик. Ну, если расскажешь о Лисине, то идет.

Мы назначили стрелку, и она села в такси.

Я был поражен своей смелостью. Потом, проанализировав это в зрелом возрасте, понял, что просто не умею клеить женщин. Я сразу говорю им, чего хочу. Правда, это не всегда ценится, но я не умею врать. У меня все на лице написано.

В общем, я сдал смену и спустился в город. Мне надо было переодеться и в назначенный час быть у ворот текстильной фабрики. Я надел свой знаменитый голубой костюмчик, который шил для вечеринки перед армией. Обычно, когда я его надевал, то грустил, вспоминая Вику, и сейчас тоже вспомнил, но на душе было радостно и тревожно. Я пустился бегом к фабрике, она находилась недалеко от нашего дома. Все еще не верил, что Света придет, или, думал, если и придет, то прихватит с собой подругу-уродку. Девушки вечно таскают с собой на свидания какую-нибудь ширму, чтобы тебя кинуть в кафе. Притом подругу берут всегда классом ниже, чтобы быть вне конкуренции.

Но вот открылась алюминиевая дверь на пружине, и из здания вышла Света. Мы удивленно посмотрели друг на друга и рассмеялись. Дело в том, что в Советском Союзе было сложно с одеждой, и чтобы быть оригинальным и не похожим на всех, надо было не покупать одежду, а шить у портного. В этом случае было маловероятно, что ты на улице увидишь такие же брюки или кофту на каждом втором прохожем. Но сейчас мы со Светой стояли в одинаковых нарядах, хотя и шили их у разных портных в разных городах в разное время. На ней была юбка из того же материала, в том же стиле, что и мой костюмчик. Как будто мы договорились.

Я сразу сориентировался и сказал, что это говорит о нашей глубокой духовной связи. А Света предложила мне больше не пиздеть, мол, она прекрасно понимает, что мне от нее нужно. Я был сражен наповал ее откровенностью, и мы пошли гулять по проспекту в сторону нашего дома.

В этот день все было в мою пользу. Во-первых, Маро уехала куда-то в деревню за зимней картошкой и сказала, что ее не будет до завтра. Во-вторых, бабушка Вардануш умерла еще три года назад. И ключ лежал у меня в кармане костюмчика, где я держал надушенный одеколоном платок.

Я взял Свету под руку, она не была против. Еще я с радостью заметил, что она не выше меня ростом, как Вика. Наверное, если бы ее увидела мама, то сказала бы, что Света – шлюха, но уж точно не лошадь и не моя мамочка, как Вика. Мне казалось, люди смотрят с балконов и думают, что я крутой и у меня классная подруга. На нее все пялятся с завистью. Мне казалось, что мне сигналят и меня приветствуют. Я был горд и счастлив, как никогда. Но пока надо было дойти до нашего двора.

Ленинаканские дворы похожи на тбилисские – они общие и с общими балконами. Там постоянно есть люди, и незаметно пройти домой невозможно, если это не глубокая ночь. Мы вошли во двор, где, как всегда, были соседи в полном составе. Мужики играли в нарды, женщины орали что-то с балконов, дети бегали. Вдруг жизнь остановилась. Все замерло в стоп-кадре. Мне показалось, что даже зары для нардов повисли в воздухе. Я решил быстро поздороваться и пройти в подъезд, но не тут-то было: Женя, подруга покойной бабки Вардануш, начала кричать своей соседке по балкону – мол, посмотрите, кого Серёжик привел домой.

– Да, да, Женик-джан, очень красивая девушка, жаль, что слепая, – ответила соседка.

На слове «слепая» я притормозил, чтобы понять, о чем речь. Это заинтересовало и детей, и играющих в нарды мужиков.

– Как слепая? – переспросил кто-то.

Соседка усмехнулась тому, что ее никто не понял, и продолжила:

– А если не слепая – можешь сказать, что она в этом бесстыжем сопляке нашла? А он ведь позорит честь отца, и в будний день, средь белого дня водит шлюх из «текстиля» в отчий дом!

Слава богу, Света не понимала армянского, и я это все слышал уже из подъезда. Мы быстро поднимались к нам на второй этаж.

В Ленинакане принято двери оставлять открытыми, особенно когда варят обед или закаты делают. И из одной такой открытой двери вышел мой друг детства Хачик. Он встал как вкопанный. Никто не ожидал меня увидеть с русской девушкой средь белого дня. Я Свету обнял за плечи и сказал:

– Познакомься, Хчо. Это моя Света.

Хачик сглотнул слюну, как орешек, и представился, протянув руку:

– Хачик, очень приятно.

Я предложил ему зайти к нам на чашку чая, предварительно подмигнув, чтобы он и думать об этом не смел. Щелкнул замок, и мы со Светой вошли в дом. Мне все казалось, что дома кто-то есть, я проверил все комнаты. Но мы были одни. Свете понравилась хата, так она назвала мой отцовский дом. И мы сели пить чай.

Сейчас я понимаю, почему женщины так много говорят. Потому что нам самим иногда нечего сказать. Я не хотел говорить, я хотел действовать.

Мы пили чай, и она мне рассказывала всю свою жизнь. Но я ровным счетом ничего из этого не помню. Я даже ее лица толком уже не помню. Помню ее запах. Помню, что у этого запаха был соленый вкус. Помню, что уже была ночь, а у меня – ступор. Я не знал, как начать! Она не замолкала. Женщины всегда ценили во мне то, что я их слушаю. Если бы они знали, что иногда я при этом их не слышу, то, наверное, не дружили бы со мной.

Я опять предложил чаю. Это была уже пятая кружка. Мы все бегали в туалет по очереди. И я прислушивался к ее шуму. Мужики могут писать тихо, на стенку унитаза, а у женщин так не получается. Этот морской шум сводил меня с ума!

Наконец-то она замолчала. Я понял, что надо что-то делать. Ну, что – понятно, но как? Прямо так взять и обнять? А вдруг она обидится и уйдет? Сказать, чего я хочу? Так она сама сказала, что все знает. Я растерялся, и мне стало тревожно, что сейчас все разрушится, как карточный домик. А я его, этот домик, собирал с детства, мечтая войти в него. Я там никогда не бывал, но там, наверное, очень уютно и надежно.

Света прочла мои мысли. Она подошла к выключателю и спросила, есть ли у меня свечи. Я понял намек. Достал свечи из комода – они остались еще с похорон бабушки Вардануш. Мы их зажгли. И Света выключила свет.

Она скинула с себя кофту и попросила снять с нее лифчик. Я напал на нее сзади и жадно искал застежки. Ну, я помнил, у бабули Лизы он застегивался там на много-много крючков. Но у Светы на лифчике крючков не было. Я пришел в отчаянье. Она обернулась и сказала, что у нее застежка спереди. Я открыл для себя первую женскую тайну. И передо мной открылись сразу две прекрасные тайны. Теплые и упругие, они пахли морем. Я сразу сбросил с себя все, что мешало открывать следующие тайны. Света тоже решила мне помочь. И наконец-то я ее обнял. Крепко-крепко. В ушах у меня начал бить барабан, оказалось, что это мое сердце. Я был близок к последнему открытию, я был похож на огонь, который вышел из-под контроля и готов обуглить все на свете. А Света была спокойна и похожа на голубой океан.

А я, как первобытный человек, не знал, что океан опасен для огня. Я даже не успел в него окунуться – сразу погас. От моего огня даже уголька не осталось.

Я чуть не заплакал. Сидел, как после нокаута, сердце так и билось в ушах, но я понимал, что все кончено. Сейчас Света рассмеется и уйдет.

Она, конечно, не была психологом, но если бы она себя неправильно повела, я бы стал инвалидом. Однако Света села рядом, обняла меня и сказала, что я дурак. Но в этом «дурак» было что-то удивительно нежное и родное. Но я не знал, что делать. Мне было неловко.

Наутро мы проснулись и опять обнялись крепко-крепко. У нас было хорошее, но тревожное настроение. Надо было «сходить с хаты», сказала она и быстро оделась. И даже не дала себя проводить. На прощание сказала, что я очень хороший, но «болючий». И шмыгнула в дверь. Я не успел даже спросить, почему я болючий. Больше я ее никогда не видел.

Ленинакан

У человека с оформившейся психикой, если он вынужден пожить какое-то время в Ленинакане, может случиться культурный шок. Тому пример – моя мама. Она так и не адаптировалась к этому городу.

Это единственный город в Армении, где есть городская культура. Остальные, тем более Ереван, не имеют своего лица. В основном они стали городами при советской власти. Население их состоит из репатриантов со всего света. В них нет выпуклой городской мещанской прослойки. Ленинакан же – исключение, он веками жил своей спецификой, не подвергался разрушительным переделкам. Развивался более естественно. Все предприятия, которые были построены в нем в советское время, послужили развитию города, а не разрушению его. И самое главное, что Ленинакан не увеличивался за счет деревень, как искусственно рос Ереван. В Ленинакане до сих пор есть районы, построенные еще в восемнадцатом, девятнадцатом веке, и есть семьи, которые живут в этом городе несколько поколений. Там своя кухня, своя мещанская культура, специфические фундаментальные понятия и ценности, свой колорит. Лично для меня это все дико, но приемлемо с точки зрения городской культуры. Потому что я рос и в Ереване у бабули Лизы, и в Ленинакане у бабки Вардануш.

В детстве, когда мама на каникулы меня отправляла в Ленинакан, я спал между бабкой Вардануш и теткой Маро. Они меня очень любили и ночами грели. Хотя я знал, что у них все время какие-то проблемы с моей мамой и они ее не любят.

В Ленинакане принято было на ереванцев смотреть свысока, постоянно над ними подшучивать и считать их второсортными людьми. Для ленинаканца весь мир начинался с Ленинакана, и все, что было от него далеко, считалось глухой деревней, включая Париж. Бабка Вардануш вечно жаловалась, что ее бедный сын – мой отец – живет в Ереване, а там жить вообще нельзя. Там жарко, шумно, люди скупые, женщины гулящие, мужики тряпки, небо не голубое, вода теплая, дороги грязные, квартиры маленькие, транспорт вонючий. И даже метро вырыли под землей, потому что ереванцы не имеют совести ходить по земле, как нормальные, честные люди.

Меня в Ленинакане дразнили, что я ереванский осел, а в Ереване – что у меня язык трехметровый и рот большой, как у всех ленинаканцев. Да я и сам не знал, кто я. В Ленинакане общался с дворовыми товарищами на ленинаканском диалекте, чтобы не выделяться и не быть похожим на отсталого ереванца. А в Ереване старался говорить правильно, близко к литературному языку, чтобы не смеялись. В общем, было трудно, но выносимо. В этом было больше юмора, чем антагонизма.

Джинсы

В Ереване был так называемый чековый магазин. Вот там можно было купить все. Валюту иметь было нельзя, это каралось законом, притом очень строго. Когда наши приезжали из-за границы, им выдавались чеки вместо долларов, и мама с папой могли на них в этом магазине отовариваться. Нам с Гагой покупали там технику, даже видеомагнитофон, но я больше всего хотел джинсы, как у «Битлз». Сестра достала где-то плакаты с ними, они висели в наших комнатах. Еще у нас была их пластинка. Я ждал джинсы, как ждал маму с папой из Африки. И уже не понимал, чего жду больше.

И вот в очередной их приезд мы поехали в чековый магазин. Мама с сестрой понакупили всякой ненужности: миксер, комбайн, мясорубку «Мулинекс», еще что-то… И вот мы перед джинсами! Гага уже себе выбрала «Лии», пришла моя очередь. И продавщица – толстозадая зараза, змея, свинья, уродка – говорит, что у них нет детских джинсов! По мне проехали электричкой. Я еле сдерживал слезы. Мама обняла меня и сказала, что купит большие. Гага сразу добавила, что вот я вырасту и надену их. Я чуть ее на месте не придушил. Методист и педагог Нелли Гайковна нашла выход. Она сказала, что мы не будем ждать, когда я вырасту – да я бы просто не дожил! – а прямо сейчас купим и ушьем до моих размеров. Я затаил дыхание. Неужели такое возможно? Мне уже не терпелось попасть домой, и чтобы мама их уменьшила на швейной машинке, которую я неоднократно портил, когда был еще совсем маленьким.

Наконец мы дошли. И началось… Мама сперва сняла с меня мерки матерчатым метром, потом сказала приказным тоном завкафедрой русской литературы, что я должен выучить главу из «Мцыри», которую нам задали на летние каникулы. В этом случае, мол, все будет так, как я хочу. Мама неплохо шила, и мотивация была у меня просто огромная. Я взялся за дело. И через два часа все было готово. И гребаный «Мцыри», чего я совсем не ожидал, и джинсы.

Еще я попросил маму приделать на колени латки из кожи, чтобы совсем модно было. Мама выполнила и эту просьбу. Вот и у меня есть радость и счастье советского ребенка! Джинсы, как у «Битлз»! Они были клеш, как в «Ну, погоди!», и с латками, как у хиппи из шестидесятых. Я их снимал, только когда шел в школу, и перед сном. Я даже сам их стирал. Залезал, не снимая, под душ и мыл щеткой. Они становились все красивее и красивее. Джинсы – как коньяк, чем старее, тем лучше. Ну, про коньяк я только что придумал.

Но пока было лето, и нас с сестрой решили отправить в Ленинакан. К бабушке Вардануш и Маро. Когда мы доехали, у бабушки Вардануш отвисла челюсть и поднялось давление. Она не могла поверить своим глазам. Я в лохмотьях с латками на коленках, а внучка в брюках, как слесарь-сантехник.

– Боже мой! Что с этими детьми сделали?!

Маро успокоила старушку, сказала ей, что в город нас так не пустит, а нам предварительно подмигнула, чтобы мы тоже успокоились. Нам же как раз не терпелось выйти в город и покрасоваться.

Мы себе даже не представляли, что могло случиться в Ленинакане до восьмидесятых, если девушка выйдет в джинсах в город… Машины сигналили, люди показывали на сестру пальцем. Если в голове у советского человека много чего не укладывалось, то в голову ленинаканца оно вообще не влезало. И когда мы с Гагой и ее подругой перешли улицу, услышали грохот. Испуганно повернулись и увидели машину, которая врезалась в столб на улице Кирова. Засмотрелся, бедный. Мы поняли, что нам срочно надо домой. Как мы там оказались, не знаю, но это было сделано очень быстро.

Наутро приехал отец. И сказал, что ему доложили добрые люди, что его дочка разгуливает по городу в обтягивающих брюках, виляет попой и совращает несчастных таксистов. Разрушает пуританские устои порядочного города. А сын ходит в лохмотьях, даже в церковь так зашел. Папа велел, чтобы впредь по Ленинакану мы ходили как порядочные дети, а не как беспризорники.

Папу знал весь маленький город, и все знали, чьи мы дети.

Бабка Вардануш посмотрела на него как на спасителя и мысленно поблагодарила Творца, что он услышал ее мольбу.

Крещение

Однажды очень ранним утром папа поднял меня с постели. Я перешагнул через бабку Вардануш, и Маро меня одела. Я не понимал, куда нам надо идти в такое время. Школы вроде нет – у нас зимние каникулы. Ну, правда, бабка Вардануш надоедает и все равно будит меня в десять часов, потому что долго спать, видите ли, стыдно. Но в такую рань?!

Маро сказала, чтобы я не задавал глупых вопросов и набрался терпения. Отец побрился, меня одели как капусту: зима в Ленинакане лютая. Потом Маро сказала, что мы с отцом идем в очень важное место, туда ходят только взрослые мужчины, и мне уже пора стать мужиком. Мне это понравилось. Значит, я тоже уже большой, просто еще не бреюсь, как папа.

Мы вышли на улицу. Ночью выпал снег. Под ногами хрустела дорога, папа шел впереди и не оглядывался. Я старался идти по его следам, снег был глубокий, еще не рассвело. Белая улица блестела от фонарей. Транспорт еще не работал, и мы шли и шли. Наконец папа остановился у подъезда какого-то двухэтажного здания. Он достал из кармана пальто бутылку «Столичной» водки, завернутую в газету, дал мне и сказал:

– Смотри не урони.

Я взял ее двумя руками и стал важно подниматься по лестнице на второй этаж. Мы подошли к двери, папа, не постучав, толкнул ее, и мы попали в коридор незнакомой квартиры. Нас встретила какая-то бабка, поздоровалась тихим голосом, взяла у меня бутылку, потрепала по шапке, которую я пока не снял, и сказала, что я – мужик, настоящий мужчина. Потом провела нас в большую комнату с длинным столом.

Пахло чесноком и стоял пар. За столом сидели странные мужики, некоторые из них накрыли голову полотенцем, другие – лавашом. Я такого еще не видел. И прилип к папе. На нас никто не смотрел, все ели, склонившись над большими глубокими мисками. Притом из-под полотенец было видно, что они едят руками, без ложек. Я был поражен. Если бы мама увидела, как они едят, она, наверное, всех бы наказала.

Мы сели за стол. На нас никто не обращал внимания, все ели и не общались друг с другом. Как будто они были одни.

Бабушка усадила меня и принесла тарелку с неприглядной жижей. Я понял, что мне тоже надо будет ее есть. Папа сказал, что это хаш. Он был как суп, но в него надо накрошить сушеный лаваш, тогда он превращается в кашу. У меня забилось сердце, на меня стали смотреть все эти дяди – чавкая, фыркая и облизывая пальцы. Папа сказал, чтобы я делал как он. Он начал с чеснока, его добавляют по вкусу в суп. Папа мне помог. Потом соль, тоже по вкусу. Мне сказали, что очередность имеет значение. Если сперва покрошишь туда лаваш, то не сможешь правильно, по вкусу, добавить соль и чеснок. Я сделал, как надо. Папа уже спрятался под полотенцем и начал есть. Я решил тоже так сделать. Но не мог понять, как можно есть руками. И вообще, зачем есть руками, если есть ложка? Я огляделся и с ужасом обнаружил, что ложки нет. Потом увидел бабку, которая стояла у стола и прислуживала. Она подошла ко мне и спросила, чего я хочу. Я сориентировался и сказал:

– Ложку можно?

Тут отец вылез из-под полотенца и посмотрел на меня так, как будто я за столом пукнул.

И я понял: лучше бы пукнул! Нельзя было просить ложку!

На меня посмотрели еще и незнакомые дядьки – как мне показалось, неодобрительно. И мне стало ужасно стыдно. Я засучил рукава и начал, размазывая хаш по лицу, есть. Он попадал не только в рот, я вымазался до колен. Все начали смеяться, я не понял почему. Ведь я ем, как все, что тут смешного? Потом все стали говорить, что я молодец и настоящий мужчина. Я стал причиной того, что все начали друг с другом общаться и говорить, какой молодец мой отец, что меня привел с собой. И они обязательно расскажут своим маленьким детям, какой я богатырь и настоящий ленинаканский мужчина. Не то что некоторые из Еревана… которые едят хаш ложкой!

Я превратился в павлина, которому сказали, что у него не только красивый хвост, но и прекрасный голос. И мне показалось, что надо выпить водки. Я потянулся за папиной стопкой. Все опять начали смеяться и сказали, что я выпью в следующий раз, когда еще немного подрасту. И мне налили лимонад. Я еле разлепил свои губы и выпил весь стакан. Хаш был очень сытным, липким, как клей. Я не смог осилить всю тарелку, но главное – я ел его руками! Бабка, которая прислуживала, вытерла меня мокрым полотенцем и скормила мне уже ложкой остатки из тарелки. И мы встали. Папа оставил бабке зеленую трехрублевую бумажку, мы попрощались и вышли.

На улице уже было светло. Я вдохнул свежий воздух и понял, что со мной сегодня произошло что-то особенное. И надо обязательно рассказать маме, как я ел хаш руками. Папа был согласен, но попросил сразу этого не делать. День был еще впереди, и не хотелось его портить.

– Вырастешь – расскажешь. А пока пусть это будет нашим секретом.

Икра

Как-то мама с папой полетели в Москву. Наверное, за покупками. В ядерной сверхдержаве был дефицит на самые примитивные товары, начиная с одежды и заканчивая мебелью. Хотя Армения считалась экономически развитой республикой.

Дефицит был визитной карточкой СССР. Легкая промышленность производила в основном говно, которое нельзя было носить или употреблять. В СССР хорошо делали только то, чем и на чем можно было убивать, уничтожать и летать в космос, чтобы лучше видеть врагов. Леонид Ильич целовался в десны с руководителями соцстран, и было такое ощущение, что они сейчас начнут сношаться прямо перед камерами. Про это рассказывались анекдоты, расцветал с яблонями и грушами народный фольклор. Заграничные товары – мы их тогда называли фирменными – можно было купить только в Москве. Особенно в магазинах ГУМ и ЦУМ. Отключив предварительно нервы, чтобы не задушить неприветливую продавщицу, для которой ты – черножопый.

Мама часто брала меня с собой в Москву. Даже один раз хотела сводить в Мавзолей Ленина, но, увидев очередь, решила пойти в Третьяковку.

На этот раз папа из Москвы вернулся, а мама осталась, чтобы еще что-то купить. Отец приехал с чемоданом, мы с сестрой решили его открыть, чтобы разложить все по полкам в гардеробе и посмотреть, что там есть для нас. В чемодане лежало грязное отцовское белье – работа для стиральной машины, а под ним – множество банок черной и красной икры. А в карманчике чемодана мы нашли черную плоскую кассету для нашего магнитофона «Сони», купленного на заработанные честным трудом сертификаты в чековом магазине год назад. Мы сразу отправили кассету в открывшийся ротик магнитофона, он проглотил ее, пожевал и начал петь. Мы уже слышали эту группу по центральному телевидению в «Голубом огоньке» на Новый год. И по нашему республиканскому каналу ее показывали вместе с Демисом Руссосом, Джо Дассеном и другими заграничными певцами, которые, наверное, считались приемлемыми для советского уха. В общем, кассета с «Бони Эм» пришлась очень кстати.

Странно, конечно, что ее мы нашли у папы: его раздражала громкая музыка, а тут мы включали ее на полную катушку. Мама тоже всегда жаловалась, если музыка была громкой. А я не понимал, как можно, скажем, Led Zeppelin или Deep Purple слушать тихо. И меня ужасно бесили родители, когда открывали дверь в мою комнату и начинали философствовать:

– Знаешь, Серёжик, когда слушаешь тихо, тогда музыка становится намного приятнее.

Меня бесило, что, вместо того чтобы сказать: «Иди в жопу, Серёжик, со своей музыкой, мы любим Аллу Пугачеву и Софию Ротару, и этот шум и крик нам не подходят», они начинали нести полную чушь. Придумывали какие-то фальшивые объяснения вместо правды. Еще меня разрывала злость, когда мама закатывала глаза от классики. В этом было что-то пафосное, мол, смотрите, как я страдаю.

Сейчас это смешит, но в переходном возрасте хотелось всех задушить. Всех без исключения! С годами понимаешь, что люди просто разные. И дети – не пристройка к зданию, не прицеп к машине. Это что-то отдельное. Может, в чем-то на тебя и похожее. Но дети всегда лучше нас. Нам об этом не говорили. Наши родители всегда были умнее, лучше… и прочая хрень.

Обед варить не надо было, мы весь день жрали красную и черную икру. Мне больше нравилась красная, а сестра говорила, что черная дороже, и ела ее чайной ложкой. Мы просто купили масло и хлеб.

«Бони Эм». Икра с маслом. Праздник! Это было счастьем, тем более что папа мог спокойно лежать и дремать на диване, и «Бони Эм» его не раздражала.

Вообще я замечал на протяжении всей жизни, что, когда родители были по отдельности, они почему-то были более вменяемы и согласны с нами. Никто ни на кого не орал, не обижался. И мне всегда казалось – уже в зрелом возрасте, – что если кого-то из них не станет, то второй успокоится наконец. Но когда ушел отец, мать окончательно потеряла смысл жизни, она была в растерянности. Ругаться стало не с кем. Вроде всю жизнь страдала с ним, я даже помню, как-то она сказала, что, когда отец умрет, будет плакать не о нем, а о бессмысленно проведенных с ним годах и угробленной молодости. Но вышло совсем наоборот. Она страдала, даже говорила, что в отце были хорошие качества. На нее было грустно и смешно смотреть. А я понял, что вообще не знаю людей.

Через два дня мама вернулась, и все встало на свои места. Остатки икры были спрятаны в холодильник. Она сварила обед, отругала сестру, что дома нечего жрать, поскандалила с папой. И жизнь стала налаживаться.

Кладбище

Может, меня неправильно поймут, но мое любимое место в Ленинакане – старое городское кладбище. Я считаю, что это одна из достопримечательностей города. Но недалекие горожане об этом даже не подозревают.

С этим кладбищем связаны многочисленные воспоминания – как детские, так и более зрелого возраста. Как-то моя тетка Маро рассказывала, что бабка Вардануш на кладбище проводила много времени, оплакивая своего сына Марлена, которого я никогда не видел. Она даже однажды заснула на его могиле. Ее долго ждали дома, потом вычислили, что она может быть у Марлена и, наверное, с ней что-то случилось. Маро и папа пошли ее искать на кладбище. А была уже ночь. Она там как раз проснулась и сидела на могиле с растрепанными волосами, как заблудившийся призрак. Маро говорила, что это было очень страшно, и они долго со стороны наблюдали за ней и не могли в темноте понять, она это или нет. В своем она уме или сошла с ума от горя. Оказалось, что, проснувшись, бабка Вардануш просто испугалась идти куда-то и решила остаться на месте, пока не рассветет. Но, слава богу, за ней пришли.

Настоящее имя моего дяди по отцу Марлена тоже было Сергей. Это какое-то нелепое совпадение. Помню, когда я, только научившийся читать, прочел на его могильном камне «Даниелян Сергей», решил, что людям делают могилы при жизни, и эта – моя, просто папа заранее приготовил ее для меня. Потом я увидел и могилу своего шестимесячного брата Даниеляна Сергея в Москве. Мне было как-то странно, что у меня, живого, столько забронированных могил.

В общем, по кладбищу я любил бродить всю жизнь. В детстве мы шли туда с ребятами за приключениями. А вот когда повзрослел – понял, что неспроста Шекспир придумал для принца Датского известный текст с черепом Йорика. Я даже сам как-то нашел на кладбище череп, у него не было нижней челюсти. И он меня сразу навел на эту банальную философию.

Кладбище в Ленинакане старое, там видно, кто жил в городе в девятнадцатом, в восемнадцатом веке. На туфовых надгробиях вырезалась атрибутика, характерная для специальности усопшего. Под камнями лежат останки портных, сапожников, жестянщиков… На надгробиях кроме ножниц, иголок и молотков есть и книги, перья-ручки, очки – это мастера и городская интеллигенция.

Это старое кладбище удивительно скромных горожан. Естественно, среди них и богатые люди – и тогда тоже были воры в законе, городские авторитеты, бандиты, бизнесмены. Но никому в голову не приходило заказывать монументы, безвкусные надгробия со сломанными гвоздиками, плачущими женщинами, писающими ангелочками и прочим говном.

Сразу понимаешь, что у людей были другие ценности. Я видел могилы князей, на которых стоит всего лишь хачкар. Раньше князей часто хоронили в притворе у входа в церковь, чтобы люди ходили по их надгробным плитам. Князь должен служить своим подданным даже после смерти. Это было нашим менталитетом, элементом культуры, бытом.

Сравнивая старые могилы с новыми, видишь, как люди постепенно превратились в говно. Я думаю, великому мистику с мировым именем Гурджиеву, отец которого похоронен на этом кладбище, и в голову бы не пришло делать отцу мраморный сидящий памятник или ставить его во весь рост, чтобы он возвышался, как фаллический символ, над другими могилами. В то время, наверное, это было бы чем-то вроде порнографии, которую решили показать в детском саду. Стыдно, низко, глупо. Отец самого Гурджиева лежит скромно под белой плитой, и на ней уже почти стерлись латинские буквы.

Я случайно нашел его могилу. Просто она была очень ухожена, и я спросил местную сторожиху неопределенного возраста:

– Чья это могила?

Она знала каждого мертвеца пофамильно. Глядя на эту старушку, которая ловко перепрыгивала через могильные плиты, можно было подумать, что она знала каждого усопшего не только по фамилии, но и была лично с ним знакома. Она была смуглая, вся в морщинах.

Посмотрев на меня, она важным тоном ответила, что это очень важный человек, отец очень важного человека. И за этой могилой ухаживают из-за границы. Иногда даже приезжают из-за границы и говорят на заграничном языке.

Если бы такие профессионалы сидели у нас в правительстве, мы были бы Швейцарией. Сразу стало понятно, что последователи великого мистика до сих пор приезжают на могилу его отца в Армению и поклоняются ей.

А недалеко от отца Гурджиева находится могила известного гюмрийского городского героя – Полоза Мукуча. Он был авторитетом, его уважали. Он решал вопросы, о нем до сих пор в Ленинакане слагают легенды. Он же и герой анекдотов. Его могилу сделал поэт Аветик Исаакян. Если бы на ней не было фамилии, вряд ли можно было бы понять, что там лежит человек, которого помнят уже двести лет.

Не знаю, когда мы превратились в уродов. В советское время или в постсоветское? Но это кладбище является наглядной картиной, учебным пособием: как стихи превращаются в рифму, музыка – в звуки, женщина – в вагину. Я, наверное, постарел, если это меня раздражает.

Как-то я пытался найти могилу своего прадеда Арута: он был изгнан из Карса во время геноцида в Турции и пришел с семьей в Александрополь. На поиски я взял с собой отца. Он был уже старым, и мы медленно занимались своим неблагодарным делом. Мы бродили между плитами, но так ничего и не нашли. Нам не смогла помочь даже суперпрофессионал по мертвецам – старушка неопределенного возраста. Отец признался, что когда они с другом хоронили прадеда в сорок шестом году, им было по десять лет. Они сами вырыли яму: взрослые мужики все были на фронте. И похоронили его «где-то тут». Потом с мальчишками принесли ящик из-под винограда и сделали бетонную плиту. Старушка-профессионал неопределенного возраста грязно выругалась и сказала:

– И как такая могила могла остаться через семьдесят лет?

Профессионал был прав. Мы ушли оттуда. После этого папа своим ходом на кладбище уже не приходил.

Характер

У мамы была патологическая ненависть к Ленинакану и ко всему, что с ним связано. Ее отношение к городу казалось и странным, и смешным. Она никак не могла смириться с тем, что вышла за ленинаканского провинциала и он сгубил ей жизнь. Я еще в раннем возрасте заметил, что мама всегда винила в своих несчастьях всех на свете, кроме себя. И если даже винила, то прибавляла себе заслуги и как бы невзначай делала себе комплименты. «Да, я не права, нельзя быть такой доброй!» Или: «Я дура, они сели мне на голову, потому что я чересчур щедрая!»

И все в этом роде.

Вообще так поступает девяносто процентов так называемых самокритичных людей. В приступе самобичевания они обязательно добавляют, что это из-за этих хороших качеств все и произошло. Нет чтобы честно признать, что они просто идиоты.

Мама в этом смысле не исключение: с нее можно было писать хрестоматию по психологии и учить, как нельзя жить. Она была сильным, властным человеком. Но эта сила работала на ее разрушение. Она, как сама признавала, не за того мужчину вышла замуж, но почему-то в этом были виноваты ее родители. Они не пустили ее вовремя развестись. А она родителей слушала, уважала, жалела и не хотела причинять им боль.

Зная характер мамы, я с уверенностью могу сказать, что нет на свете чего-нибудь такого, чего мама бы захотела и не сделала. Она всегда добивалась всех целей, которые перед собой ставила. Например, она заставила – в буквальном смысле этого слова – отца отправиться с ней на курсы английского языка в Москву. Им уже было под сорок, но она решила, что они должны выучить английский и поехать за границу зарабатывать – и все! Через шесть месяцев изнурительной учебы они выиграли конкурс по всему СССР, среди нескольких сот абитуриентов, и были выбраны для поездки в Африку как специалисты русского языка и литературы. Мама была отличным методистом и преподавала в педагогическом институте. Ее уважали и слушались студенты. К ней на уроки приезжали со всего Союза. Она была настырна как танк и непоколебима, как Павел Корчагин. Кстати, мама очень любила этот образ и всегда его ставила мне в пример. Она русской грамматике могла научить даже табуретку, если бы поставила эту цель.

Отец же был, как я уже говорил, слабым человеком, и на курсах в Москве ему пришлось нелегко. Он несколько раз собирал чемодан и хотел сбежать от мамы и от учебы. Но не тут-то было – у мамы был напор, как у Ниагарского водопада. Она просто его заставила, убедила, сломала. И он все же вместе с ней сдал экзамен и прошел конкурс. Папа всегда эти московские полгода вспоминал с ужасом.

Мама говорила:

– Ты мне обязан! Если бы не я, то сидел бы сейчас где-нибудь в Ленинакане со своими плебейскими друзьями и в той красной сорочке.

Папу в Ленинакане называли Дрош. Флаг по-армянски. Из-за этой самой красной сорочки.

Это отдельная история. Когда отец пришел просить руки мамы, у него не было приличной сорочки, и ему друг одолжил свою, красного цвета. С того дня так и прозвали его – Дрош. Мама не без иронии вспоминала эту историю и говорила, мол, если бы она ему отказала и не подобрала его, то жил бы он сейчас в дерьме, в своем плебейском городе и носил сорочки друзей.

«Я сделала из тебя человека, – говорила она. – Ты никогда бы сам не поднялся с дивана».

И в этом была доля правды. Хотя нужна ли была отцу эта правда, не знаю.

Ему кроме английского томика Вильяма Сарояна – кстати, он постоянно его перечитывал, как будто не было других книг, – да пачки сигарет ничего не было нужно в жизни. Он не ходил в кино, у него были только два школьных друга, которых он видел раз в год. Он неохотно менял белье и носил одну и ту же одежду до тех пор, пока мама насильно не снимала ее с него. Он не любил мыться. Он не разговаривал по телефону, он вообще ни с кем не разговаривал. Когда мама пыталась с ним поговорить, она заводилась минут на двадцать. Он внимательно слушал и мычал на разные лады. Мать уже привыкла и понимала, что означает это мычание. Правда, в молодости такие «диалоги» заканчивались скандалом. Но и скандалы тоже были похожи на монолог из трех слов: «Ну скажи же что-нибудь!»

Он мог часами лежать на диване и читать газету. Он никогда не гулял ни с детьми, ни с внуками. Мама его буквально заставляла хотя бы в Новый год сходить к родственникам. Его присутствие дома выдавал только храп. Папа любил свой диван, сигареты и Сарояна. Когда в пятьдесят лет он бросил курить, остались только диван с Сарояном.

Мама ненавидела мою ленинаканскую бабушку Вардануш и мою ленинаканскую тетю Маро. Как полагается в традиционной армянской семье, эти чувства у них были взаимны. Вообще в разных армянских семьях я часто видел, что свекровь и золовка не особенно хорошо относятся к невестке и наоборот. Но тут была просто патологическая ненависть. И ненависть эта была обоюдной. Меня ленинаканские бабушка и тетя очень любили, но они целыми днями шушукались и говорили гадости про маму, и это вызывало у меня злость, и от этого появлялся ком в горле. Но я ничего не мог с этим поделать.

Бабка Вардануш

Это, как я уже говорил выше, очень трагичный персонаж. Словами его передать очень сложно, но я постараюсь.

Взгляд бабки Вардануш был стеклянный, она пережила в 1915 году резню армян в Османской империи. Я не говорю здесь «геноцид», потому что она этого слова не знала. Говорила «резня», и все. Ее родителей убили на ее глазах. Она об этом в деталях рассказывала мне на ночь, как обычно детям рассказывают сказку.

Ее отец успел детей спрятать в подвале и завалил их сеном. Они наблюдали за действиями турецких солдат из маленького окошка на уровне земли. Их спас сосед-турок, который был батраком у отца Вардануш: он переодел детей в курдскую одежду и вывел из Вана.

Выросла бабка Вардануш в Американском приюте в Александрополе, уже на территории Советской Армении. Александрополь – это тот же Ленинакан, он же и Гюмри. Этому несчастному городу каждые пятьдесят лет меняют название.

Бабка Вардануш не знала сказок. Ее «сказки» были про резню, и я выслушивал всю эту чернуху. Их не сравнить с дедовскими историями про Отечественную войну. Потому я не хочу их пересказывать. Это противно, больно, бессмысленно. Их уничтожали только потому, что они были армяне.

Вардануш была прямолинейна, необразованна, непосредственна, как ребенок, и любила вещи называть своими именами. Она так органично ругалась, что я еще долго не отличал смачный мат от нормативного слова. Когда я ее спрашивал, что это значит, она отвечала:

– А ты свою маму спроси или ту ереванскую бабулю, они ведь образованные, в институтах учились и по-русски говорят.

Ну, я иногда так и делал: спрашивал маму. Скажем, в дверь стучится соседка Аракс. Бабка Вардануш ласково называла ее «чатлах». Это турецкое ругательство, которое на русском означает «блядь». Мне казалось, что это какое-то ласковое слово, и как-то я сказал его маме в порыве нежности, обнимая ее. У мамы случилась истерика, она жаловалась отцу, что бабка меня учит этой нечисти.

И таких случаев, когда я говорил подобные слова, не понимая их значения, было немало. А это ведь был не тот мат, с которым боролась бабуля Лиза. С этим наши просто не знали, что делать! Объяснять значение слов было невозможно. А когда мне просто говорили, что это плохое слово, я никак не мог понять, что может быть хуже, чем грязный туалетный мат, которым я владел в совершенстве и изощрялся как мог.

Отец орал на мать и оправдывался, мол, Вардануш старая, неграмотная, несчастная женщина, она может себе позволить и не такое. Мама сразу же ставила в пример свою маму, мою бабулю Лизу, мол, вот та никогда не ругается. Тут еще припоминалось, что у маминой бабушки был собственный крепостной театр в Ростове и что ее отец, то есть мой дед Айк Мелик-Хачатрян, княжеского происхождения, а мать моего папы Вардануш – беспризорница и хулиганка! И мама больше не пустит детей в Ленинакан на каникулы! В общем, это все продолжалось до тех пор, пока я не понял, что маму вообще нельзя спрашивать о смысле этих слов и словосочетаний. Тем более если бабка Вардануш на этом настаивает.

Бабка Вардануш, как я уже говорил, ненавидела мою мать, но меня очень любила и так же, как и бабуля Лиза, говорила мне, что я у них за двоих. Сперва я не понимал, о чем это они. За двоих? Но когда я немного подрос, мама рассказала о той большой трагедии, которая произошла с ними. Время пришло, я уже должен был узнать смысл этого магического предложения, которое повторяли бабушки. «Ты живешь за двоих».

Серёжик

– До тебя, Ёжик мой, – мама меня так называла с детства, – после Гаги у меня родился сын, и я назвала его Серёжиком. Ну, ты ведь знаешь, я люблю это имя. Поскольку меня в этом проклятом Ленинакане терроризировали твоя бабка и проститутка Маро, плод развивался неполноценно, ребенок родился недоразвитым. У него нос был без дырок, и нужна была операция. Бабка и Маро все сваливали на меня, мол, я не могу родить нормального ребенка, и если даже Гага, твоя сестра, и родилась нормальной, то это чистая случайность. Они говорили, что я худая, а худая женщина в Ленинакане – это криминал! Меня называли чахоточной селедкой. Отец молчал, потому что он – тряпка половая, об него только ноги вытирать, а я не имела голоса у этой Кабанихи. Я была у них «лучом света в темном царстве».

Она всюду пихала примеры из русской литературы и просила меня обязательно это прочитать, когда вырасту. Чаще всего я слышал про Анну Каренину, как она бросилась под поезд из-за любви и позора. Мама говорила, что женщины, которые кончают жизнь самоубийством, сильные. Она бы тоже так хотела, но поезд ей не по душе.

– Я не хочу, чтоб меня потом по частям собирали. Лучше отравиться.

Уже под конец жизни она просила меня заказать ей крематорий, чтобы она не выглядела уродкой, старухой в гробу. И мама не хотела, чтобы ее ели черви. Странно как-то: последние двадцать лет жизни она готовилась к смерти и заботилась, как ее похоронят.

В общем, взяли они с отцом маленького Серёжика и поехали в Москву, в клинику Боткина, чтобы там ребенку прооперировали нос. Думаю, если бы это случилось сейчас, эту операцию сделали бы прямо в роддоме, но тогда надо было ехать в Москву. Серёжику было уже шесть месяцев, и он не мог нормально есть и пить, дышал через рот, и уже наступало кислородное голодание. Доктор сказал, что это повлияет на развитие его мозга. Было решено делать операцию. Она прошла неудачно, и Серёжик умер.

Как видите, мой дорогой читатель, если вы – плод любви, то я – плод смерти. Я родился за него потом.

Мама рассказывала, что она не могла плакать. В больнице работала русская санитарка Вера Григорьевна. Она пожалела молодую семью и приютила их на время, пока они были в Москве. Мама и папа провели у нее и ночь перед похоронами. Я видел могилу своего брата. На каменной плите написано: «Даниелян Сергей». У меня опять возникло такое чувство, что я вижу свою могилу.

Мама с отрешенным взглядом рассказывала о смерти ребенка:

– Оставили Серёжика в морге и пошли к Вере Григорьевне, отец тогда у них жил. Я просила его ночью, чтоб он вернулся в морг и надел бы ребенку носочки. Там, в морге, холодно и окна открыты, постоянные сквозняки.

С того дня мама терпеть не могла холод и сквозняки и постоянно ругалась, если кто-то оставит окно открытым. Вот почему даже в машине окна не открывались, если мы куда-то ехали с ней. Она всегда носила парик, даже летом. А у нее были хорошие волосы, ей просто постоянно было холодно. После такого стресса она начала заикаться, когда я был еще маленьким. Потом долго лечилась в Москве у психотерапевтов. Заикание прошло, а вот фобия открытых окон осталась до самой смерти. Ненависть к Ленинакану – тоже. Она говорила об этом, даже уже будучи старой:

– Они от меня еду прятали, ребенок потому больным родился, разве я им это прощу?

Мама рассказывала, как бабка Вардануш ее проклинала по каждому поводу за то, что она увела от нее сына. А папе жаловалась, что не может больше жить с невесткой. Отец все это выслушивал, брался за нож и предлагал зарезать ее. Тогда все успокаивались до следующего скандала.

После смерти маленького Серёжика мама ушла от отца и вернулась в Ереван, папа поехал за ней, упрашивал, спал в подъезде, пока его не впустили в дом, и остался там уже навсегда.

Странно как-то… все эти ужасы, которые рассказывала мне мама про бабку Вардануш и Маро, должны были вызвать во мне ненависть к ним, но я почему-то их любил и зла не таил. Наверное, потому что меня они тоже очень любили и баловали. Я чувствовал себя продажной шкурой.

Бабушка Вардануш давала мне рубль с головой Ленина и предлагала принести мороженое. Мы сидели на тахте, она говорила всякие гадости, типа что эскимо похоже на член негра. Я уже кое-что начал понимать, и это меня развлекало. Она была интересная, необычная и рассказывала мне забавные, не детские истории про свою жизнь. Кроме увиденного и пережитого ею в детстве во время резни в Западной Армении она пережила еще и ряд семейных драм. Ее сын умер от туберкулеза в двадцать шесть лет – тот самый Марлен, который на самом деле Сергей. У самой бабки Вардануш была теория, что я назван в честь ее сына. А мама говорила, что просто любит это имя.

Бабка Вардануш одна воспитывала моего отца и Маро. Деда Вароса, ее мужа, я никогда не видел – он погиб на фронте под Краснодаром. Мама рассказывала странную историю о нем.

Ревность

У деда Вароса была бронь, и его на фронт не призывали: он был одним из основателей Ленинаканской текстильной фабрики. И его берегли как специалиста. Фабрики уже нет, а обелиск с его именем среди других погибших на фронте – стоит.

Я эту фабрику помню: она работала до девяностых годов и была гордостью легкой промышленности Армянской ССР. Ее страшный гудок – будок, как говорила бабка Вардануш, – созывал на смену каждые шесть часов, по этому гудку жители города корректировали часы. Но после развала СССР гудок заглох.

Это было градообразующее предприятие, и там работали девушки-текстильщицы со всего Союза. Девушки эти были добрые женщины, и в Ленинакане до сих пор можно увидеть множество рыжих людей со славянской внешностью и с армянскими фамилиями. Ленинаканские армянки не любили текстильщиц из России – те были белые, высокие, голубоглазые и без особых стереотипов, которые мешают свободно прожигать жизнь. Они представляли серьезную опасность для фундаментальной армянской семьи, которая могла развалиться под пронизывающими взглядами голубоглазых проказниц.

Вот и мой дед, Даниелян Варос Арутюнович – начальник цеха текстильного производства, окончивший институт в Иваново по специальности «текстильщик», без пяти минут директор завода – по уши влюбился в девушку голубоглазую, белую, стройную, без усиков и в белом платочке на белобрысой голове. Говорили, Варос совсем сошел с ума. И часто задерживался в общежитии у Ольги – так ее звали.

Шла Отечественная война, и образ коммуниста становился совсем несовместимым с его развратным образом жизни. Да еще и мир не без добрых людей, молва дошла до бабки Вардануш. Она как женщина не имела права голоса в фундаментальной порядочной армянской семье и придумала коварный ход, чтобы отвадить мужа от русской конкурентки и спасти семью. В один прекрасный день бабка Вардануш надушилась духами «Красная Москва» и пошла к военкому. Она на коленях просила его призвать мужа на фронт во имя спасения семьи. Так и случилось. Добрый военком пошел навстречу коммунисту и передовой текстильщице Вардануш – она работала на том же заводе. И деда Вароса в возрасте тридцати пяти лет призвали на фронт.

Через месяц бабка Вардануш получила повестку о его смерти. Как она это пережила, я не знаю. Его похоронили под Краснодаром, в братской могиле – так рассказывала моя тетка Маро. Не знаю, насколько Вардануш спасла свою семью, но угрызений совести у нее, по-моему, не было. Она с гордостью рассказывала о деде, который героически пал за Родину. Не то что мой дед Айк, который дошел чуть ли не до Берлина, но каким-то образом остался в живых. Бабка Вардануш это часто подчеркивала, мол, если дед Айк не погиб, значит, и не воевал нормально.

Маро не могла матери простить, что та послала отца на фронт, но об этом в семье умалчивалось, и даже мой отец перед смертью, уже совсем старый и немощный, закатил маме прощальный скандал, мол, это она распространяет эти слухи и позорит его мать. Отец в это просто не хотел верить. На самом деле слухи пошли от Маро, которая мстила своей матери за то, что та натворила.

Бабка Вардануш, как говорила моя мама, была очень примитивна, и даже против мамы ее настраивала дочь. Она своим рефлексивным поведением, как говорила мама, виновата и в смерти своего сына Марлена.

У Марлена тоже была любовница на текстильной фабрике – как видите, текстильная фабрика была в Ленинакане главным развлечением армянских мужчин. Но у Марлена, грамотного молодого человека, который учился в летном училище после войны, были серьезные намерения насчет этой русской девушки: он решил на ней жениться. Бабка Вардануш была уже на пенсии. Она пришла в неистовство. Мало того, что муж у нее погиб на фронте из-за какой-то текстилевской шлюхи – так она называла всех текстильщиц русского происхождения, – теперь еще сын хочет в дом привести русскую чатлах. Она пошла на фабрику, отыскала эту девушку и поклялась ее облить кислотой, если та еще раз хоть подумает о ее сыне. Бедная девушка сразу поняла, что ее ждет в этой семье, и уехала, никому ничего не сказав и не оставив адреса.

– Не все же такие идиотки, как я, – говорила мама. – Увидела его мать, собрала манатки и смылась с глаз долой.

Марлен был подавлен. Он поссорился с матерью, не приходил домой, пил по-черному, спал под окнами общежития, не зная, что девушка уехала. Долгая депрессия, мороз и водка подорвали здоровье Марлена: он заболел, у него начался туберкулез. Его лечили дома, в больницу он почему-то не лег, бабка Вардануш его выхаживала, но он умер. Говорили, он отказывался от общения, от лекарств и даже от еды. Бабка Вардануш оплакивала его всю жизнь. А о муже даже не вспоминала. Странная у нее была судьба: она была доброй бабушкой, но не понимала масштаба тех разрушений, которые сама натворила. Она была похожа на ребенка, который относится, скажем, к свой младшей сестре как к кукле и может выколоть ей глаз – не от злости, а просто ради интереса, не соображая, что творит.

Маро, ее дочь, не вышла замуж и, как у нас говорят, осталась дома. В молодости она была гулящая, у нее было несколько любовников. Как-то мои родители вернулись домой и заметили еще с улицы, что в квартире горит свет. Бабка Вардануш была где-то в гостях. Когда мама с папой вошли в дом, свет погас. Наши почуяли неладное, мама включила свет. Маро сидела на диване полуголая, а под столом виднелись мужские ноги. Прямо как во французской комедии. Любовник под столом. Папа попросил его выйти, тот схватил одежду и выскочил из квартиры, а папа взял пепельницу и запустил ею в Маро. Пепельница была хрустальная и разбилась о стену. Мама не пустила, чтобы отец ее избил, и очень жалела об этом.

– Надо было, чтоб Данэл ее убил. Тогда и ее бы не было, и его бы посадили!

Маро

Маро гуляла направо и налево, а в провинциальном маленьком городе Ленинакане, где все друг друга знают, это, естественно, не приветствовалось. Но Маро хорошо использовала своих кавалеров. Они чинили ей мебель, развозили ее на машинах, ходили за нее на базар. Мама удивлялась, как это хромая, толстая кассирша общественной бани имела такой успех. У нее даже был постоянный любовник, Гуго.

Маро под конец жизни с гордостью рассказывала мне:

– Когда я выходила на улицу, Серёжик-джан, транспорт останавливался. И стоял не только транспорт, но и у шоферов кое-что.

Кстати, Маро тоже не церемонилась и называла все вещи своими именами.

Я только сейчас понимаю, чем она брала. Во-первых, она была очень хитрая, у нее был пошлый специфический ленинаканский юмор. Плюс она была свободолюбива и независима. Никогда ни у кого ничего не просила и сама всегда была готова помочь.

Она работала в городской бане кассиром, круг общения был очень большой, в маленьком городе ее знали все. И она знала, кто в баню пошел с женой, а кто – с чужой женой. Я часто сидел у нее в кассе, там стоял специфический запах влажности и мыла. Она продавала билеты парам и говорила: «Заодно и искупаетесь». Пары застенчиво улыбались, доплачивали ей за услугу и проходили в номера. Маро многое о людях знала, и с ней считались.

У нее были подруги-банщицы, которые рассказывали всякие развратные истории, происходящие в бане. Все это говорилось при мне, меня считали за ребенка – мол, я ничего не пойму. Они тоже меня любили, баловали мороженым и сладостями.

Я помогал Маро считать деньги в конце дня. И Маро с радостью подсчитывала, сколько она продала левых билетов. Это был секрет, и я тщательно скрывал его от мамы. Маро мне давала взятку за хорошее поведение: металлический рубль. Мама считала, что Маро портит меня и что у ребенка должны быть другие интересы и ценности, кроме как сидеть в бане и считать деньги. Банщицы иногда проходились по моей маме – очевидно, Маро им жаловалась, – а я начинал ругаться матом в их адрес, почти не понимая, что означают мои слова. Вместо того чтобы обижаться, они от этого веселились.

Я часто ходил в Ленинакане в театр. Маро мне на это опять давала металлический рубль с головой Ленина, – чтобы и на мороженое хватило. Театр находился близко от дома, улицу не надо было переходить. И поскольку я ходил туда почти на все спектакли по сто раз, меня уже пускали без билета и деньги оставались мне.

Маро смотрела на меня как на идиота. Как на больного, как на дебила. А я для себя впервые открыл, что один и тот же спектакль нельзя одинаково играть каждый день. Я пока становился профессиональным зрителем. Маро смотрела на меня с тревогой и сожалением – мол, племянник недоразвитый какой-то.

Завсегдатаями театра были я, Норик, у которого голова была очень большой и свисала набок, и одна психически недоразвитая девушка. Она весила килограммов двести и, по-моему, не умела говорить. Мы не общались, но всегда встречались на спектаклях. Нас знал весь персонал и пускал даже в правительственные ложи, если там никого не было. Маро говорила, что рыбак рыбака видит издалека. И что только больные дети ходят в театр.

Ессентуки

Как-то я пришел из школы и слег с высокой температурой. Мама мучилась со мной дней десять. Вроде не грипп. Не ветрянка, не корь, не свинка – я уже всем на свете, чем болеют дети, переболел. Потом я пожелтел, и опытные врачи сообразили, что у меня желтуха. Поскольку до этого никто ничего не понимал и лечение затянулось, меня – очень плохим – положили в инфекционную больницу. Мне было лет двенадцать, может чуть больше. В больнице было тесно: была эпидемия желтухи, и в палате на двадцати квадратных метрах лежало человек десять. Воняло едой, носками и лекарствами. Нам делали систему, уколы, меня тошнило.

У меня там появились друзья поневоле. Ко мне ходила мама, приносила еду, как и все мамы. Так называемые друзья меня дразнили, потому что моя мама говорила по-русски, а их мамы – плебейки, по мнению моей мамы, – говорили по-армянски. Меня это раздражало, но я к такому привык. Или скорее не обращал внимания. У меня в больнице были другие интересы.

В соседней палате лежала такая же желтая девица с желтыми огромными глазами, а радужки – голубые. Она была умопомрачительно оригинальна. Во-первых, она была из Прибалтики, не то из Литвы, не то из Латвии. Для эстонки она была высокая, ростом примерно метр семьдесят пять, и тогда это было на полметра больше, чем у меня. Еще у нее были длинные блондинистые волосы, прямые как солома. Она их обвязывала красной тесьмой и была похожа на апачей. Ее оленьи томные глаза светились теплотой и непониманием, куда она попала. Армянского она не знала, а по-русски говорила плохо. Но это ей придавало шарма. Я влюбился по уши в ее корявую речь, в ее мягкую походку и белую кожу. Но ей было под тридцать. Естественно, мы так и не познакомились, и она не знала, что я страдаю по ночам и ревную к ее бородатому мужу-армянину. Он ее каждый день звал со двора: «Линда! Линда!»

Так и хотелось запустить в него ведром.

Она подходила к окну. Если это происходило в коридоре, я мог разглядывать ее сзади. И через желтый нелепый халат представлять себе все, что можно было представить.

Но это была безысходная влюбленность. Или любовь, не знаю.

Я не понимаю разницу между влюбленностью и любовью. По-моему, люди придумали ее, чтобы оправдать себя, когда уже не хотят секса с постоянным партнером. Мол, это уже нам не надо. Мы любим, а не влюблены, и у нас типа все уже на другом уровне. Не все могут позволить себе признаться, что им это надо не меньше, чем, скажем, десять лет назад, но с другим партнером. Если люди, после того как проходит влюбленность, когда уже секс не обязателен, уважают друг друга и им есть о чем помолчать, они и дальше живут нормально. Если же каждый думает только о себе и нет у них ничего общего, кроме прошедшего желания пошпилиться, то они живут, как мои родители.

Мы придумываем себе мораль, религию и прочую хрень. Более того, мораль загоняем в рамки закона. Глубоко в душе понимая, что объективные законы – только природные, а все остальное изменчиво на разных этапах истории и в разных религиях. Более того, люди боятся. Грех даже подумать о другом партнере, это считается аморальным. Но ведь если человек не делает чего-то только из страха перед каким-то законом, будь то божий или уголовный, он или потенциальный уголовник, или идиот.

Так можно далеко уйти. Просто приведу один пример о морали, и опять вернемся к теме. Александру Македонскому, вполне вероятно, зрелые мужики делали в попу, когда он был еще мальчиком. У эллинов это считалось нормальным и моральным, если мальчик пока не созрел. Вряд ли мы лучше Александра по своему человеческому материалу. Так что расслабьтесь. Это из другой книги, которую я вряд ли напишу.

Поехали дальше.

Я искал свою Линду, я хотел с ней заговорить, но она на меня не обращала внимания. И когда настал момент выписки, меня взяла хандра. Я понял, что есть женщины, недоступные по всем параметрам. Во-первых, они тебя не видят, во-вторых, они чужие, в-третьих, они старше, в-четвертых… придумайте сами.

Родители забрали меня домой, мне было грустно. Я не мог смириться с мыслью, что нет рядом той, которая меня даже не видела. А ведь мне достаточно было просто лежать с ней в одной больнице, через стену. Получать одни и те же уколы, пить одни и те же лекарства. Но я пришел в другую реальность. И постепенно остыл. Если любовь не питать, она умирает. Но это я понял потом.

У меня была увеличена печень – на два сантиметра. Маро по телефону из Ленинакана говорила маме, что не все, что у мужика растет, это хорошо, и мне нужно лечение. Мама отвечала, что у той только одно на уме. Нас с сестрой это веселило.

Мне назначили диету. На полгода. Мама продержала меня на ней целый год. Паровые котлеты, вареное мясо, гречка-овсянка. Ничего жирного, кислого, острого. Я по этому поводу не страдал, тем более что мама старалась, чтобы было все не только здорово, но и вкусно. Вместе с диетой мне прописали и минеральные воды. Наш «джермук» не подошел, он очень активный для печени. И семья решила, что мне надо поехать в Ессентуки, на курорт. Мама не могла меня отвезти, у нее были экзамены, и решено было, что я поеду с теткой Маро. Это было самым приемлемым решением. Для меня.

Маро не была требовательной. Никогда меня не воспитывала, не наказывала, баловала как могла. Что греха таить, мама не была в восторге от этой идеи, но других вариантов не было, и она согласилась отпустить меня на курорт с нелюбимой золовкой.

Меня с чемоданом положили в поезд и отправили в путь; по дороге, в Ленинакане, подсела Маро. У нее были сумки с едой, всякие кошелки, рюкзаки… Мы с ней были похожи на беженцев.

В наше купе подсели какие-то дед с бабкой и годовалым внуком. Внука звали Мамикон. Это был ужасный ребенок. Он все время орал и какал, а памперсов тогда не было. Он блевал и вонял. В общем, он делал все, что умел. В поезде было жарко, и эта сволочь добавляла неприятностей. Он не давал нам спать. Я хотел его задушить. К нам приходили уже из соседних купе, и все пытались успокоить этого мерзавца, люди бегали перед ним, строили рожи, дарили конфеты, но маленький гад орал и капризничал. Этот ад продолжался до самых Ессентуков, где мы буквально убежали из поезда. Мы спустились на перрон, как из концлагеря. Но у нас с Маро появилось новое кодовое слово. Когда кто-то нам надоедал, мы подмигивали друг другу и говорили: «Мамикон». Мы так шутили с ней до конца ее жизни.

На перроне к нам подошли какие-то бабульки и стали предлагать съемные комнаты. Парадом командовала Маро: она сумела выбрать именно ту бабульку, которая сдавала дешевле всех. Нас привели к домику с садиком. Квартира у бабульки оказалась милая, с сервантами, с хрусталем на старых буфетах. Там были и маленькие фарфоровые слоники, которые стояли на буфетах и на пианино во всех советских домах. Семь штук по росту, один за другим. Мне это все строго-настрого запретили трогать, да и я был уже слишком взрослым, чтобы играть со слониками.

Мы с Маро ходили на разные процедуры, пили теплую воду, которая воняла, как будто кто-то в нее пукнул. Мне сказали, что там сера и это она так пахнет, как тухлое яйцо. Это произносилось с важным видом, типа это и есть лечебный секрет живой исцеляющей воды.

Еще мы ходили в парк, там иногда играл духовой оркестр, и как-то к нам подсел старичок. Он был маленького роста, с густыми усами, в кепке на лысой голове. Кепка напоминала аэродром для игрушечных вертолетиков. Старичок был одним из многочисленных отдыхающих, хорошо говорил по-русски. Наверное, он был азербайджанцем. А Маро была женщиной в расцвете сил и обладала всеми прелестями, которые нравятся кавказским мужчинам. Она начала кокетничать с ним. Старичок сказал, что живет в Кировабаде. Когда он узнал, что Маро не замужем – он спросил об этом в первый же день, – это его окончательно подкосило. Как выяснилось, у него несколько лет как умерла жена. И он искал себе спутницу жизни.

Маро с ним флиртовала по полной и говорила мне, что если об этом узнает Гуго, то повесит ее. Я понимающе кивал, мол, я уже взрослый и все соображаю. Мужичок-старичок приходил к нам домой на чай, приносил сладости, был мил. Он говорил, что у Маро очень красивые волосы. Маро протестовала, откидывая густую, черную как смоль шевелюру за плечи, и прибавляла, что это не единственное ее достоинство. Старичок же шутил, что при ребенке он не может перечислить все ее прелести. Мы смеялись, нам было весело.

Иногда после процедур я оставался в парке посидеть на скамейке. А Маро со своим кавалером хромала по аллее. Мужичку было примерно за семьдесят, но он жрал Маро взглядом, и я понимал, что в его случае возраст – не помеха. Маро тоже удивлялась.

– Ты смотри, а! Старый хрыч, а ведет себя как мальчик. Если бы не мой Гуго, я бы ему показала, где раки зимуют, – говорила она, и мы смеялись.

Я представлял, что бы с ним сделала Маро.

Как-то она вернулась из магазина и пожаловалась, что как дура пошла с ним одна, без меня. Так он ее ущипнул за попу при людях.

– Я чуть в землю не провалилась, он хотел меня обнять!

Она говорила это вроде бы раздраженно, но было видно, что ей это нравится.

Она очень любила флиртовать, и за это мама часто называла ее при мне шлюхой. Мне это ужасно не нравилось – ровно так же, как когда Маро называла маму селедкой ереванской. Но я молчал. Только когда мне было лет тридцать, я сказал обеим: «Вы меня заебали!»

Как-то вечером мы с Маро сидели и пили чай, старичок-бодрячок уже ушел, и мы собирались ложиться, но не тут-то было: в открытую форточку вдруг с ором ворвались две кошки. Они пролетели по серванту – слоники оказались на полу, – оттуда через телевизор на стол, и кошка выпрыгнула обратно в форточку. А кот сделал кульбит, на лету кончил Маро на свитер и выскочил следом за своей любовью. Это все сопровождалось истошным визгом, как будто резали сразу всех детей на свете или жарили заживо всех свиней в аду. К нам влетела хозяйка и не узнала ни нас, ни свою комнату. Все, что возможно было уронить и разбить, валялось на полу, даже чайник с кипятком, который стоял на столе, теперь лежал под ним. Маро же сидела в черном свитере с белой кляксой кошачьей спермы. Хозяйка схватила веник и выбежала во двор, как будто она могла найти этих хулиганов. А мы сидели после шокотерапии, открыв рты. Маро с отвращением посмотрела на свой свитер и прошипела:

– Это еще что такое? – а потом поняла и уже сквозь смех до слез еле выговорила: – Вот теперь Гуго меня точно повесит!

Мы взорвались.

Я никогда не понимал, почему у кошек секс всегда начинается и кончается войной. В живой природе, по-моему, больше такого нет. Все от этого вроде получают удовольствие, а кошки готовы друг друга искалечить.

Настал последний день. Старичок-бодрячок проводил нас до вокзала, он нес все наши чемоданы, сумки, рюкзаки, кошелки. Когда приползла гигантская зеленая гусеница под названием «поезд», старичок пожал нам руки. На Маро он смотрел, как герой индийского фильма. Не хватало только, чтобы он запел, а Маро, хромая, станцевала босиком на перроне. Было смешно и грустно. Я вспомнил Линду из больницы. Мы вошли в гусеницу. И поползли в ней обратно.

Маро посмотрела на меня, и мы поняли, что думаем одно и то же: как хорошо, что Мамикон не с нами!

Как-то, когда Маро уже была очень старая, я привез ее на нашу дачу. Она любила проводить время на природе и есть абрикосы прямо с дерева. Возвращаюсь утром и вижу, что наши ворота открыты настежь. Я испугался, кинулся бегом на веранду, толкнул входную дверь – она спокойно проскрипела и открылась. Из спальни раздавался мирный храп Маро, она спала себе и не знала даже, что я вошел. Я ее разбудил и сердито сказал:

– А если бы это был не я? Ты что, с ума сошла на старости лет? Как можно спать с открытыми дверьми?!

– Эх, Серёжик! В моем возрасте, что бы со мной ни сделали, – все к добру.

Мы долго смеялись.

Гуго

У Маро был постоянный любовник. Его звали Гуго. Тот самый, про которого я уже говорил. Думаю, другие со временем постепенно рассосались, а он остался с ней на всю жизнь. Это был высокий, красивый, лысый мужественный человек. Мама всегда удивлялась: что он в этой уродке нашел? Маро говорила, что та ей завидует, что ее, Маро, любят, а селедку, мою мать – нет.

Папа уже закрыл глаза на похождения сестры, тем более что Гуго был его другом детства.

Ирония судьбы забросила мать с отцом в Америку. Оказалось, что и Гуго с семьей там, и они ходили в один дедский сад – так называется дом развлечений для престарелых. Никто уже не вспоминал обиды. Как говорится, время все лечит.

Гуго для Маро делал все, но у него была своя семья. Как рассказывала мама, Гуго не женился на Маро по двум причинам. Во-первых, та была хромой с детства, и отец Гуго был против. Во-вторых, у Маро уже в молодости была испорченная репутация, и об этом знал весь город. Так Маро осталась старой девой. Я удивлялся, почему она не родила от Гуго. Для меня это долго оставалось секретом.

Кукла

Мама мне рассказала потом, когда я вырос, что у Маро от Гуго в молодости была внематочная беременность. Ее с сильным приступом забрали в больницу и извлекли зародыш. Она чуть не умерла. Это был позор на весь город. Все шушукались, мой отец не знал, убить сестру или наложить на себя руки. Мама, хоть и ненавидела Маро, не хотела скандала и убедила отца закрыть на это глаза, тем более что Маро после операции стала бездетной.

– Отстань от нее, ее уже бог наказал, – говорила мама.

Отец сестру пожалел и навсегда оставил в покое.

Позже я слышал эту историю и от самой Маро. Когда она вернулась домой из больницы, бабка Вардануш не хотела ее принимать, но Маро было наплевать на всех, тем более на свою мать. Она зашла в свою комнату и не выходила оттуда несколько дней. Маро рассказывала, что бабка Вардануш в один прекрасный день все же размякла и решила сделать ей подарок. Она пошла в универмаг и купила большую немецкую куклу. Когда куклу поворачивали, она говорила хриплым голосом: «Ма-а-ма-а». И вот Маро видит, как бабка Вардануш заходит домой с ребенком на руках.

– Я долго смотрела и никак не могла понять, что это.

Тогда Вардануш положила куклу на диван и сказала:

– На вот! Возьми, это тебе вместо ребенка, чтоб успокоилась.

Маро долго оплакивала эту неживую куклу, как свой потерянный плод.

Я не знаю, была бабка психологом или дурой, но Маро это помогло. Эта кукла сидела на подоконнике до последних ее дней. У куклы была вывихнута нога, как у Маро, и стеклянные мертвые глаза. Я никогда с ней не играл.

Сто долларов

С Гуго у Маро была странная связь, и я как-то развел ее на разговор об этих отношениях.

Кое-что я уже слышал от мамы. Но Маро рассказала мне, как она им завладела.

– Я хотела за него замуж, но его отец был против нашего брака. Я была хромой, и у меня не было приданого. Так что мы с Гуго повстречались, но женился он на одной селедке. Худой, как твоя мать. Но он продолжал ходить ко мне. Я знала, что в один прекрасный день он от меня окончательно уйдет… У меня было много поклонников, я их всех отшила. Хотела остаться с ним.

Однажды ко мне пришла Сильва и посоветовала его приворожить. Была у меня такая подруга, ныне покойная. Она дала адрес одного человека, который владел магией. Я была в отчаянии и решилась на этот шаг. Пошла к нему домой. Человек посмотрел на меня, попросил сесть и дал кофе. Потом я ему рассказала, чего хочу. Он попросил фотографию Гуго. Сильва меня подготовила, и я взяла фото на всякий случай. Достала его из сумки и дала ему посмотреть. Он внимательно его разглядывал, наверное, минут пять. Пристально. Потом написал что-то на желтой бумажке, притом писал задом наперед. И протянул мне эту бумажку. Я посмотрела – там каракули какие-то, ничего не понятно, как арабские буквы. Человек сказал, чтоб я бросила эту бумажку в стакан с водой, потом дала бы Гуго оттуда попить, когда он попросит. Я спросила: а если не попросит? А он так уверенно говорит, мол, попросит, и будет с тобой, пока не перейдет за воду. Я спросила, что это значит – перейдет за воду? Какую воду, когда перейдет? Человек посмотрел на меня и сказал: «Потом все поймешь». Я заплатила ему и пошла домой.

На следующий день Гуго – как по плану – приходит ко мне. Мама ушла куда-то, я была одна. Он сел, было жарко. И представляешь, попросил воды! Я тот стакан с водой держала в шкафу, чтоб никто не вылил. Вышла на кухню, открыла шкаф. Думала, сейчас достану эту чертову бумажку и дам выпить. Но, представляешь, бумажка растворилась! Меня охватила дрожь, но я собралась и понесла ему эту воду. Гуго жадно выпил, пожаловался, что она теплая, потом попросил поесть. Я налила ему холодного спаса. Он поел и ушел… С тех пор он всегда – тридцать лет! – был со мной. Покупал для меня продукты, особенно хорошо выбирал сыр на базаре. Гуго же был часовщиком, и будка его стояла у входа на базар. Всегда, как только закончит работу, позвонит с уличного автомата, мол, что нужно купить. В общем, он стал моим мужем, только что не спал у меня дома. Вардануш его тоже любила. Хотя все соседи знали, что он мой, я оставляла дверь в подъезде открытой, чтоб он не стучался. Потом, когда уходил ночью, я за ним запирала. Однажды он меня отвез на Черное море. Это было что-то!..

Маро иногда давала паузу, как бы растягивая удовольствие, набирала воздуха и продолжала:

– Мы лежали на песке. Все на меня засматривались, я была в теле – не то что твоя селедка-мать или его чахоточная жена. Он ревновал, но что я могла поделать? – Когда Маро говорила о ревности, она превращалась в девочку. – Один раз даже побил меня за то, что на меня смотрят. Я понимала, что он без меня жить не может, и прощала ему все, даже побои. Он всегда меня провожал домой с работы, но не шел со мной рядом. Его лысина блестела то на том тротуаре, то под тем фонарем. И так – до самого дома, почти каждый день.

Она говорила правду. Я сам его видел. Когда еще ребенком ходил с ней из бани домой, она мне показывала:

– Вон, Серёжик, видишь, блестит голова лысая?

Я понимал, что Гуго за нами следит, и это ей нравилось. И я знал, что об этом нельзя говорить папе. Это был наш с Маро секрет!

– Вот так вот, Серёжик. Так мы и прожили… Прав был тот человек. Гуго ушел от меня семь лет назад. Когда уехал за воду. Я только сейчас поняла, что это было «за океан». В Америку. Я сперва не понимала, почему он мне оттуда не звонит или не пишет, вообще нету новостей. Очень переживала. Но потом поняла, в чем дело. «Он будет с тобой, пока не перейдет за воду».

Когда Маро мне это рассказывала, ей было восемьдесят шесть лет. Через год она умерла.

Как-то я опять приехал в Ленинакан ее навестить. Она сидела слепая и счастливая. Я спросил, что случилось. Она достала из кармана халата сто долларов и игриво показала их мне:

– Это Сусан принесла. Гуго приехал дом продавать и дал ей, чтоб мне передала. Но, сволочь, не звонил. И Сусан говорит, что он уже уехал. Я оставлю их на черный день.

Она была счастлива, но грустна. Говорила:

– Ну хоть бы позвонил, предатель! Ну да ладно, бог с ним, главное, что жив-здоров и вспомнил.

Ведьма

Наши были уже в Лос-Анджелесе, а я, как всегда, жил и работал в Ереване. Маро навещать было некогда, и ездил я к ней редко, только по поводу. То к врачу сводить, то мебель переставить. Ленинаканские родственники тоже к ней почти не ходили, а хлеб покупали соседи.

Ей было уже за восемьдесят, у нее развивались глаукома и старческое слабоумие. Я устроил ей операцию глаз, но это особо не помогло. Зрение не восстановилось, она едва видела свет. Ей все казалось, что соседи приходят к ней домой и воруют или меняют ее вещи. Как-то она мне сказала:

– А ну-ка, посмотри на этот ковер.

Я посмотрел.

– А что с ним?

– Разве это мой ковер? Ты хочешь сказать, что это ковер, который купила Вардануш?

Я не знал, что ей ответить, но решил поспорить:

– Маро, ты же не видишь, насколько мне известно, с чего ты взяла, что это не тот ковер?

– Э-э-э… Ты думаешь, что я сошла с ума. Но я все знаю, – сказала она и посмотрела в пустоту – в мою сторону. Этот взгляд мне напомнил тот, когда она удивлялась, что я могу сто раз ходить в театр. И на ее лице было написано: о чем мне с тобой, дебилом, говорить?

Это было невыносимо: видеть, как Маро, с которой считался весь Ленинакан, которая не боялась ломать стереотипы и, вопреки всем понятиям о нормах в фундаментальном обществе, свободно выработать свою философию, постепенно превращается в кактус на подоконнике. Мне было больно, но и интересно наблюдать за ней. Я был у нее единственным. Звонил каждый день, если не удавалось съездить. А когда приезжал, то разводил ее на разные разговоры.

Тяжело было слушать одну историю: ночами ей казалось, что у нее на коленях сидит ребенок. Она его гонит, а он все сидит и воет. Было невыносимо представлять ее мучения. Но когда она рассказывала мне все это, я понимал, что она на какое-то время успокоилась.

Когда Маро умерла в больнице, я прибрал немножко в доме и заметил, что на подоконнике нет куклы. Я начал ее искать и понял, что она не может быть далеко от Маро. Открыл ее диван и не ошибся. Кукла была аккуратно замотана в пеленки. Я завернул ее в старый плед и понес в морг. Попросил патологоанатома положить ее с Маро. Работник морга взял сверток и оттуда вылезла маленькая голова. Он вскрикнул и уронил куклу на пол.

– Что это, черт побери?

Я ответил, пытаясь казаться равнодушным.

– Да так… Ее белье и ее кукла. Она из ума выжила под конец и просила куклу положить вместе с ней. А желание покойника – свято, – пафосно сказал я.

Он на меня посмотрел подозрительно, раздвинул Маро ноги и запихал туда сверток с куклой. Кукла была большая и по-другому в гробу бы не поместилась. Значит, между ног ей и место.

Так я ее и похоронил, свою Маро. С куклой между ног.

Потом я вернулся домой. Туда, где когда-то лежал с бабкой Вардануш, куда ходили любовники Маро, где я обнимал Свету. Я поднял подушку Маро – не помню уже зачем. Там лежал конверт, и в нем – сто долларов. Может, их прислал отец, а может, это были именно те сто долларов, которые передал Гуго. Не знаю. Я купил ей на эти деньги гроб.

Похороны Маро были необычными, как она сама. Я о них не оповестил своих ленинаканских родственников, решил не делать из похорон шоу. Позвал только свою соседку и подругу детства Мелан. Нанял также священника, как полагается.

Мы с Мелан ехали за катафалком, и он почему-то поехал совсем не той дорогой, а в объезд, через весь город. Мне показалось, что Маро хочет прокатиться в последний раз по Ленинакану, где она, гордо хромая, не спеша переходила улицы, заходила в магазины, шла на работу, не обращая внимания на взгляды шоферов, которые сходили с ума от ее массивного зада, и заставляла Гуго ревновать. Я ехал позади катафалка и не спешил направить его в правильную сторону.

Наконец мы доехали – длинной дорогой – на кладбище. Когда рабочие поставили гроб на каменную плиту перед входом и отошли, священник начал молитву.

В это время поднялся сильный ветер, и покрывало, которым было укрыто тело Маро, заслонило ее лицо именно – я не придумываю и не преувеличиваю – на слове «Господь». Я человек не суеверный, но когда это повторилось в третий раз – на том же самом слове! – я посмотрел на свою спутницу Мелан и понял, что она думает то же, что и я. Священник начал молиться все громче и быстрее, проговаривая молитву так, как будто за ним гнался сам Люцифер. Поднялась пыль, в воздухе заплясали осенние листья и разноцветные целлофановые пакеты. Отпевание пришлось замять. Священник был опытным, и я понял, что есть короткий вариант этого дела. Священник позвал рабочих, и гроб понесли к могиле.

Я многократно навещал там бабку Вардануш, но кладбище старое, приходилось перешагивать через многочисленные чужие могилы и топтать их. А Маро понесли по другой дороге и спокойно, по тропинке, дошли до цели. Я подумал, что Маро в последний раз сделала для меня доброе дело. Научила, как коротко ходить на могилу бабки Вардануш.

Маро забросали землей, потом камнями. Камней было больше, чем земли, и получился бугорочек.

Мы шли к выходу. Я, священник и Мелан. Священник решил нарушить тишину и сказать что-нибудь утешительное, мол, ангелы Маро не оставят одну, а Господь Бог простит ей все грехи, и она будет счастлива… потом что-то о втором пришествии Христа. Я молчал, а Мелан это надоело. Она остановилась и сказала священнику:

– Слушайте, святой отец, подумайте лучше о себе. Маро даже там договорится и будет жить себе в свое удовольствие так, как она хочет.

Это было настолько в точку, что мы как будто скинули напряжение и упали со смеху. Священник сказал, что никогда не видел такого странного погребения. А я добавил:

– Надо было просто ее знать.

После похорон я позвонил в Лос-Анджелес и сказал маме, что Маро больше нет. Не знаю, что она подумала, но, помолчав, сказала:

– Да. Это ужасно.

Не знаю, что это означало. Мама была ее ровесницей и, наверное, предчувствовала свою смерть.

Как-то я навещал могилу Маро примерно через полгода после похорон. Могилы бабки Вардануш и ее сына Марлена-Сергея заросли травой, а вот у Маро пока было пусто. В Ленинакане плохая, каменистая почва, так что это было неудивительно. Не знаю, что меня натолкнуло на мысль позвонить маме в Лос. Время было неудобное, там была глубокая ночь, но я все же позвонил. И сказал, где нахожусь. Сказал еще невзначай, что на могиле пока трава не выросла. Мама помолчала и сказала:

– Я всегда говорила, что она ведьма.

Я понял, что доставил маме удовольствие, и пожелал ей спокойной ночи. Я всегда старался делать так, чтобы ей было хорошо. Ведь ей так мало оставалось жить.

Что касается меня лично, то я давно уже отказался ото всех и убил своих бабушек, дедушек, родителей. В себе. Даже если мама пока еще была жива, пыталась как-то рулить мной – это уже было вне меня.

Неправда, что, когда родители умирают, ты себя чувствуешь одиноким и понимаешь, что повзрослел и постарел. Все это напоминает мне бессмысленные тосты о родителях, об их светлой памяти. Как вообще за это можно пить? Это пафосно и глупо. Как те самые уродливые безвкусные могилы. Пить надо просто так, для хорошего настроения. Пить надо с хорошими людьми, с которыми можно и расслабиться, и погрустить, и помолчать. Жить вообще надо для удовольствия. Я благодарен родителям, что они меня научили, как нельзя жить.

Вместе с Маро я похоронил свое детство и не жалею, не хочу его возвращения. У меня нет о нем ностальгии. Когда поют «куда уходит детство», так и хочется ответить: «В жопу, Алла Борисовна, куда же еще?»

Наслаждайтесь, нам так мало осталось.

Content

Сергей Даниелян
Серёжик

Сто лет

Бабуля Лиза

До свадьбы заживет

Болонка

Дед Айк

Крытый рынок

Помолвка

Чистый герой

Парад

Балкон

Письма

Кровь

Пианино

И смех и грех

Гены

Плебей

Море

Ремонт

Африка

Бесплатный проезд

Кабан

Айгедзор

Тома

Спаситель

Месть

Школа

Демонстрация

От чистого сердца

Студент

Армия

Ворота

Тело

Чтобы служба малиной не казалась

Новый год

Присяга

Убит часовой

Баня

Огонь!

Тайны

Ленинакан

Джинсы

Крещение

Икра

Кладбище

Характер

Бабка Вардануш

Серёжик

Ревность

Маро

Ессентуки

Гуго

Кукла

Сто долларов

Ведьма