Чиковани Григол Самсонович

Тагу [Рассказы и повести]

БОЛОТО

— Я спущусь к реке, девочки, больше не могу терпеть!

— Я не меньше тебя хочу пить, а терплю.

— У меня рот свело от жажды.

— А у меня голова лопается, девочки…

— Чем так страдать, лучше быть проданной турку!

— По мне все лучше, чем быть проданной турку.

— И по мне.

— И по мне.

— И по мне.

Свесившись над крутым берегом реки, поросшим лесом, девочки не отрывали глаз от воды. Река здесь текла спокойно, и в ней отчетливо, как в зеркале, отражались разгоряченные лица девочек, их взлохмаченные волосы, худые плечи, маленькие груди, едва прикрытые изодранными платьями.

Девочки прятались в высоком кустарнике, над ним возвышались только их головы и плечи. Они походили на маленьких зверьков, высунувших головы из норки.

— Я спущусь, а то умру!

— Терпим же мы!

— Наверное, вам не так хочется пить, как мне.

— Ну, конечно, как же, не хочется!

— Никому так не хочется пить, как мне… Я задыхаюсь! — Девочка совсем свесилась с обрыва, но несколько рук схватили ее и втянули в кустарник.

— Пустите, а то закричу!

Ей зажали рот.

— За… кри… чу…

— Не задушите ее.

— Так и надо этой дурочке!

— Свяжите ей руки и ноги.

Долго слышались из кустов возня и стоны, потом снова установилась тишина, и снова девочки, свесив с отвесного склона головы, бегали испуганными глазами по противоположному берегу.

Дорога по-прежнему была пустынна.

— Ох, хоть бы господину Мурзакану так же захотелось пить, как нам!

— Вся земля иссохла от жажды.

— Это июль или сентябрь — проклятый месяц?

— А может быть, ничем и не грозит нам господин Мурзакан?

— Может быть, напрасно прячемся…

— Турецкий корабль привез такие товары, что за них господин Мурзакан отдаст туркам не только девочек, но и всю деревню.

— Кто сказал?

— Все это говорят.

— А куда же увели девочек Дзики и Кочи?

— Недаром же рыщут, как волки, люди господина Мурзакана! Они не ловят таких маленьких, как дочки Дзики и Кочи, но если девушка, которую Мурзакан наметил для продажи, вовремя спасается бегством, он не щадит и маленьких девочек.

— А Цабу, девочки, не задохнется? Слышите, как хрипит!

— Так ей и надо. Известно, собака от хромоты не сдохнет…

— Жалко девочку. Что у вас — нет человеческого сердца?

— Нас еще жальче, если продадут.

— Чшшш, девочки, слышите?

Девочки быстро юркнули в кустарник.

— Ничего не слышу.

— И я не слышу.

— И я.

Сверху, от ущелья, чуть слышно доносилась имеретинская путевая песня.

— И теперь не слышите?

Моя близкая соседка, ты меня сразила метко…

Теперь одни только лица девочек торчали из кустарника. Солнце слепило им глаза, и они, щурясь, смотрели на дорогу.

Тот огонь, тобой зажженный, как я погашу, влюбленный…

— Дадиановские гости! Вот уже неделя, как дворец князя готовится к приему имеретин.

— Вчера у нас теленка увели.

— У Пепу Кириа совсем опустошили квеври.

— Гляди, сколько их!

— Как прокормишь такую ораву!

— Я есть хочу, девочки, живот совсем подвело!

— У меня два дня куска во рту не было.

Отряд спустился на берег реки: до двадцати вельмож на конях, за ними шестьдесят членов свиты, также конных, и столько же слуг с грузом следовали пешком. Кони шли рысью, и запыхавшиеся слуги старались не отставать от них.

Видел я, как вниз по речке уплывало твое платье.

Крепко ты, видать, уснула, только знать бы, в чьих объятьях.

Песня под ритмический цокот копыт вольно разливалась по ущелью, и девочки забыли о страхе. С трепетным удивлением взирали они на богато наряженных вельмож, которые с оружием, украшенным золотой и серебряной чеканкой, сидели на прекрасных скакунах, даже уздечки и седла были отделаны золотом и серебром.

Одишцы и имеретины во все времена старались превзойти друг друга дорогими нарядами, красотой оружия, статью коней. Для этого они ничего не жалели. Вернувшись из гостей домой, они целыми месяцами хвастались, что превзошли хозяев в одежде, оставили их позади в выпивке и в красноречии; и кони, конечно, были у них лучше, и свита, и слуги, и плясали и пели они лучше хозяев.

Гости проехали, осела и пыль на дороге, удалилась и смолкла постепенно песня.

— Вот счастливые!

— А как они одеты, девочки!

— А какие кони у них!

— А какой стол им накроют!

В ущелье снова царила мертвая тишина, даже речка будто остановила свое течение. Но вот послышался тихий шум, казалось, будто некий зверь шелестит кустами, потом этот зверь неслышно спустился по склону в речку. Но чуткий слух испуганных детей все же уловил тихий всплеск воды.

— Чшшш!

— Слышите?

— Кто-то поплыл на ту сторону.

— Уй-ме, это Эка, девочки!

— Вон она вышла на берег!

— Какая Эка?

— Дочка Буху Джгереная.

— Со вчерашнего дня преследуют эту несчастную.

— Господин Мурзакан узнал, что она убежала, и рассвирепел!

Совсем юная девушка, едва ступив на берег, пересекла дорогу и, ломая ветки, вбежала в лес.

— Она побежала к Джвебе.

— Джвебе должен был вчера пригнать с гор стадо господина Мурзакана.

— Если бы Джвебе явился вовремя, он не отдал бы ее господину Мурзакану!

— Так и послушался бы Джвебе господин Мурзакан…

Десять лет назад в битве под Анаклией Мурзакан Анчибиа пропал без вести. У него было много завистников среди князей. Завидовали его мужеству, богатству, славе. Его исчезновение было князьям на руку. Решив, что он убит турками, они захватили его землю и его крестьян.

Между тем Мурзакана Анчибиа, тяжело раненного, турки увели в плен. Это был самый отважный воин, не раз истреблявший турецкое войско. Разъяренный султан присудил «черного орла» — так прозвал Мурзакана турецкий военачальник — к смерти заживо: приказал оскопить его и отпустить.

Утратив свою мужскую природу, Мурзакан хотел было покончить с собой, но потом решил, что меч его еще пригодится родине. Любовь к родной земле одержала верх над всеми другими чувствами. Он вернулся в Одиши. Поведение князей озлобило его. К его горю прибавилось и то, что борода и усы у него выпали, и молодец, бывший ранее бабником, сам превратился в бабу. Женщин он возненавидел: сам пострадавший от турок, он продавал теперь туркам своих крепостных девушек.

Как только в деревне узнавали, что в Кулевийский или Анаклийский порт прибыл турецкий корабль, родители отправляли девочек в лес. Вот и теперь разнеслась по дворам весть о прибытии рабовладельческого судна из Стамбула. Люди Мурзакана Анчибиа из кожи вон лезли, перевернули всю деревню в поисках девочек. Как правило, мальчиков они не трогали. Против мальчиков Мурзакан ничего не имел.

Мать Эки узнала, что люди господина Мурзакана завтра на рассвете начнут охоту, и тотчас же отправила Эку к родственникам своей матери, в село Кариати. Но Эка хотела дождаться возвращения Джвебе с гор. Матери она сказала, что пойдет прямо в Кариати, но лишь только мать, проводив ее за околицу, вернулась назад, она сошла с дороги и укрылась в ближнем лесу.

Но Джвебе Зурхая все не являлся, и теперь Эка сама побежала к нему навстречу. «Сегодня наверняка спустится с гор… он уже в дороге, сегодня придет». Глаза ее с волнением скользили по высящейся на востоке горе, тонущей в горячем солнечном мареве. Этой дорогой гонит Джвебе господское стадо — жеребцов, кобыл, жеребят, коров, коз, овец — раздобревший, откормленный на эйлагах скот, — которые на крутых тропинках, оглашая окрестность ржанием, мычанием, блеянием, наскакивают друг на друга, копытами дробят, распыляют землю и подымают до небес непроглядный рыжий туман.

Свистит, кричит на них Джвебе, торопясь к Эке, сердце обгоняет его, душа обгоняет, и стаду передается его спешка. Все убыстряя бег, спускается оно с горы, и ничего не удержит его, пока не сойдет оно в долину и не развернется на проселочной дороге, а потом стесненным, медленным течением направится к деревне.

На этой дороге и поджидает Эка своего Джвебе. Вот-вот покажется он на своем арабском скакуне, покрытый пылью и потом, с упавшим на лоб густым чубом.

Эке казалось, что сквозь пыль она уже видит Джвебе, его жеребцов, коз, овец, слышит их ржание, мычание, блеяние, слышит грозные окрики Джвебе: «Гей, гей! Куда ты, чтоб тебя волки задрали!.. Ачу!.. Чтоб ты шею себе переломил, дьявол!» Эка с невольной радостью восклицала: «Джвебе, парень!» Но видение исчезало, и снова по безмолвной, покрытой маревом горе скользили ее взволнованные глаза. «Сегодня прибудет, уже в дороге Джвебе… сегодня прибудет…» — говорило ей сердце, но сразу же проносилась и другая мысль: «В этом году осень жаркая, как лето… В горах стоит жара… беда, если поздно пригонит Джвебе стадо…»

Нет, она не хотела верить этому, она мысленно видела, как деревня встречает стадо Мурзакана, как шепчутся о Джвебе девушки, стоя у плетней и калиток: «Побыть в его объятиях, а после того хоть умереть». «Это не парень, а каджи». Они бледнели, глядя на него с нескрываемым восторгом.

Джвебе улыбался им, отбрасывая назад взмокший от пота чуб, пришпоривал и без того обезумевшего коня, укорачивал узду, ставил его на дыбы — красовался, говоря девушкам: «Садитесь ко мне, девушки! Все равно, не сегодня-завтра продаст вас турку „добрый“ господин. Меня на всех вас хватит. Чего же турку вас портить! Ну-ка, скорее садитесь ко мне на коня, пока не поздно!»

Смелый и несдержанный с женщинами, он всегда умел улучить момент, чтобы ущипнуть или поцеловать девушку, будь то крестьянка или дворянка, а то и не довольствовался поцелуем, но все это он делал так естественно и красиво, с таким искренним жаром, что без этого его и представить себе не могли девушки.

И вот именно этот бесстрашный, самый красивый, самый умный, глаз и сердце всей деревни, этот «каджи», воспламенявший сердца самых гордых и самолюбивых недотрог, принадлежит теперь одной только Эке. Других девушек Джвебе жаловал лишь минутной любовью, а Эке навсегда отдал свое сердце, — этой самой бедной и неприметной девушке во всей деревне, которая пока еще не ведала, что такое любовь, потому что до этого никто не замечал ее, никто на нее не смотрел, никто не думал о ней. Сердце Джвебе предпочло Эку всем другим девушкам. И как же гордилась этим Эка! Она считала себя самой счастливой девушкой на земле.

Другие девушки лопались от зависти к ней, а сама она боялась поверить своему счастью. Ей казалось, что это сон, прекрасный сон, который скоро исчезнет, но много дней и ночей минуло, а прекрасный сон не развеялся. Эка по-прежнему видела в глазах Джвебе, что была для него единственной на земле, гордилась, что он принадлежал ей, что рядом с ней он не замечал других девушек.

После того, как Джвебе назвал Эку своей невестой, деревня как будто впервые увидела ее, и внезапно она оказалась для всех самой красивой, прекрасной, стройной и умной девушкой. Где были мы до сих пор? — дивились парни. Только обманувшиеся в своих ожиданиях девушки не видели в Эке ничего особенного, такого, что бы привлекло внимание Джвебе, и считали ее недостойной его.

Неужели Джвебе не спустится сегодня с горы? Эка тряхнула головой, чтобы отогнать от себя эту мрачную мысль. Нет, Джвебе не отдаст ее Мурзакану. Даже если сам господь сойдет с неба, и ему не отдаст ее Джвебе…

В нетерпенье Эка выбежала из леса и зашагала по застывшему от жары ущелью.

Вдруг она действительно услышала шум бегущего стада и оклики Джвебе — знакомые, близкие, которые она отличила бы среди голосов тысячи пастухов. Никто так любовно и вместе повелительно не окликал свое стадо, как это делал Джвебе.

Эка остановилась. И вот из-за поворота показались сперва взмыленные лошади, затем — вперемешку коровы, телята, козы, овцы, а вслед за ними длинношерстые, косматые овчарки, важные, медлительные, но, когда надо, быстрые, как рысь.

Показались верхоконные пастухи, обветренные, загорелые, с выцветшими соломенными волосами, даже в жару не расстающиеся с короткой изодранной буркой, подпоясанные веревкой, которая, как воздух, всегда нужна пастуху-мегрелу.

Нагруженные кладью кони шли рядом со скотом. Они несли на себе узлы, постели, сумки, деревянные чаши и прочую утварь.

Со стадом Мурзакана Анчибиа шли стада и пастухи других князей, и широкую реку спускавшегося с горы скота нельзя было охватить глазом. Главным пастухом над объединенными стадами был избран прославленный во всем Одиши старый пастух Бата Кварацхелиа, но старик, заболевший в пути, передоверил свои обязанности Джвебе.

Джвебе был младшим среди пастухов, но этот юноша с едва пробившимися усиками и бородкой так хорошо знал нравы скота, тайны гор и долин, был таким неустанным, смелым и решительным и так любил свое дело, что ни во что не ставил не только самых опасных зверей, грозу пастухов, но даже отчаянных разбойников Маршаниа, которые в пограничных с Абхазией горах разоряли одишских пастухов и наводили на них ужас.

Отец Джвебе и два его брата пали в той же битве, которая для Мурзакана кончилась пленом. Джвебе был в ту пору ребенком, а когда вырос, то пожалел, что поздно родился и не стоял бок о бок с отцом и братьями. Он завидовал даже тем, кто пал в ней.

Возможно, именно потому не косил на Джвебе злым глазом ненавидевший весь мир Анчибиа. Зурхая, стоявшие за него стеной, пали у него на виду…

Когда Джвебе в целости пригонял с гор стада и табуны, Мурзакан щедро одаривал его крупным и мелким рогатым скотом. Но сейчас не награда заставляла его спешить в долину: всей душой, всем сердцем стремился он к Эке. Он уже договорился с ее матерью, что лишь только разместит скот на зиму в лесу, как сыграют свадьбу и Эка станет его женой.

Приближаясь к деревне, Джвебе обычно вырывался вперед. И сейчас он скакал галопом впереди стада. Эка не могла видеть его в облаке пыли, но цокот копыт его арабского скакуна она слышала и признала. Цокот быстро приближался, вот-вот любимый пролетит мимо…

— Джвебе!

Цокот мгновенно смолк, и перед Экой встал на дыбы взмыленный конь.

— Что ты здесь делаешь, Эка?

Табуны с ржанием, фырканьем и топотом пронеслись мимо них, затем послышалось мычанье, удары тяжелых тел друг о друга. Ветер, поднявшийся от быстрого бега стад, раскаленная пыль жгли Эке лицо, глаза. Живая, сорвавшаяся вниз река нескончаемым потоком стремилась в долину.

— Что я делаю? Я тебя ждала, парень. Тебе что — неприятно видеть меня?

Джвебе сразу приметил, что Эка чем-то испугана, измучена. Что-то дурное стряслось с ней, а то она нипочем не встретила бы его здесь, этого не сделала бы ни одна мегрельская девушка.

Джвебе ухватил Эку за руку и повернул ее лицом к себе.

— Что случилось, Эка?

— Тебе что — неприятно видеть меня? — повторила она с напускной беззаботностью и рассмеялась. — Какой ты, право, смешной, Джвебе. Будто впервые видишь меня… перестань морщить лоб, парень!..

Джвебе двинул коня, и Эка побежала вслед за любимым, держась за конец его бурки.

Они продвигались под защитой росших по склону вековых деревьев, укрывавших их от беспощадных лучей солнца. Местами деревья были настолько густыми, что они двигались в полутьме, а кое-где солнечные лучи, как золотые кинжалы, пронзали переплетенные ветви. Убитые жарой сухие листья с шелестом падали на землю. Спертый, подобный туману воздух, насыщенный горьким запахом гнилых лесных груш и яблок, затруднял дыхание.

— Подожди, Эка, — Джвебе снова остановил коня и повернул к себе Эку, глядя ей в глаза, — скажи мне, наконец, что случилось?

— Я ждала тебя вчера, Джвебе… Всю прошлую ночь ждала и утром ждала, — глаза Эки с нежной любовью смотрели на юношу. — Ты не знаешь, как трудно ждать, Джвебе…

— Никто не знает так, как я, что такое ожидание, — неловко ответил Джвебе.

— Нет, ты не знаешь, Джвебе… Для меня все это время не было ни дня, ни ночи…

— Возле Анария рухнула скала и преградила нам дорогу…

— Чуяло мое сердце что-то неладное… — солгала Эка и отвернулась, чтобы отвести от Джвебе глаза.

— Скажи мне, что случилось, Эка?

— Да ничего, парень…

— Скажи мне, что случилось?

Они стояли недалеко от лесной дороги. Эка, не отвечая, побежала прочь. Под ее босыми ногами шуршали листья, с треском ломался валежник. Лес широко расстилался по склону. Коренастые дубы, липы и каштаны горели в лучах солнца каждый своим цветом. Между этими деревьями и бежала Эка.

На мгновение Джвебе забыл о своей тревоге и с восторгом, не отрывая глаз, смотрел вслед Эке, потом соскочил с коня, сорвался с места и погнался за ней.

Эка, подбоченясь встретила его под липой. Она слегка откинула назад голову и смотрела на него с утомленной и нежной улыбкой, но чем больше старалась скрыть свою беду, тем больше, чувствовала она, обнаруживала волнение и печаль. Но не робкая девушка, а страстная женщина стояла сейчас перед Джвебе.

— Скажи мне, что случилось, Эка?

— Ничего не случилось. Ты видишь, я улыбаюсь тебе, Джвебе. Улыбнись и ты мне!..

На ветках чирикали птички, — слышалось хлопанье маленьких крыльев, — они смотрели сверху на Джвебе и Эку, которые стояли друг перед другом, как два испуганных, красивых зверя, и каждый пытался понять, что думает, что переживает другой.

— Ты не спала сегодня, Эка.

— Я всю ночь глаз не сомкнула в ожидании тебя, Джвебе.

— Ты чем-то напугана, Эка.

— Я так ждала тебя, Джвебе…

— Ты на себя не похожа!

— Чего только я не передумала в эту ночь…

— Скажи же мне, что случилось с тобой?

— А что могло случиться, Джвебе?

Она почувствовала, что к глазам подступают слезы, и, чтобы сдержать рыдание, бросилась к нему на грудь, спрятала лицо, но слез все же не удержала.

— О Джвебе!.. — Она прижалась лицом к его лицу с такой силой, что застонала от боли. — Люди господина Мурзакана ищут меня!

— Что нужно от тебя людям Мурзакана?

— В Анаклию прибыл корабль работорговцев…

— Ну и что же?

— Девочек Дзики и Кочи уже увели…

Джвебе быстро отстранил от себя трепещущую девушку, взял ее за плечи и заглянул ей в лицо.

— Что мне делать, Джвебе?.. Я убью себя!.. Без тебя и одного дня жить не хочу!

— Мурзакан не отнимет тебя у меня…

— Господин Мурзакан и родную сестру не пощадит…

— Мурзакан не отнимет тебя у меня.

— Господин Мурзакан и родную мать не пожалеет.

— Эка…

— Не отдавай им меня, Джвебе!

— Мурзакан не отнимет тебя у меня.

Сын не сделал бы для отца того, что делал Джвебе для Мурзакана. Тот был для него все тем же героем анаклийской битвы, в ореоле мужества и славы, прямой и стойкий. Отец и братья сражались с ним рядом, их кровь пролилась вместе, ради одного дела. Поэтому Джвебе любил господина, трудился и жил для него.

— Что я стану делать без тебя, Джвебе?

— Мурзакан… — он резко отстранил от себя Эку, подхватил ее на руки и побежал к коню.

Конь ждал там, где он оставил его. В ожидании хозяина Арабиа был так насторожен, что даже не притронулся к траве, которая кое-где уцелела от засухи. Увидев идущего к нему Джвебе, он сам двинулся ему навстречу. Джвебе ловким движением подбросил на седло Эку и сам вскочил на коня…

Вот и дворец Мурзакана. Оставив коня у ворот, Джвебе вошел с Экой во двор и здесь остановился, задумавшись. Войти во дворец Мурзакана, куда столько времени не ступала ничья нога, кроме приближенных и слуг! Нет, он не станет колебаться, как заколебался бы его отец, дед, весь род Зурхая. В дикой необузданности Джвебе было нечто такое, что вызывало робость у знакомых и незнакомых людей. И теперь он задержался лишь на мгновение, затем ухватил Эку за руку и ступил ногой на лестницу.

Все, кто был во дворце, от большого до малого, укрывались в тени и прохладе, так что прихода его никто не заметил.

Эка только сейчас догадалась, что Джвебе ведет ее к самому господину Мурзакану — к тому, кто хотел продать ее турку, кому, как чума, ненавистны женщины…

Выросшая в крестьянской хижине, Эка ни разу не была во дворце, не могла даже помыслить о подобной дерзости. С детства она испытывала такой страх перед Мурзаканом, что даже не смотрела в сторону его дворца, а теперь она подымается по лестнице, входит в коридор… Сквозь открытые двери комнат видна богатая мебель, полы покрыты драгоценными коврами, на стенах висят картины и чучела птиц, в углах стоят чучела зверей: олени, лани, медведи. Все это пугает Эку, но она послушно идет за Джвебе, под тяжелыми шагами которого глухо стонет пол, и звуки эти грозно разносятся по высокому и широкому коридору.

Внезапно дверь из комнат широко распахнулась, оттуда выбежал перепуганный слуга и, расставив руки, преградил путь Джвебе.

— Куда?! Ты с ума сошел? Как ты смеешь? — сказал он шепотом, чтобы голос его не дошел до Мурзакана.

— Прочь с дороги, Хахутиа, — столь же тихо ответил Джвебе, отстраняя слугу. Но тот, как клещами, вцепился ему в руку.

— Стой, не губи себя, парень!

Джвебе ударил слугу кулаком и отбросил к стене. Затем толкнул одну из дверей и, не отпуская руки Эки, вошел в покой Мурзакана, где ему уже приходилось бывать по вызову господина. Войдя, он повернул в двери ключ.

Поначалу они никого не увидели в комнате. Они не приметили, что у стены стояла деревянная ванна, полная горячей воды, и в ней возлежал Мурзакан, голый, беспомощный, как старуха, сморщенный, как сухой виноград. Из ванны торчала увядшая, плоская грудь и худые острые плечи. Мурзакан перед тем дремал. Услышав шум в коридоре, он тотчас же очнулся от дремоты и теперь с удивлением и гневом смотрел на ворвавшегося в его спальню пастуха. А когда рядом с Джвебе увидел девушку, его серое лицо налилось кровью и покраснело, как бурак.

— Ааа! — возмущенно закричал он, его морщинистое лицо совершенно перекосилось.

— Уй-ме! — воскликнула Эка, прикрыла лицо руками и спряталась за спину Джвебе.

— Хахутиа! — закричал Мурзакан. — Как ты осмелился войти сюда, свинячий сын!

— Господин…

— Убирайся!

— Господин…

— Хахутиа!

Слуга тщетно наваливался на запертую дверь.

— Глупец, я тебя на кол посажу, живьем душу из тебя выбью!.. Женщина в моей спальне!.. Я привяжу тебя к лошадиному хвосту!..

— Господин, — Джвебе шагнул вперед, — не продавай мою Эку…

— Хахутиа!

— Эка моя невеста, господин. Наверно, вы не знали, а то…

— Как ты смеешь!

— Эка моя невеста, господин, — повторил Джвебе, с обычным для него непокорством. — Даже если сам господь сойдет с неба, и ему не отдам я Эку, господин.

Тело Мурзакана как-то безобразно напряглось, он выскочил из ванны, бросился к висевшему на стене кинжалу, выхватил его из ножен и только повернулся к Джвебе, как его мокрая нога поскользнулась о гладкий пол, он упал лицом книзу, прямо на кинжал. Раздался стон. Некоторое время Мурзакан лежал неподвижно, затем осторожно оттянул руку с кинжалом в сторону. По лезвию стекала кровь и капала на пол. Мурзакан разжал руку. Кинжал с тихим стуком покатился по полу. Из-под тела Мурзакана просочилась кровь и натекла маленькой лужицей.

Джвебе и Эка не отрывали глаз от Мурзакана. А тот, словно побуждаемый их взглядами, медленно поднял и повернул к ним голову. Лицо его также было в крови, вытекшей из носа и теперь затекавшей в рот. Человек, который даже из гроба отомстил бы врагу, лежал у их ног.

Джвебе смотрел на своего господина с нескрываемым отвращением. Все же сердце его не выдержало, он подошел, осторожно поднял его, уложил на постель, положил у изголовья кинжал. Затем, даже не взглянув на него, направился с Экой к двери и уже хотел было выйти, как Мурзакан с силой кинул кинжал ему вслед. Джвебе безотчетно отвел голову. Острие пролетело возле его уха и глубоко вонзилось в стену. Джвебе повернул ключ и открыл дверь.

Хахутиа, увидев сквозь прозор двери окровавленного господина, тотчас же бросился на Джвебе и хотел было закричать, но сильная рука Джвебе зажала ему рот. Хахутиа схватил своего врага за пояс, чтобы он не убежал, и так сильно укусил его в руку, что Джвебе невольно отдернул ее.

— По-мо-ги-те!.. Го-спо-ди-на… уби-ли!..

— Молчи, Хахутиа! Не убивал я господина… Не заставляй меня убить тебя, Хахутиа!.. — Джвебе снова зажал ему рот, но Хахутиа боролся все яростнее, бил Джвебе головой в лицо, ударял кулаком в бок. Конечно, Джвебе был намного сильнее и мог задушить его, но он жалел ни в чем неповинного слугу.

И тут Эка заметила полено, стоявшее возле ванны. Она вбежала в комнату, схватила полено и ударила Хахутиа по голове. Отчаянно боровшийся слуга внезапно сник, уронив руки, и повалился на пол.

— Что ты сделала, Эка?!

— Ничего, я не сильно ударила…

Джвебе сбежал по лестнице, увлекая за собой Эку, вскочил на коня, натянул узду и вынесся за ворота.

Когда Джвебе входил к Мурзакану, дворецкий давал повару указания насчет обеда, но, увидев сейчас скачущего галопом коня, испуганно выбежал из кухни, бросился во дворец и первый вошел в спальню Мурзакана. На растянувшегося в коридоре Хахутиа он даже не взглянул.

— Чего вы там — оглохли? — Мурзакан спустил с кровати ногу, придерживая рукой раненый бок, — живо позвать мне лекаря!

Дворецкий не посмел спросить, что случилось с господином, он сразу же повернулся и выбежал в коридор…

От быстрого бега коня у Джвебе и Эки кровь стучала в висках: «Беда, если тяжело ранен господин. Дворецкий, Кимотиа Китиа, наверное, уже собирает преследователей… из-под земли нас достанут… кровь нашу выпьют… целиком уничтожат семьи…»

Двор Джвебе. Мать несет к домику в кувшине воду из колодца. Услышав знакомое цоканье, она радостно повернулась. Джвебе чуть замедлил бег коня.

— Мать, я ранил Мурзакана, спасайся!..

Кувшин упал на землю и разбился на черепки.

А скакун уже летит по ущелью.

Девочки высунули головы из кустарников и плюща.

— Арабиа, девочки!

— Джвебе!

— Посмотрите, он мчит Эку.

— Он спасает Эку…

— А нам кто поможет, несчастным!

— Вероятно, за ними гонятся люди Мурзакана.

Головы тотчас же исчезли в кустарнике…

С быстротой молнии облетела ближние деревни весть: Мурзакан ранен! Еще не зашло солнце, а на его дворе собрались князья Ататиа Джаяни и Басиа Чичуа, дворяне Начкебиа, Кобахиа, Дгебиа и Габуниа. Они прибыли на конях, со свитой, с гончими и ищейками, вооруженные с головы до ног, охваченные гневом. Они то и дело хватались руками за рукояти кинжалов, полные одним стремлением — скорее отправиться по следу Зурхая.

Они явились сюда вовсе не из любви к Мурзакану. Мурзакан был для них как колючка в глазу. Но у них было правило: если крепостной убегал от господина, другие господа помогали его ловить. В этом все они были единодушны. Надо было жестоко наказать непокорного, чтобы держать крепостных людей в страхе и повиновении.

— Если такое посмели с Мурзаканом, что же будет с нами!

— Не сегодня-завтра и нас ждет то же самое.

— Надо сжечь всех Зурхая.

— Слишком они подняли голову.

— Уже и крепостного не может продать господин. Времена! — говорили стоявшие перед балконом Дгебиа и Габуниа.

— Не было у Мурзакана второго такого преданного крепостного, как Зурхая.

— А все же почему хотел убить его этот голоштанный пастух?

— Сам Мурзакан ничего не говорит.

— Мурзакан ни с кем не станет откровенничать…

— Да никто и не посмеет спросить его.

— А действительно ли ранил его кинжалом Зурхая?

— Не станет же сам себя ранить человек…

Псари с трудом сдерживали рвавшихся со сворок, лаявших, скуливших собак. Слышалось фырканье и ржанье коней, лязг оружия. Слуги из свиты, застыв в готовности, стояли у лошадей.

— Да, но где же были все слуги?

— Господина убивают среди бела дня, и ни один человек не явился на помощь?

— Хахутиа пока еще не пришел в сознание.

— Когда Мурзакан принимает ванну из цаишской воды, в его комнату не смеет войти ни одна живая душа.

Отдельно стояли на балконе Ататиа Джаяни и Басиа Чичуа, завидовавшие Мурзакану, ненавидевшие друг друга, но в глаза сладкоречивые.

— Говорят, Мурзакан приглашен сегодня к мтавару[1].

— Приглашен-то, может, и приглашен, но он не сядет за его стол!

— Но мтавар ведет какие-то важные переговоры с Имеретией…

— Кого только там не будет: князья Абашидзе, Церетели, Агиашвили, Цулукидзе, Эристави.

— Неужели Дадиани помирится с Имеретией?

— Не зря же столько вельмож пожаловали к нему.

— Должен помириться. Видит же он, что одни мы не справляемся с турками.

— После победы над Персией турок уже не довольствуется своей землей.

— Теперь, по слухам, задирает Россию.

— Разве только Россия сломает ему шею, а то я не представляю себе другую страну, которая бы с ним справилась.

— Царь Картли направил к русскому государю послов и уже будто сговорился с Имеретией…

А под стеной дворца сидели на бревне старики. Они дымили трубками и с отвращением сплевывали. Им ничего не нравилось в мтаваре, они избегали его двора.

— Говорят, мтавар запретил продавать крепостных.

— Забыл он разве, что отец его сам торговал крепостными?

— У него добра завались, а того не видит, что на нас даже рубахи нет…

— А какие товары, говорят, привез корабль Юсуфа Зия!

— Потому-то Мурзакан и не оставил ни одной девчонки в деревне.

— Каких арабских коней привез!..

— А о собаках и не говори! Немецкие овчарки. Живьем, оказывается, могут сожрать человека.

— Да, у Мурзакана есть собаки этой породы, и все на человека науськаны…

Иные нетерпеливые дворяне даже не сходили с коней. Они стремились отличиться перед Мурзаканом, самолично словить Зурхая, истребить весь его род.

— Чего мы ждем? Пока мы стоим тут сложа руки, этот разбойник убежит за девять гор! Тогда лови-свищи его!

— Мурзакан сказал: никто не должен мешаться в это дело, своей рукой поймаю я этого свинячьего сына и привяжу к хвосту лошади!

— Пусть твой Гуджу так не знает горя, как Мурзакан предоставит это дело другому…

— Да ведь сам он ранен в живот?

— Оказывается, рана у него не опасная.

— Но что же все-таки произошло?

— Хахутиа только что пришел в себя. Говорят, что Зурхая просил у Мурзакана девушку Джгереная.

— Сказать по совести, он должен был отдать эту вшивую девчонку такому верному крепостному.

— Мурзакан готов отдать десяток коней и коров, только не упоминай при нем имени женщины, — съязвил кто-то.

— В том-то и дело, а когда Мурзакан лежал в ванне, Зурхая ввел к нему в комнату эту девушку.

— Ну, конечно же, скопец и взбесился, — снова съязвил кто-то и в страхе огляделся по сторонам: уж нет ли где поблизости человека Мурзакана.

— Напрасно пришли мы сюда. Мурзакан никому не позволит ловить этого пастуха.

— И усадьбу его не даст нам сжечь. Не так он глуп, чтобы предать огню свое собственное имущество.

— Поэтому-то он и не спешит с этим делом…

И вдруг стоявшие на балконе князья отступили назад, уставившись на дверь: из комнаты быстрым шагом вышел Мурзакан. За ним следовали дворецкий Кимотиа Китиа и лекарь Ватаниа Хурциа. Мурзакан слегка припадал на ту сторону, где у него была рана. Одежда его была расстегнута, на нем не было ни пояса, ни кинжала. Увидев собравшихся на балконе и на дворе, он нахмурился, косматые брови сдвинулись, лицо потемнело.

— Кто пригласил сюда этих молодчиков? — спросил он насмешливо, ни к кому не обращаясь.

Ататиа Джаяни и Басиа Чичуа переглянулись, но ответить не посмели. Все молча, с затаенной ненавистью смотрели на потемневшее лицо Мурзакана и его сузившиеся от злобы глаза.

— Чего мы бездействуем, Мурзакан? — нарушил, наконец, молчание старший брат Мурзакана Дурубиа, у которого пустой рукав правой руки был заткнут за пояс: он потерял руку в анаклийской битве.

Мурзакан колючим взглядом поглядел на брата, он не ожидал увидеть его здесь. Лицо его еще больше помрачнело.

— Пусть никто не сует свой нос в мои дела, — сказал он с презрением. Заходящее солнце било ему в глаза, и он отвернул лицо, — тем более ты, Дурубиа. Как посмел ты ступить ногой в мой дворец!

— Это дело касается не только тебя, — холодно и спокойно ответил Дурубиа.

— Это дело касается только меня. Можете все сейчас же отправляться домой!

— Это дело касается не только тебя, — повторил Дурубиа, — крепостные слишком обнаглели.

— Жалею я, Дурубиа, что в свое время не отрезал тебе язык.

Дворецкий и лекарь стали по обе стороны Мурзакана, но он кивком головы отогнал их.

Во время пребывания Мурзакана в плену Дурубиа не смог уследить за поместьем и крепостными брата. Не простил ему этого Мурзакан, и шрам от его кинжала до сих пор приметен на лице Дурубиа.

Братья стояли лицом к лицу, вот-вот готовые к поединку. Никто не собирался сдерживать их: пусть бы убили друг друга…

— Беда, не могу я поднять руку на раненого, — сказал Дурубиа. — Во второй раз спасаешься от меня, брат! — При общем молчании он стал спускаться с лестницы.

— Не время теперь ссориться, господин Мурзакан! — заговорил Ататиа Джаяни. — Зурхая ловить надо.

— Я сказал уже, что все могут отправляться домой. Мурзакан повернулся к дворецкому:

— Ты слышишь, Кимотиа, распорядись!

С этими словами он повернулся и покинул балкон.

Солнце давно зашло, над лесом стояла полная луна. Шум обвязанных куском бурки копыт Арабии глухо отдавался в притихшем ночном лесу. Конь хрипел, стонал от усталости. Вот-вот упадет…

Наконец Джвебе остановил коня, соскочил на землю, снял Эку.

Скакун дрожал, бока его раздувались и опадали. Он покорно и виновато смотрел на хозяина, словно стыдясь, что выбился из сил, что не может больше ступить ни шагу… Вдруг, не сводя глаз с хозяина, он зашатался и рухнул на землю…

Утратив надежду на коня, Джвебе и Эка, взявшись за руки, побежали вперед.

Как свои пять пальцев знал Джвебе этот лес, все тропы, проложенные здесь дикими зверями, пастухами, скотом. Здесь из года в год пас он стада, здесь осенью и зимой проводил он полные опасности пастушеские дни и ночи. Здесь прятал он бежавших от господ крепостных.

Но и господа и господские слуги хорошо знали эти места. Они охотились здесь на кабанов, ланей, медведей, оленей и других зверей. Вот почему Джвебе хотелось поскорее покинуть эти места и забраться в такую чащу, куда еще не ступала нога человека. Он спешил с Экой в Корати, чтобы выйти оттуда в Кулеви, затем в Поти, переплыть Палиастоми и укрыться в Гурии.

Однако и гурийское княжество не было надежным убежищем для беглого крепостного, но Джвебе знал там много пастухов-гурийцев и рассчитывал найти у них приют. Только бы поспеть в Корати… ночью туда не то что ищейки Мурзакана, но и сам дьявол не доберется. Только бы добраться до Корати… Он вспоминал собак Мурзакана, и по телу его проходила дрожь. «У собак Мурзакана ноги быстры, как ветер, у коней Мурзакана ноги быстры, как ветер…»

Преследователи были далеко, но у страха глаза велики. Джвебе не думал о себе, ему был неведом страх, он боялся за Эку. Вдруг где-то вдали послышалось цоканье копыт и собачий лай. Ухо пастуха не ошибается, «Слышишь, Эка?» — хотелось ему спросить, но он промолчал, затаился. И хорошо сделал: ухо пастуха ошиблось. Вот уже не было слышно ни цоканья, ни лая. Да, у страха глаза велики…

Лес притаился. Время от времени в глухой топот шагов неожиданно врезались стрекотанье кузнечиков и кваканье лягушек. Под ногами то трещал валежник, то шуршали листья. «У собак Мурзакана ноги быстры, как ветер. У коней Мурзакана ноги быстры, как ветер…»

Князья науськивали своих собак на людей и преследовали беглецов с помощью ищеек и гончих. Мурзакан Анчибиа был великим знатоком и любителем собак. Скольких крепостных обменял он на собак самых разных пород, сколько коней, сколько золота отдал, и скольких беглых крепостных разорвали эти собаки…

Кимотиа Китиа, бывшего крепостного князя Апакиа, бежавшего из Салхино, он сделал своим управляющим, потому что тот был опытным дрессировщиком собак и объездчиком коней. Этот человек, гибкий, как полоса кожи, был и сам предан Мурзакану, как собака.

«Только бы до захода луны не настигли нас преследователи. Но разве темнота помешает собакам!.. Ни болото, ни колючки, ни кусты не остановят их…»

Мурзакан не ловил, не возвращал назад беглых крепостных. Его псы, с рычаньем и лаем вырвавшиеся вперед, тут же на месте рвали жертву на части. «Это и нам на роду написано. Каким злобным, волчьим глазом глядел на меня Мурзакан сегодня утром! Зачем погубил я Эку…»

А Эка бежала рядом с ним, продиралась сквозь заросли, то и дело спотыкаясь о могучие корни деревьев, падая, набивая синяки на локтях и коленях, царапая себе лицо и руки, но она не жаловалась и не просила отдыха. Временами на бегу она касалась его своим плечом, лицом, он дышал ее дыханием, видел ее горящие глаза, такие близкие, любимые, и к нему снова возвращались силы, возрождалась надежда.

Но и Эку грызли черные мысли: «Зачем погубила я Джвебе? Зачем не послушалась матери и не пошла в Кариати?.. Оттуда дедушка переправил бы меня в Лечхуми… Что наделала я, проклятая! Погубила Джвебе…»

Ей казалось: вот-вот упаду и уже не встану, но лишь только касалось ее плечо Джвебе, лишь только слышала она его дыхание, как, словно чудом, удерживала равновесие и все бежала, бежала…

Луна как назло продолжала светить. Ее яркий, неестественный белый свет озарял лес, он проникал в такие заросли, куда не достигал даже солнечный луч. Ослепительно сверкала в этом свете палая листва, темно-зеленый мох переливался, как бархат…

— Не хватало еще, чтобы для поимки одной крысы мне нужна была помощь этих бесштанных, — презрительно сказал Мурзакан, как только князья убрались со двора. — Ты готов? — спросил он Кимотиа Китиа и добавил: — Пять собак и десять псарей. Оседлай черного Ваку!

— Уже оседлан.

— Ну, так я готов.

— Вы подвергаете себя большой опасности, господин Мурзакан, — осмелился сказать лекарь, — рана, какой бы малой она ни была, все же рана…

— Тяжело раненный, я преследовал турка от Куле-ви до Поти, — резко ответил Мурзакан лекарю, ударом руки отстранил его со своего пути, спустился по лестнице и вышел на дорогу.

— Куда направимся, господин Мурзакан? — спросил шедший за ним по пятам Кимотиа Китиа. — Сперва по следу Зурхая, а потом к Джгеренаиа?

— Дурак! — злобно глянул из-под косматых бровей Мурзакан. — Когда это бывало, чтобы я нападал на ни в чем неповинную семью! Отправимся в Корати. Эта крыса не так уж глупа, чтобы укрываться в моем лесу! — С этими словами он и пришпорил коня…

Преследователи стрелой летели по проселочной дороге. Испуганная деревня, казалось, вымерла. Хижины одишцев стояли обычно в некотором отдалении одна от другой. Мурзакан, напротив, селил своих людей тесно. Прислуге и крестьянам он не разрешал жить во дворце, но хотел, чтобы они находились поблизости, чтобы, в случае надобности, собирались по первому зову. Узнав о ранении Мурзакана, мужчины сразу же отправились во дворец, а детей и женщин попрятали в ближайшем лесу. Нигде не было ни души. Птицы и скот словно застыли в страхе, но когда в деревню, словно ураган, ворвалось цоканье копыт и собачий лай, дворовые псы, поджав хвосты, разбежались по конурам, раскудахтались куры, прижались к заборам козы и свиньи. Оставив позади себя длинный хвост пыли, всадники вылетели из деревни с такой же быстротой, с какой влетели в нее, и устремились к берегу реки.

Девчонки высунули теперь только носы из кустов.

— Смотрите, всадники, девочки!..

— Мамочка, сколько же их!

— Сам господин Мурзакан ведет их.

— Несчастная Эка!

— Быть ей добычей собак.

— И нас та же судьба ожидает.

— Ну, нет, теперь господину Мурзакану не до нас. Напрасно прячемся мы, девочки.

— О таких маленьких, как мы, он и пачкаться не станет!

— Я это с самого начала говорила…

Джвебе и Эка не заметили даже, как зашла луна. Лишь наткнувшись в темноте на огромный дуб, пришли они в себя.

Долго сидели они, набираясь сил, переводя хриплое дыхание, но говорить не могли. Потом, чтобы не упасть, обняли друг друга и, вздрогнув, застыли, будто у них остановились сердца.

— Джвебе, — прошептала Эка.

Грудь Эки касалась груди Джвебе, она лицом прижалась к лицу Джвебе. Откуда-то к юноше вернулись силы, он обнял подругу. Их губы встретились. Девушка невольно откинулась на спину и потянула за собой парня. Долго ожидали они этой минуты, которая пришла к ним нежданно, в самую горькую и грозную пору их жизни…

На заре к дубу с хрюканьем подошли огромные черные кабаны. На щетине у них засохла болотная грязь, белые клыки остро сверкали в темноте. Почувствовав запах человека, они стали шарить вокруг своими маленькими, злобными глазками. Они были голодны, их привели сюда желуди. Задние напирали на передних, передние отступали назад, наскакивали друг на друга и, убедившись в том, что нюх им не изменяет, подняли головы, сильно захрапели, повернулись и бросились в заросли, оставив после себя облако пыли.

Эка и Джвебе проснулись одновременно и в испуге вскочили. Сквозь пыль ничего не было видно, лишь издали доносился звук ломаемых ветвей. В нос им ударил острый запах зверя, пыль защекотала в носу, они громко зачихали и невольно расхохотались.

— Кабаны, — сказал Джвебе, — это они спугнули нас.

Они вспомнили, что произошло между ними ночью, смутились и улыбнулись друг другу. Уже светало, и при слабом, нежном свете занимающейся зари, взявшись за руки, они двинулись в глубину леса…

Хотя собаки далеко обошли труп Арабии, все же быстро взяли след беглецов и стали преследовать их. Всадникам труднее было пробираться по узким тропам среди болот и между тесно стоявшими деревьями. Собаки нервничали, то убегали вперед, то возвращались к отставшим и оглашали лес громким лаем.

Как только зашла луна, Мурзакан остановил коня и приказал дворецкому разбить лагерь. Поскольку след был обнаружен, Зурхая все равно не мог уйти от преследования.

Мурзакан проснулся в одно время с собаками, рана его болела, тело ломило; тотчас же вскочил и Кимотиа Китиа.

Глядя с отвращением на своего верного и льстивого слугу, Мурзакан приказал взнуздать коня и продолжать преследование. И вот Кимотиа уже придерживает одной рукой уздечку, другой — стремя. Уже весь лагерь готов к походу, но никто не садится на коня, ожидая, когда это сделает Мурзакан.

Увидев господина, собаки завиляли хвостами и радостно заскулили. Мурзакан, приветливо потрепав собак по холке, выхватил у Кимотиа уздечку и вскочил на коня.

Тотчас же спустили собак, и они бросились вперед, как камень из пращи, наполнив лаем и визгом еще охваченный ночным забытьем лес. Все лесные обитатели пришли в ужас и смятение, ожили птицы и звери, зашумели деревья, затрепыхались кусты…

Конь Мурзакана летел по узкой тропе, проложенной зверем. За ним вплотную следовали Кимотиа Китиа и лекарь, а преследователи, разбившись на группы, пытались не отставать от бежавших впереди собак.

Небо на востоке порозовело…

Эке не повиновались уже ни ноги, ни руки, у нее уже не стало сил отводить от себя колючки, отгонять комаров. Уж не тот ветер нёс ее вперед. К мучительной жажде добавилось теперь чувство голода.

По прямой дороге до Корати было недалеко, но на пути было множество болот и колючих зарослей. Приходилось все время бежать в обход, теряя драгоценное время.

Несмотря на недвижность воздуха, Джвебе уже ощущал запах моря. Еще немного усилий, и они будут в безопасности. Но вдруг Джвебе явственно услышал лай собак. Нет, теперь это ему не казалось. Лай слышался то спереди, то сзади, то слева, то справа. Они бежали сейчас сквозь пересохшие от жары заросли камыша. Камыш едва достигал им до колен, и все кругом было видно как на ладони. Собаки еще не вошли в заросли, лай доносился из лесу.

Эка не слышала лая, и Джвебе ничего не сказал ей, только убыстрил бег. Она бежала бок о бок с ним, ободренная тем, что скоро они достигнут Корати. К счастью, камыши не мешали им бежать. Пестро-зеленые бархатистые пятна, покрывающие болото, на которые в другое время года достаточно было ступить ногой, чтобы увязнуть навек, пересохли от жары и только прогибались под ногами.

— Ау!

Джвебе ясно послышался зов.

— Эууи!

— Ауу!

Эка косо взглянула на Джвебе, парень отвел глаза в сторону.

— Кажется, мы попали в ловушку, Джвебе, — она остановилась и огляделась, словно лань, готовая к прыжку.

Вокруг ничего не было видно, кроме вспугнутых собаками, тяжело взлетевших уток.

— Не бойся, Эка.

— Может, это охотники?

— Ауу!

— Эууи!

Лай и крики приближались со всех сторон.

— Нет, это наши преследователи… — прошептала Эка.

— Э-эй, сюда!..

— Что нам делать, Джвебе?

Джвебе и сам не знал этого.

Между тем лай и визг быстро приближались. Видимо, напав на след, собаки разъярились. Мурзакан приказал загонщикам окружить камышовые заросли. Беглецы действительно были в западне.

Вот уже преследователи въезжают на конях в камыш, Джвебе даже узнал некоторых из них в лицо.

Собаки, не выдержав соблазна, стали гоняться за утками. Поднятые ими утки взлетали то в одном, то в другом месте. Тщетно люди Мурзакана кричали на собак. Увлекшись погоней за утками, они совсем бросили след и на довольно большое расстояние отстали от беглецов, которые все убыстряли и убыстряли бег.

— Еще немного, и мы будем в Корати, Эка, — говорил Джвебе потрескавшимися от жары пересохшими губами, — вон там, — он протянул руку к стоявшим на краю леса трем деревьям, — сразу за теми вязами течет Кулеви. Поплывем по реке, доберемся до Корати…

На самом деле река была не так уж близка от вязов. Но что было делать, как ободрить Эку? Он и сам готов был поверить своей лжи. Ему представилось, как они погружаются в Кулеви и пьют воду, пьют, не переводя дыхания, ощущая, как в их раскаленные рты проникает прохлада и разливается по всему телу.

Наконец они выбрались из зарослей камыша и подбежали к трем вязам. Тут у Эки подкосились ноги, и она без сил упала на траву.

Джвебе стал перед ней на колени:

— Эка! Эка!..

Эка открыла глаза.

— Беги один, Джвебе, у меня нет больше сил…

Джвебе сунул руки ей под спину, поднял и повлек к реке…

А жеребец Мурзакана по-прежнему летел впереди всех, почти не отставая от собак. Слуги вразброс следовали за господином.

Мурзакан знал, что скоро догонит беглецов. Иногда собаки подымали такой свирепый лай, словно уже настигли Зурхая, и тогда Мурзакан кричал, чтобы не дали им его разорвать, что хочет взять его живьем.

Мурзакан открывал рот, но ему только казалось, что он кричит, голос не вылетал из его рта. Схватившись обеими руками за луку седла, он едва держался на коне. Перед глазами его плыл туман, деревья сливались воедино, вставали стеной, когда он приближался к ним, казалось, он вот-вот расшибется о них, но они снова и снова расходились… Это вызывало у него головокружение, он шатался в седле и дивился, каким это чудом не падает на землю. Видимо, он жил, держался сейчас единственно яростной жаждой мести…

— Не уйдет, нет, не уйдет от меня этот свинячий сын!..

Джвебе, сжав руку своей подруги, остановился, словно его ударила пуля.

Перед ним стояли два преследователя верхом на конях. Запыхавшиеся, взмокшие, с распухшими от комариных укусов лицами, с затекшими кровью глазами, едва переводя дыхание. Их взмыленные, измученные кони дрожали всем телом.

Солнце для Джвебе затмилось, черная ночь пала ему на глаза.

Два всадника — такие же крепостные Мурзакана, каким был он сам, знакомые и соседи Джвебе, люди одной с ним судьбы. «Брошусь им в ноги, умолю, чтобы отпустили Эку, будто и не видели ее». Он горько рассмеялся про себя этой мысли. «Зачем им губить себя? Мурзакан их обоих привяжет к лошадиному хвосту. Они сейчас же позовут остальных, чтобы схватить нас…»

А всадники странным взглядом смотрели друг на друга. Сторожко оглядевшись вокруг, один из них сделал беглецам знак: спасайтесь, мол! Затем они повернули коней и поскакали прочь.

Джвебе стоял остолбеневший.

— Чего ты стоишь? — толкнула его Эка.

И они побежали к реке, в слепой уверенности, что теперь-то уж обязательно спасутся. Они выросли на берегу реки и плавали, как рыбы. Эх, лишь бы добраться до реки…

Собачий лай и цокот копыт приближались, надежда сменялась отчаянием.

— Эка, беги вперед, — сказал Джвебе, задыхаясь, — а я остановлю их… Река совсем, совсем близко… Я остановлю их…

— Молчи, Джвебе, как ты мог подумать…

Эка крепко сжала его руку и повела за собой.

— Говорю тебе: я остановлю их…

— Бежим, Джвебе, бежим!

— Эка, послушай меня… Я остановлю…

Эка размахнулась и ударила его по лицу, затем быстро побежала вперед.

Джвебе мгновенно пришел в себя. Он догнал Эку и побежал рядом с ней. Глаза Эки вспыхнули на миг чистым, нежным золотым светом и вновь погасли.

«Куда мы бежим? Какой в этом смысл? Собаки уже настигают нас. Я вот-вот упаду, я уже с трудом переставляю ноги, мне уже все равно, что бы со мной ни случилось. Пусть меня продадут турку, пусть собаки разорвут меня, только бы кончилась эта мука, этот ад… Почему не настигают нас эти проклятые, что сковало им ноги?.. Будь что будет… Разве кому удавалось вырваться из лап Мурзакана?.. Нет, я больше не боюсь смерти… чего они медлят, проклятые!..»

Эка упала лицом на землю и уже не пыталась встать.

Она ждала собак, она видела мысленно их оскаленные морды, оголенные острые зубы, кровавые глаза. Собачьи морды множились, качались, сливались воедино, сплющивались…

Джвебе с трудом поднял Эку на руки и, преодолевая слабость, пошел вперед. Шаг… два… три шага… нет, он не отдаст Эку собакам, не отдаст… четыре шага… пять… рассудок его затуманило, руки едва удерживали тело Эки. Шесть, семь шагов… Десять… пятнадцать.

— Эй, сюда, вот они!

Джвебе ничего не слышит, ничего не видит. Земля уходит из-под его ног, он как будто летит. У него выросли крылья, и он летит. В монастырях и церквах Илори, Бедии, Хоби, Хети, Цаленджихи, Мартвили, Цаиши видел он крылатых святых. Видимо, бог услышал его мольбу и дал ему крылья. Цоканье, визг и крики постепенно отстали, он слышит их как бы сквозь забытье. Что-то горячее забулькало у него в горле; лицо напряглось, он закашлялся, клейкая кровь слепила губы. Нет… нет. Ничего, он даже мертвый будет идти. Болото… Вот куда он спешил… болото… Джвебе что было силы высоко поднял тело Эки, прижал к груди, чтобы никогда не расставаться с ним, и вошел в болото. Оно было густым, вязким, но Джвебе шел все дальше и дальше. Нет… не увидят… глаза Мурзакана… Таинственно притаившаяся грязно-пестрящая неясными цветами зыбкая поверхность болота мрачно колыхалась, кое-где с глухим бульканьем лопались крупные, полные газа, пузыри, от них шел зловонный запах. Джвебе опустился на колени, чтобы этот страшный мир быстро принял его в свою утробу…

Подбежали собаки, но испугались болота и отступили назад.

1964

Перевод Юрия Нагибина и С.Серебрякова

ВАДИЛАИ, ВАДИЛА…

— Давай спешимся у Цаишского родника, мой Караман! Его благословенная вода будет для нас, подвыпивших, подобна причастию.

— Хорошо сказано, батоно[2] Парна! Цаишский родник, и верно, подобен причастию. По опыту знаю: выпью этой воды ковшик и уж будто вовсе не пил вина, будто и не вливал его в себя кувшинами.

— Да-а, в жизни своей я столько не выпивал. Только приложишь рог к губам, а вино само перетекает в горло. Невеста, оказывается, крестница Ростома Алшибая. Это он прислал вино из Салхино. С таким вином и надо справлять свадьбу, если хочешь, Чтобы жених и невеста прожили согласно до старости.

— Не помнится, чтобы я когда-нибудь пивал плохое вино у Нико Джаяни. За его столом пьют только ахутское и салхинойское. И в горе, и в радости — всегда прекрасное вино у этого славного человека.

— Да, да, а нам далеко до Дадешкелиани! Этот сван пьет, как буйвол.

— Все-таки злоупотребляем мы этим делом, батоно Парна. За три дня и три ночи человек устанет держать не то что полный, но и пустой рог. Впрочем, знаешь, когда почувствую себя так, то — позови только, еще три дня продержусь за столом, если хлебну ковшик воды из Цаишского родника. Ты слыхал, наверно, — и скотина, и зверье ходят к нему.

— Скотина и зверь разумеют больше иного человека, мой Караман. И они во всем знают меру, во всем.

— Ты прав, конечно, но что же делать человеку?..

— Как это — что?

— К столу нас тянет силой магнита, батоно Парна.

— А-а!

— Иной раз рад бы отойти, а не можешь. Ты прочь от него, а он тебя притягивает, ты встаешь — а он тебя усаживает.

— Ха… ха!.. Силой магнита! Хорошо ты это сказал, мой Караман.

— Кроме того, коли уселся за стол, приходится пить, а не выпьешь — заставят!

— Нехорошее это дело — насильно заставлять пить.

— Хм! Если б человек делал только то, что следует, люди жили бы по сто лет.

— А нужно ли человеку жить сто лет?

— Если спросишь меня, и ста — мало.

— Уж и мало! Когда мужчина перестанет быть мужчиной, лучше ему вовсе не жить.

— Это верно. Я за столом приглядывался к жене нашего хозяина Нико. Ну и чертова баба, так и пожирала глазами красавца Дадешкелиани.

— Такой молодец, как он, у любой женщины сердце встревожит. Тем более у жены Нико Джаяни. Я ничуть не удивлен.

— Ты думаешь, от старости это у Нико?

— Похоже, что так, мой Караман!

— Ты разве не знаешь, что и первая его жена была охоча до мужчин?

— Да что ты!

— Говорят, что и в юности не отличался наш Нико любовной доблестью.

— Вот мы уже и в Цаиши въезжаем.

— Добрый проделали путь.

— Не знаю, как твой конь, а мой Карабах иногда так мчит меня домой, что я и не замечаю дороги.

— Да, ты владеешь прекрасным конем, батоно Парна.

— То-то он мне и дорог, как собственная кровь.

— Конечно, уж коль садиться на коня, то лишь на чистокровного карабахского скакуна. Ну, куда годится мой мерин? Это же не лошадь, а кляча какая-то! А увидит воду, и вовсе рассудок теряет. Нет в нем соображения, чтобы сперва дать хозяину напиться. Не слезай, я тебе поднесу, батоно Парна!

— Нет, не подобает это тебе, мой Караман!

— Воду сначала — младшему. Сиди, пожалуйста, а то обижусь, так и знай! Вот, пей!..

— Дай бог тебе здоровья! Ух, какая холодная.' Уж не из ледника ли течет, благословенная?

— Откуда бы ни текла, а большое добро несет. Если бы не эта вода, давным-давно б моя душа разлучилась с телом. С крестин ли возвращаюсь или с поминок, днем или ночью, как бы далеко ни находился от этого родника, обязательно заверну сюда, чтоб прильнуть к нему и причаститься.

— Дай бог тебе здоровья! Правильное слово сказал — причаститься.

— Не угодно ли еще ковшик?

— Нет, в самый раз. А знаешь, этот ковшик как будто особый вкус придает воде.

— В самом деле, так. Дай бог здоровья тому, кто его изготовил… Шш! Слышишь! Служба в Цаишском монастыре!

— Смотри, сколько народу собралось! Наверное, сам Цаишели[3] сегодня служит.

— Ты ведь знаешь епископа Эквтиме?

— Немножко знаю.

— Ему уж за семьдесят. А глянешь на него — жеребец, и только…

— Внешность бывает обманчива.

— Твоя правда.

— Можно быть маленьким и сухопарым, да в этом деле способным.

— Опять же твоя правда.

— Почему же ты равняешь епископа с жеребцом?

— Да потому, что уже давно старик, а до сих пор так и зыркает глазами! Ни одной девушки не пропустит в своем приходе, ни одной мужней жены.

— Не может быть!

— Пусть я так жив не буду!

— Грех говорить такое о богослужителе, да еще о епископе!

— Знаешь, что я тебе скажу, батоно Парна! Другого такого верующего, как я, не сыщешь на земле, а вот некоторых богослужителей, прямо говорю, — не жалую. Да и не за что. Вот недавно у одного моего соседа азнаура[4] Мелитона Чхотуа ребенок заболел. Вызвали попа. Есть у нас один такой безбожный поп. Может, слышал? Маркозия Табагуа?

— Как же!..

— Бросил он бубенчики ребенку.

— Ну и что?

— Бубенчики упали крестиком книзу.

— Эх! Значит, грех был на ребенке.

— Так именно и сказал поп. Грех, мол, лежит на ребенке.

— А перед каким святым грех?

— Перед святым Георгием.

— A-а! В чем же мог ребенок согрешить перед святым Георгием?!

— Вот и я говорю…

— Ну и что же, что сказал ваш Маркозия?

— Святой Георгий, говорит, жертву требует!

— Какую?

— Корову.

— Уж будто и не хватило бы ему ягненка или козленка?

— Кому — святому Георгию или попу Маркозия?

— Ха-ха!.. Дальше, дальше! Спас ли святой Георгий бедного ребенка?

— Чтобы бог так спас твоего злейшего врага! Несчастный Мелитон сразу же выскочил из дому и привел корову. Другого такого неимущего азнаура нет в нашем краю! Поп быстро пробормотал несколько молитв над головой коровы, потом свечой выжег в пяти местах шерсть у нее на спине так, чтобы крест получился. И все это на скорую руку. Торопился плут, проклятая душа. Терпения, видно, не хватало. Под конец поп три раза обвел корову вокруг ребенка и тут же велел ее увести.

— Смотри ты! Ну, а потом, конечно, корове быстро оттяпали голову и поп начал молебен, не так ли?

— Как бы не так! Какой там молебен! Поп наспех что-то пробормотал и бросился наружу, чтобы коровью грудинку…

— …Спину, лопатку, сердце и печенки, филе, почки и селезенку отослать домой, не так ли?

— Ты еще забыл про голову и ноги, батоно Парна. Когда поп Маркозия вошел обратно в дом, ребенок уже кончился.

— Но ведь мясо поп успел отослать домой?

— Пусть на нем самом сгниет мясо. Успел, как же не успеть! Поздно догадался Мелитон, почему так спешил Маркозия. Другого такого разбойника-попа во всем Одиши не сыщешь. Этот проклятый не исповедает тебя, не благословит и молебен не отслужит, если заранее не заплатишь ему. Ни бога не боится, ни черта. Но всевышний каждому воздает должное.

— Как это?

— Да так, что с попом Маркозия такое стряслось, чего и врагу не пожелаю.

— Что же с ним такое стряслось?

— А то, что служил он месяц назад обедню…

— Ну и что?

— Один из молящихся шепнул другому, что, мол, в Анаклию прибыл турецкий торговый корабль. Услышал поп и спрашивает: верно, что пришел?

— Так во время обедни-то и спросил?!

— Ну да!

— Так он и впрямь не поп, а разбойник и кадж[5], этот ваш Маркозия Табагуа.

— А я что говорю? Пробубнит несколько слов молитвы, повернется и спрашивает: а почем стоит шерсть на турецком корабле?

— Ну и ну!

— Ему отвечают, он снова пробормочет какие-то молитвенные слова и опять спрашивает: а сукно почем? Потом снова побурчит-побурчит, и опять: а благовония почем, румяна почем, сахар почем, соль, лекарство от поноса…

— Чтобы понос разорвал живот этому богохульнику!

— Так в вопросах и ответах и провел всю обедню.

— Ну, а чего же народ терпит?

— Ты меня удивляешь! А кто у народа спрашивает?

— Дальше, дальше-то что?

— Ух, ну и голосище же у этого Цаишели! Что-то сегодня он надрывается. Наверно, подвыпил крепко. Он нашему попу Маркозия под пару.

— Это почему же?

— А вот почему. Когда Цаишели узнал о проделках нашего попа, он, понятно, рассвирепел.

— Слава тебе, господи!

— Ты думаешь, епископ разгневался на попа за то, что он обедню осквернил? Ничуть не бывало.

— А за что же?

— Если Маркозия Табагуа — разбойник, то Цаишели — разбойник из разбойников и черт.

— Но почему, скажи на милость? Что он такого сделал?

— А вот что! Он решил так: раз попа Маркозия так интересуют турецкие товары, значит, у него должны быть большие деньги.

— У попа, да чтоб не было денег!

— Вот епископ и поставил у Цаишского моста своих молодцов попа встречать… Только поп явился, как люди епископа схватили его и связали.

— И много денег нашли?

— Ни гроша.

— Что ж он, без денег шёл торговать?!

— Деньги, оказывается, нёс его слуга.

— Ишь ты!

— Едва Маркозия завидел молодцов Цаишели, как у него сердце перевернулось, и он сразу же смекнул, что к чему.

— А-а!

— Он сделал неприметный знак глазами, и слуга скрылся в лесу. А Уртская гора, как видишь, покрыта лесом, густым, как волосы.

— Ну и что же сделали с попом люди Цаишели?

— Сначала вывернули карманы…

— Много они нашли, если деньги нёс слуга!

— Не найдя ничего в карманах, стянули с него штаны.

— Что ты говоришь! Как они посмели так обойтись с богослужителем!

— Крики Маркозия едва не достигали самих небес. Вы ответите, — грозил он, — перед богом и людьми! Ответ богу и людям даст епископ, — сказали люди Цаи-шели и в чем мать родила доставили попа к своему господину. Разъяренный Цаишели, недолго думая, тут же заковал попа в колодки и повелел: тотчас же признавайся, где спрятал деньги!

— Постой, постой, мой Караман! Верно, вино у меня еще не выветрилось из головы, не возьму я в толк твоего рассказа. За что же схватил Цаишели этого вашего попа Маркозия: за то, что он осквернил богослужение, или из-за денег?

— Ты меня удивляешь! Да из-за денег же, батоно Парна. Богослужений он и сам не блюдет, чего же ему от других требовать! А вот ради денег живьем человека зажарит.

— А я и помыслить не мог: епископ, и такое…

— Епископы еще нахальнее простых попов. Поп все же боится настоятеля и епископа, а епископ — тот ни католикоса не боится, ни мтавара.

— Правильно ты говоришь, мой Караман, но не все же епископы и попы таковы. Возьми хоть нашего Чкондидели[6], ты, наверно, слышал о нем, народ считает его святым человеком.

— Конечно, батоно, как же нет! Бывает, хоть и редко, что и католикос верен своему призванию, и настоятель, и поп…

— Ну, дальше, дальше! Как зажали попа в колодки, он сразу все и выложил?

— Не тут-то было. Он, как бешеный, стал кричать: кто мне, неимущему, даст толику денег? В моем приходе ни на женщинах, ни на мужчинах исподнего нет, большие и малые с голодухи помирают…

— А-а!

— А почему же на твоей жене вместо одного исподнего два, — отвечал ему Цаишели, — да еще из розовой парчи?

— Что?! Откуда же знал Цаишели, какого цвета исподнее на жене Маркозия?!

— Ведь я же говорил тебе, батоно Парна, он в своей епархии ни девушки, ни женщины не пропустит!

— Ха… ха!.. Видать, надо было мне еще ковшик этой водицы испить. И силища же у этого благословенного оджалеши[7]. Ну, дальше, дальше, что сделал поп, услыхав это? Ха… ха!.. Розовое, ишь ты!

— А что он мог сделать, только колотился головой о стенку.

— Как это?

— Откуда, кричит, тебе известно, какое на моей жене исподнее? Это ты не знаешь, несчастный, какое оно, — отвечает Цаишели, — зато я знаю.

— Очень уж хороша твоя история, мой Караман. Что же дальше?

— Отпусти меня, — взмолился поп, — я тебе и денег принесу, и душу продам, только сейчас отпусти меня домой, чтобы порвать это исподнее на голове моей жены и отвести ее к отцу.

— Ха… ха!.. Смотри ты!

— Сперва вели принести деньги, тогда отпущу…

— Небось, на слово не поверил ему Цаишели, а?

— А чего бы он стал ему верить? И вот поп послал человека за деньгами и вручил Цаишели все до последнего гроша.

— Ха… ха!..

— Деньги у него епископ взял, но домой в ту ночь не отпустил. Почему — спросишь? А очень просто. Цаишели бросился к его жене и предупредил: мужа встречай без исподнего, не то он тебе горло перережет.

— Ишь, ты! Ловко он это придумал!

— Как только сняли с распухших рук и ног Маркозия колодки, он, не дождавшись утра, вскочил на своего мула и чуть дух из него не вышиб. А как прискакал домой, тут же велел жене задрать юбку.

— Смотри-ка!

— Ну и распутник ты у меня! — удивилась эта хитрюга.

— Ха… ха!.. Ну, нет уж! На что женщина способна, мой Караман, того ни черт, ни кадж не придумают.

— Смотря какая женщина, батоно Парна! Если бы все женщины были такими, какова жена этого Маркозия, оставалось бы для мужчин только одно спасение — в могиле.

— Ха… ха!.. Это ты правильно говоришь! Даже на этой свадьбе не получил я столько удовольствия, сколько доставляет мне твой рассказ. Ну, ну, продолжай.

— Поп схватил пистолет и как скаковой конь запрыгал вокруг своей проклятой жены. Сейчас же, кричит, не то тут же прикончу!

— Ха… ха!..

— Что было делать женщине!

— Постой-ка, теперь я вспомнил жену этого Маркозия Табагуа. Кажется, видел ее на чьих-то поминках, этакая дородная баба.

— И к тому же красавица, черт ее подери! Прямо, как солнце, излучает вокруг свою красоту.

— Ну и зрелище, должно быть, было. Ха… ха!.. Так задрала, значит! Ха… ха!..

— Тут поп совсем рассудка лишился.

— Это почему же?

— Куда, кричит, девала ты исподнее, такая-сякая?

— Ха… ха!.. Убьешь ты меня, мой Караман!

— И тогда уж ястребом взвилась жена. Какое такое исподнее? Ах ты, жмот, когда это ты покупал мне парчу на исподнее? Мне уж двадцать семь лет стукнуло, а ты мне за свои деньги еще простой рубахи не купил. Ну, сам знаешь, ревнивому мужу для надежды самой малости хватает: не хочется ему верить, что у него нож в горле торчит.

— Да, это так, мой Караман.

— Обманул меня Цаишели, — завопил он, — и денег меня лишил, и жену чуть не заставил убить.

— Ха… ха… ха!..

— Скажи, что случилось с тобой, что за беда стряслась? — спрашивает между тем жена. Будто не знала, хитрюга! Куда до нее черту и каджу!

— Не со мной, — отвечал поп, — а с нами! И рассказал, как было дело. Женщина схватила прут и так отстегала несчастного попа, что он едва на тот свет не отправился. В тот же день слег и целый месяц не вставал.

— Ха… ха!.. Так ему и надо… Да, но откуда ты так подробно обо всем этом узнал?

— Земля не столь велика, чтобы можно было скрыть такие дела, батоно Парна. Да и уж очень разошелся на этот раз богоотступник Цаишели.

— И то верно. Говорят, мтавар не очень-то благосклонен к Цаишели.

— Это жена сахлтухуцеси[8] подложила ему свинью.

— Кое-что я слышал об этом. Но говори, говори!

— Известно, если у человека в крови бес играет, где-нибудь он себе да разобьет нос. Оказывается, Цаишели и в монастыре не стеснялся путаться с женщинами, приходящими на исповедь.

— Тьфу, черт!

— Женщины-то, конечно, не жаловались… А только весть об этом дошла до ушей жены сахлтухуцеси!

— Дальше, дальше…

— Однажды, когда сахлтухуцеси исполнял свою службу в Салхино, во дворце князя, жена его поехала в Цаиши молиться.

— Молиться или исповедоваться?

— Исповедоваться.

— Ха… ха!.. Ну, ну!

— Цаишели так перетрусил, что у него из рук епитрахиль выпала.

— А как же не струсить? Из страха перед сахлтухуцеси даже червяк в земле, и тот дрожит.

— Что стряслось с тобой, человече? — рассердилась женщина. — О тебе легенды ходят среди женщин.

— Говорил я тебе, мой Караман, на что способна женщина, того ни черт, ни кадж не решатся сделать.

— Врут они все, — с трудом вымолвил Цаишели, — я, говорит, даже и не мужчина.

— Как это так — не мужчина? Ха, ха!

— Что ты мелешь! — вспыхнула женщина. Цаишели упал перед ней на колени.

— Перед женщиной?

— Да, перед женщиной. Такой спесивый человек, ни перед кем головы не гнул, а тут пал на колени перед женой сахлтухуцеси. Это все, говорит, на меня мои враги налгали.

— Охо-хо!.. Чего не сболтнет человек со страху. Налгали на него, как же! Ха… ха!..

— Раздосадованная женщина, обманувшись в своих ожиданиях, решила донести католикосу на Цаишели.

— Ну, значит, схоронила она его заживо!

— Верно, схоронила! После того судьба уж не улыбалась Цаишели. И с той поры он все кается…

— Как так кается?

— А вот так: что за дьявол связал меня тогда по рукам и ногам! Женщина исповедалась передо мной, чуть епитрахиль с меня не сорвала. Ведь не было же у сахлтухуцеси волшебного зеркала, не увидел бы он нас в монастырской исповедальне из далекого Салхино!

— Ох-ох-ох!.. Из-за чего пропал человек!

— С того самого дня он долго к женщинам не прикасался. Совсем сник и скис. Так мне и надо, говорит, что человек сам с собой сотворит, того ему и враг не сделает.

— A-а! Это он хорошо сказал. Будь у него столько ума…

— Видно, дело не только в уме, батоно Парна.

— Ты прав. Иной человек, как лошадь. Смотрю я на этого моего карабахского скакуна: у него в голове ума на десять человек хватит, но если он вырвет у тебя узду, его и ветер не догонит. Узда, мой Караман, и умному нужна, и глупому.

— В наше время эта узда у многих ослабела, а то и вовсе ее сбросили.

— Потому-то и идут так наши дела. Хозяина у нас нет, мой Караман. Если хозяин не добрый и не честный человек, плохи тогда дела. А знаешь, в нашем приходе еще хуже бывает, чем в твоем рассказе.

— Что может быть хуже, батоно Парна!

— Ты, наверно, слышал, что Чиладзе сделал с попами?

— Какой Чиладзе?

— Симон Чиладзе.

— Нет, ничего не слыхал!

— Ты просто не поверишь мне, Караман.

— Теперь человека ничем не удивишь, батоно Парна.

— Ты знаешь, какой щедрый, широкий человек Симон Чиладзе.

— Слишком широкий. Уж этот умеет попить и поесть!

— Так вот, в прошлом году иссякли у него деньги, и он решил продать часть своих крепостных. А ведь наш крепостной таков, он узнает и о том, что его помещику только еще снится. Поднялись крестьяне и в ту же ночь всем скопом бежали в лес.

— Так, так…

— Чиладзе как будто не придал этому значения. Один черт знает, какие хитрые мысли крутились у него в голове. Между тем подошел праздник Мариам[9]. Симон оповестил всех попов нашего края, что в богородицын день в его дворцовой церкви будет отслужена большая обедня, и для этой службы приглашал всех попов, кто только пожелает. И еще он обещал щедро одарить попов и задать им большой пир.

— Что-то недоброе, видать, задумал.

— Двенадцать попов прибыли к Чиладзе.

— Уж они-то, конечно, налетели, как пчелы.

— Попы с великой охотой отслужили обедню. Чиладзе молился с большим усердием. Как только кончилась обедня, попы устремили взоры туда, где Чиладзе молился, стоя на коленях, но он не то на небо вознесся, не то сквозь землю провалился. Нет и нет Чиладзе в церкви, ни его самого, ни его семьи!

— Смотри ты!

— А церковные двери были крепко заперты. Попов как громом пришибло.

— Что же случилось?

— Пусть тебе будет так весело, какой горький день Чиладзе попам устроил.

— Да ну!

— Всех двенадцать попов приказал связать, обрить, увел их по кобулетской дороге и продал на турецкий корабль за тысячу скудо…

— Тьфу, черт! Пришла же в голову христианину этакая грязная затея! А как отнесся к этому мтавар?

— Ты меня удивляешь! Мтавар и сам торгует людьми. И в этом деле ему досталась немалая доля.

— Уж, конечно, немалая.

— Ты не поверишь, Караман, но в моем роду, сколько я себя помню, никто ни разу крепостного не продал в туретчину.

— Верю, батоно Парна. Не должно христианину продавать неверному сына своей земли!

— Да, совсем испортились нравы у нас, мой Караман, в руках этого мтавара. И вазиры у него такие же. Сколько среди этих вазиров людей, подобных Симону Чиладзе!

— Теперь у нас насмехаются над теми, кто не грабит народ. Достоинство человека меряют только богатством.

— В какое время мы живем, мой Караман, если честность стала предметом насмешки! Я уверен, что Леван Дадиани перевернулся в своем гробу со стыда. Я уже сомневаюсь теперь, стоит ли жить сто лет на свете, как я тебе говорил…

— Да, ты именно так и сказал.

— А ты мне ответил, что сто лет — мало.

— И сейчас повторяю — мало!

— А я в ответ, примерно, сказал, что если перестанешь быть мужчиной, то жизнь теряет всякую цену.

— Да, ты так и сказал.

— Но ты тогда еще не выпил этого ковшика.

— Точно, не выпил.

— Правда, я уже выпил один ковшик, а потом ты два, да, видать, не отрезвили они тебя до конца. Поэтому ты и понял меня иначе, чем я думал.

— Как это?

— Ты сразу начал рассказывать про Цаишели, и я тебя не остановил.

— Да, так и было.

— А ведь я разумел под мужским достоинством совсем иное.

— Что же именно, батоно Парна!

— Знаешь, мой Караман, человек сам портит себе жизнь.

— Мудро сказано.

— И если бы не это, то и ста лет жизни мало.

— То-то и оно!

— Однажды Надир-шах слушал, как мудрец говорил о райском блаженстве. Эй, мудрец, — спросил он, — а есть ли в раю у человека враги, с которыми надо бороться? Нет, ответил мудрец, нет в раю никаких врагов. Тогда прекрати проповедь, мне там делать нечего!..

— Ух, ты!

— В наше время многие люди подобны Надир-шаху; если им не с кем драться, некого убивать, некого грабить, отнимать должность или позорить имя, то жизнь кажется им бессмысленной.

— Хорошо ты это сказал, батоно Парна.

— Человеку не радостно делать добро ближним своим.

— Между тем человек должен жить для других людей.

— А на деле, если он услышит что-нибудь плохое о другом, то в сто ушей прислушивается, потом от себя добавит, да и распространит по всей земле.

— А если что хорошее о человеке услышит, сердце у него зайдется от зависти. И сам тогда усомнится, и перед другими хорошее дело постарается истолковать, как дурное.

— Да, зверь не сделает зверю того, что человек — человеку.

— Так и есть, батоно Парна! Ведь собака, когда насытится, уступает кусок другой собаке, а мы и сытые заримся на кусок голодного.

— А теперь поговорим о языке, мой Караман.

— О языке?!

— Больно остро отточен он у некоторых…

— Ха… ха!.. У самого корня следует его отрезать!..

— Верно, следует отрезать.

— Ха… ха!..

— Сколько дряни исторгнули мы с тобой сегодня изо рта…

— А ведь правду ты говоришь, батоно Парна!

— Нам бы плакать об этом, а мы смеемся. Но ничего, много бед перенес наш народ, мой Караман, перенесет и те, о каких мы с тобой судачили. Может, мы с тобой и не доживем, но придет время, когда воспрянет духом и возвеселится наш многострадальный народ…

— Если я сам не доживу, то потом будь что будет.

— Как же это можно, мой Караман? Ведь ты ж не один в роду! Разве после тебя никого на земле не останется?

— Если я сойду в могилу недовольный…

— Не говори мне об этом, лучше я расскажу тебе еще одну басню.

— Ты все баснями говоришь, батоно Парна!

— Однажды падишаху доложили: один молодой воин переменил имя и назвался Искандером. Падишах призвал к себе воина и сказал ему…

— Да, да, что же он сказал ему?

— Я, говорит, не против, чтобы ты назывался Искандером, но помни и в бою, что ты носишь его имя.

— А кто такой был этот Искандер, батоно Парна?

— Знаменитый воин — Александр Македонский. Так называли турки этого великого человека.

— Мудро же сказал этот нехристь падишах!

— Эта басня мне вспомнилась потому, что и нашего мтавара называют мтаваром, и того благословенного — царстве ему небесное, — Левана Дадиани называли мтаваром. Чего только не бывает на свете!

— Слова твои, батоно Парна, будто камень сняли у меня с сердца. В самом деле, кто знает, что несет человеку время!

— Не верь этому, мой Караман! Все на этой земле приносит сам человек — и добро, и зло.

— Я все же думаю, что время портит человека.

— Нет, мой Караман!

— Время портит, батоно!

— Время тот же квеври — оно повторит лишь то, что ты крикнешь в него.

— Я свое сказал, батоно Парна…

— Смотри-ка, сколько времени прошло неприметно, мой Караман!

— В беседе и время быстро проходит, и дорога коротка. Вот и расходятся наши пути… Если позволишь, я провожу тебя до Чаладиди, батоно Парна!

— Ни к чему, мой Караман, зря, что ли, вожу я за собой такую огромную свиту?

— Эх, было время, когда ты и в самом деле возил за собой огромную свиту.

— Поверь мне, все в человеке: он и уводит время, и приводит его. Там, где была лужа, вновь соберется вода, — придет снова и мое время.

— Если бы мне твое сердце и ум, батоно Парна, и я бы думал так.

— А-а!

— Бог свидетель, не в дурном смысле я это сказал… Будь здоров, батоно Парна, почесали мы сегодня языки.

— Счастливо тебе оставаться, мой Караман!

— Дай бог тебе мира!

— Ух, и далеко же отстала от нас свита!

— Еще бы! Твой карабахский скакун мчался так, батоно Парна, что у бедного мерина пар со спины валит. Вадилаи, вадила, идти на войну тому радостно, у кого хороший конь;

А возвращаться домой — тому, у кого хорошая жена…

— Считай, что это в твою честь спела моя свита. Хорошо провели мы с тобой время, мой Караман!

— А знаешь, батоно Парна, может быть, и правда, что сам человек управляет временем.

— Уж поверь мне, мой Караман!

— А может, если бог захочет, то снова вернутся к нам честные времена?

— Не сомневайся, Караман.

Вадилаи, вадила…

1968

Перевод Юрий Нагибина и С.Серебрякова

ДОРОГА СМЕРТИ

Тайя сидела на берегу Риони и загорелыми ногами била по воде, подставляя высоко взлетевшим брызгам лицо, плечи, грудь. Вода была теплой, но все же холоднее воздуха, и девочка то и дело вскрикивала, будто от холода, а на деле от избытка жизни. Мокрые волосы отяжелили голову, липли к шее и к плечам, и Тайя поминутно встряхивала головой. Глаза и зубы у нее сверкали, как у негритянки. Она только что переплыла Риони туда и обратно и все же не могла в этот знойный день вдоволь натешиться водой. Но в мыслях своих она была далеко: неотрывно глядела вниз по реке, ожидая отца из Кулеви.

Между здешними местами и Кулеви по лесам и рощам таилось множество больших и малых болот, коварно прикрытых кустарниками и камышами, затянутых густым туманом. Поди угадай, где твердая почва, а где бездонная и беспощадная трясина… Вот почему на сердце у Тайи было неспокойно.

Риони тек здесь широко и небыстро. Его зеленоватые воды, словно чуя конец своего долгого пути, замедляли течение, величаво и неспешно приближаясь к морю.

Раскаленный воздух был недвижим. Ослабевшие от зноя обитатели леса сидели на ветвях деревьев, бессильно опустив крылья и раскрыв клювы. Перегретая листва источала тяжелый, удушающий аромат. Чащоба застыла в глухом безмолвии. Только зловещее бульканье болота да стук дятла нарушали тишину; а то белка проскочит сквозь сухую листву, заворкует дикий голубь, послышится сиротливый крик сойки.

Возле Тайи, в тени куста, высунув розовый язык, дремала Дачхирия[10]. Ее бока быстро вздымались и опускались, время от времени собака открывала один глаз, глядела на Тайю, затем опять впадала в тяжелую дрему. Ночью Дачхирия стерегла коров в загоне, а днем не отходила от Тайи. Это был единственный друг девочки среди безлюдных лесов и болот.

Тайя всегда ожидала здесь отца. Высокий, плечистый Джамлет выходил из лесу у старого горбатого дуба. Сначала поверх камышей показывалась преждевременно поседевшая, всегда — и зимой, и летом — обнаженная голова. Потом становились видны плечи, и Джамлет ступал на тропинку, ведущую по берегу Риони. Тут Тайя с сильно бьющимся сердцем испуганно вскакивала, быстро проводила руками по подолу платья и, застыв на месте, смотрела на отца с волнением и страхом. Она никогда не шла навстречу отцу, напротив, при его приближении убегала в шалаш, или вбегала в огород, или начинала подметать загон. Сердце же ее было с отцом, одна его улыбка, одно слово были для нее дороже целого мира.

Вслед за Тайей при виде Джамлета тотчас же вскакивала и Дачхирия и начинала лаять на Тайю: иди, мол, прячься, а сама бежала навстречу хозяину.

Для мегрела девочка была лишним ртом в семье: бесполезной и в работе, и на войне. Когда Джамлета спрашивали, сколько у него детей, он называл только сыновей, дочери в Одиши даже не считались детьми.

На жену и двоих маленьких сыновей Джамлета как-то напали в поле турки Искандера-Али. Не справившись с женой, они тут же искромсали ее ножами, а мальчикам связали руки и увели.

Тайя была в это время дома, готовила завтрак для матери и братьев. «Хоть бы один мальчик у меня остался, для чего девочку оставил мне господь!» — думал Джамлет, отводя лицо от Тайи, которая, подобно щенку, заглядывала ему в глаза.

Пока Дадиани[11] не прогнал из Одиши Искандера-Али, Джамлет, бежавший в леса с такими же отчаявшимися людьми, как он сам, разорял турецкие лагеря. Они не грабили турок, а жестоко, беспощадно истребляли их. Достаточно было взглянуть на трупы убитых, чтобы сказать: это жертвы Джамлета Зарандия и его людей…

После изгнания Искандера-Али Джамлет обменял свой дом и усадьбу на несколько коров и поселился в Коратском лесу. Вокруг на расстоянии полдневного пути не было человеческого жилья. Джамлет поселился здесь, чтобы быть поближе к порту Кулеви и мстить туркам, сходящим с торговых кораблей. Он никак не мог насытиться турецкой кровью и взял себе за правило: при каждом посещении Кулеви убивать хотя бы одного турка. Он ходил за своими коровами, занимался охотой и раз в месяц свои охотничьи трофеи и сыр доставлял в Кулеви, к духанщику Кици Цоцория. Он садился за стол в углу духана и целый день потягивал вино, медленно, понемногу, до тех пор, пока не хмелел. Кроме сушеной рыбы, он ничего не брал в рот, чтобы сильнее захмелеть. Но никогда не пил он в одиночестве. Впрочем, ему было все равно, кто его собутыльник, просто с людьми ему лучше пилось. А в духане всегда было кого угостить: у Кици Цоцория, на вывеске которого по-грузински, по-гречески и по-турецки было написано «Золотое руно», никогда не переводились посетители. Кто только не заходил сюда: французы, испанцы, болгары, турки, греки, немцы и даже индусы; моряки, купцы, путешественники, разбойники, воры, контрабандисты.

За столом посетители знакомились друг с другом, за столом заключались сделки и соглашения, вспыхивали ссоры, проливалась кровь. Духан Цоцория привлекал посетителей чудесным одишским вином и водкой, шашлыками из дичи, колхидскими фазанами и перепелками. Но Кици вовсе не интересовали посетители. Он содержал духан для отвода глаз: главным источником его доходов был грабеж. Старый пират, он всю свою жизнь грабил и убивал и теперь, на склоне лет, крепко держал в руках воров и убийц, разбойников и контрабандистов и предводительствовал ими, не выходя из духана. Без его ведома никто не смел ни напасть на судно, ни взломать лавку, ни продать пленного или награбленный товар. В Кулеви страх перед Кици Цоцория испытывали даже камни.

Джамлет потому избрал духан Цоцория, что в этом духане бывало много турок. К тому же возле духана, на площади, был базар, где шла торговля невольниками и всевозможными товарами. На базаре толпилась уйма народу. Когда Джамлет намечал себе среди турок жертву, он заходил в духан и начинал пить. В трезвом виде он был неспособен убить человека, хотя и не считал врага человеком. Врагами же он считал только турок.

Из духана Джамлет выходил с наступлением сумерек. Прощался с Цоцория, говорил, что идет домой, но на деле шел по следу намеченной жертвы. Единственный, кто знал, для чего приходил Джамлет в Кулеви, куда держал он путь по выходе из духана и кого в тот или иной раз отправлял на тот свет, был Кици Цоцория. Если в тот вечер Джамлету не удавалось почему-либо расправиться с врагом, он на следующий день опять напивался, но только уже в другом духане, и не возвращался в Корати до тех пор, пока не убивал намеченную жертву.

Кто бы мог подумать, что этот тихий и как будто безобидный пастух был тем самым человеком, из страха перед которым по ночам ни один турок не решался сойти с корабля! Когда Тайя видела на усталом, измученном лице вернувшегося домой Джамлета насмешливую и вместе удовлетворенную улыбку, она знала, что отец убил турка. В такую ночь к черточкам, нанесенным углем на стене около ложа Джамлета, прибавлялась еще одна черточка.

Дома, в лесу, Джамлет не испытывал злобы. Если он видел зверя, затянутого болотом, он вызволял его из беды и отпускал. Птенца, упавшего с дерева, он возвращал в гнездо. Если встречался ему заблудившийся путник, потерявший надежду выбраться из непроходимой чащобы, от голода и от ходьбы дошедший до изнеможения, он приводил его к себе домой, кормил досыта, укладывал спать, а затем, снабдив припасами, выводил на безопасное место и благословлял в дорогу.

Бывало, отец приносил Тайе из Кулеви сладости. Этот маленький подарок был величайшей радостью для ребенка, истосковавшегося по родительской ласке и вниманию, по неделям не видевшего ничего, кроме закопченных от дыма стен шалаша, лесных зверей и птиц.

Когда летом и осенью разверзались небеса и река выходила из своих берегов, Тайе приходилось спасаться от воды на крыше шалаша. Она оглядывалась вокруг, высматривая испуганных наводнением зверей, и сзывала их к себе громкими криками. Привыкшие к ней лани, зайцы и кабаны подходили к шалашу. Если Джамлета не было дома, Тайя открывала им двери загона.

Лесные обитатели привыкли к ее голосу, научились ее языку, А Тайя постигла их язык. Зимой, когда снег белой пеленой покрывал землю и болота, ветви и листья, голодные фазаны, дикие голуби, лесные куры, дрозды и сойки, воробьи и даже вороны, не находя нигде корма, устремлялись к Тайе. Она щедро угощала их сыром без соли, кукурузной мамалыгой, мелко нарубленным мясом, тестом и всем, что сумела припасти для них.

Но пища не так привлекала зверей и птиц, как песни, которые певала Тайя.

У розы и крапивы — одно жилище,

Обе обитают на земле, созданной богом.

Если роза заслуживает поцелуя,

То крапива — хотя бы внимания…

Этой песне она научилась у матери еще на заре своей жизни. Она пела ее зверям и птицам, чтобы побудить сильных жалеть слабых, внушить зверям любовь друг к другу.

Когда Джамлету приводилось слышать пение Тайи, морщины на его лбу расправлялись, но при этом он тревожно думал: уж не одичал ли совсем этот бесенок…

Тайя не знала покоя ни днем, ни ночью: доила коров, изготовляла сыр, подметала и убирала шалаш, чистила загон, возделывала огород. Взращенные ею дыни так и таяли во рту, изготовленный ею сыр сулгуни привлекал глаз, вымытые и выскобленные ею кастрюли для молока и кувшины для сыра сияли чистотой. Обычно вся эта работа лежит на обязанности хозяина дома и не считается женским делом. Джамлет видел, как неустанно трудится Тайя, но не мешал ей. Однако сердце у него ныло: почему девочку оставил мне бог!..

И когда однажды Кици Цоцория попросил его найти для него девочку-судомойку, Джамлет решил отвести к духанщику Тайю.

— Приготовься, пойдешь со мной в Кулеви! — сказал он Тайе в один из своих приездов.

Тайя решила, что ослышалась.

— Чего стоишь!

— Не хочу я в Кулеви, — сказала Тайя и испугалась своих слов.

Джамлет, стоя на коленях у шалаша, укладывал в мешок сыр. Повернул к дочери голову. Тайя хотела было повторить, что не хочет в Кулеви, но на лице отца прочла твердую решимость и послушно вошла в шалаш.

Что ей готовить в дорогу? Что есть у нее, кроме того, что на ней надето? Девочка обвела глазами свое убогое жилище. Похоже, ей уже никогда более сюда не вернуться. Боясь разрыдаться, Тайя выбежала наружу…

Под ноги ей бросилась Дачхирия. Собака жалобно скулила, будто уговаривала девочку ослушаться отца. Закусив губы, чтобы не расплакаться, Тайя стала гладить собаку по голове, как бы утешая ее.

Джамлет украдкой поглядывал на дочь и уже готов был сказать: «Ладно, оставайся». Но Тайя внезапно оттолкнула собаку, повернулась и пошла по той тропинке, по которой отец обычно ходил в Кулеви. Она шла быстрым шагом, словно боясь, как бы отец из жалости к ней не изменил своего решения.

Джамлет взвалил на одно плечо мешок, на другое косулю со связанными ногами и двинулся вслед за Тайей.

Тайе хотелось оглянуться в последний раз на собаку, на шалаш, где она провела несколько горьких лет, еще раз увидеть загон, огород, но она сдержалась, чтобы Джамлет не заметил ее слез. Девочка привыкла к этому клочку земли, величиной с бурку, зажатому между лесом и болотом. Если бы не отец, она ни за что не покинула бы это жалкое обиталище. Ей был бесконечно мил и этот убогий шалаш, и загон, и огород, и влажный лесной дух, и даже недвижная, мертвая вода болот.

Собака не выдержала и тихонько пошла за своей хозяйкой.

Тайя не знала, зачем отец ведет ее в Кулеви. Может быть, ее страх и напрасен — страх первой разлуки с домом. А что, если отец хочет показать ей море? Она знала, что Кулеви находится где-то у моря. Там отец продавал сыр и охотничьи трофеи, там убивал он турок. Больше ничего о Кулеви не было ей известно. Когда миновали знакомые места, Тайя, не зная, куда идти, замедлила шаг и пропустила отца вперед. Узкая, извилистая тропинка вела в болота и заросли колючих кустарников. Достаточно было отойти на шаг в сторону от этой тропинки, как тебя засасывало болото. По какой же опасной дороге ходил всякий раз отец! Тайя со страхом смотрела на отца: не оступился бы! О себе она не думала, как не думала уже и о том, что осталось позади. Она уже не сердилась на отца и лишь печалилась, как будет он жить здесь один, как будет ходить в Кулеви по этой опасной дороге.

А Джамлет шагал уверенно и твердо. Тайя дивилась, как это земля не прогибается под его ногами. Здесь, на низком берегу Риони, среди примятых камышей отец казался ей еще более высоким и крупным, и это как-то укрепляло в ребенке веру в то, что отцу и одному будет не трудно жить, что ни дикий зверь, ни болезнь, ни гибельное болото, ни злой дух не причинят ему вреда.

Мысль эта успокоила ее, страхи улеглись, окружающая природа словно похорошела и повеселела. Девочка шла теперь по дороге в Кулеви легким, пружинистым шагом, будто торопилась на праздник.

Тропа пролегала по берегу Риони, и Тайя отчетливо видела в его зеленоватой воде свое отражение. Там, наверху, река не такая чистая и прозрачная, как здесь. Впервые, будто в зеркале, увидела она так четко свою стройную фигуру, уже высокую грудь, прямые, длинные ноги. Сердце у нее затрепетало. Ей вспомнились случайные путники — охотники, пастухи, которые иной раз забредали из лесной чащи в ее убежище. Как ни были они измучены усталостью, голодом и жаждой, лишь только их взгляд падал на эту дикую девочку, их лица розовели, глаза загорались, они не могли и слова вымолвить. Тайя по-детски фыркала над таким одеревеневшим, как столб, незнакомцем, в странном смятении вбегала в шалаш и оттуда следила за этим «столбом», так и застывшим в неподвижности. Девочка чувствовала, что это именно она связала путника по рукам и ногам, навела на него смятение, подобное безумию, и вновь смеялась. Проходило немало времени, прежде чем путник мог вымолвить слово, но войти в шалаш он все же не решался. Утолив голод и жажду, путник в смущении спешил дальше, а уходя, поминутно оглядывался. «Что ему надо?» — спрашивала себя Тайя, и по телу ее проходила странная дрожь.

Вот, наконец, и Кулеви. Они. вошли в город через узкий, грязный переулок. Город гудел, словно потревоженный улей. Глаза Тайи бегали по сторонам. Для чего столько людей собралось вместе? По обеим сторонам улиц и переулков выстроились в тесный ряд домишки, крытые камышом и дранкой, некоторые — с сорванными воротами, со сломанными заборами. Слышался хлопотливый постук топоров, скрежет железа, мерные удары молота по наковальне, визг пилы, шуршание рубанка. Ремесленники тут же на улицах и во дворах опоясывали бочки обручами, жгли кирпич и черепицу, глиняные кувшины и сковородки, клеймили скот, кололи дранку. Трудились все — и большие и малые.

Повсюду играли полуголые дети, предоставленные самим себе. Стоял неумолчный гомон и визг. Кудахтали куры, лаяли собаки, мычал скот, блеяли козы. В тени деревьев женщины плели мелкие и глубокие корзины, вязали сети, стирали белье, кричали на малых детей, тут же ползавших по земле.

Это был район ремесленников. Они работали семьями, и дети во всем старательно подражали старшим. На повороте, там, где улица сворачивала к порту, из одного двора выскочила с визгом растрепанная девочка с пылающим лицом. Разъяренный мальчишка гнался за ней, и вот уже схватил было ее за волосы, как увидел Джамлета и остановился.

— Ребята, дядя Джамлет идет, несет косулю! — закричал мальчик.

— Дядя Джамлет! — воскликнула девочка. — Уу, какая она большая!

Из ближайших дворов и домов, словно бесенята, высыпали девочки и мальчики и погнались за Джамлетом и его дочкой.

— Смотрите, какие черные глаза у косули!

— Какие маленькие рожки!

— А какие острые копытца!

— Как ударит ногой, сразу тебя выпотрошит…

Они подходили все ближе, спорили друг с другом, толкались плечами и локтями, и только страх перед Джамлетом удерживал их от того, чтобы потрогать косулю руками.

Тайя никогда не видела столько детей зараз, и хотя они окружали ее со всех сторон, но не обращали на нее никакого внимания: их интересовала только косуля.

— Косуля раненая, а то не сидела бы у него на плечах, — сказал один из мальчиков.

— Да у нее связаны ноги!

— Гляди, она плачет!

— Да она и верно раненая!

— Как бы не так! — отозвалась Тайя. — Джамлет не ранит косулю…

— Не ранит?!

— Живьем ловит.

— А ты кто такая? Почем ты знаешь, как он ловит?

— Если я не знаю, кому еще знать?

— А кем тебе приходится дядя Джамлет?

— Вам дядей, а мне отцом! — гордо отвечала Тайя.

— Отцом? — И дети недоверчиво уставились на Тайю.

— Настоящий отец?

— А разве бывает ненастоящий отец? — рассмеялась Тайя.

Теперь дети смотрели на нее с почтением.

— А ну, скажи отцу, чтобы он спустил косулю на землю, если она не раненая, — сказала одна из девочек.

Тайя покачала головой.

— Эх ты, не можешь сказать отцу!

— Отец все делает, о чем я ни попрошу.

— Вот и попроси его!

— Такого отца, как у меня, ни у кого нет, — Тайя с трудом сдержала слезы.

Как только Джамлет ступал ногой в Кулеви, он забывал обо всем на свете, кроме своей мести. Кто встретится ему сегодня, кто станет его жертвой?

Тайя не отводила глаз от Джамлета. «Не может сказать отцу!» Ей казалось, что это кричат ей все дети. А рука Джамлета любовно покоилась на плече высокого, красивого мальчика. «Мне бы такого сына…» Мальчик горделиво шествовал: на его плече лежала рука знаменитого охотника. Как завидовала Тайя этому мальчику, с какой любовью расцеловала бы она сейчас руку отца, прижала бы к своей груди! «Мой отец все делает, что я ни скажу…»

Вдруг что-то словно ударило Тайю по глазам: перед ней открылось море. Ярко-синее, чистое, оно тихо колыхалось. Тайя впервые видела море и не знала, что это такое. Она хотела было спросить у детей, но те отстали, привлеченные каким-то новым зрелищем.

— Отец!

Джамлет был погружен в свои мысли и не отозвался.

Море казалось Тайе как бы вторым небом. Но на море стояли дома, над домами высились белые и цветные полотнища, целый лес полотнищ. В этих домах толпился народ. То были корабли разных стран. Между кораблями хлопотливо сновали лодки, шлюпки, плоты.

Прежде чем направиться в духан Кици Цоцория, Джамлет обычно заходил в порт, приглядывался к турецким судам. Отсюда он шел на базар. Прохожие уступали ему дорогу, глядели ему вслед. Мрачный, рослый, весь из жил и мышц, с мешком за спиной, с живой косулей на плечах, он внушал всем какое-то невольное почтение. Люди долго не отводили глаз от его широкого и длинного кинжала, доходившего ему до колен, от ножа с роговой рукояткой, висевшего у него на поясе в кожаных ножнах, от его высоких ноговиц, от опоясывающей его веревки, этой неразлучной спутницы жителя Одиши.

А Тайя все смотрела на стоявшие у берега корабли. Только теперь поняла она, что это были вовсе не дома, что море было водой, несметным количеством воды. Одни корабли грузились какими-то товарами, другие разгружались. Грузчиков торопили, ругали, били нагайками по голому телу. Среди грузчиков Тайя заметила черных, как уголь, людей. Она испугалась, они показались ей злыми духами. Именно их больше всего ругали, били, пинали ногами.

Среди кораблей выделялся один большой турецкий корабль, стоявший у самого берега. Тут же, на берегу, на подушках и мутаках, скрестив ноги, восседал хозяин корабля. Позади него полукругом стояли вооруженные с ног до головы турецкие моряки, высоченные, нескладные, а напротив расположились продавцы рабов в ожидании своей очереди. Невольники со связанными руками — женщины, мужчины, дети — были полуголыми, чтобы покупатель мог лучше оценить их.

Тут и остановился Джамлет. Перед хозяином корабля стояла сейчас совсем юная девушка и ее продавец, грузинский князь с лицом, изрытым оспой. Волосы девушки закрывали ее лицо. Князь взял ее за подбородок и откинул голову, отбросив волосы назад. Открылись глаза, полные страха и слез, прекрасное бледное лицо.

Владелец корабля сделал знак своим людям снять грузинское платье с девушки. Турецкие моряки тотчас же сорвали с нее платье и облачили в турецкое, с чадрой. И для нее навсегда померкло солнце ее родины.

Подошел молла, возложил ей руку на голову.

— Как тебя звать, дочка?

— Нино, — ответил за нее князь.

— Подыми руку, Нино, вытяни указательный палец и отрекись от своей веры! — сказал ей молла.

Один из моряков насильно поднял ей руку и заставил выпрямить палец.

Джамлет глядел на это зрелище и не знал, что ему делать. Он чувствовал, что не сдержится, рука его невольно тянулась к рукоятке кинжала. Он повернулся и быстрыми шагами удалился от берега. Тайя с трудом поспевала за ним. Только дойдя до базара, Джамлет оглянулся: идет ли за ним дочь.

Базар буквально кишел людьми. Чем здесь только не торговали! Товары валялись на земле, были выставлены на лотках и в лавках.

Тут продавались иранские и турецкие ковры, греческое железо и сталь, латунь, болгарская посуда, глиняная и деревянная, французская и итальянская парча, ткани и атлас, пшеница и рожь, вино и мед, воск, шерсть, крупный и мелкий рогатый скот, соль, сахар, лекарственные снадобья…

На каких только языках не говорили здесь, какие только деньги не обращались… Греческие драхмы, итальянские цехины, иранские абазы, испанские реалы, всевозможные золотые, серебряные и медные деньги. Впрочем, деньги не имели здесь большого хождения, вещи обменивались одна на другую, оптом и в розницу, кто как хотел, кому как удавалось.

Если покупатели и продавцы не разумели друг друга, они объяснялись жестами. Разговор шел громкий, крикливый, продавцы на все лады зазывали покупателей, расхваливали свои товары, пели, играли на разных инструментах, плясали, ели и пили, заставляли играть медведей, обезьян, попугаев, фокусники опоясывали свое тело змеями, изрыгали изо рта огонь, протыкали себя мечом, грызли и глотали стекло. Колдуны и знахари назойливо сзывали к себе женщин и мужчин, хватали проходивших за руки.

Ничто не привлекло внимания Джамлета — ни скоморохи, ни дрессировщики львов, ни иноземное оружие. Перед его глазами неотступно стоял хозяин корабля, покупавший рабов, ничего другого он не видел и видеть не хотел. Словно барс, прокладывал он себе сейчас дорогу к духану Кици Цоцория, чтобы поскорее присесть к столику, напиться, подготовиться…

Хотя Тайя спешила за ним следом, глаза ее загорались при виде пестрой парчи, украшенных драгоценными камнями и золотом туфель, зеркал и гребней, платков и чулок, но она не замедляла шага, боясь отстать от отца, затеряться в гуще народа.

Из мастерских, из духанов, из ларьков Джамлета громко приветствовали портные, ювелиры, столяры, кожевники, седельщики, кузнецы. Он отвечал еле приметным кивком и какой-то похожей на гримасу болезненной улыбкой. Вот и духан Кици Цоцория…

…Отвыкшая от людей, одичавшая девочка чуралась не только посетителей духана, но и тех, кто работал в нем, не поднимала глаз ни на повара, ни на хозяина, Кици Цоцория. Лишь только она вымоет посуду, подметет кухню, нарубит дров, как тут же убегает под навес позади духана и прячется там, пока ее не окликнут.

Однажды она приметила среди посетителей тех черных злых духов, которых видела на кораблях, и некоторое время боялась глядеть в их сторону. Однако человек привыкает ко всему, и постепенно пугливая лесная девочка перестала избегать не только духанщика, но и посетителей, с интересом разглядывала злых духов, смело глядела им в глаза, без страха входила в самый духан, выносила посуду, вытирала столы, подметала пол, с нескрываемым любопытством приглядывалась к разным чужестранцам, усваивала греческие, турецкие, болгарские слова.

Кици Цоцория вскоре заметил, с каким острым интересом смотрели посетители духана на пока еще юные, но уже округлившиеся, девичьи формы Тайи. Он приказал ей носить длинное платье и чулки, чтобы скрыть то, что привлекало внимание посетителей. Непослушные волосы, которые рассыпались по плечам, он велел ей заплести в косы.

Лицо Тайи, бледное от болотных испарений, порозовело, в печальных глазах засветился тихий огонь, умерилась печаль по отцу и дому. Да у нее не было и времени думать о покинутом доме — с утра до полуночи крутилась она то на кухне, то в духане. После полуночи, обессиленная, входила она в чулан, который духанщик отвел ей для жилья, склоняла голову на подушку и мгновенно засыпала.

С того дня, как Джамлет привел Тайю в город, он ни разу не переступил порог духана Кици Цоцория. Сыр и свою охотничью добычу он носил теперь в другое место, совершенно забыв о дочери. Тайю помнила только Дачхирия. Собака усаживалась на берегу Риони и не отрывала глаз от дороги, по которой обычно возвращался Джамлет и должна была вернуться Тайя, Когда сердце ее истомилось от тщетного ожидания, она последовала однажды за Джамлетом в Кулеви.

Тайя не поверила себе, когда увидела Дачхирию, словно буря, ворвавшуюся в духан. Испуганные посетители вскочили со стульев, прижались к стене, уступая ей дорогу. Обезумевшая от радости Дачхирия бросалась к Тайе, и посетители решили, что она сейчас разорвет девочку, но когда увидели, как они обнимают друг друга, от сердца у них отлегло.

Теперь Дачхирия всякий раз уходила с Джамлетом в Кулеви. Она не шла в тот духан, куда ходил хозяин. Достигнув города, собака покидала Джамлета и устремлялась к духану Кици Цоцория.

Если Тайя была в это время занята, собака ложилась под навес и терпеливо ждала, пока хозяйка освободится. Тайя при первой возможности выходила к Дачхирии, здоровалась с ней, расспрашивала об отце: что он ест, что пьет, много ли работает, все ли такой же мрачный? Она поучала собаку: помогай отцу, если ему тяжело, береги его при переходе через гиблые болота. Расспрашивала она о коровах и курах: вылупились ли цыплята у курицы Хантурии-Красули, отелилась ли Белоротка? Не забывала она и об огороде. Она не знала, что Джамлет ни разу не заглянул ни в загон, ни в курятник, что все куры погибли, а телят он продал.

Тайя всякий раз с грустью расставалась со своим единственным другом. Собака, уходя, много раз оглядывалась, а Тайя, стоя на улице перед духаном, провожала ее глазами, пока Дачхирия не скрывалась из виду.

По уходе Дачхирии Тайя несколько дней не могла прийти в себя: все валилось у нее из рук, и кусок не шел ей в рот.

Сам духанщик и вся прислуга видели, что какая-то большая боль терзает девушку, но ни о чем не спрашивали ее, зная, что она ни с кем не поделится своей печалью.

Два года не видела Тайя отца. Однажды она не вытерпела и пошла вслед за Дачхирией. Собака привела ее к одному бедному, заброшенному духану, стоявшему на самой окраине порта.

Укрывшись за стеной, Тайя долго ждала, когда отец выйдет из духана. Ее беспокоило: изменился ли он или все такой же? Когда он увидит ее, быть может, сердце его обратится к ней и он уведет ее в родной шалаш, к Белоротке, к курице Хантурии. Пусть даже ненадолго, потом она снова вернется обратно, только бы взглянуть и снова возвратиться.

И вот Джамлет показался на дороге в сопровождении духанщика. Тайя чуть не воскликнула: «Отец!», но что-то удержало ее…

Джамлет взвалил на плечи приставленный к перилам веранды мешок, попрощался с духанщиком и вышел на улицу.

Седины у него прибавилось, он сильно похудел. Сердце у Тайи сжалось. Она уже хотела подойти к отцу: ведь не убьет же! Но ноги не повиновались ей, тело не слушалось. Хотела окликнуть отца — рот словно окаменел. С укором и вместе с жалостью глядела она ему вслед.

А Дачхирия напряженно глядела на Тайю, как бы призывая ее следовать за собой, за хозяином. При этом она тихо, жалобно скулила. Джамлет все удалялся от духана, тогда собака смиренно склонила голову, поджала хвост и побежала за ним.

С этого дня Тайя примирилась со своей участью. Жилось ей неплохо. Еды было по горло; и хотя она много работала, но физически окрепла и легко справлялась со своими обязанностями. Она привыкла обращаться с людьми, беседовать, шутить, смеяться. Духан посещал самый разный народ, в порту она видела корабли многих стран, думала, мечтала о далеких странах, о людях, которые ни лицом, ни одеждой, ни поведением, ни языком не походили на здешних жителей. Если до сих пор ее мир ограничивался только родными местами, теперь она знала, что на земле существует множество стран, населенных разными народами.

Она не дивилась больше морю, кораблям, богато одетым купцам, чернокожим людям, львам, змеям, верблюдам. Едва улучив час-другой, бежала на базар, жадно рассматривала одежды и головные уборы, всевозможные украшения, ткани, шелка и сладости.

Изменилась она и внешне, ее манеры стали более изящными. Но в облике ее все же осталось что-то диковатое, это придавало ей особое очарование и отличало от других девушек, ее сверстниц.

Кици Цоцория уже не заставлял ее так много работать. Она уже не прислуживала на кухне, не колола дров, не стирала. Ее делом было содержать в чистоте прилавок и столы, раскладывать на тарелки закуску, наполнять вином кувшины, обслуживать почетных гостей. Хотя в Грузии девушкам это было запрещено обычаем, но Кици Цоцория не считался с этим, он делал то, что было ему выгодно.

Когда Тайя проходила между столиками, гибкая и стройная, легко держа в одной руке высоко поднятый поднос, полный разных блюд, посетители выворачивали шеи, следя за ней взглядом. Но даже подвыпившие пираты и моряки ничего не позволяли себе, — они знали, с грузинкой нельзя позволить себе тех вольностей, к которым они привыкли в портовых кабаках других стран. Боялись они и Кици Цоцория — духанщик держал своих посетителей в строгости…

А Кици Цоцория вполне довольствовался тем, что посетители, очарованные красотой Тайи, заказывали больше, пили больше вина. Духан посещали теперь не только ради грузинского вина и шашлыка из дичи. Доход духана возрос вдвое, но Кици Цоцория был так прижимист, что ему и в голову не приходило приодеть Тайю, хотя девушка ничего так не любила, как красивую одежду, украшения, румяна и белила.

Возможно, духанщик потому не хотел наряжать Тайю, что она и ему самому запала в сердце. Этот пожилой, скупой, каменносердный человек, готовый, не мигнув глазом, перерезать человеку горло, крепко полюбил шестнадцатилетнюю девушку.

При виде нарядно одетой женщины Тайя не могла оторвать от нее глаз. Ожерелья, сережки, перстни совсем сводили ее с ума. Откуда только взялась такая любовь к нарядам у этой выросшей среди болот и лесов девушки?..

Однажды, в воскресный день, она как зачарованная стояла перед лавкой ювелира, любуясь на золотое ожережье, отделанное драгоценными камнями. Она даже безотчетно провела рукой по шее, глаза у нее заблестели, лицо порозовело.

В это время мимо лавки ювелира проходил турецкий купец. Увидев Тайю, он замедлил шаг, с одного взгляда оценив ее прелесть. Заметил купец и то, как она смотрела на выставленное ожерелье. Турок был старый, опытный человек, он объехал много стран и сразу понял, какое сокровище стоит перед ним. Не ускользнуло от его внимания и то, что ожерелье было не золотое и украшено поддельными драгоценными камнями. Та же, что им любовалась, сама стоила сотни таких ожерелий. Вот будет драгоценный подарок для хонткара[12].

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Тайя повернулась и убежала. Купец проводил ее глазами: да, драгоценный будет подарок! И он послал бывшего при нем моряка проследить за девушкой. Моряк был громадным, уродливым человеком с длинной и толстой шеей, могучими плечами и большими глазами навыкате; его корпус был наклонен вперед, и казалось, что он вот-вот нападет на тебя. Звали его Вугара. Он обладал несокрушимой силой, и купец никогда не отпускал его от себя, под его защитой можно было и ночью спокойно сходить с корабля.

В тот же вечер турецкий купец в сопровождении Вугары и нескольких моряков явился в духан Кици Цоцория. Духанщик встретил почетного посетителя у дверей. Указал ему стол в спокойном углу духана, а обслуживать его поручил Тайе.

Корабль этого купца раз в год посещал Кулеви и привозил великое множество товаров. За ними приходили люди из Гурии, Имеретии, Рача-Лечхуми и даже из Кахетии. Далеко славились его яркоцветные ковры, кожа, конская упряжь, мечи и кинжалы, шерсть и сукно, цветные полотна, посуда, рыба, икра, сахар и соль… Дадиани был очень благодарен ему за то, что он привозил в Одиши такие драгоценные и нужные товары, а также и за богатые подарки, которые купец всегда посылал ему.

Кици Цоцория не раз собирался напасть на корабль этого купца, но страшился княжеского гнева. Теперь он решил про себя познакомиться с купцом, сдружиться с ним и в чистом море его обчистить.

В духане яблоку негде было упасть. Разговоры, песни, звон посуды смешивались в нестройный, оглушительный шум. Слуги быстро скользили между столиками, высоко держа подносы, полные всякой снеди. В воздухе стоял пар от хашламы[13], шипели усыпанные зеленью шашлыки, с треском лопалась кожа на колхидских фазанах, зайцах, поросятах и телятах, косулях и козах, нанизанных на шампуры, с громким бульканьем лилось из кувшинов в пиалы красное и белое вино, кахетинское и одишское, имеретинское и рачинское. В угаре и табачном дыму, словно в тумане, мелькали пьяные лица, мутные глаза, жирные губы, толстые щеки.

Купец, не отрываясь, следил за каждым движением Тайи, разглядывал ее ноги, руки, волосы, глаза, и чем больше смотрел, тем больше восхищался ею. Он представлял себе, какой станет эта девушка через два-три года, когда достигнет зрелости и придет пора сорвать плод. Да, драгоценный подарок будет для султана!

В ту ночь турок поздно покинул духан. При оплате счета он вместе с деньгами достал из — кошелька перстень с бирюзой и положил его Тайе в руку.

Теперь он почти каждый вечер являлся в духан в сопровождении Вугары и оставался там до полуночи. Он постепенно сблизился с Тайей, завоевал ее доверие. В каждый приход он что-нибудь дарил ей, говорил ласковые, отеческие слова. Ему удавалось так делать это, что Кици Цоцория ничего не замечал.

Тайя не носила украшений, подаренных турком. Она понимала, что эти подарки турок давал ей тайно, хотя и не знала, зачем он так поступает, почему опасается духанщика. Она чувствовала, что, принимая подарки от купца, делает что-то дурное, но преодолеть соблазн, отказаться от подарков не могла. Лишь по ночам, когда духан закрывался и Тайя ложилась в свою постель, надевала она серьги, перстень, брошь с камнями и так лежала в украшениях, счастливая, ушедшая в мечты, пока ее не одолевал сон.

Когда духанщик посылал ее на базар, она брала с собой свои украшения, смешивалась с толпой, надевала их на себя, находила место, где торговали зеркалами, и долго-долго не могла оторвать глаз от своего лица, вдруг удивительно преображенного. Тело ее сладостно ослабевало, в голове стоял приятный туман, с робкой нежностью проводила она рукой по своей груди. Затем сразу же приходила в себя, со страхом оглядывалась по сторонам — не видит ли кто, — и без оглядки бежала назад в духан…

Иногда, лежа в постели в своих украшениях, она страстно мечтала, чтобы купец подарил ей красивые платья, но тут же спохватывалась. «От кого принимаю я подарки? Ведь это же турок, враг моего отца! Враг!.. Враг!..» Это слово, как удар молота, звучало в ее ушах, не давая покоя. Она тотчас же стягивала с пальцев перстни, вынимала из ушей серьги, снимала брошь, выдергивала из волос гребень, и все это заворачивала в тряпочку, чтобы возвратить купцу. «Враг!.. А ведь другие покупают у турка… Другие покупают, а мне он дает даром. Почему? Да потому, что я хорошо его обслуживаю. Говорят, что этот турок шлет богатые подарки самому правителю Одиши. Почему же не брать подарки мне, бедной девушке?» На этом она успокаивалась и крепко засыпала.

Однажды вечером купец пришел в духан раньше обычного. Он ничего не ел и только потягивал вино, со скрытым презрением глядя на пьяные лица посетителей. Он ждал Бугару: тот должен был затеять с кем-нибудь ссору, чтобы дать возможность купцу переговорить с Тайей так, чтобы Кици Цоцория ничего не заметил.

Ему не пришлось долго ждать. Вугара вошел и, проходя мимо первого же столика, за которым сидели болгарские моряки, зацепил его ногой и перевернул. Турки и болгары вообще ненавидели друг друга, и моряки сразу же затеяли драку с Бугарой.

Тайя в это время стояла возле купца и получала деньги за вино. Когда началась драка, она хотела убежать на кухню. Но купец схватил ее за руку и вместе с деньгами сунул ей в руку серебряный браслет.

— Завтра я возвращаюсь в свою страну, маленькая ханум. Сегодня ювелир должен был принести мне золотое ожерелье с драгоценными камнями, которое я хотел подарить тебе, но он не пришел…

— И уже не придет?

— Придет, обязательно придет. Он знает, что я завтра уезжаю.

— Значит, завтра принесешь, дядя?

— У меня на корабле столько дел, что, боюсь, не смогу завтра прийти.

— Так я приду на корабль.

— Приходи, дочка, приходи завтра в это же время.

Кици Цоцория находился на кухне и, когда Бугара затеял драку с болгарскими моряками, вернулся в духан. Бугара играючи разбрасывал в разные стороны болгар. Посетители вскочили с мест, с трудом уклоняясь от летавших по воздуху стульев, мисок, кувшинов и чаш. Кици Цоцория не сразу разобрал, кто с кем дерется, не заметил и того, как в этом беспорядке выскользнул из духана турецкий купец. Восхищенный силой Бугары, духанщик весело улыбался, пока до него не дошло, во сколько обойдется ему эта драка. Тогда он озлился, подошел к разъяренному Бугаре и железным кулаком нанес ему такой удар по челюсти, что огромный турок бревном свалился между ножками перевернутого стола.

В эту ночь Тайя не смыкала глаз. Ей все мерещилось ожерелье, которое она когда-то видела в окне ювелира, она поминутно прикасалась рукой к шее, словно ожерелье уже было на ней.

Наутро ей не удавалась никакая работа. В рассеянности она разбила кувшин, пролила соус на одежду посетителя. Одна мысль не давала ей покоя: как подняться на турецкий корабль никем не замеченной?

В полдень в духан прибежала Дачхирия. Тайя обрадовалась ей, привела на кухню, расспросила об отце, рассказала об ожерелье. Собака, конечно, ничего не поняла, но чувствовала, что на сердце у хозяйки какая-то радость, и радовалась вместе с ней.

В тот день в Кулеви была большая ярмарка. В порт вошли новые корабли. Народ уже давно ожидал их прихода, почти из всех уголков Грузии явились люди для покупки товаров. Бесчисленное множество покупателей и продавцов теснилось на площади. Стоял громкий, неумолчный говор, мычал скот, ржали арабские и кабардинские кони…

Джамлет, по своему обыкновению, рано явился на базар и сразу же приметил уже знакомого ему турецкого купца. Купец был в хорошем настроении, он по дешевке распродавал оставшийся товар, и вокруг него теснились покупатели. Его спесивая улыбка как ножом полоснула Джамлета по сердцу. В духане он ел и пил безо всякой охоты: перед ним неотступно стояло ненавистное лицо турка. Он и сам не мог бы сказать определенно, чем именно так ненавистен ему этот турок. Но он не находил покоя, боясь потерять его из вида, вскоре встал из-за стола и снова отправился на базар. Там уже не было ни турка, ни его людей. Видимо, они распродали свой товар и вернулись на корабль. Этой ночью они отплывали на родину, сказали Джамлету греки, торговавшие рядом с турком.

Джамлет отправился в порт. Корабль действительно готовился к отплытию. «Неужто он больше не сойдет на берег, этот свинячий сын!» Джамлет в гневе кусал себе губы, он решил не уходить из порта: как только турок сойдет с корабля, он тут же покончит с ним. При дневном свете, при всем народе…

Спустились сумерки, а турок не вышел даже на палубу своего корабля. Надежды Джамлета рухнули; теперь в темноте не то что купец, а даже самый отважный моряк не сойдет с корабля. Джамлет вернулся в духан и потребовал вина.

А в это время Тайя вышла из духана Кици Цоцория и тайком, прижимаясь к стенам и заборам, поспешила к турецкому купцу. Дачхирия бежала рядом с ней и тревожно повизгивала, словно чувствуя, что происходит что-то нехорошее. Она путалась у Тайи в ногах, лаяла на нее; куда, мол, идешь, вернись назад…

Испуганная Тайя гладила собаку по голове, ласково трепала ее, пытаясь успокоить, хотя сама волновалась больше нее.

На берегу ее ожидал Бугара. Он издали узнал Тайю и неприметно провел ее на корабль. Когда Тайя вошла к купцу, тот в волнении расхаживал взад и вперед по своей каюте, но, увидев девушку, обратился к ней с напускным спокойствием:

— Тебя прислал Кици-ага, ханум?

Тайя отрицательно покачала головой и в страхе уставилась на турка.

— Ты меня сам позвал, дядя.

— Да, правда, я и забыл. Кажется, я обещал тебе ожерелье?

Тайя кивнула головой.

— Садись сюда! — И турок указал ей на разбросанные по ковру подушки, среди которых стояли блюда, полные сладостей, печенья и фруктов, а также миски и серебряные кувшины.

Тайя с удивлением смотрела на пол и не двигалась с места. Тогда турок взял ее за руку и подвел к ковру.

— Садись, — указал он ей на подушку. — Это наши сладости. У вас едят перец, а у нас — сладости. Страна Аллаха не похожа на ваши гиблые болота и нищие дома. Вот так обставлены наши жилища! — Турок уселся на ковер, поджав ноги. — Садись!

— Нет, я пойду! — Запыхавшаяся от долгого бега Тайя с трудом переводила дыхание. Она стояла перед турком, опустив голову; из-под упавших на лоб волос при свете лампы сверкали ее испуганные глаза.

— Не сядешь? Ты что — не хочешь ожерелья?

— Дай мне ожерелье, дядя, и я пойду.

— Дам, ханум, для чего же я тебя позвал? Оно куплено для тебя. Такое ожерелье и одишская царица носила бы с гордостью.

— Дай мне, дядя, и я пойду.

— Нет, сперва сядь и попробуй вот это печенье! — И купец подвинул к ней одну из мисок.

Тайя присела на подушку, подальше от купца.

— Бери, маленькая ханум!

Тайя была похожа сейчас на дикого, испуганного зверька. Турку она казалась прекрасной, и он с восторгом смотрел на нее.

Корабль слегка качало на легкой волне.

— Я пойду, — нарушила молчание Тайя.

— Ты еще не съела печенья!

— Не хочу я печенья.

— Хотя бы отведай!

Тайя, отбросив назад волосы, только теперь увидела, что предлагает ей турок. Рука сама потянулась к блюду и взяла печенье.

— Я возьму с собой, скушаю дома.

— Если тебе понравится, можешь взять и домой.

— Нравится, дядя, — сказала Тайя, откусив.

— Ведь вкусно?

Тайя согласно кивнула головой.

— Поешь еще! Ну же…

— Нет, я пойду, дядя! — Она встала с подушки и перед уходом обвела глазами стены, пол, потолок. Уж не мерещится ли ей? На стенах висели чеканенные золотом и серебром латы, богатые одежды, картины в золотых рамках, в углу лежали свертки парчовых тканей, сверкали хрусталь и алмазы, золото, бирюза. Ей казалось, что она видит все это во сне. На базаре никогда не было таких драгоценных вещей.

— Ой, дядя, мне хочется спать! — воскликнула она внезапно, пошатнулась и упала на подушки.

— Тебе не хочется спать, а ты уже спишь, — удовлетворенно улыбнулся турок.

— Пойду я, дядя… — чуть приподнялась Тайя, но не смогла встать.

— Иди, ханум!

— А ожерелье? — пробормотала она, уже охваченная сном. — Покажи мне его, и я пойду.

— Никуда ты не пойдешь, — ухмыльнулся турок и вынул из стоявшей перед ним коробки ожерелье, но Тайя уже ничего не видела.

Турок отодвинул в сторону блюдо и помог Тайе улечься. Она крепко спала, разбросав руки по сторонам, с откинутой назад головой. Турок склонился над ней и надел ей на шею ожерелье…

Дачхирия бегала По набережной, словно чуя, что ее хозяйке грозит опасность. Она громко лаяла и визжала, призывая Тайю.

А на корабле уже распустили паруса, подняли якорь. Моряки явно торопились с отплытием. Собака с лаем кинулась к входу на корабль, но перед ее носом подняли сходни. Совершенно обезумев, Дачхирия отбежала назад и подскочила к краю берега, чтобы вспрыгнуть на корабль, прыгнула и шлепнулась в воду: корабль уже отошел…

Когда Тайя проснулась, корабль был уже далеко от берега. В окошко смотрела луна, круглая, яркая, она серебристым светом озаряла стены. Тайя не помнила, где находится, и лежала неподвижно. Тело не подчинялось ей, голова болела. Долго лежала она так, потом поднесла руки к вискам и стала растирать. Почувствовала облегчение. Справа от нее слышался храп. Она повернула голову. У самой стены, на ковре лежал хозяин корабля. Тут Тайя все вспомнила, сразу пришла в себя и присела. Турок лежал с обнаженной грудью, гладко выбритая, потная голова блестела при свете луны, как зеркало, он спал с открытым ртом.

Тайя не знала, что корабль был уже далеко от берега, и потому не испугалась. Она сидела и ждала, когда пройдет головная боль и вернется способность двигаться. Наконец она привстала, поднялась на ноги. Она все еще не догадывалась, что с ней стряслось. «Я спала, значит, прошло немало времени с тех пор, как я пришла на корабль. Что скажут в духане?» Открыв дверь, она вышла наружу.

На палубе не было ни души. Старый корабль, покачиваясь на волнах, со скрипом, треском и стонами двигался вперед. Скрипели мачты, борта, перила, лестница, скрипели, как старые кости. Тайю охватил ужас. Корабль плыл среди безбрежного моря.

В отчаянии она побежала на нос корабля, но сразу же повернулась и побежала назад, к корме, чтобы увидеть, как далеко находится берег. На палубе там и сям валялись спящие грузчики, в самых причудливых позах, в каких застиг их сон. В беспорядке были разбросаны полные мешки, бочки, ящики, самшитовые бревна, стояли на привязи кони. У кормы Тайя остановилась, опершись о борт.

Где-то далеко-далеко мерцали огни. Кулеви! Там отец, там Дачхирия, а дальше, за Кулеви, ее родное Корати!.. Чтобы не разрыдаться, не закричать, Тайя схватилась руками за горло и коснулась чего-то холодного. Ожерелье! Она сильно рванула его рукой, но оно не давалось. А огни на берегу уходили все дальше, слабели, исчезали. А что, если вернуться туда, откуда она сбежала, где на стенах сверкают богатые доспехи и оружие, одежды, картины, сверкает золото и драгоценные камни? Там ждет ее роскошная жизнь, богатство. Там ей не придется, из страха перед духанщиком, прятать перстни, браслеты и ожерелье под матрацем, завернутым в тряпочку. Она наденет их на себя, воткнет в волосы сверкающий гребень, оденется в богатые платья. Не будет она бояться и суровых, пронизывающих глаз отца. Тайя не отрывала рук от перил, боясь, что ослабнет душой, вернется к турку. Она все глядела на исчезающие огни берега, где, знала она, находятся отец, Дачхирия, загон, коровы Белоротка и Красуля, огород и Риони. Перед ней предстал отец, высокий, коренастый, его мрачное, как туча, лицо, нахмуренный лоб, упрямый подбородок, пронизывающие глаза. Нет, отец не был сейчас хмурым, глаза его тепло, приветливо улыбались. Таким был отец для нее всегда, таким он пребудет вовеки.

— Отец!.. — прошептала она, подняла ногу и шагнула через перила. Рядом с отцом стояла Дачхирия, радостно виляя хвостом.

Тайя подняла вторую ногу. Отец улыбался ей всем лицом, радостно залаяла Дачхирия. Тайя шагнула к ним, упала в море и поплыла. Теперь тишину нарушал только плеск ее рук. Тайе казалось, что она плывет уже давно и никак не может доплыть до отца. Никогда еще лицо его не было таким ласковым, как сейчас. «Отец! — шептала она. — Отец!»

«Выплыву, уже совсем близко берег… Близко отец!» Счастливая от этой близости, она не чувствовала, что тонет…

Вот отец повернулся спиной, сделал Тайе знак следовать за ним и пошел по дороге в Корати…

Тайя поспешила за ним, но на самом деле не двигалась вперед, руки отяжелели и уже не повиновались ей. Она хотела окликнуть отца, но вместо голоса из горла вырвался хрип… Надо спешить, а то отец уже далеко, она его не догонит. Вот, наконец, и берег, теперь она может поставить ногу на землю… Но почему-то нога не касается земли, и Тайю со всех сторон обдает холодом. Почему не касается нога земли?.. Уже не видно ни отца, ни Дачхирии, ни дороги на Корати…

…Валил густой снег. На крыше шалаша толстым слоем лежал белый покров. Снегом замело и балкон, и погасший очаг. Снег покрыл огород, загон. Но не было на чистом снегу следов домашнего скота, Дачхирии, не было и следов Джамлета. Скот давно подох, Джамлет, больной, лежал в постели. Дачхирия же после той ночи уже не вернулась в Корати…

Перед шалашом бродили голодные лесные звери. Давно уже не призывал их ободряющий, звонкий голос Тайи, давно не слышно было ее звонких песен.

Мертвая тишь царила вокруг. А снег все валил и валил.

Вдруг тишину нарушил скрип двери, на порог шалаша ступил Джамлет. Вспугнутые звери отбежали прочь. Но Джамлет и не видел их.

Джамлет вышел из шалаша. Плечи его были согнуты, голова опущена. Прежде, чем двинуться дальше, он взглянул на ту доску у постели, на которую наносил черточки, по числу убитых им турок. Сейчас они растянулись на две пяди и обернулись для него лицами убитых им турок. Слабая улыбка озарила на мгновение исхудавшие щеки Джамлета, зажгла потухшие глаза.

Дверь Джамлет оставил открытой: все равно ему уже никогда сюда не вернуться. Он медленно побрел по дороге. В прежние времена ходил он этой дорогой каждый месяц. Теперь он потерял счет времени и не знал, когда в последний раз побывал в Кулеви. Уверенный, что уже никогда не вернется назад, он все же ни разу не оглянулся на шалаш, на загон, на огород. Дойдя до берега Риони, остановился; здесь обычно ожидала его прихода Тайя…

«Здесь ты меня встречала. Как только я выходил на тропинку у горбатого дуба, ты вскакивала и убегала в шалаш. Ты знала, что сердцу моему не до тебя, столь велико и неизбывно было мое горе. Сердцу моему было не до тебя… И теперь сердцу моему не до тебя… Но перед кончиной моей я хотел бы взглянуть на тебя. Может, ты и не помнишь меня, дочка!.. А я всегда видел тебя рядом с собою. Я не навещал тебя в духане Цоцория, потому что боялся, как бы ты не заставила меня увезти тебя обратно в Корати. Здесь ты была совсем одна и могла вовсе разучиться разговаривать с людьми, одичать…»

Снежные хлопья падали на его обнаженную голову, на бессильно опущенные плечи. «Ты теперь, наверно, уже взрослая женщина. Но для меня ты все та же маленькая Тайя. Как хорошо помню я твое лицо, когда ты узнала, что пойдешь со мной в Кулеви. Я и сейчас вижу твои полные мольбы глаза… Нет, я не хотел отдалить тебя от себя, дочка, но здесь ты была совершенно одна и я боялся за тебя. Ты же знаешь: я делал свое дело и каждый раз опять возвращался к тебе. Не помню, скольким туркам пресек я жизнь. Глаза мои не видят, давно уже не могу я сосчитать черточек на стене… Может быть, когда ты вернешься, то сосчитаешь и скажешь: вот, оказывается, почему не до меня было отцовскому сердцу!»

А снег все валил и валил.

Джамлет, все ниже опуская покрытые снегом плечи, с трудом переставлял ноги.

«Ты, наверное, вышла замуж. Может, и дети у тебя есть, дочка! Ты расскажи им историю своего отца. Расскажи, как он мстил за причиненное ему горе. Пусть и они не щадят врага… Я не убивал зверей, а ловил их живьем, даже цыплят не резал, я не любил крови… Я убивал врагов, только врагов… Ни разу не дрогнула моя рука, убивая врага…»

Он остановился, перевел дыхание.

«Микел-Габриел, дай мне силу. Приведи меня в духан Цоцория, дай мне в последний раз повидать мою Тайю…»

Снег доходил ему до колен, ледяной, острый, как нож, ветер хлестал по лицу. Но он ничего не видел и брел наугад по дороге, по которой ходил уже пятнадцать лет.

«Сегодня мой кинжал еще раз перережет горло врагу. Это будет мой последний день… Ты не знала, как я люблю тебя, дочка, и Дачхирия твоя не знала, она рассердилась и покинула меня, осталась с тобой в Ку-леви… Ты думала, что, кроме Дачхирии, никто тебя не любит на земле. А я потому и убивал турок, чтобы тебя не постигла такая же судьба, как твоих братьев, чтобы та же судьба не постигла твоих и всех грузинских детей. Я был верен своему делу, пока у меня хватало сил… А теперь — это мой последний путь…»

Джамлет оступился и упал лицом в снег.

«После твоего ухода не было ночи, чтобы не приходили ко мне мои мальчики, каждую ночь приходили Какуниа и Бардгуниа, и мать твоя каждую ночь приходила… Они подметали шалаш, готовили мне пищу… И всякий раз спрашивали о тебе Какуниа и Бардгуниа, и мать твоя спрашивала о тебе при каждом приходе. Она в духане Кици Цоцория, говорил я им… А в следующую ночь они снова спрашивали о тебе…»

Снег все заносил и заносил Джамлета, пока он вовсе не исчез под белым покровом.

«Когда я слег, Какуниа и Бардгуниа приходили ко мне и днем, и мать твоя днем приходила, и каждый раз спрашивали они меня о Тайе… Тайя тоже узнает, что я болею, и тоже придет ко мне, успокаивал я Какуниа и Бардгуниа, и мать, но ты не приходила, потому что я отдал тебя Кици Цоцория и больше не навещал тебя… Когда мать твоя с упреком смотрела на меня, мне казалось, что это ты сама стоишь у меня перед глазами, так похожа была ты на свою мать… Твоя мать посылала в духан Кици Цоцория иногда Какуниа, а иногда — Бардгуниа… А вчера она отправилась сама. Нет, говорит, в духане Кици Цоцория моей Тайи……Не простила мне твоя мать, и сегодня утром совсем ушла. Какуниа и Бардгуниа ушли вслед за матерью… И они не простили мне…»

Джамлет больше не дышал…

1965

Перевод Юрий Нагибина и С.Серебрякова

ДУТУ

Бледный, мутный рассвет. Тяжелые, черные тучи, полные непролившейся влаги, недвижно висят в небе.

Дуту шел по переулку. Полы халата едва достигали ему до пупа, рукава до локтей, штанины брюк — до голени. Грудь обнажена, лицо иссиня-бледное. И не потому, что на нем играл отсвет раннего утра.

Дуту шел и ничего не видел. Перед ним неотступно стояли глаза Уты: большие, бесцветные, как бы удивленно-выпученные и навек застывшие. Ничего иного он не видел, не слышал, не чувствовал. Ноги Дуту тяжело шлепали по густо замешанной грязи. Следы тут же заполнялись мутной водой, потому что всю ночь лил дождь.

Миновав переулок, он вышел на проселочную дорогу, остановился у ближайшего дома, распахнул ворота. Двор был большой, покрытый какой-то серой травой, утонувшей в дождевой воде. Дом стоял в глубине двора. Долго шел Дуту к дому, натужно шагая по лужам, Каламани его глухо чавкали.

Дом непробудно спал. Из людской не доносилось ни звука. Дуту поднялся на балкон, толкнул дверь и вошел в комнату. Никогда не поднимался он на этот балкон, никогда не открывал эту дверь. В комнате было темно. У стены заскрипела кровать. Дуту двинулся к стене, наткнулся на кровать, остановился.

В кровати лежал тот, кто был ему нужен. Пэху вздрогнул, затаил от страха дыхание. Он не видел лица Дуту, но чувствовал, что это именно Дуту склонился над ним.

— Дуту!

— Ты прислал Парну, Кехму и Эхму?

— Я прислал Парну, Кехму и Эхму.

— Парна, Кехма и Эхма увели тогда моего Бурду.

— Бурда был моим крепостным.

— Бурда был моим старшим сыном.

— Бурда был моим крепостным, и ты тоже мой крепостной.

— За три мерки соли продал ты туркам моего Бурду.

— Бурда был моим крепостным, и ты мой крепостной.

— За три мерки соли продал ты моего сына.

Пэху лежал на спине, обратившись лицом к Дуту, он был похож на выходца из могилы.

— Парна, Кехма и Эхма увели и мою Пуцу.

— Пуца тоже была моей крепостной.

— За один отрез шерсти на платье продал ты туркам Пуцу.

— Пуца была моей крепостной, и ты тоже мой крепостной.

Дуту стоял худой, вытянувшийся и страшный. Перед ним неотступно маячили глаза Уты, навеки застывшие.

— Потом ты отнял у меня и жену.

— И жена твоя была моей крепостной.

— За трех щенят продал ты Иу турку.

— Иу была моей крепостной, и ты мой крепостной.

В людской проснулись. Со двора доносился стук топора, кто-то точил нож, визжал поросенок. «Тихо, мальчик! Ты, проклятый, разбудишь господина», — послышался сердитый оклик женщины.

«Хоть бы вошел кто-нибудь, — думал Пэху. — Чего они столько спят!»

— В позапрошлом году ты и Гуджу моего продал.

— В позапрошлом году у меня болела жена.

— За лекарство ты продал туркам моего мальчика.

— Гуджу тоже был моим крепостным, и ты мой крепостной.

— Господь покарал тебя, лекарство унесло твою жену.

— Мою жену унесла болезнь.

По двору кто-то гонялся за курицей. Громко и тревожно кудахтая, хлопая крыльями, бегала курица. Опять стало слышно, как точат нож.

— Тридцать лет гнул я на тебя спину.

— Что же за крепостной, если он не гнет спину для господина!

— Если бы ты продал мою жену и детей христианину, я бы слова не сказал.

— Ты и теперь смолчишь. Ты мой крепостной. Твоя жена и дети тоже были моими крепостными.

В загоне мычали телята, видимо, женщины доили коров.

«Хоть бы кто-нибудь вошел, — с тоской думал Пэ-ху. — И чего они столько спят!»

В окошке прибывал свет. Вот за окошком зашептались: девушка и парень. «Ты с ума сошел спозаранок!» — вдруг сердито вскрикнула девушка. Послышалось глухое, тяжелое шлепанье босых ног. Парень гонялся за девушкой. Они бегали вокруг дома. Девушка тихо смеялась. Когда они в третий раз обежали дом, шаги их стихли. У окна парень настиг девушку. «Что, не можешь ночи подождать!» — сказала девушка и приглушенно взвизгнула, видимо, парень крепко ущипнул ее…

— В прошлом году ты и отца моего хотел продать.

— Отойди, я должен встать, — сказал Пэху.

— И старика не пожалело твое сердце.

— Отец твой был моим крепостным, и ты тоже мой крепостной.

— Отец ушел в дремучий лес.

— Грех настиг его.

— А тебя?

— Отойди, я должен встать.

А парень снова настиг девушку возле окошка. «Я тебя умоляю!» — шептала девушка. «Тихо, девочка! Разбудишь господина!»

«Господин тебе этого не простит, — думал между тем Пэху, — он и тебя скоро пошлет по стамбульской дороге!»

— Когда утренняя звезда взошла над Уртой, — забормотал Дуту, — они застучали кулаками в мою дверь. И когда уводили Бурду, в тот же час пришли ко мне Парна, Кехма и Эхма.

— Отойди, я должен встать.

— И Пуцу увели, когда утренняя звезда взошла над Уртой.

Дуту не отрываясь смотрел на Пэху. Лицо Пэху было белее подушки.

Пэху поднял веки, посмотрел на Дуту, В его глазах был страх смерти…

— И жену увели в то время, когда утренняя звезда взошла над Уртой.

— Отойди, говорю, я должен встать.

— За отцом пришли в то же время, но отец вышел через заднюю дверь и не вернулся.

В соседней комнате шумно пробудился сын Пэху.

«Каха встает, — подумал Пэху, — теперь он войдет ко мне».

Когда Каха вставал, он тотчас же заходил к отцу.

«Почему не идет Каха?»

— Утренняя звезда стала для меня черной звездой. Ночь не была для меня ночью, а день — днем.

— Отойди, я должен встать.

Из кухни донесся постук ступки.

«Уже все на ногах, почему никто не входит?! Что случилось с Кахой?!»

— Утренняя звезда несла мне черный день.

— Отойди, мне надо встать.

— Кроме Уты, ты никого не оставил. Уте было пять лет. Турки не дали бы тебе за Уту хорошую цену, поэтому ты не уводил его.

В комнату матери-госпожи вошли слуги.

«И ко мне сейчас войдут слуги».

— Утренняя звезда стала для меня черной звездой.

В столовой стали накрывать на стол.

«Сейчас ко мне войдут слуги».

— Прошлую ночь я провел без сна. Всем телом чувствовал — придут Парна, Кехма и Эхма. Кроме Уты, ты мне никого не оставил. С пяти лет я укладывал Уту с собой. Пять лет держал в своей руке его руку…

— Отойди, я должен встать.

— Когда утренняя звезда взошла над Уртой, тогда застучали в дверь кулаки. Я сердцем чувствовал: это пришли Парна, Кехма и Эхма. Рука Уты была в моей руке. «Пришли Парна, Кехма и Эхма, отец!» — шептал Ута.

— Отойди, сказал я тебе, я должен встать.

— Я не отдам тебя Парне, Кехме и Эхме, сынок, — успокаивал я Уту. Дверь трещала под ударами. «Пришли Парна, Кехма и Эхма», — шептал Ута. — «Я не отдам тебя, сынок», — говорил я и прикрыл Уту своим телом. «Пришли, отец, Парна, Кехма и Эхма», — дрожал Ута.

— Отойди, я должен встать.

— Я прикрыл своим телом Уту.

— Отойди, я должен встать.

— Они взломали дверь и ворвались. Ута уже замолк, потому что я налег на него всей своей тяжестью. «Не отдам тебя, сынок!» Но они ударили меня, сбросили с кровати и схватили Уту.

— Отойди, тебе говорят, я должен встать.

— «Что это ты натворил, проклятый!» — сказал мне Парна. Кехма и Эхма разрыли золу и зажгли лучину. Ута был мертв, его глаза выкатились и никуда не глядели.

— Говорю тебе: отойди, я должен встать!

— «Не отдам я им тебя, сынок», — сказал я Уте.

— Ута был моим крепостным, и ты мой крепостной.

— «Хоть умер ты христианином, сынок», — сказал я Уте.

— За то, что ты задушил Уту, я повешу тебя на дереве.

— А потом я схватил дубину и больше ничего не помню…

— Я должен встать, говорят тебе!

— Этими руками держал я руку Уты, — Дуту склонился и протянул руки к Пэху. — Ута тоже лежал навзничь, как ты. Глаза его выкатились…

Во двор на конях влетели Парна, Кехма и Эхма, головы их были перевязаны. За ними бежал народ. На балкон выскочил Каха.

Двор быстро заполнился людьми: выбегали из кухни и людской, вбегали в ворота, перепрыгивали через примятый плетень.

— Что случилось, Парна?! — окликнул Каха.

Парна, не ответив, остановил перед домом коня. Кто-то подержал ему стремя.

— Что случилось?! — Каха сбежал Парне навстречу.

У Парны были выбиты зубы, лицо окровавлено.

Каха взглянул на Кехму и Эхму. И у них были окровавленные лица.

Парна поднялся на балкон, Каха взошел вслед за ним. Отсюда они шагнули в комнату.

Во двор влетел крестьянин на неоседланном вороном и крикнул людям:

— Дуту своей рукой задушил Уту!

— Несчастный Дуту!

— Сына своей рукой задушил Дуту.

— По крайней мере хоть христианином умер Ута, — перекрестился какой-то старик.

Во дворе негде было упасть яблоку. Стояли плечом к плечу одетые в лохмотья, истощенные от голода мужчины и женщины.

Моросило.

— Все же хоть христианином умер Ута, — повторил еще раз тот же старик.

— А где Дуту? — спросил кто-то.

— Дуту не то сквозь землю провалился, не то на небо взлетел, никто не знает! — крикнул крестьянин на вороном коне.

— По следам своего отца пошел Дуту, — сказал человек в насквозь протертой бурке.

Народ прибывал, и все, не отводя глаз, глядели на балкон.

Кехма и Эхма стояли молча, держа на поводу коней.

Парень ущипнул девушку пониже спины.

А Пэху лежал навзничь, глаза его были выкачены.

Каха не сразу понял, почему у отца такие странные глаза, но вот он увидел Дуту, неподвижно стоявшего у изголовья.

— Аа! — вырвалось у Кахи.

— Аа! — вырвалось у Парны.

— У Уты тоже выкатились глаза, — тихо сказал Дуту.

Народ напирал на балкон. Передние еле сдерживали задних.

— Дуту нигде не нашли.

— По следам отца пошел Дуту.

— Для кого же еще оставалось ему жить!

А дождь все усиливался.

— Вся земля прогнила, — сказала женщина с лицом, изрытым оспой.

Но вот дверь комнаты распахнулась, и на балкон вышел Дуту.

— Дуту!

— Дуту!

— Дуту!

Дуту смотрел на людей, но глаза его ничего не видели.

Из комнаты на балкон с обнаженным кинжалом в руке выбежал Каха, вслед за ним — Парна.

— Нет, Каха, не здесь! — крикнул Парна и оттолкнул его занесенную над Дуту руку с кинжалом.

Из комнаты донесся пронзительный крик госпожи-матери. Затем запричитали другие женщины.

Парна толкнул Дуту в спину и погнал вперед, на лестницу балкона.

Во дворе еще никто не знал, почему причитали в комнате женщины.

Едва Дуту ступил во двор, как его окружили люди.

— Велик грех твой, Дуту!

— Несчастный Дуту!

— В черный день родился ты, Дуту!

— Как мог ты задушить своего сына, Дуту! — воскликнула женщина с изрытым оспой лицом и отерла слезу.

— Что ты натворил, ты проклят богом, Дуту!

— Бог не простит тебя, Дуту!

— Ночь не была для меня ночью, а день днем, — сказал Дуту.

— Да он не в своем уме, несчастный, — тихо сказала девушка парню.

— На дереве тебя повесят, несчастный Дуту! На дереве тебя повесит господин!

— С каким лицом предстанешь ты перед господом, Дуту? — сказал тщедушный крестьянин в изношенной бурке.

— Ахавай, Дуту! — воскликнул всадник на вороной неоседланной лошади.

— Господин повесит тебя на дереве, Дуту!

— Ты слышишь, Дуту, господин повесит тебя на дереве!

— «Они пришли, отец, пришли Парна, Кехма и Эхма», — шептал мне Ута, — проговорил Дуту.

Он весь посинел.

— Всякое бывает с человеком, Дуту!

Парень опять ущипнул девушку.

— Давай побежим сейчас в загон, — прошептала она.

Народ все теснее окружал Дуту. А он стоял — посиневший, неподвижный.

— С каким лицом предстанешь ты перед богом, Дуту? — качая головой, говорила женщина в черном.

— Зато христианином умер Ута, — произнес Дуту каким-то мертвенным голосом.

Его била дрожь. Низкорослый крестьянин сбросил с себя протертую до дыр бурку и накинул ее на плечи Дуту.

— Всякое бывает с человеком, Дуту!

В доме рыдали женщины, мужчины били себя по лбу.

— Вай, ахавай, Пэху!

— Вай, ахавай, Пэху!

Все старались подойти поближе к Дуту.

— «Не отдам я тебя, сынок», — успокаивал я Уту, — сказал Дуту.

К крестьянину, сидевшему на вороном коне, подсел низкорослый крестьянин, чтобы лучше видеть Дуту.

— Дверь мне сломали Парна, Кехма и Эхма… — бормотал Дуту.

Люди поглядывали на Кехму и Эхму.

Они стояли у своих лошадей.

— Больше не шептал Ута… — сказал Дуту.

Народ смотрел на Кехму и Эхму.

Ухватившись за поводья, стояли Кехма и Эхма, рыскали глазами по сторонам.

Народ так тесно сомкнул круг около Кехмы и Эхмы, что их не стало видно.

Парна, стоя на балконе, увидел это и вбежал в комнату.

— Почему не позвал ты меня, отец! Что меня, несчастного, усыпило так крепко! — слышались из комнаты причитания Кахи.

— Ой, Пэху! Ой! Пэху! — причитала госпожа-мать.

Голосили и другие женщины…

— Кехма и Эхма разрыли золу в очаге и зажгли лучину… — бормотал Дуту.

— Господин повесит тебя на дереве, несчастный ты, Дуту!

— Хоть христианином умер Ута, — сказал Дуту.

— Ты сын греха, Дуту!

А во двор все шли и шли. Вбегали в ворота, перескакивали через примятый плетень.

— Диду, Пэху! Диду, Пэху! — причитала в комнате мать-госпожа.

Сверкнула молния, над Уртой прокатился гром.

— Ута не дрожал больше. Глаза его выкатились… — все бормотал Дуту.

Небо разверзлось, хлынул дождь.

Девушка, преследуемая парнем, бежала по переулку. Время от времени она оглядывалась назад: бежит ли за ней парень. «Беги же быстрее, парень! Что тебя сковало, парень!» Парень бежал по следам девушки, а девушка не касалась ногами земли, подол ее платья взлетал выше колен. Парень не сводил глаз с ее длинных голых ног. Загон для скота был тут же, в переулке, девушка остановилась возле него, ей не хватало терпения. Тут парень и настиг ее. Они знали: в хлеву было сухое сено и туда теперь не войдет ни одна живая душа.

1965

Перевод Юрий Нагибина и С.Серебрякова

СИНТУ

1

Синту видела сквозь щелку в двери, как Чонти снял на балконе с гвоздя саблю и копье, вышел во двор и быстро зашагал по тропинке. Девушка смотрела так, будто хотела остановить его, но он не оглянулся. И вот Синту стоит, опершись голым плечом о косяк двери, и задумчиво глядит вслед Чонти.

«Зря ты сердишься на меня, дорогой! Не виновата я. Не могла же я запретить господину смотреть на меня! Он господин, а я его раба… Какая сила сковала меня? Почему отпустила я Чонти, не побежала за ним? Но я знаю его: стоит ему переступить порог, как он перестанет сердиться…»

Синту смотрит на дорогу, по которой ушел Чонти. Далеко-далеко убегает она и пропадает в знойном мареве. Щурит Синту свои большие глаза, и снова видится ей Чонти. На нем короткая, ладно пригнанная чоха и мягкие сапоги. Через плечо перекинута сложенная вдвое бурка, за поясом — сабля и широкий кинжал, в руке на весу — копье. Все дальше и дальше уходит он своим упругим, размеренным шагом.

Обширный двор перед господским дворцом пуст. Дрожит и тускло мерцает отяжелевший от зноя воздух. И хотя Чонти давно уже скрылся, из глубины амбара, из марани, из пекарни и конюшни, из виноградника и огорода смотрят на тропу десятки глаз: выдержит ли Синту? Когда девушка показалась в темном проеме открытой двери, все взоры тотчас же обратились к ней.

«Нужно догнать его! Я же ни в чем перед ним не виновата: разве закажешь господину глядеть на меня, на то он и господин! Я должна нагнать Чонти! Сбор воинов назначен возле шатра Арзакана…»

Девушка перешагнула через высокий порог, подол ее платья поднялся к колену и снова скользнул вниз.

Синту идет по двору. Люди следят за ней. Вот она поравнялась с дворцом, который высится посреди пустынного двора, гордо вздымая вверх крытую сверкающей черепицей кровлю. Синту бросила быстрый взгляд туда, где в густой тени ореховых деревьев находилось окно Сесирква Липартиани, ее господина. Тяжелый занавес закрывал окно, — Сесирква еще ранним утром отправился к месту сбора воинов. И Чонти ушел туда, он всегда сопровождает господина в походах. Если бы не десятки следящих за нею глаз… Ну и пусть смотрят, пусть думают о ней что угодно!..

Синту уже бежит, изо всех сил спешит к шатру Арзакана. Юноши, увидев ее, восхищенно переглянулись, мужчины подкрутили усы, старики заулыбались, а женщины с завистью вздохнули.

2

К полудню зной усилился, небо дышало жаром, как раскаленная сковородка. Синту выбежала на пологий берег Техуры, резко остановилась. В речке понуро стояли лошади. На другом берегу, в лощине, вокруг шатра Арзакана вповалку лежали обессилевшие от зноя воины.

«И Чонти там. — Перед глазами ее всплыло сердитое лицо Чонти. — Я всего только улыбнулась господину! А что мне было делать? Я же раба его, а он господин мой!»

Синту, не раздумывая, кинулась в воду. Обычно холодная, Техура была насквозь, до самого дна, прогрета солнцем. Выйдя на другой берег, Синту побежала туда, где высился шатер Арзакана. Ее босые ноги оставляли влажные следы на раскаленной, пересохшей от зноя земле. Воины, видимо, заметили девушку, один из них приподнялся и стал глядеть в ее сторону, прикрывая рукою глаза от солнца. Смиту тотчас же узнала Чонти и остановилась…

А вслед Синту, не видевшей сейчас ничего, кроме вставшего ей навстречу Чонти, мчался от реки табун взбесившихся от жары лошадей. И тотчас же, словно по чьему-то неведомому знаку, стремительно выбрались на берег и помчались за ними стоявшие в реке кони. Какое-то безумие гнало их вперед, и они плотным табуном неслись прямо на Синту. Взметенная тысячами копыт, поднялась и повисла в воздухе тяжелой завесой туча пыли. Казалось, спастись от надвигающейся беды невозможно. Синту на миг оглянулась и побежала. С угрожающей быстротой настигал ее топот копыт — звук преследующей ее смерти. Все ближе и ближе… Чья-то сильная рука подхватила девушку с земли и подняла на коня.

— Синту, — услышала она, — сумасшедшая!..

— Думаешь, я струсила?! — Она рассмеялась, словно ничего не случилось, словно Чонти и не спас ее только что от смерти. Она посмотрела на него, и глаза ее засветились.

— Чертовка!

— Ты больше не сердишься на меня, правда? — Синту обхватила руками его шею. — Если бы кони затоптали меня, на кого бы ты тогда сердился? Не было бы с тобой Синту…

— Молчи!

Табун настиг их, захлестнул, увлек за собой. Чонти сильно натянул одной рукой повод, стараясь удержать своего коня в повиновении, а другой обнимал стан Синту.

— Ну скажи, на кого бы ты тогда сердился, Чонти? — повторила девушка. — Ну перестань же хмуриться, слышишь! Не то… — Она огляделась: вокруг лавина обезумевших коней… — …Не то уйду от тебя — не удержишь!

Синту ухватилась за гриву бежавшей рядом вороной кобылы и птицей перелетела ей на спину.

— Синту! — крикнул Чонти.

— Синту ничего не боится! — Девушка повернулась к нему, глаза ее сверкнули. — Ничего и никого, кроме тебя…

Синту знала, как трудно вывести Чонти из равновесия, и потому, бывало, не раз одним прыжком взлетала на дикого, необъезженного коня и, прильнув к его гриве, отдавалась буйному бегу. А потом ухватится руками за ветвь дерева и повиснет на ней, раскачиваясь и с улыбкой глядя, как летит дальше конь уже без седока. Или же спрыгнет на скаку с коня, перекувыркнется раза два по земле и усядется, довольная…

Чонти обычно спокойно наблюдал за всем этим. Он был из тех людей, мужественных и суровых, которые прячут свои чувства от чужих глаз, говорят мало и сдержанно, а больше молчат, горячи и вспыльчивы, но умеют сдерживать себя. И девушка, так и не добившись, чтобы на лице Чонти появился страх за нее, растерянность или волнение, нередко убегала куда-нибудь, где ее не могла видеть ни одна живая душа, и в слезах отводила душу.

То же странное чувство отчаянного озорства владело Синту и сейчас. Она крепко вцепилась в гриву кобылы; длинные косы развевались по ветру, босые ноги сжимали конские бока. Пригнувшись к шее вороной, Синту, казалось, не замечала мчавшихся рядом коней — этой вздыбленной лоснящейся лавины, не слышала храпа и фырканья. Она хотела лишь одного — уйти от Чонти. Но сделать это теперь было не так просто. Часть табуна свернула в одну сторону, вторая — в другую. Только кони Синту и Чонти мчались вперед.

— Не догонишь! — крикнула Синту, торжествуя.

Эх, если бы ей удалось смутить спокойствие Чонти! Она летела, не оглядываясь, подгоняла свою кабардинку-трехлетку, высокую, тонконогую, горячую и злую.

«Сбросит, непременно сбросит!» — говорил себе Чонти. Поняв, что не сможет догнать Синту, он направил коня наперерез ей.

Пыль, поднятая табуном, скрыла долину, встала до самого неба, в десяти шагах ничего не было видно. Чонти потерял Синту из виду и скакал наугад. Вдруг в перестуке копыт послышался новый звук, чем-то неуловимо отличимый от других. Чонти тотчас же догадался: это иноходец его господина!..

И когда кобыла вынесла Синту из-за завесы пыли, две руки одновременно с двух сторон схватили гриву вороной. Ринулась вперед кабардинка, взвилась на дыбы, но напрасно: сильные руки держали ее. Тогда она, злобно заржав, остановилась. Разгоряченная скачкой Синту удивленно оглядывала своих спасителей. Сесирква Липартиани и Чонти словно литые сидели в седлах по обе стороны от нее. Они тяжело дышали, повернув к девушке взволнованные, раскрасневшиеся лица. Смущение связывало их незримыми узами и даже придавало им неуловимое сходство. Для Синту они были схожи сейчас, несмотря на то, что на одном были богатые доспехи и драгоценное оружие, а другого облегала заношенная чоха, через плечо висела простая сабля, на поясе — кинжал без насечки и украшений.

Синту настороженно смотрела на них. Ни один не отпускал гриву. По обычаю, Чонти должен был спешиться, как подобает крепостному, и поклониться. Но на этот раз он видел перед собой не господина, а просто молодого парня, которому приглянулась его Синту.

Сесирква и Чонти были молочными братьями. С колыбели росли они вместе, проводили друг с другом дни, месяцы, годы. До поры возмужания они словно не знали, что один из них был господином, а другой слугой. Но время шло, и пришлось наконец почувствовать разницу в положении. Отныне на людях они соблюдали все, что закон и обычай предписал в отношениях между господином и слугой. Но стоило им остаться вдвоем, как они становились просто друзьями.

Чонти, не знавший страха или нерешительности, был сейчас смущен и растерян. А что, если Сесирква прикажет ему отпустить гриву вороной и уйти? Выполнить волю господина?

Синту поняла, что происходит. И тотчас же пришло к ней решение. Она чуть сжала колени и крикнула что-то на ухо вороной. Та рванулась и понеслась стрелой, едва не выбросив из седел Сесирква и Чонти.

Оба молча глядели вслед девушке, пока она не скрылась в туче пыли, все еще висевшей в воздухе. Наконец Сесирква прервал неловкое молчание.

— Как только взойдет луна, мы выступим в поход, — сказал он Чонти и направил коня туда, где поджидала его свита.

Сесирква возвращался от мегрельского владетельного князя Дадиани, увидел бешено скачущего вороного коня, узнал Синту. Может быть, она не может справиться с лошадью? Не раздумывая, бросился Сесирква на помощь. Свита ждала, что произойдет. Когда Сесирква повернул коня, люди вздохнули с облегчением — беда прошла мимо Чонти.

3

Турки вторглись в Гурию. В порты Поти, Кулеви и Анаклию проникли несколько десятков турецких кораблей с войсками. К Дадиани прибыли посланцы с требованием сдаться без боя.

Покорив Гурию и Одиши, захватчики намеревались овладеть Имерети, а потом Картли и Кахети.

В ответ на турецкий ультиматум Дадиани снарядил во вражеский стан своих послов, поручив им отвлечь врага длительными переговорами. А в это время поднялся народ Одиши, готовился в поход на врага. К месту сбора со всех сторон шло войско — пешее и на конях, арбы с оружием и продовольствием, кони для воинов, вьючный скот.

Турки задумали атаковать Дадиани с двух сторон. Один отряд, выйдя из Анаклии, должен был перейти Ингури, захватить Зугдиди и оттуда направиться в горную Мегрелию, взять Цаленджиха, Чхороцку, Хибула и в Сенаки соединиться с идущими из Поти войсками Саххил-Аллы и Махмуд-Гассана. И отсюда объединенными силами обрушиться на Имерети. Об этих планах турок рассказали лазутчики Дадиани.

В ответ одишцы выработали свой план. Сесирква Липартиани поручено было заманить отряд Махмуд-Гассана в болотистый Коратский лес, обойти его со стороны моря и неожиданно напасть с тыла. Зажатого в кольцо врага надо было сломить и уничтожить до того, пока на помощь ему подоспеют главные силы, возглавляемые Саххил-Аллой.

После разгрома Махмуд-Гассана Липартиани пройдет в сторону Чаладиди и соединится там с войском Гуриели, чтобы вместе перехватить на полпути двигающихся из Поти османов и повести отвлекающий бой, пока не подойдет вспомогательный отряд Телемака Чиквани.

Самый тяжелый бой ожидался под Кулеви, с Махмуд-Гассаном. Но одишский владетель надеялся на Сесирква Липартиани: хоть и молод он, а уже немало у него боевого опыта. Он проявил себя как находчивый и умный военачальник, умеющий внезапным ударом ошеломить и уничтожить врага. Хотя у Липартиани было вдвое меньше сил, чем у Махмуд-Гассана, Дадиани не сомневался в успехе Сесирква и потому сам направился к Анаклии.

4

Было за полночь, полная луна кроваво-красным пятном светилась на небе. Неширокая просека пролегла в густом лесу. Листья ольхи и бука, пожухлые от зноя, тускло блестели под лунным светом. Лес замер. Тишину нарушил дробный перестук множества копыт, резкий скрип аробных колес. Войско Сесирква Липартиани двигалось к Корати…

Впереди с небольшим отрядом ехал сам Липартиани. За ним длинной лентой растянулись по узкой лесной дороге пешие и конные воины, а в самом конце медленно тянулся обоз: гнали стада коров и другого домашнего скота, везли птицу. Надсадно поскрипывали арбы, тяжело груженные мукой, вином, посудой, коврами, сложенными палатками. Словом, в обозе было все для того, чтобы воины на привале могли отдохнуть и восстановить силы для предстоящих боев, развлечься и повеселиться. Одишцы славятся своим хлебосольством и гостеприимством, они и в походе старались соблюсти стародавние обычаи. Бойцы прихватили с собой самые красивые одежды, облачились в лучшие доспехи, вооружились дорогим оружием. В Грузии издавна было принято обряжаться перед боем во все лучшее — на зависть и устрашение врагам, на радость друзьям-соотечественникам.

Чонти, отстав от свиты Липартиани и ведя под уздцы своего коня, шел за последней арбой. Прижимаясь плечом к его плечу, шла Синту. Порой отставший всадник или пастух рысью проносился мимо них, и тогда Синту отстранялась от юноши, отступала на один шаг, а потом снова приникала к его плечу.

Они молчали. В лесной тиши гулко разносилось то приглушенное мычание коровы, то блеяние овцы, то шумное, испуганное трепыхание птичьих крыл.

— Мы зашли далеко, — нарушил молчание Чонти, — тебе пора возвращаться, Синту.

— Ты за меня не бойся, никто меня не похитит, — с тоской отозвалась Синту. — Обними меня.

— Я могу не вернуться, Синту…

Девушка остановилась, обняла плечи Чонти, прижалась к нему.

— Ты должен вернуться, Чонти, я буду ждать тебя… Я знаю, не возьмет тебя турецкая сабля!

— Я вернусь, обязательно вернусь, Синту! Прогоним турок, и я снова буду с тобой!

Синту стояла, покорно опустив голову. Две слезинки сбежали по ее щекам.

— Я вернусь, Синту… — тихо повторил Чонти, решительно тряхнул головой, взялся за луку и одним прыжком вскочил в седло. Конь рванулся с места, и раскидистая крона старой ольхи тотчас же скрыла из глаз Синту всадника. Синту продолжала стоять на месте, прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт.

Лес снова погрузился в молчание. В воздухе запахло перегоревшей листвой. Потом над верхушками деревьев пронесся вихрь. Заскрипели качнувшиеся стволы. Девушка подняла голову: над лесом нескончаемой чередой плыли темные, переполненные влагой бурдюки туч.

5

Всю ночь двигалось под проливным дождем войско Сесирква Липартиани, Огненные жгуты молнией то и дело полосовали небесный свод, опустившийся, казалось, до самой земли. Затвердевшая от многодневного зноя почва не принимала влагу: заполнились водой трещины, заструились потоки в канавах, вода залила дороги, поля, дворы.

Липартиани распорядился до времени остановить обоз. Боевые отряды, несмотря на распутицу, продолжали стремительно продвигаться вперед: надо было перейти Хобисцкали и Кулеви до того, как полноводные реки выйдут из берегов.

— Если на море высокая волна, удача нам обеспечена, — проговорил Сесирква, обращаясь к братьям Тудзбая.

— Будет высокая, — сказал старший Тудзбая.

— Корабли повыбрасывает на берег, — подтвердил младший.

Молния беглым светом осветила лица братьев, задубевшие от солнца и соленых морских ветров. Большие глаза глядели из-под густых, мокрых от дождя бровей открыто и смело.

Липартиани с довольной улыбкой оглядел их ладные фигуры: в прорезаемой молниями тьме они казались сказочными богатырями.

Они вдоль и поперек избороздили и наши воды и турецкие, изучили чужеземные берега и наведывались туда запросто, как к себе домой. Однажды они выкрали из султанского дворца самого важного из визирей и доставили его в замок Дадиани. Стоило турецкому султану только помыслить о походе в Колхиду, как братья Тудзбая уже доносили о его планах своему повелителю…

Именно благодаря им смог владетельный князь заблаговременно принять меры предосторожности — разослал небольшие отряды по всему побережью, приказал им укрыться в прибрежных чащах и укромных лощинах и стал собирать войско.

Правители Гурии и Имерети, введенные в заблуждение ошибочными донесениями своих лазутчиков, не поддержали Дадиани. Они говорили: султан, мол, увяз в неурядицах и распрях на Балканах и в арабских странах, и ему теперь не до похода в Грузию. И если бы не братья Тудзбая, кто знает, как обернулось бы дело.

Передовые конные разъезды Липартиани подъехали к берегу Хобисцкали. Казалось, что в кромешной тьме, окутавшей все вокруг, нечего было и думать о переправе. Но Чонти и братья Тудзбая сделали невозможное: отыскали во тьме брод через реку. Послушные кони, испытанные в походах и битвах, переправились на тот берег. Отряд продолжал свой стремительный рейд. Дождь не прекращался, молнии с треском распарывали низко нависшее полотнище неба. Наступило утро, но лучи света не смогли пробиться сквозь плотные толщи туч. Тьма не желала сдаваться, ночь не уступала дню.

Старший Тудзбая повернулся к Липартиани:

— Слышишь, как гудит море?

Липартиани прислушался. Сквозь равномерный шум дождя и грохот грома уже можно было различить отдаленный, глухой гул морского прибоя. Он начинался вкрадчивым шорохом, потом нарастал, крепчая, будто море в мощном усилии пыталось покинуть свое извечное ложе.

6

Море бушевало, выходило на берег громадными, как горы, валами. Насквозь промокшие, измученные турецкие воины стояли по щиколотку в воде. Чернели в полутьме выброшенные на берег корабли с оружием и продовольствием. Турки отошли от линии прибоя ровно настолько, чтобы волны не смыли их в море. Лишний шаг вперед таил в себе грозную опасность — болотные топи.

Наконец забрезжил рассвет. Берег был сплошь залит мутной кипящей водой, взбаламучиваемой потоками дождя, низвергавшимися с неба.

Промокший с головы до ног, усталый и злой, сидел Махмуд-Гассан в своем шатре. Полотнища и ковры не могли защитить его от воды. А перед глазами была все та же леденящая душу картина: войско, стоящее по колено в клокочущей воде. Одни воины понуро опирались на копья, другие, уже не в силах стоять на ногах, уселись прямо в воду. Были и такие, что лежали в воде с широко раскинутыми руками.

Махмуд-Гассан велел созвать в свой шатер сотников и отдал им приказ: поднять всех на ноги и заставить двигаться, чтобы не закоченели, и еще передать людям, что аллах скоро прекратит этот дождь и отдаст победу в руки правоверных.

Однако не успел Махмуд-Гассан договорить, как в палатку, запыхавшись, вбежал дозорный и, низко склонившись перед своим повелителем, доложил: конные отряды одишцев во главе с Сесирква Липартиани с трех сторон приближаются к турецкому лагерю, их появления здесь надо ждать с минуты на минуту.

Не может быть! Как могли всадники переплыть вышедшие из берегов Кулеви и Хобисцкали! Турецкий предводитель стремительно поднялся и вышел из шатра. В окружении десятка османских воинов навстречу ему ехали три всадника — посланцы Сесирква Липартиани. Посередине — Уча Пагава, воин и дипломат, умный и многоопытный дворянин, которого за его маленький рост называли «Коротышкой», по обе стороны от него — братья Тудзбая.

Остановив своих коней возле шатра, грузины медленно, с достоинством спешились. Коротышка Уча склонил голову перед Махмуд-Гассаном, поздоровался, как того требовал обычай, и передал устно, что повелел Сесирква Липартиани: вы окружены со всех сторон и обречены на истребление.

Уча свободно владел турецким, говорил сдержанно и вежливо, но Махмуд-Гассан почувствовал насмешку, скрытую в его словах. С трудом владея собой, турецкий военачальник проговорил:

— Только хвастун и глупец мог предложить мне сдаться без боя.

7

Недаром Махмуд-Гассана звали на родине «морским львом». Во многих морских сражениях и набегах на чужие берега прославил он свое имя. Правда, еще никогда не приходилось ему высаживаться на колхидской земле, но он был наслышан о неукротимой отваге одиш-цев и их боевой тактике. В одних странах полководцы прибегают к хитрому построению своих войск, чтобы сбить противника с толку, и до последнего момента берегут резервы; в других излюбленный маневр — скрытый обход с флангов и внезапный удар по неприятельскому расположению. И только одишцы не прибегали в бою к хитростям и маневрам. Едва завидев врага, они стремительным галопом шли на сближение с ним, крича и потрясая длинными копьями. Затем копья летели в неприятеля, а одишцы, обнажив сабли и кинжалы, бросались на врага так яростно, что их напор трудно было сдержать. Они всегда действовали прямо, решительно, открыто.

Турки готовились к сражению. Возле палатки Махмуд-Гассана выстроились сигнальщики, они подняли к небу свои длинные, в человеческий рост, трубы, и прозвучал резкий, будоражащий боевой сигнал. Нервной глухой дрожью забили промокшие турецкие барабаны. Но гул морского прибоя приглушал все звуки, и они словно уходили в вязкий прибрежный песок…

Никто не знал, каковы были силы одишцев, с какой стороны подступят они. А ведь измученным турецким воинам предстояло сдержать натиск одишской конницы, стремительной и неудержимой, как горный поток. Перед турками было две возможности: либо сдаться противнику, либо сражаться с отчаянием обреченных, пока останется в живых хоть один человек. Махмуд-Гассан знал это, как и то, что теперь самое главное не допустить, чтобы его люди поняли создавшееся положение. Махмуд выхватил из ножен саблю и направился туда, откуда, по его предположению, должен был появиться Сесирква Липартиани. Коренастый и широкоплечий Махмуд, наклонившись вперед и пригнув голову, шагал по воде навстречу еще не видимому врагу. Ветер бросал ему в лицо пригоршни дождя, хлестал по глазам, не давал дышать. Но он шел, как бы олицетворяя собой мужество отчаяния. Турки, следуя за своим предводителем, развернулись в боевой порядок. Разом стихли барабаны, смолкли визгливые трубы.

И вот из-за дождевой стены показались ряды одишских всадников; они приближались, охватывая турок с трех сторон. Возгласы начальников одишского и турецкого войск, пронзительные крики воинов, ржание коней, звон оружия — все слилось в оглушительный шум, который перекрыл даже грохот морских волн, обрушивающихся на берег. Резкие порывы ветра подхватывали звуки битвы и, стократ усилив, бросали в лицо османам. Вихрь хлестал потоками дождя, застилал бойцам глаза, мешал разглядеть противника. От этого все происходящее казалось еще непонятнее и страшнее.

Чонти, как и в других сражениях, скакал рядом с Сесирква Липартиани, чтобы уберечь его от малейшей опасности. Он не отводил от него глаз, словно сердце подсказывало, что смерть подстерегает Сесирква.

Ряды одишских всадников с разгону врезались в турецкое войско, начался рукопашный бой. В сумятице Чонти сразу же потерял Сесирква. Липартиани пробивался сквозь строй турок. Наконец он увидел Махмуд-Гассана. Тот стоял, крепко упираясь в землю короткими, сильными ногами, кривой ятаган, который он зажал в руке, молнией мелькал в воздухе.

Радость вспыхнула в груди Липартиани. Он давно прослышал о ратных подвигах Махмуд-Гассана и мечтал о встрече с ним. И вот она, эта встреча! Сесирква хотел спешиться, чтобы на равных биться с Махмудом, но не успел соскочить с коня: его вороной иноходец споткнулся и упал на передние ноги. Сесирква попытался встать, но двое янычар вонзили в него копья. Махмуд-Гассан вспрыгнул сзади на коня Сесирква. Громкий крик заставил его обернуться: это был Чонти. Он на всем скаку перегнулся с коня, подхватил Махмуд-Гассана и перекинул через седло. Обезумевший конь понесся к морю…

Воины-одишцы окружили раненого Сесирква Липартиани. Он успел увидеть, как Махмуд-Гассан, изловчившись, снизу ударил Чонти коротким кинжалом. В тот же миг огромный белопенный вал накрыл с головой обоих…

Жажда отомстить за раны Сесирква придала одишцам новые силы. С яростью бросались они на врага. Туркам некуда было податься: с одной стороны темной стеной стоял лес, где спасшихся от уничтожения османов ждала болотная топь, с другой — бушующее море.

Коротышка Уча и братья Тудзбая бились в первых рядах, и казалось, что у каждого из них выросло по сто рук. Немногие оставшиеся в живых турки разбежались кто куда.

Липартиани уложили на носилки, придворный лекарь-итальянец осторожно перевязал ему раны. Коротышка Уча велел протрубить сигнал, чтобы собрать бойцов. Поручив небольшому отряду изловить разбежавшихся врагов, Уча без промедления двинулся навстречу Сахил-Алле, высадившемуся в Поти.

8

Весть о ранении Сесирква Липартиани разнеслась по всему Одиши. Люди спешили к его дворцу. Тут были мужчины и женщины, старики и дети; они шли с приношениями, вознося к небу мольбы о выздоровлении своего повелителя. Широкое поле перед дворцовой оградой заполнилось людьми.

Долго не приходил в сознание Сесирква. Он лежал перед открытым окном, и все же ему не хватало воздуха; он задыхался, метался в бреду, выкрикивал невнятные слова. Приближенные разобрали лишь несколько раз повторенные имена Синту и Чонти.

Лекарь велел привести Синту и приказал ей неотлучно находиться у постели Сесирква. Если господин еще раз назовет ее имя, пусть она тотчас же откликнется, спросит, что угодно ему. Лекарь рассчитывал, что голос Синту выведет больного из забытья.

А Сесирква пылал в жару, и никакими средствами не удавалось унять лихорадку. Синту отирала пот с его лба, овевала разгоряченное лицо, смачивала розовой содой пересохшие губы. И все время думала о Чонти, Она знала, что немало воинов из отряда Сесирква погибло в бою, но никто не мог сказать ей о судьбе Чонти.

«Чонти не вернется, пока не убьет последнего турка», — подсказывало ей сердце. Девушка со страхом смотрела на Сесирква: недвижимый и обескровленный, он казался ей сильным и несгибаемым. «И Чонти такой, меч турка не убьет его», — упрямо повторяла она.

С тревогой вглядывалась Синту в лицо Сесирква: может быть, хоть в бреду скажет он что-нибудь о Чонти. И часто думала: хоть бы к возвращению Чонти выздоровел господин. А уж она не пожалеет для этого сил.

— Чон-ти! — дрогнули однажды губы Сесирква.

Синту упала перед ним на колени.

— Он не вернулся, господин! — Она взяла больного за руку. — Я Синту, это я, Синту! — В голосе девушки звучала робкая мольба, ожидание, надежда.

Отворилась дверь, и вошли лекари — итальянец, француз и перс. Безмолвно встали они у ложа больного.

Сесирква медленно поднял отяжелевшие, безжизненно бледные веки, но глаза его ничего не видели и не выражали. «Говори», — знаком приказал итальянец.

— Господин, ты слышишь меня? — Синту крепко прижала к своей груди его руку.

Сесирква чуть повернул лицо в ее сторону.

— Я — Синту, господин! Турки разбиты, Дадиани победил.

Липартиани все так же смотрел в лицо девушки ничего не выражающим взглядом.

— И Чонти скоро вернется, господин…

Во взгляде больного мелькнула искорка сознания, он словно пытался вспомнить что-то. Наконец потрескавшимися от жара губами он повторил вслед за девушкой:

— Чон-ти…

— Да, да, Чонти! — Синту еле сдержала крик радости: наконец-то Сесирква заговорил.

Липартиани, не отрывая глаз от лица Синту, мучительно напрягся.

— Чонти… Его убил… Махмуд-Гассан, — произнес он тихо, но внятно.

Синту выпустила, почти отбросила от себя руку господина и вскочила на ноги.

«Нет, нет!» — шептала она, отступая к двери. На пороге обернулась, с ненавистью взглянула на Сесирква и вышла из комнаты. Миновала двор, отворила калитку и побежала по тропинке. Люди удивленно провожали ее взглядом. Никто не решился остановить девушку, спросить, что за горе поразило ее.

Добежав до старой ольхи, Синту остановилась. Здесь простились они, здесь встретит она Чонти. Он вернется, вернется!..

9

С утренней зари и до вечерней сидела Синту и глядела на дорогу. Не откликалась на обращенные к ней слова, не слушала утешений. Она была наедине со своим горем. Смотрела на дорогу и ждала. В сумерках уходила в лес. Забывалась недолгим сном в заброшенной пастушьей хижине. А на рассвете, едва только можно было разглядеть путника на дороге, — уже опять сидела под ольхой.

Давно вернулись домой оставшиеся в живых. Раны стали рубцами. Медленно возвращался к жизни Сесирква. Как только сознание пришло к нему, он сразу спросил о Синту. Огорчился, забеспокоился, приказал сахлтухуцеси привести ее во дворец, показать лучшим лекарям, приставить к ней прислужниц для ухода.

Но Синту отказалась выполнить волю господина: она не могла простить ему слов о гибели Чонти, Неужто не знал он, что Чонти не мог погибнуть от турецкой сабли!

Уже и осень отступила перед зимой, а надежда ни на миг не оставляла Синту. Стоило показаться издали на дороге путнику, как девушка тотчас же вставала с земли и затаив дыхание ждала его приближения. Но путники проходили мимо. «Опять не Чонти! Почему же ты медлишь?! Ведь я жду тебя!»

Теперь Синту стала расспрашивать каждого прохожего, не видел ли он ее Чонти, не слышал ли случайно о нем. Когда же путник шел в ту сторону, где скрылся Чонти, она говорила:

— Если встретишь Чонти, обязательно скажи ему, что я жду его, что истомилась в ожидании…

Говорят, время лечит горе. Но Синту ничего не могло излечить. Дни шли за днями, а боль в душе не притуплялась. Липартиани пытался спасти девушку, его посланцы уговаривали ее вернуться, но она лишь молча качала головой. Сесирква решил было силой вернуть ее во дворец, но лекари отсоветовали.

Уже второй месяц, как Сесирква Липартиани встал на ноги, но все не решался пойти туда, где под старой ольхой Синту ждала своего Чонти. По повелению Сесирква хлебопек Иванэ Тудзбая должен был заботиться о Синту.

Братья Тудзбая погибли в Чаладидской битве вместе с Уча Пагава. Потому и поручил Сесирква старому Иванэ заботу о Синту: пекарь любил девушку, как родную дочь, и забота о ней смягчала его горе.

По утрам, когда Синту сидела под старой ольхой и хибарка ее пустовала, Иванэ приносил еду, прибирал в комнате и разжигал очаг. Возвращаясь, подходил к девушке, усаживался возле нее на узловатое корневище ольхи, доставал свою прокуренную трубку и, набивая ее, ласково говорил:

— Вот и мои мальчики задержались. Люди говорят, в лесах еще остались турки, не всех еще выловили…

И хотя на грузинской земле давно уже не оставалось ни одного турецкого захватчика, Синту верила тому, что говорил Иванэ.

Однажды старик приехал, как обычно, к Синту. Еще издали заметил он, что дверь хибарки приотворена. Это показалось старому хлебопеку дурным знаком. Он спешился и, перекинув хурджин через плечо, шагнул к хижине. В открытую дверь он увидел Синту. Девушка лежала, скорчившись, словно от холода.

Иванэ вбежал в комнату и склонился над ней.

— Это ты, дедушка Иванэ! — слабо улыбнулась Синту. — Знаешь, сегодня вернется Чонти! — Она попыталась приподняться, но не смогла.

— Не вставай, Синту, не надо…

— Сегодня вернется Чонти, — повторила Синту, умоляюще глядя на старика. — Помоги мне, дедушка, ведь я должна его встретить, а у меня колет в боку. Но это ничего — ты только помоги мне встать, а уж я пойду сама! — Губы Синту были тронуты синевой, руки бессильно лежали вдоль тела. — Знаешь, дедушка Иванэ, он приходил сюда каждую ночь. Едва темнело и нельзя было преследовать турок, он шел ко мне. Вчера всю ночь он был здесь. А уходя, сказал: завтра приду насовсем… Помоги же мне, дедушка, мне нужно встретить его там…

Она уперлась рукой в бревенчатую стену хижины, приподнялась, обхватила шею Иванэ.

— Скорее, скорее… Он вот-вот придет!

— Поешь немного, дочка, а потом мы вместе пойдем.

Синту не слушала его.

— Почему так темно стало, дедушка?

Солнце стояло над лесом. Но Синту не видела его. Словно во сне шла она к старой ольхе.

— Отчего у меня так колет в боку, дедушка?.. Может, Чонти уже пришел и ждет меня? Пойдем скорее, дедушка…

Они подошли к ольхе.

— Нет, он не пришел еще, — произнесла она горестно. — Помоги мне сесть…

Иванэ помог ей сесть, она привычно прислонилась спиной к стволу. Ее знобило, губы ее дрожали.

— Он скоро придет, мой Чонти…

— Да, да, он скоро придет, — подтвердил Иванэ, скинул с плеч бурку и укутал в нее Синту.

— Теперь мне хорошо.

Синту откинула голову, закрыла глаза. Лицо ее было спокойно, на щеках чуть приметно проступили два розовых пятна.

— Чонти! — вдруг встрепенулась Синту. — Я слышу — это стук копыт его коня! Слышишь, дедушка, как он скачет?.. А господин сказал, что его убили турки!..

— Да, дочка, это Чонти, — сказал Иванэ. — Это топот его коня.

Иванэ видел, что последние силы покидают Синту. Он медленно пятился к тому месту, где ждал его конь. Что делать? Скорее ехать во дворец, за лекарем? Или ей уже не поможешь? Синту отдаст богу душу раньше, чем он приведет врача. Он нерешительно стоял перед конем.

Наконец вскочил в седло и поскакал во дворец. Но было уже поздно. Синту уже не нужна было помощь лекаря.

10

После сражения под Кулеви Сесирква Липартиани не брал в руки оружия: старые раны не позволяли ему даже сесть на коня. Но когда враг подступал к границам Одиши, сам Дадиани посещал его, советовался с ним. В дни празднеств и торжеств сажал он Сесирква рядом с собой. И это было не только знаком уважения — Дадиани любил его, как брата.

Сесирква женился, обзавелся детьми. По его повелению Синту похоронили не в дворцовой ограде и не на кладбище, а под старой ольхой, лицом к дороге, откуда должен был прийти Чонти…

Прошло двадцать лет. Однажды утром Сесирква Липартиани, сидя на балконе своего дворца, наблюдал, как его старший сын Александрэ упражнялся во владении саблей. Сесирква готовил сына к походу: царь Картли и Кахети Теймураз собрался выступить против шаха Аббаса.

Молодой царь избрал удачное время: между Ираном и Турцией шла война. На помощь войскам Картли и Кахети должны были прийти Имерети и Мегрелия, чтобы объединенными силами изгнать захватчиков из Грузии.

Сесирква смотрел с балкона на сына и вспоминал свою молодость. Юноша ловко владел оружием и сейчас теснил своего противника, испытанного воина-карачаевца. Тот отступал, уклоняясь от быстрой сабли Александрэ. Воинственного вида мужчины, обступив их полукругом, с интересом следили за поединком. Тут были абхазцы, имеретины, кахетинцы, лезгины, чеченцы — лучшие воины, собранные из разных краев, чтобы обучить Александрэ сабельному бою и метанию копья, стрельбе из лука и владению кинжалом. Теперь они внимательно сделили за каждым движением своего ученика.

Высок и широкоплеч был молодой господин, чоха плотно облегала его стройный стан. Нежное, не успевшее огрубеть под солнцем лицо, яркие голубые глаза и русый вихор, упрямо спадавший н. лоб, придавали его облику мужественную доброту и привлекательность.

В его годы таким был и Сесирква. Александрэ продолжал его жизнь, его дело. Отец защищал Одиши от турецкого нашествия, а сын собирался теперь к царю Теймуразу, чтобы принять участие в походе за освобождение Грузии от персов…

Липартиани заметил вдруг, что к людям, наблюдавшим за поединком, быстро подошел незнакомец, одетый в богатую турецкую одежду, с кривым ятаганом за поясом. «Кто это? — удивился Сесирква. — На купца он не похож…»

Как раз в это мгновение карачаевец неожиданным выпадом выбил саблю из рук Александрэ. Разгоряченный юноша ринулся, чтобы поднять оружие, но незнакомец опередил его.

— На этот прием отвечают вот так, сынок, — проговорил он негромко и взмахнул саблей: — Держись, карачаевец!

С лязгом скрестились сабли, раз-другой, и вот уже упала на землю сабля карачаевца. Незнакомец поднял ее и протянул противнику. Потом обернулся к Александрэ, но увидел перед собой взволнованного Сесирква.

— Чонти!

Чонти опустил голову и преклонил колено перед своим господином.

11

Недолог был рассказ Чонти. Турки втащили его, раненого, на свой корабль, привезли в Стамбул и продали в неволю. Опытный глаз работорговца на стамбульском базаре разглядел в изнуренном рабе прекрасного воина. Чонти не знал в его доме недостатка ни в чем: ни в лекарях, ни в уходе, ни в пище. Вскоре он пришел в себя, окреп, и тогда торговец вместе с другими ценными подарками преподнес его в дар султану. Затем Чонти попал к знаменитому турецкому военачальнику, и начались наезды, походы, битвы. Пришла к Чонти слава, а слава принесла с собой и богатство. Но ни богатство, ни почет не могли заглушить тоски по родине. День и ночь мечтал Чонти о возвращении домой. Но миновало целых двадцать лет, прежде чем нашелся случай осуществить давно задуманное. Воспользовавшись ирано-турецкой войной, он убежал в Армению, оттуда перебрался в Кахети, в Картли, заехал к царю Теймуразу, передал ему важные сведения о турецком войске, и вот он здесь, в Одиши…

Чонти рассказывал невеселую повесть своей жизни так, словно пережил все это не он, а кто-то другой. Его думы были заняты одним — он хотел узнать о судьбе Синту.

Сесирква проводил его на могилу, Долго стояли они под старой ольхой. Лес безмолвствовал. Только где-то в зарослях кричали дрозды да на дороге поскрипывала арба…

По этой дороге прошел сегодня утром Чонти. Мог ли он подумать, что тут похоронена Синту?

«Я вернулся, не смогла погубить меня турецкая сабля, Синту!»

Через неделю Чонти вместе с Александрэ Липартиани уехал в Кахети.

1962

Перевод Э.Елигулашвили

МАТЬ

1

Глубокие ущелья огласились звонким цокотом копыт, и в зыбком знойном мареве показались турки. Они проскакали по вновь проторенной дороге, оставляя за собой длинный хвост пыли.

— Дорогу! Эй, дорогу!

Тропа шла вдоль хребта, вершинами упирающегося в небо. Слева тянулись отвесные скалы, справа — пропасть.

— Искандер-Али!

— Дорогу Искандеру-Али!

Крестьяне, работавшие на дороге, побросали кирки и лопаты и разбежались в обе стороны. Кто прижался к скале, кто схватился за кусты, чтобы не свалиться в пропасть.

— Сторонитесь, собаки!

— Искандер-Али едет!

Один за другим пролетели всадники, алели в густой пыли высокие шапки, искры летели из-под копыт горячих скакунов, свистели плети над голыми спинами крестьян.

Передовой турецкий отряд подъехал к реке. Хрипели взмыленные кони, поднимались и опускались от бешеной скачки их запавшие, словно у борзых, бока. Натягивая поводья, турки поторапливали старого мастера. Мост был уже связан, но опоры еще не поставлены — и крестьяне на плечах вносили его в. воду. Едва дотянули до другого берега, как за поворотом заклубилась пыль, и на дороге появились всадники. Впереди на золотистом жеребце — турецкий сардар[14]. Ветер играл концом белой чалмы, обмотанной вокруг островерхой шапки. Грозным было его горбоносое, черное, словно у негра, лицо с кроваво-красными веками. Рядом с ним, также сурово нахмурившись, ехал управляющий одишским двором. Густые брови смыкались над выпуклыми зелеными глазами. Под высокой папахой желтое лицо с кулачок казалось еще меньше. Бешкен Пага с трудом удерживал коня, чтобы не обогнать сардара.

Сзади растянулась пышно разодетая и облаченная в боевые доспехи свита.

Кони ступили на колеблющийся деревянный настил. Загремели копыта над головами крестьян, которые стояли по грудь в воде, поддерживая мост. Многие падали, надорвавшись под страшным грузом, и бурый поток уносил людей, как щепки. Мост качался и опускался все ниже.

Нахмурился Искандер-Али. Заметив это, Бешкен Пага взмахнул рукой. Тут же один из всадников обнажил саблю, и седая голова мастера покатилась по земле.

— Плохо же вы подготовились к приезду моего гостя, — процедил Искандер-Али. — Наследник владетеля достоин лучшего приема.

2

Небольшая группа всадников, переехав через Цхенисцхали, ступила на одишскую землю. Еще не все вышли из реки, как вдруг юноша в белой чохе рванулся вперед, словно камень, пущенный из пращи. Привстав на стременах, он жадно вглядывался в летящие навстречу сожженные селения, поваленные заборы, срубленные виноградники, заброшенные колодцы.

Ничто не вызывает в человеке такой боли, как вид разоренного, давно не виденного отечества.

Молодая кобылица неслась стрелой, прижав к голове чуткие уши, и ее рыжая грива буйным пламенем развевалась перед глазами седока.

— Родная земля — что магнит, откуда хочешь притянет, — произнес Эсика Церетели, обращаясь к ехавшему рядом одноглазому князю Почине Абашидзе, который возвышался в седле, ногами доставая до самой земли, дородный и грузный, как стог сена. Он посасывал глиняный чубук, зажатый в углу рта. Ворот его шелкового архалука был расстегнут, и волосатая грудь овевалась ветром. Сощурив единственный глаз, он смотрел вслед своему крестнику.

— Вырвался на волю Вамех! — Он достал изо рта чубук. — Вон как летит! Коня замучил… — Улыбка осветила его сонное лицо. — Целый год он у меня как на цепи сидел… Оставь его, пусть один побудет, — обернулся он к девятнадцатилетнему Уте Эсартиа, который пришпорил коня, собираясь догнать своего молочного брата.

— Я боюсь, как бы не случилось чего, — почтительно отозвался Ута.

— Следуй за ним поодаль.

Ута съехал с дороги и пустил коня по полю, чтобы сократить себе путь.

— Не удержать мне Вамеха ни силой, ни добром, если бы не этот юнец, — кивнул Абашидзе на Уту Эсартиа, — видел я молочных братьев, но эти… — он опять поднес ко рту чубук, — не поймешь, который из них наследник, — равны, словно братья.

— Такой обычай в Одиши, — ответил Церетели, — здесь барин с крепостным за один стол садятся.

— Это верно. Здесь что мужик, что князь — оба без штанов, беднота. Погляди, турки с землей сровняли и без того разоренное княжество.

— Имеретию ждет та же участь, — вздохнул Церетели, — как ты думаешь, почему Искандер-Али прислал к наследнику послов: возвращайся, мол, в Одиши, управляй своими владениями? Соскучился он без него, что ли?! Боюсь, не подобру приглашает он Вамеха. Бешкен Пага и Искандер-Али сговорились. Один лисий хвост к другому привязался.

— Ты думаешь, он посмеет свое слово нарушить? — Абашидзе достал изо рта чубук.

— А кто с него спросит?

— Говорят, что он добрый воин…

— Не нарушит слова, султан ему самому голову снесет…

Почина и сам знал, что не для хорошего дела приглашает Искандер-Али юного Вамеха, что обещани его ничего не значит, но он привык сомневаться даже в том, что было ясным, как день. Эсика — его ближайший друг, который не расставался с ним с самого детства, — хорошо знал эту особенность и теперь не обратил внимания на его подозрительный тон и насмешливую улыбку.

— Ну, а ты что скажешь, для чего Искандер-Али вытребовал Вамеха?

— Все это очень подозрительно… Я ошибся, не следовало мне его отпускать.

— Не первый раз нас предают, — вздохнул Эсика.

— Но и предателям воздается должное, — сплюнул и обтер губы Почина. Его единственный глаз сверкнул угрозой, достаточной для доброй пары.

— Измены эти дорого нам обошлись, пусть бог простит предателей, — перекрестился Церетели.

— Не бог простит, а пес пусть сдохнет на их могиле!..

— Мне не нравится, что на границе нас никто не встречал. Неужели сардар снял все заставы? Как бы не подстроил чего Бешкен наследнику. Сердце мне о недобром подсказывает, — проговорил Абашидзе, выбивая о ладонь чубук, чтобы наполнить табаком заново, но раздумал и положил его в карман…

…Прошел только год со дня смерти одишского правителя Дадиани, как его супруге — княгине Кесарии донесли, что турки готовятся к нападению. Касария тут же послала к Почине Абашидзе гонца с наказом не выпускать Вамеха, который учился в Гелати. Она не могла доверить войско семнадцатилетнему юноше, не хотела подвергать опасности единственного сына.

Княгиня сделала военачальником своего брата Беш-кена. Только на него она могла положиться после смерти правителя, подозревая многих именитых князей в стремлении к власти. Не знала Кесария, что самым опасным врагом был Бешкен, — не для ее сына готовил он престол, яростно борясь с соперниками, а для себя самого.

Не знала она и того, что в народе говорили, будто Бешкен подсыпал яду в вино Дадиани и того одолел неизлечимый недуг. После смерти Дадиани надо было убрать с дороги Вамеха. Но он был в Гелати под неусыпным надзором Почины Абашидзе. Почина ненавидел Бешкена и не подпускал его послов к крестнику на пушечный выстрел. Он окружил наследника верными людьми: к Вамеху муравей не подползет, орел не подлетит. Бешкен хорошо знал Абашидзе и примирился с мыслью, что в Кутаиси Вамех неуязвим. Он с нетерпением ждал того дня, когда можно будет добраться до цели иным путем.

Ждать пришлось недолго. Как только Бешкен узнал, что турки идут на Одиши, он решил с помощью Искандера-Али все покончить. Он обещал османскому сардару сдаться после мнимого боя с условием, что ему будет передан престол.

Искандер-Али, не колеблясь, согласился. Бешкен, сдаваясь, погубил больше половины одишского войска. Для всех ясна была причина такого странного исхода боя, но говорить об этом прямо никто не решался. Безжалостный Бешкен не давал пощады. А после, когда Искандер-Али сделал Бешкена своей правой рукой, только отчаянный смельчак мог вспомнить о его подлой измене.

Не сладко приходилось Бешкену. По ночам ему снились воины, убитые в том ужасном бою. Они стеной стояли перед ним и вопрошали безмолвно: «За что?». Днем, при виде вдов и матерей в глубоком трауре, он опускал голову. Во всех глазах он читал тот же вопрос: «За что?»

«За что?.. За что?.. За что?..» — вопрошали звезды, деревья, земля, небо.

— «За что?» — спрашивал он сам себя.

Отреклись от него жена и родные дети, как зачумленного сторонились родственники.

Искандер-Али не только не выполнил обещания, но даже глядел на него с откровенным презрением.

Бешкен остался совсем один. Ему казалось, что собственная душа отреклась от него. Он еще более ожесточился и озлобился, еще острее стало в нем желание добиться власти.

«Пока законный наследник жив, тебе опасно садиться на престол. Погоди, избавимся от Вамеха, и престол будет твой, и все враги-завистники в твои руки попадут», — успокаивал Бешкена Искандер-Али.

Бешкен чувствовал, что турок обманывал обоих — и Вамеха и его самого. Вамех ему нужен для похода на Имеретию. А дальше он и от него избавится, и от Бешкена.

Бешкен решил убить Вамеха, как только тот переступит Цхенисцхали, не дожидаясь его прибытия во дворец. Так он ловил одновременно двух зайцев: подозрения в убийстве падут на Искандера-Али. Он, Бешкен, отойдет от «убийцы» и вернет утерянное доверие народа, завоюет сердце Почины Абашидзе и Эсики Церетели. Заручившись помощью Имеретии, он выгонит турок, и Кесария сама предложит ему престол — она боготворит брата, верит в его честность и преданность.

3

В зале, убранном по-турецки, у раскрытого окна стоял голый по пояс Искандер-Али. В руке он держал серебряную чашу с вином. Разморенный жарой, он смотрел на высящийся напротив дворец. За высокой оградой, в хозяйственных пристройках царила суета, шли приготовления к приезду Вамеха.

На губах Искандера-Али играла насмешливая улыбка. Он отирал шелковым платком крупные капли пота, выступавшие на бритом черепе, темном лице и волосатой груди.

За его спиной, понурившись, как побитый пес, стоял Бешкен.

— Ты напрасно боишься, князь, — обернулся к Беш-кену сардар.

— Ты выпустил орленка в небо, — не мог сдержать упрека Бешкен.

— Орлу не вырваться из львиных лап…

— Пока он жив…

— Никто не отнимет у тебя престола, — прервал его турок, протягивая пустую чашу. — Налей мне вина! — Он приказал ему, словно простому слуге.

От оскорбления кровь бросилась в лицо Бешкену. После минутного колебания он пошел к столику, взял кувшин и наполнил чашу.

Искандер-Али опять повернулся к окну и устремил жадный взгляд на спальню царицы.

— Имеретинский царь понимает, что султану известны его переговоры с русским царем. Знает он и то, почему я откладываю поход против него. — Сардар отпил глоток и щелкнул языком. — Я едва достиг желаемого. Этого «орленка» я заманил сюда, чтобы он помог мне своими войсками! — Он залпом допил оставшееся вино и обернулся к Бешкену: — Вы, гяуры, наивный народ. Вы думаете, что Россия из любви к вам стремится сюда. Ее интересует только выход к Черному морю. Русский царь знает, что на юге один Гурджистан — оплот христианства, и с его помощью он хочет выгнать османского льва и вырвать у него Переднюю Азию. Но этого не будет. Сам аллах послал турок в Гурджистан.

После Имеретии османы собирались покорить Картли, а затем и Кахетию. Прибрав к рукам Грузию, они закрыли бы русским путь на юг.

У дверей послышались торопливые шаги. Бешкен прислушался. Насторожился и сардар. В зал вошел один из сотников.

— Вести из Имеретии… — не успел тот закончить, как ворвался запыленный, потный гонец и, едва переводя дыхание, упал на колени.

Бешкен страшно побледнел, сердце почуяло недоброе.

— Великий сардар! — начал, задыхаясь, гонец, но тут же замолчал, взглянув на Бешкена.

Бешкен вышел из зала.

— В лощине, что у маленькой башни, пятнадцать вооруженных гяуров напали на Вамеха.

— И что же? — сразу протрезвел Искандер-Али.

— Слава аллаху, имеретинский князь, его крестный Почина Абашидзе, прикрыл его собой…

— Жив ли наследник?..

— Жив… Абашидзе погиб. Эсика Церетели ранен в голову, остальные…

— Остальные меня не интересуют, — движением руки остановил гонца Искандер-Али. Он облегченно вздохнул, но тут же лицо его потемнело, как грозовая туча: — Кто нападал?

— Люди правителя дворца Бешкена Пага.

Сардар долго молчал, потом налил себе вина и посмотрел на сотника.

— Бешкен не должен ничего знать. Пусть сейчас же едет встречать наследника! — Махнув платком, он приказал гонцу выйти. Собрав последние силы, тот встал и попятился к двери.

Искандер-Али пальцем поманил сотника.

— На Черном мосту на лошадь Бешкена налетит едущий навстречу всадник. Лучше, если это будет гяур, — он обернулся и опять уставился на окно царицы. — Удачный момент, чтобы избавиться от этого старого шакала. Иди, не медли.

Даже в хмелю сардар не терял рассудка. Перед его взором опять предстала Кесария, чей образ ни днем ни ночью не выходил у него из головы. «Кесария, ослепленный властолюбием, брат твой не остановился и перед родной кровью, — Искандер-Али еще больше нахмурился, замутились и сузились покрасневшие глаза. — Среди всех женщин и мужчин ты одна смогла покорить Искандера-Али. Будь проклят тот день, когда я увидел тебя! — шептал обезумевший от любви и вожделения сардар. — Я раб твоей дьявольской красоты. Я тень твою чту, царица… — Он одним духом осушил чашу. — Поглядим, из какой стали отлит твой сынок!..»

4

Кесария Дадиани сидела в спальне перед зеркалом. Ее взгляд, ее сердце устремились к портрету Вамеха, висящему на стене. Некий итальянский миссионер изобразил шестнадцатилетнего, полного жизни юношу с пронзительным взглядом больших серых глаз. Портрет был настолько живым, что казалось, Вамех вот-вот заговорит с матерью. Он был изображен в простом архалуке, из раскрытого ворота выступала стройная шея, непокрытая голова коротко острижена, над губой проступал темный пушок.

— Мой Вамех, мой мальчик! Вот уже год, как не видела тебя твоя бедная мать, — шептала Кесария, не замечая суетившихся вокруг служанок, которые наряжали ее к приезду Вамеха.

В ожидании сына Кесария провела бессонную ночь. Она была бледной и выглядела утомленной. Но это делало ее только прекраснее. Служанки любовались ее девичьей грудью, тонкой талией, крутыми бедрами, хотя и не раз видели княгиню обнаженной, не раз одевали и украшали ее.

Княгиня носила по мужу траур, но сегодня она не хотела встречать сына в черном. Одна из девушек надевала ей чулки, другая расчесывала волосы, третья раскладывала перед ней наряды.

— Вы приказали голубое, княгиня.

— Нет, Цагу, я передумала. — Кесария обернулась к молоденькой служанке. — Я хочу быть в кизиловом.

Она приложила платье к груди и только теперь поглядела в зеркало.

Грустно засветились глаза, нежно заалело лицо. Дорогой французский шелк преподнес ей ко дню рождения Почина Абашидзе. Правителю так понравилась ткань, что он сам нарисовал портным, как сшить платье. Ни один наряд не красил так Кесарию. Когда она надевала это платье, правитель подхватывал ее на руки и, восхищенный как ребенок, бегал по двору.

— Глядите, как прекрасна моя жена! — говорил он гостям и приближенным.

Вот почему покраснела Кесария, вот отчего грустью заволокло глаза.

Несмотря на то, что у правителя было много доказательств неверности Бешкена — брата Кесарии, ради жены он не изгонял его и терпел во дворце недремлющего врага.

Кесария тоже очень почитала мужа, была верной и покорной женой.

Когда родился Вамех и правитель решил отправить его в деревню к кормилице, она не стала противиться его воле, хотя и тяжело переживала разлуку с сыном. Сейчас, любуясь портретом Вамеха, она сама удивлялась, как решилась отпустить его от себя так надолго.

Наследник чертами лица, высокой шеей и полными губами походил на отца. Спокойный, упрямый лоб, твердый взгляд сразу обнаруживали в нем смелую благородную душу. Но одновременно в нем чувствовалась неукротимая горячность, с трудом подчиняющаяся сильной воле. Вамех умел держать в руках свои страсти, в отличие от отца, обладавшего буйным, вспыльчивым нравом. Дадиани и сам понимал, что правителю не следует быть таким, но жил он не для того, чтобы властвовать, а для своего удовольствия.

Большую часть времени проводил он на охоте, кутил и ухаживал за женщинами. Из-за красавиц он терял рассудок, ничего для них не жалел, жизнью мог пожертвовать, и никому не оставался верен — не успевал насладиться одной, как устремлялся к другой всей душой и телом.

Как только правитель влюблялся в жену того или другого князя, Бешкен немедля сообщал об этом обманутому мужу через своих подручных. Многих князей он настроил против правителя. Те так возненавидели Дадиани, что не помогали ему в походах, не являлись на празднества и обеды, не ездили с ним на охоту, не сопровождали в путешествие. Никто не навестил его даже перед смертью, когда тяжелый недуг приковал его к постели.

Предупредив обманутых мужей и оскорбленных родителей, Бешкен подробно сообщал Кесарии о похождениях неверного супруга, чтобы склонить ее на свою сторону. Но княгиня скрывала свои страдания и не давала мужу почувствовать, что ей что-либо известно.

Правитель не только потому отправил сына в деревню к кормилице, что берег красоту жены, но и затем, чтобы сын с самого детства испытал все те трудности и нужду, что и крестьянские дети. Пусть побегает босиком, походит за стадом, поголодает, поохотится, переспит на бурке табунщика, поймет боль и радость простых людей, чтобы потом не проводить время в безделье и развлечениях, как это делал он сам.

Воспитание сына он доверил человеку, проверенному и в беде, и в радости. В походах Мурзакан Эсартиа был для него прямой дорогой и крепким мостом, прочным щитом и острым кинжалом. Он целиком доверялся ему. Когда Мурзакан был рядом — ни земные силы, ни небесные не были страшны правителю. Этот человек, прошедший сквозь тысячу испытаний, для врага был гибелью, для друга — поддержкой и отрадой. Народ любил его, а князья ненавидели. Ненавидели потому, что слишком отличал Дадиани резкого, прямодушного крестьянина.

Многое спускал ему Дадиани, но и Мурзакан знал свое место и умением держать себя завоевывал уважение друзей и врагов.

Лучше него никто не умел объезжать коней. Как охотник он не имел себе равных. Знал повадки каждого зверя. У него и прозвище было такое: «Леший». Правителю только стоило сказать накануне, на какого зверя или птицу желает он охотиться, как добыча сама шла на него, словно заколдованная всемогущим Мурзаканом.

Дадиани безумно любил своего единственного сына, но не давал ему этого почувствовать. Человек мягкосердечный, он держался с сыном сурово, — редко навещал его и всякий раз делал вид, будто заехал случайно, по дороге. Вамех был одет так же, как и крестьянские ребятишки, бегал босиком, растрепанный и загорелый, ничем не отличаясь от своих сверстников. Отец не всегда узнавал его в ватаге сельской детворы. Поэтому Вамех сам подбегал к отцу, завидев его. От мальчика пахло то конским потом, то свежей рыбой. Ничего он так не любил, как коней и реку.

Ута был всего на три-четыре месяца старше наследника. Он был пониже ростом, но шире в кости — этакий крепыш, как две капли воды схожий с отцом.

Еще в младенчестве они, словно львята, отталкивали друг друга от груди. Потом соперничество усилилось — один ни в чем не хотел отставать от другого. Это подстрекало их, придавало решительности и смелости.

Мурзакан обоих забирал и в табун, и на охоту, и на рыбную ловлю, обоих учил верховой езде, на ночь оставался со стадом в горах, заставлял обрабатывать землю. Реку не разрешал переходить вброд, гнал коня в пучину, куда сам черт не полезет. Нарочно приучал к опасностям, голоду и холоду.

Он не различал, кто из них двоих ему родной сын, не позволял Вамеху кичиться своей знатностью. За провинность сурово наказывал обоих, если нравилось что — хвалил одинаково.

До начала учения Вамех все свободное время проводил у Мурзакана. Любил он его больше всех на свете: «Правителем должен быть не мой отец, а Мурзакан, — часто думал мальчик, — когда я вырасту, буду так же следить за княжеством, как он за своим домом. Народ меня любить будет, отца не любят, а боятся, из страха льстят и подчиняются».

В самом деле, правителя не любили, несмотря на то, что он проявлял даже некоторую заботу о народе. Закупал в Турции и Иране ткани и кожу, читал латинские книги по врачеванию, сам готовил лекарства и раздавал их недужным. Но делал он это не от души, а чтобы завоевать себе славу. «А я сделаю это для того, чтобы голые были одеты, голодные сыты, больные здоровы», — мечтал Вамех.

В одном он все-таки походил на отца — с детских лет заглядывался на девочек. Сердце у него замирало, если случайно взгляд его падал на ноги девочки, влезшей на дерево за птичьими гнездами, или на маленькую грудь какой-нибудь смелой купальщицы на реке. Но он сдерживал себя, и никто ничего не замечал. Только перед сестрой Уты, девятилетней Цагу, не мог скрыть Вамех своего восхищения. Ничем как будто не отличалась она от других деревенских девочек, но стоило ей взглянуть на Вамеха своими черными сверкающими глазами, как его охватывало волнение.

Цагу насмешливо следила за смущенным, растерянным мальчиком и держалась с ним надменно, словно дикая маленькая королева.

Вамех то краснел, то бледнел, а иногда и просто спасался бегством и целыми днями прятался от Цагу в тайном своем убежище, пока она сама не вытаскивала его оттуда.

Цагу не знала, почему искала она Вамеха, почему стремилась к нему, отчего так радовалась его смущению…

Вамех боялся, что Цагу его покинет. Ему казалось, что если ее не будет рядом, с ним что-нибудь приключится: или похитят его, или совсем он пропадет. Кто знает, какие страхи не приходили ему в голову. Вамех был уверен, что все деревенские мальчишки также мечтают о Цагу и не могут без нее жить. От этого Цагу становилась еще недоступнее, еще привлекательней и таинственней была ее улыбка.

В один из знойных летних дней под огромным платаном во дворе Мурзакана дети играли в войну. Вдруг усталая и вспотевшая Цагу отбежала в сторону и, запыхавшись, не села, а с разбегу упала на качели.

— Ох, как жарко, я вся горю! Иди, Вамех, покатай меня немного! — крикнула она.

Вамех заколебался, поглядел на стоявшего перед ним «врага» — «турка», вымазанного сажей.

— Бросайте игру, неужели вам не надоело! — опять закричала Цагу, не спуская с Вамеха глаз.

Вамех в страхе, что кто-нибудь опередит его, бросил саблю и щит и подбежал к качелям.

— А ну, подкинь ее до ветвей! — сгрудились у платана мальчишки.

— Он не сможет, — поддразнивала Вамеха Цагу, сама со страхом поглядывая вверх, — так высоко даже папа не раскачивает.

Вамех схватился за качели и оттянул их назад, потом побежал вперед и изо всех сил подтолкнул вверх. Качели взлетели высоко, но ноги Цагу все же не достали до веток.

— Я же сказала, не сможет! — воскликнула Цагу.

— А вот и сможет! — обиделись за друга ребята. — А ну, Вамех, толкни ее до неба!

— Давай до неба! — кричала, осмелев, Цагу. Волосы ее разметались, платье развевалось от ветра. Ей так хотелось, чтобы Вамех подбросил ее повыше!

Вот-вот ноги ее коснутся нижних ветвей. Поборов страх, она сама подбивает Вамеха:

— Еще выше! Еще!

— Молодец, Вамех, давай! — кричали ребята.

— Еще немного, совсем чуточку!

— До самого неба!

А Вамех ничего не видел, кроме обнажавшихся при каждом взлете ног Цагу, ее запрокинутого лица и развевающихся волос.

Ута молча стоял в стороне. Ему нравилось, что его молочный брат так высоко подбрасывает качели, что Цагу смеялась, бесстрашно и весело. Не замечал Ута, что не за доску держится Вамех, а за бедра его сестры…

Неожиданно для самого себя Вамех обхватил девочку обеими руками и снял с качелей. Секунду он стоял, прижимая ее к груди, пораженный собственным поступком. Потом Цагу выскользнула из его рук, как форель, и оправила вздернутый подол.

— И все-таки ты не добросил меня до неба, — сказала она, будто ничего не случилось, и убежала в просяное поле, которое начиналось сразу за плетнем.

После того как Вамеха забрали во дворец учиться, он редко приезжал к Мурзакану, но Цагу не забывал ни на минуту. Никакие новые впечатления не могли стереть в памяти ее образ, ни дни, проведенные в Имеретии, Гурии и Абхазии, ни встречи с заморскими послами и купцами, ни приемы, которые проводились при дворе. Каким бы делом ни был занят царевич, он не переставал думать о Цагу.

Ута неотлучно находился при нем. Только спали они в разных комнатах, а больше не расставались ни на мгновение. Ута очень походил на сестру. Его голос, глаза, улыбка, случайный взгляд и движения напоминали Цагу. Это усиливало любовь Вамеха к молочному брату.

Однажды, когда Мурзакан с женой приехали во дворец навестить мальчиков, они привезли с собой Цагу. Целый год не видел ее Вамех. Изменилась за это время Цагу, налилась, тонкая талия подчеркивала упругие бедра, округлилась юная грудь. Как поглядел на нее Вамех, так встали перед его глазами качели и послышался звонкий голос: «Выше! Выше! До самого неба!» Испугался Вамех — вдруг опять не удержится и обнимет это стройное тело уже не ребенка, а девушки. Цагу улыбалась, словно проникнув в его мысли. Она сама подошла к нему и поцеловала в лоб, как взрослые целуют детей.

Вамех смутился, хотел сказать что-нибудь дерзкое и не смог. Он стоял, не отводя глаз от ее тела, от которого исходил аромат земли, травы, реки, аромат спелого плода.

Цагу впервые видела этот роскошный зал для парадных приемов, впервые видела Вамеха в богатом платье и вспоминала закопченные тростниковые хижины и своих сверстников, босых и оборванных. Да и сама она одета не лучше. Цагу покраснела, с портретов на нее насмешливо смотрели богато одетые рыцари и дамы. Опустив голову, она испуганно разглядывала дорогой персидский ковер, на который осмелилась ступить своими пыльными рваными чувяками.

Вамех понимал, что чувствовала Цагу. «Вот тебе!» — с наивной спесью думал он, радуясь, что хоть чем-то смог ее поразить.

— Оставайся у нас, Цагу! — заговорил он наконец.

— У меня есть свой дом.

— А разве дворец не лучше?

— Мне больше нравится дом моего отца.

— А если мой отец прикажет Мурзакану тебя здесь оставить?

— Я все равно не останусь.

— А если твои родители тоже останутся? — не отставал Вамех.

— Они не оставят своего дома, — твердо стояла на своем девочка.

— Мне тоже у вас нравилось больше! — воскликнул Вамех, восхищенный ее ответом.

Он почувствовал, как сразу воспрянула и, поборов смущение, стала вновь уверенной и смелой Цагу.

— Ты говоришь неправду.

— Нет, правду. Такого платана нет больше нигде, и таких качелей. Ты помнишь? — разгорячился Вамех.

— И все-таки ты не подбросил меня до неба, — подхватила Цагу. — Нигде больше нет такого платана и таких качелей — это правда. Но ты не смог раскачать меня до самого неба — это тоже правда, — вызывающе закончила она, повернулась и выбежала из зала.

Этих слов не забывал Вамех всю свою жизнь.

Через три года Дадиани отправил сына в Гелати. Годом позже, по просьбе Мурзакана, Кесария взяла Цагу себе в служанки. «Наверное, Цагу сама захотела приехать во дворец, ради меня оставила она родной дом», — предавался мечтам Вамех.

Теперь, перед возвращением Вамеха из Гелати, Цагу места не находила от волнения. Она не могла простить себе, что когда-то сказала, будто не хочет оставаться во дворце.

«А вдруг он теперь и знать меня не захочет? Что он скажет мне?» — думала она, стоя за Кесарией с платьем в руках. Она мысленно сравнивала пышные бедра княгини, ее гладкую спину со своим отражением в зеркале. Потом взгляд ее упал на портрет Вамеха, и в ту же секунду во дворе раздался цокот копыт.

«Вамех!»

— Вамех! — повернулась в кресле Кесария, словно настороженная лань.

С той минуты, как Вамех ступил на одишскую землю, Кесария слышала его торопливые шаги, словно видела, как он спешит во дворец.

— Платье! — Кесария встала.

Всадники спешились под окнами.

— Мой дорогой мальчик, мой Вамех, — шептала царица, оборотясь лицом к двери.

Под тяжелым шагом заскрипели на балконе половицы.

— Это он, ступает, как отец.

— Мама!

— И голос отцовский…

— Мама! — отлетели к стенам створки двери.

Служанки вышли, и только Цагу осталась возле Кесарии — бледная от ожидания.

Царевич вбежал, едва переводя дыхание после быстрой скачки, с раненой рукой на черной перевязи.

— Мама! — он прижал ее к груди.

— Мой сын, мой Вамех! — Она положила голову ему на грудь, прислушиваясь к его тяжелому дыханию, к сильному биению его сердца. Она была так счастлива и взволнована, что не замечала раненой руки.

Вамех сразу увидел Цагу, охватил жадным взором ее зардевшееся лицо, блестящие глаза и соблазнительно алеющие губы, перед ним стояла не девчонка с каче-леи, а созревшая, полная страсти и очарования женщина.

«Вамех», — ее зов был тише легкого дуновения ветерка, но движение губ было понятнее тысячи голосов. Они взглянули друг на друга, связанные одним стремлением, единым желанием.

5

В просторном зале друг против друга стояли Искандер-Али и Вамех — наследник одишский. За турком почтительно вытянулись потийский паша Исхак и анаклийский — Махмуд.

Косой луч заходящего солнца, пробиваясь в окно, освещал недовольное лицо Искандера-Али, проникая в глубоко сидящие под красными веками глаза, сверкал на гладко выбритом, покрытом каплями пота черепе.

Между наследником и сардаром шел напряженный разговор. Продолжать его было трудно обоим, и Искандер-Али, глядя через окно на свой лагерь за дворцовой стеной, думал, как бы закончить этот ни к чему не приводящий спор, длящийся целую неделю.

За оградой, на месте разоренных виноградников и садов, расположился турецкий лагерь: шатры, пекарня, бойня, кухня, Горели костры, ржали оседланные кони.

Крестьяне, согнанные янычарами, тащили муку, вели скотину. Мычали коровы, гоготала и кудахтала птица, турецкая речь мешалась с мегрельской. Весь этот глухой шум слабо доносился до дворца и не нарушал царившего там молчания. В зале раздавалось только тиканье стенных итальянских часов. Вдруг часы старчески захрипели, пробили девять раз и снова монотонно застучали.

Искандер-Али поднял голову и обернулся к Вамеху. Неподвижное, непроницаемое, словно маска, лицо его стало еще мрачнее. На висках напряглись вены.

Обернулись к Вамеху Исхак и Махмуд-паша.

— Что поделаешь, — недовольным и раздраженным голосом проговорил сардар, — видно, мы не найдем общего языка. Ты все тот же Фома, в той же шкуре.

Вамех не слушал его. Мысли его были устремлены к матери, которая, как он знал, стояла за дверьми и слушала их разговор.

— Люди говорят: большая кисть большие письмена пишет, — доносился до княгини голос сардара, — большой человек большие дела делает. Ты мог бы сделать добро своему народу и угодить султану. Я напоминаю тебе свое условие: если ты выйдешь со мной в поход на Имеретию, я ни одного воина не оставлю на одишской земле. Султан освободит тебя от. дани.

Княгиня вслушивалась в каждое слово, опираясь на руку Цагу.

— Я дважды отвечал тебе, сардар, — ты верно заметил: я тот Фома, в той же шкуре — таким и останусь.

Кесария облегченно вздохнула:

— Мой мальчик!

— Даю тебе два дня на размышление, — в голосе Искандера-Али звучала угроза. — Не дашь мне желанного ответа, утром третьего дня твоя мать не увидит восхода.

Вамех стоял перед турком, высоко подняв голову.

Исхак и Махмуд удивленно и выжидательно смотрели на юношу.

Затаив дыхание ждала его ответа Кесария.

— Если я не ошибаюсь, у вас есть такая притча, — начал Вамех после долгого молчания. — Взошла коза на крышу и оттуда начала волка бранить. Слушал, слушал ее волк и говорит: «Эй, коза, не ты эти слова говоришь, а то место, где ты стоишь в безопасности».

У Кесарии лицо осветилось гордостью.

Искандер-Али отшатнулся, словно от пощечины. Еще больше вздулись вены на висках. Он было схватился за кинжал, но вовремя взял себя в руки, сделав вид, что не понял притчу.

— Прощай! Да пребудет с тобой аллах! — спокойно произнес он и пошел к выходу.

Исхак и Махмуд, не понимая, как мог сардар вынести такое оскорбление от юнца, удивленно переглянулись и последовали за ним.

…Смеркалось. Вамех стоял все в том же зале. Теперь перед ним были визири и вельможи: Ростом Липартиани, Тариэл Чиквани, Нико Джаиани, Кайхосро Чиладзе, Беглар Чичуа, Телемак Гугунава, Гванджи Апа-киа и Эсика Церетели. Последний сидел с перевязанной головой. Прибыл и каталикос Одиши, Имеретии, Гурии, Абхазии, Сванетии в сопровождении епископов.

— Что же вы молчите, — спрашивал их замученный бессонницей Вамех. — Поднимите головы, взгляните мне в глаза, посоветуйте мне что-нибудь. — Он заметил, что все взоры устремлены к окну, и обернулся.

За лесом садилось солнце. По небу, словно отара овец, медленно плыли белые облака, мутно краснел и переливался солнечный полудиск. Лес, освещенный заходящими лучами, волновался, будто кровавое море. Вамех отвел глаза от этого мрачного зрелища и поглядел на католикоса — это был самый близкий для него человек: родной брат отца, его учитель и наставник.

— Княгиня не увидит завтра восхода…

Наступила тяжелая неловкая тишина.

Солнце спускалось с удивительной быстротой.

— Солнце не ждет, — в отчаянии прошептал Вамех, но шепот его неожиданно четко прозвучал в зале.

— На все воля божия, — шевельнулись губы католикоса.

Этот несокрушимый, как гора, человек, который легко поднимал всадника с конем и не считался особенно жалостливым, теперь беспомощно и растерянно смотрел на племянника.

— «Воля божия», — повторил Вамех, вглядываясь в бледные лица сидящих в зале: их губы беззвучно твердили: «Воля божия!.. Воля божия!..».

Скрипнула, протяжно застонала входная дверь, и вошел дворецкий. Склонив морщинистое лицо с белой бородой, он объявил:

— Искандер-Али пожаловал…

Он не успел закончить, как дверь широко распахнулась и вошел сардар в сопровождении пашей.

Никто не поднялся, чтобы его приветствовать.

Преодолев растерянность и волнение, Вамех стоял перед турком, прямой и недоступный.

Позавидовал Искандер-Али его выдержке.

Он уверял себя, что не сердится на визирей за то, что они не приветствовали его, на самом же деле гнев душил его. Тут еще вспомнил он вчерашнюю притчу царевича — и вовсе распалился.

Чтобы не дать волю своему гневу, Искандер-Али молчал.

Над лесом оставался узкий край кровавого диска, но и он скоро исчез. Тогда сардар перевел взгляд на Вамеха.

«Солнце навеки погасло для моей матери, но не для Одиши», — казалось, говорил взгляд юноши.

Вамех молчал, но турку казалось, что он повторяет оскорбительные слова из притчи.

С заходом солнца в зал закрались сумерки. Долго молчал Вамех. Не глядел он на грозно нахмуренного сардара, не видел своих советников и вельмож. Сомкнуты были его уста.

6

В то время как Вамех совещался с приближенными, царица стояла на молитве в дворцовой церкви перед иконой богородицы. Угасающий луч проникал в узкое окно, косо падал на грустное лицо Кесарии. Вот-вот зайдет солнце, и она больше никогда его не увидит. Кесария прощалась с последним лучом.

Но не потому блестела на щеке слеза, не потому стонала душа. Вамех выбрал единственно верный путь, принял единственно верное решение. Ни совет князей, ни святая икона, ни даже всемогущий господь не могут ничего изменить.

Визирей Вамех собрал просто для того, чтобы получить от них поддержку и утешение в это трудное время.

Не столь тяжко было Кесарии прощаться с жизнью, как Вамеху было тяжело жертвовать матерью. Она жалела сына, который всю жизнь будет горевать по ней, который останется один, без друга и утешения. Не о себе молилась Кесария, а о сыне, о Вамехе. Его решение не ранило ее сердце, наоборот, он еще выше поднялся в ее глазах, еще горячей она его полюбила.

— Святая матерь божия, — просила царица, — судьба народа моего, честь и слава отныне в руках моего сына…

Цагу стояла, преклонив колени, позади Кесарии. Изнемогая от слез, слушала она последнюю молитву своей госпожи, на лице которой медленно угасал солнечный луч. Так же медленно гасло время, и Кесария спешила помолиться обо всем.

— По велению сердца сын мой повел борьбу за освобождение, помоги ему в этом святом деле, дай силу и твердость его деснице, сделай непоколебимым его сердце, внуши ему веру в победу…

Солнечные лучи перебрались теперь на плечи Кесарии, но она так была погружена в молитву, что не замечала, как быстро кончался срок, ей отпущенный.

— Тяжелый путь лежит перед нашими сынами, — продолжала она, — не ждут их легкие победы. Силен и коварен враг, но с твоей помощью рано или поздно будет стерт он с лица родной земли.

Завтра все Одиши поднимется на смертный бой. Многие не вернутся домой. Прими их светлые души в твою обитель, дай утешение их жёнам, сёстрам и матерям, укрепи дух их… На тебя уповаю, тебе поручаю сына моего. Ты указала ему верный путь, ты внушила ему высокую мысль, ты вложила ему в руки меч, так пребудь с ним до конца!

Исчез за окном последний луч.

Сменился турецкий караул у дверей церкви.

— Каждый день и ночь будут полны печалью для Вамеха, не покидай его, он остается один на всем свете, поддержи его, дабы не пал он духом, придай твердость его юному сердцу…

Цагу едва сдерживала рыдания.

— Утверди его в мысли, что он принял правильное решение, не дай ему усомниться — он выбрал верный путь.

Снаружи раздался шум, бряцание оружия, брань, затем сильный удар и чьи-то стоны. Дверь отворилась и в церковь вбежал Вамех, бледный и взволнованный. Одежда его была в беспорядке.

— Мама!

Кесария поднялась.

Вскочила Цагу.

— Мама! — он бросился к матери.

— Сын мой!

— Нет, нет!.. Я обманывал себя — я не могу, я не допущу, чтобы это случилось…

Княгиня поправила ему повязку на раненой руке.

— Успокойся, сынок, не спеши… Погляди на богородицу, внемли ее гласу.

«Такова воля божия», — прошептали губы богородицы. — «Такова воля божия», — повторил голос католикоса.

«Такова воля божия», — гудело в церкви.

— Нет! — закричал Вамех, пятясь назад. — Нет! Я сейчас же велю освободить тебя…

— Не надо, Вамех. Если бы ты знал, как сладко умирать за родину. — Кесария опустилась на колени. — Я на коленях умоляю тебя…

— Встань, мама…

— Не меня надо поднимать, Вамех, а народ. Твой народ поставлен на колени угнетателями. К тебе взывают обесчещенные женщины, проданные в неволю дети, к тебе взывает земля, пропитанная кровью. Иди, сын, веди народ твой.

— Нет…

— Я приказываю тебе…

— Не говори так, — Вамех все пятился к выходу… — Не приказывай, или я… или он… — царевич выбежал из церкви.

— Беги, Цагу! — овладев собой, приказала Кесария. — Предупреди католикоса!

7

Ута ни днем, ни ночью не покидал Вамеха, повсюду следовал за ним, словно тень. Он знал, что на каждом шагу враг может подстроить ловушку, и зорко охранял наследника, был свидетелем его дум и ночных бдений. От него не ускользнуло и то, что думают о наследнике друзья и враги. Никто на свете так хорошо не знал характера и привычек Вамеха, как Ута: ни мать, ни крестный — Почина Абашидзе, ни Эсика Церетели.

Ута чувствовал, что сердце Вамеха не выдержит такого испытания, не сможет он пожертвовать матерью, вступит в неравную борьбу с Искандером-Али и погибнет. Каждую минуту Ута был готов защитить, прикрыть собой молочного брата.

Эсика Церетели еще до приезда во дворец понял, кто устроил нападение на царевича и кто помогал Бешкену в этом грязном деле. Он не раскрыл Вамеху страшной измены, Не хотел огорчать его, но никому не доверял, на всех поглядывал подозрительно. Верил он только воспитателю Вамеха — Мурзакану Эсартиа. Они сговорились между собой, кое-какие планы открывая и католикосу, потом они доверились ему всецело и ничего от него не таили.

Католикос сам был начеку, не отлучался из дворца, следил за Вамехом, как отец. В ночь после совета у царевича он разослал гонцов во все епископства — в Цаиши, Бедия, Дранда, Мокви, Мартвили и Цаленджиха — сообщить, какая угроза нависла над владетельством.

Надо было объяснить народу, что княгиню спасти невозможно, что Вамех жертвует матерью ради родины. Юношей и старцев, женщин и мужчин призывали гонцы к оружию, чтобы отомстить за кровь Кесарии. Патриарх поручил епископам неотлучно находиться при войске и ждать его знака: когда княгине отсекут голову — будут звонить во все колокола Одиши. Оповестив церкви и монастыри княжества, католикос послал гонцов с особым заданием в Имеретию, Гурию, Абхазию и Сванетию.

Вначале у него было иное решение: Кесарию должны были похитить из дворца. В этот замысел он посвятил только Мурзакана и Уту. Но вскоре убедился, что это невозможно. Искандер-Али установил за пленницей неусыпный надзор. Соглядатаи и доносчики преследовали по пятам Вамеха и самого католикоса. Враг не только знал, где они находятся и что делают, но, казалось, проникал в их самые сокровенные мысли.

Собираясь во дворец, все князья знали заранее, что Вамех принял единственно верное решение и иного выхода нет. Поэтому они предупредили своих людей, чтобы те тайно готовились к бою, так, чтобы турки ничего не заподозрили. Как только Вамех отпустил их — они сели на своих коней и разъехались в свои поместья и вотчины, чтобы завтра, как только зазвонят колокола, двинуться в поход.

Во главе основного войска решено было поставить Тариэла Чиквани. Его воины должны были собираться в Волчьей долине — в полудне ходьбы от Зугдиди, они надеялись осадить город, пока турки придут в себя. С ними вместе пять епископов двинут на Зугдиди войска, возьмут дворец и изгонят турок.

Когда Вамех побежал к матери в церковь, Эсика Церетели и Ута уже знали, что он задумал, поэтому сразу сообщили католикосу. Долго не размышляя, тот велел Мурзакану и Уте увезти царевича из дворца и завтра на рассвете доставить в Волчью долину к Тариэлу Чиквани.

Один неверный шаг Вамеха мог разрушить весь тщательно продуманный план. Кроме того, он сам мог погибнуть вместе с Кесарией.

Цагу, выбежав из церкви, почти по пятам последовала за Вамехом, но так, что ни он, ни дворцовая прислуга ее не заметили. Вамех был осторожен, он знал, что на каждом шагу его подстерегают в засаде люди Искандера-Али. Но держался он так невозмутимо, будто примирился со своей участью. Он спокойно поднялся по лестнице и вошел в зал. Убедившись, что здесь он один, прислушался. Из раскрытого окна в зал проникала тьма. На небесном пологе мерцали звезды. Тишину поздней ночи нарушал печальный мужской голос. Он доносился откуда-то издали и едва достигал дворца:

Куда ты уходишь, Бата?

Оставляешь меня пленного, связанного…

Неужели ты не освободишь меня?

Погруженный в невеселые думы, стоял Вамех посреди зала. «Как упрашивала меня мать: „Не приезжай, сынок, не верь туркам, не попадись на удочку Искандеру-Али. Придет время, твой народ сам призовет тебя“. Ему слышался голос матери, она говорила таким тоном, будто отправляла двенадцатилетнего Вамеха в Кутаиси учиться и наставляла его.

„Оправдались твои опасения. Почему я не послушался тебя, мама! Разве я знал, что здесь не только турки мои враги, что самый коварный враг — мой дядя Бешкен. А тебе казалось, что вернее его не сыскать в целом Одиши. Я не упрекаю тебя — ты не могла сомневаться в родном брате, ты не доверяла даже преданному католикосу — во всем полагалась на брата, который убил отца моего, чтобы захватить власть, хотел убить и меня — твоего сына, а потом, наверное, и до тебя бы добрался. Откуда было тебе знать о его подлости!“

Неужели не сжалишься ты надо мной,

Мое сердце огнем горит… —

не пел, а стонал, причитал голос, словно вторил печали Вамеха.

„А я оказался еще доверчивее тебя, — Вамех с трудом удерживал слезы. — Не послушался и Почину. Говорил он мне — не верь этому хитрому шакалу Искандеру-Али, обманет он тебя, заманит в Одиши, свяжет по рукам и ногам и вынудит поступить так, как ему угодно. Оправдались слова крестного. Злее любого турка твой дядя Бешкен, — твердил мне Почина. Я ему не поверил, и вместо того, чтобы разгневаться на меня, он свою грудь подставил под кинжал, мне уготовленный. Меня он защитил, меня, недостойного глупца…“

Неужели ты не освободишь меня,

Пленного, связанного…

„Перед смертью он поглядел на меня с укором: „Благодарение богу, что от руки изменника умираю я, а не ты…“ — сказал он. Чем искуплю я этот грех, мама?..“ — В висках у Вамеха словно молотки стучат, кровь бросается в голову. Мешаются тысячи мыслей и намерений.

„Я убил Почину. Теперь твоя очередь. Я уготовил тебе гибель. Неужели я все тот же несмышленыш, неужели за пять лет я ничему не научился в Гелати? В семнадцать лет цари правят огромными странами. Все опасности, с которыми я не посчитался, встали на моем пути и дорого мне обошлись. Так дорого, что если я сто лет проживу, и то за все не расплачусь. Только кровью Искандера-Али… Или я, или он…“

С портрета на стене на него смотрела мать с грустью и сочувствием.

Так смотрят матери на детей, невольно совершивших проступок. Не так следовало смотреть на взрослого мужчину, ошибка которого приговорила к гибели родную мать.

„Я убил тебя, мама, и я буду отвечать за это перед богом“. Он обернулся к другой стене, где висела картина, привезенная из Иерусалима католикосом. Это была копия с картины Леонардо да Винчи, исполненная с таким мастерством, что живыми казались и Мария, и младенец Иисус.

Вамеху показалось, что мать и сын укоризненно на него поглядели.

Он протер глаза. Прекрасное лицо Марии становилось все суровее, он опустился на колени и стал просить у нее благословения. Вамех клялся убить неверного сардара. Младенец опять ободряюще улыбнулся Вамеху, и мадонна, словно смягчившись, поглядела на него своими большими глазами, как на родного сына.

Вамех встал…

— Святая Мария, — голос его звучал торжественно. — Эта сабля никогда не подводила отца моего, — он снял со стены саблю с золотой насечкой, — не подводила она и дедов моих, и прадедов, не раз обагряла ее вражья кровь, — благослови меня. Я иду к Искандеру-Али.

В зал вошла Цагу, она неслышно прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней, переводя дыхание. Весь дворец обошла девушка в поисках отца и брата — их нигде не было. При виде Вамеха она немного успокоилась.

— Защити мой народ от несчастий. Защити мою мать. Открой мне дорогу к врагу, и пусть наши сабли решат судьбу моей матери и моей отчизны. Очисти мой путь от преград. Сто телохранителей стоят у дверей Искандера-Али — усыпи их бдительность.

Кивнула головой мадонна. От волос, разделенных ровным пробором, отделилась тонкая прядь и упала на нежно алеющую щеку…

Сердце мое горит огнем,

Неужели ты не освободишь меня…

Вамех слушал затаив дыхание, Казалось, поет не человек, а сама земля плачет, причитает, просит освобождения. Он резко обернулся, собираясь идти.

Прислонившись спиной к дверям, Цагу стояла, запрокинув голову. От частого дыхания вздымалась высокая грудь. Глубокий вырез открывал белую шею. Из-под полуопущенных век блестели глаза.

„Где же отец и Ута? Как мне удержать царевича, пока они придут?“

Смутился юноша. Внезапно ослаб, обессилел. Хотел подойти к дверям, отвести Цагу в сторону и выйти, но не смог.

„Хоть бы успели отец и брат! — думала Цагу. Она чуть приоткрыла губы, и ровный ряд белых зубов осветил ее лицо. — Хоть бы поспели отец и Ута!“

Сколько лет ждал Вамех этой минуты. Почему именно теперь, в это страшное время к нему пришло счастье! Как близко оно и как далеко. Достаточно сделать несколько шагов, и Цагу будет в его объятиях.

Стыдно стало Вамеху. Две пары глаз — матери и мадонны — глядели на него с упреком.

Но Цагу упрямо звала к себе, и Вамех пошел вперед, не зная, выйти он стремился или обнять любимую.

Цагу стояла и ждала. Она не проявляла страха. Только бы выиграть время, только бы подоспели Мурзакан и Ута!.. Она на все была готова ради спасения Вамеха. Цагу сама хотела пойти ему навстречу, но тело ее отяжелело так, что она и двинуться не могла. Как медленно приближается Вамех! Бесконечным казалось ей расстояние между ними. Она уже чувствовала, как крепко он прижимает ее к груди, как обжигает лицо его горячее дыхание, как прикасаются к губам его пылающие губы…

В это время в зал на цыпочках вошел Эсика Церетели, за ним Мурзакан и Ута. Мурзакан нёс башлык, Ута — бурку. Легче ветра, быстрее молнии подлетели они сзади, и в тот момент, когда Вамех подходил к Цагу, накрыли его буркой, сунули в рот башлык, обвязали веревкой и вынесли из зала.

Цагу осталась у дверей. Не было больше рук Вамеха, его горячего дыхания… Вамеха спустили в подвал, чтобы в полночь, когда турки уснут, вывезти его из дворца и доставить в Волчью долину.

8

Небо на востоке порозовело. Снопы утреннего света затрепетали на высоких и узких церковных окнах, озарили стены с изображениями святых, упали на алтарь. Поблекло пламя и на оплывших свечах. Пробудилась церковь, открыли глаза святые.

Защебетали над окнами ласточки, заворковали, захлопали крыльями голуби, защебетал было скворец — но… внезапно замолк.

Прокричал петух. Заржали кони в турецком лагере, заблеяли козы, замычали согнанные на убой коровы, и в этом шуме четко раздались звуки топоров и молотов.

Турки готовили плаху для предстоящей казни. Кесария подняла голову.

— Приближается час вечной разлуки. — Она взглянула на икону богородицы. После того, как Цагу сообщила ей о том, что Вамеха увезли, она приободрилась и даже ненадолго задремала. — Я спокойно жду смерти, ибо знаю, ты защитишь моего сына, ты — защитница всех сыновей, источник добра и милости — святая дева!

Кесария слышала, как рыдает Цагу. Она не позволила больше никому оставаться здесь. Не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее страдания. Не хотела, чтобы мыслям ее и сердцу мешали сосредоточиться на Вамехе. Только католикоса пожелала видеть Кесария в то утро. А вот и он…

Кесария встала. Она не хотела притворяться, будто ей не страшно. Знала, что как бы глубоко она ни спрятала свой страх, католикос с первого взгляда все прочтет на ее лице.

Католикос не утешал ее, хотя ему это и полагалось, как божьему слуге, Его горе было так велико, что он и не пытался скрывать его.

Оба молчали. Обоим трудно было говорить.

В углу церкви всхлипывала Цагу.

— Княгиня, — нарушил наконец молчание католикос, — две ночи и два дня твой народ провел в молитвах. Во всеоружии встретит он страшный час.

— Моя последняя мысль — с моим народом, отец! Чем скорее настанет час возмездия, тем легче будут мои страдания, — отвечала Кесария.

Вот уже готова плаха и деревянные скамьи вокруг. Скрестив ноги, Искандер-Али сидит на троне одишских правителей. За ним расположилась многочисленная свита, паши, сотники, богатые купцы. Искандер-Али недоволен. Скамьи для зрителей пустуют.

Янычары силой согнали дворцовую прислугу, стариков, детей, женщин. Но ни одного князя не было видно. Еще ночью они втихомолку покинули дворец, чтобы в своих поместьях готовиться к походу.

Как только в Имеретии узнали о решении одишского наследника пожертвовать родной матерью, князь с войсками, не дожидаясь приказа царя, двинулись к Одиши. Пошли отряды из Абхазии, Гурии, Лечхуми и Сванетии.

Искандер-Али и его приближенные ни о чем не догадывались. Они думали, что знатные вельможи не явились, не желая видеть унизительной картины своего бессилия.

Когда же турок убедился, что ему не суждено насладиться своим торжеством над повергнутым врагом, он рассвирепел. Взбесило его и то, что Вамех вырвался из рук нерадивой стражи, и бежал, как он предполагал, в Имеретию.

Если раньше сардар с нетерпением ждал казни и делал все, чтобы она была праздником, торжеством для турок и позором для грузин, то теперь, обозленный и обманутый, он потерял ко всему интерес. На что эта плаха, когда вокруг старики да малые дети!

Для чего он вызвал со всех концов Одиши князей и военачальников! Гнев и досада душили Искандера-Али. Все его раздражало: глупые паши за его спиной, силой согнанные одишцы, галдящие воины, плаха и обнаженный до пояса, толстый, как бревно, волосатый палач, который гордо выхаживал по деревянному настилу.

Раздражал его разноголосый гомон птиц, прозрачное, словно хрусталь, утро и солнце, встающее из-за гор, Ему хотелось бежать отсюда без оглядки. Но в это время открыли церковные врата и появилась Кесария.

Все обратились к ней.

Медленным шагом приближалась Кесария к плахе. Ее никто не сопровождал. Так она пожелала, и теперь шла одна, спокойная и гордая.

С ее появлением солнце словно поднялось выше. Золотом покрыло оно Кесарию с головы до ног, сверкающим ковром легло на пути. Она была в любимом платье Вамеха, она не хотела, чтобы враг видел ее в трауре. Золотое шитье переливалось и блестело на солнце, освещая ее бледное лицо. При виде палача она не вздрогнула, не обратила внимания на его меч, который мрачно сверкал в огромной, с медвежью лапу, руке. Не взглянула она и на Искандера-Али, величественно восседавшего на чужом троне. И все же она почувствовала, что он волнуется больше нее.

Три дня Искандер-Али не находил себе места. Он старался не думать о царице, боялся изменить свое решение. Он непрестанно пил, не выходя из гарема, в день менял нескольких наложниц, но не мог убить своего безумного желания, не мог насытиться. Просыпаясь в объятиях одной красавицы, он прогонял ее и требовал к себе новую.

Искандер-Али любил Кесарию, а она даже теперь, перед лицом своей гибели, оставалась недоступной.

Но дорого давалось Кесарии это спокойствие. В глазах ее стоял туман, колени подгибались. Она пошла быстрее, чтобы скорее пройти страшный путь, казавшийся ей бесконечным.

„Вамех, сын мой, приди ко мне на помощь. Поддержи меня! Дай мне силы и твердость, чтобы не осрамилась я перед врагом. Вот-вот остановится мое сердце!..“ Кесария шла между выстроившимися в два ряда турецкими воинами. Они провожали ее удивленным взглядом. При виде ее палач, который, как зверь в клетке, расхаживал по эшафоту, застыл и обмяк. Меч в его руке дрогнул, и, чтобы никто этого не заметил, он воткнул его в дощатый настил и оперся на рукоятку. Не одну, не две головы снес он на своем веку, но это были головы героев или изменников, врагов или непокорных, это были головы мужчин, отчаянных и бесстрашных, а эта женщина так смело шла на плаху, будто всходила на престол.

„Невозможно покорить народ, у которого такие женщины, — думал Искандер-Али. — Недаром говорил Тамерлан: „Вся Азия у нас под пятой, а Грузию склонить мне не удалось“. Подняв голову, сардар столкнулся со взглядом Кесарии.

Она стояла на эшафоте и глядела на сардара, спокойно, чуть улыбаясь. Искандер-Али смутился, хотел встать и не смог.

„Мы, османы, сделаем то… — хотел сказать он, но не мог выдавить из себя ни звука, так прекрасна и величественна была княгиня. Он продолжил про себя — Чего не смогли сделать великий Тамерлан, непобедимый Чингисхан и сам Александр Македонский, — мы будем господствовать над вами. Тот кровавый путь, который не раз проделан нами по вашей земле, проляжет еще дальше“. Он чувствовал, что Кесария проникла в его хвастливые мысли и глядела на него с усмешкой. Он только чувствовал, а не видел, ибо не в силах был поднять на нее глаз… Искандер-Али дал знак палачу.

9

Перевалило за полночь. В горах у костров сидели пастухи-табунщики. Они только что пришли из загонов, где сторожили скот по очереди. Всю ночь хищники не давали покоя. Было их здесь немало и раньше, а теперь еще набежали из долины волки, шакалы, медведи и рыси. Внизу не оставалось скота.

Что уцелело от турок, опытные пастухи угнали в горы. Сюда не доберутся турки. Дороги перекрыты. Только вот от зверей не убережешься. Всю ночь бодрствуют пастухи, даже отдыхая, не расстаются с оружием. Ни на минуту не отлучаются от стада. Не верят верным псам.

Изголодавшиеся волки пошли на хитрость. Самки вылезли на холмы, окружавшие горную долину, и призывным воем смущали сторожевых псов. Несмотря на преданность человеку, те не могли устоять перед соблазном и бежали за волчицами, которые заманивали их подальше. Тем временем самцы нападали на стадо, и оставшиеся собаки не выдерживали неравного боя. Вот почему пастухи боялись оставлять на собак стадо.

Пастухи ужинали, чутко прислушиваясь. Неспокойны были и собаки. Вдруг они с лаем сорвались и выбежали на дорогу. Огонь выхватил из мрака всадника, ветром подлетевшего к костру. Две сильные руки схватились за узду, остановили коня.

— Вамех людей собирает! — прохрипел смертельно усталый всадник и упал с коня.

…Луна стояла высоко на зеркальном небе. Деревня спала.

— Вамех людей собирает! — склонился с седла всадник к отцу и сыну, сторожившим ворота.

В хижине при тусклой коптилке снаряжается в поход крестьянин. Жена положила в кожаную сумку сыр и кукурузные лепешки. Кто-то постучал нагайкой в дверь:

— Эй, Гоча, Вамех людей собирает!

…В придорожной таверне ужинают запыленные, усталые янычары. Они везут Искандеру-Али вести о том, что несколько отрядов из Имеретии непроходимыми лесами, горными тропами идут в Одиши.

Турки разговаривали смело, уверенные, что повар, прислуживающий им, не понимает ни слова.

По двору крестьянин водит вспотевших, взмыленных коней.

„Вамех людей собирает!“ — услышал он вдруг голос из темноты.

Повар поднес захмелевшим янычарам вареное мясо и кувшин вина. Те с волчьим аппетитом набросились на еду, опустошая одну чашу вина за другой.

Повар прислушался. „Вамех людей призывает!“ — услышал он клич, поглядел на янычар и незаметно вышел во двор. Заговорщицки переглянулся с крестьянином, водившим лошадей. Не говоря ни слова, один подошел к дверям, другой к черному ходу, заложили обе двери на тяжелый засов, перенесли туда сено, приготовленное для коней, и подожгли. Вспыхнуло пламя. Повар и крестьянин бросились к коням…

Луна медленно угасала. На склоне горы крестьяне косили траву, вокруг стояли янычары.

„Вамех людей собирает!“

Косцы взмахнули наточенными косами, полетели на землю отсеченные головы. Крестьяне молча прикрыли травой убитых.

„Вамех в поход зовет!“

Вооружались монахи в монастырских дворах, перекидывали через плечо сумки с запасом еды.

Так поднималась Одиши.

У обедневшего народа не осталось ничего, кроме рук и сердца. Все отбирал постылый враг — опустошал кувшины с вином, очищал амбары от зерна, резал скот и птицу, забирал посуду, срывал с плеч одежду, уводил женщин и детей, сажал на корабли в Поти и Анаклии и увозил в Турцию. Те, кто оставались в Одиши, закипали праведным гневом и жаждой мщения. Ненависть к врагу росла. Народ только и ждал того дня, когда раздастся клич. И вот он раздался — из лачуг и дворцов, молелен и монастырей.

Поднятый на ноги народ внезапно нападал на вражеские караулы, разорял лагеря, перекрывал дороги, разрушал мосты, уводил лошадей, похищал обозы, направляясь к месту сбора — Волчьей долине.

Когда Кесария всходила на эшафот, по тропинке, ведущей в горы, пробирались к Волчьей долине Эсика Церетели, Мурзакан и Ута Эсартиа.

Ута вез на своей черной, как ворон, Арабии завернутого в бурку связанного Вамеха. Теперь, когда до положенного срока оставалось совсем немного, путники не стали терять времени, чтобы переносить Вамеха с одного коня на другого, и Арабии приходилось несладко под двойной тяжестью.

— Быстрее, Арабия, дорогая! — шепотом упрашивал коня Ута, чтобы Вамех не услышал его.

Вамех не знал, кто его похитители. Самому богу не простил бы он, что его оторвали от матери в такой грозный час.

Лошадь, словно понимая, как дорого время, ровной рысью взбегала на подъемы.

Вот уже появились высокие отроги, серпом опоясывающие Волчью долину.

Караульные, охраняющие единственный вход в лагерь, сразу узнали всадников и пропустили их.

Узнали прибывших и воины, но, не найдя среди них Вамеха, удивились. Кто мог подумать, что его везут связанным, в бурке.

Войска расступились, пропуская маленький отряд к Тариэлу Чиквани, стоявшему посреди лощины.

Три всадника одновременно осадили коней перед предводителем войска. Спешился Мурзакан и осторожно взял у сына его ношу. Пока Тариэл Чиквани недоуменно ее осматривал, он разрезал кинжалом веревки.

Как орлиные крылья, распахнулись полы бурки, распустился башлык, и удивленные воины подались назад.

— Вамех!

— Слава тебе, правитель Одиши!

Затекшие руки и ноги не подчинялись Вамеху. Теперь он знал, кто его похитители. Пораженный, глядел он на покорно склонившегося перед ним дядьку. Рассудок его помутился, рука потянулась за кинжалом, но остановилась — в эту минуту где-то вдали глухо, едва слышно загудел огромный монастырский колокол.

Мурзакан медленно обнажил голову.

Еще горестнее застонал колокол.

Снял шапку Тариэл Чиквани и встал на колени.

Звон становился все ближе и явственней.

Опустились на колени воины.

Затуманенным взором глядел Вамех на коленопреклоненное войско. Под лиловыми рассветными лучами скорбные лица воинов казались очень бледными.

А колокола все звонили… Еще и еще… Три-четыре-пять…

— О мать моя… — шевельнулись застывшие губы Вамеха.

Мрачно и зловеще гудели большие и малые колокола.

„Веди народ твой…“ — услышал он голос матери.

Долго стояли воины на коленях. Взошло солнце, и встал Тариэл Чиквани.

„…На бой праведный…“

Засверкали на солнце грозные лица, горящие жаждой мщения.

„Веди народ твой…“

Тариэл Чиквани поглядел на наследника:

— Твоя мать зовет нас, Вамех. Веди нас, теперь ты наш правитель!

В молчаливом ожидании стояли вокруг воины — измученные, ободранные, голодные, конные и пешие, вооруженные и безоружные. У кого не было копья и сабли, лука и стрелы — пришли с топорами, палками и вилами.

— Убили княгиню!

— Убили мать и защитницу нашу!

Грозно гудел лагерь. Он походил на внезапно разбушевавшуюся реку, которая по пути приняла в себя полноводные потоки и малые ручейки, — наполнилась, взволновалась, налетела на плотину и остановилась, чтобы набраться сил перед последним рывком. Возгласы походили на волны, крики — на треск плотины.

Заржали кони, застучали копыта, забряцало оружие.

Не устояла плотина, река прорвалась и потекла могучим потоком.

„Веди народ твой на бой праведный…“

Вокруг Вамеха стояли отцы и мужья тех, кого в свое время кровно обидел его покойный отец, соблазнив их дочерей и жен. Эти люди предали забвению старую вражду, чтобы в трудное время поддержать владетеля и освободить родину от врага.

Дрогнуло сердце юноши. Ута быстро подвел ему Арабию и поднял стремя. Вамех благодарно взглянул на него и взлетел в седло — молочный брат понял его и в этот раз. Мурзакан ободряюще улыбнулся своему воспитаннику, как не раз улыбался в детстве во время игр и забав.

Потом лицо Мурзакана исчезло за пыльной завесой, и перед глазами встало лицо матери.

„Веди народ твой…“

Вамех видел, как движутся ее губы, такие знакомые, теплые, родные. Он больше никогда их не увидит. Никогда.

„…На бой праведный…“

Двинулись за Вамехом войска. Тариэл Чиквани и Эсика Церетели следовали по обе стороны правителя.

„Веди народ твой…“

Поскакали вперед знаменосцы.

Зацокали копыта.

„…На бой праведный…“

Гудели большие и малые колокола Одиши.

Перевод А.Беставашвили

ГВАНЦА

Лес был невысокий, смешанный, густой, почти непроходимый. Гванца, подобно урагану, прокладывала себе путь там, где и птица не смогла бы пронести плод терновника. Она бежала к востоку, где в голубоватом, тонком ночном тумане темной массой высилась красивая Чегола — Белая гора. Взволнованное лицо девушки, ее голые плечи и руки то мелькали, то скрывались среди освещенных звездами деревьев самшита, бука, липы и тополя. Она бежала, словно преследуемая, сквозь заросли, царапая руки, ноги, лицо, тело. На спине у нее висел мешок с мукой, оттягивая плечи, но, охваченная одной мыслью, она бежала и бежала вперед, не переводя дыхания.

Был еще вечер, когда Гванца увидела переправлявшийся через реку отряд янычаров. "Наверно, Искандер-Али узнал о заговоре, и теперь его воины спешат на Волчью поляну", — решила девушка. Ее потное, почти черное от загара тело, полуприкрытое козьей шкурой, маслянисто поблескивало. Длинные волосы то и дело цеплялись за ветки, но она не чувствовала боли — неотступная мысль, гнавшая ее вперед, делала тело бесчувственным. Она не отрывала глаз от выступов высоко поднявшейся Косисцихе. Цель была близка, и все же дорога казалась бесконечной.

Лягушки провожали Гванцу каменным холодным взглядом, белка перебегала ей дорогу, взлетала на дерево и, навострив уши и задрав хвост, смотрела оттуда маленькими, пронзительными глазками. Из кустов выбегал перепуганный заяц и тут же исчезал. Но ничего этого девушка не замечала.

"Узнали турки, что завтра на заре казнь царицы встретят на ногах и стар и млад… и вслед за этими разведчиками следует большое войско… Со всех сторон направляются сейчас турки к Волчьей поляне".

Где-то неподалеку в кустах послышался треск веток, топот тяжелых шагов. Гванца остановилась. Только теперь услышала она, как тяжко и хрипло дышит ее грудь. Она присела, чтобы укрыться за кустами и перевести дыхание.

На некоторое время она словно застыла и не слышала ничего, кроме стука своего сердца. Потом снова выпрямилась и побежала, не решаясь оглянуться назад. "В лесу — турки… Они гонятся за мной". Она решила было бросить мешок, чтобы облегчить себе бег, но в страхе, чтобы действительно не уронить его, обеими руками вцепилась в ручку — связанные друг с другом передние и задние ноги телячьей шкуры.

Уже более двух недель ждут эту муку пастухи в горах: кроме молока и сыра, у них за это время во рту ничего не было. Они стерегут княжеское и народное стадо, которое перегнали на Чеголу. Сколько молодцов посылали они в долину за мукой, но ни один назад не вернулся, все попались в лапы туркам.

Восьмидесятилетний дед Гванцы, прославленный пастух Буху Кварацхелиа, умирал с голоду. Сердце девушки разрывалось, она много раз умоляла отпустить ее в долину за мукой, но старик даже и слышать об этом не хотел. Да и как мог он отпустить девушку туда, откуда не вернулись сильные, опытные, прошедшие через тысячи опасностей молодцы? Не добившись ничего от деда мольбами, однажды темной ночью, когда даже собаки спали, Гванца сбежала. Целая неделя понадобилась ей, чтобы ущельями и лесами пробраться в деревню.

Турки сровняли деревню с землей. Как было ей просить у крестьян муку, когда у них самих от голода сводило животы. Гванца с сердечной болью смотрела на страдания народа. Ночами тайком ходила она от одного крестьянина к другому, собирая для пастухов по одной пригоршне муки. За три дня она наполнила мешок и возвращалась обратно. Днем пряталась в лесу, чтобы не столкнуться с турком, и лишь с наступлением ночи пробиралась к Чеголе.

Вчера она пряталась в монастыре. Монахи сказали ей, что завтра на рассвете обезглавят княгиню, потому что правитель отказал Искандеру-Али: нет, не помогу тебе, против своих же братьев-имеретин не выступлю. Об этом возвестят в Одиши колокола всех монастырей и церквей, и по звону колоколов с оружием в руках восстанут мужчины и женщины.

Как ни утомлена была Гванца, ничто не могло задержать ее в монастыре, у нее голова кружилась от радости. Не дожидаясь наступления ночи, взвалила она на плечи мешок и без передышки передвигается сейчас к Чеголе, чтобы сообщить эту весть пастухам и деду.

Увидев янычар, переходивших реку, она подумала, что врагу стало известно о заговоре, и решила без промедления известить об этом строителей, работавших в Косис-цихе. Турки разрушили эту крепость, а теперь сами спешили ее восстановить. Строители пошлют человека к Волчьей поляне… Горе, если врагу удастся окружить войско правителя!..

До Косис-цихе было уже недалеко. Когда девушка вышла из лесу и перед ней внезапно возникли рыжие стены крепости, ей сразу стало спокойно. Когда она шла в деревню, была возведена южная стена и строители навешивали ворота. Теперь крепость была полностью готова к принятию войска. Гванца посмотрела в ту сторону, где, помнилось ей, стояли шалаши строителей. Она уже решилась бежать к шалашам, как вдруг в начале ущелья, у поворота, послышался цокот копыт. Турки! Гванца сразу же вернулась в лес.

Высыпали привязанные перед шалашами собаки, поднялся неистовый лай, крики, шум, визг, звон цепей, из шалашей, одеваясь на ходу, выбежали строители.

Стук копыт становился все явственнее, загудело ущелье.

Гванце показалось, что войска всего мира летят по ущелью. Она стояла, застыв на месте и слушая, как быстро нарастает этот ужасающий топот. "Откуда так внезапно появились здесь янычары?". — думала девушка тревожно. Она отодвинула ветку самшита: на поле, развернувшись перед крепостью, как нежданно нахлынувший горный поток, выскочило войско одишцев. "Не мерещится ли мне это?" Гванца протерла глаза.

Словно приветствуя это войско, над горой Чегола взошла луна и залила поле таким сильным светом, что Гванца смогла отчетливо различить среди коней черных, белых и каштановых.

А ущелье продолжало гудеть. Девушке казалось, что войску не будет конца. Но внезапно шум прекратился, на поле оказалось около трехсот всадников. Войском предводительствовали братья Мушни и Уча Хеция. Мушни сидел на черном скакуне, Уча — на рыжем. Они были одеты просто и красиво, отлично вооружены, и, хотя Гванца видела их всего лишь однажды, она сразу узнала братьев. "Вероятно, они направляются на Волчью поляну, к правителю… Но турки! Те, наверное, уже давно переправились через реку и теперь ждут их в засаде… Я должна остановить их!" Но только решила она выйти навстречу войску Хеция, как с противоположной стороны послышался клич, звон оружия и быстрый топот копыт.

Гванца повернулась и увидела турецкое войско. Развернувшись во всю ширину дороги, они летели навстречу одишцам, подняв мечи и выставив вперед копья. Их высокие красные шапки с белыми тюрбанами, шлемы, пестрые одежды, позолоченные мечи и копья сверкали при свете луны. Гибкие кони, закаленные в битвах, неслись вперед огромной сплошной волной. Ей почудилось, что эта грозная лавина, не останавливаясь, сметет с лица земли крохотное войско одишцев.

Но неожиданно налетевший враг не испугал грузин. Они не оставили коней, только чуть замедлили движение, чтобы Мушни смог отдать приказ своим войскам. Привстав в стременах, он своим могучим голосом приказал Уча отступить к крепости и войти в нее. Сам же возглавил пятьдесят всадников, чтобы сдержать врага.

Уча не хотел входить в крепость: отряд братьев Хеция с нетерпением ожидали на Волчьей поляне войска царевича. Каждый всадник Мушни был им нужен как воздух, как хлеб. Если Уча укроется в крепости, турки уничтожат отряд Мушни, сразу же осадят крепость и отрежут Уча от Волчьей поляны. "Спасать себя, когда, быть может, именно наши триста человек способны решить судьбу Одиши! Это же равносильно измене! Нет, уж лучше погибнуть, чем спастись такой ценой!"

Однако Уча настолько почитал своего старшего брата, так любил Мушни, что не в силах был нарушить его приказ и стал медленно отступать к крепости.

Мушни не ожидал, что турецкое войско окажется таким многочисленным. С дьявольской быстротой, с дикими кликами, ревом, свистом, хрипом летели неверные на своих конях. Когда они приблизились на расстояние полета стрелы, всадники Мушни сами ринулись им навстречу.

Стоя за самшитовым деревом, Гванца с ужасом наблюдала за открывшимся перед ней зрелищем. "Бог мой, сколько их!" Внезапно турецкое войско, подобно лавине, обрушилось на отряд грузин. Гванца закрыла глаза рукой.

Послышался лязг оружия, крики, стоны. Гванце показалось, что земля задрожала у нее под ногами.

Строители, неотрывно наблюдавшие за боем, широко распахнули перед Уча ворота, чтобы его войско успело быстро войти в крепость. Однако, когда воины Уча увидели, как турецкое войско сразу поглотило маленький отряд Мушни, они стали рваться в бой. Уча с яростным криком загонял их в крепость, с трудом сдерживаясь, чтобы не повести их в бой.

Мушни справа и слева рубил наседавших на него турок.

Гванца находилась неподалеку от того места, где бился Мушни. Вот он отрубил плечо одному турку, а ринувшемуся на него второму подставил под копье щит. Скользнув по щиту, копье пошло вниз, турок, не рассчитавший удара, потерял равновесие, шлем с него свалился. Гванца успела заметить, как Мушни рукояткой меча ударил по гладко выбритой, сверкающей от пота голове неверного. Увидела она также, как голова турка окрасилась кровью и громадное тело его рухнуло на землю, под ноги коня.

Мушни старался с боем отступить к крепостным воротам. Голос его не доходил до Уча, и он кричал своим воинам: окликните Уча, чего он медлит, пусть входит в крепость!..

А турки все шли и шли. У Мушни осталось всего несколько всадников, когда он оказался примерно в сорока шагах от крепости.

По мере того, как Мушни отступал, Гванца, не выходя из леса, безотчетно следовала за ним. Она видела, как Мушни отпустил поводья: его конь сам чувствовал, когда нужно вырваться вперед, когда броситься в сторону, отступить назад, стать на дыбы и тем самым придать больше силы и стремительности ударам меча Мушни.

— Скорее, Мушни!.. Бей, Мушни!.. — шептала про себя Гванца, не спуская глаз с воина. Она споткнулась о корень, упала, поднялась, но боли не почувствовала.

— Боже, сохрани Мушни! Боже, помоги Мушни!

Уча, наконец, загнал часть своих всадников в крепость, а сам пришпорил коня и кинулся в бой, чтобы помочь брату.

Мушни бился один с тремя турками. Он с трудом отбивался от них, отступая назад, будто ослабев, а на деле, чтобы раззадорить их. Турки нападали на него все смелее, а Мушни только того и ждал: он встал в стременах и поднял коня на дыбы, чтобы тот своей грудью укрыл его от мечей врагов. В тот же миг его меч вонзился в живот подвернувшегося турка.

— Один!..

Мушни уже кинулся на второго турка, когда совсем близко от себя увидел Уча. Тот пытался соскочить со своего раненого коня, чтобы не "попасть ему под ноги, но в этот момент к нему сзади подскакал огромный верзила-турок с растрепанной бородой. Сверкнула его кривая, как серп, острая сабля. Мушни наклонился к турку всем телом и отразил удар. Сабля верзилы зазвенела, взлетела на воздух и, когда Уча соскочил с коня, со свистом упала к его ногам. Уча сразу же схватил саблю и хотел было повернуться, но верзила с неожиданным проворством прыгнул ему на спину и подмял под себя.

Пораженный Мушни помедлил, его поднятый меч как бы застыл на весу, и этого мига оказалось достаточным, чтобы враг вонзил ему копье под левую лопатку.

Гванца вскрикнула. Турок хотел вторично ударить дрогнувшего Мушни, но тот в бешенстве повернулся, и его острый меч срезал турку лицо. Конь сразу почувствовал, что хозяин ранен, и бросился вперед, чтобы вынести его с поля битвы. Мушни же глухо застонал, закачался и свесился с седла. Одно лишь успел он сделать: чтобы конь не понес его, он выпростал ноги из стремян, скользнул вниз и упал на землю у подножия того пригорка, где пряталась Гванца.

Скакун остановился и заржал.

Гванца не знала, что ей делать. В растерянности смотрела она сверху то на неподвижно распростертого Мушни, то на битву Уча с верзилой-турком.

До нее доносились их яростная ругань, сдавленное дыхание, лязг оружия. Они бились в такой темноте, что Гванца уже не могла разобрать, который из них Уча. Вот в наступившей на мгновение тишине послышался короткий, сдавленный стон, и оба воина почти одновременно рухнули на землю.

Наконец один из них привстал. Гванца сразу же узнала Уча. Некоторое время он хрипло дышал, затем оперся на меч, шатаясь, поднялся и направился к крепости. У крепостных ворот шел ожесточенный бой. Дрались в пешем строю. Видимо, Уча решил, что именно там должен драться и Мушни. Теперь он уже бежал по трупам убитых, по телам раненых, то и дело оглядываясь по сторонам в поисках брата и при каждом шаге все больше удаляясь от него…

Гванца хотела крикнуть, что Мушни лежит здесь раненый, но не смогла. Холодный пот выступил у нее на лице, ей казалось, что в жилах у нее стынет кровь, ноги отяжелели и застыли, челюсти свело… Наконец она собралась с силами.

— Уча! — крикнула Гванца, но Уча уже был далеко.

Конь Мушни заржал и помотал головой. Конец узды хлестнул Мушни по лицу. Мушни вздрогнул, открыл глаза и пошевелился.

— Жив, — прошептала Гванца.

Мушни взглянул на стоявшего над ним коня. Он не знал, почему лежит здесь, у пригорка, почему конь стоит над его головой, не понимал, где находится, что с ним произошло. От стен крепости доносился шум битвы. Мушни прислушался и сразу вспомнил все. Он было приподнялся, но встать не смог. С трудом протянул он руку и поймал раскачивающуюся над головой уздечку.

— Вставай, вставай, Мушни! — шептала Гванца.

Мушни укоротил узду. Конь вздернул голову вверх и приподнял тяжелое тело Мушни. Гванца ожидала, что Мушни вот-вот встанет на ноги, сядет на коня и… Но Мушни вдруг закачался и упал лицом вниз.

В ту же минуту кто-то из поверженных воинов поднялся и спотыкаясь побрел к коню Мушни, придерживая обеими руками живот. Это был раненый турок. Когда он подошел совсем близко и намеревался схватить коня за узду, тот рванулся и с громким ржанием ускакал в поле.

Обессиленный турок, как подкошенный, упал рядом с Мушни.

Гванца, не сводившая глаз с турка, облегченно вздохнула.

Между тем бой у крепостных ворот продолжался с прежним ожесточением. Но вот ворота с тяжким грохотом раскрылись, последние одишские воины и строители вбежали в крепость, обе половины ворот стукнулись друг о друга и закрылись…

Уча последним проскочил в крепость: он все еще надеялся, что Мушни жив и также успеет укрыться за крепостными воротами. Раненный в левую руку, он шумно и тяжело дышал, одежда его была изодрана. Шлем он потерял в бою, щит отбросил — раненая рука не могла удержать его. Он не мог говорить и хриплым шепотом опрашивал своих воинов, не видели ли они Мушни.

Воины с печалью и сочувствием глядели на своего обезумевшего от горя предводителя. Они знали, какое крепкое братство связывало Хеция, и так любили обоих братьев, что готовы были по их слову броситься в огонь. Не только потому, что Мушни и Уча были бесстрашными, отчаянно удалыми командирами. Их дед Гуджухан, отец Гвилирихи Хеция и сами братья не походили на других помещиков, сосавших кровь своих крепостных. Их любили и уважали потому, что в горе и в радости, дома и в походах они с душевной добротой относились к своим крепостным.

Настоящее имя их деда было Гуджу, но в свое время он прославился тем, что нагонял ужас на турок, и его прозвали Гуджухан-волк. Своего отца братья Хеция не знали. Уча находился еще во чреве матери, когда Гвилирихи Хеция пал в Кулевийской битве. После гибели отца братьев воспитывал дед. Хотя Мушни был старшим, Гуджухан воспитывал обоих братьев одинаково. Дед заставлял детей целый день проводить в учебе и физических занятиях; он, как чуму, ненавидел в людях невежество и лень. Он и сам до старости проводил свои дни в бою и в учебе. Знал турецкую, латинскую, греческую и восточную литературу и врачебное искусство. Своих внуков он также обучил грамоте, многим наукам и ремеслам.

Братья были так похожи друг на друга, что казались близнецами. Оба были одинаково прилежными, отважными, добрыми и воспитанными, но характером резко отличались друг от друга.

Гордым, степенным и недоступным был Мушни, горячим и отзывчивым — Уча. Мушни сто раз отмерил бы там, где Уча не дал бы себе труда призадуматься. Мушни был терпеливым и неразговорчивым, Уча торопливым, с открытой душой. Эта разница в характерах нередко бывала причиной их ссор и споров. Однако по мере того, как они подрастали, поводов для ссор и несогласий становилось все меньше. Гуджухан постоянно внушал внукам уважение и любовь друг к другу. За проступки наказывал обоих, и, конечно, Уча доставалось больше, потому что он всегда был виновником ссор.

Мушни горько печалился, когда дед наказывал Уча. И вот нет больше Мушни. Уча хотел выйти из крепости, чтобы искать Мушни среди убитых и раненых, но отказался от этой мысли: турки могли схватить его и войско осталось бы без командира, а этого Мушни, даже мертвый, не простил бы ему.

Словно догадавшись о его мыслях, к Уча подошел дядька обоих братьев, шестидесятилетний мельник Аквсентий Сиордия со своим сыном Дуту, крепким, как молодой дубок.

— Я пойду, сынок, поищу Мушни, — сказал Аквсентий.

Уча кивнул головой, а затем посмотрел на пылающее лицо своего молочного брата.

— Ты, Дуту, оставайся, — сказал он юноше, который, положив руку на рукоять кинжала, стоял перед ним, сверкая глазами.

— Куда отец, туда и я, — ответил Дуту и, не дожидаясь ответа командира, повернулся и смешался с воинами, разбредшимися по нижнему двору.

Отец пошел вслед за сыном, они пересекли узкий двор и проникли в тайный ход.

— Следите за ними с выступов! — приказал воинам Уча, а затем позвал десятского и поручил ему подготовить отряд для выхода из крепости.

Он решил прорвать кольцо осаждающих и, хотя бы с двумя десятками всадников, ускакать на Волчью поляну. Расчет был такой: зайдет луна, они неожиданно для турок откроют крепостные ворота, вырвутся на простор, ускользнут от врага в ущелье у Медвежьей шеи, где не разойтись и двум всадникам, закроют дорогу, а затем, на рассвете, явятся на Волчью поляну.

Строители ввели Уча в малый крепостной зал, где лекарь перевязал ему рану и где он мог отдохнуть в ожидании Аквсентия и Дуту. Но ничто не смогло успокоить его смятенную душу. Он в волнении расхаживал по залу, раненая рука висела на перевязи, правая покоилась на рукоятке меча. В тревоге и нетерпении он то и дело подходил к окну, глядя на наблюдателей, стоявших на выступах стены…

Аквсентий и Дуту потайным ходом выбрались на опушку леса и спрятались в кустах. Отсюда как на ладони видно было залитое лунным светом и устланное мертвыми телами и ранеными недавнее поле битвы. По нему, как голодные волки, рыскали мародеры, сбежавшие из турецкого войска. Они грабили равно одишцев и своих. Боясь быть застигнутыми своими командирами, они торопились делать свое черное дело. Недвижных они сначала тыкали острием копья или меча: живы ли. Живых ударяли мечом по голове, затем снимали оружие, доспехи и одежду.

Гванца, стоя на коленях, глядела на поле, зажав рот рукой, чтобы не крикнуть. Вот и к Мушни бежит низкорослый, плотный, как пень, турок. Одной рукой он придерживает награбленное, в другой у него — обнаженный меч.

"Боже, отведи от Мушни этого проклятого!.. Боже, отведи от Мушни этого проклятого!"

Словно услышал господь молитву Гванцы; карлик сначала остановился, затем свернул в сторону. Он столько успел награбить, что добыча валилась у него из рук. Он поднимал одно и тут же ронял другое. Постепенно он удалялся от того места, где лежал Мушни.

Карлик повстречал другого мародера, тот принял у него награбленное, и карлик налегке трусцой побежал обратно.

— Боже, храни Мушни! — шептала Гванца.

Карлик вновь направился к Мушни, невдалеке от него остановился и ткнул острием меча верзилу, которого убил Уча. Верзила не шевельнулся. Карлик снял с него пояс и кинжал, принялся за одежду…

"Сейчас он возьмется за Мушни!"

Гванца сползла с пригорка и быстро заскользила по пслю. Длинные, сильные пальцы глубоко цеплялись за рыхлую землю, покрытую мелким хворостом и сухой листвой. Только бы под ее телом не переломилась хворостинка, не зашуршал лист. Даже еле слышный шорох мог привлечь внимание настороженного и пугливого, как заяц, мародера. Словно назло, луна вышла из-за облака и ярко засияла. Если бы карлик повернулся сейчас, он сразу бы заметил Гванцу: их разделяли каких-нибудь двадцать шагов. Гванца, сдерживая дыхание, медленно поползла к нему. Вот и неподвижное тело Мушни. Он лежал лицом вниз и казался необычайно большим и тяжелым. Вот Гванца уже в нескольких шагах от карлика. Опустившись на колени, он стягивал с верзилы сапоги. Приблизившись еще на шаг, Гванца увидела висевший на поясе карлика нож. Когда карлик возился с сапогом, нож почти выскользнул из ножен.

Сапог упорно не поддавался. Карлик сунул одну руку под каблук сапога, другой взялся за носок и со всей силы потянул на себя.

Гванца, как зачарованная, смотрела на нож, он уже вот-вот готов был выпасть.

Карлик продолжал яростно дергать сапог. Нож выскочил из ножен и упал на траву. Гванца протянула руку и схватила его. В то же мгновение карлик с сапогом в руке упал на спину. Сверкнул нож. Карлик издал короткий стон…

Аквсентий и Дуту ждали захода луны, чтобы начать поиски Мушни, но, увидев, что турки добивают раненых, решили сразу же выйти на поле. Вокруг рыскали мародеры, но воины не боялись их. Они опасались одного: чтобы мародеры не добили Мушни, если он еще жив. Они договорились, что если турки заметят одного из них, другой не должен идти к нему на помощь, чтобы не схватили обоих; оставшийся, будет продолжать поиски Мушни.

Аквсентий и Дуту слышали стоны и крики раненых, видели обращенные на них с мольбой взгляды.

— Дядя Аквсентий!.. Помоги мне, дядя Аквсентий! — донесся до Аквсентия знакомый голос.

"Сын Иосифа Костая", — подумал Аквсентий и быстро удалился, чтобы не поддаться жалости.

— Дядя Аквсентий!.. Я Костая, дядя Аквсентий!

На дороге, дугой огибавшей поле, раздался, быстро приближаясь, стук копыт. Аквсентий поднял голову. Два всадника с быстротой ветра неслись к крепости.

Приостановились и грабители, провожая их глазами.

"Похоже, плохую весть они везут!" — едва успел подумать Аквсентий, как слева от себя услышал приглушенный стон Дуту: двое турок выворачивали юноше руки. Обезумевший от боли юноша, чтобы не закричать и не привлечь внимания отца, тихо стонал, отчаянно сопротивляясь туркам, бил их ногами, кусался, но турки были ловкие и сильные, они связали Дуту руки за спиной и погнали его перед собой.

— Ахвай, сынок! — Аквсентий вскочил, но сразу же вспомнил уговор и снова приник к земле…

…Гванца не знала, сколько прошло времени с той минуты, как она ударила турка ножом. Когда она открыла глаза, луна уже заходила, на поле царила тишина, только со стороны крепости доносился шум. Приподняв голову и оглядевшись, она увидела около себя мертвеца. Ага, карлик! Она сразу же обернулась к Мушни. Он по-прежнему лежал лицом книзу. Умер? Жив?

Медлить было нельзя. Гванца решила вынести Мушни с поля боя и укрыть его в лесу. Когда она перевернула его лицом кверху, Мушни глубоко вздохнул. Жив! Гванца легла рядом с ним, отерла кровь с его лица и уже хотела взвалить раненого на себя, как лежавший рядом турок громко закричал. Этот крик, раздавшийся в глубокой тишине, привел Мушни в себя, но он не сразу понял, что с ним происходит. Между тем турок, притаившись, неотступно следил за Гванцей, затем слабой рукой потянулся к мечу. Гванца приподнялась, навалилась на турка и наступила коленом на грудь. Одной рукой она зажала ему рот и нос, другой сдавила горло. Она видела, как задыхается турок, и все сильнее сжимала ему горло. Наконец турок вытянулся и затих.

Гванца отпустила руку, вернулась к Мушни, легла с ним рядом и с трудом перевалила его к себе на спину.

— Батоно Мушни! — прошептала Гванца.

— Входи в крепость, Уча… Чего ты медлишь! — прохрипел Мушни.

— Войско в крепости, батоно Мушни…

"Он жив… заговорил!.." — эта мысль прибавила сил Гванце.

Тело Мушни раскачивалось на ее спине, сползая то на одну, то на другую сторону, и Гванца с трудом удерживала его в равновесии. Но так велико было ее желание спасти Мушни, что она не щадила себя. Она ободрала до крови колени, обломала ногти на руках. Все тело словно горело огнем, но она ползла и ползла вперед.

Прошло немало времени, пока Гванца со своей ношей достигла того пригорка, с которого наблюдала за битвой. Как легко было сойти оттуда и как трудно теперь взобраться! Она тяжело дышала, широко открывая рот, чтобы не задохнуться. Пот ручьями стекал со лба и слепил глаза.

Когда она наконец достигла вершины пригорка, силы окончательно изменили ей. Чуть передохнув, Гванца бережно освободилась от своей ноши и уложила Мушни на траву лицом кверху. Она хотела тотчас же осмотреть его раны, но у нее не хватило сил.

Она закрыла глаза, глубоко вдыхая свежий лесной воздух. Почувствовав некоторое облегчение, она взяла в ладони голову Мушни и жадно вгляделась в его лицо. Оно было белым, как лен. Холодное, неподвижное, словно у мертвеца. Это окаменевшее лицо испугало Гванцу: уж не умер ли он? Она встала и неровным шагом направилась к роднику, огороженному низким плетнем. Схватив подвешенный на кол сосуд, она наполнила его, хлебнула один глоток и побежала обратно.

Опустившись на колени у изголовья Мушни, она зачерпнула воды и влажными руками провела по его безжизненному лицу. Потом поставила сосуд на землю, приоткрыла Мушни рот и влила немного воды.

— Выпей, батоно Мушни!

Но Мушни не шелохнулся.

— Выпей, батоно Мушни! — умоляла Гванца. — Выпей! — Она увидела, как шевельнулась его гортань. Выпил!.. Проглотил!.. Всю оставшуюся воду она плеснула ему в лицо.

Мушни заморгал ресницами, открыл глаза. Он смотрел на Гванцу, но, похоже, не видел ее, и снова закрыл глаза.

— Мушни! Батоно Мушни! — шептала Гванца. Она растирала ему виски, грудь, тянула за уши, сама не сознавала, что делает. — Открой глаза…

Мушни снова открыл глаза.

— Вот так!.. А теперь посмотри на меня. Это я, Гванца. Хотя ты меня не знаешь… Все равно, ты не должен больше закрывать глаза… Сейчас я еще принесу воды. Она холодная, как лед, вкусная. Это родниковая вода, батоно Мушни.

Гванца вскочила и побежала к роднику…

Возвращаясь, она услышала слабый голос Мушни.

— Где я?

— Ты в лесу, батоно Мушни. — Она села возле него.

Мушни чуть приподнялся.

— Нельзя, — она тронула его за плечо, — ты ранен, нельзя!

— Ранен? — Голос Гванцы доходил до Мушни словно издалека. — Кто ты, девушка? — спросил он.

— Я внучка пастуха Буху Кварацхелиа, Гванца.

— Что ты здесь делаешь? — он слабо притронулся рукой к ее руке.

— Я несла муку пастухам и нашла тебя, раненого…

— Всех наших перебили?

— Они закрылись в крепости.

— Это добрая весть, Гванца… А что было потом?

— Потом турки осадили крепость, начали грабить убитых…

— Много убитых?

— Турок в три раза больше.

— А Уча?.. Мой брат… Но ты не знаешь…

— Как не знаю! Уча в крепости. — На деле она не знала, что случилось с Уча. — Он сам ввел туда войско… Своими глазами видела.

Мушни крепче сжал своей рукой ее руку.

Гванца не отрывала от него глаз, она видела, как к нему возвращается жизнь.

— А что сейчас делают турки?

— Они могут увидеть нас здесь.

— Я попробую встать…

— Нельзя тебе вставать.

— Я ранен в грудь?

— В спину.

— А почему у меня болит грудь?

— Когда ты своим мечом отбил занесенный над Уча меч, тебя в спину ударили копьем.

— А где Уча?

— В крепости…

— Да, ведь ты уже сказала…

— Что же нам делать? — спросила Гванца.

Мушни, не отрываясь, смотрел на нее. Он говорил с ней, держал ее за руку, и все же ему не верилось, что перед ним живая девушка, — она казалась ему видением. Он смотрел на ее разметавшиеся по плечам волосы, которых давно уже не касался гребень, на козью шкурку, облегавшую ее тело. "Как могла вынести меня с поля битвы эта девочка?" Он снова сжал ее руку, ласково погладив по бедру.

Гванца застыла. Рука мужчины касалась ее тела, рука раненого воина, но все же мужчины. Она испуганно перехватила руку Мушни.

— Батоно Мушни! — Ее охватило непонятное волнение, но Мушни не отпускал руки. Гванца чувствовала, что его слабая рука набирает силу.

Постепенно в глазах Мушни рассеялся туман, окутавший лицо Гванцы. Теперь он ясно видел каждую его черту, цвет ее глаз и волос.

Лицо девушки сияло, глаза были озарены светом, ее уста манили к себе. Он протянул к ней руки и привлек к себе. Гванца не противилась. Мушни уже не чувствовал боли, весь мир сосредоточился для него сейчас в широко раскрытых, испуганных глазах Гванцы.

— Нам надо идти… — нарушила долгое молчание Гванца и не узнала своего голоса. — Надо идти… — повторила она почти с мольбой.

— Как же мы пойдем, Гванца? Как нам добраться до крепости?

Гванца молчала, не в силах справиться с охватившим ее доселе незнакомым волнением.

— Я знаю один потайной ход, — вымолвила она наконец.

— А как добраться нам до него, Гванца?

— Когда мы с дедом пасли стадо в этом лесу, он показал мне его.

— Помоги мне встать, Гванца, — сказал Мушни.

— А рана? — в тревоге за Мушни Гванца обхватила его плечи руками, чтобы удержать на месте.

— Мы должны пробраться в крепость, Гванца.

— Мы проберемся…

— Уча не выдержит: он выведет войско из крепости.

— Крепость осаждена, батоно Мушни.

— Он не остановится ни перед чем. Ты не знаешь моего Уча, Гванца. Помоги мне встать! Помоги мне встать, Гванца. Я должен идти в крепость.

Рука Гванцы была в крови.

— Батоно Мушни!

— Уча не останется в крепости…

Мушни приподнялся с помощью Гванцы. Она стала рядом с ним, и он оперся на нее всей тяжестью своего тела.

— Ты сможешь идти, батоно Мушни?

— Должен, Гванца…

Луна уже скрылась. Они двинулись вдоль опушки леса, чтобы сократить путь. Чем ближе подходили они к крепости, тем громче становился шум турецкого войска. Мушни был так глубоко погружен в свои мысли, что Гванце казалось, он ничего не замечает вокруг.

— Батоно Мушни!

— Да?

— Ты слышишь? Это турки…

Мушни не ответил.

— Они уже совсем близко от нас…

Мушни и на этот раз смолчал, а Гванце за каждым деревом и кустом мерещился притаившийся турок, вооруженный сверкающим мечом. "Боже, не дай нам встретиться с турком… Боже, спаси Мушни!"

Теперь уже отчетливо слышался перестук конских копыт, звон доспехов. Теперь Гванца видела уже не только лица турок, но различала их глаза, выражение их лиц. Ее стала бить дрожь.

— Что с тобой, Гванца?

— Ничего… Поспешим…

— Тебе холодно?

Гванце хотелось прильнуть к его груди, найти у него защиту, но он сам нуждался в ее защите.

— Гванца, уходи от меня, спасайся! — сказал вдруг Мушни, видимо, поняв, наконец, ее состояние.

— Что ты говоришь, батоно Мушни…

— Оставь меня, я больше не могу идти!

— Нет, не оставлю, — твердо сказала Гванца.

Они вышли из леса и оказались на отвесном берегу реки. Теперь им предстояло спуститься по склону и пройти по пояс в воде, чтобы подойти к тайному ходу, проделанному у подножия скалы.

Мушни остановился, дивясь тому, что еще держится на ногах. При каждом шаге ему казалось, что он вот-вот упадет и уже не встанет. Он испытывал такую невыносимую боль, что думал не столько о спасении, сколько о смертном покое. Его сдерживало только присутствие Гванцы. Превозмогая страх, шла она навстречу смертельной опасности. И делала это она, чужая девушка, единственно для его, Мушни, спасения.

— Гванца… — Мушни не мог принять от нее такой жертвы. — Оставь меня. Мой путь здесь закончился. Наверно, нас уже увидели. Спасайся, пока не поздно. Может быть, сумеешь пробраться в крепость. Скажи Уча, пусть не даст туркам зря истребить войско… — голос его прервался, и он опустился на землю. — Уложи меня, Гванца!

— Нет, — сказала Гванца, — умереть легко, батоно Мушни, а победить смерть трудно, — в ее голосе зазвучали слезы, — так говорил мой отец, когда, раненный насмерть, он продолжал сражаться с турками.

— Хорошо сказал твой отец… но меня смерть уже одолела, Гванца.

— Нет! Нет! Я не отдам тебя смерти! — она крепко держала Мушни за руку, не давая ему лечь на землю. Ей казалось, что если он сейчас ляжет, то уже больше не встанет.

— Уложи меня, Гванца!

— Нет, — сказала Гванца. — Вставай, батоно Мушни! Еще десяток шагов, и мы спасены!

Она с силой приподняла Мушни и повела за собой по каменистому склону берега. Мелкие камешки коварно ускользали из-под ног, резали ее босые ступни, на правое плечо всей тяжестью наваливался раненый, но Гванца, согнувшись в три погибели, неуклонно продвигалась к тайному ходу.

Тускло поблескивала река. Чем ниже спускалась Гванца, тем светлее становилась поверхность воды. А у крепостной стены она была сплошь серебряной. Тайный ход вода закрывала на две пяди. Гванца очень медленно приближалась к реке. Вдруг она споткнулась о камень и упала. Каким-то чудом она задержалась на месте — зацепилась за куст. Иначе она покатилась бы по щебнистому склону, увлекая за собой камни.

Мушни упал на нее.

Гванца не шевелилась, боясь, что Мушни ушибся.

Он хрипло, прерывисто дышал. Его холодная, влажная от пота, безжизненная щека касалась ее щеки. Гванца ждала, чтобы Мушни пришел в себя. "Нет, не оставлю его!" Она выкарабкалась из-под тяжелого неподвижного тела, приподняла его, взвалила на спину… Пот щипал кожу, слепил глаза, струйками сбегал по телу, каленым железом обжигал окровавленные ноги Гванцы. Но ее глаза, ее мысли были прикованы к подножию крепостной стены. Вода там заблистала еще ярче. Гванце казалось, что она слышит тихий зов, — это крепость звала ее…

Наконец Гванца достигла реки. Опустилась на колени, осторожно уложила Мушни на прибрежный песок и сама легла рядом с ним. Влажный речной ветерок освежал ее. Жажда мучила Гванцу. Рот и горло горели. Но у нее не хватало сил протянуть руку и зачерпнуть воды.

Вдруг она вспомнила о Мушни и стремительно повернулась к нему. Продела одну руку ему под голову, другой рукой повернула к себе его лицо. И смотрела на него так, как может смотреть на любимого девушка, полюбившая впервые, девушка, детство, и юность которой прошли в полном одиночестве. У Гванцы не было подруги или товарища. Не было ни матери, ни сестры, ни брата. Отец и дед все время проводили на пастбищах, летом в горах, зимой — в приморских лесах. С восьми лет она росла одна. После гибели отца дед брал Гванцу с собой, но и там, на пастбищах, она не видела никого, кроме коней и пожилых табунщиков. Девушка одичала.

Впервые видела она мужчину так близко. Впервые коснулась мужская рука ее тела, полного жизни. Впервые улыбнулся ей мужчина, такой храбрый, такой мужественный.

— Мушни!

Мушни дышал чуть слышно.

— Батоно Мушни! — Гванца испугалась и изо всей силы встряхнула его.

Он был без сознания.

Стоявший у потайного хода часовой услышал тихий шум и прислушался. Шум приближался. Было ясно, что по ходу кто-то идет.

— Вернулись! — крикнул часовой.

Первым к ходу прибежал Уча. Позади него полукругом стали воины, затаив дыхание, прислушивались. Шум то замирал, то возникал.

Неожиданно все смолкло. Наступила напряженная тишина.

Уча дал было знак часовому спускаться, как вдруг снизу уже отчетливо донеслись шаги.

— Аквсентий! — позвал часовой.

Ход молчал.

— Крикни еще раз! — приказал Уча.

Часовой снова приложил ладони ко рту, но в это время в проходе показалась женская голова с мокрыми распущенными волосами. Женщина подняла голову. Свет звезд озарил лицо Гванцы.

Все замерли.

— Чего вы стоите! — нарушил наконец молчание Уча. Сам он был настолько поражен, что даже не догадался подать девушке руку.

Два воина склонились над ней, помогли выбраться наверх.

Все молча смотрели на девушку, одетую в козью шкуру. А Гванца едва стояла на ногах. Она хотела заговорить и не могла перевести дыхание. Глазами, полными печали, смотрела она на Уча.

— Кто ты, девочка? Что с тобой случилось? Как ты попала сюда?

Гванца указала рукой на проход.

— Там… на том берегу… раненый Мушни…

Едва проговорив это, она потеряла сознание и упала на руки Уча.

…Мушни уложили в малом зале крепости. Лекарь разрезал на нем мокрую одежду, его переодели, обернули буркой, только рану оставили открытой. Очистив рану, лекарь смазал ее целебной мазью и перевязал. Потом Мушни уложили на спину, острием кинжала приоткрыли рот, влили несколько капель крепкой водки и так привели в сознание.

Все это было проделано быстро, без лишних слов. У изголовья Мушни стоял Уча, светя лучиной, у ног — Гванца с кувшином родниковой воды. Когда лекарь закончил свое дело, Гванца и Уча вопросительно посмотрели на него.

— Бог милостив, должен выжить, — сказал лекарь, отирая пот с лица.

В зале вдоль стен стояли воины. Услышав слова лекаря, все. облегченно вздохнули и, стараясь не шуметь, покинули зал.

Гванца и Уча остались около Мушни. Уча по-прежнему держал в руке лучину, и только теперь, когда отошла тревога за брата, впервые увидел медового цвета глаза Гванцы, горевшие, как далекие звезды, ее высокую шею, на которую ниспадали волны густых волос, придавая ее дикому лицу какую-то чарующую красоту.

"Что за удивительное существо человек, — думал Уча, — передо мной лежит тяжелораненый брат, треть нашего войска истребили турки, остальные заперты, как мышь в капкане, а я не могу наглядеться на эту лесную девчонку!" Он сердился на самого себя, но по-прежнему не отрывал глаз от Гванцы.

Капризная игра света, источаемого лучиной, то и дело изменяла лицо Гванцы, придавая ему то один, то другой оттенок.

Вдруг Гванца шагнула вперед, взяла из рук Уча лучину, укрепила у изголовья Мушни и села спиной к Уча.

Уча повернулся и вышел из зала.

Полночь уже миновала, близился рассвет. "Дольше нельзя задерживаться ни минуты, — решил Уча. — Моя помощь больше не нужна брату. Эта лесная девчонка выходит его. Если я сейчас не выйду из крепости, мне до рассвета не добраться до Волчьей поляны!"

Взобравшись на выступ стены, он окинул взглядом поле. Турок нигде не было. Только из леса доносился еле слышный шум. Ясно, турки прячутся в лесу. "Они просто хотят выманить нас обманом из крепости. А я сам собираюсь выйти, неверные! Пока вы опомнитесь, я уже буду далеко!"

…Мушни с трудом приоткрыл глаза. Ему казалось, что он умирает. Он попытался поднять руку, но рука тут же упала на колено сидевшей рядом Гванцы. Чуть скосив глаза, Мушни увидел девушку.

— Где я?

— В крепости…

Мушни вновь сомкнул глаза. Погруженный в легкую дремоту, он уже не думал о смерти; Гванца вернула его к жизни. А потом его одолел сон. Ему привиделась Волчья поляна. Перед войском стоит владетель Вамех и глядит на дорогу, ожидает его, Мушни. Вамех тревожился, что Мушни запаздывает. Глухо ропщет недовольное войско владетеля. Но вот лицо Вамеха озаряет улыбка. Стих ропот, просветлели хмурые лица воинов. Сквозь мрак, охвативший поле, они увидели войско, которое под водительством Уча двигалось им на помощь. И тут Мушни очнулся от дремоты. Перед ним было лицо Гванцы, его рука покоилась на ее колене…

— Гванца, — проговорил он тихо, — ты не отдала меня смерти.

Губы Гванцы коснулись его виска.

Из коридора, ведущего в зал, послышались чьи-то шаги.

Гванца осторожно убрала руку Мушни со своего колена.

Дверь открылась, вошел Уча и вопросительно взглянул на Гванцу.

— Лучше, — не поднимая головы, ответила девушка.

Мушни лежал, прикрыв глаза.

— Мы уходим, Гванца, — сказал Уча. — Мушни я оставляю на тебя и на лекаря.

Мушни открыл глаза. Резким движением сбросил с себя бурку и присел. Он был похож на восставшего из мертвых.

— Уча… В своем ли ты уме?..

— Мушни, турки укрылись в лесу. Им в голову не придет, что мы решимся выйти из крепости.

Но Мушни не слушал брата.

— Принесите мне ключи от крепости! — приказал он вошедшим воинам.

— Мушни!

— Чего вы стоите?!

— Не принесут они тебе ключей, Мушни.

— Обезоружьте его!

Четыре воина сразу же отделились от других.

— Не подходите! — Уча отступил назад и выхватил меч.

— Брось меч!

Уча упал на колени.

— Мушни, на коленях умоляю тебя!

Мушни был глух. Он встал, выхватил меч у одного из воинов.

— Брось меч!

— Нет, Мушни!

— Брось, я сказал.

— Мушни, не будь ты ранен, ты тоже поступил бы так.

"Да, это правда", — подумала Гванца.

— Нет, я не поступил бы так, — Мушни стоял, опершись на меч.

— Мушни… Даже если десять наших воинов спасутся от врага и придут на Волчью поляну, — и то хорошо. Нет, из страха перед смертью я не останусь здесь.

— Бессмысленная смерть — глупость… — Мушни чувствовал, что вот-вот упадет. Он взмахнул мечом, чтобы выбить меч из рук брата.

Уча вовремя отстранился.

Мушни снова взмахнул мечом.

Воины не знали, как поступить.

Уча уклонялся от ударов — Мушни все наступал на него.

Под каменными сводами, высекая искры, холодно звенела сталь.

Уча взглянул на Гванцу, спрашивая глазами, что делать.

В это время Мушни ранил Уча в плечо.

— Брось меч, не то убью! — прохрипел он.

Воины оцепенели. Никто не осмеливался приблизиться к братьям.

Рубаха Мушни окрасилась кровью.

"Что делать?" — спрашивали глаза Уча.

Внезапно Гванца пристально посмотрела на него. "Нет, это мне кажется", — подумал Уча, но Гванца смотрела холодно и твердо. И тогда он выбил меч из рук брата.

Мушни покачнулся, упал.

Уча не взглянул на брата. Повернулся и выбежал из зала. За ним последовали воины.

Гванца лишь теперь поняла, что произошло. Неподвижно вытянувшись на каменном полу, лежал Мушни. Косой свет лучины еще более удлинял его тело.

— Мушни!

Не было больше Мушни. Гванца удивлялась, что смотрела на него издалека, не оплакивала его, упав перед ним на колени.

Она даже не испытывала горести. Она слышала, как с тяжким скрипом открылись крепостные ворота, слышала гулкий перестук конских копыт.

— Ушли, — сказала Гванца, когда наступила тишина и она осталась одна. Ее рассудок и сердце были с Уча, с его войском. "Прорвут ли осаду?" — думала она, глядя на Мушни.

К залу кто-то приближался медленным шагом. Гванца прислушалась. Кто-то не шел, а волочился по коридору, тяжело, надсадно дыша. Человек передвигался, держась за стену.

Гванца, не отрываясь, глядела на дверь. Вот она медленно приоткрылась и в зал вошел Аквсентий. Он был похож на привидение. Мокрый с головы до ног, в разорванной одежде, с разбитым, посиневшим лицом и мутным взглядом, он направился прямо к телу Мушни.

— Мушни!.. Я искал тебя там, сын мой. — Он упал на колени и тронул руку Мушни. — Богу мало было того, что отнял у меня Дуту… И тебя… и тебя больше нет… Уж лучше бы душу твоего дядьки прибрал к себе господь!

Он умолк, и теперь тишину нарушало лишь потрескивание горящей лучины.

— Лазутчики донесли туркам, — заговорил он снова, словно мертвый Мушни мог его услышать. — Искандер-Али отозвал войско. Они сняли осаду с крепости и направились в Зугдиди… Уча сердцем почуял, когда он вышел из крепости, турки уже ушли… — Он снова передохнул, ласково поглаживая руку Мушни. — Все поле облазил я в тщетной надежде отыскать тебя… Потерял я, несчастный, моего Дуту, не застал тебя, сынок, горе твоему Аквсентию!

Он разрыдался. Он не успел оплакать Дуту и теперь оплакивал обоих: сына и воспитанника.

У Гванцы задрожали губы.

— Это я убила Мушни! — вдруг воскликнула она и залилась слезами.

Аквсентий только теперь увидел девушку, стоявшую в слезах по другую сторону тела.

— Кто ты, девочка?!

— Это я убила Мушни.

— Что ты говоришь, дочка?!

— Я, я… убила!.. — Слезы душили ее, она схватилась руками за горло. — Я подстрекнула Уча! — произнесла она почти шепотом и умолкла.

Теперь Аквсентий не отрывал от девушки глаз.

Лучина погасла, в зале воцарилась темнота. Аквсентий слышал в темноте тихий плач девушки.

Наконец свет утренней зари начал медленно растекаться по залу, по его холодным темно-серым стенам, по затоптанному полу. Луч упал и на тело Мушни, на его немое, застывшее лицо с какой-то странной вопросительной улыбкой, которая никогда не дождется ответа.

Гванца и Аквсентий переглянулись в чаянии постигнуть вместе смысл этой загадочной улыбки и, словно в ответ, услыхали, как далеко-далеко загудел монастырский колокол, тотчас же подхваченный со всех сторон звоном больших и малых колоколов.

Перевод Юрий Нагибина и С.Серебрякова

РАДОСТЬ ОДНОЙ НОЧИ

— Я же сказала тебе, не смей приходить, Мурза!

— Сколько ночей провел я в мыслях о тебе, Таси!

— Что ты, Мурза!

— Сколько ночей провел я без сна под этим навесом, ожидая тебя, Таси!

— Не говори мне этого, Мурза!

— Я стоял здесь и слушал твое дыхание, Таси.

— Зачем ты делал это, Мурза?

— Из любви к тебе, Таси.

— А если проснется отец, что я стану делать, Мурза?

— Прикрой дверь, Таси.

— Тише, у отца слух, как у зайца, Мурза!

— Осторожно прикрой, Таси!

— Все же, что привело тебя сюда в эту полночь, Мурза?

— С той минуты, как я увидел тебя, нет для меня ни ночи, ни дня, Таси.

— С каких пор это длится, Мурза?

— Целый век, Таси.

— Куда же ты смотрел до сих пор, Мурза?

— Я и сам не знаю, Таси.

— Мурза!

— Прикрой дверь, чтобы не скрипнула, Таси.

— Не бойся, Мурза.

— Таси!

— Все-таки ты не должен был приходить в полночь, Мурза.

— Ведь и ты вскормлена материнской грудью, Таси!

— Ну и что, Мурза?

— И я вскормлен материнской грудью, Таси.

— Ну и что же, Мурза?

— Я тоже человек, Таси.

— Ну и что же, Мурза?

— Пожалей меня, Таси.

— Я жалею, Мурза.

— Станем вот сюда, к забору, Таси!

— Нет, пойдем под платан, Мурза.

— Хорошо, пойдем под платан, Таси.

— Не смей трогать меня рукой, Мурза!

— Почему, Таси?

— Так… Что же все-таки привело тебя в эту полночь ко мне, Мурза?

— Я целый год ждал этой ночи, Таси.

— А что же удерживало тебя столько времени, Мурза?

— Любовь к тебе, Таси.

— Тише, как бы отец не услышал… А теперь, что же побудило тебя, Мурза?

— Любовь к тебе, Таси.

— Мурза!

— Сегодня, когда ты посмотрела на меня, на празднике святой Марии, ты разом сняла с меня оковы, Таси.

— А не обманули тебя глаза, Мурза?

— Сердце меня не обмануло бы, Таси.

— А не обмануло ли тебя сердце, Мурза?

— Почему, Таси?

— Может, я тебя не люблю, Мурза!

— Тогда полюби меня, Таси.

— А что достойно в тебе любви, Мурза?

— Сердце, Таси.

— А еще, Мурза?

— Душа, Таси.

— Сердце и душа есть у всех парней, Мурза.

— Что делать, больше у меня нет ничего на земле, Таси.

— Мурза!

— А у тебя что есть, достойное любви, Таси?

— Сердце, Мурза.

— А еще, Таси?

— Душа, Мурза.

— А еще, Таси?

— Больше у меня нет ничего на земле, Мурза.

— Что ты говоришь, Таси! Одни твои глаза стоят ста женщин.

— Неправда, не говори так, Мурза.

— Улыбка твоя стоит всех дадиановских владений, Таси.

— Не говори мне этого, Мурза.

— Твой стан, Таси, дороже всей земли.

— Молчи, не надо так говорить, Мурза.

— Твои щеки…

— Ты сводишь меня с ума, Мурза!

— Твой гибкий, как плеть, стан, Таси…

— Какой сладкоречивый язык у тебя, Мурза!

— Твои шея и уши…

— Хватит, Мурза, я совсем потеряю разум!

— Ты — моя жизнь, Таси.

— Почему ты до сих пор не говорил мне этого, Мурза?

— Ты — икона моя, Таси.

— Почему ты до сих пор не говорил мне этого, Мурза?

— Смотри, моросит, не простудилась бы ты в одной рубашке, Таси…

— Да разве могу я простудиться с тобой, Мурза!

— Ты моя радость, Таси.

— О, не трогай меня, Мурза!

— Почему, Таси?

— Я боюсь, Мурза.

— Боишься любви, Таси?

— Боюсь любви, Мурза.

— Ты моя радость, Таси.

— А если ты обманешь меня, Мурза?

— Любовь не умеет обманывать, Таси.

— Что за медовый язык у тебя, Мурза!

— Любовь никогда не обманывает, Таси.

— Правда, Мурза?

— Любовь не умеет обманывать, Таси.

— А где же ты был до сих пор, Мурза?

— Таси…

— Не касайся меня рукой, Мурза!

— Почему, Таси?

— Не знаю, Мурза…

— Не убивай меня, Таси!

— Что ты, бог с тобою, Мурза.

— Может быть, тебя любит сын Ивы?

— Что ты, нет, Мурза.

— Может быть, тебя любит сын Пепу, Таси?

— Что ты, нет, Мурза.

— Может быть, ты любишь сына Какучии, Таси?

— Что ты, не говори так, Мурза!

— Может быть, тебя любит парень Тэма, Таси?

— Пусть ослепнет парень Тэма, Мурза.

— Может быть, тебя любит сын Карамана, Таси?

— Пусть и он ослепнет, Мурза.

— Может быть, тебя любит парень Барны, Таси?

— Нет, нет, Мурза.

— Тогда что же ты имеешь против меня, Таси?

— Я боюсь, Мурза.

— Любовь не ведает страха, Таси.

— А я боюсь, Мурза.

— Почему, Таси?

— Не знаю, Мурза…

— Я жить без тебя не могу.

— Не говори мне таких слов, Мурза!

— Так что же мне делать, Таси?

— Не знаю, Мурза…

— Пожалей меня, Таси.

— Я боюсь, Мурза.

— Не сделай завтрашний день черным для меня, Таси.

— Не говори так, Мурза.

— Не вонзай мне в сердце нож, Таси!

— Пусть в твоего врага вонзится нож, Мурза.

— Таси…

— Не прикасайся ко мне Мурза!

— Не хорони меня заживо, Таси.

— Пусть бог даст тебе сто лет жизни, Мурза.

— Пожалей меня, Таси!

— И ты пожалей меня, Мурза!

— До каких же пор жить мне так, Таси?

— Ведь жил же ты так целый год, Мурза?!

— Одного года достаточно для меня, Таси.

— Хорошо, Мурза.

— Придвинься совсем немножко, Мурза.

— Таси…

— Больше не придвигайся, Мурза!

— Таси…

— Ну, еще немножко придвинься, Мурза!

Ты моя радость, Таси.

— Если так любишь меня, где ж ты был до сих пор, Мурза?

— Таси…

— Еще немножко придвинься, Мурза.

— Любимая моя, Таси.

— Ах, какой ты хороший, Мурза.

— Таси…

— Ты и сейчас скован, Мурза.

— Это ты меня сковала, Таси.

— Мурза, Мурза!

— Почему ты дрожишь, Таси?

— Дождь идет, мне холодно, Мурза.

— Это не дождь, а ливень, Таси.

— Обними, согрей меня, Мурза!

— Таси…

— Ну, обними же меня, согрей, Мурза!

— Таси, Таси!

— У тебя железные руки, Мурза.

— Только не простудись, Таси!

— С тобой я не простужусь, Мурза!

— Таси!

— Не смей целовать меня, Мурза!

— Таси…

— Ну, один раз поцелуй меня, Мурза, чтобы я не простудилась.

— Таси…

— Еще раз поцелуй меня, Мурза!

— Таси…

— Довольно, больше не целуй, Мурза!

— Ладно, больше не поцелую, Таси.

— Довольно, тебе говорят, ты задушишь меня, Мурза!

— Родная моя, Таси!

— Убери руку, Мурза!

— Что делать, я не могу убрать руку, Таси.

— Хорошо, если не можешь, не надо, Мурза.

— Ты моя радость, Таси!

— Не порви на мне рубашку, Мурза!

— Я не могу не делать этого, Таси!

— Ну, если не можешь…

— Таси…

— Как же ты все-таки терпел целый год, Мурза?

— Я и сам не знаю, Таси…

— Видно, ты не так сильно любишь меня, если мог вытерпеть целый год, Мурза!

— Любовь умеет и терпеть, Таси.

— Это правда, ведь и я целый год терпела, Мурза.

— Что же ты не сказала мне, Таси?

— Любовь умеет терпеть, Мурза!

— Где же у меня, безмозглого, были глаза, Таси!

— Как я ждала тебя, Мурза!

— Где у меня, безмозглого, сердце было, Таси!

— День не был для меня днем и ночь — ночью, Мурза.

— Где у меня, безмозглого, была душа, Таси!

— Если хочешь, еще раз поцелуй меня, а то я простужусь, Мурза!

— Таси…

— Чшшш, Мурза!

— Собака пробежала, Таси.

— Нашу собаку в это время сам черт не разбудит, Мурза.

— Если б я знал, что сердце твое было со мной, Таси!

— С тобой было, Мурза.

— Меня бы цепями не смогли удержать, Таси.

— С тобой оно было, Мурза.

— Таси…

— Теперь ты знаешь, что с тобой оно, Мурза.

— Теперь-то знаю. Когда ты на меня посмотрела на празднике Мариам, тогда же я почувствовал, Таси.

— Правда, Мурза?

— Как мне уместить в сердце такую радость, Таси?

— Уместишь, Мурза.

— Ах, если б не рассветало, Таси!

— Да, если бы совсем не рассвело в эту ночь, Мурза!

— Что это за радостная ночь, Таси!

— Ночь радости, Мурза.

— Таси…

— Не отпускай меня, Мурза.

— Как же я тебя отпущу в этакий ливень, Таси!

— Ты моя радость, Мурза.

— Таси…

— Какой ты сильный, Мурза!

— Я тобою силен, Таси.

— Правда, Мурза?

— Ты дала мне силу, Таси.

— Не касайся меня так, Мурза.

— Почему, Таси?

— Я боюсь, Мурза.

— Если в этом году будет хороший урожай, я попрошу у твоего отца согласия, Таси.

— Да, урожай будет хорошим, Мурза.

— Если только дожди не загубят его, Таси.

— Не загубят, Мурза.

— В октябре мы справим свадьбу, Таси.

— Как я дотерплю до октября, Мурза!

— К свадьбе подготовиться надо, Таси!

— Что такое, Мурза?

— Кто-то ходит по двору, Таси.

— Это отец вышел во двор, Мурза.

— Небо посветлело, Таси!

— Не уходи, петухи еще не пели, Мурза!

— Я хотел бы и вовсе не покидать тебя, Таси.

— А ты знаешь, что у меня нет приданого, Мурза?

— И у меня ничего нет, Таси.

— Это позор для меня, Мурза.

— Бедность только у господ считается позором, Таси.

— Когда придет октябрь, Мурза?

— Оглянуться не успеешь, как придет октябрь, Таси.

— Когда придет октябрь, как мне дожить до октября, Мурза?

— Ты моя радость, Таси.

— Чшш, кто-то перескочил через забор, Мурза.

— Это ливень, Таси.

— Мурза…

— Почему ты дрожишь, Таси?

— Не знаю, Мурза.

— Не бойся, ничего не бойся, Таси!

— С тобой я ничего не боюсь, Мурза.

— Ты моя радость, Таси.

— Когда выходила замуж дочь Эгутии, двадцать квеври[15] вина было выпито на свадьбе, Мурза.

— На нашей свадьбе в два раза больше выпьют, Таси.

— Ха-ха-ха, Мурза!

— Что смеешься, Таси?

— Из каких квеври, Мурза?

— Из квеври добрых соседей, Таси.

— Чшш… Кто-то пробежал перед балконом, Мурза.

— Это ветер, Таси.

— Сердцем чую какую-то беду, Мурза.

— Люблю твое стройное тело, Таси.

— Мурза, Мурза!

— Люблю твои ежевичные глаза, Таси.

— Как я счастлива, Мурза!

— Люблю твои розовые щеки, Таси.

— Не касайся меня так, Мурза!

— Говорят, владетель собирается воевать с абхазами, Таси.

— Избави нас бог от войны, Мурза!

— Дадиани и Шервашидзе не хотят примириться друг с другом, Таси.

— Да примирит бог Дадиани и Шервашидзе, Мурза!

— Если будет война, Таси…

— Ох, не говори этого, Мурза!

— Больше не скажу, Таси.

— Я думала, ты хочешь свататься к дочери Кучуриа Кутелиа, Мурза.

— Пусть ослепнет дочь Кучуриа Кутелиа, Таси!

— Касайся, целуй меня, Мурза.

— Ты моя радость, Таси.

— Где хочешь, касайся меня, Мурза.

— Ты моя радость, Таси.

— Слышишь, Мурза?

— Слышу, Таси.

— Кто-то свистнул, Мурза.

— Это ветер свистнул, Таси. Смотри не простудись!

— Дочь Кучуриа Кутелиа красивее меня, Мурза.

— Дочь Кучуриа Кутелиа твоего мизинца не стоит, Таси.

— Дочь Кучуриа Кутелиа стройнее меня, Мурза.

— Дочь Кучуриа Кутелиа не стоит той воды, в которой ты омылась, Таси.

— Что тебя до сих пор заставляло молчать, Мурза?

— Чшшш… Кто-то крикнул, Таси.

— Это ветер завывает, Мурза.

— Взошла утренняя звезда, Таси.

— Вчера в Мухури работорговцы похитили жену Уту Гурцкаиа, Мурза.

— Работорговцев убили, Таси.

— Кто они были, не знаешь, Мурза?

— Макацариа из Чаладиди, Таси.

— Почему бог не проклянет их, Мурза?!

— Не знаю, Таси!

— Со двора не может ногой ступить женщина, Мурза.

— Как это может христианин продавать христианина неверному, Таси!

— Кто-то ходит по двору, Мурза.

— Кажется, отец снова вышел, Таси?

— Нет, отец один только раз выходит ночью, Мурза.

— Пойду, обойду двор, Таси.

— Не уходи, я боюсь, Мурза.

— Хорошо, я не уйду, Таси.

— Невесту Мадзиниа у дружков в дороге похитили, Мурза!

— И Мадзиниа с того самого дня домой не вернулся, Таси.

— Несчастный Мадзиниа, Мурза.

— Еще несчастнее его Пациа, Таси.

— Иди, иди, вот встанет отец, Мурза.

— Завтра выходи в такое же время, Таси.

— Поцелуй меня, Мурза!

……………..

— Таси…

— Еще поцелуй меня, Мурза!

— Заткни ей башлыком рот, Коста!

— Крепче свяжи ей ноги, Миха.

— Ну, побежали, Дата!

— Ты не убил того парня, Коста?

— У него крепкая голова, не сдохнет, Маква.

— Фьють… фьють!

— Ноо!..

………….

— Гуджу!

— А?

— Со двора мне послышался крик, Гуджу.

— Это ветер поет, Цабу.

— Нет, крик мне послышался, Гуджу.

— Не со сна ли тебе померещилось, Цабу!

— Открой дверь! Мне послышался крик, Гуджу!

— Небо разверзлось, Цабу!

— Открой дверь, Гуджу!

— Эй, кто там?

— От платана донесся крик, Гуджу!

— Наверное, ветер, Цабу!

— Беги к платану, Гуджу!

— Да вот, гляди, никого нет под платаном, Цабу!

— Ну, а это кто там, Гуджу?

— Сын Маркозия — Мурза, Цабу.

— У него голова разбита, Гуджу.

— А что здесь нужно было ему, Цабу?

— Наверно к Таси пришел, Гуджу.

— А что нужно было у Таси сыну Маркозия, Цабу?!

— Не время спрашивать об этом, Гуджу!

— Что нужно было у Таси сыну Маркозия, Цабу?!

— Какое-то несчастье с нами стряслось, Гуджу!

— Почему ты думаешь так, Цабу?!

— Ты слышишь топот коней, Гуджу?

— Что это, Цабу?!

— Вай ме, Таси нет в постели, Гуджу.

— Что ты говоришь, Цабу?!

— Таси, дочка!.. Таси!.. Помогите!

— Таси, дочка!..

— Таси, дочка, Таси!.. Таси!..

— Что такое, что случилось?

— Кажется, похитили Таси у Гуджу, Эстате!

— Таси похитили!

— Выбегайте все!.. Работорговцы похитили Таси.

— Филипе!

— Манча!

— Спиридон!

— Пусть никто не остается дома!

— Эй, не упускайте их!

— Трубите в трубы!

— Звоните в колокола!

— Таси похитили, дочку Гуджу!

— Барна, перережь им дорогу у мельницы!

— Ива, встречай у моста!

— Таси, дочка. Таси, дочка! Горе твоему отцу, дочка!

— Эй, все выходите до одного!

— Таси!.. Пусть земля возьмет твою мать, дочка!

— Горе твоему отцу, дочка!

Перевод Юрия Нагибина

ТАГУ

Послов сопровождал Кешан Чиладзе. Они торопились: выйдя утром из потий-ской гавани, не сделали ни одного привала. Шли густым, вековым лесом; высокие могучие кроны, образуя сплошной свод, скрывали от людей солнце. Потеряв счет времени, послы опасались, что ночь застигнет их в чаще. От зноя, казалось, закипало болото, со всех сторон подступавшее к путникам. В мрачном молчании леса было слышно, как булькает и клокочет трясина, из которой то и дело выскакивали на дорогу огромные пучеглазые жабы. От омерзения, смешанного со страхом, у послов перекашивались лица. Их было двое, они несли к Дадиани послание султана Мурада.

Люди одишского правителя — мтавара — никогда не водили турецких послов в его резиденцию прямой дорогой и старательно обходили населенные места, поля, сады, виноградники. Если послы высаживались в гавани Поти или Кулеви, им приходилось преодолевать на своем пути лесные заросли и топкие болота. Если шли из Анаклии, то их вели по опасным, узким тропам, по самому краю обрывов и скал; на реках проводники обходили броды и переправляли послов через бурлящие водовороты. Ночлег им устраивали в грязных пастушеских хижинах, где дым очага выедал глаза, потчевали их черствыми мчади и вяленой козлятиной. Ложем им служила охапка сена, подушкой — обрубок дерева. Словом, прежде чем послы добирались до Дадиани, они проклинали свою судьбу, приведшую их в Одиши. Таким способом Дадиани хотел обмануть могущественного султана, отбить у него охоту завладеть будто бы нищим, обездоленным, полуголодным княжеством Одиши.

Приближенные Дадиани, которым он поручал встречать иностранных послов и курьеров, брали с собой опытных проводников, знакомых с каждой тропой, с каждой извилиной дороги. На этот раз проводниками были пастухи Кешана Чиладзе Тагу Зарандия и его семнадцатилетний сын Вагуриа Сквери. Сквери[16] юношу прозвали потому, что своим стройным станом, точеной шеей и большими глазами с длинными ресницами он походил на козулю. К тому же, как и все мегрельские пастухи, которых на каждом шагу подстерегала опасность, он всегда держался настороже.

Вагуриа Сквери был одет в домотканые, из серой шерсти штаны и рубаху, из которых давно вырос: штаны едва доходили ему до колен, а рукава рубахи до локтей. Он был необут, простоволос, подпоясан грубой веревкой.

Землю, по которой ступали путники, устилал сплошной покров из перегнившей листвы и моха, росшие вокруг болота кусты и колючки сплелись между собой, образуя труднопроходимые заросли; бук, ольха, тополь и липа цеплялись друг за друга ветвями. То тут, то там сквозь густую зелень леса пробивались мощные столбы солнечного света, щедро золотя листву и чахлую болотную поросль. Порой сияющее золото лучей пересекала тень вспугнутой лани, пролетевшей утки, выпорхнувшей из кустов лесной курочки…

Вагуриа Сквери быстро и безошибочно угадывал, где под покровом гнилой листвы и моха скрывалась твердая, сухая земля, а где — коварное, бездонное болото, подстерегающее свою жертву. И отец и сын, перегоняя с места на место княжеский скот, вдоль и поперек исходили гористую часть Одиши и равнины ее прибрежной полосы. Не было таких горных рек, стремнин, через которые им не приходилось переправляться.

Собираясь в поход или задумав какое-либо иное опасное дело, Кешан Чиладзе всегда призывал к себе Тагу Зарандия. Кешана восхищало невозмутимое спокойствие Тагу перед лицом любой опасности и даже самой смерти, его способность терпеливо переносить телесные страдания. Поручая ему сопровождать турецких послов, Кешан твердо был уверен, что никто другой не сможет провести их через коратскую чащобу. Но Кешан не знал одного: Тагу Зарандия уже не был прежним Тагу. Зрение его потеряло свою остроту, и сердце начало сдавать, и задору стало куда меньше. Правда, он, как и прежде, добросовестно пас стада своего господина, но теперь он не чувствовал всей полноты жизни, особенно после утраты двух своих детей. Единственной радостью, утешением его скорбного сердца был Вагуриа.

Когда Тагу передали приказание немедленно явиться к Кешану, он обрадовался, что князь вспомнил о нем, но и огорчился, считая себя уже непригодным для важных дел. Узнав, что ему поручают быть проводником турецких послов, он без колебания решил сопровождать их: даже на смертном одре не отказался бы Тагу от такого поручения, ведь с турками у него были давние счеты. Скрыв от князя, что время и тяжелые утраты ослабили его тело и дух, Тагу решил взять с собой сына.

Зной все прибывал, становилось трудно дышать. Шли гуськом: впереди, по непроторенной дороге, шагал Сквери, за ним Тагу и Кешан Чиладзе, далее послы, а замыкали шествие слуги. Дорога осталась далеко в стороне, но, подумав, что ночь застанет их в лесу, Сквери решил вновь выйти на дорогу…

— Сквери!

Услышав тихий, предостерегающий голос отца, он тотчас же воротился на прежний путь.

Между ними было условлено, что, пока отец не подаст ему знака, он не должен выводить послов на дорогу: Тагу хотел помучить турок, довести их до изнеможения. И хотя Вагуриа своим безошибочным чутьем понимал, что скоро потеряет направление, он все же повиновался отцу.

Спускались сумерки. Лес притих, слышно было лишь надсадное дыхание утомленных путников, звуки всплывающих на болоте и лопающихся пузырей; неумолчный комариный звон. Лучи солнца, пробившиеся сквозь зеленый лесной свод, постепенно редели, бледнели, разноцветная поверхность болота переливалась в сумеречном свете, как змеиная кожа.

Все ощущали, что творится что-то неладное, что проводники сбились с пути. Послов охватило подозрение: как могли люди мтавара заблудиться на собственной земле? Они украдкой наблюдали за поведением проводников, и подозрения их еще более усилились: те сами были растеряны и взволнованы не меньше послов.

Тагу уже жалел, что помешал сыну вернуться на дорогу. Вагуриа рассудил правильно, а его, Тагу, ослепила злоба против неверных. Теперь же оставалось одно: идти вперед. Если они и не выберутся на дорогу, то, быть может, повстречают пастухов, которые выведут их из болота.

Между тем идти стало труднее. Почва под ногами делалась все более зыбкой, воздух, насыщенный болотными испарениями, стеснял дыхание, комары облепили измученных путников, лезли в глаза, в нос, в уши, за воротник, под шапку. Шли уже наугад, по нескольку раз обходя тот же куст, то же дерево, ту же тропу; земля под ногами изгибалась, качалась, липла к подошвам, утяжеляя шаг. Утомленные, ожесточенные, пришедшие в отчаяние путники с трудом волочили ноги. Один только Вагуриа Скверн не терял бодрости и спокойствия. Его уверенная поступь, высоко поднятая голова, ясная улыбка вселяли в путников надежду. Но сам Вагуриа видел, что люди выбились из сил. Чтобы подбодрить их, он запел песню. Это была любимая песня его сестры Цау, он запевал ее в трудные минуты своей жизни.

В голосе Вагуриа звучала вечно юная сила жизни и смутная печаль, понятная только Тагу. Эта песня перенесла его в прошлое.

Пасхальная ночь. На балконе дома он свежует подвешенного козленка. Только сегодня пришел Тагу с зимних пастбищ, где он пас господское стадо. Вся семья в сборе, и в доме царит радость. На столе — крашеные яйца. Блестят глаза у Вагуриа и Куджи. Цау ощипывает кур на балконе. Сегодня она необычайно счастлива: вернулся домой отец. Она крутится по дому, как волчок, и все успевает сделать: постирать и починить отцу белье, умыть его, причесать, почистить одежду. Ведь сколько времени был он вдали от близких, без ухода, как соскучился по семье, по жене и детям! Цау не дает отцу и пальцем пошевелить, перехватывает любое дело у него из рук…

Едва только Тагу освежевал козленка, как Цау уже ставит перед ним котел.

— Принеси и воду, дочурка!

Цау хватает кувшин и, пританцовывая, бежит к колодцу. На бегу она напевает, радуясь и яркой луне над головой, и цветению сливовых деревьев, и своим шестнадцати годам. Как колокольчик звенит ее голос:

Высоко, высоко белые горы,

На горах стоят пастухи,

Они спустятся по узким тропинкам,

Встретят Зису на Ингири.

Внезапно голос ее обрывается, и до Тагу доносится приглушенный крик:

— О-отец!

В переулке зацокали копыта. Тагу сбегает с балкона, с маху перескакивает через забор, но всадники уже далеко. Из деревни доносится лай собак, женский визг, боевой клич мужчин и возгласы:

— Курсали! Курсали![17]

— Цау похитили!

— Скорей, скорей, не упускайте.

Люди перескакивали через заборы, канавы, ручьи и пускались в погоню за похитителями, но те были уже недосягаемы.

Горько стало Тагу при этом воспоминании. Цау теперь на чужой стороне, наложница какого-нибудь турка. А за собой сейчас слышит Тагу поступь своих недругов: словно тяжелые капли, падают в тишине отзвуки их шагов. Раз, два, три, пять… десять лет!..

Другая картина встает перед взором Тагу. В Одиши ждут нашествия турок, и пастухи угнали стада в горы. Ночью грозовой ливень захлестнул окрестные пастбища, мощные потоки унесли множество коров, лошадей, овец, коз, жеребят. Пастухи, убежденные, что архангел Михаил, грозный владыка гор, наслал на них непогоду, при первом же ударе грома, чтобы умилостивить его, разожгли костры и запели "Даэрге-ашва". Но все было тщетно: еще грознее блистали молнии и грохотал гром, еще сильнее злобствовала гроза. Стремительные потоки косого дождя хлестали по непокрытым головам людей, слепили глаза, прерывали дыхание. Но пастухи продолжали петь, выпрашивая у неба милость. Наутро от многочисленных стад, выращенных и сохраненных с таким трудом, не осталось и половины: разбушевавшаяся стихия размыла дороги и тропы, унесла не одного пастуха… Полностью уцелело только стадо Кешана Чиладзе, пасшееся на горе Джогордзага. Но спасли его не костры, не пение "Даэрге-ашва", Тагу Зарандия и его пастухи окружили обезумевший от страха скот и не дали ему разбежаться. Всю ночь, не присев, стерегли они свое стадо, повинуясь указаниям Тагу. Куджи ни на миг не отходил от отца. В темноте на парнишку наскочила испуганная кобыла. Упав, он вывихнул себе руку. Тагу сам вправил Куджи руку и наложил повязку.

— Не туго, сынок?

— Нет…

— Больно?

— Нет…

Что-то странное почудилось Тагу в голосе сына.

— Что с тобой, Куджи? — Он поднял голову. — Куда ты смотришь?

Куджи смотрел на дорогу. Три старых пастуха, вооруженных до зубов, направлялись к их единственному уцелевшему шалашу. Сердце замерло у Тагу: что им нужно? Он взглянул на Куджи — и сразу все понял. Куджи искупался вчера в горной речке, а горные воды принадлежат, по преданию, Михаилу-архангелу, и никто не имеет права осквернять их. И вот разгневался Михаил-архангел, наслал на людей грозу, ливень, ветер. Никому не прощают пастухи обиду, нанесенную горам…

"Это я, я виноват, — пронеслось в сознании Тагу, — почему позволил Куджи искупаться!"

А три старых пастуха все приближаются, неотвратимые, как рок. Повернулись к ним подпаски, оставив работу. Затаив дыхание, стоит Куджи.

"Зачем я ему позволил?"

Вот пастухи окружили Куджи и повели: один впереди, двое — сзади.

— Куджи, сынок!

Но Куджи уже скрылся с глаз. Подошли подпаски к Тагу и в знак соболезнования склонили головы. Чем еще могли они утешить несчастного отца, как помочь ему? Куджи нарушил извечный закон гор, и пастухи не могли поступить иначе: они и родному сыну не простили бы обиды, нанесенной горам. Ведь пастухи живут милостью гор: не будь гор, не было бы и пастухов. Куджи оскорбил покровителя гор, и они потеряли половину своих стад. Куджи заслужил самого сурового наказания, какое только может постигнуть человека, — изгнания из родной страны…

Мать не вынесла потери второго ребенка — и вскоре Тагу стоял перед свежевырытой могилой. Сердце мужчины тверже. Все вынесет Тагу, что ниспошлет ему судьба, лишь бы Вагуриа Сквери был с ним. Он не отпускал его теперь ни на шаг от себя, был для него отцом и матерью, сестрой и братом. А мальчик рос любознательным, ничто не могло укрыться от его острых, внимательных глаз. Он быстро усваивал все, чему мог научиться от отца и окружающих людей. И Тагу казалось, что этот семнадцатилетний юноша вместил в себя все тайны природы и мудрость, доступную человеку…

Между тем над лесом сгущались сумерки. Впереди, указывая путь, по-прежнему шел Вагуриа Скверн. "Боже, помоги моему мальчику! — молил Тагу. — Это я сбил его с верного пути!"

В глухой, напряженной лесной тишине шла потайная, скрытая от людских глаз жизнь. С приближением темноты на все окружающее, казалось, нисходил покой и мир, но Вагуриа Сквери отчетливо видел, каким ужасом начинают загораться глаза лесных зверей и зверушек, слышал, как бьется на дереве птица, попавшая в когти хищника, как беспомощно пищит лягушка в пасти змеи, с каким ожесточенным клекотом бьются из-за добычи две птицы, ударяя друг друга могучими крыльями; видел он ланей, испуганно выгнувших длинную шею и ждущих опасности со всех сторон; видел шакала, терзающего свою жертву, клыкастого кабана, с громким сопением выбежавшего на охоту, чутко настороженного, трепещущего зайца с поднятыми ушами. В мнимом покое и тишине чащобы, на земле и под землей, в кустарнике и на деревьях, на поверхности болота и в его глубине — всюду живые существа боролись друг с другом не на жизнь, а на смерть. А разве сам он, Вагуриа Сквери, не поступает так же, как обитатели лесов? Разве не ведет он на верную гибель этих турецких посланцев?

На их пути простерлось широкое, топкое болото, а над ним — ясное небо и золотое солнце, клонившееся к закату. Вагуриа взглянул на солнце: по нему можно было определить, что верная дорога пролегает по ту сторону болота. Но обойти болото ни справа, ни слева невозможно. Оставался один путь: прямо, наперерез. На той стороне росли несколько высоких тополей. Надо срубить один из них и уложить на болото вместо моста. Вагуриа Сквери внимательно разглядел трясину. Из болота торчат полусгнившие ветки ольхи и ясеня, остатки стволов. Выдержат ли они его тяжесть? Остальные путники тоже всматриваются в трясину, затем переводят взгляд на Вагуриа Сквери. А Вагуриа поднимает глаза на Тагу: "Да поможет нам бог, отец!"

Юноша нагнулся, засучил и без того короткие штаны, взял у Тагу топор, заткнул его за пояс.

— Осторожно, Вагуриа! — предупредил его Кешан Чиладзе.

Вагуриа не любил пустых слов. Недовольно, дерзко тряхнув головой, он ступил в болото. Прыгнул на остаток пня, торчащего из трясины, оттуда — на ветку, затем на другую, снова на пень, все дальше и дальше, ловко и легко, как козуля. Люди на берегу не отрывали от него глаз. Тагу замер, перестал дышать. Земля уходила из-под его ног.

— Берегись, сынок!

А Вагуриа достиг уже середины болота и продвигался дальше. Но на одном пне он задержался: следующая ветка, на которую можно было прыгнуть, оказалась слишком далеко.

— Прыгай, сынок!

Нет, тут не допрыгнешь. А гнилой пень стал уже расползаться под ногами Вагуриа, он вот-вот погрузится в трясину.

Болото доходит уже до лодыжек Вагуриа, вокруг него колышется и булькает мерзкая, липкая жидкость. Он хочет прыгнуть, но болото уже не отпускает его.

— Лови, сынок! — кричит Тагу и бросает ему конец веревки.

Но веревка коротка. Вагуриа нагибается, чтобы протянуть к ней руку, и погружается до под мышек в трясину. Тогда эту веревку связывают с другой и снова бросают Вагуриа, но болото уже успело сковать ему руки. Теперь видны только расширенные, полные ужаса глаза…

— О-тец!.. — пронесся над болотом истошный, звериный крик, и болотная жижа, отвратительно булькая, сомкнулась над Вагуриа Скверн.

Стон вырвался из груди Тагу, но лицо его ничего не выражало: лучи заходящего солнца глядели в его невидящие глаза. Вот бежит за водой, весело припрыгивая, Цау. Вот пастухи ведут Куджи: один впереди, двое позади. Исчезла Цау, скрылся за поворотом Куджи, а болото все булькает, черными пузырями поднимается кверху дыхание Сквери…

Тагу видит побелевшие, полные ужаса глаза Сквери, его протянутые за помощью руки, слышит его истошный крик и не может ступить ни шагу: он падает на землю как подкошенный. Кешан Чиладзе склонился над ним, чтобы оказать помощь, но тут же отдернул руку: Тагу был мертв.

Зашло солнце, тень легла на болото, на неподвижное лицо Тагу.

1962

Перевод Юрий Нагибина

ТКАШИ-МАПА

Привстав на стременах, янычар быстрым взглядом обшарил реку. И ничего не увидел, кроме своей тени — зыбкой, вытянутой в длину тени человека на изломанном коне. А рядом с этой темной тенью светлая лунная дорожка, но такая же изломанная и зыбкая.

Янычар недовольно, через плечо, глянул на луну, зажмурился, чтобы дать мгновенный отдых глазам, и, открыв их, снова стал обшаривать зорким взглядом реку и ее заросшие кустарником и ольхой берега. И тут янычар наконец увидел то, что искал, — паром тихо покачивался на медлительной волне, веревка была перерезана у самого шалаша паромщика. Всадник круто повернул коня и поскакал прочь от реки, уже ни разу не обернувшись. Незачем. Он узнал то, что ему велено было узнать.

…Только что оставленный берег залит лунным светом, а на лесной дороге непроглядная ночь. Свет луны не пробивается сквозь густые кроны деревьев, и конь бежит вслепую под этим непроницаемым сводом. Конь скачет вслепую и почти неслышно, потому что недавно прошел дождь и земля жадно впитывает и влагу, и звуки.

Конь скачет вслепую, почти невидимый и почти неслышимый, и все же кто-то увидел и услышал его. Темный свод над головой всадника вдруг с треском обрушился, струи остывшей дождевой воды низринулись на янычара с потревоженной листвы и кто-то, еще не ясно, кто — зверь или человек, свалился на круп коня. Янычар вскрикнул и потянулся к оружию, а конь, испуганно всхрапнув, согнулся под нежданным грузом и рухнул на колени. Чья-то сильная рука мгновенно выхватила поводья у янычара, натянула их, подняла коня с колен и, повернув его в другую сторону, погнала в лесную чащу, уже без всякой дороги, в сплошную темень, напролом.

Янычар и охнуть не успел, как руки его были скручены и связаны.

— Шайтан! — только и смог вымолвить в бессильной ярости побежденный.

Победитель рассмеялся:

— Да, ты угадал, нехристь! Для тебя я и в самом деле шайтан, — сказал он. Он остановил коня на светлой лесной поляне и, сбросив турка на землю, сам пересел в его седло. Сел и тут же подскочил с воплем, схватившись руками за седалище:

— Диду!

Из притороченного к седлу хурджина торчало острие кинжала. Об него и поранил свой зад "шайтан". Разъярившись, он спрыгнул с лошади и окровавленной рукой начертал на лбу у турка крест.

— Лежи смирно, нехристь! — прикрикнул он на янычара и, криво усмехнувшись, добавил: — Эта кровь для тебя, как миро, а ты дергаешься, дурень!

Беззлобно ткнув ногой поверженного янычара, "шайтан" снова сел на его коня и негромко свистнул. И тотчас же в зарослях кустарника затрещал хворост под копытами лошадей, зашелестела листва, и на светлой поляне откуда-то из темноты, словно призраки из какого-то другого мира, появились всадники в бурках. Рядом с каждым всадником огромная собака — волкодав. Молча, как и подобает призракам, всадники окружили янычара. Только волкодавы зарычали, увидев турка, и шерсть на них вздыбилась.

Янычар оглядел окружавших его всадников. Он понял, что это смерть. И ничего уже его не спасет — так беспощадны эти холодные глаза. Он видел сейчас только эти казнящие глаза, много поблескивающих кинжальной сталью глаз — головы и лица всадников были прикрыты башлыками.

Всадники молча разглядывали окаменевшего от страха янычара.

Молчал и "шайтан". Привстав на стременах, он одной рукой придерживал строптивого коня, другую прижимал к кровоточащей ране.

Безмолвствовал и лес.

Всадники кого-то ждали. И тот, кого они ждали, появился в их кругу так неслышно, что даже листва на кустах не шелохнулась и хворостинка не хрустнула.

— Кваци, — позвал он.

— Хат! — поспешно откликнулся "шайтан" и так же поспешно убрал руку с раны. — Я слушаю тебя, Джонди.

Джонди молча показал на лоб турка, перечеркнутый кровавым крестом, — что это, мол, значит?

Кваци угодливо хихикнул:

— Это кровь из моего зада, Джонди.

Джонди не принял шутки, не улыбнулся, лицо его — оно было меньше, чем у других, прикрыто башлыком — оставалось холодно-жестоким и равнодушно-бесстрастным.

— Они близко? — спросил он у Кваци.

— Вот-вот появятся.

Джонди посмотрел на янычара, и тот, повинуясь его безмолвному приказу, поднялся на ноги.

— Сколько пленных ведете? — спросил у него Джонди по-турецки.

Янычар опустил голову и не ответил.

— Шестьдесят, — ответил за него Кваци.

— Сколько янычар в конвое? — спросил у турка Джонди.

— Двадцать коней с ними, — снова ответил за янычара Кваци. Для него конь был ценнее человека, и потому он не сказал "двадцать всадников". Это была немалая добыча — двадцать лошадей — и, думая об этом, Кваци забыл даже о ране. Но она сама напомнила о себе, и Кваци, вскрикнув: "Диду!", схватился за больное место.

Джонди не обратил на это внимания. "Готовы?" — все так же молча, одним лишь взглядом спросил он своих людей. Из-под башлыков, словно из нор, глядели на него по-собачьи преданные глаза. Они на все готовы, его люди, — ты только вели, Джонди, только скажи. И что с того, что на каждого придется по два турка? Справимся. Одолеем.

Вот и весь разговор вожака с отрядом. Безмолвный разговор. И только Кваци не удержался.

— Каждому две лошади! — вырвалось у него, и он тут же прикусил себе язык, кинув боязливый взгляд на вожака.

А тот, даже не посмотрев на Кваци, сплюнул. Так Джонди выражал свое недовольство…

Конвой из двадцати янычар сопровождал пленных. Казалось, лесной дороге во веки веков не будет конца. Когда шли в темноте, слышались лишь тихие стоны и затрудненное дыхание уставших людей, но когда изредка лунный свет прорывался сквозь ветви, он на мгновение выхватывал из тьмы измученные лица мужчин, женщин, детей. Разные лица. Разные люди, с разными судьбами. Впрочем, это прежде у них были разные судьбы, а теперь у всех этих людей одна судьба, одно несчастье — неволя. Иных из этих несчастных янычары похитили прямо из дома, из теплой постели, иных захватили в поле или на дороге. Тут были люди почти из всех уголков Одиши. Мирные люди — землепашцы и пастухи, мирные и беззащитные люди — жены, сестры и дети пастухов, рыбаков и землепашцев. Завтра утром их, как скотину, загонят в темный и душный трюм невольничьего корабля, и прощай навсегда берега родной земли.

Но это еще будет с невольниками. Еще будет завтрашнее утро, море и невольничий корабль. А пока последние версты, последние шаги на родной земле. И каждый шаг по этой лесной дороге из последних сил… из самых последних сил. А янычары спешат, янычары торопят. Удары палкой, удары плетью, гнусная ругань — быстрее, быстрее!

Казалось, не будет конца лесной дороге, казалось, нет уже у людей сил, но они идут и идут. Они были о плену уже несколько дней — первое, самое страшное потрясение прошло, и люди устали плакать и причитать, и кажется даже, будто им уже все равно — что будет, то будет, что суждено, того не миновать, кажется, будто они примирились со своей судьбой…

Люди брели вразброд, босые, в мокрой, изорванной одежде, забрызганные жидкой грязью, голодные, измученные жаждой. Многие так обессилели, что не могли уже помочь друг другу, никто не протягивал руку помощи тем, кто уже не мог идти, не утешал павших духом, никто не жалел их. Уставшие сердца уже не откликались на чужую боль и страдание. И страшнее всего было то, что никто уже не обращал внимания на детей, — несчастные детишки то и дело вязли в грязи, тщетно призывая на помощь матерей и отцов, от которых их отторгнули янычары. Пожалуй, только один из всех детей, мальчуган лет девяти-десяти, сохранил силы. Он не только сам шагал бодро, но поддерживал сестру, обняв ее правой рукой за талию.

— Не бойся, Нати, — горячо убеждал сестру мальчуган. — Люди Джонди Хурциа нападут на турок и освободят нас.

Ослабевшая рука Нати легла на плечо брата, и мальчуган, прижавшись к ней щекой, повторил:

— Не бойся, Нати. Турки из страха перед Джонди уже не водят пленных в Кулеви. Нас гонят в Анаклию.

— Да, Гудза, это верно. Янычары боятся Джонди и уже не водят пленных ни в Кобулети, ни в Поти. И нас они не доведут до Анаклии, люди Джонди освободят нас.

— А я что говорю? Конечно, освободят.

Нати погладила плечо брата. Мальчик очень озяб, но изо всех сил боролся с ознобом, боясь, что он передастся сестре. И Нати, которую уже не согревала изодранная в клочья одежда, тоже с большим трудом сдерживала дрожь.

Уже чувствовалось дыхание близкой реки. Янычары замедлили движение невольничьего каравана и насторожились. Их пугали теперь даже шелест листвы и крики ночных птиц. Говорят, что это самые опасные места. Впрочем, никогда не знаешь, откуда и когда нападут мегрелы. Им все равно, что день, что ночь. И луна им не помеха, и темень им не преграда…

— Почему не вернулся Юсуф? — спросил сотник у ехавшего рядом с ним янычара.

— Лучше б днем повели мы невольников, — недовольно пробормотал янычар. — Хотя бы увидели, чей кинжал перерезает нам глотку.

— И все-таки почему Юсуф так долго не возвращается?

— Может быть, аллах уже принял его грешную душу. А может…

— Хат!

Это Кваци своим зычным голосом подал товарищам сигнал. Люди Джонди, как дикие кошки, прыгали на янычаров с придорожных деревьев, они напали на турок буквально со всех сорон — янычарам некуда было податься.

Недолго длилась эта схватка людей Джонди с конвоирами невольничьего каравана. Выстрелы, крики, удары стали о сталь, ржание коней, стоны смертельно раненных янычар, лай и повизгивание волкодавов. И вот уже все кончено: и раненые перестали стонать, их добили, и кони перестали ржать — успокоились. Одни лишь собаки не унимались, они все еще яростно рычали на убитых турок. Но вот люди прикрикнули на собак, и те тоже притихли.

Все, что делалось сейчас на этой дороге, — делалось бесшумно и быстро. Люди Джонди действовали умело — ни одного лишнего движения, ни разговоров, ни приказов, каждый сам знал, что нужно делать. Одни усаживали на лошадей женщин и детей, другие снимали оружие с убитых янычар и стаскивали с них одежду и обувь, запихивали все это в хурджины.

Удивительная стояла сейчас на лесной дороге тишина. Мертвые молчали, потому что были мертвы, а живые онемели в этот предрассветный час. И лишь изредка в тишине слышался возглас Кваци: "Хат!", что в данном случае обозначало: "Не спешите, но и не мешкайте".

Пока все это происходило на дороге — бой, гибель побежденных и торжество победителей — и пока люди отряда, завершая дело, собирали добычу, вожак неподвижно сидел на своем высоком скакуне. Презрительно сжав губы, смотрел он, как, корчась, умирают на грязной дороге янычары, и с таким же презрением наблюдал, как его сподвижники добивают раненых и сдирают с убитых одежду. Все шло как нужно, как заведено. И Джонди не считал нужным вмешиваться. Но вот дело кончилось. Джонди приподнялся на стременах и оглядел усеянную обнаженными телами янычар дорогу.

— Кваци! — позвал он.

— Хат! — мгновенно откликнулся Кваци.

— В путь!

И точно вихрь промчался над просекой — подхватил и бросил в лесную чащу людей и животных. Только Джонди Хурциа остался на дороге. Натянув сильной рукой поводья, он поднял своего коня на дыбы, заставив его в злом нетерпении плясать на месте. Сверкая глазами, фыркая и разбрызгивая пену, скакун хотел лишь одного — чтобы хозяин хоть немного отпустил поводья. И едва только Джонди тронул коня пяткой, как тот сорвался с места. Но тут Джонди заметил Нати. Прижав к груди брата, девушка с ужасом смотрела на плавающие в крови тела янычар. Неужели забыли, неужели бросили Гудзу и ее на произвол судьбы?

Джонди только на одно мгновение остановил рвущегося вперед коня. Подхватив девушку и мальчонку, он в тот же миг скрылся в лесу.

Люди Джонди без устали прокладывали себе дорогу в казалось бы непроходимом девственном лесу. Нет, они не боялись погони, никогда янычарам не угнаться за ними, просто у них было такое правило: после каждого ночного нападения на турок уходить обязательно нехожеными путями (в здешних лесах было немало мест, куда еще ни разу не ступала нога человека) и, как бы ни труден был путь, к утру возвращаться в лагерь, расположенный выше селения Джвари, в ущелье Ингури, у самой границы с Абхазией…

Перед рассветом задул с моря сильный порывистый ветер, и, как это обычно бывает в Одиши, он был сверх всякой меры насыщен влагой, — он гнал впереди себя, как покорные стада, тяжелые черные тучи, которые тотчас разродились над лесом проливным дождем. А ветер, почему-то все более свирепея с каждой минутой, пригибал к земле и ломал кусты и молодые деревца, а старые, вековые сотрясал так, словно хотел вырвать их с корнем и утащить весь этот лес бог знает куда, за далекие горы, за тридевять земель.

Люди Джонди Хурциа могли найти в лесной чаще любую, даже едва заметную звериную тропку, но сейчас и они то и дело сбивались с пути, и только лай вырвавшихся вперед собак указывал им верное направление.

Лошади, ослепленные дождем, падали в глубокие лужи, запутывались в цепких зарослях, всадники зло кричали на них, а женщины и дети плакали, потому что по их полуобнаженным телам и незащищенным лицам безжалостно хлестал ветер, колотили ветки и секущие, словно лоза, дождевые струи.

Всегда, когда, завершив дело, отряд возвращался в лагерь, Джонди Хурциа ехал позади всех, следя, чтобы никто не отстал и ничего из добычи не было потеряно. Он и сейчас ехал позади своих людей, подбадривая их короткими возгласами.

Девушка сидела на седле впереди Джонди, мальчонка за спиной его, на крупе коня. Ветер все время пытался сорвать бурку с плеч Джонди, дождь бил прямо в глаза, а к лицу липли длинные, мокрые волосы Нати. Хурциа резко отбрасывал их. Чтобы девушка не упала с лошади, он поддерживал ее левой рукой. Нати все время чувствовала эту руку, эту грубую и вместе с тем надежную руку. Она крепко, как клещи, сжимала ее стан, и, когда временами объятие это чуть-чуть ослабевало, Нати в страхе вцеплялась обеими руками в гриву коня. Она опасалась, что владелец этой грубой руки не станет ее поднимать, если она упадет. Господи, что тогда будет с Гудзой? И девушка тайком протягивала руку назад, чтобы коснуться руки мальчика, обнявшего всадника. Она все время слышала, нет, даже не слышала, а сердцем, улавливала голос Гудзы: "Не бойся за меня, Нати, не бойся за меня, сестра!"

Скакун вожака ни разу не споткнулся, у него ни разу не подогнулись ноги, он не боялся ни грома, ни молнии, он, как острый топор, рассекал заросли и заранее угадывал и обходил все препятствия, даже замаскированные водой или листвой.

Рассвет постепенно входил в свои права. Ветер утих. Хурциа откинул съехавший на глаза башлык. Но на девушку он даже не взглянул. И без того порванное платье Нати во время бешеной скачки сквозь цепкие колючие заросли и вовсе превратилось в намокшие, прилипшие к телу лохмотья. Они не грели и не прикрывали Нати. Конечно, Джонди мог укрыть ее своей буркой, но он не стал этого делать, а, наоборот, когда сам почувствовал холод, поплотнее запахнул бурку. И только. Но кажется, он все же немного, по-своему пожалел закоченевшую от холода девушку, — он крепче, чем прежде, прижал ее обнаженную спину к своей груди и рука его крепче, чем прежде, обвила ее почти обнаженный стан. Но ни женщина, ни мужчина не чувствовали друг друга. Пока они были только спаситель и спасенная.

Нати высвободила левую руку, которой держалась за конскую гриву, и стала ощупью отыскивать брата. Она не сразу нашла его, потому что Гудза укрылся под буркой. Слава богу, ребенок в тепле, а я потерплю. Потерплю. И тут она снова услышала, сердцем услышала голос Гудзы: "Не бойся за меня, Нати, не бойся за меня, сестра!"

Начался крутой подъем. Слева, зажатый скалистыми берегами, ревел буйно захмелевший после недавних дождей Ингури.

Дорога втянулась в узкое ущелье, она была каменистой и голой, и даже конь вожака стал спотыкаться от усталости, но все так же упрямо, как прежде, продвигался вперед. Отряд Джонди Хурциа поднимался все выше и выше к посветлевшему небу, по которому теперь на огромной скорости рыскали освободившиеся от тяжелого бремени, плоские, подрумяненные зарей облака.

Было уже утро, когда отряд достиг обнесенного высоким частоколом лагеря. Сидевшая в засаде стража, узнав своих, широко распахнула ворота, и первыми в них ворвались с громким лаем собаки, затем всадники с трофейными конями на поводу. Последним въехал в ворота Хурциа, и они тотчас же закрылись за его спиной.

Отряд спешился.

Резко, почти на всем скаку остановив коня, Джонди приподнял девушку и бросил ее на руки подоспевшему Кваци.

Кваци поймал девушку в воздухе, увидел ее лицо и замер от восхищения. А когда она стала на ноги и выпрямилась, парень так и ахнул: озаренная золотистыми лучами утреннего солнца, девушка излучала сейчас такую красоту, что, казалось, будто и конь вожака, да, даже этот самовлюбленный красавец скакун почувствовал ее чары — он вдруг затанцевал на месте, кокетливо сгибая и выпрямляя точеные ноги и не спуская глаз с Нати, закивал ей головой. Но Джонди Хурциа и сейчас не взглянул на девушку. Он спрыгнул с коня, бросил поводья Кваци и приказал, направляясь к своему жилью:

— Разведите огонь в пацхах. Дайте этим людям обсушиться и накормите их.

Нати подняла голову.

У Джонди были широкие плечи, тонкий стан и крепкие бедра. Тело его четко вырисовывалось в облегающих штанах и высоких ноговицах — пачичи, отделанных кожей. И хотя он шагал легко, будто не касаясь земли, вид у него при этом был вызывающий, а движения резкие, как у сильного, всегда настороженного зверя.

Нати вздрогнула и отвела глаза. В это время с лошади вожака сначала упала бурка, затем спрыгнул на землю Гудза и стал рядом с сестрой. Это произошло так быстро и неожиданно, что даже невозмутимый Кваци вздрогнул.

— Кто этот чертенок? — спросил он у Нати.

— Это мой брат.

— Несчастный, — почему-то сказал Кваци, и что-то вроде несвойственной ему печали послышалось в его голосе. Но Кваци тут же повернулся и сердито приказал: — Идите за мной! — и, пританцовывая, направился к пацхе.

Утро уже кончилось, и наступил день — знойный и влажный. Над крышами плетеных хижин поплыли сизые дымки. И в проулках между хижинами тоже задымили костры. К дыму примешивался и пар, поднимавшийся от еще не остывших конских тел и от мокрой шерсти собак. Эти огромные псы-волкодавы улеглись сейчас на самом солнцепеке, лениво и равнодушно взирая на людскую суету. Волкодавы умели отдыхать, а людям Хурциа еще было не до отдыха. Им еще надо было исполнить множество дел — и обычных, входящих в их повседневные обязанности, и необычных, возникающих каждый раз после удачных налетов на янычар. Одни сейчас были заняты тем, что расседлывали и разгружали привязанных к частоколу коней и сносили хурджины на берег Ингури, где была выделена площадка для отрядных сборов и дележа добычи. Другие месили тесто и разогревали на очагах кеци — каменные сковороды для выпечки хлеба — и раскладывали на лотках мясо, сыр, рыбу. Ну, а те, кого освободили минувшей ночью люди Джонди Хурциа, все еще никак не могли прийти в себя. Они так озябли в пути, что, несмотря на жару, жались к огню, сушили жалкую, изорванную одежду и с бесконечной благодарностью глядели на людей Джонди.

Кто в Одиши не знал Джонди Хурциа и его отряд? Княжество уже многие месяцы было под пятой турецких захватчиков. Князь Дадиани отправился в Сванетию просить помощи у тамошнего владетеля Дадешкелиани, но переговоры владетельных князей затянулись, им конца не было видно, а народ Одиши тем временем истекал кровью. Янычары Абу Бекир-паши разоряли страну, выполняя его приказ "не оставить в Одиши камня на камне". И по его же приказу угоняли в Турцию всех красивых молодых женщин, девушек и юношей. У народа Одиши работорговцы-захватчики отбирали его лучших детей.

Янычары ежедневно пригоняли в порты Кулеви, Кобулети, Поти, Анаклия сотни пленных и караваны с награбленным добром. Отряд Джонди Хурциа нападал на них из засад то на кулевской дороге, то возле Анаклии или Кобулети. Отряд не брал турок в плен, ни один янычар не ушел живым из рук Джонди Хурциа. А те, которых Джонди вызволил из неволи, денно и нощно молились за своего спасителя. В Одиши было много людей, которые клялись солнцем Джонди Хурциа, в народе о нем ходили легенды. Люди, которых Джонди отбил нынче ночью у турок, по дороге в лагерь узнали, что это Джонди Хурциа они обязаны вновь обретенной свободой. И теперь все они с нетерпением смотрели в сторону его пацхи, все ждали, когда же наконец появится он сам.

— же тебе говорил, Нати, что люди Джонди отобьют нас у турок, — захлебываясь от восторга, сказал маленький Гудза сестре. — Вот видишь, я правду говорил. И наверное, это сам Джонди вез нас на своем коне. Такой силач, и конь у него красавец…

— Да, наверное, это он, — тихо сказала Нати. "Ну, конечно, это он. Кто же еще!" Это уже были не слова, а мысли, обжигающие мысли. Все, что было связано с Джонди, — было огнем. Его рука оставила на теле Нати неостывающий след. Она до сих пор чувствовала на талии и животе эту сильную, сжимающую ее, словно клещи, руку, грубую руку… Грубый человек. Как он ее бросил с лошади. Если бы не Кваци, она бы разбилась. В ее ушах до сих пор звучал его холодный, жестокий голос: "Кваци". Но в то же время ей чудился и другой голос Джонди, тоже холодный и властный, но вместе с тем и добрый, что ли… заботливый… "Дайте этим людям обсушиться и накормите их", — велел он Кваци. Это о нас, несчастных, он позаботился.

— Если бы все были такими, как Джонди Хурциа, разве турки одолели бы нас, — сказал Гудза, и Нати повторила про себя: "Если бы все были такими, как Джонди Хурциа". А какой он в самом деле, Джонди Хурциа? Какой? Когда же он выйдет, из своей пацхи?

Нати стояла у огня и сушила все еще распущенные волосы.

Под жаркими лучами солнца и от жара, которым дышал костер, стала быстро подсыхать кровь на царапинах и ссадинах, но девушка не чувствовала боли и словно не замечала этих многочисленных следов, оставленных недавней скачкой через непроходимый лес, как, впрочем, до сих пор не замечала и того, что от платья ее осталось лишь несколько лоскутов, не способных прикрыть ее тело. Она была почти обнаженной и не ведала об этом. И не думала об этом. И ни о чем она сейчас не думала. Только о Джонди. "Он похож на сильного зверя, на хищного зверя", — подумала она и испуганно вздрогнула от этой неотвязной мысли.

— Сколько людей ему благодарны, — сказал Гудва, — сколько жизней он спас.

"Сколько жизней он спас… мою… жизнь Гудзы".

— Сколько нехристей он, наверное, убил, — продолжал Гудза.

"Почему он не выходит из пацхи?" Она уже помимо воли своей неотрывно смотрела на хижину вожака и ждала. И вновь она почувствовала, как обнимает ее стан крепкая рука Джонди и как горячая ладонь его легла на ее живот. И только тут она вдруг заметила, что живот ее обнажен, и что ворот платья оторван и грудь обнажена, и что… Она в ужасе огляделась вокруг. "Господи, неужели люди видят меня такой!" Она не знала, куда ей деться, и, прикрыв грудь руками, пыталась спрятаться за спиной брата.

— Хат! — Как он всегда внезапно появляется, этот Кваци. И всегда когда нужно.

Кваци ловко накинул на плечи девушки бурку и улыбнулся ей из-под изогнутых бровей черными, как угольки, глазами.

— Ткаши-мапа, — сказал он с несвойственной ему теплотой, — у меня бурка добрая, она тебя согреет.

…Когда Кваци открыл дверь в пацху вожака, тот умывался.

— Где эта девушка? — не поднимая головы, спросил Джонди.

— Не девушка это, Джонди, а лесная царица. Она — ткаши-мапа.

— Кто, ты говоришь, она?

— Она прекрасна, как ткаши-мапа, Джонди, обнаженная, с золотистыми волосами.

— Пленников устроили? — прервал его Джонди.

— Дали обсушиться, обогрели, а сейчас они едят и…

— Пусть мне приготовят завтрак, — снова прервал его Хурциа. Он натянул на себя узкие штаны, опоясался и сунул за пояс два пистолета. Рубаху Джонди не надел — дома он всегда ходил обнаженный по пояс.

— Иди! — велел он Кваци.

И тот рванулся к двери.

— Наверное, твоя лесная царица голодна, — бросил ему вслед Джонди.

— Наверное, голодна, — тихо ответил Кваци и побледнел. Ему надо было распорядиться, чтобы приготовили завтрак, но он не мог об этом думать, он думал о Нати. Он на мгновение прикрыл глаза и увидел ее такой, какой представлял себе ткаши-мапу, лесную царицу — обнаженную красавицу с распущенными золотистыми волосами, с длинными ресницами, с телом цвета янтаря. Как испугалась Нати, когда увидела его, словно он, Кваци, был тем самым лешим, ужасным лесным богатырем, все тело которого поросло звериной шерстью, тем самым лешим, который неустанно преследует лесную царицу, чтобы насильно овладеть ею. Своим уродством он повергает в ужас ткаши-мапу, она ненавидит его, убегает, прячется… Но я же не леший. И неужели я так уродлив, что пугаю ее? "Наверно, твоя лесная царица голодна" — звучал в ушах Кваци голос Джонди, и сердце парня сжималось от тоски. Когда Кваци вернулся в пацху вожака вместе с закутанной в бурку девушкой, Джонди сидел возле очага и небольшим острым ножом подрезал себе на руках ногти. Он еще не начинал завтракать. На лотке лежали нетронутыми жареная форель, вареное мясо, сыр и мчади. Возле кувшина с вином стояли две чаши.

Джонди не поднял головы, будто не слышал, что они вошли. Его мускулистый торс отливал стальным блеском. Пряди еще мокрых, непричесанных волос падали на лоб. Кваци неотрывно смотрел на его плечи. А Джонди все подрезал острым ножом ногти. Подрезал старательно, неторопливо, будто не было у него сейчас дела важнее этого.

Кваци неотрывно смотрел на его плечи.

И вот едва заметно дрогнуло левое плечо. И Кваци, не сам Кваци, а будто кто-то более сильный толкнул его в спину, и он шагнул, и будто кто-то другой, более сильный, водил его рукой, и он сорвал бурку с Нати.

Девушка не ожидала этого — она попыталась прикрыть руками грудь и живот и с укором поглядела на Кваци. Но Кваци не понял упрека. Он готов был поклясться, что эта девушка с распущенными золотистыми волосами, с отсвечивающим золотом телом, с румянцем стыда на щеках и опущенными долу глазами прекраснее, чем сама ткаши-мапа.

А Джонди всего этого не видел и словно не хотел видеть. Все еще не повернув головы, он подрезал себе ногти.

Нати почувствовала это. "Он не глядит на меня". Секунду тому назад ей было стыдно и страшно, а теперь она чувствовала себя еще и оскорбленной.

— Кваци!

Кваци, застывший в ожидании, попятился быстрым пританцовывающим шагом к двери и выскользнул из пацхи. Но и после этого Джонди не повернулся к девушке — он все продолжал заниматься ногтями.

Тишину нарушал лишь треск сухих буковых веток в очаге. Не поднимая головы, Нати украдкой, исподлобья разглядывала Джонди Хурциа. Она видела его высокую и сильную шею, мускулистые руки, она видела Джонди Хурциа и все-таки не видела его, потому что до сих пор не видела его глаз.

Еще долго длилось это тягостное для Нати молчание, но вдруг Джонди, не глядя, одним движением сунул нож в висевшие на поясе ножны.

— Сядь! — велел он и указал Нати на скамью, стоявшую по другую сторону лотка. И на этот раз он на нее не взглянул. Нати не посмела ослушаться и села на скамью.

— Как тебя зовут, девушка?

— Нати.

— Нати?

Нати кивнула.

— Из какой деревни тебя похитили?

— Из Цаквинджи.

— Чья ты дочь?

— Тугуия Эсебуа.

— А мальчонка чей?

— Это мой брат.

— Ешь, — он повернулся к лотку и взял форель.

Нати сидела, словно завороженная. Руки она сложила на голых коленях.

— Ешь, — снова велел он Нати.

Она взяла кусок сыра…

— Ты будешь спать здесь, — Джонди кивнул на расстеленную в углу бурку.

— Я буду спать вместе с братом.

— Твой брат будет жить у Кваци, — возразил Джонди и сердито бросил форель на лоток. Он хотел плюнуть, как делал всегда, когда гневался, но раздумал и залпом осушил чашу с вином. Он все же не мог скрыть свой гнев. Его ослушались. И кто? Девчонка.

Нати видела, что Джонди сердится на нее, но не испугалась. Она вдруг поняла, что Джонди все же заметил ее, что она произвела на него впечатление и потому он не дает воли своему гневу. Едва приметная, торжествующая улыбка промелькнула на губах Нати.

"А девчонка, оказывается, поняла, что она мне нравится… Ну и что ж, пусть", — подумал Джонди. Он на миг подивился тому, что думает об этом спокойно. Он больше не сердился на девушку.

Джонди открыл узкую дверь в высокой перегородке и скрылся за ней. Через некоторое время он вернулся с женским платьем и сапожками в руках. Дверь он тщательно запер и, бросив вещи на скамью, вышел из пацхи.

Нати не шевельнулась. Рядом с пацхой начинался спуск в овраг, и Нати с какой-то неясной тревогой смотрела на то, как удаляется, как исчезает Джонди. Сначала исчезли ноги, затем колени, талия, только плечи и красивая голова виднелись долго. Но вот Джонди весь скрылся в овраге. Нати вздохнула и перевела взор на странную дверь в перегородке. Обычно за такими перегородками одишцы держат скот, но эта перегородка и узкая дверь в ней были сплетены более плотно, чем другие стены хижины, и, что более всего удивляло Нати, — на дверях был замок. Нати еще никогда не видела запертых дверей. Для чего их так запирать? Как все необычно здесь, в пацхе у Джонди. С виду это как будто самая обыкновенная, крытая осокой мегрельская пацха. Но как богато она убрана… На одной из стен вдоль деревянной тахты висело несколько смен мужской одежды, конская сбруя, много отделанного серебром оружия — кинжалы, сабли, пистолеты и ружья. Тахта была покрыта пушистыми турецкими коврами. На других стенах висели медные кувшины, разные серебряные сосуды для питья и какие-то незнакомые Нати красивые блестящие предметы. На деревянных полках стояла глиняная посуда и лежала различная снедь — копченая дичь, рыба и головки сулгуни.

Глаза Нати разбежались, она никогда не видела столько добра, столько красивых вещей. "Интересно, что у него там за перегородкой? И почему он запер дверь?" — с наивным, почти детским любопытством подумала Нати, но тут с улицы послышался шум — какие-то люди о чем-то громко спорили и угрожали друг другу.

Нати подумала: "Сейчас вернется Джонди". Девушка не хотела, чтобы он снова видел ее полуодетой, она бросилась к платью и быстро натянула его на себя. Платье оказалось несколько узким и коротким, но Нати не обратила на это внимания. Она была рада, что прикрыла свою наготу. Нати едва успела надеть сапожки, как, тяжело дыша и обливаясь потом, вошел Кваци — он тащил два огромных хурджина, набитых оружием и одеждой. Увидев девушку в новом платье, Кваци нахмурился, он знал, откуда это платье, — подобного добра было немало там, за этой узкой запертой дверью. А вот почему он так рассердился на Нати, Кваци и сам не знал. Нет, не должен он на нее сердиться, ведь он сам привел ее к Джонди, сам снял с нее бурку и оставил полуголой.

— Сам! Сам!

И, уже не глядя на девушку, проклиная про себя все на свете, Кваци быстро открыл узкую дверь, бросил за перегородку хурджины и стремительно выбежал на улицу.

За стенами пацхи все громче и громче шумел чем-то растревоженный лагерь.

Нати подошла к стене и сквозь неплотно сплетенные, ничем не обмазанные прутья увидела лагерный майдан — небольшую площадь на берегу Ингури. Сейчас на ней собрался весь отряд. Джонди Хурциа делил добычу. Нати видела, как Кваци подошел к вожаку и стал позади него. Правую руку Кваци положил на рукоять кинжала, левую на бедро и стал похож на взведенный курок.

Джонди Хурциа делил захваченную в ночной схватке с янычарами добычу по своему разумению, так, как считал нужным и справедливым. И, как водится, одни были довольны своей долей, другие нет. Довольные низко кланялись вожаку, быстро уносили в свои пацхи хурджины с оружием и вещами, а трофейных лошадей тотчас же уводили подальше от общей коновязи. Недовольные же, не осмеливаясь роптать на Хурциа, вымещали свои обиды на более удачливых собратьях. То тут, то там на майдане вспыхивали ссоры. И вот перед Джонди одновременно появились два человека, они крепко вцепились в поводья рослого, гнедого жеребца, не уступая его друг другу.

Один кричал: "Этот гнедой жеребец мой. Я убил его хозяина-янычара". "Ты бессовестно лжешь, — возражал другой. — Все наши люди видели, что ты убил хозяина белой кобылы, а хозяина этого гнедого жеребца убил я". Они были так разгорячены спором, что вовсе позабыли, перед кем они сейчас находятся, к какому грозному судье обратились.

Кваци смотрел не на спорщиков, а на плечи Джонди. Он готов был гаркнуть свое многозначащее "хат". И все будет кончено — и суд, и расправа.

Рука Джонди лежала на рукоятке пистолета.

А спорщики всего этого не видели, должно быть, жадность вконец ослепила их. У них уже не хватало слов для брани, для взаимных обвинений, и, бросив поводья жеребца, они схватились за кинжалы.

Раздался выстрел.

Пуля попала жеребцу в висок. Он мотнул головой, хрипло вздохнул и свалился в Ингури.

Опустив обнаженные кинжалы, противники повернулись к Джонди Хурциа.

Джонди заткнул за пояс еще дымящийся пистолет, и пальцы его тотчас же легли на рукоять другого. Нати видела лишь одну сторону его лица — оно было по-прежнему равнодушно-жестоким и бесстрастным.

Спорщики, не сговариваясь, одновременно отступили, не сводя глаз с неподвижной руки Джонди, — она как-то уж очень спокойно лежала на рукоятке заряженного пистолета.

Спорщики онемели от страха. Трусливые и жадные, они сейчас забыли обо всех гнедых жеребцах и белых кобылах на свете.

Никто на майдане не проронил ни звука. Было очень тихо, слышалось только, как внизу, под обрывом, беснуется Ингури.

Все смотрели на Джонди, а он стоял спокойно и, казалось, думал о чем-то совсем ином, и глаза у него были холодные, неподвижные, словно незрячие.

Кваци все так же был похож на взведенный курок.

Дрогнуло левое плечо Джонди… Но мало этого — Джонди сплюнул, а это значило, что предводитель в ярости.

— Хат! — рявкнул Кваци.

Две пары глаз с мольбой уставились на вожака, но глаза его по-прежнему были холодны и неподвижны.

Это и был приговор. И осужденные, прочитав его в глазах Джонди, упали на колени.

— Хат!

Рука Джонди лежала на рукоятке пистолета.

Кваци знал, что Джонди бережно расходует порох и пули. И поэтому он в третий раз крикнул еще громче, еще повелительнее:

— Хат!

Осужденные одновременно поднялись с колен и, не опережая друг друга, — спор между ними был уже окончен, — бросились с обрыва в Ингури.

Нати прикрыла рукой глаза. "Гудза", — почему-то подумала она о брате. Страх охватил девушку, она хотела выйти из пацхи и разыскать Гудзу, но так была ошеломлена, что не могла сделать ни шагу.

Огонь в очаге потух, уже не трещали объятые пламенем сухие буковые ветки, и в пацхе стало тихо. Все еще стояла тишина и на лагерном майдане — никто не решался заговорить первым после того, что произошло. Только Ингури с ревом ворочался в своем тесном русле, и вдруг в этот рев бесноватой реки вплелись медленные и, казалось, совсем неслышные шаги Джонди Хурциа. Он возвращался к себе в пацху, и Нати прижалась спиной к стене. Широко открыв глаза, смотрела она на входную дверь. Сейчас в ней появится Джонди. Дверь была обращена к солнцу. Его лучи, как стрелы, проникали в пацху сквозь негустую плетенку. Но вот дверь открылась, и в ней появился Хурциа. Его обнаженный, влажный от пота торс, словно медный, весело блеснул в лучах солнца, но лицо его было сумрачным, а взгляд по-прежнему холодным и равнодушным. Джонди прошел мимо Нати, не замечая ее, и лёг на тахту.

Нати боялась шевельнуться. Она все еще видела дымящийся пистолет, молящие о пощаде глаза осужденных, она все еще слышала пронзительное "хат" Кваци.

Девушка сидела спиной к тахте и не знала, спит или бодрствует Джонди. Ей хотелось пойти к брату, но если Джонди не спит, как уйдешь. И она сидела неподвижно, хотя все ее юное существо жило и жаждало жизни, несмотря на усталость, на пережитые боли и страдания, несмотря на горе и страх.

И вдруг она услышала словно издалека сонный, а потому и невнятный голос Джонди:

— Ступай к брату.

Нати встала.

— Одно платье не надевают поверх другого.

Нати вздрогнула.

— Снимай!

Нати едва не вскрикнула, но тотчас же подчинилась этому сонному и все же повелительному голосу. Дрогнувшими руками она взялась за подол платья и сняла его. Она стояла и ждала, ждала, сама не зная чего. Время тянулось так медленно, что казалось, будто и вовсе остановилось.

Девушка неуверенно шагнула к двери.

— Снимай старое платье.

Нати сняла и старое платье.

Джонди открыл глаза. Тело Нати было такого же золотистого цвета, что и ее волосы. "Ткаши-мапа", — подумал Джонди и снова закрыл глаза.

— Одень новое платье.

Это было сказано очень тихо, почти шепотом, что еще больше испугало девушку. Дрожа от страха, она надела новое платье, схватила в охапку старое, или, вернее, жалкие лохмотья, которые от него остались, и выбежала из хижины, забыв закрыть за собой дверь. Она бежала к Гудзе и думала о Джонди. Она трепетала от страха за Гудзу и думала о Джонди. Она бегала среди хижин, разыскивая брата, но, увидев какого-то человека, спросила: "Вы не видели Джонди?" Спросила и пришла в смятение. Боже, что же это со мной происходит? Изнемогая от слабости, она опустилась на поваленное дерево и закрыла глаза руками. Она пыталась представить себе лицо брата, но перед ней возникало лицо Джонди, и не голос брата звучал в ее ушах, а властный голос Джонди. Это было какое-то наваждение, от которого не уйти, не отвязаться. С той минуты, как она увидела Джонди, ей все казалось, что она уже когда-то знала этого человека, что она уже когда-то прежде слышала этот голос. Она пыталась сейчас уверить себя, что Джонди и лицом и голосом, всем обликом своим похож на того, кто однажды явился из воображаемого мира в ее девичьи сны, смутил ей покой, зажег в ее сердце первую страсть. Но то был воображаемый суженый, созданный мечтой жених, которого она — полудитя, полуженщина — сама наделила прекрасными чертами сказочного царевича. А это был Джонди Хурциа — живой, из плоти и крови, с грубыми жестами и властным голосом. Она уже почти убедила себя, что Джонди и тот, которого сотворила ее девичья мечта, один и тот же человек, как вдруг увидела руку Джонди, сжимавшую дымящийся пистолет, увидела обращенные к Джонди с тщетной мольбой глаза осужденных, увидела его безразличные к чужим жизням глаза, услышала его сонный, равнодушный ко всем ее мукам и радостям голос, и вновь заколебалась: может быть, Джонди вовсе не тот, о ком она мечтала…

Но она тут же отмела всякие сомнения: тот, тот, — он тот, которого она уже давно избрала сердцем своим. И сразу исчез сизый пороховой дым, вьющийся над дулом пистолета, смягчилось жестокое лицо, потеплел и ожил сонный голос и суровые черты Джонди слились с нежными чертами юного царевича из ее полудетских грез. Это делало ее счастливой, почти счастливой, вот только надо найти Гудзу, и тогда будет полное счастье. К девушке вновь вернулись силы, она быстро поднялась и опять стала разыскивать брата, переходя от хижины к хижине.

— Вы не видели Гудзу, Гудзу, моего братишку? Я ищу брата, его зовут Гудза.

И вдруг она услышала знакомый голос:

— У меня твой брат.

Она стояла перед хижиной Кваци. Сейчас он уже не был похож на взведенный курок, и Нати сразу увидела, что Кваци уже не сердится на нее, наоборот, он смотрит так, словно сам в чем-то провинился перед ней. Добрая улыбка озарила лицо Кваци, и девушка, удивившись тому, что это лицо все-таки может быть человечным, невольно улыбнулась ему в ответ.

— Спит твой брат, — сказал Кваци и приветливо прибавил: — Заходи, пожалуйста.

Нати вошла в хижину. Гудза спал на постели хозяина. Нати подошла к спящему брату, а Кваци остался у дверей. Чуть прищурив глаза, он смотрел на Нати, и в глазах его была печаль и нескрываемая боль. Нати почувствовала на себе этот взгляд и посмотрела Кваци в лицо — оно выражало что-то хорошее, непонятное, совсем непонятное, но хорошее. Впрочем она не пыталась понять, о чем говорит ей лицо Кваци, ей сейчас было не до этого, все мысли ее были только о Джонди, только им была полна сейчас ее душа.

Кваци понял это и, покорно склонив голову, вышел на балкон.

Нати прилегла рядом с братом и в одно мгновение уснула. Она проснулась с мыслью о Джонди и тотчас поднялась, услыхав его голос.

На улице стояли построенные в одну шеренгу все освобожденные прошлой ночью из неволи, все, кроме Нати и ее брата. А перед вчерашними невольниками стоял Джонди Хурциа. И Кваци стоял чуть позади в своей обычной напряженной позе — правая рука на рукоятке кинжала, а левая на бедре.

Когда Джонди пошел вдоль шеренги, Кваци последовал за ним. Оглядывая вчерашних пленников с ног до головы, Джонди мимо одних проходил не задерживаясь, а тем, возле которых Задерживался на мгновение, коротко бросал:

— Уйдешь сегодня!

Он выбрал самых слабых и некрасивых.

— Уйдешь сегодня!

Поняв, что Хурциа отпускает пленных домой, Нати выбежала из пацхи, стала в ряд и сразу же пожалела об этом: "Только бы он не сказал мне: "уходи"… Только бы не сказал — "уйдешь сегодня".

Голос Джонди приближался к ней. "Неужели он скажет мне: "уходи". Я не хочу, чтобы он мне сказал: "уходи".

Джонди, даже не взглянув на Нати, прошел мимо.

— Уйдешь сегодня, — в десятый раз сказал кому-то Хурциа и, круто повернувшись, направился к своей пацхе.

Перед шеренгой остался один Кваци.

— Те, кто уходят сегодня, шаг вперед! — приказал он.

Десять женщин, юношей и детей выделились из ряда.

— Остальных мы отпустим постепенно — завтра, послезавтра и послепослезавтра, — сказал Кваци. — Янычары разыскивают наш лагерь, они, как собаки, рыщут тут поблизости. Но вы не бойтесь — проводим вас до безопасных мест. А когда вы явитесь домой, не забудьте передать родным и близким тех, кто еще остался, что и они скоро будут дома.

Обрадованная тем, что ее сегодня не отпустили, Нати вернулась к брату. Гудза все еще спал. Нати опустилась на колени и положила руку ему на плечо.

— Проснись, Гудза.

Гудза приподнялся, открыл глаза.

— Нати! Где ты была? Я столько тебя искал.

Нати вздрогнула: разве она может сказать брату, что была в пацхе у Джонди?

— Гудза, ты проспал все, — сказала она, смеясь и тормоша братишку. — Наших отпускают. Одних уже сегодня отпустили, другие завтра пойдут.

— А нас когда отпустят? — спросил Гудза и сел.

— Послезавтра или послепослезавтра. А сейчас мы с тобой пойдем и умоемся. Мы такие грязные, на нас смотреть, наверное, страшно. Пойдем.

Она тараторила без умолку. Она торопила брата. Да, надо что-то говорить и что-то делать. Лишь бы мальчик не спросил опять: "Где ты была, Нати?"

Они вышли из пацхи. Группа, которую отобрал Джонди, уже обособившись от других, готовилась в дальнюю дорогу.

— Вот эти уходят сегодня, — сказала Нати.

Гудза подошел к уходящим и, вглядевшись в одного мальчишку, спросил:

— Ты разве не Бута Какутиа?

На мальчишке были штаны из козьей шкуры, волосы его стояли торчком, как иглы у ежа.

— Да, это я, — ответил он Гудзе.

— Из Хети?

Мальчик кивнул.

— В Хоби в день Марии ты победил на скачках моего брата.

На губах паренька появилась улыбка.

— Твоего брата звать Кучуйа?

— Кучуиа убили янычары, а это моя сестра Нати. По дороге в Хети ты ведь пройдешь через наше село?

— Да, Цаквинджи я не миную.

— Так будь добр, зайди к нашему отцу, скажи, что мы скоро будем дома.

Проговорив это, Гудза посмотрел на сестру, как бы приглашая подтвердить его слова. Но девушка не видела сейчас ни брата, ни этого мальчугана из Хети, она не слышала, о чем они говорят, потому что сейчас думала только о том, как бы ей остаться в лагере.

Гудза только теперь заметил, что у сестры новое платье.

— Нати, кто тебе дал это платье? Оно тебе очень подходит.

— Правда подходит? — обрадовалась Нати. Она провела рукой по бедрам. — Оно мне тоже нравится. Красивое платье, — сказала она и чуть было не добавила с горечью: "А Джонди даже не взглянул на меня".

Пришел Кваци с пятью вооруженными людьми.

— Мы должны завязать вам глаза, — сказал он уходящим. — Если, не дай господь, вы попадете в руки турок, они силой заставят вас сказать, где находится наш лагерь. А мы не хотим, чтобы на ваши души пал грех предательства. До того, как стемнеет, мы будем вести вас с завязанными глазами, потом снимем повязки и отпустим.

Кваци кивнул своим людям, и пять вооруженных парней быстро и ловко — видно было, что это им не впервые — завязали глаза десяти уходящим. Но Кваци показалось, что парни мешкают. Ему вообще не нравилось то, что они делают. Щемящая сердце печаль лишала его спокойствия. "Хат!" — крикнул он, потеряв терпенье, и рванул на себе ворот. Пятеро вооруженных парней удивленно обернулись к нему. Это еще больше разозлило Кваци.

— Чего вы возитесь! — крикнул он с угрозой.

Небольшая группа освобожденных двинулась в путь, сопровождаемая людьми Джонди Хурциа, — двое пошли впереди, трое позади. А Кваци как-то сразу перестал торопиться, он медленно повернул голову, нашел взглядом Гудзу и сказал ему, стараясь не встретиться взглядом с Нати:

— Братишка, ты ляжешь в моей пацхе. И не жди меня. Я вернусь поздно.

Сказав это, он своим пружинистым шагом стал догонять уходящих. Нати задумчиво глядела ему вслед. Почему он отвел глаза? "Братишка, ты ляжешь в моей пацхе", — сказал он Гудзе, а мне ничего не сказал.

— А ты где будешь спать, Нати? — спросил Гудза.

— Не знаю, — не подумав, ответила девушка, но спохватилась и тотчас добавила: — С тобой, конечно… А сейчас пошли, искупаемся.

Гудза обрадовался.

— Здесь где-то поблизости водопад. Слышишь шум?

Водопад оказался не очень-то большим, во всяком случае не таким, каким он издали представлялся по шуму. И воды в нем оказалось не так уж много, и падала она с небольшой высоты, но за многие годы, а может, за века вода выдолбила в скале довольно глубокую чашу и, разбиваясь о ее гранитные края, окружала этот небольшой бассейн высокими завесами из пронизанной солнечными лучами водяной пыли.

Нати впервые видела водопад, и зрелище это зачаровало ее. Полуоглушенная шумом, подавленная невиданной мощью падающего потока, она уже не могла отвести взора от сверкающей водяной пыли. И вот в пронизанной солнечным светом водяной пыли медленно, но необыкновенно отчетливо возникли широко развернутые плечи, выпуклая грудь, высокая, сильная шея, влажный чуб, падающий на лоб, и неулыбчивые, плотно сжатые губы… Созданный из ничего, воображением Нати, образ наполнялся жизнью, водяная пыль окрашивалась в цвет его кожи и волос.

Да, это был Джонди, и Нати смотрела на него широко открытыми глазами. Она замерла, чувствуя, что водяная пыль, та самая водяная пыль, из которой возник перед ней Джонди, обволакивает ее лицо, ее плечи, стан. Пыль была холодная, как и его непреклонное лицо. Нати вздрогнула, но не от холода. Трепет прошел по всему ее телу, и она, уже не помня себя, быстро сняла платье и смешалась с водяной пылью. Она прошла сквозь пронизанную солнечным светом завесу, окунулась в вспененную воду, которой была наполнена каменная чаша, и, прикрыв глаза, с остановившимся сердцем пошла к Джонди. И вот рука Джонди обхватила ее. Девушка вскрикнула — это был крик боли и восторга.

Нати так стремительно и неожиданно вошла в воду, что Гудза и не заметил этого. Испуганно озираясь, он стал звать сестру. "Неужели ее опять похитили янычары?" Но когда Нати вышла из воды, мальчик сразу успокоился. От холода ее кожа разрумянилась, но девушка не ощущала холода. Она прыгала и резвилась так, будто к ней вернулось детство. Она громко смеялась и хлопала себя ладонями по бедрам, и сверкающие бусинки воды катились вниз по ее телу, — она была похожа в этот миг на высокое, сильное растение, выросшее на склоне горы, на стеблях и листве которого не могут удержаться дождевые струи.

— Что с тобой случилось, Нати?

Гудза стоял рядом, в нескольких шагах от сестры, но голос его донесся до нее откуда-то издалека, приглушенный и невнятный…

Они вернулись в хижину Кваци. Гудза еще долго не мог уснуть. Он был полон новых сильных впечатлений и все говорил сестре о Джонди Хурциа: "Какой Джонди смельчак, скольких янычар он и его люди убили, скольких несчастных, вроде нас, они освободили. И ты погляди, сестра, в какой опасности они живут, — днем и ночью не расстаются с оружием. Недаром многие люди в Одиши клянутся солнцем Хурциа. А какой он добрый, Джонди Хурциа. Вот видишь, тебе он даже платье подарил…"

Мальчик так и уснул с именем Джонди на губах. Нати задумалась и забыла подбросить дров в очаг. Она сидела в темноте и, прислушиваясь к спокойному дыханию брата, думала, думала… "А какой он добрый, Джонди Хурциа, — с сомнением и невольным страхом повторяла она слова брата, — тебе он даже платье подарил. Подарил, подарил, — уже почти с отчаянием прошептала Нати, и вновь так же, как и у водопада, перед ней возник Джонди, и она, не раздумывая, с радостью пошла к нему. Нати слышала биение своего сердца, она знала, для чего оно сейчас бьется, для кого оно бьется, но она никак не могла понять, что творится в сердце Джонди. "А какой он добрый, Джонди Хурциа". Почему она все время думает об этом, почему сомневается, почему боится?

На улице послышались чьи-то шаги. Нати встрепенулась и бросила в очаг на еще тлеющие угли охапку сухого хвороста. Огонь разгорелся сразу, и в пацхе уже стало светло, когда открылась дверь и вошел Кваци. Лицо у него было веселое, и глаза смеялись.

— Ушли, — сказал он Нати, — даст бог, к утру будут дома. Счастливцы! — Он проговорил это таким тоном, будто сам был невольником и теперь завидует тем, кто обрел свободу.

Нати с удивлением посмотрела на Кваци. Так вот он какой!

— Кваци, — нерешительно начала она и запнулась: "Господи, только бы он понял".

— Я слушаю тебя, ткаши-мапа.

— Если Гудза твой брат, то я буду твоей сестрой.

— У меня есть три сестры, девушка.

— Я буду четвертой, Кваци.

— Я для тебя только леший. Очокочи!

— Не говори так, Кваци.

— Я для тебя только противный очокочи.

— Не говори так, брат мой.

— Ладно, не буду, Нати.

Кваци отвернулся. Некоторое время оба молчали.

— Я хочу спать, Кваци. Где мне тут можно лечь? — спросила Нати.

— В пацхе у Джонди, — ответил Кваци.

— Но я не хочу там спать, — сказала Нати и покраснела, потому что это была ложь. И Кваци, конечно, видит, как ей хочется в пацху Джонди.

— Джонди велел. Пусть, говорит, спит в моей пацхе, — с деланным равнодушием пробормотал Кваци.

— Правда?! — Нати не сумела скрыть своей радости.

— Джонди велел, — повторил Кваци. — О Гудзе не беспокойся. Ступай, ткаши-мапа.

Плотно сжав губы, Кваци не мигая смотрел на огонь. Нати пошла к двери. У порога она помедлила, хотела обернуться, посмотреть на Кваци, но раздумала, шагнула через порог и побежала.

Кваци слышал, как быстро удаляются ее шаги, и горькая усмешка искривила его губы…

В пацхе вожака за накрытым лотком сидели двое гостей. Они не были похожи на людей Хурциа. И одеты они были не так, как мегрелы: на них были короткие архалуки и чохи, полы которых были подогнуты и заправлены за пояс. Головы у гостей были бритые, бороды подстрижены вдоль скул и подбородков. И вос-ружены они были по-иному, и говорили на другом языке.

Нати остановилась на пороге: она не знала, можно ли ей при гостях зайти или следует вернуться к Кваци.

Джонди кивнул ей. Нати вошла.

Две больших лучины освещали пацху. Гости беззастенчиво, жадными глазами уставились на девушку. Нати растерялась, она не решалась сесть ни на скамью, ни на бурку, разостланную в предназначенном ей углу. Гости поднялись, чтобы уйти, но не уходили и все смотрели на Нати. Наконец, поправив шапки, они двинулись к дверям, но, проходя мимо Нати, чуть не свернули себе шеи. Нати опустила глаза, но все же увидела, как Джонди взял обоих за затылки и повернул их головы в сторону двери. Джонди и его гости вышли.

Нати проводила их взглядом, затем подошла к двери, думая ее прикрыть, но не посмела. Она стояла у порога и смотрела, как Джонди и его гости спускаются в овраг. Джонди шел посередине, гости по бокам, и даже по их походке было видно, что они побаиваются хозяина. Джонди был намного выше гостей. Нати долго смотрела на его плечи.

Лагерь спал.

Нати прошла в свой угол и легла, склонив голову на седельную подушку. Она не знала, кто ее сюда принес, эту подушку, — Джонди или Кваци. Но ей хотелось, чтобы подушка принадлежала Джонди. И когда Нати уверила себя, что спит на подушке Джонди, она показалась ей мягче пуха. Девушка прижалась к подушке щекой. "А какой он добрый, Джонди Хурциа". Она уже не знала — это голос Гудзы или ее собственного сердца.

Послышался какой-то шорох на улице. Нати решила, что это возвращается Джонди. Она завернулась в бурку и затаила дыхание. О, если бы она могла заглушить громкие удары своего сердца. Вероятно, шаги ей почудились — на улице снова было тихо. Но девушка все еще боялась шевельнуться.

В пацхе было жарко. Идущая от дверей плотная, влажная, пахнущая чем-то терпким волна зноя заползла и под бурку. Нати задыхалась под ней, но сбросить ее боялась: а вдруг сейчас войдет Джонди. Она затаившись ждала — тревожно и нетерпеливо ждала.

Когда Джонди вернулся, луна уже стояла над его пацхой. Нати спала, лежа на спине. Лунный свет, про-никающии сквозь редкую плетенку, осел на ее волосах и обнаженном теле серебристой пылью.

Нати почувствовала во сне, что Джонди смотрит на нее. Она осторожно чуть-чуть приоткрыла глаза и смутно, сквозь ресницы, так же, как тогда, в водяной пыли, увидела Джонди. Да, это был Джонди, нет, не во сне, не в мечтах, а наяву Джонди. И он глядел на нее — на ее плечи, грудь, бедра. Но не глядел ей в глаза.

Он никогда никому не глядел в глаза.

Нати вся съежилась под его взглядом и потянулась к бурке, чтобы прикрыть наготу. Но когда она приподнялась, руки Джонди обхватили ее. Он так грубо и сильно прижал к себе девушку, что она едва не потеряла сознание…

Когда Нати проснулась утром, она тотчас же вспомнила прошлую ночь. И она улыбнулась той ночи, улыбнулась тому, что случилось с ней. Она была довольна и счастлива. Она ощущала во всем теле необыкновенную легкость, и на сердце у нее было легко — словно она не только освободилась из турецкого плена, но и обрела еще какую-то иную свободу. Турецкий плен. Она уже позабыла о нем. Она позабыла обо всех страданиях и унижениях, пережитых в неволе. И все прежние радости она тоже позабыла. Была у нее сейчас только одна радость — Джонди. Даже о брате она не вспомнила в этот утренний час.

Было слышно, как внизу ворочается и шумит Ингури. Сквозь плетеную стену в пацху проникал свежий утренний ветерок, и Нати было приятно его прохладное дыхание. Она медленно подняла руку и провела пальцами по плечам и груди. Впервые Нати так отчетливо осознала красоту своего тела. Это было и радостно, и неловко как-то. И она закрыла глаза. Потом Нати никак не могла вспомнить: заснула ли она снова или просто так лежала с закрытыми глазами. Это было похоже на удар в сердце: Гудза. Девушка вскочила со своего ложа, быстро оделась и побежала к хижине Кваци. Деревья, изгороди, пацхи, лошади, собаки, люди — все было празднично залито потоками солнечного света, озарившего все уголки ущелья. Люди Хурциа были заняты своим делом, а те, которых они вывозили из турецкого плена, — своим. Одни из них чинили изорванную одежду, другие умывались, поливая друг другу из ковша, а многие просто сидели, сложив неподвижные руки, — эти еще переживали и плен, и смерть близких, и свое неожиданное освобождение. Кто-то из знакомых окликнул Нати, она даже не повернула головы. Она бежала к брату. Но у самой хижины Кваци она вдруг замедлила шаг, ноги ее отяжелели, исчезло ощущение легкости в теле, исчезло ощущение свободы и радости — остался только стыд, перехватывающий дыхание. Нет, она не сможет посмотреть Гудзе в глаза. Нати остановилась, решив вернуться в пацху Джонди. Но, повернувшись, она увидела тех двух чужаков, которых застала вчера у вожака. С ними были еще двое в такой же одежде. И с ними был Кваци. Нати сразу заметила, что Кваци чем-то огорчен, — лицо у него было мрачное, а обычно пружинистый шаг стал тяжелым, словно подневольным.

Кваци сделал вид, что не замечает Нати. Зато ее сразу заметили ночные гости Джонди — глаза их разгорелись, и они так же нагло, как вчера, принялись разглядывать девушку.

Нати вбежала в хижину Кваци, закрыла за собой дверь и, прижавшись к ней лбом, продолжала через просветы в плетенке наблюдать за чужаками. "Кто они такие, почему они так пристально и оценивающе оглядывают еще не пришедших в себя после тяжкого плена людей, почему с такой подчеркнутой любезностью здороваются и разговаривают с ними? Что они хотят от нас, кого ищут?" И снова, едва почуяв неясную еще пока опасность, она вспомнила о брате. Где он? Почему так рано покинул пацху? Постель, на которой она его оставила вчера, была прибрана. Может, мальчишка сейчас у коновязи, он очень любит лошадей и дома, бывало, чуть свет убегал на конюшню.

Но у лагерной коновязи Нати не нашла брата. Люди Джонди чистили скребницами лошадей, отбитых у врага, мыли их принесённой с реки водой и бахвалились друг перед другом: "Моя лошадь лучше твоей". "Нет, врешь, моя". Нати не стала спрашивать их о брате. Они так заняты собой и своими делами, что все равно не ответят. Где Гудза? Страх ее усилился. Сама не зная почему, она принялась искать тех чужеземцев, которые так напугали ее и своим видом, и своим поведением. Только что они ходили по улицам, а вот нет их. Они исчезли из лагеря так же неожиданно, как и появились. Это еще более встревожило Нати. "Не видели вы Гудзу?" — спрашивала она теперь у больших и малых, у знакомых и незнакомых. Она довольно долго кружила вот так по лагерю, пока не оказалась у пацхи Джонди Хурциа. И здесь она увидела Гудзу. Он стоял у дверей и, заметив сестру, побежал к ней навстречу.

— Где ты была, Нати? Я столько тебя искал.

— Это я тебя искала.

— Нет, я. Где ты была этой ночью?

Нати побледнела.

— Как где? Рядом с тобой.

— Разве? — удивился Гудза. — Я проснулся рано и вижу, тебя нет, и я испугался.

— Глупенький. Ну, чего ты испугался? Куда я могла пропасть? Просто я проснулась раньше тебя и побежала к водопаду купаться.

Она произносила эту ложь, не глядя на брата. Взгляд ее был прикован к дверям пацхи. Дверь была заперта.

— У Хурциа в гостях незнакомцы.

— Кто они такие?

— Они одеты не по-нашему.

— Я тоже их видела.

— Что тебя испугало, Нати? На тебе лица нет.

— Не знаю, не понравились мне эти гости.

— Один из них сказал мне: "Ты хороший мальчик, я подарю тебе пистолет".

— Господи, почему он так сказал? Что ему нужно?

— Что с тобой, Нати?

— Зачем ему нужно дарить тебе пистолет? Уйдем отсюда.

— Кваци сказал ему: "Это мой брат, и ему не нужен твой пистолет".

— Он так и сказал: брат?

— Да. И еще сказал: "Я сам дам брату пистолет".

— Он даст. Кваци добрый, он непременно подарит тебе пистолет. Ты что-нибудь ел?

— Нет.

— Пойдем, — сказала Нати и шагнула к пацхе Джонди.

— Куда ты? — схватил ее за руку Гудза. — Они там заперлись.

— Кто заперся?

— Хурциа и эти чужаки. Кваци запретил мне туда заходить.

— А зачем ты хотел туда зайти?

— Я искал тебя.

— Там? Что мне там было делать?

— Не знаю.

Нати с трудом сдерживала слезы.

— Что мне было там делать? — Она рассердилась на брата, и мальчик с удивлением посмотрел на нее, не понимая своей вины.

— Что с тобой, Нати?

— Отстань, пристаешь с глупыми вопросами, — вспылила она и уже совсем тихо, словно прося прощения за грубость, спросила:

— А Кваци тебе ничего не говорил об этих людях? Кто они такие?

— У Кваци было такое сердитое лицо, что я не решился у него спросить.

— Почему ты не пошел с ним? Ведь он обещал тебе пистолет?

— Я ждал тебя.

— Но почему тут, почему? — Это опять было похоже на крик, и Нати спохватилась; так она и вовсе выдаст себя. — Куда пошел Кваци? — спросила она почти спокойно.

— Не знаю.

— Пойдем к нему, — она ласково обняла брата. — Пойдем, Гудза. Тут нам нечего делать.

Пока брат и сестра вели этот разговор, в лагере что-то изменилось. Они это не сразу заметили, потому что по-прежнему плакали дети и покрикивали на них матери и по-прежнему у коновязи ржали и фыркали заботливо ухоженные кони и ревниво рычали на них посаженные на цепи некормленые собаки. Все как будто было по-прежнему, но была еще и песня:

Маха, быть мне твоей овечкой,

о которой нужно заботиться в каждой

беде — на.

Душа, быть мне твоей овечкой и догореть перед

иконой — на.

Примолкнув, прислушиваясь к песне, Нати и Гудза шли по улице. Пел мужчина. Пел грустно и даже не очень-то громко, как для себя самого. Нати и прежде слышала эту песню, но никогда не обращала на нее внимания. Песня как песня. Таких печальных песен много в Одиши. И только сейчас она вдруг поняла сущность этой песни, почувствовала всю прелесть нежной, полной страстной мольбы мелодии. О боже, какой, должно быть, огонь пылает в сердце певца, какие скорбные мысли терзают его мозг.

Маха, я прошу тебя, будь моей, показывай мне верный путь — на.

Как умру, оплачь меня горькими слезами — на,

Дида, дида, пропал я, грешный.

Невыплаканные слезы душили Нати. Эта песня-причитание без спросу вошла в ее сердце и как-то сразу безраздельно овладела всеми ее чувствами.

Когда умру, оплачь меня горькими слезами — на.

Певец был уже где-то рядом, совсем близко. Нати казалось, что она слышит теперь не только его голос, но и его дыхание.

— Нати, — тихонько притронувшись к ее руке, прошептал Гудза, — это же Кваци поет.

Нати покачала головой, не поверила. Она не могла себе представить, что Кваци может петь с такой нежной печалью. Какой же он все-таки человек, этот Кваци? Добрый? Злой? Грубый? Нежный? Нет, не понимаю, какой он.

Нати и Гудза подошли к дверям пацхи. Подложив руки под голову, Кваци лежал на тахте, лицо у него на самом деле было такое, будто он причитал. Услышав, как они вошли, Кваци вскочил, словно его застигли за нехорошим делом.

— Хат! — сердито крикнул он, но, увидев, кто вошел, рассмеялся, вытащил из-за пояса пистолет и, протянув его Гудзе рукояткой вперед, сказал:

— Вот подарок, который я тебе обещал, братишка.

Гудза усомнился. Неужели ему? И даже отступил на полшага.

— Не хочу, — пробормотал он, но так и не сумел отвести глаз от пистолета.

— Не давай ему оружия, Кваци, — попросила Нати. — Он еще ребенок.

— Ребенок, хороший ребенок, — снова рассмеялся Кваци. На девушку он тоже не смотрел. — Гудза ребенок, брат мой ребенок.

Он, словно танцуя, повернулся на носках.

— Братишка мой еще ребенок. Ему нельзя дарить оружие. Ну, тогда я тебе подарю славную маленькую овечку из сыра.

Сунув пистолет за пояс, Кваци достал из глиняного кувшина плетеную из волокон сыра овечку, затем отломил кусок кукурузной лепешки-мчади и протянул его вместе с игрушечной овечкой мальчику.

— Кушай, брат, мчади и овечку. "Чкиди до кириби, димта-тириби", — пропел он и смешно подпрыгнул.

Гудза рассмеялся.

— Нати тоже голодная, — сказал он. — И Нати тоже хочет мчади и овечку.

— И лесной царице тоже дадим овечку, димта-тириби.

Кваци заглянул девушке в глаза:

— Хочешь мчади и овечку, ткаши-мапа?

Нати еще раз удивилась: как мог этот беспечный человек так грустно и так горько петь?

И, словно угадав ее мысли, Кваци снова запел:

Маха, быть мне твоей овечкой,

о которой нужно заботиться в каждой беде — на.

Но сейчас эта песня звучала уже вовсе не грустно, и Нати поблагодарила за это парня дружеской улыбкой.

— Чкиди до кириби, димта-тириби, — пропела она на манер Кваци и, подражая ему, привстала на цыпочки. — Димта-тириби, чкиди до кириби, — и совсем уже неожиданно, глядя парню в глаза, спросила:

— Кваци, кто такие эти люди?

— Какие люди?

— Гости Джонди.

— Они… просто люди… Просто гости Джонди. Приходят и уходят. А ты, если не хочешь сыра, поешь осетра. — Он снял со стены копченую на дыму рыбину. — Кушай, девушка.

— Скажи, Кваци, нас отпустят сегодня? — спросил Гудза.

— А разве тебе плохо у меня, братец?

— Я хочу домой, к отцу. Когда нас отпустят?

— Не знаю, братец, не знаю. Может, завтра, а может…

Тень пробежала по лицу Нати. Она не хотела уходить из лагеря ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.

— Замолчи и кушай, — прикрикнула она на брата.

— Я хочу домой. Ну когда же нас отпустят, Кваци?

— Оставь меня в покое, братец. Что ты ко мне пристал, — рассердился на мальчика и Кваци. Обиженный и испуганный этим окриком, Гудза подошел к сестре и прижался к ней. Нати подивилась такой внезапной перемене: только что Кваци был весел, а сейчас мрачен, как туча. Почему он рассердился на Гудзу?

— Какой у тебя вкусный сыр, Кваци, — сказала Нати.

— Это я его приготовил.

— У тебя, оказывается, золотые руки, Кваци.

— Правда, вкусно? — обрадовался парень.

— Я еще никогда не ела такого сыра. И овечка у тебя получилась совсем как живая. Чкиди до кириби, димта-тириби, — снова пропела она, но, увидев, как потускнели только что такие веселые глаза Кваци, смущенно умолкла.

Вдруг Кваци настороженно поднял голову. Было слышно, как стража со скрипом открывает для кого-то ворота. Истошно залаяли, гремя цепями, потревоженные собаки.

— Уходят, — сказал Кваци и направился к двери.

— Кто уходит? — спросила Нати.

— Те люди… Чтоб они ослепли и навсегда потеряли дорогу сюда.

— Кваци! — взмолилась Нати. — Скажи мне правду, Кваци.

Но Кваци уже не было в хижине.

В тот день никого из пленных не отпустили домой. Измученные люди напрасно ждали до самого вечера, что вот-вот их построят и Джонди, обходя строй, скажет: "Уйдешь сегодня". Но оказалось, что Джонди и Кваци уехали из лагеря. Куда? Этого никто из пленных не знал, А люди Хурциа на такой вопрос не отвечали. Не отвечали они и на другой.

— Когда же нас отпустят? — спрашивали пленные у тех, кто раздавал им еду.

"Не знаю", "Это меня не касается", — отвечали одни, а другие либо просто молчали, либо, пожимая плечами, говорили: "Отчего вы спешите? Мы вас кормим и поим. И не все ли равно, сегодня ли вас отпустят или завтра?"

Так они говорили пленным, словно сами позабыли, что такое родной дом.

А может, и забыли.

Раздав пленным пищу, эти люди разошлись по своим пацхам и до самого вечера уже не показывались на улице. Видимо, им не велено было общаться с пленными.

Наступил вечер. Стража отпустила собак, и, как только кто-нибудь из пленных приближался к изгороди, псы набрасывались на него и отгоняли прочь.

"Почему нас сторожат собаки? — спрашивали друг друга пленные. — Куда ушел Хурциа с большинством своих людей? Что происходит в лагере и за его стенами? Что нас ждет?"

Уже совсем стемнело, когда один из людей Хурциа, должно быть начальник стражи, сказал впавшим в отчаяние пленным, что у переправы были замечены турецкие лазутчики, они, видимо, ищут лагерь, а Джонди и Кваци пытаются там в горах и лесах сбить их со следа.

— Джонди сказал, что вернется поздней ночью и потому сегодня отправки не будет.

Такое сообщение никого не успокоило. Значит, янычары близко. А что, если они найдут лагерь? Что тогда?

Все же к полночи изнуренные люди уснули. Только Нати не спала. Она много раз подкрадывалась к пацхе Джонди. У дверей хижины лежала огромная, как барс, собака. Услышав шаги девушки, она поднимала голову и так смотрела на нее, что у Нати душа уходила в пятки. Девушка поспешно возвращалась к хижине Кваци, садилась возле спящего брата, и это ее немного успокаивало. Но проходило некоторое время, и какая-то сила толкала Нати: Встань! Пойди посмотри, может, уже возвратился Джонди.

На пятый или шестой раз собаки у пацхи не оказалось. "Пришел". Нати осторожно открыла дверь. Лунный свет проник в пацху, и Нати увидела Джонди. Он лежал по обыкновению обнаженный по пояс, его пистолеты и кинжал были сложены у изголовья. Нати никак не могла решить: подойти ли ей к Джонди или лечь в самом углу на бурку. Она не могла понять, спит ли Джонди или нет. Глаза у него закрыты. Но, может, он и не спит, может, ждет меня? Я подойду к нему, тихо подойду, — набравшись смелости, наконец-то решилась Нати, но ноги не повиновались ей. "Пойду, подойду", — и снова не смогла сдвинуться с места. Так и стояла она, словно скованная, посреди пацхи, пока Джонди не повернулся к стене. "Спит, — успокоилась Нати. — Спит, иначе он позвал бы меня".

Она прошла в свой угол и легла на бурку.

Над головой ее все еще висело облако лунной пыли, и в этой пыли, как и той ночью у водопада, она увидела Джонди. Он стоял перед ней, обнаженный по пояс, и ждал… Ее ждал. Тело его блестело, как сталь. Нати встала, протянула руки, но Джонди отступил к своему ложу. Нати сделала шаг, затем другой, третий… Джонди отступал к своей постели. Нати сделала еще шаг. Еще. Она задела скамейку, и та с грохотом упала на пол. Джонди мгновенно вскочил, схватился за пистолет и, даже не посмотрев, кто стоит перед ним, взвел курок, но тут же опустил дуло пистолета. У него был чуткий, как у зверя, слух, и он даже сквозь сон услышал, как вошла Нати. Но сегодня ночью ему не нужна была женщина, и Джонди притворился, что не слышит. Теперь, увидев Нати у своей постели, Джонди рассердился, но постарался скрыть это от девушки, — она не должна знать, как испугала его, опрокинув скамейку.

А Нати все еще стояла у тахты и ждала. Джонди положил пистолет на место и растянулся на тахте. Некоторое время он лежал неподвижно, потом нехотя подвинулся.

Утром Нати проснулась первая. Голова ее лежала на груди у Джонди. Нати слышала его дыхание, биение его сердца — спокойное, слишком спокойное. Ей хотелось поглядеть на него. Ведь она еще по-настоящему не видела его лица. Она еще ни разу не глядела ему в глаза. Нати робко, — она боялась разбудить Джонди, — подняла голову. Лицо спящего Джонди было менее хмурым и замкнутым. Ей даже показалось, что Джонди собирается улыбнуться, и она тотчас же представила себе улыбающегося Джонди. Как красит улыбка это гордое и суровое лицо. Жаль только, что глаза у него закрыты, в глазах ведь отражается душа человека.

Нати долго, словно завороженная, смотрела на Джонди и, не удержавшись, прижалась щекой к его щеке. Джонди проснулся, резко оттолкнул Нати.

— Уже утро, — сказал он, поднимаясь, и вышел из пацхи. — Лошади готовы? — спросил он кого-то на улице.

И тотчас же послышался голос Кваци.

— Хат!

Нати похолодела от страха. Кваци! Наверное, и Гудза здесь вместе с ним. Сейчас они войдут, и я погибла. Она натянула на себя одеяло и свернулась в комочек.

Вернулся Джонди. Он одел верхнюю одежду, вооружился. Нати из-под одеяла следила за ним. Накинув на плечи бурку и даже не взглянув на Нати, Джонди вышел из хижины. Нати не почувствовала ни обиды, ни боли.

Были только страх и стыд — вот сейчас войдет Гудза, он стоит у порога и сейчас войдет. У нее не было больше сил ждать. Нати быстро оделась, подошла к двери и сквозь нее поглядела на улицу. Джонди и Кваци уже не было, они уехали. И Гудзы здесь не было. Нати облегченно вздохнула и вышла из пацхи.

Лагерь еще спал, даже стражи не было видно, только собаки бессонно бродили по улицам и время от времени злобно рычали на выглянувшую из-за тучи луну. Тихо в лесу, тихо на улицах, тихо, ни шороха в пацхах. Нати сама не знала, почему эта тишина внушала ей такую, граничащую со страхом тревогу. Что в ней дурного? И что дурного в том, что бодрствуют псы? Может, все эти страхи напрасны. Но девушка ничего не может поделать с собой. Быстро, боясь, что ее заметят собаки, она пробежала улицу и юркнула в хижину Кваци.

Гудза спал сладким сном, руки его разметались поверх бурки. Он улыбался, наверное, видел во сне что-то хорошее. Нати прилегла рядом с братом, закрыла глаза, но уснуть не могла — таинственная и тревожная тишина пришла и сюда, под эту кровлю, и самым пугающим в этой тишине было то, что она как-то была связана с Джонди, с его поступками, молчанием, с его гостями, которые появились в лагере, как привидения. А люди Джонди, почему они такие угрюмые, замкнутые? От них слова доброго не вытянешь. Разве только с Кваци здесь можно поговорить. Но и Кваци… как странно он себя ведет. Эта его песня, этот разговор с Гудзой. Что все это значит?

Нати поняла, что ей все равно не заснуть, не дадут ей все эти мысли покоя, и вышла на балкон. Она села на скамью и, прижавшись спиной к стене, закрыла глаза. В лагере происходит много непонятного и странного, но при чем тут Джонди? Она старалась отделить Джонди от всего, что ее пугало и тревожило. Лишь он внушал ей доверие, с ним были связаны все ее надежды. Да что там говорить — вся ее жизнь. И как только она смела подумать о нем дурно. Разве это не он, Джонди Хурциа, вызволил их из турецкого плена? Это ради них он встает до рассвета и до полночи бродит по лесам, делая все, чтобы они не попали снова в лапы нехристей. Это ради них он подвергает себя и своих людей опасности.

Теперь ей стало жаль Джонди. Это была почти материнская жалость. Бедный, у него нет времени для любви.

Ему некогда даже поговорить со мной, а я… Но что из того, что Джонди еще не сказал мне о своей любви, все равно я счастлива. Боже мой, как я счастлива. Джонди мой. Он достоин, чтобы его любили сотни женщин, все женщины мира, а он мой, мой.

— С кем ты разговариваешь, Нати? — Протирая заспанные глаза, Гудза вышел на балкон.

Нати очнулась. Ей казалось, что она думает лишь про себя, а оказывается, вот разговаривает вслух. Но это уже не смутило Нати. Она не станет больше таиться перед братом.

— Я разговаривала с Джонди, — призналась Нати.

— А где же тут Джонди?

— Он уехал.

— Как же ты с ним разговаривала? — усмехнулся Гудза. "Ну, и выдумщица у меня сестра", — снисходительно, как подобает мужчине, подумал он и спросил: — И Кваци с ним уехал?

— И Кваци.

— Ты давно встала?

— Только что.

— А что тебе ответил Джонди? — спросил он уже без усмешки. — Когда нас отпустят?

— Гудза, я не уйду отсюда, — сказала она.

— Не уйдешь?

— Я хочу остаться здесь.

— С кем? С Кваци?

— С Джонди.

— Что тебе нужно у Джонди?

— Не знаю.

— Кто же это знает?

— Не знаю. Ничего не знаю, Гудза.

— Что мне сказать отцу, когда он спросит меня, где Нати?

— Не знаю.

Гудза сел на скамью рядом с сестрой.

— Что же все-таки сказать отцу? Не стану же я ему лгать?

— Зачем лгать? Так и скажи: Нати осталась с Джонди Хурциа.

— Он спросит: почему осталась, зачем?

— Не мучай меня, Гудза, — попросила она. — Почему, почему? Я и сама не знаю, почему.

— Нати, что с тобой случилось?

— Со мной случилось то, что я люблю Джонди. — Ей не хотелось этого говорить. Гудза еще ребенок, он не поймет.

Конечно, Гудза не понял, о какой любви говорит Нати. Зато он понял: у него отнимают сестру. Он испугался и схватил Нати за руку.

Глаза Нати наполнились слезами.

— Я люблю Джонди, Гудза.

— Но ты ведь и отца любишь, Нати, и маму, и меня.

— Я всех вас люблю, больше себя люблю.

— Так зачем же ты?..

— Но и Джонди я люблю. Он для меня лучше всех на свете.

— Почему?

— Ах, ты опять свое почему, — но она уже не смогла сердиться на брата. Да и за что на него сердиться? Она обняла Гудзу.

— Не спрашивай меня ни о чем. Поверь мне, Гудза, я и сама не понимаю, что со мной творится.

Нати горько заплакала.

— Не плачь, Нати. — Гудза едва сдерживал слезы.

— Что мне делать, Гудза?

— Я останусь с тобой, Нати, я не уйду без тебя.

— Нет, нет, ты не останешься, Гудза. Когда прогонят турок, мы с Джонди тоже приедем. И сыграем свадьбу.

Гудза недоверчиво улыбнулся.

— Свадьбу?

— Большую, веселую свадьбу, Гудза.

— И тогда Джонди будет твоим мужем?

— Будет, Гудза, будет. Джонди будет моим мужем, только моим.

— Не надо, — сказал Гудза, и улыбка сошла с его губ.

— Не говори так, Гудза. Джонди привезет тебе посеребренный пистолет и кинжал.

— Не надо мне пистолета, не надо мне кинжала, и Джонди не надо. Пойдем домой, к отцу. Я без тебя не уйду. Пойдем домой, Нати.

— Когда прогонят турок, приедем и мы с Джонди.

— А когда прогонят турок?

— Скоро, очень скоро, Гудза. Я слышала: Дадиани скоро приведет войско из Сванетии.

— Что такое Сванетия, сестра?

— Это страна. Такая же, как наша Одиши. Только сваны живут высоко в горах, выше вон тех облаков. А правит ими князь Дадешкелиани.

— Какие они, сваны?

— Такие же люди, как и мы. Такие же мужчины, женщины, дети. И так же, как и мы, они ненавидят янычар. И для Одиши, и для Сванетии янычары — враги.

— Что янычарам у нас нужно? Почему они наши враги?

— Не знаю, Гудза. Не знаю, что им нужно у нас, проклятым. Знаю только, что они не дают нам жить спокойно на нашей земле.

У въезда в лагерь остервенело залаяли собаки.

— Это они, — испуганно вскрикнула Нати. Она втолкнула брата в пацху и плотно закрыла дверь.

— Что тебя испугало, Нати?

— Я боюсь этих чужих людей. Что им здесь нужно? Почему они сюда приходят каждый день? Что они здесь потеряли? Что ищут? Я сердцем чую что-то недоброе.

Лай собак разбудил весь лагерь. Полуодетые женщины и мужчины выбегали из хижин и тревожно переговаривались друг с другом: "Что случилось, может, это турки?"

Но это были не турки. Это были гости Джонди, только теперь их уже было не четверо, а восемь.

Прильнув к двери, Нати с замирающим сердцем смотрела на улицу, по которой шли эти люди. Они шли с таким видом, словно весь мир уже принадлежал им. На их надменных лицах Нати видела презрение ко всем этим выбежавшим на улицу людям, которых пугало теперь все на свете: и лай собак, и неурочный приезд чужеземцев, и больше всего неизвестность…

День прошел в тревоге, в бесконечном ожидании, и уставшая Нати уже и сама не знала, чего ждет — новой беды или нового, еще неизведанного счастья.

Оставив спящего Гудзу в хижине Кваци, она пришла сюда, и вот уже многие часы, изнемогающая от усталости, обмякнув всем телом, лежит на постели Джонди и ждет его. Казалось, бесконечно тянется время, казалось, конца не будет этой ночи, а она все ждала. Уже скоро утро, — наступил глухой предрассветный час. Уже давно погас огонь в очаге, а лучины она так и не зажгла, боялась, что яркий свет приманит тех надменных чужаков, которые внушали ей такой страх. Под утро стало прохладно, но девушку сжигал какой-то неведомый внутренний жар, платье прилипло к влажному телу.

"А Гудза там один, — подумала она. — Конечно, Кваци тоже еще не вернулся. Не надо было мне оставлять Гудзу одного. Ведь те недобрые чужеземцы еще в лагере". Она нерешительно подумала: "Надо пойти к Гудзе", но так и не поднялась с тахты. Она бы вообще хотела ни о чем не думать сейчас. Заснуть и ни о чем не думать — ни о Гудзе, ни о тех подозрительных людях. Заснуть с мыслью о Джонди. Только о нем.

Нати положила щеку на подушку Джонди и прижалась к ней так же, как прошлой ночью к его щеке.

Где-то в лесу пронзительно крикнула ночная птица. И стало после этого еще тише, чем прежде. Прижимаясь щекой к подушке, Нати закрыла глаза. Джонди, Джонди, мой Джонди. Она еще крепче закрыла глаза, и ей почудилось, что она стала вдруг легкой, почти невесомой. И вот она уже летит куда-то, подхваченная прохладным ветром, и уже не жарко ей, и уже не липнет к влажному телу платье, и от ветерка, который подхватил ее почти невесомое тело, пахнет так же, как и от подушки.

Нати открыла глаза.

Дверь была распахнута. От Ингури веяло прохладой, и Джонди стоял у самой тахты, весь облитый лунным светом. Только лицо его было в тени. Но хотя Нати не видела его лица, она все равно знала, что Джонди сейчас на нее не смотрит. И пусть, пусть не смотрит. Пусть только скажет что-нибудь. Хотя бы одно слово. Только бы он заговорил, а там уже все равно, что он скажет. Но Джонди молчал, и Нати не утерпела:

— Джонди, скажи мне что-нибудь, Джонди.

Казалось, он не слышит Нати и не видит ее. Будто ее и вовсе нет в этой пацхе, на этой тахте.

Джонди снял с себя оружие, аккуратно положил пистолеты и кинжал в изголовье, обнажился до пояса и присел на тахту. Он хотел сказать Нати: "Иди в свой угол, дай мне отдохнуть", но передумал и, не снимая сапог, лёг на краю.

Он так и не сказал ей ни слова. Но Нати все еще ждала — если не слова, то хотя бы прикосновения.

Снова пронзительно крикнула в лесу ночная птица. Прежде Нати не пугал ее крик, а сейчас девушке стало жутко.

— Джонди, — позвала она. Джонди спал. — Джон-ди, — Нати обняла его голову. — Джонди, Джонди, — испуганно шептала она, целуя его лицо, глаза, плечи, — скажи мне что-нибудь, Джонди, взгляни на меня, Джонди. Обними меня, Джонди.

Джонди проснулся, но не открыл глаз, не ответил на поцелуи, не сказал ей ничего. Ну, чего хочет от меня эта женщина? К чему все эти ее глупые слова? Женщине позволено любить мужчину, для нее достаточно и того, что мужчина спит с ней. На большее она не смеет рассчитывать и ничего не вправе требовать от мужчины, ничего больше он не обязан для нее сделать. Так думал Джонди Хурциа о женщинах, и все, что Нати сейчас говорила и делала, раздражало его. И чтобы заставить женщину замолчать, Джонди грубо притянул ее к себе…

Сквозь сон она услышала голос Гудзы. Издалека, очень издалека. Она подумала: "это мне снится", но Гудза звал ее таким обреченным голосом, что она мгновенно проснулась. Джонди уже не было в постели, не было его и в пацхе. Пистолеты, кинжал, пояс и блуза его лежали на своем месте. Нати не успела оглядеть пацху, как снова послышался отчаянный крик Гудзы. Нати вскочила, толкнула дверь плечом и выбежала на улицу.

На скалистом берегу Ингури стояли Джонди и Кваци. Лучи утреннего солнца падали на них спереди, и казалось, что это не люди, а две темные тени нависли над бегущей вниз рекой.

Джонди стоял у самого обрыва и смотрел на сбегающую к реке тропинку. Кваци тоже смотрел на тропинку. И люди Хурциа, — кроме них, никого не было на берегу, — смотрели туда же.

Нати направилась к Джонди. Она прошла мимо Кваци, приблизилась к Джонди и остановилась чуть позади него. И тут она увидела: по узкой, извилистой, стремглав сбегающей к Ингури тропе вооруженные чужаки, те самые, которых так боялась Нати, вели пленных. На глазах у пленных были повязки, рты заткнуты кляпами, а руки загнуты назад и связаны. "Куда это они ведут наших? И почему Джонди…" Она не додумала этой мысли, она отбросила ее прочь, как уже не нужную, — и глаза, и душа ее прозрели в один и тот же миг. Если за мгновение до этого ей еще казалось, что она видит сон, дурной, кошмарный сон, то сейчас она увидела все таким, каким оно было, — и чужеземцев, угоняющих ее земляков, и Джонди, и себя…

О, лучше бы ее глаза не видели. Она готова была бежать без оглядки, такое это было страшное открытие.

— Нати, — жалобно позвал Гудза, и она увидела за изгибом тропы брата. Один из чужаков ударил мальчика по голове, Гудза пошатнулся и едва не свалился в Ингури.

Нати вскрикнула.

Джонди быстро, словно его ужалила змея, обернулся. Он хотел сердито прикрикнуть на женщину, убирайся, мол, но, встретив ее полный презрения и ненависти взгляд, не решился. Лицо его побледнело. Он испугался и рассердился за это на самого себя. Рука его привычно потянулась к пистолету — видимо, он забыл, что оставил все свое оружие в пацхе. Джонди понял, что его движение не ускользнуло от Нати, он видел, как презрительная усмешка тронула ее губы.

Впервые их глаза встретились — глаза Нати и глаза Джонди. Нати впервые глядела в его глаза и ужаснулась: такие они были холодные и бесцветные.

Позади Джонди была пропасть. Перед ним стояла Нати и не сводила с него ненавидящих глаз. И этот бессердечный, но отчаянно смелый человек дрогнул. Жалкая улыбка исказила его губы.

"Улыбнулся, — подумала Нати, — теперь он улыбается. Господи, что это так ослепило ее, как она могла спать с этим работорговцем, как могла целовать его?"

Вдруг руки Джонди раскрылись, словно для объятия, и Нати вспомнила: так уже было не раз. Таким он виделся ей в водяной пыли у водопада и в лунной пыли, там, в его пацхе. И, ужаснувшись при мысли, что сейчас Джонди в самом деле может ее обнять, Нати изо всех сил ударила его кулаком в грудь.

Джонди пошатнулся, вскинул руки, чтобы сохранить равновесие, но движение это оказалось слишком резким, и он полетел в Ингури.

— Хат! — послышался восхищенный голос Кваци.

Нати медленно повернулась к нему.

— Ткаши-мапа, — сказал Кваци. — Ткаши-мапа! — И в два прыжка опередил Нати, когда она бросилась к тропинке.

— Уже поздно, Нати, они уже на пароме, а на ту сторону нам пока хода нет.

Внизу, на тропе, уже никого не было, а за выступом скалы, о которую с грохотом разбивались волны, тропа ныряла в густые прибрежные заросли, и ее уже нельзя было разглядеть.

— Десять человек он отпускал домой, а в пять раз больше продавал, — тихо сказал Кваци.

Позади него стояли люди из отряда, которым еще минуту назад командовал Джонди Хурциа, и во все глаза смотрели на ткаши-мапу, лесную царицу, как назвал эту девушку Кваци. Смотрели сначала молча, а затем заговорили — одни одобрительно, иные растерянно, иные зло.

А Нати ничего не слышала, никого не видела, слезы застилали ей глаза, а отчаянный крик Гудзы все еще звучал в ее ушах, заглушая и тихий голос Кваци, и все другие голоса.

1968

Перевод Э.Фейгина

ШОНИ

1

Девушка стояла на краю канавы… В одной руке у нее был кувшинчик, заткнутый кукурузными листьями, в другой — увязанный в платок полдник.

— Не надо, — сказал парень.

Он стоял в канаве, опершись на черенок лопаты. На его лице, разгоряченном от солнца и тяжелой работы, сверкал пот. — Мне и своей еды хватает. — По-мегрельски он говорил плохо, а когда сердился — так и того хуже.

Из-под челки волос, упавших на лоб девушки, ласково глядели на парня большие голубые глаза.

— Нет, не хватает, шони[18], — сказала она упрямо и присела на землю, выброшенную из канавы. — Хозяйским хлебом не насытишься.

— Отцепись ты от меня, девчонка! — Вместо угрозы в голосе парня невольно прозвучала мольба. — И за что только наказал меня бог! Зачем нанялся я к Катран-батони!

— Ты жалеешь об этом, шони? — Девушка окинула его грустным взглядом.

— Не надо было мне наниматься к Катран-батони…

— Вот что, шони, я немножко посижу с тобой. — Тряхнув головой, Циру отбросила назад волосы, улыбнулась парню, и на ее загорелом лице блеснули белые зубы. — Ты только не сердись, шони, я побуду с тобой совсем немножко. — Она развязала платок: в тыквенный лист была завернута горячая кукурузная каша — гоми с вплавленным в нее сыром. Сняла крышку с горшочка, до краю полного фасоли. — Это я сама заправила фасоль, шони.

— Я потому и не хочу, что ты сама заправила, — ворчливо отозвался парень. — Теперь-то ты уйдешь, наконец?

— Не уйду, — Циру, обхватив руками ноги, уперлась подбородком в колени. На лоб ее снова упала прядь волос.

Сван отвернулся от девушки, заправил за пояс подол архалука[19] и стал копать, загоняя лопату в землю по самый черенок и высоко подбрасывая комья.

— Чего ты надрываешься, шони, — сказала Циру, — отдохнул бы…

Парень бросил лопату, вылез из канавы и пошел прочь. Перескочив через забор, он вошел в виноградник.

Взгляд Циру всегда манил его, звал к себе. Когда она глядела на парня, он, как зачарованный, лишался воли. Даже сейчас, шагая по винограднику, ощущал он за спиной силу ее взгляда…

Циру действительно не отрывала глаз от парня, но теперь они были затуманены печалью. А когда сильная, рослая фигура свана скрылась за лозами, на ресницах девушки повисла слеза, и она уже ничего не видела перед собой. Все слилось воедино: и виноградник, и тополя, выстроившиеся вдоль забора, и курятники, и конюшни, и марани Катран-батони, и земля, и небо. Долго сидела она так, не опасаясь, что кто-нибудь увидит ее здесь, безразличная к тому, что скажет о ней молва.

— Что мне с тобой делать, шони! — прошептала она в отчаянии и закрыла лицо руками.

2

Невесту для Гау — так звали юного свана — выбрали, когда он был еще в материнской утробе. Конечно, обе матери могли родить девочек или мальчиков, но вышло так, что надежды родителей сбылись: сперва появился на свет Гау, а затем Мзиса. Отец Гау, Тависав Чартолани, навестил отца новорожденной и принес ему в подарок дробовик.

— Бекмурза, если твоя Мзиса по своей или чужой воле выйдет за другого, то я и ты… — Тависав положил широкую, как лопата, ладонь на рукоять кинжала.

Бекмурза был из зажиточного рода, и Тависав, как бедняк, хотел иметь невестку из его семьи. Бекмурза был ему другом и спустя год привел будущему жениху положенный обычаем накданвири[20] — упряжку быков. Тависав, в свою очередь, одарил будущую невестку на смотринах. Теперь уже никакая сила не могла разлучить помолвленных.

Гау и Мзиса росли вместе. Вместе пасли скот, носили дрова из лесу, косили траву, ходили на мельницу. При переходе через реку Гау брал девушку на руки, она несмело обнимала его за шею, приближала свое разгоряченное лицо к его лицу. Но юношу это ничуть не трогало. Мзиса трепетала в его сильных руках, но для него ее юное тело было всего лишь тяжелой ношей. Мзиса понимала, что для Гау она была только другом, но она не открывала Гау причину своей печали. Впрочем, юноша и сам догадался, что Мзиса любит его.

Подошло время венчания, и Гау, по обычаю, должен был принести в дар невесте начвлаши[21] — две упряжки быков и одну корову. Тависав посоветовал сыну отправиться на заработки — так поступали все бедняки-сваны. Забросив за спину мешок и накинув бурку, взяв в руки лопату, они шли либо в Рачу и Лечхуми, либо в Имерети и Гурию, но чаще всего в Одиши. И Гау решил пойти в Одиши.

Вначале лета Гау собрался в дорогу, чтобы к осени заработать деньги на покупку скота. Мзиса ждала его на краю села, в руках у нее был мешок с припасами. Они пошли рядом. Мзиса в душе молилась за Гау святому Георгию — покровителю путешественников. Наконец после долгого молчания юноша сказал:

— Мзиса, передай Сохре, чтобы он не продавал быков.

— Передам, Гау.

— Я ему задатка не давал.

— Знаю, Гау.

— Скажи, мол, через три месяца вернется Гау.

— Скажу, Гау.

— Пусть Сохре подождет меня три месяца.

— Да, Сохре подождет три месяца.

Они шли по тропинке вдоль высокого берега Ингури. В ущелье глухо рокотала река. Мзиса снова помолилась за Гау святому Георгию.

— Я и Сохре сошлись в цене… Скажи ему, чтобы он не продавал быков.

— Не продаст Сохре быков.

— Пусть и корову не продает.

— Чтоб волки съели ту корову, Гау, — сердито сказала Мзиса. — И тех быков.

Внизу по-прежнему глухо ревел Ингури.

Мзиса остановилась, остановился и Гау.

— Гау, — сказала Мзиса, — может быть, не нужно никакого начвлаши?

Но Гау как будто не слушал Мзису, он смотрел на реку.

— Может быть, не надо начвлаши? — повторила Мзиса. — А отец вернет накданвири, Гау…

Гау удивленно взглянул на девушку.

— Не нужны тебе больше ни быки, ни корова, слышишь, Гау! Считай себя свободным… Только бы ты был счастлив!

Мзиса повернулась и пошла в деревню. Гау стоял пораженный. "Считай себя свободным, Гау", — слышался ему в шуме Ингури покорный голос Мзисы…

3

Вместе с пятью другими сванами Гау целую неделю тщетно искал работу. Взятые из дому припасы были съедены, денег и лишних вещей у них не было, а шестерых таких здоровяков никто даром кормить бы не стал. Они решили разойтись, и Гау ходил теперь от дома к дому один. Он не хотел просить ни еды, ни жилья, потуже затянул пояс, питался дикими вишнями и тутой, спал под деревом, укрывшись буркой. Однажды, Изнуренный жарой и голодом, он забрел в горную деревню Лакади. Отдохнув на чьем-то поле, он вышел к заводи, отгороженной колючим кустарником, и вдруг остановился как вкопанный…

Навстречу ему шла юная девушка, только что вышедшая из реки. Ее тело, цвета зрелой нивы, блестело от воды, длинные мокрые волосы стлались по плечам и упругой груди. Высокая, гибкая, она горделиво несла свою красоту. Гау она увидела, когда их разделяло несколько шагов. Ужаснувшись, девушка с трудом удержалась от вскрика, но, взглянув на удивленно-восторженное лицо свана, невольно улыбнулась. А Гау показалось, что вместе с ней улыбнулись небо, земля, сверкающая под солнцем вода, вся окрестность. Но уже в следующее мгновение она повернулась, в несколько прыжков достигла речки, и до Гау донесся громкий всплеск.

— Откуда ты взялся здесь, шони? — Из воды показалось смеющееся лицо девушки, ее голубые лучистые глаза смотрели на Гау смело и прямо. — Что ты на меня уставился, шони? — Она разразилась смехом. — Уходи! Уходи! А то я закричу!

Гау повернулся и пошел. Ноги плохо повиновались, ему хотелось еще хоть раз взглянуть на девушку.

— Уходи, уходи, шони, а то я, правда, закричу! Что-то в ее голосе заставило Гау остановиться.

— Правда закричу, так и знай, шони! — смеялась девушка, хлопая руками по воде.

Не решаясь повернуться, не в силах слышать более ее голоса, не то призывного, не то насмешливого, Гау сорвался с места и побежал прочь. Уж не привидение ли это? Уж не померещилась ли ему эта девушка от голода, зноя, усталости?..

А девушка все не выходила из воды, ей казалось, что сван еще там, на берегу. Потеряв, наконец, терпение, она окликнула его. В ответ — молчание. Тогда она робко двинулась к берегу, прикрывая руками грудь. Когда вода была ей по пояс, она внимательно оглядела берег, убедилась, что сван ушел, быстро добежала до куста, схватила платье, висевшее на нем, и натянула его на себя. Отжав волосы, она взмахом головы красиво разбросала их по плечам. Сейчас, оттененное ярким, кизилового цвета платьем, лицо ее казалось еще более загорелым, глаза более глубокими и лучистыми.

"Откуда только этот медведь забрел сюда? — думала она о сване, идя кукурузным полем. — Заблудился он, что ли?"

Это было то самое кукурузное поле, откуда Гау попал к заводи. Девушка полола там кукурузу и перед полдником всегда купалась в реке. Она выбрала этот уголок, потому что туда не только человек, но и скот никогда не забредал…

Село пряталось между высоких холмов, откуда узким потоком выбегала река, русло которой затем постепенно расширялось. Холмы, покрытые фруктовыми деревьями, виноградниками, посевами ржи и кукурузы, были окрашены сейчас, в близости заката, в нежно-розовый цвет. Обычно с наступлением сумерек село оживлялось — возвращавшаяся с работы молодежь с веселым говором, смехом и песнями уходила в узкие улочки и переулки. Дома и плетеные хижины, весь день как бы дремавшие, пробуждались ото сна. Юноши и девушки спешили умыться и поужинать, чтобы поскорее встретиться друг с другом. Затем снова воцарялась тишина: ведь любви не нужны ни слова, ни песни — ничего, кроме сердечной близости.

После битвы в Кулеви с Махмуд-Гассаном в селе долго не слышно было ни песен, ни смеха. По возвращении с работы девушки уже не спешили к избранникам своего сердца: ни один юноша не вернулся назад из Кулеви. Застывшим в горе девичьим сердцам было теперь не до пения, не до веселья, и за последние два года Циру была в селе едва ли не первой девушкой, прервавшей работу по велению сердца…

Циру, идущей по сельской улочке, казалось, будто, все девушки спешат сейчас домой. Она и сама не знала, ради чего так торопится, но в поле остаться она не могла: в ее ушах неотступно звучала та полузабытая песня, какой сердца призывают друг друга. Она почему-то решила, что шони ждет ее дома. Мысль эта так сильно овладела ею, что она невольно ускорила шаг. А когда вбежала во двор, у нее чуть не подкосились ноги: под платаном, за покрытым столом, спиной к дому, сидел сван и с аппетитом ел.

— Что это за человек, мама? — спросила девушка у матери. Та сидела у порога и лущила кукурузу.

— Это шони, детка, он ищет работу. Просил пустить его на ночь, а когда я взглянула на него, сразу поняла, что дело не в ночлеге, он просто очень голоден…

— Как же ты пустила в дом чужого человека? — намеренно громко сказала девушка.

Гау положил обратно поднесенный ко рту кусок.

— Как же я могла отказать ему, дочка? Ведь даже врагу, если он голоден, уделяют кусок!

Девушка стояла с мотыгой на плече, не отводя глаз от матери. Кажется, никогда еще она так не любила ее. Но на свана она не решалась взглянуть. Впрочем, он и так крепко запомнился ей: выше среднего роста, широкий в плечах, ладно скроенные чоха и архалук, сдвинутая на затылок серая войлочная шапка, упрямый лоб, густые брови, большие глаза, устремленные на нее, Циру, с восторженным удивлением.

— Ой, какой он смешной! — внезапно воскликнула девушка и расхохоталась.

— Кто смешной, девочка? — От неожиданности мать даже перестала лущить кукурузу.

— Да он…

— Кто он, дочка?

— Да он же, мама! Если бы ты только видела, как он смотрел на меня! — Отбросив мотыгу, Циру вбежала в дом и со смехом бросилась на тахту. — Как он смотрел, какие у него были глаза! — воскликнула она сквозь приступ неудержимого смеха.

— Циру, дочка, — встала над ней испуганная мать. — Что это случилось с тобой? Кто смотрел на тебя, кто был смешной?

Циру вскочила с тахты, схватила мать за талию и закружила ее по комнате.

— Ой, ты тоже смешная, мама! И я смешная, самая смешная, глупая, сумасшедшая!..

— Пусти меня, дочка, у меня кружится голова! С ума сошла моя дочь!

— Верно, мама, я сошла с ума! — В открытую дверь девушка глянула на Гау, тот по-прежнему сидел спиной к дому, и она с трудом удержалась, чтобы не броситься к нему. — Что мне делать, мама, скажи… со мной такое творится! — Отпустив мать, Циру выбежала из комнаты и, перескочив через забор, помчалась по дороге. Мать с тревогой следила за ней, пока она не скрылась за дальними деревьями.

А Циру все бежала, не зная куда и зачем. Перед глазами ее стоял сван. Она бежала все быстрее и быстрее, боясь, как бы образ его не растворился в сгущавшихся сумерках. Колени у нее подгибались, она почувствовала слабость во всем теле и в изнеможении опустилась на траву. Легла на спину. Высоко в небе, над самой ее головой, сияла полная луна. И на бледном серебристом диске луны Циру увидела огромное лицо. Широко раскрытые глаза… Горящие, взволнованные, такие же, как там, у реки… Циру не выдержала их взгляда, прикрыла глаза рукой. И все же, сквозь пальцы, глядела на лунный лик.

— Шони… шони… — шептала она. — Как зовут тебя, парень? — Сердце ее неистово билось, и она прижала к груди руку. Но разве можно успокоить сердце! Она вскочила и опять побежала, шепча про себя с неизъяснимым чувством все то же слово: шони, шони, шони…

"Кто он такой, этот шони?! Я не знаю его, и он не знает меня. Что свело меня с ума? Да разве это имеет значение, кто он такой? Шони… шони… шони…"

Она бежала по деревенской улочке. А с серебряного лика луны глядел на нее сван. "Шони! Шони!" — улыбалась ему Циру.

Остановилась Циру у калитки дома, стоявшего в конце проселка, и только сейчас поняла, что именно сюда она и стремилась. Хотя хозяева уже спали, девушка, переводя дыхание, негромко позвала:

— Пуцу!

Вскоре дверь заскрипела, на балкон вышла женщина и пристально вгляделась в темноту.

— Это я, Циру…

Пуцу в одной рубашке направилась к калитке.

— Что ты, Циру? Что-нибудь случилось?

— Скажи, Пуцу, когда ты в первый раз увидела своего Гуджу, он не показался тебе смешным?

Пуцу так поразил этот странный вопрос, да еще среди ночи, что она не сразу нашлась, что ответить.

— О чем ты спрашиваешь меня, Циру, дорогая? Зачем ему было быть смешным?

— А какой же он был?

— Какой? Самый хороший, лучше всех… — Красивое, молодое лицо Пуцу озарилось улыбкой.

— Так почему же… шони такой смешной?

— О каком шони ты говоришь, Циру?

— Ну, а потом? — допытывалась Циру, не отвечая. — Что с тобой было потом?..

— Понравился он мне…

— А что еще было? Ну, понравился… А потом что? А потом ты убежала?

— Что ты, Циру, зачем мне было убегать!

— Но тебе не было смешно?

— А что в этом смешного?

— Значит, ты не убежала и не смеялась? А мне вот смешно. — И Циру опять безудержно расхохоталась.

— Перестань, Циру, — прижала ее к сердцу Пуцу. — Ты просто влюблена.

— Ой, правда! — воскликнула Циру. — Скажи мне, Пуцу, а когда Гуджу посмотрел на тебя, что с ним сделалось?

— Я ему тоже понравилась.

— А как ты узнала об этом?

— Он смутился и не мог выдержать моего взгляда.

— А что еще было с ним?

— Лицо у него покраснело, как бурак…

— Ой, и с ним так было, Пуцу!

— С кем? Скажи, наконец, с кем, Циру?

— Да с шони, с шони…

4

Гау лежал под платаном на бурке, подушкой ему служил свернутый мешок. Несмотря на усталость, он не мог уснуть: все мерещился ему образ девушки. Тщетно закрывал он глаза и ворочался с боку на бок, — сон упорно не шел к нему. Мог ли он думать, что в это время, скрывшись за платаном, над ним стоит сама Циру и не сводит с него глаз…

"Что это так тревожит его?" — спрашивала она себя, трепеща от страха, что сван услышит, как бьется ее сердце. И вдруг Гау поднял голову и присел.

— Чего ты хочешь от меня, девушка? — сказал он как бы про себя, и в голосе его слышалось отчаяние. — Пожалей меня!

— О, шони! — невольно отозвалась Циру.

Гау вскочил со своего ложа, и оба они, испуганные и трепещущие, оказались друг против друга. Циру опомнилась первой.

— Не смотри на меня так, шони, а то я закричу… — сказала она тем же лукавым тоном, что и при первой их встрече. — Боже, какой ты смешной, шони, и лицо у тебя красное, как бурак!..

Циру громко рассмеялась, тряхнула волосами, откинув их назад, убежала и тенью скользнула в дом.

5

Утром Циру и ее мать с удивлением обнаружили, что старый, поломанный забор вокруг двора приведен в полный порядок, а сван, стоя под платаном на одном колене, точит мотыгу Циру. Мать и дочь переглянулись.

— Смотри-ка на этого шони, — улыбнулась мать. — Уж не собирается ли он к нам в женихи!

Между тем сван, окончив точить, тронул пальцем острие мотыги, приставил ее к стволу платана, перекинул за спину мешок и бурку и направился к женщинам.

— Я ждал, пока ты встанешь, мать, — сказал он, обращаясь к хозяйке и не глядя на Циру. — Хотел поблагодарить тебя.

— Это тебя надо благодарить, сынок, да будет благословенна твоя рука! Пусть будут счастливы твои родители за то, что вырастили такого хорошего сына. Обожди, сынок, я накормлю тебя.

— Не надо, мать, я не ем по утрам.

— Он, наверное, заодно съедает завтрак и полдник, — улыбнулась Циру. — Так ведь, шони?

Она смотрела на Гау, но он опустил глаза.

— Оставайся с миром, мать…

И Гау повернулся было, чтобы уйти.

— Мама, — будто между прочим сказала Циру, — по-моему, этот шони ищет работу. А Катран-батони нужно канаву выкопать…

— Как это я забыла, чтоб мне сквозь землю провалиться! — воскликнула хозяйка. — И виноградник нужно огородить Катран-батони! Это вон там, сынок, в конце проселка!.. У него работы месяца на два хватит. Правда, он немного прижимист, этот Катран-батони, смотри, чтобы он не надул тебя при расчете!..

Гау так был погружен в мысли о Циру, что не расслышал слов хозяйки. Ничего не ответив ей, он повернулся и пошел к воротам, даже не взглянув на Циру.

6

Остро наточенная мотыга то и дело врезалась в корни кукурузы. "Договорился ли шони с Катран-батони?" Подрезанная под корень кукуруза глухо валилась на землю. "И зачем только пошла я в поле! Может, он не договорился с Катран-батони и ушел…" Циру бросила полоть и безотчетно направилась к реке. Гау стоял на том же месте, где они в первый раз повстречались, и глядел на воду.

— Шони! — тихо окликнула Циру.

Гау не оглянулся.

— Шони! — крикнула она снова.

Он стоял не шевелясь, глядел на реку.

"Может, он думает, что я в реке, как и тогда?"

— Шони!

"С ума я сошла! Зачем ему приходить сюда сейчас? Конечно, я не в своем уме!"

— Шони! — громко прошептала она, подходя к нему вплотную и протягивая руки, — видение исчезло.

"Ой, какая я глупая!" — рассмеялась Циру. Ей было радостно, что она ни на миг не расстается с Гау.

Циру решила пойти к Катран-батони; а вдруг Гау не договорился с ним и ушел из села?

Вот показались дом, двор, виноградник Катран-батони. Сван стоял у разобранного забора и затачивал колья. Он был в одном архалуке с расстегнутыми застежками.

Гау поднял голову и увидел Циру. Девушка приближалась к нему какой-то нежной, изящной и вместе с тем непринужденной походкой. Она ступала уверенно и твердо. Длинные, обнаженные руки были свободно опущены вдоль бедер. Сейчас, после купанья, она ощущала в себе преизбыток юной силы.

— Здравствуй, шони!

— Здравствуй!

— Меня зовут Циру, шони.

— А меня Гау.

— Гау?

Сван кивнул головой.

— Га-у, — повторила Циру.

— Ци-ру, — повторил сван. — Сошедшая с небес. Хорошее имя.

— Сошедшая с небес, — рассмеялась Циру. — Никому, кроме тебя, не нравится мое имя, Гау. — Она лукаво глядела на свана из-под упавших на лоб волос. — А я уже подумала, что ты не договорился с Катран-батони…

— Договорился.

— Он очень скупой, Катран-батони.

— Я бы и за полцены пошел к нему работать…

— Почему, Гау? — Циру глядела на него и радовалась, что он не выдерживает ее взгляда. — Почему ты работал бы за полцены, Гау?

— Не знаю…

— Ничего-то ты не знаешь, Гау.

— Ничего не знаю… — повторил Гау. Он сразу понял, что сказал глупость, и еще больше смутился.

— Какой ты смешной, право!.. А знаешь, ты так наточил мотыгу, что она режет, как бритва.

— Мотыга должна быть острой…

— А я из-за нее всю кукурузу порубила, это ты виноват…

— Да, я виноват…

Им обоим страстно хотелось открыть сердце друг другу, но они не решались.

— Гау, — сказала после долгого молчания Циру, — Катран-батони очень скупой, смотри, чтобы он не заморил тебя голодом.

— Как собака от хромоты не помрет, так и Гау от голода.

— Какой ты смешной, Гау!

— Знаю, что смешной…

— А надолго ты нанялся к Катран-батони, Гау?

— На полтора месяца.

— Это очень мало, Гау… Полтора месяца пройдут быстро.

Гау промолчал.

— До свидания, Гау.

— Уже уходишь?

— А что мне делать?

Ему хотелось сказать: побудь еще немножко со мной. Впрочем, Циру и так догадалась: она повернулась, собираясь уходить, но смотрела на дорогу и не уходила.

— Утром я по этой дороге хожу в поле, Гау, а вечером по ней возвращаюсь…

Это была неправда; на самом деле она ходила другой, и дорогой более короткой.

— Хорошая дорога, — сказал Гау.

— Хорошая? — рассмеялась Циру. — Чем же она хорошая?

Рассмеялся и Гау, и смех его был чем-то похож на смех Циру. Они оба ощутили это и не удивились.

— Я и другой дорогой тоже хожу в поле.

— И та дорога хорошая…

— Но теперь я буду ходить только по этой дороге, ладно? До свидания, Гау.

— До свидания, Циру!..

7

Гау, не отрывая глаз, глядел вслед уходящей девушке. Тени тополей полосами лежали на дороге, и на Циру падали то лучи солнца, то тени деревьев. Она шла легко, словно скользя над землей. Это впечатление еще усиливалось от быстрой смены света и тени, игравших на ее платье. Но вот Циру скрылась за поворотом, и Гау почудилось, что и дорога, и весь мир вокруг сразу угасли, обесцветились. И тогда он увидел медленно бредущую к нему Мзису. Она шла издавна знакомой ему походкой женщины, сломленной тяжелым трудом. Как всегда печальная и покорная, она подошла и остановилась, в глазах ее не было ни укора, ни жалобы…

Чтобы не глядеть на Мзису, не сравнивать ее мысленно с Циру, Гау яростно принялся за работу. Щепки от кольев отлетали на добрую сажень. Уже спустились сумерки, а Гау все тесал и тесал колья. Батраки Катран-батони, глядя на него, дивились: это какой-то дьявол, а не работник! Закончив наконец работу, он не стал ни умываться, ни есть. Тут же, в винограднике, расстелил под орехом бурку и сразу уснул, едва опустив голову…

Спал Гау беспокойно: то являлась ему Циру, то Мзиса. Не взошла еще рассветная звезда, как он проснулся и сразу же взялся за топор. Но работа не давалась ему. "Черт плюнул мне на руки!" — сердился Гау, хотя и понимал, что дело тут не в черте.

Медленно приближался рассвет. Вот хрипло, словно простуженным голосом, запел старый петух Катран-батони. Ему ответил соседний, тому — другой, и пошла по всей деревне петушиная перекличка. Прокукарекал петух на самой околице, и тогда снова запел петух Катран-батони, петушиному пению не было конца. Гау заслушался. Вдруг он увидел идущую по дороге Циру. Она шла быстро, с мотыгой на плече.

— Здравствуй, Гау! — окликнула она его издали. — Что подняло тебя в такую рань?

— А тебя, Циру?

— Дело, Гау, — серьезно ответила девушка. — Я в семье один работник, а поле не ждет…

— Да, дело ждать не любит…

— Что же, не буду отрывать тебя от дела…

— Уходишь? — печально отозвался Гау.

— А что же мне делать, Гау?

— Не знаю…

— Займись делом, Гау, — ответила Циру. — Я вернусь опять этой дорогой.

Гау хотел было сказать, что он не отведет глаз от дороги, но Циру вдруг заслонила Мзиса, и слова застыли у него на устах.

— Ты что же, не хочешь, чтобы я вернулась по этой дороге? — донесся до него издалека голос Циру. — Ты не слышишь меня, Гау?

Гау в самом деле как бы вдруг оглох и онемел. Он и не заметил, как удалилась Циру и ее место заняла молчаливая, покорная Мзиса. Уж лучше бы она рассердилась, укоряла бы его, попрекала… И тут в его памяти с необычной живостью возникла картина детства…

К их соседу приехал в гости ушгульский родственник Джансуг Хергиани. За спиной гостя сидела на коне девочка лет десяти-двенадцати. Джансуг еще не сошел с коня, как девочка, словно бесенок, спрыгнула на землю, дала пинка привязанному к столбу козленку, ухватила за хвост перепуганную кошку и забросила ее на крышу сарая, пихнула ногой щенка, разогнала испуганно закудахтавших кур. Пока Джансуг слезал с коня, она уже переполошила весь двор.

— Дали! — рассердился он на дочь. — Веди себя прилично, ты ведь умная девочка!

— Я ум в дороге оставила, — усмехнулась девчонка и ткнула пальцем в повешенное для просушки сито.

Гау, не сводя глаз с Дали, выгонял в это время из хлева коров и коз, а та, как ветер, неслась по крохотному, величиной с бурку, дворику. Во все глаза глядела на нее и Мзиса: она только что выгнала своих коров со двора и ожидала Гау. Пораженные поведением маленькой гостьи, Гау и Мзиса то и дело удивленно переглядывались. Дали заметила это, подлетела к Мзисе, больно ущипнула ее, сунула руку в ее сумку, вытащила сыр, откусила, сплюнула и бросила остаток щенку, забившемуся в страхе в угол двора.

— И я пойду с вами! — сказала она Гау тоном приказа.

— А мы тебя не возьмем, — зло посмотрел на нее Гау. Ему не нравилась эта девчонка: волосы ежиком, красное лицо, растопыренные руки, мелкие зубы и серые, отчаянные глаза.

— А я все-таки пойду, — сказала Дали вызывающе, — назло этому червяку! — сверкнула она глазами на Мзису.

…Когда Дали взбежала на вершину горы, девочки и мальчики, пасшие скот, играли в шапки. Запыхавшаяся, взмокшая от быстрого бега, она остановилась неподалеку от них. В это время Гау, заложив за спину руки и стоя на одной ноге, медленно, не сгибая колен, склонился к земле, чтобы ухватить шапку зубами.

— Подумаешь, большое дело! — воскликнула Дали и толкнула Гау.

Гау упал и стукнулся лбом о большой камень. Дали даже не взглянула на него. Она сама встала около шапки, заложила за спину руки, отставила ногу и уже готова была нагнуться, когда Мзиса вне себя от гнева ступила на шапку.

— Эй, ты, — крикнула Мзиса, — сейчас же убирайся отсюда!

— Посмотрите-ка на эту свиную вошь, — с усмешкой отозвалась Дали.

— Убирайся, или я раскатаю тебя, как войлок для бурки!

Девочки набросились друг на друга и покатились по земле. Они били, царапали, щипали одна другую, как хищные птицы. Мзиса явно одолевала, и потому ребята не вмешивались в их драку. Внезапно Дали схватила в руку камень и снизу ударила Мзису в лицо.

— Получай! — она вскочила и дала Мзисе пинка.

Все в молчании ждали, что сделает Гау. И хотя Гау совсем ошалел от сильного ушиба о камень, он все же поднялся и подошел к Дали. На лице его была такая ярость, что даже эта отчаянная девчонка в страхе застыла, не отрывая глаз от его сжатых кулаков, каждый из которых казался ей сейчас величиной с кузнечный молот. В этот момент между ними встала Мзиса с окровавленным, распухшим лицом, взяла Гау за руки и заставила его разжать кулаки.

— Гау… — произнесла она с трудом, ее рот был в крови. — Мы помиримся… — Она повернулась к Дали. — Ведь помиримся?

Воспоминание исчезло, но Мзиса по-прежнему стояла перед Гау. Он решил забыть о Циру, думать только о Мзисе и работать, работать, чтобы поскорее вернуться домой. И тут ему невольно вспомнилось: "Не нужны тебе больше ни быки, ни корова, слышишь, Гау… Считай себя свободным… Только бы ты был счастлив!.." Нет, нет, он будет думать только о Мзисе и работать. И когда Циру пришло время возвращаться, он вошел в виноградник и спрятался там. "Не покажусь ей ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, а потом у меня это пройдет". Он уселся на землю и стал скручивать цигарку. Вокруг стрекотали кузнечики, засевшие в нагретой солнцем траве. Гау стукнул рукой по земле, чтобы напугать их. На мгновение они примолкли, а затем застрекотали еще громче. Гау казалось, что вся деревня, весь виноградник стрекочат, верещат, насмехаясь над тем, что он спрятался. И вдруг он увидел сквозь виноградные листья обнаженные голени девушки и подол ее платья. Это была Циру. Она стояла на дороге и глядела через забор.

— Гау! — послышался ее голос.

Не получая ответа, она подошла вплотную к забору и заглянула в виноградник.

— Гау!

Она смотрела на топор и пояс с кинжалом, оставленные Гау. В это время на дороге послышался звук чьих-то шагов. Циру повернулась и быстро ушла. Оставшись один, Гау понял, что без Циру для него нет и не будет жизни. Ему стало безразлично все, что связывало его с Мзисой, он не колебался больше, не пытался отгонять мысли о Циру. Так провел он несколько дней, то прячась от Циру и снова возвращаясь мыслью к Мзисе, то сам идя навстречу Циру, не в силах ждать ее прихода. Циру угадывала эту странную двойственность в его поведении, она настораживала ее, лишала покоя…

Каждая встреча с Циру напоминала Гау о его долге перед Мзисой, и однажды он резко сказал девушке, что больше не придет к той заводи на реке, где они каждый вечер встречались. Циру не удивилась: она как будто ждала этого.

Гау действительно не пришел ни на следующий день, ни на третий, и Циру, не имея никакого повода навестить его на работе, принесла ему полдник. А Гау убежал от нее…

Циру долго сидела одна, не сводя глаз с виноградника. Потом завернула в платок полдник и ушла домой.

Когда Гау вышел из виноградника, где он хоронился от Циру, девушки уже не было на месте. Он сам не мог сказать, как случилось, что он направился к домику Циру. Дверь в ее комнату была полуоткрыта, и в освещенной солнцем половине он сразу же увидел Циру. Она стояла на коленях на застланной ковром тахте лицом к иконе и молилась. Ее печальное, залитое слезами лицо показалось Гау еще прекраснее, чем прежде. И как только повернулся у него язык сказать ей: уходи! А Циру, обратившись к иконе, шептала:

— Если бы ты хоть немного любил меня, Гау… Мне и этого достаточно… Мне достаточно и того, что я люблю тебя… Позволь мне это, и я больше ничего не хочу от тебя, Гау… Скажи ему, святая Мария, пусть он позволит мне любить его… Больше я ни о чем тебя не прошу, пусть только позволит любить его, пресвятая Мария…

Гау хотел войти и сказать Циру, что он был не в своем уме, когда убежал от нее, но на пороге встала Мзиса с окровавленным, распухшим лицом, с обращенным на него взглядом, полным мольбы.

…Измученный внутренней борьбой и работой, Гау лежал на бурке под платаном и спал мертвым сном. Циру, хоронясь за стволом платана, долго смотрела на его озаренное луной лицо. Затем подошла и присела у его изголовья. Ее колени коснулись лица Гау, но он не пошевелился. Циру осторожно тронула рукой его руку, веки Гау затрепетали.

— Это я, Гау, — тихо проговорила девушка нежным, печальным голосом.

Гау открыл глаза, присел, взглянул на измученное, заплаканное лицо.

— Почему ты нанялся к Катран-батони, Гау?

— Я не должен был наниматься…

— Но почему ты нанялся?

— Не знаю…

— Ничего ты не знаешь, Гау… — Она держала в своей руке его тяжелую, грубую, мозолистую руку. — Пройдем туда, к реке.

Они поднялись с земли, вышли со двора в переулок, исполосованный вперемежку лунным светом и тенями тополей. Шли медленно, прижавшись друг к другу. Вот и река, она бесшумно несла свои волны. Ночь была на исходе, на травах и на песке сверкала роса. Они сели на небольшой бугор, по-прежнему соприкасаясь плечами.

— Гау… мы одни, совсем одни… посмотри на меня, Гау.

Циру обеими руками взяла руку Гау, она льнула к нему всем своим существом, но перед его взором опять стояла Мзиса, и он не отвечал, не мог ответить на порыв Циру.

— О Гау, милый… — Девушка положила руки ему на плечи и с неожиданной силой повернула к себе, Луна вышла из-за туч и бледным светом озарила ее лицо. Гау как бы впервые увидел нежную печаль ее глаз, ее запавшие щеки. Перед ним была беспомощная, покорная, примирившаяся с судьбой женщина.

— Циру!

Циру не ответила: может, и она видела Мзису, смотревшую на них с молчаливым укором.

Гау встал, за ним поднялась и Циру.

— Теперь ты уйдешь, Гау.

Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, чтобы навсегда запомнить ее лицо.

— Поцелуй меня на прощание, Гау.

Гау не сводил с Циру глаз.

— Шони!

Гау медленно двинулся к реке. На песке оставались тяжелые, глубокие следы. Гау вошел в воду. Она достигала ему до груди. Когда он вышел на тот берег, вода струйками стекала с него. И на том берегу в песке оставались тяжелые, глубокие следы. Мзиса подошла к нему, и они пошли дальше рядом — плечом к плечу.

Циру стояла и смотрела.

На Гау ничего не было, кроме мокрого архалука, — ни чохи, ни пояса с кинжалом, ни бурки. И лопаты, с которой он пришел сюда, в Лакади, тоже не было при нем.

Позади остался пологий песчаный берег. — Гау начал подниматься в гору. Он не оглядывался назад — там, на берегу, стояла Циру.

Циру стояла и смотрела неподвижными, пустыми глазами. Смотрела, как Гау поднимался в гору медленным, тяжелым шагом. Где-то в глубине ее души вырастала глухая, давящая боль. Глаза Циру заволакивало туманом.

"Что с тобой будет? — спрашивал Циру внутренний голос, но сознание ее молчало. — Что же будет теперь с тобой, Циру?.."

Гау медленно поднимался все выше в гору. Луна уже не сияла над рекой. Померкла, потемнела сверкающая поверхность воды.

"Что с тобой будет?"

Вот Циру вошла в реку. Вода достигала ей до груди. Река была темная и холодная. Циру вышла на тот берег. Шатаясь, брела она по песку, и за ней тянулись мокрые следы.

"Что с тобой будет, Циру?"

Колени подгибались.

"Что с тобой будет?"

Она опустилась на песок.

В небе гасли звезды — одна за другой. Занималась заря. Циру сидела, подогнув колени, опираясь рукой на холодный песок, и не сводила глаз с удаляющейся фигуры Гау. Медленно, тяжело поднимался он в гору. В розовом свете зари его фигура казалась неправдоподобно большой и какой-то расплывчатой.

Циру вспомнились отец и брат.

Этой же дорогой ушли они на войну в Кулеви — и не вернулись обратно. На этом берегу стояли тогда Циру и ее мать. Так же медленно, как сейчас Гау, поднимались в гору отец и брат.

"Что с нами будет?" — дрожащими губами шептала тогда мать.

Гау неотвратимо уходил все дальше и дальше.

И отец, и брат так же неотвратимо уходили все дальше и дальше.

За горой небо окрашивалось в алый цвет. На фоне алеющего неба четко вырисовывалась фигура Гау.

…Медленно поднимались в гору отец и брат. Циру и ее мать не сводили с них взгляда. Отец и брат не вернулись с войны…

Все ярче разгоралась заря. И чернее казалась гора на алеющем небе, и черная фигура уходящего Гау еще резче выделялась в красных лучах зари.

"Что с тобой будет, Циру?"

Гау приближается к вершине горы.

"Он не обернется!"

Вот он совсем близок к вершине.

Пламенем охвачен небосвод.

"Что с тобой будет, Циру?"

Гау стоит на вершине горы.

Там, на вершине, долго стояли отец и брат. Потому что внизу, на берегу реки, стояли мать и Циру. Потом отец и брат повернулись к ним спиной и начали спускаться вниз по обратному склону. Циру и ее мать остались одни.

Гау тоже долго стоит на вершине горы.

Циру стремительно встала. Если Гау повернется, он увидит Циру! Циру приподнялась на цыпочки. Если Гау повернется, он увидит Циру!

— Шони!

Долго стоит Гау на вершине.

— Шони!!

Но не обернулся Гау.

Он начал спускаться вниз.

"Что с тобой будет, Циру!"

Вот уж только до пояса виден из-за горы Гау.

Отец и брат тоже так скрывались за горой. И не вернулись обратно. Циру и мать остались одни.

Только плечи и голова Гау видны из-за горы. Потому что Циру не в силах более стоять на цыпочках. Вот уж только голова Гау видна Циру.

"Что будет с тобой?"

Циру не видит больше Гау. Потому что Циру упала на колени.

Не вернулись отец и брат.

И Гау не вернется никогда.

Циру осталась одна в целом свете.

1963

Перевод Юрия Нагибина

КИРЦЕЙ, САЛУКИ И МАХАРИЯ

Нет, Кация Дадиани не был одишским мтаваром. Кация был старшим братом мтавара, человеком с твердым характером и ясным умом. Он был в обиде на мтавара и порвал с ним всякие отношения. У него была молодая, красивая жена, много верных друзей, множество крепостных людей и большое поместье.

Кация любил землю, любил труд. Чего только не творил он на своей земле! Какие только сорта виноградных лоз, плодов, роз и других цветов не произрастали в его садах, какие только звери не водились в его заповедниках!

Еще смолоду изучил он капризы колхидской погоды. Он заранее знал, предстоит ли засушливое лето, снежная ли зима. Знал, что обильная роса предвещает хорошую погоду, что, если поутру капли росы повисают на кончиках травинок, — это к дождю…

Засучив рукава, трудился он заодно со своими крепостными, с оброчными крестьянами, с наемными работниками. Ему неведома была усталость, после тяжелой работы он чувствовал себя легко, как двадцатилетний юноша. Горная речка потому резва и прозрачна, — говаривал он бездельникам, князьям и дворянам, допоздна лежавшим на боку или проводившим все свои дни в еде да питье, — что находится в постоянном движении…

Кация и пил и ел всегда в меру. Он любил гостей и веселье, но за столом долго не засиживался. Если во время трапезы кто-либо проходил мимо его двора, он тотчас же посылал вдогонку за прохожим и усаживал его возле себя, будь то князь, дворянин, свободный или крепостной.

Он вел добрую, богобоязненную жизнь, любил книгу, читал с выбором, имел хорошее образование, владел несколькими языками, страстно любил охоту, много путешествовал. Жену свою он боготворил, но в отношении женщин был жаден и невоздержан, как все одишцы, и часто изменял ей. Но так ловко умел прятать концы, что все его увлечения так и оставались достоянием четырех глаз и четырех ушей.

Жена любила его всем сердцем, и ей даже на мысль не приходило, что Кация мог быть ей неверен. Да и то, возвращаясь от очередной возлюбленной, он всякий раз с еще большей страстностью устремлялся к жене. Из каждого своего путешествия он привозил ей щедрые подарки, а его военные и охотничьи подвиги преисполняли ее гордостью.

Он был добрым отцом и защитником своих подданных, кормил и одевал их, приходил им на помощь в трудную минуту. Он прочитал много врачебных книг, знал множество лекарств и лечебных трав, собственноручно изготовлял всевозможные снадобья и сам лечил больных.

Кация Дадиани был бесстрашным воином, его войско всегда первым встречало врагов. Когда родной земле грозила опасность, он забывал свою обиду на мтавара и становился впереди него, прикрывая его своей грудью. А в дни мира даже не упоминал его имени, не звал его к своему столу и не являлся к его застолью.

Со всеми держался он одинаково и ни для кого не обидно, будь то крепостной, свободный или князь. Ни знатный, ни простолюдин, ни друг, ни враг не обращались к нему по имени — все величали его дидпатон[22]Дадиа.

Кация обладал редким мужеством и глубокой человечностью. Он гневался на своего брата за то, что тот — одишский правитель — находился в постоянных раздорах с Имеретией, Гурией и Сванетией. Между тем одишцам не о чем было спорить или враждовать со своими соседями. Того же мнения держались и все одишцы и не раз срывали мтавару затеянные им походы, Как только одишский владетель намеревался начать войну с соседним княжеством или царством и приступал к сбору войска, все мужское население, способное держать оружие, бежало из деревень и скрывалось в лесах и чащобах.

Оставшись ни с чем, оскорбленный и взбешенный мтавар винил во всем своего брата и гневно грозил ему: не мути против меня народ, не то загубишь свою голову!

Кация ни во что не ставил угрозы брата. Он знал: никто не последует за мтаваром. Никто не поднимет меч против него, Нации, ни князь, ни дворянин, ни крепостной. Дела войны и мира решает народный разум, — отвечал Нация на угрозы мтавара. Человек может ошибиться, а народ не ошибается.

Мтавар тоже не был обижен умом, не был он лишен и здравого рассудка, но быстро забывал наставления брата. Горячий и не в меру честолюбивый, в постоянной жажде наживы, ослепленный нелепыми раздорами, он снова и снова хватался за рукоятку меча.

Добрая слава Нации Дадиани распространилась далеко. Из каких только уголков Грузии не бежали люди под защиту дидпатона Дадиа от несправедливости или угнетения! У него находили приют даже беглецы с северо-восточного Кавказа, карачаевцы, балкары, черкесы, аланы и абхазцы.

Среди этих беглецов были и братья-черкесы Кирцэй и Салуки Акаби. Черкесы и одишцы издавна дружили между собой. Предшествующий мтавар Одиши был женат на дочери прославленного черкесского царя Кашиака. Царь и мтавар часто гостили друг у друга, приезжая с большой свитой и щедрыми подарками. Оба народа вели между собой оживленную торговлю. Торговали конями: у мегрельцев было столько прекрасных коней, что хватило бы на три царства. Каждый крестьянин имел по три-четыре коня, дворянин — до ста, князь — несколько сот, а мтавар — без числа. Торговали также скотом и овцами, железом и сталью, посудой и медом, кожей и шерстью, оружием и конским снаряжением. Многие черкесы нередко укрывались в Одиши. Потому-то братья Акаби и направились к Кации Дадиани.

Кирцэй и Салуки рано осиротели. Их отец, против своей воли, участвовал в набегах на чужие земли и там погиб, мать зачахла с тоски по мужу. Не осталось у юных Кирцэя и Салуки ни единого защитника на земле и никакого имущества. Ждать от чужих милостыни они не желали и трудились с утра до ночи. Как только они возмужали, беги насильно толкнули их на путь отца: на грабежи и разбой. Но братья отворачивались от награбленного и возвращались домой пустые, как их отец. Наконец они решили бежать.

Когда Кация спросил братьев о причине их бегства с родины, Кирцэй и Салуки ответили так: "Мы бежали от зла и пришли к добру". Ответ братьев понравился Дадиани, и он оставил их у себя. "Какой вы фамилии?" — спросил он. "Мы — Акаби", — отвечали они. Кация вспомнил фамилию своего крепостного Акобиа и улыбнулся братьям: "С этих пор будьте Акобиа!"

Кирцэй не захотел менять фамилию, изменить своему роду, а Салуки встал перед Кацией на колени, низко склонил голову и поблагодарил его.

Так Кирцэй стал Акобиа невольно, а Салуки — по доброй воле.

Братья быстро усвоили мегрельские обычаи и язык, сблизились со сванами и рачинцами, имеретинами и гурийцами — со всеми беглыми мужчинами и женщинами, которые нашли приют и защиту у Кации и жили под его крышей.

Кирцэю было двадцать лет. Красивый, стройный, черноглазый и чернобровый, быстрый, как рысь, добрый, отважный, прямой, порой своевольный, острый на слово, он с первого же взгляда внушал к себе любовь.

Салуки был на два года старше брата, степенный, медлительный, замкнутый в себе тугодум, он был коренаст и некрасив. Но оба они равно любили жизнь и людей, реки и леса, горы и долины, всякое зверье и домашний скот, но более всего — коней. Оба они выросли и возмужали на конской хребтине.

Мсахуртухуцеси[23] Дата Чкониа направил братьев в горы, к пастухам. Чего могли они ждать лучшего? Они и у себя на родине пасли овец и коров, не своих, конечно, а беговских. Кирцэй и Салуки быстро усвоили те обычаи и приемы мегрельских пастухов, которые до того не были им знакомы. Вместе с тем они замешивали такой сыр-сулгуни, который был куда вкуснее мегрельского, варили такой эларджи[24], заквашивали такое мацони[25] и жарили такой шашлык из молодого барашка или козленка, что пальчики оближешь.

Когда госпожа прослышала о кулинарном искусстве братьев, она велела привести их во дворец. Отведав шашлык, изжаренный Кирцэем, сулгуни, замешанный Салуки, заквашенное ими мацони, сваренный ими эларджи, она передала их в распоряжение мзареултухуцеси[26].

Портному было приказано сшить им одежду — штаны и блузы, сапожнику — мягкие чувяки и кожаные сапоги. Им пожаловали отделанные серебром пояса с кинжалами, выделили хорошее жилище. Еды и питья было у них по горло, свободного времени — вдоволь. У себя на родине они не знали ни одного дня отдыха. Но все эти пожалованные им блага не радовали их душу. Они любили жизнь в горах, полную опасностей и тяжелого труда, любили свои стада, равно сон и бодрствование с коровами, овцами и козами, охоту на диких зверей, единоборство с ветрами и бурными потоками, которые нередко сносили даже крупный рогатый скот в овраги и пропасти. Порой приходилось и спать в седле. И все же горы звали своих сыновей…

Нет, не было братьям-черкесам покоя и радости во дворце. И решили они умолить мсахуртухуцеси вернуть их обратно в горы, и только ждали подходящего часа. Но случилось так, что в один прекрасный день оба они неожиданно отказались от своего намерения. Иная, куда более сильная страсть овладела их сердцем и разумом. Сковала их словно цепью.

Однажды, в ясный осенний день, одурев от кухонной духоты и жара, Кирцэй и Салуки отпросились у мсахуртухуцеси, чтобы погулять по саду и заповеднику, где им еще ни разу не пришлось побывать.

Тишину заповедного леса нарушали время от времени лишь крики кулика. Истомленные жарой птицы и звери попрятались в тень. Озеро, полное рыбы, лежало недвижно, рыба ушла вглубь, ее не привлекали даже солнечные лучи, игравшие на гладкой поверхности воды…

Из заповедника Кирцэй и Салуки направились в сад, где увидели множество плодовых деревьев и среди них незнакомое им лимонное дерево. Плоды этого дерева не походили ни на грушу, ни на яблоко. Кирцэй сорвал один лимон, повертел в руке, понюхал. Запах был приятный, и он решил, что таков должен быть и вкус. Но едва он надкусил плод, как лицо его исказила гримаса, и в то же мгновение где-то рядом послышался звонкий смех.

Братья быстро оглянулись. Из-за дерева вышла дворовая девушка. Одну руку она держала на поясе, а другой отбрасывала падавшие на лицо волосы, но они падали вновь и вновь, и сквозь них поблескивали ее прекрасные миндалевидные глаза, глядевшие сейчас на Кирцэя с доброй и насмешливой улыбкой.

— Что, вкусно, парень? — сказала девушка и снова засмеялась. — Уж не думал ли ты, что это груша? Лимон это, парень, ли-мон! Он кислый, кислый, как ткемали…

Оба брата ошеломленно глядели на девушку, не в силах оторвать от нее глаз. А девушка смотрела только на Кирцэя, как бы не замечая Салуки.

— Лимон не едят, парень. Лимон для вкуса кладут в чай.

— А что такое чай, девушка?

— Ха-ха!.. Он не знает даже, что такое чай!

— Не знаю, девушка, не знаю… Это что — еда или питье?

— Ха-ха!.. Да что ты так смотришь на меня, парень! Или ты девушек никогда не видал?

"Такой девушки, как ты, я и правда не видал", — подумал Кирцэй, но сказать ей это не осмелился.

— Да ты, может, немой, парень?

Девушка снова рассмеялась и откинула назад голову, отбросив волосы. Открылось ее лицо, цвета пшеницы, упругие, блестящие щеки, изогнутые, как лук, брови, белые-белые, в ровный ряд тесно уставленные зубы.

Тут братья и вовсе лишились языка.

Девушка обошла Кирцэя и стала быстро и ловко собирать лимоны и складывать их в подол платья.

Кирцэй и Салуки в невольном смущении опустили глаза.

— Госпожа-княгиня ждет меня, я тороплюсь, парень…

Набрав полный подол, девушка повернулась и побежала. Братья неотрывно смотрели ей вслед.

Она легко перепрыгивала через кусты, и при каждом прыжке ее короткое платье задиралось выше колен и ее стройные ноги сверкали на солнце. Густые, длинные волосы то взметались кверху, то рассыпались по плечам.

Когда девушка скрылась вдали, братья молча двинулись по той же дороге, избегая глядеть друг на друга. Перед их глазами все стояла эта девушка, они слышали ее веселый смех, ее звонкий насмешливый голос. Придя домой, они молча поели и легли спать, так и не сказав друг другу ни слова. У обоих была одна дума, одна радость, одним и тем же полна была душа…

Наутро Кирцэй принял решение покинуть дворец, чтобы не повстречаться случайно с девушкой, которая пленила его сердце и лишила рассудка. Он упросил мсахуртухуцеси перевести его вместе с братом в Галускари, где у дидпатона Дадиа пасся убойный скот, расположены были винные погреба, амбары и мельницы.

Мсахуртухуцеси подивился, что братья хотят здешнюю привольную жизнь поменять на беспокойный пастушеский труд, но просьбу братьев все же выполнил. Однако и там не нашел покоя Кирцэй. Не успокоился и Салуки. Днем и ночью стояла перед глазами братьев полюбившаяся им девушка. Они потеряли сон, жизнь им стала не мила, но не было случая, чтобы они сказали друг другу о девушке хоть слово.

И вот Кирцэй решил, что госпожа-княгиня, верно, опять пошлет ту девушку собирать лимоны и, улучив время, несколько раз сломя голову бегал из Галускари к памятному месту. Но всякий раз его постигала неудача. Такая же неудача постигала и Салуки. Но братья не знали, куда именно отлучается среди дня другой брат, во всяком случае они никогда не говорили об этом…

Однажды случилось, что они в одно время, притаившись в кустах и не видя друг друга, ожидали в саду прихода девушки. И вдруг оба явственно услышали стук шагов по пересохшей земле. Она!

Подбежав к одному из лимонных деревьев, девушка остановилась в нескольких шагах от обоих братьев. На ней было то же короткое платье, едва покрывавшее колени. Она внимательно огляделась, словно кого-то высматривала.

— Это она меня ищет! — с радостью решил Кирцэй.

— Уж не меня ли она ищет? — печально подумал Салуки.

И оба испугались, не услышит ли девушка их тяжелого дыхания или участившегося стука сердца. И вдруг, не сдержавшись, оба одновременно вышли из своего укрытия и ошеломленно взглянули друг на друга. А девушка, едва не вскрикнув от неожиданности, остановила взгляд свой, светившийся радостью, на Кирцэе. Она тоже с того дня потеряла покой и сон и жила надеждой, что полюбившийся ей парень еще явится к месту их первой, случайной встречи. И часто прибегала сюда, не ведая, что и Кирцэй, изо дня в день сломя голову быстрее ветра мчался сюда из Галускари, чтобы увидеться с ней.

— Ох, испугал ты меня, парень! Выскочил, словно кадж, из кустов! — сказала она с напускным упреком.

— Да и ты меня напугала, девушка.

— Неужто ты такой трус?

— А кто не испугается тебя, девушка!..

— Это почему же, парень?

— Не знаю…

— Разве я такая страшная?

— Страшная…

— Что же во мне такого страшного, парень?

— Не знаю…

— А как тебя зовут?

— Кирцэй.

— Ха-ха!.. Кирцэй?

Кирцэй кивнул, он не знал, понравилось девушке его имя или нет.

— Ха-ха!.. Кирцэй!

— Чего ты смеешься, девушка?

— Кирцэй… Кирцэй… Какое смешное имя!.. Хи-хи!..

— А тебя как звать?

— Татия зовут меня, Кирцэй.

— Татия?

— А почему ты не смеешься над моим именем, Кирцэй?

— Не знаю, Татия. Мне нравится твое имя…

А Салуки недвижно стоял в стороне, не сводя глаз с Кирцэя и девушки.

— Тебе очень идет, когда ты смеешься, Татия.

— Правда идет, Кирцэй?

— Правда…

— Ну, а тебе-то что с того, Кирцэй?

— Мне ничего, Татия.

— А что еще мне идет, Кирцэй? — кокетливо улыбнулась девушка.

— Все идет тебе, Татия.

— А все же?

— Платье идет тебе, Татия.

— А что еще?

— Волосы идут тебе, Татия.

— Волосы всем женщинам идут, Кирцэй.

— А у тебя особенные волосы, Татия… Я таких не встречал…

— Чем же у меня особенные волосы, Кирцэй?

— У тебя золотистые волосы, Татия.

— Золотые, золотистые. Ха-ха!

— Ты опять смеешься, девушка?

— Мне смешно, вот я и смеюсь, Кирцэй.

— Не надо мной ли ты смеешься, Татия?

— Над тобой, Кирцэй.

— А почему ты смеешься надо мной, Татия?

— Ну, как может нравиться мое рабочее платье, оно же изорванное!

— Твое изодранное платье лучше ста парчовых, Татия.

— Уж и скажешь, парень! А как могут нравиться мои соломенные волосы, Кирцэй?

— Не соломенные, а золотые. — Я еще не видел таких красивых волос, Татия.

— Эти волосы извели меня, Кирцэй, — девушка нетерпеливо тряхнула головой, откинув волосы и открывая свое прекрасное лицо.

— Таких глаз я еще не видел, Татия. Только в сказках слыхал я о девушке с такими глазами…

— Я не из сказки, Кирцэй, я простая девушка.

— Ты прекраснее сказочной девушки, Татия.

— Ну, а тебе-то что с того, Кирцэй?

— Мне? — растерялся Кирцэй.

— Ну да, тебе-то что?

— Я хочу добра тебе, Татия.

— А еще что, Кирцэй?

— Радости тебе, Татия.

— Меня еще Махарией[27] называют, Кирцэй.

— Теперь и я буду тебя так называть.

— Правда? Называй меня Махарией, Кирцэй.

— Махария!

— Что, Кирцэй?

— Ничего…

— А все же, что хотел ты сказать, Кирцэй?

— Ничего, Махария, право…

— Ха-ха-ха!.. Неужели ты так быстро забыл, что хотел сказать, Кирцэй?

— Ты заставишь человека забыть все на свете, Махария.

— Это почему же я все на свете могу заставить забыть человека, Кирцэй?

— Не знаю, Махария…

— А кто же знает?

— Не знаю, кто знает, Махария…

— Ну до чего же ты смешной, Кирцэй!

— Может быть, и смешной, Махария. Глядя на тебя, я самого себя забыл, Махария.

— Ты карачаевец, Кирцэй?

— Почему ты спрашиваешь об этом, Махария?

— Хочу и спрашиваю, Кирцэй! Ведь карачаевцы черные. А ты почему не черный, Кирцэй?

— Карачаевцы светлее меня, Махария.

— А почему же их называют "кара", Кирцэй?

— Потому что в Карачае небо всегда черное, в тучах, Махария.

— Ха-ха!.. А я всех карачаевцев считала черными.

— Карачаевцы белые, Махария.

— А кто же ты, Кирцэй?

— Я черкес, Махария.

— Значит, и вы, черкесы, светлые?

— Светлые, Махария.

— А… все же черкесы — особенные, Кирцэй.

— Какие же особенные, Махария?

— Особенные — да и только! Тебе кажется, что ты красивый, Кирцэй?

— Нет, не кажется, Махария.

— А может, все-таки кажется?

— Каким меня мать родила, такой и есть я, Махария!

— А красивая у тебя мать была, Кирцэй?

— Красивее тебя женщины на свете нет, Махария.

— Уж будто бы, Кирцэй? Какой же ты, право, смешной!..

— Не надо смеяться надо мной, Махария!

Так говорили они между собой, не замечая присутствия Салуки, который слушал их, словно завороженный.

— Как удалось тебе так быстро научиться мегрельскому языку, Кирцэй?

— Я очень старался, Махария, иначе я не смог бы 'говорить с тобой…

— А я поняла бы тебя и без слов, Кирцэй.

— Опять ты смеешься надо мной, Махария!

— Нет, правда, я поняла бы тебя по твоим глазам, Кирцэй.

— И я бы понял тебя по твоим глазам. Они сказали бы мне все, что хотел сказать твой язык, Махария!

— А что сказали бы тебе мои глаза, Кирцэй?

— Все сказали бы они мне, все, Махария…

— Ничего хорошего не сказала бы я тебе, Кирцэй!

— Неужели ты такая бессердечная, Махария?

— Да, Кирцэй, такая я бессердечная…

— Почему, Махария? Ведь самое имя твое: приносящая радость…

— Мало ли какие бывают имена… А черкесский язык красивый, Кирцэй?

— Красивее твоего языка нет на земле, Махария.

— Почем ты знаешь, какие еще есть языки на земле, Кирцэй?

— Я не знаю… Но ведь это твой язык, Махария.

— А знаешь, ты как-то особенно умеешь говорить, Кирцэй…

— Это только с тобой, Махария…

— Я же ничего хорошего не сказала тебе, Кирцэй.

— Ты большую радость принесла мне, Махария.

— Какую же радость?

— Такой радости хватило бы на десять, на сто человек, на целое войско, Махария!

— Ну, уж и скажешь ты! Почему же я не рада тебе, Кирцэй?

— Не знаю, Махария, — грустно отозвался Кирцэй. — Может быть, мегрельским девушкам не нравятся черкесы…

— Может быть, Кирцэй.

— Почему же, Махария?

— Потому что не нравятся, Кирцэй.

— Уж не потому ли, что я крепостной, Махария?

— Я тоже крепостная, Кирцэй…

— Ты другая, Махария. Ты — приносящая радость, Махария.

— Чья же я радость, Кирцэй? И кто — моя радость?

— Откуда мне знать, Махария?

— Ничего-то ты не знаешь, Кирцэй, ничего не видишь!

— А ты скажи мне, Махария!

— Ха-ха!.. Мамина я радость, Кирцэй.

— А еще чья?

— Папина, Кирцэй.

— А еще?

— Одного вихрастого парня, Кирцэй. И он моя радость…

— Махария!

— Что, Кирцэй? Чего ты хочешь, Кирцэй?

— Я хочу радости, Махария, любви.

— Много же ты хочешь, Кирцэй.

— Махария!

— Что, Кирцэй? Что ты так смотришь на меня?

— А как же мне не смотреть на тебя, Махария?

— Не смотри на меня так, Кирцэй!

— А как же мне смотреть на тебя, Махария?

— Почем я знаю?..

— Махария!

— Чего ты хочешь, Кирцэй?

— Тебя я хочу, Махария.

— Замолчи, Кирцэй! Не смей говорить мне такие слова…

— Но почему? Разве это так дурно, что я люблю тебя? Ты свела меня с ума, Махария.

— Не надо говорить так, Кирцэй… До каких же пор будем мы так стоять с тобой здесь, парень? И чего я тут время теряю?

— Не уходи, Махария!

— Скажи же мне, чего тебе надо, Кирцэй?

— Твоей любви мне надо, Махария.

— Похоже, ты и впрямь сошел с ума, Кирцэй. Тебя следует на цепь посадить. Пойду-ка я и принесу цепь…

Девушка повернулась и ушла, Кирцэй пошел за нею. Сначала она шла медленно, поминутно оглядываясь, затем вдруг сорвалась с места и побежала, ловко перепрыгивая через кусты. Кирцэй помчался вслед за ней…

А Салуки все стоял на том же месте и следил за ними взглядом, пока они не исчезли вдали…

Теперь Махария что ни день приходила к лимонному дереву. Завидев Кирцэя, она, будто в испуге, поворачивалась и убегала с быстротой ветра, и Кирцэю ни разу не удалось догнать ее…

Так продолжалось с неделю, но однажды, словно надев соколиные крылья, Кирцэй догнал девушку, ухватил за подол ветхого платья, и в руке его остался обрывок подола.

— Что ты наделал, Кирцэй! — в притворном ужасе воскликнула девушка.

— Я порвал твое платье, Махария, — сокрушенно отозвался Кирцэй.

— Ну и что за беда, не надо так огорчаться, Кирцэй, — пожалев парня, сказала девушка с такой доброй, милой улыбкой, что Кирцэя словно охватило пламенем. — О платье я совсем не тужу, но как мне явиться во дворец в таком виде? — и она прикрыла ладонью чуть обнажившееся бедро. — Не смотри на меня так, Кирцэй!

— Я не смотрю на тебя, Махария.

— Нет, смотришь, Кирцэй, — смеялась девушка. — Отверни лицо в сторону, а не то я снова убегу.

— А я опять догоню тебя, Махария.

— А ведь это я научила тебя бегать, Кирцэй!

— Да, это ты научила меня, Махария.

— И прыгать я тебя научила!

— И прыгать ты меня научила, Махария…

— Теперь ты можешь быть гончей у дидпатона Дадиа.

— Могу, Махария, — рассмеялся Кирцэй.

— Ха-ха!.. Кирцэй — гончая!

Из кустов выскочила козуля, увидела их, испуганно прянула в сторону и тотчас же скрылась.

— Лови, лови козулю, Кирцэй-гончая!

Едва Махария успела сказать это, как из кустов выскочил самец козули и бросился вслед за самкой.

— Лови же, скорей лови козулю, Кирцэй-гончая!..

— У нее и без меня нашелся ловец, — засмеялся Кирцэй. — А у меня есть своя козуля… и я уже поймал ее, Махария.

— Неужели поймал? С одного прыжка не ловят, Кирцэй!

Махария гордым движением откинула голову, грудь ее выдалась вперед, и Кирцэй с трудом удержался, чтобы не прижать девушку к своей груди, не впиться в полураскрытые, красные, как земляника, губы.

— И все-таки я уже поймал мою козулю, Махария.

— Нет, не поймал ты свою козулю, Кирцэй. Дидпатон Дадиа никому не позволит ловить своих козуль в заповеднике.

Случилось так, что Кация в это время прогуливался в своем саду, услышал их голоса, остановился, отвел ветки куста и увидел стоявших неподалеку Кирцэя и Махарию.

— Я и сам боюсь, что дидпатон Дадиа не позволит мне завладеть козулей из своего заповедника, Махария, — печально сказал Кирцэй.

— Что же делать, Кирцэй? — дрожащим голосом отозвалась Махария.

— Не знаю, право, не знаю, Махария…

— А чего тут знать, Кирцэй, — отбросив страх, сказала Махария, и ее прекрасные глаза загорелись, как солнце. — Похитить у дидпатона Дадиа должен ты свою козулю, Кирцэй.

— Посмею ли я так оскорбить дидпатона Дадиа, Махария?

— Будь я парнем, я сказала бы тебе, как поступить, Кирцэй.

Кация с отеческим чувством смотрел из-за кустов на девушку и парня и подивился: почему до сих пор не видел этой красивой девушки?

Махария словно учуяла, что кто-то на нее смотрит, и опять стыдливо прикрыла чуть обнаженное бедро рукой. Кация опустил ветку и продолжал свой путь. Нет, не посмею я так оскорбить дидпатона Дадиа? Славный парень этот черкес! Кация удовлетворенно улыбнулся. Да и девушка хорошая, смелая! Он не знал ни имени ее, ни фамилии, ведь во дворце столько дворовых женщин и девушек! Как они подходят друг к другу, словно друг для друга созданы! Похить у дидпатона Дадиа свою козулю, парень… Молодец девчонка! Вернувшись во дворец, Кация тут же захотел узнать, кто эта девушка, чья она дочь, что делает во дворце, под чьим началом служит. Он вызвал няньку, описал ей девушку, сказал, что зовут ее Махарией.

— Ее зовут Татия, дидпатон Дадиа. Дочь Какутиа Какулиа. Зовут ее и Махарией. Такая трудолюбивая, добрая, живая девушка, у нее в руках все так и горит.

— Сегодня же выдай ей новое платье. На ней порванная одежда. Жалко девушку, такая пригожая…

— И верно, жалко, дидпатон Дадиа, — улыбнулась нянька. — Положим, в обиду не даст себя. Но делу предана. Без дела ее не увидишь.

На следующий день Кация приказал мсахуртухуцеси перевести Кирцэя и Салуки из Галускари обратно во дворец. Их назначили в помощь мсахуртухуцеси. Вскоре Кация еще более приблизил к себе братьев. Их приставили к абхазцу-сокольничему, они натаскивали ястребов, соколов и собак, Кация брал их с собой на охоту и на рыбную ловлю, назначал виночерпиями на пиру.

Кация всегда вставал на рассвете. На обширном дворе он тренировался сам и тренировал своих сыновей. Они метали копья, стрелы, хлестали бичом, прыгали через широкий ров, через высокий забор; сидя на коне без узды, рубили мечом попеременно слева и справа толстые связки прутьев, насаженные на копья, с громким кличем "Гей вара", — "Встречай меня, турок!"

Кирцэй и Салуки с восторгом смотрели на эти тренировки дидпатона Дадиа. Колья с насаженными на них связками прутьев стояли близко друг к другу, и от всадника требовалась немалая сноровка, чтобы с быстро летящего коня после одной разрубки успеть снова взмахнуть мечом и рассечь следующую связку. Ни один прут не выпадал при этом из падавшей на землю связки. Так бритва рассекает нить. Сын Кации с одинаковой силой и ловкостью владел обеими руками. Каждое упражнение, каждый прием выполнял он, сидя в седле. Метал копья, стрелы, с седла же рубил секирой, мечом, спускался по крутому, как стена, склону.

Одишцы сражались с врагами только в конном строю. Пешего боя они не признавали. И всадник и конь долго и упорно тренировались для войны, и потому одишцы всегда побеждали врагов. С детства изучали они воинское искусство. Едва мальчик мог удержать в руке мяч, как отец начинал тренировать его и брал с собой на войну — еще незрелого, но уже обученного искусству боя. Вместе с отцом или дедом мальчик переплывал широкие и бурные реки, переправлялся через непроходимые болота, переносил жару и холод, голод и жажду.

Так рос и закалялся сам Кация с детских лет, так растил и закалял он своих сыновей. Как только рождался у него сын, еще грудным ребенком отдавал он его кормилице и до десяти лет оставлял в семье крепостного крестьянина, где господский ребенок во всем делил долю крепостной семьи.

Дворяне, свободные и крепостные всегда были готовы к встрече с врагом. В поместье дидпатона Дадиа не было ни одного крестьянина, который хоть раз в месяц не тренировался бы для боя, не имел бы боевого коня, оружия и доспехов, не держал бы постоянно наготове запаса еды, телегу, упряжку и лошадь.

И знатные, и простолюдины равно стремились идти в бой с добрым конем и удобным седлом, с исправным оружием и в славных доспехах. Вслед за войском гнали коров, быков, овец и коз, везли копченую рыбу, вяленое мясо, сыры, чурчхелы, сушеные фрукты, вино, рыбу, муку, посуду и даже тонэ[28] для того, чтобы каждый день выпекать свежий хлеб, котлы, чтобы варить мамалыгу, сковороды, чтобы выпекать лепешки с сыром. Перед боем, который сулил смерть или победу, полагалось сытно покушать и выпить. Славная смерть в бою приравнивалась к победе, и потому воины не боялись смерти.

Перед тем, как отправиться на войну, каждый стремился показать себя с наилучшей стороны перед родными, знакомыми и даже незнакомыми, устроить самый веселый пир, покрасоваться в нарядной одежде, лучших доспехах, на лучшем коне; воины зазывали друг друга в гости, делали друг другу подарки, каждый по своим достаткам — князь, дворянин, свободный и крепостной. Ночи они и на войне проводили, в пирах: ночью не сражались, доверяя врагу, да враг никогда и не осмелился бы вступить в ночной бой.

Мтавар обязывал во время войны каждую крестьянскую семью выставлять одного мужчину, Кация — двоих. Обычно именно его войско увенчивало войну победой.

Тренировался Кация на кабардинском коне, но раз в месяц он усаживался на Арабию. Коню было три года, он был чистой арабской породы. Кация за бешеные деньги купил его у купца-турка. Смольно-черная короткая шерсть коня ослепительно сверкала, еще более черная грива рассыпалась по длинной шее, поджарые, как у гончей, бока, высокие, тонкие ноги, маленькие, чутко настороженные уши, умные, выразительные глаза. Был он чрезмерно горяч, а порой и зол. Кроме главного конюшего Атанаса Аланиа, никого не подпускал к себе, кроме Кации, никому не давал садиться на себя. Держали его в отдельной конюшне: не мог ужиться с другими конями…

Когда Атанас выводил Арабию на тренировку, все во дворце — и стар и млад — высыпали во двор. Удивительно покорным своему хозяину, послушным и доверчивым был этот строптивый жеребец. Завидев Кацию, конь издавал такое радостное, такое громкое ржание, будто оно исходило от доброй сотни жеребцов. Когда Арабия вставал на дыбы, его пугались и люди, и звери, а главный конюший, низкорослый, но крепкий, коренастый человек, державший жеребца за узду, отрывался от земли…

Кирцэй и Салуки, еще не видевшие знаменитого жеребца, сгорали от нетерпения в ожидании, когда выведут его на двор для дидпатона Дадиа. А каких только пород коней они не знали и не объезжали! Что же представляет собой этот Арабия, которого им так выхваливали?! И вот их желание увидеть этого редкостного коня наконец исполнилось, когда к Кации прибыл в гости дядя владетельного князя Сванетии Таби Дадешкелиани с супругой и большой свитой.

Между одишским и сванетским мтаварами были нелады по поводу общей границы. Одишский владетельный князь много раз намеревался силой отнять у сванов спорную землю, но войско его должно было проходить через владения Кации. А он знал, что брат не пропустит его через свою землю, не позволит воевать с соседом, и упрямый, беспокойный мтавар поневоле сдерживал свой воинственный пыл.

Кация и Таби много раз пытались примирить мтаваров, но повелитель Одиши отказался выслушивать их увещания и советы. Вот почему рознь и вражда между братьями все обострялась, что причиняло немалый вред обоим княжествам. А тут еще случилось, что прибывшие для торговли в селение Джвари сваны под пьяную руку убили одного мегрельского крепостного. Это событие совсем лишило ума одишского мтавара, и он приказал не впускать более в Одиши ни одного свана. Сваны были теперь лишены возможности и привозить свой товар на базар в Одиши, и вывозить из Одиши крайне нужные им товары. Вот тогда-то они и обратились за посредничеством к Таби Дадешкелиани.

Таби и Кация решили еще раз попытаться примирить обоих мтаваров. Дидпатон Дадиа держал в большой тайне цель прибытия Таби Дадешкелиани. И хозяин, и гость опасались, чтобы противники примирения мтаваров, гревшие руки на их вражде и раздорах, не разгадали их замысла и не помешали им в их добром намерении. Поэтому они распространили слух, что Дадешкелиани прибыл на землю Кации для того, чтобы посмотреть его прославленного жеребца Арабию.

Сванский князь был таким же страстным любителем породистых коней, как Кация. Каких только скакунов не было в его конюшнях! Ради хорошего коня он готов был отдать все свое золото, не пожалел бы и самой души. У него было больше табунов, чем стад овец, коз и крупного скота…

Таби Дадешкелиани был высокий, плотный, широкоплечий человек средних лет, гордого и надменного вида. Курчавые, густые волосы его были откинуты назад, открывая непомерную высоту его и без того высокого лба. Он был одет в чоху серого цвета, украшенную позолоченными газырями и галуном, подпоясан отделанным золотом поясом.

Оба вельможи сидели на балконе со своими женами и детьми, там же находились и другие гости, приглашенные соседние князья. В ожидании, когда выведут Арабию, на дворе толпились дворцовые слуги, пекари, повара, оружейники. Кирцэй и Салуки стояли рядом, не отводя глаз от конюшни, откуда главный конюший должен был вывести Арабию. А позади них стояла Махария, гордая своим новым платьем и блиставшая красотой.

И вот, наконец, Атанас Аланиа вывел во двор жеребца. Спина Арабия была покрыта попоной из шкуры леопарда. Четыре лапы леопарда свисали по его бокам, хвост лежал на крупе.

— Вот он, красавец… — прошептал Кирцэй и в восторге толкнул Салуки локтем. Он не знал, что позади стоит Махария, иначе даже и не посмотрел бы на коня.

Не знал этого и Салуки. Но Махария не смотрела на коня, все ее внимание было поглощено Кирцэем. Ведь Кирцэй еще не видел ее в новом платье. Если бы хоть раз повернул голову, думала Махария, с трудом сдерживая волнение.

Арабия, видно, был не в духе. Главный конюший обеими руками натягивал узду, с трудом сдерживая животное. Конь то фыркал, то рычал, то бил сильными ногами о землю, и его взлохмаченная грива свидетельствовала о снедавшем его беспокойстве.

Таби Дадешкелиани в волнении перегнулся через перила, перегнулась и его супруга Мариам, сестра имеретинского царя. И муж, и жена были явно поражены красотой коня.

Кация сразу приметил, что конь сегодня не в духе. Приметили это и его сыновья, и госпожа княгиня. А жеребец все сильнее рвался из рук, и Атанас Аланиа уже с трудом сдерживал его. Кирцэй, не отводивший глаз от жеребца, вдруг понял, что главный конюший уже не в силах подчинить себе коня. Вот Арабия грозно заржал, сильно вздернул голову, поднялся на дыбы и вырвал узду из рук Атанаса Аланиа. Главный конюший споткнулся, не сумел удержаться на ногах и упал. Жеребец чуть повернулся, взглянул на поверженного конюшего, оглушительно заржал, грозно напрягся и, словно камень, пущенный из пращи, кинулся вперед, в тот конец двора, где стояли Кирцэй и Салуки и позади них Махария. Устрашенные видом коня, слуги вмиг разбежались. Убежала и Махария, только Кирцэй и Салуки не тронулись с места. Махария, чуть отбежав, повернулась и в ужасе смотрела, с какой головокружительной быстротой приближался жеребец к братьям-черкесам. Махария пронзительно вскрикнула и закрыла лицо руками. Но Кирцэй быстрым движением ухватил обезумевшего жеребца за узду, закинул узду ему на шею и вспрыгнул на спину.

Весь двор облегченно вздохнул.

Стоявшие на верху лестницы Кация Дадиани и Таби Дадешкелиани тоже перевели дыхание. Кация сразу же услышал пронзительный крик Махарии, увидел, как она стоит, закрыв лицо руками и застыв от страха, и направился к лестнице. За ним последовал Таби Дадешкелиани. Но тут они увидели, как Кирцэй вскочил на спину коня, и остановились.

Конь совсем обезумел, пытаясь сбросить всадника, но Кирцэй словно клещами сжал ногами брюхо коня, прильнул к его шее, склонил голову к его уху. Знай, мол, Арабия, это я — Кирцэй Акаби, и с такой силой скрутил ему шею, что конь невольно прижал голову к груди и мгновенно сдался, подчинился руке всадника и уже не пытался вырваться, он прыгал на одном месте и бил копытами землю. Кирцэй ласково похлопал его ладонью по шее, потом повернул к дворцу и повел рысью.

Дадиани и Дадешкелиани и все находившиеся на веранде с восторгом смотрели, как красиво Кирцэй вел коня. Черкес остановил Арабия у самой лестницы, спрыгнул на землю и, держа узду в левой руке, стал как вкопанный и снял с себя шапку.

— Это не конь, а каджи, дидпатон Дадиа, — сказал он, затем приветствовал Таби Дадешкелиани и добавил: — Хороший каджи, патони.

— Ты, оказывается, куда больший каджи, чем этот конь, парень, — сказал Таби Дадешкелиани, вынул из чохи газырь с золотой верхушкой и перебросил Кирцэю.

Кирцэй поймал газырь на лету.

— Не достоин я этого, патони.

А Кация смотрел на робко подошедшую Махарию. Испуганная девушка показалась ему сейчас еще более прекрасной, чем тогда, в саду. Затем он повернулся к Кирцэю:

— Ты достоин, парень, достоин, — сказал он с доброй улыбкой.

Кация Дадиани и Таби Дадешкелиани, медленно прогуливаясь по садовой аллее, беседовали о положении дел. Кация был обеспокоен поведением брата и поделился своей тревогой с Таби. Согласились на том, что нужно подождать более подходящего времени и еще раз сделать попытку усмирить беспутного и воинственного мтавара…

Стоял спокойный, ясный вечер, пронизанный одурманивающими ароматами зрелой одишской осени. Густо порыжевшие деревья пестрели плодами самой различной окраски. Агатом и янтарем сверкали виноградные лозы. В ветвях деревьев пели соловьи. Так прекрасен был этот соловьиный щебет, что Кация и Таби Дадешкелиани невольно остановились.

Вдруг из-за кустов они услышали чьи-то голоса.

Кация Дадиани сразу же признал: это были голоса Махарии и Кирцэя. Он отвел ветку: Кирцэй и Махария снова стояли вдвоем у того же лимонного дерева.

— Счастливее нас нет никого на свете, Махария…

Кация Дадиани кивнул своему другу и, как заговорщик, приложил палец к губам.

— Соловьи счастливее нас, Кирцэй.

— Почему соловьи счастливее нас, Махария?

— Соловьи свободны, у них нет патони…

— И все же счастливее нас нет сейчас в мире человека, Махария.

— Почему это — нет счастливее, Кирцэй?

— Не знаю, Махария, а только счастливее меня нет человека на свете.

— И счастливее меня нет, Кирцэй, — тихо сказала Махария и вдруг разрыдалась.

— Что ты, что с тобой, Махария?! — испугался Кирцэй.

— Слыханное ли дело — счастье двух крепостных… — сквозь слезы прошептала Махария.

Кация Дадиани и Таби Дадешкелиани переглянулись.

— И все же любовь — это счастье, Махария.

— Правда, Кирцэй, — Махария отерла слезы, — любовь все же счастье.

— Если любишь, то и трудиться легко, и страдать легко. Разве не так, Махария?

— Ты снял камень с моего сердца, Кирцэй.

— В тоске по тебе я потерял сон, ты, словно свеча, стояла перед моими глазами, Махария.

— Правда, Кирцэй? Я тебе сон расстроила? — улыбнулась девушка. — А сердце я тебе не разбила?

— Сначала разбила, а потом исцелила, Махария.

— Как хорошо ты умеешь говорить, Кирцэй! По правде, и я не спала, Кирцэй, и ты стоял, как свеча, перед моими глазами…

— Махария!

— Что, Кирцэй?

— Тебе очень идет твое новое платье, Махария!

— Правда идет, Кирцэй?

— Очень, очень идет…

— Очень, Кирцэй?

— Все тебе идет, Махария, — и Кирцэй обвил рукой талию девушки.

— Ты с ума сошел, Кирцэй! — рассердилась Махария, но не противилась, открывая свое прекрасное лицо.

Кирцэй и второй рукой охватил талию девушки.

Таби Дадешкелиани провел пальцами по усам.

Кация Дадиани улыбнулся, глядя на друга.

— Ты совсем с ума сошел, Кирцэй! — тихо прошептала Махария. — Не трогай меня, Кирцэй!..

Кация Дадиани отпустил ветку. Друзья повернулись и ушли.

Некоторое время они шли молча.

— Да, для счастья, и верно, достаточно любви, — нарушил молчание Кация Дадиани.

— Это так, дорогой Кация, — отозвался Таби Дадешкелиани, и весь остальной путь до дворца они прошли в молчании: каждый думал о своем.

Таби Дадешкелиани и его супруга Мариани провели в гостях около недели. Накануне отъезда гостей Кация устроил большое пиршество. Множество князей и дворян были званы из разных уголков Одиши. Прибыли Чи-ковани, Липартиани, Джаиани, Пагава, Чхетиа, Бедна, а за ними следовали со своими дворовыми пешие азнауры Начкебиа и Кобахиа, Дгебиа и Габуниа. Из Имеретии — Абашидзе и Агиашвили, из Абхазети — Чачба и Эмхвари, из Гурии — Накашидзе и Тавдгиридзе, из Рачи и Лечхуми — Эристави и Цулукидзе. Прибыли священники и епископы, прославленные певцы, чонгуристы, танцоры, джигиты и борцы, сокольничие с ястребами и соколами, с гончими и ищейками.

Кация этим пиршеством хотел показать мтавару и его единомышленникам пример дружбы к сванетскому мтавару и к сванам.

Когда мтавар узнал о предстоящем пиршестве, его охватила ярость. Это значило, что с ним порывает не только брат, но и все те князья и дворяне, которые сядут за стол, накрытый в честь Таби Дадешкелиани. Мтавар срочно созвал на совет вазиров и других чиновников княжества и своих придворных. Он решил во время пира напасть на брата, захватить Таби Дадешкелиани и его супругу, разорить землю брата и его усадьбу, навсегда смирить и открыть себе дорогу к Сванетии.

Ни один разумный вазир и придворный не поддержал мтавара. За исключением некоторых коварных людей, желавших зла мтавару, почти все они восстали против его безумного замысла, осуществление которого еще более обострило бы отношения между двумя княжествами, подорвали бы и без того пошатнувшийся трон мтавара.

Мтавар хорошо понимал намерения своих тайных врагов и действовал обычно вопреки их советам. Он и на этот раз не прислушался к ним. Он сумел обуздать себя, смирить свой гнев, умерить свою злобу на брата и его сторонников.

Гости с утра начали прибывать во дворец Дадиани. В больших котлах уже варилось говяжье мясо и козлятина, мамалыга с сыром и без сыра, жарились каплуны и куры, индейки и цесарки, шашлыки из мяса мелкого и крупного скота, на длинных, крупных шампурах зажаривались целые олени, лани и серны, телята и овцы, на маленьких шампурах — поросята и фазаны. Готовились всевозможные приправы, выпекались кукурузные лепешки и хлеб.

В чистом утреннем воздухе стоял острый запах множества самых различных блюд, приправ, хлебов, кукурузных лепешек, хачапури и мамалыги. Завтрак был накрыт в нескольких комнатах. Прибывшим предлагали сначала помыть руки, а затем вели их к столу.

Главный пиршественный стол был накрыт перед дворцом в обширном шатре. Гости все прибывали и прибывали. Вот прибыли имеретины, абхазцы, гурийцы, рачинцы, лечхумцы — князья и дворяне на конях, дворовые — пешими. Эти несчастные несли на своих спинах все то, что могло понадобиться их господам в дороге и на предстоящей охоте. Конюшие, домашняя прислуга, оброчные и крепостные крестьяне в беспорядке теснились на обширном дворе.

Кация успевал каждого встретить, каждому пожать руку, сказать доброе слово. Ни один гость не остался без внимания, без привета, без завтрака.

Покончив с завтраком, гости разошлись по саду и заповеднику. Иные направились в лес. Перед ними шли егери и сокольничие с ястребами и соколами, гончими и ищейками. Слышался лай, тявканье, свист, оклики, трепыхание, пыхтение и мычание зверей, писк и пронзительные крики птиц.

Во время таких пиршеств Кация никому не возбранял охотиться в заповедном лесу на зверей и птиц, ловить морскую и речную рыбу в бассейнах и каналах: осетров, лососей, кефаль, карпов, форелей.

Но больше всего поражали гостей невиданные чужестранные деревья и кусты, цветы и плодовые деревья различных пород. Тут зрели лимоны, апельсины, бананы, оливки и даже ананасы.

После обеда, длившегося несколько часов, играли в конскую лапту, затем начались конные состязания. Ни один конь, принадлежавший гостям, не вызвал такого восхищения, как Арабия. Жеребец будто почувствовал всеобщий восторг и так красовался, так был послушен, что даже "оконфуженный" им Атанас Аланиа не мог скрыть своей радости.

Показали свое искусство славившиеся по всей Грузии обученные абхазцами ястребы и соколы. И действительно, в этом абхазцы не имели себе равных. Они пускали в небо перепелов, горлиц, голубей, затем, вслед им, ястребов и соколов. Слышался предсмертный писк настигнутых птиц, восторженные одобрительные возгласы зрителей.

Потом вышли несравненные борцы Эсебуа и их противники Гардава, с давних пор соперничающие между собой, но, как и всегда, победителями вышли Эсебуа. За борьбой последовала стрельба по мишеням, после стрельбы зазвучали пандури, песни и пляски не прекращались до рассвета…

Стемнело, дворец озарился светом факелов, в комнатах и в шатре зажгли огромные лучины. Перед началом пира Кация спросил Таби Дадешкелиани: какое вино пожелает он на сегодня для гостей? Сван не очень-то разбирался в винах и назвал первое, какое пришло ему в голову. Хорошо бы "качичи"! Кация не любил качи-чи, считал его недостойным своего стола, да в его винном погребе, и не было достаточного количества качичи. И он тут же приказал мегвинетухуцеси[29] послать за ним человека в Галускари.

Подошло время звать гостей к столу, и Кация подумал: беда, если не успеют привезти "качичи". Мегвинетухуцеси предупредил Кирцэя и Салуки, чтобы они, пока не привезут "качичи", наполняли роги только Дадешкелиани, Абашидзе, Агиашвили, Чачба, Эмхвари, Накашидзе, Тавдгиридзе, Эристави, Цулукидзе и их свите.

Гости поздравили хозяина с избранием его тамадой.

Кирцэй и Салуки наполняли чаши вином "качичи" только сванам, имеретинам, абхазцам, гурийцам, рачинцам и лечхумцам, а одишцам подавали неполные чаши, но делали это так ловко, с такой быстротой поднимали чаши кверху, поднося их гостям, что даже опытный глаз местумретухуцеси[30] не мог бы ничего приметить.

Кирцэй и Салуки вертелись юлой. На них были надеты специально сшитые архалуки и чувяки, кожаные чулки, украшенные серебром пояса, волосы были красиво зачесаны набок, щеки чисто выбриты. Братья сразу же обращали на себя внимание своим изяществом, проворством и вежливостью.

Хотя цель прибытия Таби Дадешкелиани не была достигнута, но все же он был в отличном настроении. Он радовался тому, что Кация оказал ему большую честь, пригласив для его проводов столько князей. Среди гостей он видел многих близких и друзей. Он шутил, смеялся, много ел и пил, налегал на все блюда, произносил длинные тосты, пел высоким голосом и других побуждал петь.

Все были хорошо настроены, между одишцами и гостями то и дело роги переходили за рогами. Но вот беда: слуги, посланные за "качичи", запаздывали, а менять вино было не положено…

Кация был в тревоге. Если бы гости заметили, что одишцы пьют неполные роги, они бы схватились за кинжалы, "кражу" вина не прощали даже родному сыну. Обычаи грузинского стола были незыблемы.

Десять виночерпиев не сумели бы с такой быстротой разливать вино и подавать его стольким гостям, как это делали Кирцэй и Салуки. После того, как Кирцэй поднес Таби Дадешкелиани первый рог, в голове свана то и дело возникали слова, сказанные черкесом: если любишь, то и крепостным легко быть, и трудиться легко, и страдать легко. Теперь парень нравился ему еще больше, ко всеобщему удивлению, он попросил тамаду поднять тост за здоровье Кирцэя.

А ведь еще не было выпито за здоровье самого Таби Дадешкелиани, в честь которого устроен был этот пир, не выпито было за Абашидзе, Агиашвили, Чачба, Эмхвари, Накашидзе, Тавдгиридзе, Эристави, Цулукидзе, и как же мог он предложить тамаде выпить за здоровье крепостного! В сердце своем он и рассердился за это на сванетского князя, обычной воспитанности которого позавидовали бы многие князья. Ни одишцы, ни имеретины, ни абхазцы, ни гурийцы, ни рачинцы и ни лечхумцы не простили бы другому такого оскорбительного поведения, но из уважения к Кации они сдержали свой гнев.

Кация понимал, что гости сдержали себя лишь из уважения к нему, знал он также, что побудило Дадешкелиани сделать это странное предложение: выпить за здоровье крепостного. Побуждаемый теми же чувствами, что и его друг Таби, он принял рог из рук пораженного и смущенного Кирцэя, выпил за его здоровье, а затем обратился с "аллаверди" к Дадешкелиани.

Но ни одишцы, ни имеретинцы, ни сваны, ни абхазцы, ни гурийцы, ни рачинцы, ни лечхумцы не последовали примеру хозяина.

За столом воцарилось натянутое молчание.

Дадешкелиани оглядел гостей, его лицо гневно вспыхнуло. Он как бы выбирал, кому протянуть свой опустевший рог, но если тот, к кому он обратится с аллаверди, не примет рога, это явится для него тягчайшим оскорблением, и знатный сван не потерпит этого. Кирцэй почувствовал, что дело не обойдется без кровопролития, он выпрямился в почтительной позе перед Дадиани и Дадешкелиани, принял рог и обратился к ним с благодарственным словом:

— Дидпатон Дадиа, один из твоих крепостных и твой хизан[31], я не был достоин здравицы. Но твой знатный гость и твое великодушное сердце так пожелали, — Кирцэй волновался, но не давал этого заметить и высоко держал рог. — Дидпатон Дадиа, как полон этот рог, пусть так полнится твоя семья, множится твое потомство и род твой, пусть жизнь твоя будет полна радости, пока сверху над нами небо, а внизу ноги наши стоят на земле…

Кация Дадиани обомлел: он-то знал, что рог, который держал в руках его крепостной, далеко не полон.

Знали это и одишцы, они тревожно зашептались, переглянулись: выходит, крепостной проклял своего хозяина…

— Кирцэй, — прервал его Кация, — я знаю, что в сердце своем ты не желаешь мне зла. Видно, бес попутал тебя, но бог тебя не услышит.

— Нет, дидпатон Дадиа, — смело возразил Кирцэй, — бес меня не попутал. Я молю господа, чтобы он услышал то, чего я тебе желаю от всей души, — и при этих словах он опустил книзу свой полный до краев рог.

Кация весело рассмеялся, облегченно вздохнула и госпожа княгиня.

Сваны, имеретины, абхазцы, гурийцы, рачинцы и лечхумцы не поняли, что произошло, почему пробежал шепот среди одишцев после благодарственного слова виночерпия, почему они тревожно переглянулись, почему сказал своему крепостному Кация Дадиани: видно, бес попутал тебя, Кирцэй! Могло ли прийти им на ум, что одишцы пили из неполных чаш и рогов и ошиблись, полагая, что и крепостной с неполным рогом в руке возгласил здравие их господина.

— Кирцэй, — сказал Кация Дадиани, и голос его прозвучал на весь шатер, — с этого дня я дарую тебе и брату свободу.

И опять никто, кроме Дадешкелиани, не понял, почему жаловал Дадиани свободу двум своим крепостным. Кирцэй невольно привстал на носки. Сейчас, когда он был окрылен радостью, мир казался ему прекрасным и жизнь бесконечной.

Подошел Салуки и стал рядом с ним, низко опустив голову.

— Что, Салуки?! Ты не хочешь свободы?! — удивленно воскликнул Кация.

Салуки поднял голову.

— Не хочу, дидпатон Дадиа, я горжусь быть твоим крепостным. Я предпочитаю сидеть на твоей скамье, чем быть свободным, но сидеть на бревне.

Кирцэй не верил своим ушам.

Дадиани насмешливо улыбнулся.

— Дидпатон Дадиа, — прервал молчание Кирцэй. — Видимо, Салуки спутал названия скамьи и бревна, иначе разве мог бы он отказаться от свободы?!

Салуки недовольно взглянул на брата.

— Нет, дидпатон Дадиа, — сказал он, — Салуки ничего не спутал. Я горжусь быть твоим крепостным и повторяю: сидеть на твоей скамье для меня лучше, чем быть свободным, но сидеть на бревне…

Потомки Салуки тоже остались крепостными. Они и по сей день покорно служат чужим и едят свой хлеб из чужих рук.

Потомство Кирцэя осталось свободным. И по сегодня полны они радости, живут окрыленно, мир кажется им прекрасным и жизнь бесконечной…

1970

Перевод Юрия Нагибина и С.Серебрякова

РЯДОВОЙ РЯШЕНЦЕВ

К полудню все замирало — обессилев, останавливался на бегу ветерок, обомлев от зноя, притихала листва на деревьях и виноградных лозах, никла к земле опаленная трава. В то памятное лето 1857 года в Одиши стояла необыкновенная жара. Но не она опустошила многолюдные, оживленные прежде селения в горах и долинах Одиши — весь народ ушел под знамена Уту Микава. Весь подъяремный крепостной люд снялся с места, весь — от мала до велика. Голоса человеческого не услышишь нынче на опустевших деревенских улицах, дыма очажного не увидишь над заброшенными домами и пацхами, и лишь изредка в мертвой, неподвижной тишине послышится мычание забытой, давно недоенной коровы, или тоненько заблеет в чьем-то загоне подыхающий от жажды козленок, или пронзительно закричит быстро одичавшая кошка, а то вдруг среди бела дня начнут тревожно перекликаться хриплыми голосами петухи. В Одиши тогда опустели не только крестьянские хижины и пацхи, но и господские хоромы. Пламя крестьянского восстания полыхало уже по всему мегрельскому княжеству от края до края. Еще недавно казалось, что нет предела терпению крестьянскому, но вот оно иссякло. Сначала замученные, ограбленные своими господами крестьяне обратились к правительнице Одиши, владетельной княгине Екатерине Дадиани. Они еще надеялись, что она примет к сердцу обиды и страдания своих обездоленных подданных, что она богом данной ей властью восстановит справедливость, обуздает князей и дворян, но когда оказалось, что Екатерина и слушать их не желает, когда она презрительно отвернулась от них, крестьяне поклялись на иконе отомстить ненавистным угнетателям. Народ восстал и против нестерпимой уже больше власти помещиков и против несправедливой власти владетельной княгини.

Екатерина была вынуждена бежать из Зугдиди в свое квашхорское поместье, многие перепуганные насмерть князья и дворяне укрылись от возмездия в Абхазии, Сванетии и Гурии. Владетельная княгиня вскоре убедилась, что ее мдиванбеги и моурави не могут справиться с восставшим, народом, и обратилась из Квашхори к кутаисскому губернатору, генерал-майору Николаю Колюбякину с просьбой оказать ей немедленную военную помощь. Рука княгини не дрогнула, когда она подписывала это обращение к губернатору.

Уту Микава вовремя узнал о том, что генерал-майор Колюбякин во главе большого отряда вышел из Кутаиси. По зову Микава восставшие собрались со всего Одиши на огромном поле, невдалеке от села Шхепи. "Здесь мы встретим царское войско", — решил Уту.

Повстанцы занялись устройством лагеря. Из лесу, который поднимался к самой вершине горы Урту, притащили хворост и соорудили кое-где хижины и пацхи, а кое-где поставили заплатанные полотняные палатки. Но большинство людей расположилось прямо под открытым небом — каждая семья у своей арбы. К арбам были привязаны кони, буйволы, коровы и лошади, на арбах лежали самая необходимая посуда и скарб, а также запасы продовольствия — мешки с мукой, корзины с лобио и связки сушеной рыбы. Тут же у хижин и арб копошились на разостланных коврах полуголые, а то и вовсе голые грудные дети и ползунки. Голодные, истомленные жаждой, они кричали на все голоса, но никто не обращал на них внимания. Матери были заняты: у каждой хижины, палатки и арбы горел костер, женщины поспешно жарили и варили мясо и рыбу, лобио и пхали, экалу и крапиву, пекли ржаной хлеб и мчади. Поспешно, потому что, может быть, через час или два придется гасить костры и идти в бой. Все может быть на том немирном пути, на который уже не колеблясь вступил народ Одиши.

Шумно было в те дни и ночи в повстанческом лагере, у подножия горы Урты. В одном месте смеялись и пели, в другом ругались и плакали, в третьем жаловались друг другу на свои горести, в четвертом стонали раненые и больные.

Выставив на подступах к лагерю конные дозоры, Уту Микава созвал на совет сотников и десятников повстанческого войска. Кто-то приволок для Уту чурбан и поставил его в тени платана, остальные расположились прямо на земле. У сотников и десятников были нарукавные красные повязки, и только Микава прикрепил красную ленту к шапке.

Микава сидел, слегка сгорбив обтянутые архалуком плечи. И, как всегда в последние дни, кузнец был при оружии — кинжал и сабля на поясе, ружье на коленях. Его большие, сильные руки спокойно лежали на ружье. Как у всех кузнецов, они были жилистые и очень смуглые — ведь многолетнюю копоть до самой смерти не отмоешь. И лицо у вождя повстанцев было смуглое и спокойное: крепкий подбородок, орлиный нос, густые, спутанные брови и длинные жесткие ресницы, из-под которых глядели на людей умные, проницательные глаза, — все эти черты говорили о незаурядном характере Микава, о его непреклонной воле, о его способности внушать почтительное доверие друзьям и страх недругам.

— Генерал Колюбякин сейчас находится со своим войском в Квашхори, — сказал Уту низким, глуховатым голосом, ничем не выдавая своего внутреннего волнения. — Но я думаю, что у княгини он не загостится и скоро двинется к нам. Мы не знаем, с каким намерением идет генерал, и потому при встрече с ним должны проявить выдержку. Пусть никто не смеет лезть в драку, пока я не подам знак. Но коль уж начнется бой, тогда встанем все как один, насмерть встанем. Еще возможно, конечно, что княгиня пожелала примириться с нами. И если Колюбякин придет к нам с миром, мы расскажем ему о нашей черной судьбе и попросим помощи. А народ Одиши вправе обратиться за ней к русскому войску. Ведь еще так недавно мы вместе воевали против Омар-паши. Не верится, что генерал Колюбякин так быстро забыл об этом.

Джурумия Джикия, молодой человек лет двадцати, нахмурился и покачал головой.

— Ошибаешься, Уту, у господ память короткая, — сказал Джурумия. — И княгиня уже не помнит, как мы разгромили турок, и генерал давно об этом забыл.

Джурумия не хотелось прерывать речь Уту. Молодой человек работал прежде подручным у кузнеца Микава и привык слушаться его. А сейчас Уту уже не просто мастер, которому обязан подчиняться подмастерье, — Уту предводитель повстанческого войска. Тем не менее юноша решил выразить свое несогласие с ним.

— Нет, Уту, я не верю, что царский генерал идет к нам с миром. Он идет карать нас и будет карать без пощады. Где это ты видел, чтобы помещик щадил крепостного? За какой же помощью ты хочешь к нему обратиться, Уту? Смотри не ошибись!

— Напрасно ты горячишься, Джурумия, — остановил юношу Микава. — Я говорю только о выдержке, только о спокойствии и выдержке. И потому повторяю: пусть никто не посмеет пальцем шевельнуть, пока мы не убедимся, с чем пришел к нам Колюбякин. Ну, а если увидим, что он пришел к нам как враг, мы встретим его по-вражески.

В этих словах Уту не было ни угрозы, ни хвастовства — просто кузнец хорошо знал силы родного народа, знал, на что способны эти люди в бою.

— Ошибается генерал, если думает, что мы дрогнем перед его силой. Омар-паша так думал — и просчитался.

Сказав это, Микава оглядел своих ближайших соратников. "Ну, что скажете, братья?" — хотел он спросить, но, увидев их суровые лица, встретив их полные решимости взгляды, понял, что ни о чем уже спрашивать не надо, и потому коротко приказал:

— А теперь разойдитесь. Передайте людям все, что я здесь сказал, и будьте готовы ко всему.

Микава предполагал, что Колюбякин все еще находится в Квашхори. Но тот уже перешел реку Техури и, не давая отдыха своему отряду, ускоренным маршем вел его на встречу с повстанческим войском.

В пути к отряду Колюбякина присоединились родовитые князья — Чиладзе, Липартиани, Пагава. Бедия, Чиковани, Анджапаридзе, Хеция, Чичуа… Они пышно и торжественно приветствовали генерала, но тот отвечал им весьма холодно. Князьям это не очень понравилось: неясно было, что на уме у Колюбякина. Один из князей даже пробормотал что-то о дурном предзнаменовании.

Но на что еще могли надеяться одишские помещики — только на царское войско. И обиженные холодным приемом князья поплелись вслед за колюбякинским отрядом.

Заметив облако над шхепской дорогой, дозорные повстанцев поскакали вперед и, увидев, что это идет со своим отрядом Колюбякин, мгновенно повернули коней. Их появление не осталось незамеченным, и Колюбякин понял, что повстанцы близко. Генерал пришпорил коня и вскоре оказался на вершине высокого холма.

Внизу на огромном поле раскинулся повстанческий лагерь. Колюбякин удивился — он был убежден, что встретит небольшую кучку смутьянов, неорганизованный сброд, с которым ему удастся справиться быстро. Но тут на поле, примерно в версте от холма, стояло в боевых порядках войско, и, как показалось генералу, раз в десять превосходящее численностью его отряд.

Людей в повстанческом лагере и правда было больше, чем в отряде Колюбякина, а к тому же сработала и военная хитрость Уту Микава — он так умело построил свои боевые порядки, что издали должно было казаться, будто войска у него вдвое больше, чем в самом деле. Впереди Микава расположил хорошо вооруженных всадников, но и по всему обширному полю были поставлены вооруженные чем попало — дубинками, косами, топорами — люди, главным образом старики, женщины и подростки. Однако генерал их тоже принял за воинов. И хотя за спиной генерала стоял отряд хорошо обученных и отлично вооруженных солдат, он подумал о том, что надо было вывести на это дело больше войск. "А сейчас придется пустить им пыль в глаза", — решил Колюбякин и приказал своим офицерам построить войско так, чтобы оно внушало страх повстанцам.

— Нет, голубчик, это не толпа, как уверяла нас княгиня, а настоящая армия, — сказал генерал, повернувшись к Ивану Ряшенцеву. В отряде, да не только в отряде, многие люди знали, почему генерал Колюбякин так благоволит к рядовому солдату Ряшенцеву и почему в этом походе он не отпускает его от себя.

В семье Ряшенцева и в Московском университете, где он учился, все думали, что Иван обязательно станет ученым, что на научном поприще его ждут блестящие успехи. Но, окончив университет, Иван неожиданно для всех поступил на военную службу. Товарищи Ивана из числа передовой университетском молодежи решили, что этим он уступил желанию отца, известного своими консервативными взглядами. На самом же деле Иван сам, без отцовского понуждения, сделал этот выбор, поскольку считал, что лишь на военной службе сможет принести наибольшую пользу стонущему под игом самовластия отечеству. Юношу вдохновлял высокий пример декабристов — ведь почти все они были офицерами. В полку товарищи сразу полюбили прапорщика Ряшенцева, да и начальство возлагало на него немалые надежды — молодой офицер умен и образован, к тому же прекрасно воспитан и дружелюбен. Но, должно быть, кто-то и в этом усматривал зло и постарался всячески очернить прапорщика-вольнодумца. И когда не подозревающий о нависшей над ним угрозе Иван Ряшенцев попытался распространить среди офицеров полка подпольный герценовский "Колокол", он был арестован, разжалован в солдаты и направлен на Кавказ в один из линейных батальонов.

Отец Ивана Ряшенцева и генерал Колюбякин были давними друзьями. Генерал добился перевода Ивана в Кутаиси, а здесь приблизил к себе. На приемах и балах в губернаторской резиденции и в домах местной знати Ряшенцев обычно появлялся в отлично сшитом штатском платье и благодаря своему воспитанию, образованности и остроумию, а скорее всего благодаря покровительству Колюбякина был благосклонно принят кутаисским высшим светом. Несомненно, в ином случае рядовой солдат, будь он даже из разжалованных офицеров, не смел бы и слова молвить в присутствии всех этих высокомерных господ и дам.

Колюбякин делал все от него зависящее, чтобы получить возможность ходатайствовать перед царем о возвращении Ряшенцеву офицерского звания: он давал ему сложные и опасные поручения, уверенный, что такой умный и смелый воин, как Ряшенцев, обязательно отличится. Так оно и было: за смелость и солдатскую находчивость Ряшенцев уже удостоился нескольких наград. Колюбякин надеялся, что и в этой "мегрельской экспедиции" Ряшенцеву представится возможность отличиться.

Услышав обращенные к нему слова генерала, Ряшенцев еще раз окинул взглядом повстанческий лагерь и подтвердил:

— Да, настоящая армия. А сколько конницы! Говорят, что одишцы чуть ли не в младенчестве садятся в седло и что они весьма искусно ведут бой в конном строю.

— Они и в пешем строю сражаются неплохо, — сказал генерал. — Омар-паша недавно испытал это на собственной шкуре.

Генерал усмехнулся и, убедившись, что офицеры уже занялись перестроением отряда, тронул коня.

Вскоре два войска сблизились. Впереди царского стоял окруженный многочисленной свитой Колюбякин, впереди повстанческого — Ута Микава и его ближайшие соратники. Всего несколько шагов отделяли царского генерала и одишского кузнеца друг от друга. Некоторое время обе стороны молчали. Слышно было только, как грызут удила нетерпеливые кони.

Первым не выдержал молчания генерал, не зря ведь говорят, что напуганная собака на луну лает. Привстав на стременах, Колюбякин, нахмурив брови, приказал:

— Шапки долой!

Переводчик-грузин обязан был перевести эти генеральские слова в том же повелительном и бесцеремонном тоне, но голос его дрогнул и страдальчески искривились губы.

Повстанцы и не шелохнулись, все они смотрели на Уту, а тот, казалось, даже и не слышал этих слов генерала.

Колюбякин еще больше рассердился и еще более грозно повторил приказ. Но Микава все так же неподвижно сидел на своем буланом. Кузнец не смотрел на генерала, а смотрел на его войско. У вождя повстанцев был уже немалый военный опыт, но на этот раз он обманулся: "Очень уж их много, — подумал Микава. — И оружие у них лучше нашего. Беда, если не одолеем их, — вдруг заколебался Микава. — И я понапрасну возьму на душу грех, погубив столько женщин и детей. Нет, лучше подождать. Кто знает, что у генерала на сердце. А то, что он кричит, на то он и генерал, чтобы кричать и приказывать. Правда, мы и сами могли догадаться, у нас ведь обычай таков: приходит гость — обнажи голову, приходит враг — обнажи меч. Но кто он, этот человек: гость или враг?" — Микава медленно поднял руку и снял шапку. Не оборачиваясь, он почувствовал, как за его спиной тысячи людей, еще более медленно, еще более нехотя повторяли это движение. Так оно и было: сначала сняли шапки и башлыки находившиеся рядом с Микава сотники, затем десятники, затем, совсем уже нехотя, стиснув зубы, стоящие в первых рядах конники. Сверкнули под жаркими лучами летнего солнца лысины, засеребрились седины, тускло блеснули темные и вспыхнули пламенем рыжие кудри молодых. Но глаза у всех были по-зимнему холодные и мрачные. Генерал не видел эти глаза. Он видел только то, что люди выполняют его приказ, ну, а раз палка начала гнуться, то надо гнуть ее до конца.

— Как вы смеете сидеть передо мной на конях? Сейчас же спешиться! Ну!

Этого уж Микава не ожидал. Позади него прокатился глухой ропот. Сердце кузнеца обдало жаром. Нет, медлить нельзя. Если мы сейчас не бросимся в бой, они нас опередят…

Микава знал, что народ ждет его знака. Стоит ему обнажить оружие, и в тот же миг все — мужчины и женщины — ринутся на царское войско. Душа Микава жаждала боя, но разум напомнил: "Где твоя выдержка, кузнец? Решается судьба твоего народа. Подожди еще немного, совсем, совсем немного", — приказал себе Микава и неловко спрыгнул с коня. И тотчас же за его спиной стала спешиваться вся многосотенная повстанческая конница. Люди недоуменно переглядывались, не понимая, что замыслил Микава, а многие, сгорая со стыда за себя и своего вожака, низко опустили головы.

Джурумия и около двадцати его друзей не сошли с коней и не сняли шапок. Хату, сестра Джурумия, как всегда, была рядом с ним. На первый взгляд, эта невысокого роста девушка казалась слабой и изнеженной, но на самом деле она была проворной и выносливой. Длинные волосы рассыпались по плечам и прикрывали часть лица, но глаза Хату были открыты и смело смотрели на мир. Джурумия и Хату были счастливы, что народ Одиши поднялся наконец против своих мучителей, они непоколебимо верили в победу народа, и даже мысль о примирении с врагом была им ненавистна. Брат и сестра были убеждены, что у народа Одиши есть только один путь — путь борьбы. И народ сам его выбрал, этот тяжкий, кровавый, но единственно достойный человека путь. Так почему же теперь, по приказу царского генерала, этот народ так покорно снял шапки и склонил головы?! И как мог снять шапку перед врагом Уту Микава?!

Это Джурумия назвал имя Уту, когда повстанцы выбирали предводителя. Юноша тогда безгранично верил Уту и готов был идти за ним в огонь и воду. Но сейчас Джурумия впервые усомнился: "Почему он слушается генерала? Почему склонил перед ним всегда такую гордую, непокорную голову? Что он делает, что делает! Ведь он же связал нас этим по рукам и ногам. Так неужели?!.. А что же это другое, если не измена?"

Мелькнула безумная мысль: "Сейчас я убью его, сейчас всажу пулю в предателя". Рука сама потянулась к пистолету, но Джурумия остановила мысль, что этим выстрелом он уже ничего не поправит. "Во скольких я должен пустить пулю, чтобы спасти наше дело? Вот они стоят, потупив глаза, сотники и десятники. Так всех перестрелять, что ли?"

Джурумия был в отчаянии: если погибнет восстание, погибнет народ. Он и так уже был на краю гибели, народ Одиши.

Джурумия словно воочию увидел, как мучители-господа продают на чужбину крепостных, как разлучают матерей с детьми, как меняют девушек на лошадей и собак. Он видел молодых мужчин, закованных в кандалы, стариков, умирающих в колодках, видел охваченные огнем крестьянские хижины, видел односельчан, которых господа засекли до полусмерти, видел людей, которым господские палачи выкололи глаза… Господа довели народ до последней черты, за которой была только смерть. И народ восстал. Перед взором Джурумия возникли картины первых дней восстания. Он видел, как бегут крепостные из своих домов, видел, как они вырубают свои виноградники, поджигают нивы, как губят последнюю скотину, чтобы ничего уж не досталось грабителям-господам. Господа всполошились, они взялись за оружие и пытались повернуть народ к той последней гибельной черте, но власть их над крестьянами уже кончилась… Так казалось тогда Джурумия, что кончилась… Но выходит, что не кончилась она, та проклятая власть. И вот, снова склонив головы, стоит народ Одиши перед своими кровопийцами-господами. Снова улыбнулась этим мерзавцам князьям судьба. Смотри, как сияют их рожи, смотри, как ухмыляются злодеи, теперь они сожрут нас с потрохами.

Но я им не дамся.

Генерал Колюбякин откашлялся.

— Я пришел сюда по просьбе ее сиятельства, владетельной княгини Дадиани, — сказал Колюбякин, слегка приподнявшись на стременах. — Я пришел сюда с войском, потому что вы совершенно распустились, вышли из повиновения, восстали против своих законных господ. Вы отказались от выплаты оброка, не вносите налогов, нападаете на своих помещиков, разоряете их усадьбы, вы сбросили узду законов и установлений и хотите, чтобы владетельная княгиня правила княжеством по-вашему… Но этому никогда не бывать! — генерал еще выше привстал на стременах, чуть подался вперед и проговорил, отчеканивая каждое слово: — Я пришел, чтобы надеть на вас железную узду, вместо той, что вы сбросили. Железную узду, — повторил генерал.

Переводчик едва подавил вздох, но перевел сказанное генералом слово в слово.

Крестьяне выслушали Колюбякина молча. Никто не поднял головы. Тихо, очень тихо было в эти минуты на огромном поле у подножия горы Урту. И вдруг где-то за спиной повстанцев заплакал младенец, и сразу, словно соревнуясь с ним, то тут, то там заплакали не ведающие, что здесь происходит, несмышленыши.

Генерал брезгливо поморщился и побагровел от злости. Он был человеком несдержанным, мог из-за какого-нибудь пустяка вспыхнуть как порох, но Ряшенцев, зная эту черту генеральского характера, все же удивился, что Колюбякина так озлобил детский плач.

— Почему вы молчите? — в бешенстве закричал генерал. — Сейчас же скажите, что вам надобно.

Из задних рядов вышел старик. В одной руке он держал башлык, в другой — старинное кремневое ружье. Передние расступились, и старик предстал перед генералом. Джурумия и Хату переглянулись — это был их дед, Коча Джикия.

Коча начал свою речь не глядя на генерала, — он считал унизительным для себя смотреть на этого чужого, крикливого человека снизу вверх.

— Ты сказал, господин, — я, мол, пришел, чтобы надеть на вас железную узду, Жаль, что ты произнес эти слова, господин, жаль. Мы ведь тебя ждали, как ноева голубя, мы думали, что железную узду ты наденешь на наших обидчиков.

И тут одишцы вновь подняли головы. Послышались одобрительные возгласы.

— Мы думали, — продолжал Коча, — ты для того пришел, чтобы осветить беспросветную нашу ночь, а ты…

— Как ты смеешь, старик! — прервал его генерал.

— А так смею… Потому, что святую правду говорю, потому и смею. Это не мы распустились, как ты изволил сказать, это господа наши распустились до того, что дальше терпеть не стало возможности. Мы не отказывались от оброка, и налоги нашей государыне-княгине мы не отказались платить. Но когда с человека живьем сдирают кожу, до самого копчика, хочешь не хочешь — взвоешь. Вот мы и взвыли, господин генерал. Потому что даже великому крестьянскому терпению есть предел. Нам не от кого было ждать спасения, и мы восстали. Некоторым из нас все же казалось, что правда и справедливость находятся по ту сторону Цхенисцхали, и они даже собирались идти за ней туда. Но вот ты сам сюда пришел к нам из-за реки Цхенисцхали. И что же? Разве ты правду и справедливость принес нам? Нет. Ты пришел не для того, чтобы заступиться за нас, а для того, чтобы заступиться за наших мучителей. Значит, весь мир принадлежит им, значит, в сорочке родились эти безбожники.

Ряшенцев с интересом слушал Кочу Джикия. До чего же смелый человек! Смелый и убежденный в своей правоте.

— Ты не думай, генерал, что это из страха перед тобой, перед твоими войсками мы сняли шапки и спешились, — сказал Коча. — Народу Одиши нечего бояться. Мы уже через все прошли, все испытали. И никакой орде, никакому нехристю не удалось покорить наши души.

К немалому удивлению Ряшенцева, крикливый генерал умолк, и могло показаться, будто он не без внимания слушает Кочу Джикия. У переводчика отлегло от сердца, и он старался придать словам перевода не только общий тон, но и малейшие оттенки, присущие речи старика.

— Так знай, генерал, — огонь невозможно завернуть в кукурузную солому. И ты зря пытаешься это сделать. Я тебе опять скажу — не по твоему приказу мы сняли шапки, а по собственной воле… По обычаю, из уважения мы сделали это. Кто знает наш народ, тот поймет это сам, без подсказки. Ну, а тебе, генерал, разве не интересно знать, чем дышит наш народ? — спросил Коча и, посмотрев на генерала, понял, — тому неинтересно, тому безразличны жизнь, страдания и надежды народа Одиши. И, поняв это, Коча Джикия тихо вздохнул, Старческие плечи его бессильно опустились, безмерная усталость отразилась на его морщинистом, тронутом желтизной лице, и Коча, стоявший до сих пор прямо, обеими руками оперся на ружье. И все же он нашел в себе силы, чтобы сказать генералу то, что считал нужным ему сказать:

— Однажды один помещик сказал крестьянину: "Человек, я тебя купил". "Это твое дело", — отозвался крестьянин. "Надеюсь, ты от меня не убежишь?" — спросил помещик. "А это уж мое дело", — ответил крепостной. Так вот, генерал, — вернемся ли мы к своим господам или нет — это наше дело. Но знай одно: по-прежнему уже ничего не будет. Мы потому восстали против княгини и господ, чтобы положить конец нашим страданиям.

Слушая старика, Ряшенцев пытался проникнуть в сущность того, что здесь происходит. Отправляясь в эту экспедицию, он не знал даже, что в Одиши произошло народное восстание. Солдатам вообще не говорили о целях похода, но и офицеры знали немного. В том обществе, в котором благодаря покровительству Колюбякина вращался Ряшенцев, события в Одиши изображались как бунт кучки смутьянов и разбойников, которые нападают на мирных жителей, разоряют их и своими преступными действиями угрожают самому существованию Мегрельского княжества. Когда в Кутаиси заходил разговор о мегрельских делах, то Ряшенцев только и слышал: разбойники, грабители. Узнав о походе в Мегрелию, Ряшенцев, как и многие другие солдаты и офицеры, решил, что они идут туда, чтобы защитить мирное население Одиши. Но здесь, на поле у подножия горы Урту, стояла не шайка разбойников, обижавшая народ Мегрелии, а сам народ этого края.

Было над чем задуматься рядовому Ряшенцеву.

Джурумия и Хату, слушая Кочу, испытывали гордость за своего деда. Вот какой он у нас! Он даже богу не побоится сказать горькую правду.

— Чего вы просите, какую такую правду ищете по ту сторону Цхенисцхали? — спросил Кочу генерал.

— Это тебе скажет наш предводитель Уту Микава, — ответил Коча. — А я тебе вот что скажу, генерал: видишь человека на белом коне? Это мой господин Бондо Бедия. Ты только погляди, как он кичится, этот волкодав. А почему, думаешь, он сейчас такой? Да потому, что убежден, будто ты пришел сюда, чтобы растоптать наши надежды и скрутить нас в бараний рог. Только, может, он напрасно радуется, генерал?

Но генерал не ответил на вопрос и уже даже не пытался делать вид, что слушает старика. Коча видел это, но решил высказать до конца:

— Да что Бедия… И у других господ тоже глаза разгорелись. Они уже торжествуют победу над своими рабами. Эх, значит, правду говорят, что все вороны на свете черные. Только черные. А чернее всех этот богоотступник, наш господин Бедия. Он нам всю жизнь отравил. У него в душе бес сидит. И все толкает его на подлости. Когда он ограбил нас до нитки, когда ему нечего уже было у нас взять, он стал похищать у нас девушек. Недавно он у меня внучку Хату похитил и хотел продать туркам. Тем самым туркам, сражаясь с которыми, погибли ее отец Чагу и два брата. Ты только подумай, генерал, — человек называет себя христианином и продает христианских девушек нехристям.

Колюбякин уже не слушал Кочу Джикия, и на Бедия, о котором говорил старик, он даже не посмотрел. Генерал думал: пора кончать. И Бедия думал о том же. Страшен был этот человек. Ведь недаром же народ прозвал Бедия "Рылом" за выдвинутый, как у зверя, вперед подбородок. Это сходство со зверем усиливали короткая кабанья шея, хищно оскаленные зубы, налитые кровью узкие глаза и коротко остриженные, торчащие, как щетина, волосы.

Бедия бросил на своего непокорного крепостного свирепый взгляд, но Коча, не обратив на это внимания, продолжал:

— К счастью, у внучки моей Хату остался еще брат Джурумия. Трижды был ранен Джурумия в боях с Омар-пашой, но бог сохранил этому моему внуку жизнь для добрых дел… Джурумия догнал Бедия на полпути и отбил у него свою сестру. Вот они стоят перед тобой, генерал…

Что еще хотел сказать Коча, осталось неизвестным, потому что генерал вдруг закричал:

А вы почему не сняли шапки, почему не спешились?!

Глаза Джурумия сверкнули холодно, как сталь, он даже не взглянул на генерала, потому что слова деда пробудили в нем воспоминания, от которых стыла кровь… Вот мать с разрубленной головой, цепляясь за платье Хату, на коленях ползет за Бедия, а он, Джурумия, связанный, валяется на земле и кусает в бессильной ярости губы.

А, вот…

— Шапки долой! — снова потребовал генерал.

Боль была мгновенной и пронзительной — словно змея ужалила Джурумия. Она был нестерпимой, эта боль, но усилием воли Джурумия удержал рвущийся из горла стон и, пришпорив коня, в один миг оказался перед Колюбякиным. И все вокруг услышали его молодой, звонкий голос:

— Не дождешься, генерал, чтобы я перед тобой снял шапку.

Генерал ни слова не знал по-грузински, но взгляд Джурумия сказал ему все. И генерал невольно откинулся назад. А Джурумия повернул коня и, сделав знак сестре и друзьям, чтобы они следовали за ним, поскакал к лесу.

— Ряшенцев, догнать и схватить! — приказал генерал.

В губернаторской свите зашептались. Чиновники и офицеры поняли, что Колюбякин дает сейчас Ряшенцеву, может быть, неповторимый шанс вернуть себе офицерское звание, и, сочувствуя Ивану, с интересом наблюдали, как он во главе довольно большого отряда бросился в погоню за дерзкими бунтовщиками.

И народ Одиши затаив дыхание смотрел в сторону леса — еще немного, еще совсем немного, и он укроет в своих зарослях Джурумия и его товарищей — и молил бога, чтобы он помог смельчакам уйти от преследователей. А когда преследуемые и преследователи скрылись из глаз, Уту первый надел шапку и сел на коня. И все одишские мужчины вслед за вожаком своим надели шапки и башлыки, и всякий, кто имел коня, сел в седло, и всякий, кто имел оружие, любое оружие — саблю, ружье, кинжал, топор или просто дубинку, — изготовился к бою.

…Кони одишских всадников превосходили в скорости строевых солдатских коней, и Ряшенцев в первое же мгновение понял, что погоня ничего не даст. Конечно, он мог послать вдогонку Джурумия пулю, она побыстрее любого коня. Но Ряшенцев не станет стрелять в Джурумия. Он должен догнать этого человека и привести к Колюбякину. Таков приказ, а ты, Ряшенцев, только рядовой солдат и, хочешь не хочешь, выполняй его.

Бондо Бедия незаметно ускользнул из группы князей, нагнал у опушки леса Ряшенцева и поскакал рядом с ним.

— Не гони так, русо, — сказал Бедия, — все равно на ваших конях вы их не догоните. Руками ветер не поймаешь. Но я помогу тебе по-одному связать всех разбойников. Я их заставлю локтями соль толочь.

— А почему по-одному? — спросил Ряшенцев.

Бедия, как мог, объяснил Ряшенцеву, что в лесу беглецы, конечно, рассыпятся и для того, чтобы затруднить преследование, и потому, что по лесному бездорожью большому отряду продвигаться трудно.

— А мы их по одному переловим, русо, это я тебе обещаю, я — Бондо Бедия.

Ряшенцев недовольно оглядел непрошеного помощника. Ну и образина!

…В густом лесу ни дорог, ни тропинок, и казалось, что ни пешему, ни конному здесь не пройти, не проехать. Но для Джурумия и его товарищей такие заросли не преграда. Они были приучены ходить по лесам и горам, эти молодые одишские пастухи и охотники, те же из них, кто постарше, успел и повоевать с Омар-пашой. А партизан Уту Микава потому и прозвали тогда лесными братьями, что они жили и воевали в лесах и горах.

Когда отряд Джурумия углубился в лесную чащу, он сделал короткую остановку. Люди спешились, и Джурумия, указав каждому направление, назначил местом сбора отряда развалины крепости на вершине горы Урту. Она была построена лет триста назад, давно заброшена и вся заросла густой травой и лианами, так что ни стен не было видно, ни ворот, ни бойниц. Покойный отец Джурумия, Чагу, был несравненным охотником, в здешних горах и лесах он с завязанными глазами мог найти любое место. Джурумия не раз бывал с отцом на вершине Урту, не раз они дожидались рассвета, приютившись в одной из башен той древней крепости. "И сейчас она приютит и укроет нас", — решил Джурумия. Когда все его товарищи скрылись в лесной чащобе, Джурумия и Хату сами двинулись к вершине горы Урту.

Ряшенцев, по совету Бедия, тоже рассредоточил свой отряд. Солдаты, прорубая себе клинками дорогу, с трудом пробивались сквозь заросли кустарника, проклиная и свою горькую подневольную судьбу и тех, кого вынуждены были преследовать. Только одного Бедия радовала эта погоня за людьми. Он шел через заросли напролом, как дикий зверь, и Ряшенцев едва поспевал за ним.

Ряшенцеву омерзителен был этот жаждущий крови князь, но без его помощи здесь, пожалуй, ничего не сделаешь. В сумерки они вышли на небольшую поляну и неожиданно для себя увидели Джурумия и его сестру. Те остановились, чтобы подтянуть подпруги. Хату уже сидела в седле, а Джурумия, отпустив своего коня, что-то говорил сестре, поглаживая мокрую шею ее гнедого. Ряшенцев хотел крикнуть "сдавайтесь!", но Бедия, опередив его, выхватил пистолет и выстрелил. Раненный в поясницу Джурумия сделал было шаг к своему коню, но тот, испугавшись выстрела, бросился в сторону. Поняв, что его уже не догнать, Джурумия вскочил на круп гнедого, который, почуяв беду, мгновенно сорвался с места.

— Ничего, теперь далеко не уйдут, — злорадно усмехнулся Бедия.

— Почему вы стреляли, князь? — разозлился Ряшенцев. — Мне приказано живым взять этого человека.

— Живым его не взять, — резко ответил Бедия.

Привлеченные выстрелом, на поляну вышли солдаты. Все они еле держались на ногах, и Ряшенцев, несмотря на возражения Бедия, принял решение прекратить на ночь погоню. Выставив часовых, Ряшенцев велел солдатам спать, и сам тоже, расстегнув на груди мундир, лёг на траву.

Сон мгновенно одолел уставших солдат, но Бедия лишь притворился, что спит. Жажда мести не давала ему покоя. Земля, на которой он лежал, казалась ему раскаленной сковородкой, мокрая от пота одежда липла к телу, и хотелось выть от боли, возникшей в почках. Но, стиснув зубы, Бедия молчал. Никто никогда не слышал, как он стонет. И когда кто-нибудь спрашивал у Бедия: "Как здоровье?", он обычно отвечал: "Я как кремень", хотя его почти постоянно мучили многочисленные болезни.

Кто-то однажды сказал о Бедия, что он человек шиворот-навыворот. И в самом деле, все присущее обычному человеку было чуждо Бондо Бедия: он не знал ни добра, ни жалости, ни сострадания, его душой безраздельно владела жажда наживы. Ради нее он и самого себя не щадил, и другим не давал пощады. Ненасытная жажда наживы породила в нем страсти, сжигающие его мозг, — он завидовал каждому, кто чем-то владел, хотя сам владел большим и богатым имением, он был мстителен, злобен, коварен, он денно и нощно испытывал непримиримую вражду ко всем людям, ко всему живому, ко всему миру.

Дурной славой пользовался князь Бондо Бедия в Одиши. Простой народ ненавидел его, как чуму, да и помещики не очень-то жаловали его. Владетельная княгиня Екатерина не принимала Бондо в своем дворце, а покойный владетель Одиши Давид Дадиани как-то даже наказал Бедия за то, что тот ограбил чужих крепостных. По приказу Дадиани у Бедия отобрали тогда в пользу церкви десять крестьянских семей. Но Бедия только больше обозлился на всех и вся.

…Решив, что Ряшенцев уже спит, Бедия поднялся. Скорее всего Джурумия и его сообщники укрылись за стенами старой крепости на горе Урту. Несомненно, Джурумия, сын Чагу, знает дорогу к крепости. Бедия тоже однажды побывал там вместе с Коча и Чагу. И дорогу он не забыл. Бедия ничего никогда не забывает…

Он изнемог, пока в темноте добрался до крепости, но не позволил себе и минутной передышки — ему было не до отдыха.

…Ряшенцев лежал на спине с широко открытыми глазами и пытался найти среди множества звезд свою любимую, но ночная прохлада коснулась только земли, а между ней и небом стоял такой жар, что звезды едва мерцали и почти не угадывались. И все же Ряшенцев упорно искал свою звездочку, искал, потому что хотел как-то отвлечься от горьких мыслей и хоть на какое-то время отодвинуть тяжкий, неизбежный разговор с собственной совестью. Только это никак не удавалось Ряшенцеву — от совести никуда не уйдешь, от мыслей никуда не денешься. Ряшенцев думал о юноше и девушке, в которых как бы воплотилась вся гордость восставшего народа Одиши. А старик, который не побоялся сказать всесильному губернатору всю горькую правду! А те тысячи мужчин и женщин, которые стояли на поле у подножия горы Урту! Какую отвагу и готовность сражаться за правду выражали их лица. Они сражаются за правду, а я, считающий себя правдолюбом, гоняюсь за лучшими из них. Гоняюсь, чтобы заставить их отказаться от того, за что они борются, за что готовы умереть. Почему я здесь? Что мне нужно от этих людей? Почему я, Иван Ряшенцев, должен преследовать их, в чем они виноваты? Виноваты те князья, которые их распинали, которые кожу с них сдирали до самого копчика, как сказал тот смелый старик.

Господи, какие они все выродки, эти князья. Но разве наши русские помещики лучше? Разве мы не такие же безжалостные? Разве крепостничество не позорит нас перед всем просвещенным миром? Но выходит, что нам мало собственного позора. И мы с готовностью лезем в чужое позорное дело, поддерживаем крепостников чужой страны в их борьбе против народа. И я, Ряшенцев, туда же… Я вместе с этим выродком Бедия преследую восставших крепостных. И что хуже всего — веду на это грязное дело солдат. А они ведь такие же крепостные, как и те, которых мы преследуем. В одно ярмо они загнаны, одной цепью скованы — подневольные, замордованные, замученные барами люди. Мне бы вместе со своими братьями-солдатами стать в ряд с восставшим народом Одиши, а не помогать работорговцу Бедия. Этому злодею мало, что он ранил юношу, он во что бы ни стало хочет догнать и убить его. Убить только за то, что тот заступился за свою сестру. И Бедия скорее всего догонит и убьет его. С моей помощью догонит, с моей помощью убьет. А мне за это вернут офицерское звание. Господи, какой стыд! Неужели я так быстро забыл, за что меня разжаловали?

Измученный укорами совести, Ряшенцев попытался было возразить ей: пощади, я ведь только рядовой солдат, только исполнитель чужой воли. И пусть она зла, несправедлива, я обязан ей беспрекословно подчиниться. Рядовой и помыслить не смеет о неподчинении. Меня обязательно расстреляют, если я не выполню приказ генерала. Да, расстреляют. Но я не стану успокаивать свою совесть тем, что скажу ей, будто такая смерть бесполезна, что она все равно не поможет крестьянам Одиши. Нет, я не стану прибегать к таким недостойным уловкам. Мне нечего хитрить с совестью, потому что я действительно не боюсь смерти, как не боялись ее те, кто в декабре двадцать пятого вышли на Сенатскую площадь. Но я боюсь другого — солдат, нарушивший присягу, теряет свою честь, а у меня ничего не осталось в жизни, кроме солдатской чести.

…Близился рассвет. Лес на какое-то время притих, так всегда бывает на грани ночи и утра, затем вдруг послышался голос соловья. Давно уже не слышал Ряшенцев соловьиного пения. Здесь, в Грузии, Ряшенцев стал забывать, как поют птицы там, в его родных краях, и стал смиряться с мыслью, что уже никогда их не услышит. Но и здесь в предутренний час поют соловьи, и голоса у них такие же, как у соловьев его Родины. Наверное, повсюду, на всей земле соловьи поют одинаково. Одинаково, одинаково. И тут Ряшенцев снова вспомнил о людях, к судьбе которых уже не был равнодушен. Он надеялся, что отдохнет хотя бы немного от подобных мыслей, но они вернулись. Нет, он уже не сможет забыть Джурумия и его сестру Хату, их юных и гордых побратимов, их смелого и мудрого деда Кочу Джикия. Как верно он сказал генералу, что все вороны на свете черные, а, следовательно, все господа повсюду, на всей земле — кровопийцы. Повсюду — и тут, в Грузии, и там, у нас в России.

Ряшенцев уже не прислушивался к пению соловья — мрачные, тревожные мысли полностью овладели им. Только на короткий миг он забылся в чутком полусне, но тут послышались шаги Бедия, и Ряшенцев вскочил на ноги.

— Я нашел разбойников, — хрипло проговорил Бедия. По расцарапанному его лицу струилась кровь. Изодранная одежда висела клочьями. Но ни жалости, ни участия у Ряшенцева он не вызвал, только отвращение. "Дикий кабан. Кровожадный зверь", — подумал Ряшенцев и отвернулся. Бедия тяжело и прерывисто дышал, губы его были покрыты пеной.

— Я шел всю ночь. Я девять раз умирал и девять раз воскрес, потому что бог за меня, и я не умру, пока не выжму из Джурумия последнюю каплю крови. Ты только поторопись, русо, и все они будут наши.

Охваченный нетерпением, Бедия сам разбудил солдат и пошел впереди отряда к развалинам древней крепости на вершине горы Урту… Уже вечерело, когда солдаты добрались до нее. Они разделились на несколько групп и окружили развалины.

Друг Джурумия, десятник его отряда Магали Алания, спустился с заросшей плющом стены вниз. Там у подножия полуразрушенной башни лежал на разостланной бурке Джурумия. Другая скатанная бурка была у него под головой. Мертвенно бледное лицо Джурумия было покрыто каплями холодного пота, повязка на ране набухла от крови.

Обхватив руками колени, Хату сидела возле брата. Казалось, будто она окаменела от горя — так неподвижны были ее фигура и черты лица.

Магали понял — Джурумия умирает, и отчаяние стиснуло ему горло. Умирает, но еще не умер, — взял себя в руки Магали.

— Джурумия, — громко сказал он. — Ты слышишь, Джурумия, — солдаты нас окружили. Они говорят, что не хотят кровопролития, они говорят, чтобы мы сдались.

Магали все сказал своему другу, все самое страшное, без утайки сказал, а вот что солдат привел сюда Бедия — сказать не мог.

Джурумия печально улыбнулся.

— Магали, — едва слышно сказал он утратившими подвижность губами. — Я вот-вот умру. Пуля Бедия убила меня. Пуля Бедия… Но эта боль уйдет со мной в могилу. А вы… Я хочу, чтобы вы жили. И чтобы, когда придет час, вы отомстили. Еще я хочу, чтобы ты знал, Магали, я все же не верю в измену Уту… Не хочу верить…

Некоторое время Джурумия молчал, и в спокойной предвечерней тишине слышалось его хриплое дыхание. Затем он тихо позвал:

— Магали! — И когда друг склонился над ним, прошептал: — Сдавайтесь, Магали.

Магали видел, как тяжко дались Джурумия эти ужасные слова, — сказав их, он закрыл глаза и отвернулся.

Магали стиснул зубы, чтобы не расплакаться, и поспешил к товарищам.

…Первым ворвался в крепость Бедия. Вслед за ним вошли Иван Ряшенцев и трое других солдат.

Обхватив руками колени, Хату все так же неподвижно сидела у изголовья умирающего.

Подойдя к Джурумия, Бедия властно потребовал:

— Вставай!

— Князь, разве вы не видите, человек ранен, — сказал Ряшенцев.

— Это не человек — это мой беглый крепостной. Вставай, говорю!

— Я повторяю, князь: человек ранен. Не забывайте, что здесь я старший.

— Я нахожусь в своих владениях, русо… И здесь только бог старше меня.

У Ряшенцева вспыхнуло лицо:

— И вы еще говорите о боге, князь. Прошу вас — оставьте умирающего в покое.

— Я сам вижу, что он подыхает, — усмехнулся Бедия. — Но, прежде чем он отправится в ад, я с него шкуру сдеру.

— Я вам приказываю — отойдите в сторону!

— Это ты мне приказываешь, рядовой солдат, князю?

— Да, я, рядовой солдат, — сказал Ряшенцев. — Солдат!

Но на Бондо Бедия слова Ряшенцева не произвели впечатления. Бедия хотел сейчас лишь одного — чтобы взбунтовавшийся раб Джурумия подчинился его воле. И он снова заорал, брызгая слюной:

— Вставай, тебе говорят, собака!

В это мгновение Джурумия открыл глаза, и Ряшенцев, который только на миг заглянул в них, понял: этого человека не сломят никакие пытки, потому что душа его отравлена горечью, а сердце стало железным от ненависти.

Бедия со всей силой ударил раненого ногой, и тут Джурумия впервые застонал, но не от боли — телесные боли уже не мучили его, а потому, что не было сил схватить Бедия за горло и задушить его, как бешеного волка. И в тот же миг, словно разбуженная стоном умирающего, вскочила Хату и дважды ударила Бедия по лицу. Бедия обнажил кинжал. Ряшенцев схватил его за руку.

— Свяжите его! — приказал он солдатам.

Они стояли до этого в стороне, казалось бы, ко всему безучастные, но по тому, с какой готовностью они кинулись выполнять приказ Ряшенцева, видно было, на чьей стороне сердца этих людей. Втроем они в минуту разоружили Бедия, связали ему руки, и хотя тот упирался и кричал, пинками погнали его к воротам.

Джурумия уже не дышал.

Не проронив ни слова, Хату снова села у его изголовья.

Ряшенцев долго смотрел на неподвижную, словно изваяние, Хату и думал о том, что эта босоногая, веснушчатая деревенская девочка в поношенном платье преподала ему высокий урок истинного мужества.

Ряшенцев снял шапку, склонил голову перед павшим храбрецом и его скорбящей сестрой и вышел за ворота древней крепости. А там, на поляне, сидели, окруженные солдатами, пленные повстанцы.

— Верните им оружие и всех отпустите! — велел солдатам Ряшенцев. — А этого негодяя мы поведем с собой.

Рядовой, а теперь уже навсегда рядовой Ряшенцев знал, на что он идет, отдавая такой приказ. Знал Ряшенцев и то, что нет и не может быть у него иной возможности сохранить в чистоте свою солдатскую честь и отстоять свое человеческое достоинство.

Перевод Э.Фейгина

ГРЕК

Лавка Грека стояла на краю села Мунчия, у моста через речку. Была она наскоро сколочена из неотесанных досок, крыта дранкой и как-то особенно сиротливо торчала на своих коротких ножках-сваях. Ночью, бывало, посмотришь — тоска: ни огонька вокруг, крестьянские усадьбы, разбросанные вдоль дороги, лишь угадываются за стеной кукурузы и тополей.

Покупатели заглядывали в лавку редко. Что могло привлечь их — соль, тарань, керосин?.. Случалось, слова живого за целый день не услышат эти стены. Зато дорога, пролегавшая метрах в сорока от лавки, не утихала ни на минуту: там скрипели арбы, громыхали дилижансы, почтовые кареты, перекликались прохожие, мягко шуршали колесами фаэтоны… На таком бойком месте нетрудно было нажиться, но Грек не гнался за барышом. Кто хоть раз побывал в лавке у моста, тот мог заметить, что она мало походила на другие подобные заведения, где обычно собираются крестьяне, чтобы обменяться новостями и поиграть в нарды. В других лавках их встречает приветливый, добродушный хозяин: он вовремя пододвинет стул, вкрадчивым голосом справится о здоровье, будто невзначай поставит на стол бутылку водки, расскажет что-нибудь или внимательно выслушает вас, нет денег — даст в долг… А Грек… Грек, может быть, и давал кое-кому в долг, но зато разговорами не баловал: молча отпускал товар и так же молча провожал посетителя… Ходили слухи, что по ночам в лавке Грека собирались какие-то люди.

В селе не знали, откуда пришел этот бирюк, какая судьба забросила его сюда, — да мало ли пришлых людей повидали на своем веку крестьяне! Имени его тоже никто не знал. "Грек" — так называли его взрослые и дети. Лавка Грека — так говорили о его лавке.

Некоторые старались припомнить, сколько лет прошло с тех пор, как вырос домик у моста. Пять?.. Семь?.. Десять?.. И если здесь не было единодушия, то все сходились на одном: тогда хозяин его был еще молод, а теперь выглядел совсем стариком. Видно, большое горе сломило его. Но попробуй-ка расспросить Грека — все равно ничего не добьешься…

Первые годы Грек все ждал какого-то письма. Задолго до появления почтальона он садился в свой излюбленный уголок на балконе и не спускал глаз с дороги. Он никогда не спрашивал о письме, но, подходя к мосту, почтальон читал в его глазах все ту же надежду. И почтальону становилось не по себе, он ускорял шаг…

Это повторялось много раз: летом, осенью, зимой… год, два, три… Почтальон уже привык не замечать немого вопроса, а Грек все еще надеялся: шла война, — письмо могло задержаться.

И вот настал долгожданный день. Почтальон торопливо шагал по дороге, раздумывая о том, как он вручит Греку письмо, как тот обрадуется… Показался мост, лавка, и письмо из чужого края, с иноземной маркой, с адресом, написанным на чужом языке, вырвалось вдруг из кожаной сумки почтальона и ослепительно заблестело в его смуглых пальцах.

— Тебе письмо, Грек!

А Грек и без слов все понял. Он стоял, вцепившись большими грубыми пальцами в дверцу балкона, и не мог сдвинуться с места. Почтальон положил перед ним письмо. Четкие буквы расплывались, и Грек ничего не мог прочесть. Наконец пересилил слабость, взял письмо, вошел в лавку, торопливо запер за собой дверь…

Почтальон с улыбкой покачал головой и пошел дальше.

…Целый месяц простояла лавка закрытой, а когда осунувшийся, обросший бородой Грек снова открыл ее, все поразились перемене. "Видно, недобрую весть принесло это письмо", — говорили в селе. Крестьянам невдомек было, что несколько лет назад Грек и не помышлял о торговле таранкой и керосином, что тогда это был сильный и ловкий человек — любимец киприотов. А в 1878 году, когда Кипром завладели англичане, о нем узнал весь Кипр — Георгиос Моратидис убил английского офицера!

"Военные власти разыскивают преступника!" — сообщали в те дни английские газеты.

Но Георгиос не был преступником — он ухаживал за своим виноградником, возделывал кукурузу и хотел только одного — чтобы родной Кипр был свободным.

Однажды жители прибрежного селения Элефтера, выведенные из терпения жестокостью англичан, напали на английский отряд. В этой-то схватке Георгиос Моратидис и убил офицера. К англичанам быстро подоспело подкрепление, село оцепили. Начались репрессии. Изменники только и ждали этого дня: помещик Никос Закопулос, имевший виды на землю Георгиоса, предал его. В ту же ночь Георгиос с несколькими товарищами бежал в горы. Ему не пришлось увидеть, как подожгли его дом, как погибла в огне жена Афина, а семилетняя дочь Урания, ушедшая за водой к роднику, при виде пламени и солдат в ужасе бросилась куда глаза глядят.

Весть о гибели жены потрясла Георгиоса. Двое суток просидел он в пещере. На третью ночь Георгиос спустился в село. Ворвавшись в помещичий дом, он выхватил из кармана два ножа и один из них бросил предателю. В честном поединке убив помещика, Георгиос пошел по соседям — узнать о судьбе дочери.

— В тот вечер Уранию видели у родника, — сказали ему соседи. — Когда загорелся дом, мы все бросились спасать несчастную Афину. Вспомнили и о девочке, стали искать ее, да так и не нашли…

Долго метался отец по побережью, но девочка словно в воду канула. Оставаться на острове Георгиос больше не мог: англичане обещали за его голову две тысячи золотых лир, а родственники помещика не только золота — жизни не пожалели бы, чтобы отомстить за Никоса.

И вот, подчинившись уговорам друзей, Георгиос покинул родину. В ушах еще долго звучали последние слова товарищей: "Прощай, Георгиос! Мы разыщем Уранию, мы сообщим тебе…"

После целого года скитаний Георгиос попал в Поти. Портовые грузчики познакомили беглеца с надежным человеком, тоже грузчиком, Тариэлом Кардаа, который приютил Грека в своей хижине.

Кардаа руководил подпольной организацией портовых рабочих. Этот худощавый на вид человек отличался богатырской силой. Умные, внимательные глаза его и низкий грудной голос сразу располагали к себе собеседника. Георгиос узнал, что Тариэл и его друзья борются в этом маленьком грузинском городке за свободу, и решил остаться с ними. Он проработал в порту месяца два и больше не смог: заходившие в порт иностранные суда напоминали ему о родине. "Эти корабли стояли на рейде у берегов Кипра, в Кирении или Фамагусте, — думал Георгиос. — Кто знает, может быть, моя Урания тоже смотрела на них и вспоминала обо мне!"

Мучительное желание вернуться на родину и сознание невозможности этого не давали ему покоя. Он не мог оставаться у моря и вновь собирался в путь. Одно время Георгиос работал на строительстве железной дороги: когда здоровье его сильно пошатнулось, на заработанные гроши с помощью Кардаа открыл лавчонку в селе Мунчия. И все ждал, ждал — не придет ли весточка о судьбе Урании?

Георгиос видел ее как живую… Вот он возвращается с поля, отворяет калитку, а Урания бежит навстречу. Он подхватывает ее сильными руками, подбрасывает высоко в воздух и осторожно опускает на землю. А Урания смеется, цепляется за его рубашку, теребит и, только он сядет, влезает к нему на спину, обвивает маленькими ручонками отцовскую шею.

— Ну, скачи, лошадка! — погоняет Урания.

И Георгиос забывает об усталости, о том, что нужно умыться, переодеться, поесть, — обо всем на свете! Он покорно исполняет волю девочки, носится галопом по всему двору. А Урания заливается смехом, дрыгает ножками, кричит… Потом, притихнув, садится к отцу на колени и просит рассказать сказку… Счастливая, уставшая от шумного веселья, она начинает дремать и засыпает на руках у отца… И вот пришло письмо, в котором говорилось, что ее нет в живых.

Единственным существом, с которым Грек любил перемолвиться словом, была соседская девочка Циру. Она изредка приходила в лавку. На ней всегда было одно и то же платье, все в заплатах. Босая, с развевающимися каштановыми кудрями, девочка подбегала к порогу лавки и, ухватившись за дверной косяк, замирала, робко подняв на Грека большие блестящие глаза. Затем, потупив взор, она начинала пристально разглядывать большой палец своей ноги. Циру чувствовала, что Грек смотрит на нее и ждет, когда она заговорит. Это еще больше смущало девочку. Но, увидев, что Георгиос улыбается, что в глазах его светится сочувствие, Циру говорила:

— Дядя, мама сказала, чтобы вы дали нам ещё полфунта соли в долг… А деньги, когда придет папа…

Выпалив все это одним духом, девочка опускала голову и еще больше краснела.

Грек вставал со своего места и отвешивал соль. В придачу Циру получала несколько конфеток в цветной обертке с кисточками да фунта три сушеной тарани. Погладив маленькую покупательницу по голове, молчаливый хозяин провожал ее до порога.

Выйдя из лавки, Циру шла робко, точно ее сковывал взгляд Грека, но, дойдя до поворота дороги, она вдруг срывалась с места и вихрем летела домой.

— До чего же она похожа на мою Уранию! — задумчиво говорил Георгиос. — И движения те же, и взгляд тот же — все, как у моей девочки…

И каждый раз он с удивлением открывал в походке Циру, в ее улыбке, голосе новые, дорогие ему черты. В отцовском сердце постепенно образ Циру сливался с образом Урании, и Грек радовался, когда девочка переступала порог его лавки.

Если Циру не приходила слишком долго — а это могло означать и отсутствие денег, и стыд ее матери за постоянно растущий долг, — Грек завязывал в платок все, что могло порадовать девочку, и поздно вечером подходил к ее дому. Позвав Циру, он отдавал ей принесенные гостинцы.

Циру была дочерью бедного крестьянина. Ее отец Гаху Гвинджилиа всю свою молодость провел на заготовке самшита в Очамчире. Заработав немного денег, он приобрел в Мунчии крохотный участок земли, выстроил домик, амбар для кукурузы, свинарник, купил корову и упряжку волов.

Из Очамчире он приехал щеголем, ходил по деревне, красивый, статный, и высматривал невесту. Что за хозяйство без хозяйки? Он не пропускал ни одного праздника, ни одних похорон. Жену хотел взять из зажиточной семьи, чтобы легче было бороться с нуждой. "Как бы ни любили друг друга молодые люди, они не могут быть счастливыми, живя в тесной лачуге", — думал Гаху и далеко обходил бедных невест.

Недолго пришлось ему ждать: однажды на ярмарке в Хоби он встретился с Татией, единственной дочерью дворянина Ипполита Шушания. Не один юноша вздыхал по ней. Дворяне и богатые купцы сочли бы за честь породниться с семьей Шушания. Но Татии понравился Гаху, а Гаху понравилась Татия.

"Вот и счастье пришло, — радовался Гаху, — красавица невеста, богатое приданое… О чем еще может мечтать человек! Видно, я родился под счастливой звездой!"

Но когда Ипполит Шушания узнал о решении Татии, он точно взбесился.

— Если она посмеет выйти за сына свинопаса, собственной рукой убью ее! — кричал он, осыпая дочь бранью; и в конце концов посадил ее под замок. Девушка не испугалась и при первой возможности сбежала из дому… На следующий день, когда Ипполит узнал о побеге, Татия была уже обвенчана с Гаху.

Старый Шушания не исполнил своих угроз, не убил дочь, но навсегда вычеркнул ее из своего сердца.

— Опозорила она меня! Пусть сдохнет теперь, не заплачу! — клялся оскорбленный Ипполит, и никто не сомневался, что клятву эту он сдержит.

И все же Гаху не терял надежды получить приданое. "У Ипполита водянка, — рассуждал он, — человек одной ногой в могиле стоит, не сегодня-завтра отправится на тот свет, а земля, дом и сад останутся нам с Татией".

Но "стоящий одной ногой в могиле" Ипполит преспокойно ходил по земле и вовсе не собирался в "царство небесное".

"Никакая водянка не берет старого черта! — сокрушался Гаху, но тут же раскаивался: — Грех какой беру на душу. Смерти желаю, да еще кому? — отцу моей Татии! Тьфу, дьявол! Господи, прости мне мои прегрешения! Пусть Ипполит Шушания живет хоть сто лет, мне от него и гроша ломаного не надо".

…Прошел год. В семье Гаху родилась девочка. Деньги, заработанные в Очамчире, давно вышли. Гаху не ходил больше щеголем по деревне: не до щегольства было ему, когда на Татии разлезлось единственное платье. Гордость не позволила ей взять свои вещи из отцовского дома. И теперь она стеснялась показаться на улице, не выходила даже за ворота.

Пересуды соседок и подруг отравляли жизнь молодой женщины.

— Выскочила за голодранца, всех на него променяла! А ведь любой дворянин с радостью взял бы в жены дочь Ипполита Шушания!

— И отцу отравила жизнь, и себе!

— Пусть теперь сидит в своей продымленной хибарке голая и босая да жует кукурузные лепешки!

Татия старалась не показывать своих мучений ни мужу, ни окружающим. Она держалась весело, будто была довольна жизнью, будто ни в чем не испытывала нужды, и только от внимательных глаз Гаху не укрывались ее тоска и страх перед будущим. Но что он мог делать — ведь в деревне только и можно, что обрабатывать землю, а земли у них было мало, да и кукуруза все время падала в цене. Тут-то Гаху и решил вернуться в Очамчире на заготовку самшита.

В первый год он частенько наведывался домой. Приезжал веселый, добрый, полный надежд, привозил жене платья, туфли, украшения. Но шло время, и подарков становилось все меньше. Изменился и сам Гаху: он похудел, опустился, реже навещал семью, а в последнее время даже не присылал ни денег, ни писем.

— Должно быть, завел себе любовницу, — шипели соседки. — Тебе, Татия, лучше вернуться к отцу. Не прогонит же старик! Что ни говори, родная кровь!

Но Татия и слышать не хотела о возвращении, к тому же отец все имущество переписал на своего племянника. Легче с сумой идти по дворам, чем в отцовский дом на горькие попреки.

Наконец Татия решила поехать на розыски мужа. В Очамчире ей сообщили, что иностранцы давно вырубили в Абхазии весь самшит и распустили рабочих. Один знакомый сказал, что Гаху последнее время грузил кукурузу на фелюги и баркасы лазов[32], от непосильной работы слег и, не желая огорчать семью, просил не писать домой о его болезни. "Может, выздоровлю, говорил он, — а если нет, то лучше и не возвращаться". Один сердобольный лаз взял его с собой в Турцию, — с тех пор о нем ни слуху ни духу. И баркас того лаза больше не показывался в Очамчире…

Татия вернулась домой. Деревня была потрясена случившимся. Как свое собственное горе, переживал молчаливый Грек несчастье, которое обрушилось на семью его любимицы.

Татия не стала причитать и плакать, не замкнулась в себе подобно Греку, не отдалилась от людей. Она не имела права считать свою жизнь оконченной. Печальные, полные тревоги глаза Циру заставили ее взять в руки тяпку и выйти в поле. Теперь, вспоминая о Татии, люди сокрушенно качали головами, проклинали жестокость Ипполита, а некоторые осмеливались бросать упреки и прямо в лицо строптивому отцу.

— Не произносите при мне ее имени! — кричал вконец обезумевший старик. — Мало того, что эта девка опозорила мою голову, теперь она срамит весь род Шушания! Жены наших крепостных и те не работали в поле. Чтоб она провалилась со своей тяпкой!

И небо словно услышало проклятия отца. Однажды Татия вернулась с поля совсем больная. Она едва добралась до постели и тут же потеряла сознание. Начался бред…

В ужасе Циру выскочила на балкон и пронзительно закричала. Вся деревня мгновенно сбежалась к их домику.

— Должно быть, несчастная Татия узнала о смерти Гаху!

— Но почему плачет только Циру?! — громко переговаривались соседи.

Маленький дворик был полон людьми. До тех, кто не смог попасть в тесную комнатку, доносились причитания женщин:

— На ней лица нет!

— Кончается, несчастная!

— Как скрутило ее! А утром была еще совсем здоровая…

Ведь никто не знал, что последние три-четыре дня у Татии сильно ломило все тело, болела голова. Раньше она не хворала, поэтому свое недомогание Татия объясняла усталостью, а жаловаться она не привыкла. Да и кому было жаловаться!

Как только Татия приходила в себя, она искала глазами дочь.

— Циру, девочка моя!.. — стонала она. — На кого я тебя оставлю, сироту несчастную?.. Где ты? Я не вижу тебя… не вижу, родная!.. Не оставляйте Христа ради, не оставляйте мою бедную девочку, — молила она соседей.

Однажды, когда жар спал и сознание возвратилось к больной, она узнала окружающих.

— Ох, горе мне, несчастной! — закричала Татия. — Уходите, уходите все! Не губите себя… Я знаю, что со мной. Меня сам черт не вылечит… В Очамчире тиф косит людей. Говорят, что из Турции его к нам занесли, на мою беду… Спасите девочку, уведите ее и уходите!.. Тиф!.. Это страшное слово наводило в то время ужас. Комната вмиг опустела, и с тех пор никто не решался зайти проведать больную. Перепуганные соседи шарахались от Циру. Единственный человек, отважившийся заходить к ней, был Грек. Узнав, что соседи оставили Татию без присмотра, он закрыл лавку и сам стал ухаживать за больной. Но ни врач, приведенный Греком, ни лекарства, купленные им, уже не могли помочь несчастной женщине.

— Тебе оставляю Циру, — шептала она запекшимися губами. — Тебе… Если есть царство небесное, господь не забудет твоей доброты… Еще прошу… отца моего… не пускайте.

…Народу на похороны собралось много. Пришли и те, кто еще вчера боялся заразы. Пришел и Ипполит, но его даже в ворота не впустили, — народ встретил его бранью и упреками.

— Не Татию, а тебя, окаянного, схоронить бы надо!

— Ты еще поплатишься за свои грехи, скоро и сам вслед за ней отправишься!

— Злодей проклятый, посмел прийти еще! — неслось ему вдогонку.

На другой день после похорон слегла Циру. Ее болезнь повергла в ужас всю деревню.

— Наверное, все мы заразились! Все обречены на гибель! — шептались в крестьянских домах.

Только Грек не обращал внимания на эти толки. Дни и ночи проводил он у постели больной. Циру металась, плакала, звала мать… Беспамятство не покидало ее ни на минуту.

— Умрет, — говорили соседи. — И Грек не жилец!

Но вот, к удивлению односельчан, девочка начала быстро поправляться, болезнь ее оказалась следствием тяжелого потрясения.

Грек был вне себя от радости. В эти дни он не мог понять, что с ним делается… Одна мысль: Циру спасена, она нуждается в его помощи — заслоняла все остальное. Словно солнце осветило мрачные стены лавки. Усталый, надломленный человек на глазах у всей деревни превращался в энергичного, рачительного хозяина…

Сельчане поражались переменам, происшедшим в домике у моста. Лавка выглядела гораздо приветливей и уютнее. Маленькая хозяйка прибирала комнаты, готовила пищу, а когда Грек копался в своем огороде, стояла за прилавком. Она так привязалась к Греку, с такой любовью произносила слово "отец", что Грек всякий раз невольно вздрагивал.

Циру удивляло, что Грек, такой ласковый с ней, оставлял ее спать одну в лавке, на широкой деревянной скамье. Иногда девочка ночью просыпалась и слышала приглушенные голоса, доносившиеся из-за перегородки. Особенно запомнился ей один низкий грудной голос. И слова: "Нужда… свобода… революция…"

Однажды, услыхав, как заскрипели половицы в соседней комнате, а затем хлопнула дверь, Циру соскочила со скамьи и прильнула к окну. Какие-то люди бесшумно уходили от домика и скрывались в темноте. Только один — худощавый, в башлыке — остался подле Грека…

— Георгиос, твой духан стал слишком людным… Теперь нам опасно собираться у тебя, — сказал незнакомец. И Циру сразу узнала этот низкий приятный голос.

— Да, Тариэл…

— Ну, что ж, прощай, Георгиос, — тихо сказал человек в башлыке.

— Прощай, — так же тихо ответил Грек.

Теперь лавка открывалась засветло и не закрывалась до поздней ночи. Крестьянин мог купить в ней мануфактуру, посуду, разную мелочь, необходимую в хозяйстве. На стойке красовался кувшин с вином, бутылки с водкой. Из-под чистого полотняного лоскута выглядывали жареный поросенок и вареная курица. На прилавке с одной стороны были разложены жареные тарани и завернутые в ореховые листья сомы, с другой — приправленный перцем свежий сыр сулгуни. Здесь можно было найти ароматные подливки и соусы, горячее гоми и мчади, зелень, соленья, зеленое лобио. Все это готовила Циру.

Теперь уже ни один фаэтон или дилижанс не проезжал мимо лавки без того, чтобы не остановиться на несколько минут, пока пассажиры не перекусят чего-нибудь и не выпьют по стаканчику вина. "Водка Грека", "тарань Грека", "подлива Грека" стали известны далеко за пределами Мунчии.

Лавочника радовала эта добрая слава, и он изо всех сил старался угодить покупателям. В других лавках и половины той закуски и выпивки не получишь за те деньги, которые брал Грек. А ведь ему дорога была теперь каждая копейка. После похорон Татии, на которые ушли его скудные сбережения, лавочник часто задумывался, что станется с Циру, если он вдруг заболеет или умрет. На следующий год нужно во что бы то ни стало отдать ее в школу. Образованный человек нигде не пропадет! И Татия мечтала о том же, но не дожила. Как загорались глаза Циру при виде детей, бегущих в школу! С какой завистью смотрела она на школьников, спрятавшись за дверью или углом дома.

— Она должна учиться! — говорил Грек в такие минуты.

Приближался день успенья богоматери. В Хобском монастыре готовились к встрече гостей. Из самых отдаленных уголков Мегрелии собирался сюда народ молиться, веселиться, торговать. Хобская ярмарка славилась по всему Зугдидскому и Сенакскому уездам. Длилась она обычно более двух недель.

Раньше Греку и в голову не пришло бы поехать в Хобский монастырь, а теперь он заранее накупил самых ходовых товаров и поставил свой ларек в таком выгодном месте, что ни один покупатель не мог пройти мимо.

Лавочник был очень доволен, одно печалило его: Циру еще не сняла траура по матери, и ее пришлось оставить дома.

— Со мной ничего не случится, отец, — успокаивала его девочка. — Мне только жаль, что я не смогу помочь тебе… За меня не бойся, я ведь не маленькая.

Но разве он мог быть спокоен! Все время, пока шла ярмарка, он не находил себе места, беспокоясь о Циру, И хотя с утра до вечера к нему шли покупатели, мысль о девочке ни на минуту не покидала его.

Ярмарка подходила к концу. Грек решил больше не задерживаться.

Наутро один знакомый купец обещал привезти из Поти книги, тетради и сумку для Циру, но вот уже полдень, а его все нет. В монастырском дворе раздавались веселые песни. С берега Хоби доносились веселые выкрики и громкое гиканье играющих в мяч. На поляне перед монастырем молодежь состязалась в джигитовке. Акробаты бегали по канату. Визжали ряженые.

Тысячи людей беспорядочно сновали взад и вперед на небольшой площади ярмарки.

— Седла! Седла княжеские!

— Побойся бога, креста на тебе нет! Где ты дешевле купишь? Я же не на дороге товар нашел — из Варшавы привез!

— Глиняные сковородки! Огня не надо, сами пекут!

— Не кукуруза — золото, червонное золото! Взгляните, какой цвет у нее, на зерна взгляните!

— Пиявки! Пиявки!

Только Грек не зазывал покупателей. Он сидел перед своим ларьком, изрядно уставший, разбитый, разморенный палящими лучами солнца. Ему надоели этот шум и сутолока. Сегодня утром он мельком видел Тариэла. "В толпе стражники рыщут, наверное, за ним охотятся", — с тревогой думал Грек. Но вскоре он забыл о Тариэле, представил себе, какой радостью загорятся глаза Циру, когда он разложит перед ней книги, тетради, повесит на стену новую сумку. И вот наконец наступит самый счастливый день — Циру со своими сверстниками пойдет на первый урок… "Урания бы уже закончила школу… Кто знает, может, в ту проклятую ночь англичане забрали мою девочку и она жива! Ведь рассказывал же один беженец из Индии, что детей расстрелянных иногда увозят в Англию и там воспитывают на свой лад. Может быть, и Уранию увезли англичане? Бог с ними, как бы там ее ни воспитали, лишь бы она была жива!.. Возможно, она действительно там! Потому-то наши ничего не смогли узнать о ее судьбе… А я поверил и потерял надежду!"

Будто теплая искра засветилась в его сердце, он закрыл глаза, представил свою дочь взрослой… И задремал…

Громкий шум и крики разбудили его. Где-то неподалеку грянул выстрел, другой.

— Спасайся! — истошно закричал кто-то. Крик потонул в топоте множества ног. Обезумевшая толпа сметала на своем пути ларьки, навесы, арбы. Со звоном падала и билась посуда. Из опрокинутых кувшинов и бутылей булькая выливалось вино. Не успел Грек прийти в себя, как толпа снесла и его ларек. Если бы он не отскочил за стену кузни, ему пришлось бы распрощаться с жизнью. Когда Грек выглянул из своего укрытия, площадь, которая только что кишела людьми, была пустынна. Мертвая тишина царила на ней. Землю усеяли обломки лавок и навесов, осколки кувшинов и посуды. Среди этого хаоса стояли, держась за руки, Циру и незнакомая девушка в европейском костюме. С другого конца площади бежал человек в разорванной рубахе. Грек провел рукой по глазам. Нет, зрение не обманывало его: это — Циру, а рядом…

Человек в разорванной рубахе быстро приближался. За ним бежал стражник с револьвером в руке.

— Тариэл! — прошептал Грек.

Кардаа бежал, тяжело дыша.

— Стой, стрелять буду! Стой, сукин сын! — кричал стражник.

Тариэл поравнялся с Греком. На мгновение взгляды их встретились. Грек увидел бледное лицо, окровавленный лоб… Еще немного, и Тариэл скроется за кузней.

— Стой, стрелять буду! — Стражник поднял револьвер. Он уже взвел курок, когда перед его глазами метнулась, будто из-под земли, сутулая фигура старика.

Раздался выстрел.

Грек упал словно подкошенный. Стражник с изумлением смотрел на старика, не понимая, откуда он взялся. К Греку подбежали люди. Стражник в суматохе скрылся. Циру задыхалась от слез и, чтобы не разрыдаться, кусала кулачки. Незнакомка в недоумении смотрела то на нее, то на окровавленного, лежащего на земле человека.

— Отец… это твой отец! — проговорила наконец Циру, рыдая. Крупные слезы катились по ее щекам, по маленьким дрожащим пальцам, которыми она зажимала рот, чтобы унять рыдания.

Урания медленно подошла к умирающему. Она не вскрикнула, не упала перед ним на колени. Очевидно, до нее еще не дошел смысл слов, сказанных Циру. Несколько мгновений она бессмысленно смотрела на отца, которого искала так долго… Потом поняла все. Она хотела заговорить, сказать, что она здесь, с ним!.. "Но зачем? Зачем тревожить его душу перед смертью?" Так думала она, но разве в такие минуты сердце подчиняется разуму? Ее губы дрогнули:

— Отец!

Георгиос с трудом приоткрыл глаза и тотчас закрыл их. Урания бережно взяла его руку. Ей. показалось, что безжизненные пальцы отца слегка пожали ее кисть.

— Отец, это я — Урания!

На его обезображенном лице отразилась мучительная боль. Он слышал голос дочери, но не мог видеть ее. И чудилось ему: вот он возвращается домой с поля. Отворяет калитку. Урания бежит навстречу… "Ну, скачи, лошадка!.." — смеется звонко Урания. И затем: "Мама просила полфунта соли в долг…"…Красивая девушка идет через площадь. Все ближе, ближе. Но темный туман застилает глаза, и ему никак не удается рассмотреть ее лица. Он хочет крикнуть: "Урания! Циру!.. Дочь моя!" — но челюсти сводит судорогой.

И вдруг Георгиос ощутил необычайную легкость, и земля начала плавно уходить из-под него.

— Отец! Отец!

Стоявшие вокруг сняли шапки.

Нынешней весной незадолго до моей поездки в Мунчию газеты сообщили, что на Кипре англичане расстреляли пятерых патриотов. Среди расстрелянных была и Урания Моратидис. Перед моим взором возникло вдруг ее печальное, суровое лицо, склонившееся над умирающим.

…Могила Грека заросла травой и папоротником. Очищая ее, я нащупал небольшую мраморную плиту. На ней можно было прочесть имя, фамилию, дату рождения и смерти. Нижняя часть плиты ушла в землю. Я сгреб с нее слой земли, и на мраморе открылась четкая строчка:

"Спи спокойно, отец, Кипр не покорится!"

Долго смотрел я на потемневшие буквы, и мне казалось, что простые слова этой клятвы вместе с Уранией подписали и те четверо расстрелянных.

Перевод В.Михайлова

ФЕВРАЛЬ

(повесть)

В горах еще стояли лютые морозы, и февральские вьюги заметали перевальные тропы, а здесь, в приморских долинах Одиши, весна уже набирала свою силу, и если шли дожди, то они были похожи на бурные ливни, а в ясные дни солнце чуть ли не по-летнему припекало набухшие почки алычи и мирабели.

Все говорило человеку о наступающей весне: оживленный птичий гомон, звонкие голоса вырвавшихся на волю ручейков, мощный рев разбушевавшихся рек, блеяние новорожденных ягнят, озабоченное кудахтанье наседок.

Воздух был напоен запахами весны, и сама пробуждающаяся земля тоже пахла весной. И от всех этих запахов у человека радостно, по-хорошему кружилась голова.

Солнечные лучи влились в распахнутое окно деревянного здания двухклассной школы и упали на ветку мирабели. Ветку держал в руках учитель Шалва Кордзахиа, сутулый, долговязый человек лет шестидесяти. Седая бородка клинышком удлиняла и без того длинное лицо учителя, делала его еще более узким. Учитель стоял у доски, то и дело поправляя накинутое на плечи потертое пальто. Он с удовольствием прислушивался к чистому голосу мальчугана, читающего нараспев строки народного стихотворения о весне.

Февраль наступил, деревья наполнились соками,

Птичка-щебетунья заложила гнездо, —

выпевал мальчуган, и все товарищи слушали его, не смея шелохнуться, словно это была молитва. Чудесные лица были сейчас у этих крестьянских детей — усыпанные веснушками и уже тронутые первым загаром весенние лица.

Учитель подошел к передней парте, приподнял ветку мирабели так, чтобы ее было видно всем, и потрогал пальцами набухшую почку. Учитель был взволнован, но старался, чтобы ученики не заметили этого.

— Весной у растений появляются все условия для роста, — сказал учитель, продолжая урок. — А ну, Джгереная, скажи-ка нам, какие условия необходимы растению для успешного развития?

— Тепло и влажность, учитель, — бойко ответил Гудза Джгереная. Когда Гудза поднялся для ответа, сразу стало видно, что он явно вырос из своей бедной одежонки, и рукава стали такими короткими, будто их нарочно подрезали, и подол тоже будто кто-то обкорнал, — из-под рубахи был виден голый живот. Гудза был бос и походил на стройного жеребенка — такие у него были тонкие и, видно, крепкие ноги. "Слава богу, всесокрушающая колхидская лихорадка пощадила Гудзу", — подумал учитель.

— Учитель, а правда, что деревья наполняются соками? — спросил Гудза учителя.

Шалва любил этого прилежного и любознательного мальчика и с таким же теплым чувством относился и к сидящему на парте рядом с Гудзой Гванджи Букиа, сыну Беглара Букиа, младшему брату сгинувшего на германском фронте Вардена.

— Да, наполняются соками. От тепла соки растекаются и дают пищу почкам. Сядь, Гудза, сядь, не мешай товарищам слушать… Итак — почки набухают, растут и уже не вмещаются… — учитель вопросительно посмотрел на ребят, приглашая их продолжить эту мысль.

— В стенках они не умещаются, учитель, — выпалил Гванджи Букиа. Он был очень бледен, и глаза его запали. Мальчик с трудом сдерживал дрожь, боясь, что учитель заметит, как его лихорадит.

— Внутренним давлением почка разрывает стенку, — продолжал учитель, не отводя взгляда от трясущегося мальчугана, — освободившись, она начинает расти. — Учитель подошел к Гванджи, — Опять тебя лихорадит, мой мальчик.

— Нет, ничего, учитель.

— Садись! — Учитель снял с себя пальто и накинул на мальчика. — И шапку надень.

— У Гванджи нет шапки, учитель, — сказал Гудза.

— Да, нет шапки, — вспомнил Шалва. — Знаю, знаю. Дай ему свою, Гудза.

— Сейчас, учитель! — Гудза вытащил из парты свою шапку и нахлобучил ее на Гванджи.

Шалва подошел к доске, взял мел.

— Почка распускается и превращается вот в такой листок, — учитель нарисовал лист мирабели, вытер выпачканные мелом руки о тряпку и некоторое время неподвижно стоял у доски, словно прислушиваясь к щебету птиц на дереве за окном. Но думал он совсем о другом. Дети смотрели на учителя затаив дыхание. Никогда они не видели своего учителя таким взволнованным и задумчивым.

— Продолжим урок, — отмахнулся от своих дум Шалва. — Вы знаете, дети, когда у нас начинается пахота?

— Сегодня начинается, учитель, — снова поднялся измученный приступом лихорадки Гванджи. — Сегодня отец ушел еще до зари.

— Чью землю собирается пахать Беглар? — спросил учитель.

Гванджи потупился, едва сдерживая подступившие к глазам слезы.

— Землю Чичуа, учитель… Отец не послушался нас… Мама не пускала его… я тоже просил… и соседи просили, — сказал Гванджи и, не сдерживаясь, заплакал.

По проселочной дороге быстро, очень быстро, прежде никто не видел, чтобы так он спешил, шагал учитель Шалва Кордзахиа. Он был без пальто, и в другое время люди крайне удивились бы этому — учителя всегда знобило, и он не расставался со своим старым пальто даже в иные летние дни… Но сейчас все знали, куда и зачем идет учитель, и другие мысли, другие тревоги и заботы владели теми, кто следил за почти бегущим по улице Шалвой.

Учитель Шалва Кордзахиа пользовался в селе безусловным уважением, слово его было для большинства крестьян законом, но послушается ли теперь Беглар Букиа и его отчаявшиеся соседи учителя — вот что волновало сейчас жителей деревни.

Беглар Букиа, Эсебуа, Филиппа, Коршиа, Квиквиниа и Джгереная арендовали у помещиков, братьев Чичуа, их заречные земли. Половину урожая арендаторы отдавали Чичуа, от другой половины же после уплаты налогов и неизбежных долгов не оставалось почти ничего, и издольщики едва дотягивали до весны. И вот крестьяне не выдержали, терпение их лопнуло, чаша горечи переполнилась. В прошлом году они отказались засевать поля, надеясь, что Чичуа согласится на треть, но помещики даже не ответили на их письма. Тогда Беглар Букиа решил отнять эту землю у Чичуа силой. Другие арендаторы — Эсебуа, Коршиа, Квиквиниа, Филиппа, Джгереная и Эсванджиа — поддержали его.

Окна местной аптеки выходят на главную сельскую улицу. Провизор Эстате Начкебиа стоит у окна с какой-то склянкой в руках и, порывисто взбалтывая мутную жидкость, не открывает глаз от идущего по улице учителя. Женщины, ожидающие за перильцами лекарства, знают, к кому приковано внимание аптекаря, и вполголоса судачат.

— Этот Беглар Букиа подбил Иванэ Эсебуа и Нестора Филиппа, погубит он их, ни за что погубит.

— Погубит! Он смутьян известный, этот Беглар.

— Проклятые большевики сводят с ума таких вот бедняков, как Нестор и Иванэ.

— Накликает Беглар на наши головы беды.

Провизор повернулся к женщинам:

— Вы говорите, беды? А может, добро?

Женщины переглянулись и умолкли.

Учитель Шалва Кордзахиа, не сбавляя шага, шел по проселочной дороге, и сотни глаз провожали его с тревогой и волнением. Господи, что же будет? Что будет? — горестно вопрошали женщины, зная, впрочем, по давнему опыту, что такие дела никогда не кончаются хорошо. О, господи, лишь бы кровь не пролилась, лишь бы не было крови.

В отличие от возбужденных, встревоженных людей, природа была спокойна: над деревней и окружающими ее полями стояла ничем не нарушаемая тишина.

На широком балконе почты сидели фельдшер Калистрат Кварцхава и почтмейстер Еквтиме Каличава. Еквтиме был так тучен, что едва дышал. Скрещенные руки его, словно опухшие, лежали на вздувшемся, как бурдюк, животе.

— Так вот, больше века прошло после смерти царя Георгия, — говорил, отдуваясь, почтмейстер, — да, милый мой, больше века прошло, как русский царь отнял у Грузии независимость… Сто шестнадцать лет ходили мы в царском ярме. Но сейчас, когда Грузия завоевала независимость… и когда Англия, Франция, Италия и даже далекая Канада признали ее, — Еквтиме перевел дух, носовым платком отер пот со щек и лба и уже хотел продолжить свою речь, но тут фельдшер сам продолжил его мысль:

— И мы объявили всему миру, что Грузия суверенное государство, такое же, каким оно было при Вахтанге Горгасале, Давиде Строителе, царице Тамар… И вот теперь, когда мы свободны и независимы, когда у нас есть свое грузинское учредительное собрание — высочайшее учреждение, избранное народом…

— Прости меня, дорогой, — прервал фельдшера Еквтиме, — не народом избранное… В учредительном собрании заседают те, кого назначила ваша меньшевистская партия…

— …когда у нас есть свое грузинское правительство, — как ни в чем не бывало, продолжал Калистрат. Он давно научился пропускать мимо ушей такие колкости своего друга. — Именно в это время красный дракон хочет проглотить нас, — с таким пафосом продекламировал Калистрат, что Еквтиме лукаво улыбнулся.

— Подавится, — сказал Еквтиме и приложил руку к груди, в которой что-то хрипело и булькало. — Отбросим, как отбросили деникинские банды.

— Да, крепенько пощипали Деникину хвост, — хихикнул фельдшер.

— Деникин все же лучше красных, — сказал почтмейстер. Он знал, что волноваться ему вредно, но ненависть к большевикам была так сильна, что Еквтиме махнул рукой и на свое благоразумие и на запреты врача.

— Ты прав, Еквтиме, — подтвердил фельдшер.

— О, погляди на нашего учителя, — перебил его Еквтиме. — Интересно, куда это он так спешит? И без пальто…

— Наверное, к разбойникам этим идет Шалва, — сказал фельдшер. Румяное его, всегда чисто выбритое лицо лоснилось. Он был облачен в белый китель, галифе и желтые ботинки с высокими желтыми крагами. Из жестко накрахмаленного высокого воротника рубахи торчала тонкая, жалкая шея. Но Калистрат носил только такие рубахи, с жесткими неудобными воротниками, потому что всеми силами старался походить на иностранца. Более года служил фельдшер Кварцхава в Египте, пока какой-то купец-араб чуть не убил его из ревности. Калистрату пришлось бежать из Египта. Два года он пробыл в Париже, но на другой же день после начала мировой войны был вынужден оставить Париж и вернуться на родину. Перед односельчанами Калистрат хвастался, что окончил Сорбонну, и объявил себя врачом, хотя в этом, пожалуй, не было и особенного преувеличения — он на самом деле не уступал иному врачу. Но в деревне Калистрат Кварцхава был популярен не столько как врач, сколько как франт и знаток французского языка. Правда, франтил он почему-то не на парижский манер, а на колониальный — широкополые шляпы и краги носили в то время в жарких странах белые плантаторы. И в самом деле, шляпу эту и краги, с которыми Калистрат не расставался ни зимой, ни летом, он привез из Египта. Парижской у Калистрата была только толстая трость с набалдашником в виде головы бульдога. Калистрат был не просто щеголем, а выдающимся щеголем, и даже манерой сидеть на стуле или на скамье резко отличался от своих односельчан. Он и сейчас сидел на лавочке не так, как его друг почтмейстер, — тот просто развалился, деревенщина, — а прямо, опираясь руками на трость, закинув правую ногу на левую, небрежно, как бы по забывчивости болтая ею и любуясь носком желтого ботинка.

— Ты послушай, что я тебе скажу, — с трудом преодолевая одышку, сказал почтмейстер, — красная Россия разбила наших соседей Азербайджан и Армению, и сейчас… сейчас она угрожает нам. И что же мы видим в такое трудное время у себя в Грузии? Мы видим, что наши доморощенные большевики тычут нам копьем в спину… Крепость разваливается изнутри, вот что я тебе скажу. Ты слышал когда-нибудь о таком, мой Кали-страт?

— Я слышал и то, что крепости нужны двери, а дверям сторож. А у нас нет ни дверей, ни сторожа.

— Тут ты прав — не было и нет, — сказал Еквтиме. — У вас, меньшевиков, никогда не было национального чувства.

— Как ты смеешь, Еквтиме, — оскорбился фельдшер.

— А что, неправда? Вы, меньшевики, всегда говорили: — "Наша родина там, где можно набить себе желудок".

— Клевета!

— Вы всегда были космополитами.

— Если ты не замолчишь, я… я не отвечаю за себя, — теряя самообладание, прошипел Калистрат.

— Национальное чувство в вас пробудили большевики. А впрочем, еще не пробудили. Вы боитесь, что большевики отнимут у вашей партии власть, и вы хорошо знаете, что народ за вас не заступится… вот вы и играете на его национальных чувствах.

Еще недавно такая прозрачная, до голубизны, и мирная река сейчас тащила на своих высоких, мутных и недобрых волнах деревья, коряги, кусты, доски от домов и кукурузников, затонувших где-то в верховьях овец и кур, деревянную посуду и разную утварь из каких-то разоренных человеческих гнезд.

На высоком берегу реки стояли и сидели те, кого любопытство или тревога привели сюда из деревни. Они не смотрели на реку, не прислушивались к ее реву, никто не мог оторвать глаз от заречного поля, где крестьяне под предводительством Беглара Букиа распределяли землю, нарезали плугами межи и запахивали уже выделенные им участки.

Иванэ Эсебуа, босой, обросший мужик, пахал выделенную ему землю. Буйволов погоняла его дочь Инда, а сам Иванэ шел за плугом. Буйволы Лома и Буска легко тащили плуг — земля здесь была мягкая, рассыпчатая. Иванэ не верилось, что он пашет собственную землю. Прежде чужую, а отныне собственную. Иванэ вдруг отпустил плуг, лёг в борозду, вытянул ноги и стал осыпать себя землей. От наслаждения он весь дрожал и взвизгивал:

— Земля! Моя земля! Моя собственная земля! Люди, соседи, Беглар, Нестор, Коста, Гайоз, поглядите на мою землю! Да поглядите же!

И те, кто был занят разделом земли, и те, кто уже пахал ее, и те, кто наблюдал за всем этим событием с другого берега, теперь глядели с печалью, с состраданием и страхом на обезумевшего от счастья Иванэ.

— Моя земля! — уже во весь голос кричал ошалевший Иванэ. — Моя! Собственная! — Он прижимался к земле грудью и, задрав рубашку, растирал землей истощенное от тяжелого труда и голода тело. — Моя земля, люди! Моя земля! Инда, это наша земля, дочка! Так почему же ты не кричишь? Почему не пляшешь от радости, почему не прыгаешь до неба?!

Инда словно окаменела от страха. Неужели отец лишился рассудка? Девушка хотела броситься к отцу, обнять его, успокоить, но ноги не подчинялись ей. Она попыталась сказать отцу что-то ласковое, но язык отказался ей служить.

Беглару Букиа поведение Иванэ не понравилось. Он решительно направился к Иванэ, чтобы поднять его с борозды, но Инда опередила его.

— Встань, отец! — твердо сказала девушка. — Встань!

— Она нагнулась, схватила отца за руку.

Иванэ покорно поднялся.

— Ты пойми, Инда, теперь это наша земля, наша, — шептал Иванэ. Губы его посинели. Он бессмысленно ворочал глазами. — У меня теперь своя земля, дочка, своя. Он всхлипнул, и вдруг из гортани его вырвался неудержимый смех — отрывистый, больше похожий на рыдание. Иванэ смеялся и всхлипывал, всхлипывал и смеялся.

Среди тех, кто наблюдал за этой сценой с противоположного берега, выделялся седобородый старец в поношенной, но опрятной одежде. Он сидел у самой воды, ковыряя палкой землю, и громко, стараясь перекричать рев взбунтовавшейся реки, говорил, ни к кому прямо не обращаясь. Он просто по старческой привычке вслух выражал свои мысли.

— Из-за земли убивался мой отец, — говорил старик, — из-за земли погиб мой дед, из-за нее страдали все мои предки, весь наш род Коршиа, все наши близкие и далекие, вся деревня наша, весь округ, все крестьянство Одиши. Вот, — он показал палкой в сторону поля, — вот тут стояло войско Уту Микава, и, когда офицер генерала Колюбякина приказал ему положить оружие и расходиться, народ сказал — нет.

— То был офицер русского царя, то было царское войско, дед Зосиме, — сказал парнишка лет пятнадцати, сидевший рядом с дедом Коршиа и с восторгом смотревший на то, как ‘ крестьяне делят помещичью землю. Мальчик уже давно был бы с ними, но мать удерживала его. Она стояла над ним, облаченная в черное, худая, желтолицая, изможденная, и мальчик не решался ее покинуть, не осмеливался ее ослушаться.

— Молчи, чтобы у тебя язык отсох! — воскликнула мать, а про себя подумала: "Не твой, а мой, мой язык пусть отсохнет".

Зосиме посмотрел на паренька, покачал головой.

— Без крови никто не уступит, парень. Так было при Дадиани, так было при русском царе, так и сейчас. Я всю свою жизнь засыпал и пробуждался с мыслью о земле.

— Почему же ты не взял землю, дед Зосиме? Испугался крови? — спросил мальчик.

— Молчи, чтобы у тебя язык отсох, — опять рассердилась мать, но тут же погладила сына по голове.

Старик заколебался, голос у него изменился:

— Взятая ценой крови земля не даст счастья, мальчик. Нет, не даст. А ты кто? Мне лицо твое знакомо. Не сын ли ты Авксентия Коршиа?

Парень кивнул головой.

— Разве проклятый людьми и богом Джогориа не убил из-за клочка земли твоего отца?

Мальчик помрачнел. Мать нагнулась к сыну и взяла его руку в свою.

— Пусть годы твоего отца прибавятся тебе, — сказал Зосиме мальчику.

Мальчик осторожно высвободил руку из рук матери.

— Их не смогут убить, дед Зосиме, их много, — кивнул он на поле.

— Войско Уту тоже было большое, — вздохнул Зосиме.

— Не слушай его, Зосиме, — сказала старику мать и стерла слезу, — дитя он, глупый еще.

— Сын покойного Авксентия Коршиа не может быть глупым, — возразил Зосиме, — ума Авксентия на десятерых хватило бы. Как тебя зовут, парень? Ах, да, вспомнил. Ты Кочоиа.

Парень кивнул головой.

— Хорошее имя Кочоиа. И ты, видать, хороший парень. Но ты должен стать таким, как отец. Настоящим мужчиной ты обязан стать. Понял?

Люди вокруг зашептались. Все обернулись к дороге.

— Учитель!

— Глядите, Кордзахиа идет!

— Без пальто, без шапки.

Шалва шел к парому. Казалось, он не видит собравшихся на берегу людей.

— Кого это вы увидели? — всполошился Зосиме.

— Учителя Шалву.

— Умный человек Шалва. Кордзахиа — знает, что без крови никто землю не отдаст.

Паромщик Бахва Бахиа издали увидел идущего к парому учителя и, конечно, сразу понял, куда тот спешит. Бахва нахмурился. Он едва сдерживал привязанный паром, вода поминутно грозила оторвать его. Как же он перевезет Шалву? А перевезти его на тот берег придется.

Бахва Бахиа был старым человеком, но жизнь на открытом воздухе у самой реки удивительно молодила его. Он был хорошим рыбаком, в его лодке всегда были сазаны, лососи, усачи и сомы. Не имея земли, он кормил семью весьма скромным заработком перевозчика и рыболовством.

— Совсем спятила нынче река, Шалва, — сказал паромщик после того, как приветствовал учителя. — Того и гляди, оторвет паром. Смотри, как тащит. Эта сумасшедшая вода ничего в горах не оставила, целые деревни, говорят, начисто смыла.

Бахва хотел напугать Шалву: может, все-таки откажется от переправы. Но учитель даже слушать об этом не захотел.

— Ты должен перевезти меня, — строго велел учитель и, не ожидая ответа Бахвы, ступил на паром.

Бахва последовал за ним.

— Никогда не видел реку такой буйной, — не унимался Бахва, но и на этот раз учитель не услышал его предостерегающих слов.

Учитель пристально вглядывался в поле. Он чувствовал, что руки его начали дрожать, и, чтобы сдержать дрожь, стиснул зубы. Никогда с ним не бывало такого, а ведь всякое с ним уже случалось в жизни: и беды, и печали, и вспышки гнева, и приступы гнетущего страха.

— Вода унесет паром, как лист, — ужаснулась какая-то женщина.

— Боже, они разобьются о камни!

— Верните их, не пускайте их, люди!

— Бахва! Опомнись, Бахва! — крикнули мужчины.

Ни Бахва, ни учитель не повернули головы. Паром уже отчалил, и Бахва мог думать только о том, как удержать его на этой бешеной воде, а учитель обдумывал слова, которые он скажет Беглару и крестьянам.

Учитель не дождался даже, пока паром причалит, и с не свойственной ему резвостью спрыгнул на берег. Все и на этом и на том берегу вздохнули с облегчением.

— Нет, никто не отдаст землю без крови, — бормотал Зосиме.

"Никто не отдаст землю без крови", — думал учитель.

Бахва привязал паром и пошел за Шалвой.

Увидев учителя, крестьяне оставили свои дела. Даже Иванэ остановил в борозде своих быков. Но Беглар Букиа сделал вид, что ничего не происходит.

Шалва с трудом шел по свежевспаханной земле, он шатался от усталости, по лицу его струился пот, несколько раз учитель прикладывал руку к груди, должно быть, начинало сдавать сердце.

Беглар искоса поглядывал на учителя и вдруг, не выдержав, закричал на крестьян:

— Почему вы остановились?! Эй, Иванэ, Нестор, Гайоз, Петре, вы слышите, я вас спрашиваю, почему вы бросили работу?

Никто из крестьян не ответил ему, и Беглар еще больше встревожился. Он знал, что крестьяне беспрекословно послушаются учителя. Потому и бросили они пахать и повернулись к нему, Беглару, спиной.

Беглар быстро зашагал навстречу Шалве, решив поговорить с ним один на один и вернуть его назад — нечего сейчас учителю вмешиваться в это дело, без него разберемся. Беглар легко, без труда, шагал по пахоте — это была его земля, им, Бегларом, вспаханная. Ему принадлежащая. В этом теперь не смогут переубедить его не только учитель, но даже сам господь бог, если бы он сошел с неба на это, отнятое у помещиков поле.

И когда учитель и Беглар стали лицом к лицу на борозде, на влажной, теплой земле, что черно блестела под солнцем и дышала тусклым паром, они долго молчали: один высокий и широкоплечий, уверенный в себе, в своем деле, упрямый и непреклонный, правдивый и открытый, готовый к бою за свою правду человек; другой — худой, слабый, но не менее правдивый, не менее открытый, заступник мира, колеблющийся и растерянный…

Беглар знал, что должен сказать учителю. Учитель же не знал, что сказать сейчас Беглару: увидев вспаханную, размежеванную землю и крестьян, глядевших на него с угрюмством и надеждой, Шалва забыл те слова, что приготовил в дороге.

Бахва поглядывал то на учителя, то на Беглара и удивлялся: ну чего они молчат? Хотя… пусть лучше молчат. Беглар упрямец, не послушается учителя, но и учитель не послушается Беглара. Понурые крестьяне за спиной Беглара думают о том же, о чем и Шалва, и я, но Беглар стоит между учителем и крестьянами, Беглар привел их сюда, и только он может увести их отсюда. Но он не сделает этого. Беглар не отступится от своего.

Лицо Беглара было спокойно, и только пылающие глаза выдавали его волнение. Это заметил Шалва.

— Рано приступил к пахоте, Беглар.

— Нет, не рано — другие могли опередить нас, — ответил Беглар.

— Кто это другие? — спросил учитель.

— Ревиа из Чаладиди. Он предложил хозяевам половину урожая. Нет, эту землю без крови мы никому не уступим, Шалва.

— Но эта земля принадлежит Чичуа, Беглар.

— С сегодняшнего дня она наша, Шалва.

— Кто вам дал на нее право?

— Право? Мы сами себе его дали.

— Этого недостаточно, Беглар.

— Право та же сила, Шалва.

— Силой счастья не добьешься, Беглар.

— Добьешься!

— Не лезь на рожон, Беглар.

— У нас нет пути назад, Шалва.

— Ты переходишь за роковую черту, Беглар.

— Я не один ее перехожу, — Беглар показал на крестьян, — вместе с народом.

— Нет, Беглар, ты и твои люди еще не народ.

— Сегодня мы отобрали землю у помещиков, завтра другие это сделают — весь народ.

— Вот и подожди, пока весь народ это сделает, Беглар.

— Нет, Шалва, ждать нам больше нельзя.

— Уведи отсюда своих людей, Беглар.

— Это невозможно, Шалва.

— Беглар… — худые плечи учителя дрожали, он не знал, куда деть руки, — Беглар, разве этому учил я твоих детей, — Вардена и Джвебе?

— Ты учил их, Шалва, честности, правде, справедливости, человечности… и я тоже этому учил их, Шалва. Но кто скажет, что я сейчас делаю нечестное, несправедливое дело?

Люди на том берегу не слышали, конечно, этого разговора, но они знали Беглера, знали учителя и потому знали, о чем идет речь.

— Нет, никто не уступит землю без крови, — продолжал бормотать Зосиме. — Почему бог не видит нашу нужду?

— Бог ничего не видит, дед Зосиме, — сказал Кочоиа.

— Мальчик, молчи, чтоб у тебя язык отсох, — снова всполошилась его мать.

— Не мешай ему, Цабу, — сказал Зосиме. — Правду говорит парень. Будь у бога глаза, разве не увидел бы он нашу нужду?

— Бога вовсе нет, дед Зосиме, — сказал Кочоиа, — бога придумали те, у кого много земли. Врут они, что на небе есть бог. Зато на земле есть такой человек, который видит все страдания народа.

— Мальчик, молчи, говорю тебе, — всплеснула руками Цабу.

— Где, ты говоришь, есть такой человек? — Дед склонился к Кочоиа и приложил ладонь к уху.

— На земле.

— На земле был Христос, парень. Он все видел, потому и распяли его на кресте.

— Нет, я не про Христа говорю, дед Зосиме. Я говорю о человеке.

— Человек не может помочь нашей беде, сынок.

— Смотря какой человек, дед Зосиме. А этот человек делает человечье дело. И я знаю его имя, дед.

— Говорил я тебе, Цабу, что сын Авксентия Коршиа не может быть глупым. Слышишь, как он рассуждает… как настоящий мужчина. Ну, говори имя того человека, мальчик. Говори, я слушаю.

Кочоиа придвинулся к старику:

— Ленин его зовут. Только смотри, никому не проговорись, дед Зосиме.

— А ты откуда это знаешь, парень?

— Беглар Букиа сказал моему дяде.

— Беглару нельзя верить. Он настоящий большевик. Видишь, какое опасное дело затеял.

— Ленин тоже большевик, большевик бедняков всего мира.

— И ты думаешь, мальчик, он видит наши беды?

— Видит, дед Зосиме. Он скоро и нам поможет.

— Ну, и кто он родом, этот человек, из каких мест?

— Из Москвы. Русский.

— Эх, хе, хе! Что русскому беды грузина? Чужая беда никого не трогает.

— Нет, Ленин не такой, дед Зосиме. Он всем бедным хочет помочь, и он нас не оставит в беде, дедушка Зосиме. Вот увидишь, не оставит.

Учитель и Беглар все еще стояли лицом к лицу. Паромщик Бахва пристроился за спиной Шалвы. Чуть поодаль от Беглара стояли Иванэ, Нестор, Коста, Петре, Гаху и другие. Солнце светило учителю прямо в лицо, он то и дело жмурился, но глаз от Беглара не отводил.

Крестьяне не отрывали глаз от Беглара и Шалвы.

— Нет, Шалва, мы с тобой не можем встать на один путь, не может впрячься в одно ярмо, — сказал Беглар.

— Почему? Мы все тянем одно ярмо… Только ты слишком торопишься, Беглар.

— Да, тороплюсь, тороплюсь сбросить ярмо. Вставай — гляди на беду, садись — гляди на веселье.

— Не к месту эта пословица, Беглар.

— Вовремя посеявший, вовремя и пожнет, Шалва.

— Иногда лучше вовремя упасть, Беглар, иногда — вовремя бежать. Всему свое время.

— От нашего дела мы не убежим, — решительно сказал Беглар, давая понять, что хочет закончить на этом бесполезный спор.

Шалва обошел Беглара и направился к крестьянам.

Сейчас лицом к лицу остались Беглар и Бахва. Беглар не предполагал, что учитель и Бахва единомышленники, и потому немало удивился, когда паромщик сказал ему с укором:

— Время не канавка, его не перепрыгнешь, Беглар, Взять хотя бы мой паром: если река поднялась, я в мгновение ока переправлю тебя на тот берег. Ну, а если вода мелкая, приходится плыть дольше. Обернись, Беглар: народ на том берегу, а вас горстка. Недаром говорят: один человек поднял икону, да не мог поставить назад. Поверь Шалве.

— У Шалвы свой ум, у меня свой.

— Ум есть у всех, но некоторые его применяют с пользой, другие же и себе и людям во вред. За Шалвой весь народ, разве тебе это не понятно?

— Так ведь и они скоро перейдут на мою сторону.

— Возможно, и перейдут. Но правильно сказал тебе Шалва, что для всего нужно время. Ум проявляется в деле, Беглар. Одумайся, пока не поздно.

— Пойди-ка лучше погляди за своим паромом, — огрызнулся Беглар и повернулся к крестьянам: — Ну, что рты разинули?

Крестьяне промолчали. Они ждали, что скажет учитель. А Беглар уже знал, что скажет Шалва, и не хотел больше ждать. Он вырвал из рук Иванэ бич и, замахнувшись на буйволов, крикнул:

— Вперед, Иванэ! Вперед! Мы должны сегодня же вспахать эту землю. Сегодня же!

— Постой, Беглар, — глухо сказал Иванэ. — Сердце мое чует, Беглар, что нам грозит опасность.

— Однако ты не из храбрых.

— Малые дети у меня, Беглар.

Инда вздохнула с облегчением и заслонила отца:

— Не хотим мы чужой земли, дядюшка Беглар, оставь нас в покое. Нет, не хотим чужой, чтоб она сгорела, чтоб она провалилась, чтоб ее море поглотило, — она отобрала у Беглара бич и выгнала буйволов из борозды. — Пойдем отсюда, отец, нечего нам тут делать!

Она была очень хороша в эти минуты, девятнадцатилетняя Инда. И хотя по щекам ее, не задерживаясь на гладкой, упругой коже, текли слезы, действовала девушка решительно и твердо.

Беглар понимал, что, выгоняя своих буйволов из борозды, Инда может помешать тому, на что он и крестьяне решились после долгих и мучительных раздумий. Не надо было брать в поле эту девчонку, не надо было, — подумал Беглар, но рассердиться на Инду так и не смог.

Земля, которую Беглар и его товарищи так и не успели еще поднять, лежала у их ног. Там, где ее успели вспахать, она была влажной, черной, как уголь, и дразняще поблескивала под солнцем. Но крестьяне, которые полчаса тому назад уже считали ее своей, теперь смотрели на нее так враждебно, словно земля эта сама была виновата в том, что она чужая, что без крови ее никто не уступит.

По дороге Сенаки — Зугдиди шел отряд народной гвардии. Впереди его гарцевал на капризном скакуне капитан Вахтанг Глонти. И хотя посторонней публики вокруг не было, капитану все время хотелось выглядеть как можно красивее. В какой-то мере это ему удавалось: надвинутая на самые брови папаха из золотистого каракуля, лихо закрученные усы, сабля в отделанных серебром ножнах, наган в новенькой кобуре, похрустывающая новая портупея на новом, короткополом, коричневого цвета бушлате, руки в новых кожаных перчатках — одна рука натягивала поводья, другая — левая, изогнутая кренделем, — упиралась в бок… и все это завершалось самодовольной, нагловатой улыбкой на губах.

Справа от капитана ехал лейтенант Амиран Аршба, слева — младший лейтенант Николай Гардабхадзе, а за ним в первой шеренге гвардейцы Джвебе Букиа, Юрий Орлов, Закро Броладзе и негр Ричард Болдуин.

Ричард Болдуин год тому назад пришел в Потийский порт на американском сухогрузе и, сойдя в тот же день на берег, не вернулся на свое судно. Вскоре Ричард принял грузинское подданство и вступил в народную гвардию. Гвардейцы сразу полюбили чернокожего парня бежавшего ют несправедливости, унижения, нужды и нашедшего приют в свободной, как они сами думали, Грузии. А Ричард был счастлив: никто не попрекал его цветом кожи, никто не оскорблял его за это. Для него это была истинная свобода. В несколько месяцев Болдуин научился говорить по-грузински, в чем ему немало помог его друг Джвебе Букиа. Джвебе относился к Ричарду, как к брату, всегда держался рядом с ним: на марше они ехали стремя в стремя, в казарме спали бок о бок, курили табак из общего кисета.

Внешне отряд похожего на лубочную картину капитана Глонти мало чем напоминал регулярную воинскую часть. Гвардейцы были одеты кто во что горазд и вооружены тоже неодинаково. Лишь на некоторых гвардейцах были форменные бушлаты народной гвардии, на остальных же были кожаные куртки, гимназические шинели, давно потерявшие свой первозданный цвет черкески с газырями, на ком-то была измазанная, вся в пятнах, белая куртка, на другом — летняя солдатская гимнастерка… На головах у гвардейцев были башлыки, папахи, у одних обыкновенные солдатские, а у других пастушечьи — лохматые, длинношерстные.

Разнообразна была также и обувка гвардейцев. Лишь у немногих на ногах были сапоги или английские ботинки с крагами.

Многие из гвардейцев были еще очень молоды и бесшабашны — таким, как говорится, и море по колено, но служили в отряде и люди более взрослые — некоторые из них пришли в грузинскую народную гвардию из идейных побуждений, других привела жажда приключений, третьих — безденежье и безработица. Но все же эти люди — все, кроме самых отпетых негодяев и самых бесшабашных мальчишек, уже начинали задумываться над тем, что с ними будет завтра. Иные уже понимали, что ничего хорошего это завтра не сулит, ни им лично, ни делу, за которое они, как солдаты, обязаны были сражаться.

— Вон справа от этого красного моста моя деревня, ребята, — сказал Джвебе Букиа своим товарищам и привстал на стременах, чтобы получше разглядеть знакомый мост из-за широких плеч капитана Глонти. — Моя мать с ума сойдет от радости, когда я так неожиданно появлюсь у ворот.

— Представляю, Джвебе, что с твоей девочкой будет, — перебил его Болдуин.

— С Индой? Она, конечно, рада будет меня видеть. Забудьте, ребята, что я вам говорил об Инде, В жизни она в тысячу раз лучше. Скоро вы сами это увидите. А словами ее красоту не описать.

— Люди говорят, что красивее мегрелок во всем свете не сыщешь, — сказал Орлов.

— Правду говорят. Моя Инда — это сошедший с неба ангел. Дай-ка я попрошу капитана разрешить мне поехать вперед, чтобы мать успела накрыть на стол до нашего прихода.

На сельской улице, по которой недавно шел учитель, показался всадник. Собаки с неистовым лаем кинулись под ноги его коня и, когда он их обогнал, помчались за ним еще более разъяренные и злые.

По улице мчался Джвебе Букиа. Наконец-то он в своей деревне. Наконец-то он дома. От радости и восторга Джвебе не видел высыпавших к воротам и плетням любопытных. Джвебе весь ушел в свои думы: перед его глазами стояли мать и отец, брат, а ближе всех Инда.

Никто не узнал Джвебе. Все удивленно провожали взглядом "сумасшедшего всадника". Кто он? Куда и к кому едет?

А между тем на дороге Сенаки — Зугдиди, там, где от нее ответвлялся проселок, капитан Глонти остановил отряд и приказал артиллеристу Дзигвава выпустить несколько снарядов по деревне. Капитан нервно покусывал губы, ему не очень хотелось отдавать такой приказ, но он выполнял только то, что ему самому приказывали.

Орлов, Броладзе и Болдуин не отрывали глаз от Дзигвава. До этого они не знали, что едут карать и устрашать родную деревню их друга Джвебе.

Переправив Инду с ее буйволами на тот берег, Бахва вернулся к учителю. Рядом с учителем уже стоял Иванэ. На Беглара он даже не глядел. Он изменил Беглару, не пошел с ним до конца, а другие все еще пахали. Одни из упрямства, другие из стыда перед Бегларом.

— Если три человека скажут тебе, что ты слеп, ты проведешь рукой по глазам, — проговорил стоящий за спиной Шалвы Бахва. — Если же Беглару скажет это сам бог, он все равно не поверит.

Шалве не понравились слова Бахвы. Сегодня ему все не нравилось. И люди, и их поступки, и их дела. Не нравился он сам себе, не нравилось ему все, что он говорил. Он никогда еще не был так смятен, расстроен, подавлен…

Услышав позади топот коня, Инда согнала буйволов с проселка и сама остановилась на обочине. Мимо пролетел всадник, густая пыль на мгновение скрыла его от Инды, затем всадник неожиданно повернул коня. Когда пыль развеялась, девушка увидела Джвебе и услышала его голос.

— Инда, Инда!

Джвебе спрыгнул с коня и подбежал к девушке.

— Здравствуй, Инда!

Инда узнала Джвебе только по голосу. Она не поверила глазам своим: неужели это Джвебе? В такой бедной одежде? Нет, не может быть! Она тихо заплакала, и Джвебе, увидев ее слезы, встревожился:

— Что случилось, Инда? Почему ты плачешь?

— Ничего не случилось, Джвебе!

А в самом деле, что случилось особенного? Разве только то, что Джвебе, гвардейца Джвебе, Инда представляла себе совсем другим. Она думала, что увидит его в красивой форме: в бушлате, в блестящих сапогах, с каракулевой папахой на голове, с саблей и револьвером, с коротким карабином, перекинутым через плечо. На фотокарточке, которую прислал ей Джвебе из Зугдиди, где стоял его отряд, он был именно таким красивым, в красивой форме, и писал он ей красивые слова: "У меня нет ни в чем недостатка, одет я, как офицер, даже получаю небольшое жалованье, и кормят нас досыта". Не могла же она знать, что чужая форма и чужое оружие были тогда на Джвебе. С каким трудом выпросил ее Джвебе у знакомого офицера только для того, чтобы сфотографироваться и порадовать Инду, убедить девушку что, когда он вернется с военной службы, она, Инда, заживет, как царица. Сейчас он стыдился своего мальчишеского поступка.

— Джвебе! Это ты, Джвебе?! — спрашивала Инда, но могла и не спрашивать об этом. Ее милый, глупый Джвебе был в той же одежде, которую сшила ему мать перед его вступлением в гвардию: в блузе из домотканой шерсти. Только шапка на Джвебе была другая — мохнатая пастушья папаха из овечьей шкуры. Потому и не узнала его сразу Инда, потому и не узнали соседи. Шерсть свисала ему на лоб и совсем изменяла лицо. Через плечо Джвебе было перекинуто ружье адамовских времен, на бедре — сабля в обтрепанных ножнах.

Зачем он так обманул Инду, зачем внушил ей несбыточные надежды? Рано или поздно она все равно узнала бы правду. Как он радовался тому, что едет домой. Неужели он не знал, что должен предстать в таком виде перед Индой, перед отцом с матерью, перед всей деревней? Почему он не послушался отца? Беглар знал, что она собой представляет, эта гвардия, и не хотел отпускать сына. Говорил он мне, что никакая она не народная, что это меньшевики ее так назвали, а на самом деле она служит только интересам их партии. Сбылось все сказанное отцом. А он не отцу поверил, а вербовщику. Чем только не сооблазняли меньшевики, набирая в свою гвардию и армию людей: у вас будет новое оружие, говорили рекрутам, у вас будет красивая форма, а еды — сколько угодно. Антанта нам ни в чем не откажет, и Грузия скоро станет могучим государством.

Гвардейцам сулили и жалованье. Джвебе вступил в гвардию еще и потому, чтобы как-то подсобить родным. Джвебе внушали, что народная гвардия служит народу и стоит на страже родины. Обманулся Джвебе. То, что иногда сделает сам себе человек, ни один враг ему того не сделает.

…Они стояли посреди дороги и глядели друг на друга, не произнося ни слова. Они не слушали даже неистового лая собак, не умолкавших с той минуты, как на улице показался Джвебе. Не слышали они и удивленных возгласов односельчан:

— Кто этот полоумный?

— Он совсем загнал коня.

— На нашего не похож.

— Шальной какой-то.

Инда забыла о буйволах, о проклятой земле, об отце и Бегларе, об учителе и крестьянах. Сейчас во всем мире у нее не было никого, кроме Джвебе. "Что это я молчу, как немая. Нужно сказать что-нибудь, улыбнуться, засмеяться…"

— Как хорошо, что ты приехал сейчас, Джвебе. Будто нарочно сейчас, Джвебе.

— Ехал, а сердце вперед рвалось, Инда!

— Джвебе, милый Джвебе!

— Как я мог жить столько времени без тебя, Инда.

— Ты день и ночь стоял у меня перед глазами, Джвебе.

— Хоть бы совсем не уезжал я.

— Хоть бы…

— Почему я не послушался отца?

— Нужно было послушаться, Джвебе.

— Да, зря не послушался отца.

— Джвебе, Джвебе!

— Что, Инда?

— Беглар… — Инда хотела рассказать Джвебе обо всем, что произошло на заречном поле, но не успела. Где-то позади молодых людей раздался грохот Инда невольно посмотрела вверх откуда, мол, гром среди ясного неба? Но Джвебе сразу понял, что стреляют из пушки. Когда послышались новые выстрелы, Инда сообразила, что это не гром не молния, не землетрясение.

— Что это, Джвебе?

Джвебе не ответил. Он был потрясен — зачем его отряду понадобилось стрелять из пушки, да еще по его родной деревне?

Пока растерянный Джвебе размышлял об этом один из снарядов упал неподалеку, посреди крестьянского двора. Началась паника. Испуганные женщины бросились кто куда, заплакали дети, собаки залаяли еще неистовее заметались по дворам куры…

Несколько снарядов упало на заречном поле, на свежевспаханную землю. Взвились к небу черные столбы земли и мелкой пылью осыпались на пахарей В одной упряжке буйволы сломали ярмо и побежали по пахоте к реке. Встревоженные крестьяне сбились в кучу и зашептались.

Когда после взрыва снаряда на плечи Шалвы упала превратившаяся в пыль земля, он отряхнул ее и с укоризной посмотрел на Беглара. Сбылось то, чего он Шалва, так боялся… Напрасно, напрасно не послушался его Беглар. А Беглар и не шелохнулся. И укоризненный взгляд учителя выдержал, и, судя по всему ничуть не испугал его артиллерийский обстрел. Беглар знал, на что он идет, когда посягнул на помещичью землю.

Полевой сторож Павле Каджаиа мчался по дороге на неоседланном коне. Видно было, что он скачет уже долго: и лошадь и всадник изнемогали. Высоким прерывающимся голосом он кричал высыпавшим на дорогу женщинам и мужчинам:

— Скорей, народ, спасайся! Из пушек палят Гвардейцы идут! Кавалерия! Тьма войска идет!

Кто-то бросился наперерез всаднику, ухватил за удила и с трудом остановил разгоряченного коня.

— Ты с ума сошел, Павле!

— Куда ты скачешь, Павле?

— Чего хотят от нас гвардейцы, Павле?

— Почему палят по нас из пушек, Павле?

— Перебить нас хотят. Спалить нашу деревню хотят, — отвечал Павле.

— Зачем?

— Что мы им сделали?

— Что ты говоришь, Павле?

— Черт бы тебя побрал, Павле!

— Ну, говори, Павле! Почему они хотят перебить нас?

— А за то, что вы захватили чужую землю, за то, что связались с разбойниками, — тут же сочинил Павле. С гвардейцами он не говорил, видел их только издалека, но человек этот обладал удивительной способностью: он твердо верил во все, что сам сочинял, во все, что сам говорил. — Ни одного человека не выпустим живым, говорят они, ни женщин не пощадим, ни детей. Эй, народ, спасайся! Гвардейцы уже близко. Бегите! Две пушки они волокут, а пулеметов у них больше, чем у нас бичей. Страшный суд настал, люди. Спасайтесь!

В обычное время, зная, что Павле мастер преувеличивать, односельчане шутили: если Павле сказал девять, раздели эти девять на девять, и не ошибешься.

Знали односельчане и то, что трусливый и жадный Павле побоялся пойти за Бегларом, а когда соседи стали делить землю Чичуа, чуть не лопнул от зависти. Словом, трусишка, лгун, завистник этот Павле, но сейчас он, похоже, правду говорит. Некоторые еще по привычке сомневаются:

— При чем тут деревня, Павле?

— Мы ничего дурного не делали, Павле!

Но Павле не сдавался:

— Я свое сказал — остальное сами увидите.

— Он, как всегда, из мухи слона делает, — крикнула какая-то женщина.

— Ладно, мне не верите и не верьте. Ну, а пушке тоже не верите? Или у вас уши ватой забиты? — злорадно усмехаясь, сказал Павле, и все задумались, приумолкли. И в самом деле: с Павле еще можно было спорить, в его словах можно было сомневаться, но то, что по деревне стреляли из пушек, было неоспоримо. А вот кто стреляет и за что стреляет, этого еще никто толком не знал. И словам Павле о том, что гвардейцы стреляют, по-прежнему не верили.

Инда взглядом спрашивала Джвебе: почему палят по нашей деревне и о чем это толкует Павле? Неужели он правду говорит о гвардейцах?

Что мог ответить Джвебе? Он сам не знал. Когда отряд отправляли в поход, гвардейцам сказали, что по уезду рыщут большевистские банды, грабят деревни, громят общины, убивают женщин и детей. И Джвебе был рад, что идет защищать своих земляков от разбойников. Но почему же тогда пушка его отряда бьет по его родной деревне?

У Инды глаза расширились от удивления и страха. Гвардеец стоит перед ней, гвардейцы бьют по деревне из пушки, гвардейцы грозятся не пощадить ни одного человека, ни женщин, ни детей. И все из-за той проклятой, помещичьей земли.

— Отец… Наши отцы там, Джвебе.

Джвебе был так расстроен, что даже не понял, о чем это говорит Инда.

Инда повернулась и побежала туда, откуда пришла, побежала к парому, к отцу. "Гвардейцы… Джвебе гвардеец… Джвебе хочет разорить деревню, — подумала она и, чтобы не закричать об этом вслух, зажала рот рукой. — Джвебе, Джвебе! Твой отец заставляет нас пахать землю Чичуа, чужую землю, проклятую землю, пусть она сгорит! Беглар никому не поверил. Учителю не поверил, никому. И всех нас погубил… всех погубил!"

Она побежала к реке. Паром был привязан у того берега, и Инда, не задумываясь, бросилась в бурлящую воду. Течение подхватило ее, но девушке все же удалось выбраться на берег.

Пахари видели, как Инда борется с рекой, что ее сносит вниз по течению, что, выбравшись на берег, она и шагу не может сделать от усталости, и побежали ей навстречу. Наверное, Инда знает, что там стряслось, в деревне, знает, на чей дом упали снаряды, знает, кто стрелял, с какой стороны пришла беда.

Впереди всех бежал Иванэ. Его испугал необычный поступок дочери. Может, дома что случилось, может, с детьми? Только Шалва и Беглар не сдвинулись с места. От взрыхленной земли поднимался и медленно, словно нехотя, таял в прозрачном воздухе теплый и влажный пар.

Иванэ подбежал к дочери и вовремя подхватил ее. Она уже не держалась на ногах.

— Что с тобой, дочка? Что стряслось? Да говори же!

— Гвардейцы, — задыхаясь, проговорила Инда. — …Хотят перебить нас за то, что мы пашем помещичью землю. Спасайтесь! Они стреляют по деревне из пушек… Грозят, что не пощадят ни женщин, ни детей… И Джвебе…

— Какой Джвебе, дочка?

"Гвардеец Джвебе, — хотела сказать Инда. — Нет, не Джвебе, — и помутневшими от слез глазами оглядела отца и крестьян. — Нет, не Джвебе", — Перед глазами Инды возникло бледное, как полотно, лицо Джвебе. Инда зажмурилась.

— Нет, это не он, отец! Не Джвебе!

Когда Инда побежала к парому, Джвебе бросился к Павле, стащил его с лошади и вцепился в горло:

— Повтори, что ты сказал, поганец? Убью! Душу из тебя вытрясу!

Павле корчился, старался высвободиться из рук Джвебе, но это ему не удавалось. Джвебе все крепче и крепче сжимал его глотку. У Павле глаза на лоб полезли, и он слова не мог вымолвить, а Джвебе все требовал: "Повтори, повтори!"

Люди с недоумением глядели на Джвебе: никто не мог понять, откуда он здесь появился и что ему нужно от Павле. Наверно, потому, что парень был в обычной, бедной деревенской одежде, односельчане не сразу вспомнили, что он теперь не просто Джвебе Букиа, а гвардеец. Но, прежде чем люди вспомнили об этом, Джвебе оттолкнул Павле, кинулся к своей лошади, вскочил в седло и сорвался с места. Люди отбежали к краю дороги и, когда Джвебе проскакал и скрылся в проулке, снова сгрудились.

— Откуда здесь взялся Джвебе Букиа?

— Что ему нужно от Павле?

— Господи, да он чуть не задушил Павле.

Подбежали к Павле, стали приводить его в чувство. Кто-то отер с его лица пот, кто-то стал растирать шею, кто-то принес воды и плеснул в лицо. Павле сперва никак не мог вздохнуть, он все облизывал посиневшие губы и моргал глазами, затем, немного придя в себя, несмело огляделся и, убедившись, что Джвебе поблизости нет, пробормотал со злостью:

— Вот кто хочет вас перебить — сын большевика Беглара Букиа.

— Что ты болтаешь, проклятый Павле?

— Сын нашего Беглара, Джвебе, хочет вас перебить.

— Беглар там за наши права хлопочет, а ты тут на него наговариваешь, балаболка?

— Да он не хотел пускать сына в гвардию.

— Ох, и ядовитый у тебя язык, Павле!

— Твоей правде и то не поверишь, Павле!

Все загалдели, отвергая слова Павле, не принимая их, отбрасывая прочь. Не может сын Беглара Букиа пойти против народа.

— Ой, чтоб мне ослепнуть, как же это я не узнала Джвебе? — воскликнула женщина с младенцем на руках.

— Не в своем ты уме, Павле, — укоризненно покачал головой тот, кто остановил его лошадь.

— Слава богу, что Беглар не слышит, как ты говоришь о его сыне. Он бы тебе язык вырвал.

— Человека с таким языком и придушить не грех.

— Не человек ты, а чирий на теле, Павле.

— А что я такого сказал? — подскочил Павле, ворочая жилистой, как у петуха, шеей. — Прочистите-ка уши, люди! Из пушек палят, убивают вас, а вы, черт вас побери, все еще не верите мне.

— Сын Беглара не станет нас убивать, — сказал крестьянин, остановивший лошадь Павле.

— Сын Беглара такой же солдат, как и другие, — сказал Павле. — Солдату что прикажут, то он и исполняет. Солдат присягу дает, — расхрабрился Павле, — за нарушение присяги его могут повесить или расстрелять. А черт! — Павле провел рукой по шее. — Чуть не задушил меня, проклятый! Как клещами сжал… Я, милые мои, пять лет был в солдатах, не вам меня учить, что такое солдатская доля.

— Я тебе не про солдатчину, а про Джвебе толкую, — спокойно возражал крестьянин, остановивший лошадь.

— Что это мы тут галдим, народ! — крикнул один из крестьян. — Айда в поле, помогать Беглару.

— Пушки грудью прикрыть хотите, дурачье! — возмутился Павле. — Пусть подставляет грудь тот, кто виноват.

— Нужда виновата, а не веселье…

— Мне тоже не до веселья, Ипполит, но я у тебя ничего не отнимаю, — огрызнулся Павле.

— Как можно отнять то, чего нет, — рассмеялся Ипполит. — Беглар отнимает у тех, у кого есть.

— Идемте, люди, бросимся в ноги гвардейцам. Это же не солдаты русского царя, это же наши дети.

— Наши дети! — хихикнул Павле и, закашлявшись, схватился рукой за горло. — Чуть не задушил меня этот наш сын. Сыновья пуля, по-вашему, слаще? Да?

— Молчи, чтоб на тебя божий гнев свалился, — сердито прикрикнула на Павле женщина с ребенком на руках. — Не думаешь, что плетешь.

— Что слышу, то и плету, — сказал Павле. — Я ни от большевиков, ни от меньшевиков не жду добра. Пропади они пропадом — и те, и другие. Вот как я думаю, милые мои односельчане. А что касается земли — так помещичью землю пахал мой дед, мой отец, да и сам я пашу чужую землю, но ни дед, ни отец не померли с голода. И я, слава богу, живу. Не слышали разве — чужое впрок не пойдет. Я и половиной урожая довольствуюсь. Чем есть чужой сдобный хлеб, лучше лизать золу в своем доме. Награбленное в горле застрянет. Нет, не хочу чужого. Боже меня от него сохрани. Кто трудится, тот себе кусок хлеба найдет. А вы идите, заслоняйте грудью пушку.

Павле выкрикивал эти слова, но никто уже не слушал его. Все ушли в поле, туда, где, как понимали люди, решалась судьба всей деревни. Павле остался на дороге один со своей пузатой кобылой. Односельчане не поверили его недоброй вести, не поверили и потому, что снаряды ничего не повредили, — так может, это просто шальные снаряды. Да и потому не поверили, что вообще не пожелали верить Павле.

На заречное поле перебрались кто на пароме, кто вплавь. Когда нужда прижмет, ни воды не боишься, ни огня, и, если надо помочь близкому или соседу, река не преграда. В другое время никому и в голову не пришло бы переплывать бурную реку. Еще недавно многим казалось, что учитель Шалва идет на страшный риск, переправляясь на пароме, а сейчас многие готовы были на бревнышке переправиться, лишь бы помочь Беглару. Множество людей собралось сейчас на заречном поле, на которое только недавно они со страхом смотрели издалека. Среди тех, кто решительно стал сейчас плечом к плечу с Бегларом, были и те, кто только недавно клял его, и те, которые еще час назад страшились крови и громко кричали, что отобранная у Чичуа земля ляжет тяжким проклятием на всю деревню. Они стояли теперь плечом к плечу с Бегларом и Иванэ, с Нестором и Гайозом. Они стояли рядом с теми, кто бесстрашно посягнул на помещичью землю и не боялся сейчас ничего. Вместе с ними был и Шалва, неестественно спокойный, словно вошедший в сговор с Бегларом. Они стояли рядом — Шалва и Беглар, как единомышленники, хотя единомыслия еще не было. Но грозящая деревне беда не могла не сблизить их.

Люди стояли насторожившись и все смотрели в ту сторону, откуда могла прийти беда, откуда она известила о себе грозным голосом пушки. Неужели придут? Неужели еще будут стрелять? Тишину нарушало лишь частое дыхание тех, кто только что переплыл реку. Скоро и они притихли. И вот тогда, когда народ уже подумал было, что отряд, в котором служит сын Беглара и Маки, не станет стрелять в него, на поле появились гвардейцы.

Никто из крестьян не сдвинулся с места. Только Зосиме ударил о землю палкой. На этот раз осторожно, тихо ударил.

— Говорил же я — без крови землю никто не уступит.

Кочоиа Коршиа, который сегодня тенью следовал за дедом, а дед все никак не мог запомнить его имени, тихо, почти шепотом сказал:

— Ты правду сказал, дед Зосиме, без крови землю нам никто не уступит.

— Не слышу, говори громче, — попросил Зосиме.

Пока Кочоиа собирался повторить, Мака и Инда протиснулись вперед и стали позади Беглара и учителя.

Гвардейцы медленно приближались к толпе. Джвебе снова ехал рядом с Закро Броладзе, Юрием Орловым и Ричардом Болдуином. Инда сразу заметила Джвебе и сказала Маке:

— Вот, тетя, ваш Джвебе.

— Мой Джвебе, мой сынок, — забыв обо всем на свете, воскликнула Мака, но тут она увидела негра и испуганно повернулась к Инде:

— Этот черный, кто он, Инда? Человек? Или сам черт?

Инда пожала плечами, что она могла ответить Маке? Конечно, это не черт. Но она сама впервые увидела такого черного-пречерного человека, и невольный страх закрался ей в душу. Теперь уже и другие заметили Болдуина — шепот удивления, что-то вроде "Ах, боже мой", пробежал по толпе и тут же утих… Нет, не "черный человек" был самым большим удивлением для односельчан Джвебе Букиа… Что черный человек, когда на свете столько черных дел.

Сколько раз пахал, засевал, мотыжил эту землю Джвебе, сколько раз носил в кукурузник Чичуа собранное на этом поле зерно, а самих Чичуа ни разу не видел. Джвебе не знал, кому доставалась кукуруза. Один из Чичуа был членом меньшевистского правительства и проживал в Тбилиси, другой был профессором Петербургского университета, третий жил во Франции. Джвебе не помнит, чтобы Чичуа когда-нибудь приезжали в деревню. Кто знает, может быть, они и забыли об этой земле, такой желанной и недосягаемой для Джвебе, Беглара, Нестора, Иванэ, для всей деревни.

Река часто меняла русло, но для Джвебе река и поле всегда были такими, какими он их увидел в первый раз, в тот памятный день, когда вместе с матерью впервые отнес полдник отцу и Вардену.

Мы нередко забываем, что было вчера и позавчера, но память наша мгновенно, без усилий рисует перед нами картины далеких дней. И такие подробные картины, что только диву даешься. Она удивительно своенравна и капризна — наша память. Джвебе мог закрыть глаза и увидеть это Поле, эту реку и нависшие над ней ясени и ивы такими, какими они были во времена его детства, когда он с Индой и другими своими сверстниками нагишом прыгал в воду с высокого берега. Они плавали наперегонки и состязались в бросании камушков — а ну, кто дальше всех бросит, или — а ну, кто дольше всех пробудет под водой. И девчонка Инда не хуже мальчишек ныряла, и не хуже мальчишек бросала плоские камушки… Почти на тот берег забрасывала — такая это была ловкая и сильная девчонка. Но она, к сожалению, слишком быстро росла и вдруг, к великому удивлению мальчишек, стала их стесняться и, купаясь, уже не снимала рубашки. А потом наступило время, когда Инда вообще перестала купаться с мальчишками — она смущалась теперь и краснела под взглядами сверстников. Раньше мальчишки не смотрели на нее такими глазами. Но то было раньше, а теперь она уходила далеко от деревни и плыла вниз по реке, ничуть не боясь бурной, холодной, как лед, воды. Река словно звала ее, соблазняла, дразнила. Инда выходила из воды лишь для того, чтобы немного отдохнуть. Высокая грудь ее вздымалась, сердце неистово колотилось, девушке сразу становилось холодно, и, чтобы унять дрожь, она начинала бегать по берегу, затем снова прыгала в реку. Волны мягко подхватывали девушку, обнимали ее, словно руки Джвебе, и она забывала обо всем на свете, обо всем, кроме Джвебе. Милого, желанного Джвебе. Мутные, холодные волны казались ей светлыми и теплыми. Отдавшись их быстрому течению, она плыла вниз, к морю. Море было близко, но девушка не доплывала до него. Неподалеку от моря Инда выходила на берег. Там, в лесу, у нее было заветное местечко. Лес был дремучий и болотистый, его населяло множество птиц, зверей и пресмыкающихся. Инда не боялась их. Выйдя на берег, она выжимала платье, развешивала его на ветвях и ложилась на спину. Над нею было синее чистое небо. Над ней высоко пролетали ястребы, ниже летали фазаны и лебеди, а журавли и чайки чуть ли не касались крыльями ее лица. Должно быть, они изнемогали от любопытства, эти птицы.

В лесу стоял неумолчный щебет, клекот, шипение, сопение, рев и визг его обитателей. Инда лежала взволнованная, возбужденная, но не этими голосами, не шумом леса: она глядела на небо, а с неба глядел на нее большими черными глазами ее Джвебе. Он был по пояс выпачкан в болотной тине, а через плечо его была перекинута богатая охотничья добыча. Джвебе шел к ней, к Инде, и она, ожидая его, испытывала необыкновенную радость и волнение.

Инда не отрывала от него глаз до тех пор, пока Джвебе не спускался с неба и не склонялся над нею. Затем он заглядывал ей в глаза, сбрасывал дичь на землю и ложился рядом с девушкой.

Они лежали молча, вытянувшись, и между ними было пространство длиною в руку, но вот рука Джвебе осторожно и несмело касалась плеча Инды. Инда лежала с закрытыми глазами, будто не чувствуя прикосновения, но когда рука Джвебе соскальзывала ей на грудь, она вскрикивала: — Что ты, парень! — вскакивала и хваталась за платье.

Все это было ее мечтой, ее ожиданием, ее желанием, и не больше. Все это было только видением. И сердце ее падало, когда Джвебе не оказывалось рядом. Но и в них тоже была немалая радость, в этих видениях. Когда солнце начинало спускаться к морю, Инда одевалась и со спокойной, счастливой улыбкой на губах возвращалась по прибрежной тропинке домой. В пути она не раз останавливалась, целовала пестрые цветы и крепко прижимала их к груди, или ловила бабочку, сажала ее себе на ладонь и нежно касалась губами пестрых крылышек. Наслаждаясь прикосновением ее губ, ароматом ее тела и волос, бабочка замирала, до тех пор, пока Инда, осторожно подув на нее, не помогала ей взлететь. Бабочка улетала, а Инде казалось, что она только что целовала Джвебе, прижимала к груди Джвебе, своего любимого Джвебе.

На следующий день Инда снова уплывала вниз по реке к лесу. Она знала, что Джвебе нередко охотится в том же лесу, и надеялась, что как-нибудь встретится с ним там — не в мечтах встретится, а наяву. И однажды они действительно встретились на узкой прибрежной тропинке. Встретились и смутились, больше того — испугались, так далеко от дома и наедине… Некоторое время они молчали, и не глядя друг на друга, шли по тропинке, ведущей в деревню. Инда не решалась заговорить первой, первым все же заговорил Джвебе. Преодолев робость, он спросил Инду:

— Зачем ты так далеко зашла, тебе не страшно, Инда?

— А чего мне бояться! Я уже давно не ребенок, Джвебе.

— И все же… в лесу полно зверей, Инда.

— А я о них и не думаю, Джвебе.

— А о чем же ты думаешь, Инда?

— Не знаю… Мало ли о чем.

— О чем все же?

— Ты болота опасайся, Джвебе! Не только человек — и зверь обходит болото, Джвебе.

— Не бойся за меня, Инда.

— Я не боюсь, а все же лучше обходи болото, Джвебе. Леший не спит.

— А я о тебе думаю, Инда.

— Что ты! Зачем обо мне думать, Джвебе?

— Не знаю. Но вот думаю, беспокоюсь о тебе, Инда. Зверей много в лесу.

— А я не боюсь зверей, Джвебе.

— Зверь все же зверь, Инда.

— Да, Джвебе, зверь он, конечно, зверь… Но я тебя боюсь, Джвебе.

— Зачем меня бояться, Инда?

— Не знаю, но боюсь…

— Я и сам боюсь тебя, Инда.

— Что ты! Не прикасайся, не то закричу так, что небо услышит.

— Ну, чего ты боишься? Хочешь, я совсем не буду ходить в лес, Инда?

— Нет, зачем же! Здесь зверей много.

— Да, зверья много.

— Чего же тебе больше?

— Не знаю…

— Ну, чего же тебе больше, Джвебе? Ты же охотник.

— В лесу один прекрасный зверь, Инда!

— Один?

— Он не дает мне покоя, Инда.

— Что это за зверь, Джвебе?

— Прекрасный зверь. Погибаю я из-за него, Инда.

— Не дай бог тебе погибнуть, Джвебе.

— Погибну я из-за него, Инда.

— А не из-за тебя ли ходит тот зверь в лес, Джвебе?

— Не знаю, Инда.

— Чего же ты ждешь, Джвебе? Поймай этого зверя. А ну! — вскрикнула Инда и помчалась как ветер.

Джвебе никак не мог угнаться за Индой — тяжелые охотничьи трофеи мешали, — да и как за ней угонишься, когда у нее такие тонкие и высокие, как у олененка, ноги.

— В кандалах ты, что ли, Джвебе? — крикнула, обернувшись, Инда. Она громко смеялась, качала головой, и длинные блестящие волосы ее рассыпались по плечам, и сияющее лицо ее, и горящие глаза были так призывны, что Джвебе остановился, завороженный и ошеломленный. И Инда тоже остановилась, потому что голова у нее закружилась от счастья, и, прижав левую руку к груди, она подождала Джвебе, и затем они уже вместе пошли по узкой тропинке к деревне. Потом они еще несколько раз встречались в том же лесу, и чаще всего они молча шли к деревне. Местами тропинка суживалась так, что молодые люди чуть не касались друг друга, и тогда они шли напряженно затаив дыхание. Иногда на тропинку выпрыгивал кузнечик, или пробегала ящерица, или выскакивала прямо к ногам лягушка, но молодые люди ничего этого не замечали, ничего не видели Не замечали они и того, как подходили к деревне. Здесь их выводили из задумчивости или лай собаки, или мычание теленка, или блеянье козы. Тогда молодые люди расходились, чтобы никто их не видел вместе, и пробирались в деревню разными дорогами, чуть ли не с разных сторон. Они и сами не понимали, зачем им нужна такая таинственность…

…Джвебе исподлобья оглядел поле. Сколько раз бегали они здесь с Индой. Сколько раз гонялись друг за другом. Сколько раз валили они высокую кукурузу, и пыль от метелок облепляла их потные лица, и острые, как бритва, длинные листья царапали им руки, а когда они, запыхавшиеся, вдруг останавливались и оглядывались, их словно громом поражало: вокруг них расстилались полегшие на землю стебли. Медведи и те не могли бы их так примять. Молодые люди переглядывались, убегали с поля и опять разными дорогами уходили в деревню. Разными дорогами. Все еще тайно…

И сейчас Инда на этом же поле. Так вот куда она убежала от меня, подумал Джвебе. Девушка стояла в первом ряду хмурой, тяжело молчавшей в ожидании толпы. Джвебе увидел Инду издали. Джвебе уже знал, почему в Поле собралось столько народу, почему его отряд стрелял по деревне из пушки, знал, почему так напряженно молчат односельчане, почему Беглар и учитель стоят впереди всех, почему отряд направляется прямо к народу. Нет, нет! Не дай бог! Джвебе пожелтел от страха. Господи, пронеси! Сердце его гулко билось. На лицах Болдуина, Броладзе и Орлова застыло незнакомое Джвебе, странное выражение не то отвращения, не то страха. Джвебе хотел спросить их, что делать, но не мог вымолвить ни слова.

Инда и Мака не отрывали глаз от Джвебе. "Ох, ослепнуть бы моим глазам. Не видеть бы всего этого, — думала Мака, — с пушкой и ружьем идешь ты убивать мать и отца, убивать родню и соседей! Ты хочешь прогнать нас с земли, которая вскормила тебя. Горе мне, горе моему сердцу! Почему земля не разверзнется и не поглотит меня".

Беглар не видел сына и не знал, что Джвебе идет с гвардейцами. Не знал он и того, как ему встретить гвардейцев, что делать, что сказать им и односельчанам. Беглар понимал, что гвардейцы пришли, как враги, чтобы прогнать отсюда всех, кто разделил помещичью землю и вспахал ее. Это он, Беглар, поднял своих односельчан на раздел помещичьей земли, и он один должен дать ответ. Ну, что ж, — Беглар не боится ответственности. Он никогда не испытывал страха, свершая правое дело. Крепче камня бывал Беглар в пору тяжких испытаний. И сейчас он тоже не дрогнет.

Отряд приблизился к народу.

Инда взяла за руку Маку.

— Джвебе! — прошептала девушка дрожащими от волнения губами.

Беглар услышал голос Инды и тотчас же увидел Джвебе. И сразу увидел, в каком состоянии его сын, каким огнем горит. Прячет взгляд от отца и от людей, мальчишка. Стыдно ему. А мне разве не стыдно за него? Зря отпустил я его в гвардию! Почему не привязал его на цепь! Мака виновата. На женщин в таких делах нельзя полагаться.

Отряд полукольцом обхватил толпу и остановился. Вахтанг Глонти пришпорил коня, поднял его на дыбы и загарцевал, красуясь перед народом. Но лошади быстро надоела эта бесцельная пляска, и она остановилась и недовольно заржала. Коню претил бешеный нрав хозяина, и он часто не подчинялся ему, Глонти привык к его капризам, но сейчас, чтобы народ не успел заметить этого, громко крикнул:

— Эй, кто тут у вас Беглар Букиа?

— Я Беглар Букиа.

— А-а, — капитан прикусил уголок нижней губы. — Это ты делил землю?

— Я делил.

— Ишь ты! — Глонти чуть приподнялся на стременах и прикусил другой уголок нижней губы. — Ты к какой партии принадлежишь?

— К большевикам принадлежу.

— Ишь ты! Я так и думал, что к большевикам. Кто же, как не большевики, грабят чужое добро. Это наше правительство виновато, что так распустило большевиков. Будь я на месте Джугели, я бы всех большевиков трах-трах! В расход! В распыл! — Тут капитан понял, что не должен был этого говорить, и, смутившись, заревел еще грознее: — Чью землю пашете?

— Свою землю пашем, — ответил Беглар.

— Свою или Чичуа?

— Свою.

— Ишь ты! Свою! А ты знаешь, по чьему приказу мы пришли? По приказу самого начальника штаба народной гвардии. И чтобы ты знал, Букиа, мне приказано камня на камне не оставить от вашей большевистской деревни. — Этого тоже не следовало сейчас говорить, и капитан, сердясь на свою болтливость, больно прикусил всю губу.

— Плохое приказал ваш начальник штаба, — сказал Беглар.

— Что-о? — заорал, приподнявшись на стременах, капитан. — А ну, убирайтесь отсюда!

Никто не шевельнулся, потому что Беглар и учитель стояли спокойно.

— Убирайтесь, говорю! — капитан заметил, что все смотрят не на него, а на Букиа и учителя. — Уведи народ с этой земли, пока я не исполосовал тебе всю спину! — крикнул он Беглару.

— А зачем народу уходить с этой земли — это его земля, — возразил Беглар.

— Народу уже дали все, что ему причиталось.

— Нет, не дали.

— Дали!

— Отрезки величиной с бурку дали… Как милостыню. Глонти знал, что так оно и было.

— Все вам мало, большевикам, все на чужое заритесь! — опять закричал Глонти. Он кричал потому, что боялся этого спора. Да и не хотел он спорить. Он офицер, солдат, и всякие разговоры и уговоры не его дело. — Проклятые большевики, столько стран уже проглотили и все еще не наполнили желудка, а сейчас и Грузию хотят проглотить.

Беглар не ответил, только горько вздохнул.

Учитель стоял, опустив голову. Каждое слово Глонти попадало ему в сердце, но учитель сдерживался. Он и сам думал так же, как Беглар. Он непоколебимо верил, что земля принадлежит народу, но также непоколебимо верил, что насилием хорошего не добьешься.

Капитан гневно сверкал глазами, на запястье капитана висела нагайка, рука его лежала на нагане. Изогнутая бровь капитана от злости выгнулась еще больше, чуть не втиснувшись под папаху.

Зосиме Коршиа вышел вперед и не спеша оглядел капитана:

— Ты грузин, сынок?

— А почему спрашиваешь, разве сам не видишь?!

— Потому спрашиваю, что так вот стояли на этой земле друг против друга наше крестьянское войско и войско русского царя. Впереди крестьянского войска стоял наш Уту Микава, а впереди царского — царский офицер. С тех пор прошло шестьдесят четыре года. Тогда я был ребенком, а помню все… Хорошо помню.

— Ничего ты не помнишь, старик! Сказки все это.

— Нет, помню, тот русский офицер тоже так нам угрожал. Он тоже пришел к нам с войском и пушкой.

Глонти закашлялся от смущения.

— Мы стреляли, чтобы напугать вас, и только.

— А русский офицер даже для этого не стрелял.

— Ишь ты! Ну, говори, чего тебе надобно, старик. Не рассусоливай.

— Землю хотим мы. Из-за нее тогда стояло здесь войско Уту. Из-за нее и мы сейчас стоим.

Глонти был сыном безземельного крестьянина. И его отец сказал бы то же самое на месте Зосиме. Совесть вдруг заговорила в капитане — ну, что ему нужно от этих людей? Он смотрел на крестьян, как виноватый. И его отец арендовал помещичью землю и полурожая отвозил на своей арбе хозяину поместья. И его отец мечтал о земле. Мечтал, ночи не спал, думал о ней.

— Мне приказано прогнать вас отсюда, — сказал Глонти.

— Кто тебе приказал, сынок? Царя уже нет, и владетеля Мегрелии тоже нет… Тогда русскому офицеру приказали царь и владетельница Екатерина.

— А сейчас ваше родное правительство мне приказало.

— Если правительство наше родное, то как же оно приказало тебе бить по нас из пушек?

— Ишь ты! Я же тебе сказал, что мы только так стреляли, чтобы напугать.

— А мы не испугались.

Народ приободрился, зашумел, поддержал Зосиме:

— Нет, не испугались.

— Не уступим землю.

— Наша земля.

— Нашим потом полита.

— Слышишь, сынок?! — сказал Зосиме капитану. — Нашим потом она полита, понял, потом. И только мертвыми ты можешь унести нас отсюда. Живыми мы не уйдем.

И народ снова поддержал Зосиме:

— Не уйдем.

— Не уйдем. Ляжем здесь костьми, а не уйдем.

Беглар с удивлением посмотрел на Зосиме — это ведь он день и ночь твердил, что кровью отнятая земля не пойдет впрок человеку.

Какую большую правду говорит сейчас Зосиме, думал учитель. Не только Зосиме, весь народ. А он, учитель Шалва, стоит молча, как будто все, что здесь происходит, его не касается. Какими глазами глядеть ему теперь на односельчан? Чего он молчит? Всем сердцем и душой он с крестьянами, хотя все еще хочет верить, что насилием ничего хорошего не добьешься. Насилие может породить только насилие. Только насилие, — твердил про себя учитель.

Капитан вышел из терпения. Народ, стоявший до сих пор в покорном молчании, теперь смотрел на него смело, высоко подняв головы. Так стоял бы и его отец. Но Глонти солдат, и, будь сейчас перед ним родной отец, он, Глонти, все равно должен был бы действовать, как велит приказ.

— Отряд, вперед! — крикнул Глонти срывающимся от волнения голосом и, заломив назад папаху, тронул с места коня.

Отряд двинулся. Народ не сразу понял, что значило это "вперед", и стоял не шевелясь. Только Зосиме Коршиа поднял палку и крикнул:

— Остановитесь! Что вы делаете?

Отряд надвигался прямо на народ, но крестьяне все еще стояли неподвижно, и гвардейцы поневоле остановились.

— Вперед! — заорал Глонти. Он, казалось, потерял рассудок. Ему мерещилось, что на месте Зосиме стоит его родной отец. Босой, худой, измученный работой и заботами, иссушенный лихорадкой. Отец глядит на капитана удивленно, с укором. Казалось, не Зосиме, а отец говорит ему: "Что ты делаешь?" Говорит молча, без слов, и желтые от лихорадки глаза его все расширяются и расширяются. Эти глаза жгут капитана и мутят его рассудок. "Вперед! Вперед!" — отчаявшись, кричит Глонти.

Джвебе никак не мог остановиться и повернуть назад коня. Он был в строю — он накрепко зажат справа и слева, а сзади напирает другая шеренга. Лошадь его прошла мимо отца и учителя. Джвебе снова попытался сдержать и повернуть ее, и опять ему это не удалось. Лошадь его уже было надвинулась на Маку, но тут мать подхватила ее под уздцы.

— Джвебе, сын мой!

Джвебе ничего не слышал и ничего не понимал, ничего не видел — он был слеп, он был глух, он был нем. Только первый возглас капитана стоял в его ушах: "Отряд, вперед!" Задние ряды все напирали на передние, — Мака не отпускала поводья, лошадь поволокла ее, женщина споткнулась и упала на свежевспаханную землю. Джвебе все еще ничего не слышал, ничего не понимал, ничего не видел, он все еще был слеп, он все еще был глух и нем. Вместе с другими гвардейцами он, выполняя приказ капитана, двигался вперед.

Мака лежала на вспаханной земле.

Гвардейцы теснили толпу к переправе. Шагом продвигались гвардейцы, шагом отходил к переправе народ.

Остались на поле лишь упавшая в борозду Мака, и еще Беглар и учитель.

Учитель и Беглар неотрывно глядели друг на друга: Шалва сочувственно и укоризненно, Беглар — сурово и упрямо.

У парома отряд тесно окружил людей, оставив лишь узенькую дорожку к причалу…

Вечерело. Тускло поблескивали ослабевшие лучи солнца на почках алычи и мирабели. Уже не щебетали на ветках птицы. Задул пахнущий морем, все еще по-зимнему холодный ветер.

Окно школы распахнуто настежь, но в классе уже нет парт — они выброшены во двор. И школьников уже нет в классе, и учителя Шалвы. В классе стоял круглый накрытый стол. За ним сидели председатель сельской общины приземистый рябой Миха Кириа, фельдшер Калистрат Кварцхава, лейтенант Амиран Аршба и младший лейтенант Николоз Гардабхадзе. Неподалеку от них устроился взводный Татачиа Сиордиа. Закинув ногу на ногу, он бренчал на гитаре и пел тонким бабьим голосом:

Наримана Гоцадзе,

Нари люблю я! Нари,

Мой любимый Нари,

На полу валялись книги, тетради, школьные чернильницы-непроливайки. Криво, на одном гвозде, висела на стене полуразорванная карта Грузии. В классе клубился густой табачный дым, и красные, как бурак, лица присутствующих тоже были окутаны дымом.

Офицеров угощал председатель сельской общины Миха Кириа. Капитан Вахтанг Глонти стоял с расстегнутым воротом, со стаканом вина в руке и, медленно покачиваясь в такт песне, без слов, хрипло подпевал взводному, не отрывая взгляда от прибитого к стене, выцветшего плаката. На плакате большими черными буквами было напечатано "номер 5" и слова: "Голосуйте за номер 5!" Под номером и призывом был нарисован рабочий, опирающийся правой рукой о наковальню и держащий в левой руке ту же цифру 5. Слева от рабочего был нарисован крестьянин, поставивший ногу на сноп пшеничных колосьев, с серпом в левой руке и цифрой 5 — в правой. У ног рабочего и крестьянина были напечатаны цифры 2, 3, 4, 6 и 8 и чуть ниже слова "Революционная партия грузинских социал-федералистов". Помимо всего этого, на плакате и слева и справа были напечатаны мелким шрифтом обширные выдержки из партийной программы социал-федералистов.

— Все голоса за номер пять! Все голоса социал-федералистам! — заплетающимся языком читал Глонти. Он повернулся к столу и спросил у Кириа: — Растолкуйте мне, пожалуйста, господин председатель, сколько партий в нашей маленькой Грузии?

— Сколько свихнувшихся людей, столько и партий, — ответил Кириа и, довольный своим остроумием, осклабился. — Здравый ум сохранился только у нас, у социал-демократов, не сомневайтесь, господин капитан, только у нас.

— Ишь ты? Разве? — Глонти криво усмехнулся. — Это по вас что-то не видно, господин Кириа.

Капитан подошел к плакату, ткнул пальцем в номера и принялся считать: два, три, четыре, шесть, пять… — Капитан сбился со счета.

— Погодите, где же первый? — удивился капитан и принялся считать сначала. И опять сбился. — Ну и чертовщина! — рассердился Глонти. — На весь мир хватит столько партий. Большевики под каким номером идут?

— Большевики? Большевикам пуля в лоб, — сказал Кириа и хихикнул. Он считал остроумие своим главным талантом.

Глонти вытащил из кобуры наган, прицелился в нарисованный Шалвой на доске лист мирабели и выстрелил. Пуля попала в самую середину рисунка, пробила доску.

— Так, да?

— Так, так его! — расхохотался взводный Татачиа Сиордиа.

— Да, это и называется прямо в лоб, — похвалил капитана Миха Кириа.

Офицеры Амиран Аршба и Николоз Гардабхадзе не обратили внимания на выстрел. Человеку хочется стрелять, ну и пусть себе стреляет. Человеку хочется петь — пусть поет. Спорить человеку хочется — пусть спорит, а нам какое до этого дело? Они были сейчас ко всему безразличны — офицеры народной гвардии Амиран Аршба и Николоз Гардабхадзе. Им уже и за столом не хотелось сидеть, но куда пойдешь… И здесь скука, и там скука, повсюду скука и скука. И потому никуда они не спешили, и ни о чем не тужили, и ничему не радовались. Так что можно сидеть и за этим столом, все равно где сидеть, и хотя уже съедено много и выпито немало, надо от нечего делать, так сказать со скуки, снова пить и снова есть, словом пировать надо, если только такое скучное застолье можно назвать пиром…

— Значит, как вы говорите, прямо в лоб, господин Кириа? — обернулся Глонти к председателю общины и неожиданно направил на него дуло револьвера.

Обычно багровое лицо Миха Кириа стало бледным, как у мертвеца, оно как бы мгновенно ссохлось и уменьшилось в размере.

Он хотел крикнуть: отведи, безумец, наган, — но челюсти его словно одеревенели.

— Ишь ты! В лоб, да? — Глонти держал наган на высоте лба Миха Кириа, и палец его лежал на спусковой скобе.

Взводный Татачиа Сиордиа перестал петь и уставился на этот готовый спустить курок палец. Фельдшер Калистрат Кварцхава бросил поверх очков быстрый взгляд на курок и невольно зажмурился — председатель общины был его другом, и фельдшеру не хотелось видеть его с пробитым лбом.

Офицеры Амиран Аршба и Николоз Гардабхадзе и на это тоже не обратили внимания, по-прежнему ко всему безучастные, они равнодушно дымили папиросами. Полжизни эти офицеры слышали стрельбу, полжизни участвовали в кровопролитиях, и мог ли их удивить еще один пробитый лоб или простреленная грудь?

"Большевикам или меньшевикам пуля в лоб?" — никак не мог решить Вахтанг Глонти, все еще держа на прицеле председателя общины. Но капитан не видел Миху. Видел он своего отца — босого, худого, изможденного работой и заботами, пожелтевшего от лихорадки. Отец глядел на капитана с удивлением и укором. Я тут ни при чем, отец. Мне приказали — сгони их с чужой земли. Начальство мое мне приказало, что же мне было делать, отец. Я ведь солдат.

Шалва вошел в распахнутые ворота школы. Двор школы был превращен в военный лагерь. Солдаты ставили палатки, кормили и чистили привязанных к изгороди лошадей. Перед зданием стояли пушка и пулемет, а кашевар в грязном фартуке совал в топку полевой кухни куски порубленной парты.

Несколько озябших гвардейцев играли в петухов, с выкриками: "гоп, гоп!" они подскакивали друг к другу на одной ноге, нацелившись плечом или грудью на противника, и если удар был удачным — противник падал. Это вызывало оглушительный хохот, похожий на конское ржание.

Учитель был поражен всей этой картиной. Он шел мимо гвардейцев, придерживая на груди накинутое на плечи пальто. Гвардейцы глядели, как ковыляет старик, кто просто так, без особого интереса, кто с некоторым любопытством, а кто и с насмешкой. А когда у самых ног учителя растянулся сбитый "петухами" долговязый гвардеец-осетин, многие рассмеялись. Учитель наклонился к упавшему, но не смог, конечно, его поднять. Куда там! Осетин с удивлением посмотрел снизу вверх на странного старика.

— Извини, дорогой, кто ты есть? — насмешливо спросил он на ломаном грузинском языке.

— Я учитель, — растерянно пробормотал Шалва, намереваясь продолжать путь.

Осетин вскочил на ноги и преградил ему дорогу:

— Извини, пожалуйста, значит, ты учитель, а я Джамбулат. И я тебя прошу, поучи уму-разуму этого болвана, — рассмеялся осетин и показал на Болдуина, — Это он повалил Джамбулата Бестаева.

Негр был еще более дюжий, чем осетин. Белая мохнатая папаха, надвинутая на лоб, подчеркивала его черноту.

Шалва оглядел гвардейцев — он впервые видел их так близко. И это грузинская, народная гвардия, — подумал учитель. — Народная. — Он вздохнул, плотнее запахнулся в пальто и заковылял к школе.

Наримана Гоцадзе,

Наримана Гоцадзе

Я застиг, когда он целовался… —

слышалось из его класса.

Учитель поднял голову и увидел выброшенные из школы парты. Джвебе вырывал парту из рук кашевара, а тот, держа в одной руке топор, другой тянул парту к себе.

— Пусти! — не отдавал парту Джвебе.

— Отстань от меня.

— Эта парта из моего класса.

— Плевать я хотел на твой класс!

— Пусти, говорю! — Джвебе ударил кашевара кулаком в грудь.

Кашевар качнулся и, не удержавшись, плюхнулся на землю.

— Ах ты, собака, — заревел кашевар и, вскочив, бросился с поднятым топором на Джвебе.

Джвебе увернулся, и занесенный над ним топор так вонзился в парту, что кашевар не смог его сразу выдернуть. Ругаясь, кашевар принялся тянуть его к себе, как вдруг перед ним встал учитель.

— Что ты делаешь, сынок? Зачем парты жжешь?

— А на чем же мне варить кашу?

Пристыженный Джвебе чувствовал себя таким виновным, будто сам рубил и жег парты.

— Учитель… — Джвебе стянул с головы шапку. — Учитель Шалва… — тихо сказал Джвебе, прося глазами прощения.

Но Шалва был так возбужден, что не обратил на Джвебе внимания. Господи, что же это творится в школе. Нет, нет! Неправдоподобно все это! И поверить невозможно в такое!

Учитель вдруг резким неожиданным движением выхватил топор из рук кашевара.

Эти порубленные, разбитые парты были куплены на деньги крестьян и, что уж таиться, на деньги самого учителя. На такие же трудные, трудовые гроши построена и сама школа. Шалва ходил от двора к двору, вымаливая, выпрашивая копейки и рубли, брал, что мог, даже у неимущих голодал сам и других оставлял голодными, Слабый, болезненный, он собственноручно помогал каменщикам и плотникам. Он отдал постройке школы всю свою молодость, пожертвовал полжизни ради покупки вот этих парт, и тут пришли варвары. Занятый школой, заботами о ней, Шалва не знал личной жизни — все эти годы он снимал комнатушку в чужом доме. Всю жизнь до самой старости — ни одного хорошего дня, и все же Шалва был доволен своим делом и жизнью — потому что была школа, были ученики.

Порубленные, разбитые валялись перед учителем парты. Кто сочтет, сколько учеников сидело за ними, сколько крестьянских ребят приобрели знания. А сейчас эти парты выброшены из класса их сжигают в топке полевой кухни, а из класса доносятся пьяные выкрики.

Учитель двинулся к лестнице. Топор остался у него в руках, но он не заметил этого. Гвардеец, стоящий у дверей класса, преградил путь незнакомцу с топором и знаком приказал ему остановиться. А когда учитель не понял этого его приказа, часовой взвыл, застучал ногами, вскинул винтовку.

Шалва подумал, что гвардеец притворяется немым, чтобы, как и его товарищи посмеяться над старым человеком, но движения гвардейца, вой и пылкость его тут же развеяли подозрение Шалвы. Нет, он и в самом деле немой. Шалва остановился, не зная, как объяснить немому гвардейцу, что это его класс, что он здешний учитель.

Нариман Гоцадзе,

Нариман Гоцадзе

За поцелуй дает червонец.

Джвебе незаметно пошел за учителем и из-за его спины знаками показал немому: пусти, мол. Немои понял товарища улыбнулся Шалве и, отобрав у него топор, разрешил пройти в класс. Он даже сам открыл дверь перед Шалвой. Из класса вырвались песня и табачный дым. Шалва перешагнул порог и остановился. Немой притворил за ним дверь.

Учителю сразу бросились в глаза пробитая пулей доска, разбросанные на полу книги, тетради, чернильницы, пьяные лица сидящих за столом, капитан с поднятым револьвером и мертвенно бледный председатель общины.

— Социал-федералисты говорят, что такой раздел земли гибель для нашего народа, — продолжал Глонти комментировать изложенную на плакате партийную программу социал-федералистов. — У нас так мало земли, говорят они, что ее не хватает и грузинским крестьянам. Так говорят господа социал-федералисты… — Какая-то мысль осветила лицо капитана, и он отвел наган от лба председателя общины Миха Кириа и прицелился в пятый номер: — Ишь ты, опять земля! Не хватает ее грузинскому народу! Кому не хватает? Народу? Ха, ха! — Капитан прищурил глаза, прицелился в одну из пятерок. — Грузинская земля — собственность народа, — и перед глазами капитана снова возник отец. — Кто дал землю народу… народу… народу… — От горечи и злости голос капитана сорвался. — Кто поверит социал-федералистам? Они врут, лишь бы получить голоса. Все врут. Врут бедным, обездоленным, безземельным, бездомным — народу лгут. Врут все партии, все номера. Нужно пробить головы всем номерам.

Капитан выстрелил, и пуля пробила одну из пятерок.

— Ура! Ура! — закричал взводный Татачиа Сиордиа и грянул на гитаре туш.

Стоявший у дверей учитель зябко поежился.

— Федералисты не врут, господин Глонти, — Миха Кириа преодолел наконец страх, лицо его вновь обрело подвижность. — Я — социал-демократ, но в вопросе о земле поддерживаю социал-федералистов.

— Ишь ты! Ты, меньшевик, председатель сельской общины, держишь сторону федералистов?! — закричал Глонти и снова прицелился в Миха Кириа. — Лгун поддерживает лгуна, и оба дружно обманывают обездоленный народ. О, это просто замечательно, что я не принадлежу ни к одной партии, что я всегда смеялся и смеюсь над всеми вашими партийными программами. Конечно, вы можете сказать: ты, Глонти, офицер правительства… Ну, что же, я отвечу: я наемный офицер! Вот кто я!

Лицо председателя общины снова застыло, мертвенно бледный цвет разлился по нему, глаза расширились. Дуло нагана глядело ему прямо в лоб.

Учитель кашлянул.

Все обернулись к нему.

Повернулось и дуло пистолета.

Председатель общины вздохнул с облегчением.

— Это учитель… этой школы… Шалва Кордзахиа, — сказал он Глонти.

— А, учитель! Пожалуйте, господин Кордзахиа. В ваш класс, как видите, нагрянули непрошеные гости. Ну-ка, туш, Сиордиа! — приказал он взводному.

Татачиа Сиордиа ударил по струнам гитары. В такт музыке стал постукивать по гетрам тростью с набалдашником в виде головы бульдога фельдшер Калистрат Кварцхава.

Офицеры Амиран Аршба и Николоз Гардабхадзе равнодушно оглядели учителя. Обливающийся потом Миха Кириа сидел не двигаясь, обессиленный страхом.

— Хватит, Сиордиа! — воскликнул Глонти, довольный столь эффектным исполнением. — Господин Кордзахиа, это бесспорно лозунг вашей партии? — показал он наганом на стену. — То есть вы принадлежите к пятому номеру, а раз так, то простите — я тут слегка повредил вашу пятерку… Пуля в лоб, как сказал господин Кириа. Пуля в лоб! — Капитан рассмеялся и поднял наган на высоту головы учителя.

Учитель усмехнулся и посмотрел капитану в глаза. В упор. Капитан, не выдержав, отвел взгляд и поспешно, даже слишком поспешно, сунул наган в кобуру.

— Я вас спрашиваю, господин Кордзахиа, — уже более или менее спокойным голосом обратился Глонти к учителю. — Вы принадлежите к пятому номеру?

— К пятому, — ответил учитель.

— Ишь ты! Значит, вы федералист?

— Федералист.

— Значит, вы боретесь за землю. И, если я не ошибаюсь, я видел вас сегодня утром на земле Чичуа?

— Да, вы не ошиблись.

— Так, значит, вы большевик, а не федералист.

— Я федералист.

— А почему вы стояли там, на чужой земле, вместе с большевиками?

— А почему вы находитесь здесь, в школе? — сурово спросил учитель.

— Ишь ты! — натянуто улыбнулся Глонти, собираясь с мыслями. — Почему мы здесь, в этой школе, спрашиваете вы? А для того, чтобы встретить вас хлебом-солью, — сказал он с нескрываемой насмешкой. Вино все больше и больше одолевало его. — Сиордиа, рог господину учителю. Это замечательно, что вы учитель, господин Кордзахиа. Но плохо, что вы не научили уму-разуму свой народ. Это очень плохо, господин учитель. Правильно я говорю, господин Кириа?

— Как вам сказать, господин Глонти, — смутился председатель общины.

— Не увиливайте, господин Кириа, я вас спрашиваю — правильно ли я сказал господину учителю?

— Правильно, господин капитан!

Сиордиа насильно сунул в руки Шалве огромный, наполненный до краев рог.

Учитель едва сдерживал нервную дрожь, но Глонти, как ни хотелось ему этого, так и не увидел учителя униженным — наоборот, он показался ему спокойным и даже гордым. Это раздражало Глонти, мысль его лихорадочно работала над тем, чтобы поскорее продумать, сказать или сделать что-нибудь такое, способное сломить учителя, вывести его из равновесия. Капитан смотрел на учителя пристально, вызывающе и откровенно враждебно.

— Хотите, я вам скажу, господин учитель, чему вы научили народ? Грабить, захватывать чужие земли вы его научили.

— Это неправда! — сказал Шалва.

— Правда, — перебил его Глонти. — Рог полон, Сиордиа?

— Так точно, господин капитан. Полный.

— Земля народу — за такое доброе дело выпейте до дна, господин федералист, — капитан расхохотался. — Земля народу, только народу! Земля — собственность народа! Ха, ха! Как вы наивны, господин учитель. У моего отца от голода сводит желудок. Он состарился, собирая деньги на покупку земли. Клочка земли, понимаете, клочка… А вы говорите — земля народу! А кто ее даст народу? Кто?

Сиордиа снова взял гитару, сел и продолжал свою нескончаемую песню:

Нари люблю я, Нари,

Дорогой мой Нари…

Ему подтянули Миха Кириа и фельдшер Калистрат Кварцхава. Офицеры Амиран Аршба и Николоз Гардабхадзе налили себе по бокалу и молча выпили.

Капитана Глонти нельзя было назвать злым человеком, но его нельзя было назвать и добрым. Он довольно часто не отдавал отчета в своих поступках, особенно когда бывал пьян. Так было и сейчас: Глонти почти полностью потерял контроль над своими поступками и словами — вино омрачило его рассудок.

У Шалвы дрожала рука. Вино из рога проливалось на пальто. Это пальто Шалва носил уже десять лет, а то и больше. Оно прикрывало его зябнущее тело зимой и летом, оно было для него не просто одеждой, но и защитником, другом, свидетелем многих его печалей и немногих радостей. Учителя никто не видел, да и не мог представить себе без пальто. Оно как бы срослось с ним.

Шалва старался не глядеть на Глонти. Куда его деть, рог? Выплеснуть вино в лицо Глонти? Тогда он будет мстить не только ему, но и всей деревне. Шалва мог и осушить рог. Но нет. Он ни капли не выпьет, он не даст порадоваться этому заносчивому капитану.

Некоторое время капитан терпеливо ждал, затем желчно усмехнулся и затянул застольную песню. Сиордиа приготовился ему аккомпанировать, но капитан махнул рукой: "Помолчи!"

Выпей и чашу поставь…

Выпей, выпей, выпей…

Песню подхватили Миха Кириа, фельдшер Кварцхава и взводный Татачиа Сиордиа. Офицеры Амиран Аршба, Николоз Гардабхадзе все так же безучастно дымили своими папиросами.

Выпей на здоровье,

Выпей, выпей, выпей!

Глонти пел, не отрывая взгляда от учителя. Выпьет? Нет — не выпьет. Выпьет, выпьет — заставлю. И вдруг Глонти понял, что если даже будет петь до хрипоты, до полной потери голоса, Шалва все равно не прикоснется к вину.

И когда учитель решительным шагом направился прямо к нему, капитан сразу оборвал песню. Умолкли и остальные. Подняли головы офицеры Амиран Аршба и Николоз Гардабхадзе. Учитель подошел к Глонти. Лицо у Шалвы было не только спокойным, но и гневным. И рука его уже не дрожала, и вино из рога не проливалось на пальто.

В классе стало тихо, и лишь со двора доносились ржание лошадей и смех гвардейцев.

Глонти протрезвел. Он стоял перед учителем пристыженный, внезапно оробевший, как нашаливший ученик.

— Возьмите! — велел Шалва.

Глонти послушно принял рог.

Шалва повернулся и быстро вышел из класса.

Амиран Аршба и Николоз Гардабхадзе зааплодировали:

— Браво! Браво!

Казалось, что эти два офицера все делают одновременно, словно заведенные одним ключом.

Комната учителя была узкой и длинной, как вагон. И окошко в этой комнате было тоже какое-то вагонное — узкое, маленькое. Одного стекла в окошке не было, и вместо него аккуратно подклеен газетный лист, но все равно холодный воздух свободно проникал в комнату сквозь щелистую раму. Мебели в комнате совсем немного: у стены тахта, а на ней короткий тюфяк, короткое одеяло с пестрым, потертым верхом, но в белоснежном пододеяльнике, и такая тощая подушка в изголовье, что она перевешивалась через мутаку, как тряпка.

У другой стены, поближе к окну, стоял письменный стол, рядом с ним три венских стула и набитый книгами обшарпанный шкаф. На столе газеты "Эртоба", "Сакартвелос республика", "Клде", "Сахалхо пурцели". В центре стоял портрет председателя меньшевистского правительства Грузии Ноя Жорданиа в деревянной рамке.

На закопченное стекло жестяной лампы был надвинут для притенения листок бумаги — пожелтевший, а местами даже почерневший от жара, и потому тень, которая падала от этой бумаги на склоненную голову учителя, делала его и без того худое и бесцветное лицо еще более худым и бесцветным — почти безжизненным.

Никогда еще Шалва не сидел у своего стола таким разбитым и беспомощным. Сколько ученических тетрадей исправлял он за этим столом за годы учительства, сколько статей написал для газет за годы своей общественной деятельности, но не помнит, чтобы мысли и рука его были так немощны. Смятые листы бумаги валялись на столе и на полу. Худыми, выпачканными чернилами пальцами учитель писал и зачеркивал. Нет, ничего не получается, не получается! Мелькнула отчаянная мысль — раз ничего не получается, надо бежать из этой тесной комнаты, от этого ненужного уже стола, от удручающего своего бессилия бежать, но и на это у него не было сил. К глазам учителя подступили слезы, он стиснул зубы, чтобы не заплакать, и снова принялся писать.

"Председателю демократического правительства Ною Жорданиа!

Позорные события, которые происходят в нашей стране…"

Опять не то! Шалва зачеркнул написанное с таким ожесточением, что перо заскрипело и разорвало бумагу. Он смял ее и отбросил. Взял другой лист.

"Сегодня в Грузии свободный народ сам стал хозяином и господином своим и своей страны…"

— Хозяином страны! — повторил он вслух и удивился, уловив в голосе горечь.

— Хозяином! Нет, этого я не напишу, — пробормотал учитель и, смяв бумагу, швырнул ее под стол.

За окном моросил дождь, но ветер притих, и в комнате стало как будто немного теплее.

Издалека, со школьного двора, доносилась песня гвардейцев:

Родина, родина, моя любимая…

Шалва поднялся и подошел к окну. Некоторое время он прислушивался к песне, затем снова сел за стол, но к ручке и бумаге на этот раз и не притронулся.

Изумруд, изумруд или алмаз… —

пели гвардейцы.

В комнату вошел Гванджи. Должно быть, он долго был под дождем. Все на нем промокло, и посиневшие губы мальчика дрожали. Шалва не заметил, как вошел Гванджи, и мальчик, оробев, остановился посреди комнаты.

Пока по тебе…. пока по твоему лону ходим,

Не дай нам ощутить горечи… —

пели гвардейцы.

Шалва вздохнул и тут только увидел Гванджи. Учитель хотел улыбнуться мальчику, но не смог.

— Я уже два раза был у Джвебе, — тихо сказал мальчик.

— Ну и что он? — спросил учитель.

— Я просил его пойти домой, а он сказал: не могу, Гванджи, не проси.

— А он не сказал тебе, почему не может?

— Сказал. Как, говорит, я покажусь на глаза матери и что, говорит, я скажу отцу.

— Это верно — что он скажет отцу, — учитель посмотрел на Гванджи и покачал головой. — А у тебя опять приступ, мой мальчик. И ты весь промок. Быстро снимай рубаху, я тебя разотру.

Учитель снял с гвоздя полотенце, уложил мальчика на тахту и принялся с силой растирать покрытую пупырышками кожу.

— Отец не хочет даже слышать имени Джвебе, — заплакал Гванджи. — И мать не пускает меня к нему. Я ведь без спроса хожу. Сам.

— Одевайся! — сказал учитель мальчику.

— Джвебе не знает, что делать… он так страдает.

— Вот и хорошо, что страдает.

— А что в этом хорошего, учитель?

— Когда человек понимает, что ошибался, что поступал необдуманно, и потом переживает из-за этого, это хорошо.

— Джвебе говорит, что он чуть было не затоптал своим конем мать…

— Да, чуть было не затоптал.

— Что же теперь делать Джвебе, учитель?

Гванджи уже надел на себя рубаху и, застегивая пуговицы, с надеждой смотрел на учителя: кто еще может дать Гванджи добрый совет, если не учитель!

— Что делать? — переспросил учитель. — Джвебе должен все хорошо обдумать… Понял? Человек, прежде чем принять какое либо решение, должен подумать… Хорошо должен подумать, Гванджи.

Гванджи не понял, что это значит, "хорошо подумать", но все же кивнул головой:

— Да, учитель.

— Джвебе есть о чем подумать, — сказал учитель. Он снял с вешалки пальто и накинул себе на плечи. — Что-то мне стало холодно. А ты, похоже, уже согрелся?

— Согрелся, учитель. Спасибо вам.

Шалва запахнул пальто на груди и, кивнув на смятые, разбросанные повсюду листы бумаги, сказал:

— Вот видишь, сколько я исписал бумаги. И все зря… Никогда нельзя ничего решать необдуманно. Джвебе и сам не подумал, и Беглара не послушался. За грошовым жалованьем погнался. И что же… Сейчас он жалеет об этом. И хорошо, что жалеет.

Гванджи смотрел на смятые листы бумаги и не понимал, почему учитель раскидал их. Шалва перехватил его взгляд:

— Хотел написать всю правду… да вот, не получилось…

— Кому вы хотели написать, учитель?

— Ною Жорданиа.

— А кто такой Ной Жорданиа, учитель?

— Председатель правительства. Я хотел написать ему о гнусных делах его гвардии.

— А Жорданиа разве не знает об этом, учитель?

— Думаю, что не знает, — неуверенно ответил Шалва.

— Но ведь он должен знать, учитель!

— Да, должен знать, — сказал Шалва и подумал про себя: "А может, и знает…"

А дождь все усиливался. Джвебе уже промок насквозь. Он был без шапки, и вода, стекая с головы, легко проникала за ворот распахнутой рубашки. Он шел по проулку, не обходя лужи, с трудом вытягивая ноги из липкой грязи. Он шел по проулку растерянный, и вода стекала с его головы за воротник, под рубаху, но он не ощущал ее обжигающего холода. Джвебе прошел мимо своего дома. Он уже не мог сосчитать, сколько раз в эту ненастную ночь он прошел мимо своего двора.

В комнате Маки все еще горел свет. Значит, мать не спит. А раз не спит мать, значит, и отец не спит. Это Джвебе запомнил с детства: когда не спит Мака, и Беглар бодрствует. И сейчас они не спят. И хотя они не спят, но все равно не знают, что их сын Джвебе стоит за плетнем напротив окна и за ворот его рубашки затекает вода. Не знают они, с каким раскаянием, с какой болью смотрит он на этот приманчивый свет в окошке отчего дома.

В окне мелькнула тревожная тень матери. Одеревеневшие губы Джвебе дрогнули, и он чуть не крикнул: "Мама!", но спохватился и зажал рот ладонью.

И опять принялся он вышагивать по проулку, шлепая по лужам, увязая в размокшей глине. Все, что Джвебе увидел сегодня в деревне, на дороге и в поле, казалось ему чудовищным, кошмарным сном. Никогда еще в один день не менялась с такой головокружительной быстротой его жизнь. Вчера и сегодня утром все казалось ему таким привлекательным, прекрасным, полным ожидания счастья — ожидания встречи с Индой, ожидания встречи с родителями, с Гванджи и учителем Шалвой, с друзьями юности, с соседями и родственниками… И все это было до въезда в деревню, до встречи с Индой, до выстрела пушки, до нападения на беззащитных односельчан. Все это было, а сейчас ничего нет, кроме тоски, сожаления и беспомощности. Между Джвебе и веселым, беззаботным счастьем опустился черный непроницаемый занавес.

Джвебе не заметил, как подошел ко двору Иванэ Эсебуа. Вот оно, окно Инды. Освещенное окно. Значит, Инда тоже не спит. Вот мелькнула в окне тень Инды. Милой Инды. Любимой Инды. Джвебе не хотел сейчас приходить к этому дому. Он страшился сейчас встречи с Индой… но сердце привело его сюда. Нет, не рассудок — сердце привело. Тень Инды снова мелькнула в окне. Рассудок может подождать, а сердце не ждет. И, не отдавая себе отчета в том, что делает, Джвебе перепрыгнул через плетень и подошел к окну.

— Инда! — прошептало сердце. И тень мгновенно возникла за окошком. — Инда! — повторило сердце. Тень подняла руку и коснулась стекла. — Инда! Инда!

Инда отворила окно. Свет из комнаты упал на Джвебе, и девушка с радостью и страхом увидела печальное, измученное лицо любимого.

— Джвебе!

Джвебе умоляюще протянул к девушке руки:

— Инда!

— Джвебе!

Инда подобрала подол платья и стала на подоконник. Теплое тело девушки скользнуло в руки Джвебе. Он с силой прижал ее к себе, боясь опустить на землю, страшась, что Инда уйдет, исчезнет, что ее сейчас отберут от него, потому что теперь вся деревня против него, вся деревня. Но девушка всем телом отдалась его рукам, и, хотя дождь все усиливался, вода уже не затекала Джвебе за ворот, — теперь дождь падал на плечи Инды, на волосы Инды, на спину Инды. А Инда прижалась лицом к лицу Джвебе, грудью к груди Джвебе, — Инда прикрыла его от дождя.

Джвебе упал на колени, обхватил руками ноги Инды.

— Инда, Инда! — шептал он, словно не было других слов в его языке. Да и не нужны были ему сейчас другие слова.

Рука Инды лежала на его голове, пальцы ее скользили по его мокрым волосам.

— Встань, Джвебе!

— Инда, Инда!

— Встань, Джвебе!

— Инда, Инда!

— Ты уже был дома, Джвебе?

— А разве я могу показаться дома, Инда?

— Почему же нет, Джвебе?

— С каким лицом я появлюсь дома, Инда?

— Пойди домой, Джвебе. Мать пожалей. Она так тоскует по тебе, Джвебе.

— Как мне показаться на глаза матери, Инда?

— Встань, Джвебе, — Инда попыталась поднять его. — Разве ты виноват, Джвебе?

— Так кто же виноват, Инда?

— Чтоб земля поглотила того офицера, Джвебе.

— Дьявол меня, видно, попутал, когда я вступил в гвардию. Не иначе, как дьявол.

— Нужда завела тебя в гвардию, Джвебе.

— Кто не нуждается в наше время, Инда?

— И кто не ошибается в наше время, Джвебе?

— Я сгонял свою родную мать с земли Чичуа, Инда!

— Джвебе, Джвебе!

— Я чуть не растоптал родную мать своим конем, Инда!

— Успокойся, Джвебе!

— Я прогнал отца с земли Чичуа, Инда!

— Успокойся, Джвебе!

— Я и тебя прогнал с земли Чичуа, Инда!

— Ну и что же, Джвебе?

— Я и твоего отца гнал с земли Чичуа, Инда!

— Отцу совсем не нужна эта проклятая земля, Джвебе. И мне она не нужна, Джвебе.

— Я и учителя Шалву сгонял с земли Чичуа, Инда!

— Но и учителю Шалве не нужна та проклятая земля, Джвебе. Шалва все тебе простит, Джвебе!

— А мать, Инда?

— И мать простит тебе, Джвебе!

— А отец, Инда!

— Джвебе, Джвебе!

— Отец не простит меня, Инда!

— Отец не простит, Джвебе!

— Мне жалко Гванджи, Инда!

— Бедного Гванджи всю зиму трясла лихорадка, Джвебе!

— Да, совсем извела мальчугана эта проклятая лихорадка, Инда!

— Гванджи очень любит тебя, Джвебе!

— И я люблю Гванджи, Инда. Мальчик дважды приходил ко мне и все звал домой. А что я ему мог сказать, Инда?

— Надо было пойти домой, Джвебе.

— Но я не могу пойти домой, Инда!

— Гванджи так гордился, что ты народогвардеец, Джвебе.

— Народогвардеец… Ах, если бы ты только знала, Инда!

— Успокойся, Джвебе!

— Хоть ты прости меня, Инда!

— Пусть твое горе на меня падет, Джвебе!

— Инда!

— Ты совсем вымок, ты простынешь, Джвебе.

— Инда!

— Ты совсем замерз, Джвебе!

— Инда!

— Пойдем в дом, Джвебе!

— Иванэ не пустит меня в дом, Инда.

— Отец не хотел этой проклятой земли, Джвебе.

— И все же он не пустит меня в дом, Инда!

— А мы влезем в окно, Джвебе!

— Инда!

— Успокойся, Джвебе.

Дождь прекратился, очистилось небо, и деревню залил лунный свет, но у Маки по-прежнему горела лампа. Мака еще не ложилась спать — как присела на тахту, так и осталась сидеть. На другой тахте спит Гванджи — он спит неспокойно, все время ворочается и что-то бормочет невнятной скороговоркой.

"Бедный Гванджи", — думает Мака, не отрывая глаз от лежащей перед ней фотокарточки Вардена и Джвебе.

Братья стоят, тесно прижавшись друг к другу, — плечом к плечу, Варден рослый, красивый юноша с черными, только-только пробившимися усиками, девятилетний Джвебе худенький, слабенький.

Фотограф вставил обоим вместо глаз мелкие круглые стеклышки. Братья улыбались, но улыбались только их лица, а глаза нет, потому что стекло улыбаться не умеет. Улыбались братья неловко, неестественно, как улыбаются на многих фотографиях малыши, которым обещали, что из объектива вылетит птичка. И стояли братья напряженно, навытяжку. Но мать видела их сейчас такими, какими они были в жизни: веселыми, озорными, беспокойными, добрыми, а главное — любящими друг друга.

"Хоть бы убила меня твоя лошадь, Джвебе. Хоть бы поглотила меня та проклятая земля, сынок! До чего я дожила. Отец не пускает тебя в дом! Родной отец не пускает! Безбожник", — горестно шептала Мака пересохшими, шелестящими губами.

А "безбожник" Беглар лежал на своей тахте в соседней комнате и тоже не спал. И думал Беглар о том же, что и Мака: "За что же так надругалась над ним судьба? Ведь это же беда, да еще какая — он, Беглар, не пустил в дом сына, любимого сына, заветного сына".

— Где ты, Варден? Хоть бы ты был здесь, мой умный сын, — шептала пересохшими губами Мака. — Джвебе послушался бы тебя, Джвебе не пошел бы в гвардию, если бы ты был рядом, Варден! Где ты, Варден? Как терпит сердце твоей матери такую долгую, бесконечную разлуку? Десять лет не видели тебя мои глаза — чтобы они ослепли. Тебя не видели, мой первенец, мой ненаглядный сынок.

Беглар не слышал шепота жены, но знал, и как было не знать ему этого, что она делает и что шепчет.

"Но, может, зря я так поступил с Джвебе? Ошибся мальчик… по молодости ошибся — поверил красивой меньшевистской брехне… Поверил, что их народная гвардия за народ… теперь, наверное, открылись у него глаза на горькую правду, да какой ценой… А мог бы сразу меня послушаться. Но он упрямец, Джвебе, да еще какой. И Варден у нас был упрямый, но от разумного отцовского совета Варден не отмахивался. Они оба — Варден и Джвебе — из рода Букиа, в обоих течет кровь Букиа, бьется сердце Букиа, оба они — мои сыновья. Плохо, конечно, очень плохо что Джвебе не послушался меня. Но Джвебе уже не ребенок. У него свой ум. Каждый человек сам выбирает себе путь. Чтобы выбрать правильный путь, нужны и опыт и знания. Невзгоды и радости тоже подсказывают человеку его путь. Моего сына привела на его путь безвыходная нужда. Я пытался внушить ему надежду, я говорил ему: "Потерпи еще немного", — но он не послушался. Ну что ж — это его дело. У каждого человека свой ум, свои мысли, свой путь. Жизнь еще много раз заставит Джвебе задуматься. Жизнь и только жизнь может изменить его мысли…"

Было далеко за полночь, когда Беглар уснул.

А Мака все сидела на тахте, и карточка Джвебе и Вардена все лежала перед ней. Когда же в окно заглянула заря, Мака встала, набросила на голову платок, вышла из комнаты и тихо прикрыла за собой дверь.

Заря выкрасила небосклон в фиалковый цвет.

Люди еще спали, но на ветвях деревьев уже зашевелились, начиная свой новый день, птицы. Где-то лаяла собака, где-то мычал буйвол и спросонья орали петухи. Во дворах лежали ощетинившиеся от холода буйволы, спали прямо на земле коровы, и чей-то бык, подняв лобастую голову, большими умными глазами проводил быстро идущую по проулку Маку.

У лагеря гвардейцев Маку остановил часовой. Как ни молила Мака, сколько ни просила, он не пустил ее во двор. "Назад! Назад!" — вот и весь его разговор. И Мака медленно, то и дело вздыхая и глотая слезы, направилась тем же проулком домой.

Сейчас заря уже окрасила небосклон в розовый цвет. В темном проулке стало светлее. В некоторых домах уже проснулись люди, со скрипом отворялись двери кухонь, плакал чей-то недовольный ребенок, и надсадно кашлял после первой затяжки какой-то заядлый курильщик. Лежавшие во дворах быки, коровы, буйволы поднялись, расправляя затекшие за ночь члены и негромким мычанием напоминая о себе хозяевам. Недовольно захрюкали, ища хоть какую-нибудь лазейку в изгороди, проголодавшиеся за ночь свиньи, но что даст им лазейка, все одно ни в какую щель не пролезешь, все одно не уйдешь со двора; на коротких шеях у свиней небольшие треугольные ярма, чтобы не шастали шкодливые по соседским садам и огородам.

Рассвет быстро набирал силу.

Мака вдруг остановилась, прижав руки к груди. По переулку бежал Джвебе. Он спешил от Инды в свой лагерь — не дай господи опоздать к подъему: изведет взводный. Увидев мать, Джвебе остановился. Что делать? Повернуть назад? Прыгнуть в чей-нибудь двор? Бежать, спрятаться от глаз матери? Нет, сердце сына отбросило эти мысли, и Джвебе, опустив голову, шагнул навстречу матери.

Когда Беглар вошел в комнату Маки, Гванджи еще спал беспокойным сном — мальчику и во сне было холодно, и он, скрючившись, натянул одеяло до подбородка.

Беглар взял с тахты карточку Вардена и Джвебе. Сыновья глядели на него, напряженно и неестественно улыбаясь. В полутьме рассвета стеклянные глаза их казались пустыми, потухшими.

Лоб Беглара нахмурился, в углах губ и на лбу собрались морщины. Он долго, пристально смотрел на сыновей, и морщины понемножку разбежались. Лоб разгладился. "Наверное, Мака пошла к Джвебе", — подумал Беглар, и от этой мысли лицо его посветлело.

Гванджи проснулся сразу, как только вошел Беглар, и, чуть-чуть приоткрыв глаза, смотрел на отца. Когда лицо отца смягчилось, на губах мальчика появилась улыбка.

— Доброе утро, отец! А ты знаешь, учитель Шалва сказал — хорошо, сказал он, что Джвебе переживает.

— И что еще сказал твой учитель? — рассеянно спросил Беглар.

— Учитель говорит, что человек, прежде чем решиться на что-нибудь, должен хорошо подумать.

Беглар улыбнулся:

— Чтоб потом не жалеть, да?

Гванджи, немного робея, спросил отца:

— Ты не послушался учителя Шалвы, а теперь жалеешь?

— Не послушался потому, что сто раз обдумал все, сто раз, а то и больше, прежде чем решить.

— Почему же ты сейчас такой озабоченный?

— Потому что Джвебе наш пришел с этой проклятой гвардией.

— Но ведь тебе все равно не дали взять землю Чи-чуа, отец.

— Сегодня не дали, завтра дадут. Счастье само не приходит, Гванджи. Хорошо запомни это, сынок, — счастье надо завоевать.

— Силой?

— Если прав, то силой, — сказал Беглар. — У правды большая сила. Счастье никто не уступит добровольно. Так было прежде, так будет и впредь. Труженик со дня рождения своего борется за правду и счастье.

— Почему же он не завоевал его, если у правды большая сила?

Беглар присел на тахту рядом с сыном:

— Завоевал. В России труженики уже завоевали свое счастье.

— Утуиа Тодуа сказал мне, отец, что счастье человек обретает только на небе.

— Человек должен добиться счастья здесь, на земле, сынок. Говорю же я тебе — труженики в России уже добыли себе счастье.

— А ты откуда знаешь, отец?

— Знаю, — улыбнулся Беглар, — одна птичка принесла мне эту новость на хвосте.

Гванджи не поверил шутке отца.

— Джвебе ведь пошел в гвардию из-за денег, отец, — сказал Гванджи, вспомнив слова учителя. — Ведь Джвебе хотел, чтобы и нам легче стало. Из-за этого он и пошел в гвардию, отец. Он тоже ищет счастья.

— Ну, и нашел он его? — спросил Беглар. — Счастья деньгами не достигнешь. — Беглар остановился взглядом на желтом от лихорадки, изможденном лице сына, и жалость охватила его. — Эх, Гванджи, Гванджи, и так нам плохо, а твой брат, как стадо, согнал деревню с земли Чичуа…

— Это не Джвебе, отец, — у Гванджи от волнения задрожали губы. — Ты правда не пустишь Джвебе в дом?

— А где мать? — уклонился от ответа Беглар. На глазах Гванджи блеснули слезы, и, чтобы отец не увидел их, мальчик натянул на себя одеяло.

— А Варден слушался тебя, отец? — спросил Гванджи из-под одеяла.

— Врать не буду, кое в чем и не слушался.

— Учитель говорит, что Варден был такой же упрямый, как и ты, отец.

— Он так и сказал, твой учитель? — Беглар откинул одеяло с лица Гванджи.

— Да, так и сказал… Он сказал, что ни ты, ни Варден от своего слова не отступаете.

— Да, не отступаем, — подтвердил Беглар.

— Ну, так чего же ты от Джвебе хочешь?

Беглар не сразу ответил сыну. Не хотел ответить сразу, да и не мог. Он снова с нежностью и жалостью оглядел пожелтевшее от лихорадки лицо Гванджи. "Как много знает мой мальчик, — подумал он, проникаясь в то же время благодарностью к Шалве, — Гванджи его ученик, и Варден и Джвебе были его учениками". И тут Беглар вспомнил, как учитель стоял перед ним в поле. Ничто не выражало его волнения — ни голос, ни лицо, ни глаза, — вот только дрожащие свои руки учитель не знал, куда деть. Кроме Беглара, никто не заметил бы этого, но Беглар знал Шалву, как самого себя. Вот и сейчас Беглару слышится знакомый — среди тысяч других Беглар мгновенно узнает его — голос учителя. "Насильем никто не добьется счастья, Беглар", — сказал учитель, и еще он сказал: "Не лезь на рожон, Беглар". "Не переступай роковой черты, Беглар", "Беглар, разве этому учил я твоих сыновей — Вардена и Джвебе?" Этому учил ты их, Шалва. Этому учил и Гванджи. Этому пытаешься учить и меня.

— И я буду таким, как Варден и Джвебе, отец, — твердо сказал Гванджи, утерев слезу уголком одеяла. Беглар очнулся от своих дум. — И я буду с Гудзой Кор-шиа и Кочоией Коршиа, — продолжал Гванджи, — и я буду таким, как ты, отец! — Гванджи отбросил одеяло и посмотрел отцу прямо в глаза.

Почтмейстер Еквтиме Каличава и фельдшер Калистрат Кварцхава сидели на балконе, греясь в лучах уже подобревшего солнца. Калистрат сидел, заложив правую ногу на левую, выставив краги, хотя тут некому было любоваться ими. И толстая трость с набалдашником в виде головы бульдога тоже, конечно, была с ним, и фельдшер опирался на нее обеими руками, словно боялся, что иначе свалится со стула. Одним словом, фельдшер, как всегда, выглядел "европейцем", и кто-нибудь другой, может быть, и восхитился бы его парижским видом, но Еквтиме было не до этого — он непрерывно отирал лоб огромным, пропитанным резким запахом пота платком — багдади, затем принимался вытирать шею, но не успевал, потому что на лбу снова выступали частые, крупные капли пота. Когда же Еквтиме снова добирался до лба, пот уже стекал с лица. Вытереть мокрую грудь под распахнутой рубахой почтмейстер и не пытался — куда уж там, все равно не поспеешь. Так всю зиму и все лето обливался Еквтиме Каличава потом. Запах пота отравлял фельдшеру все удовольствие от встреч с почтмейстером, поэтому он всегда садился на почтительном расстоянии от Еквтиме. Но запах достигал его повсюду, и фельдшер научился разговаривать с почтмейстером, прикрыв рукой нос. Делал он это так ловко, что Еквтиме ничего не замечал.

Рубашка Еквтиме от пота всегда была такая мокрая, что облепляла огромное, как стог, тело и мешала и без того затрудненному астмой дыханию. Еквтиме всегда не хватало воздуха, и он жадно и шумно заглатывал его, как выброшенный из воды сом.

Вот уже много лет Еквтиме ежедневно ждет смерти. Он уже махнул рукой на жизнь — какая это жизнь, — но где-то в дальнем уголке его сознания все еще теплилась надежда — а вдруг наступит исцеление, а вдруг…

Еквтиме принадлежал к национально-демократической партии и решил все дни и часы, которые ему оставалось жить, отдать ей. Он служил своей партии словом, потому что из-за своей немощи, стоя на краю могилы, никаким делом уже помочь партии не мог. Ну, что ж, он был рад и этому, рад, что может помогать своей партии хотя бы так, и думал, что и партия тоже довольна им.

А Калистрат Кварцхава был социал-демократом и, понятно, стоял совсем на иной точке зрения, чем Еквтиме. Калистрат был непримиримым врагом Еквтиме в политике, а как фельдшер считал своим долгом каждый день приходить к больному. Но едва он входил к почтмейстеру, как тут же начинался спор о политике — о внутренней и мировой. О событиях в мире они были так же хорошо информированы, как и о событиях в родной деревне. Даже больше. Оба получали десятки газет и журналов и нередко пописывали, каждый в газеты своей партии.

Калистрат знал французский и английский, Еквтиме — турецкий, оба — русский. Сами они, вовсе не в шутку, говорили, что вся внутренняя и внешняя политика Европы, Америки, Азии и Африки им знакома, как таблица умножения.

Спорили они друг с другом так горячо и страстно, что, не будь у Еквтиме хвори и огромного, как бурдюк, живота, которые мешали ему двигаться, он бы одним ударом пригвоздил к стене тощего, как кукурузный стебель, долговязого социал-демократа в желтых крагах.

И не будь у фельдшера Калистрата Кварцхава чувства жалости к больному национал-демократу, он бы переломил у него на голове толстую трость с набалдашником в виде головы бульдога.

В политике они были непримиримыми противниками, но это не мешало им любить друг друга — врозь они не могли прожить и одного дня.

Обессиленный спором и одышкой, Еквтиме прикладывал одну руку к животу, другую к груди, и, бледнея, поскольку кровь, как он сам утверждал, у него от споров высыхала, умоляюще смотрел на фельдшера. Калистрат мгновенно забывал о политических разногласиях, об изводившем его остром запахе пота и, накапав на кусок сахара сердечные капли, сам своей рукой совал его Еквтиме в рот.

Когда приступ проходил, Еквтиме смотрел на Калистрата, которого минуту назад готов был убить, с чувством благодарности, а Калистрат, в свою очередь, глядел на друга-врага сочувственно и прощающе.

Когда-то давно Еквтиме решил, что жить осталось ему не больше минуты, но с той минуты прошли часы, месяцы и годы, и почтмейстеру временами уже стало казаться, что жизни его не будет конца, и, следовательно, не будет конца политической вражде и политическим спорам между ним и фельдшером.

И сейчас, сидя на балконе, они тоже спорили.

— Послушай… ты плохо поступил, — продолжал Еквтиме спор, начатый еще в момент встречи. — Послушай… ты сидел в классе, пил с ними… вы выбрасывали за окно парты, пьяные, вы швыряли за окно бутылки… Вы целились в учителя из револьвера. Вся деревня, вся община знает об этом вашем позорном поступке. Скажи, как ты теперь будешь глядеть в глаза людям? Ну, где у вас, меньшевиков, чувство совести, и сохранили ли вы хоть крупицу чести?

— Еквтиме! — вспыхнул Калистрат, и правая нога его подпрыгнула вверх. — Во-первых, не касайся моей партии. Во-вторых, я не выбрасывал парт, не швырял в окно бутылки, Не целился из револьвера в этого твоего господина Кордзахиа. Что же касается чувства стыда, то прошу прощения — бог не дал и йоты его национал-демократии. Да какие вы демократы, вы самые настоящие националисты.

— Калистрат! — с угрозой загремел почтмейстер.

— Еквтиме! — с угрозой взвизгнул фельдшер.

— Калистрат! — снова вскрикнул почтмейстер, но тут силы покинули его. Одну руку Еквтиме быстро прижал к животу, другую к груди. Бледный, без единой кровинки, он умоляющими глазами смотрел на фельдшера, но Калистрат делал вид, что и не замечает всего этого. Он сидел непоколебимый, неподвижный, высоко подняв голову, холодный, как камень, несгибаемый, как железо, неумолимый, как тигр. Похоже было, что он и не собирается капать на сахар сердечные капли. От волнения и от обиды у фельдшера дергалось правое веко, а закинутая на ногу нога нервно подрагивала.

— Послушай… завтра, оказывается, приезжают член учредительного собрания Евгений Жваниа и председатель правления уездной общины Иродион Чхетиа, — сказал потерявший надежду на медицинскую помощь Еквтиме. Нет, не даст ему сейчас Калистрат сахара с сердечными каплями. Ну, и черт с ним, и без его капель мне, слава богу, стало лучше. — Это я тебе говорю, Калистрат, ты слышишь? Завтра приезжают…

— Знаю, что приезжают, — не поднимая головы, сказал фельдшер.

— Ну так вот… оказывается, Россия хочет объявить нам войну.

— Россия или большевики?

— Большевистская Россия… Во все уезды посланы члены учредительного собрания, и знаешь зачем?

— Знаю, для проведения мобилизации.

— Да… для проведения мобилизации. И в это время ваша хваленая народная гвардия вытворяет такое, чему позавидовали бы царские казаки, — желчно сказал национал-демократ.

— Так говорить о нашей славной народной гвардии может только большевик.

— Калистрат! — с угрозой загремел почтмейстер.

— Еквтиме! — с угрозой взвизгнул фельдшер.

И снова смертельная бледность проступила на лице Еквтиме…

И в этот день тоже шел дождь. В феврале такие погоды здесь не редкость — они сулят хороший урожай. На проселке, вокруг увязшего в грязи экипажа, суетятся гвардейцы. Взмыленные, избитые, замордованные лошади фыркали, вздрагивали, стонали и все же никак не могли стронуть с места застрявший экипаж. Лошади так устали, что, кажется, уже едва стоят на ногах. Обозленный кучер нетерпеливо поглядывал с козел на гвардейцев, которые, по его мнению, слишком медленно припрягали к его замученным коням своих верховых лошадей. Позади экипажа стояли четыре гвардейца и ждали команды, чтобы налечь плечом, — кони у гвардейцев сытые, сильные, но не поможешь — не вытянуть чертовку колымагу.

Юрий Орлов не участвовал во всей этой суете. В отряде он был известен как "конский заступник" — не дай бог при нем обидеть коня. Вот и сейчас Юрий не отходит от загнанной упряжки — то погладит измученного коня, то скажет ему в самое ухо какое-нибудь ласковое слово. А товарищам Юрий как будто не собирается сейчас помогать, но гвардейцы не обижаются на него за это. Только взводный Татачиа Сиордиа готов наброситься на Орлова и не делает этого лишь из страха перед сидящим в экипаже начальством.

Сиордиа лебезил и ползал перед всеми начальниками чуть ли не на четвереньках и "топтал ногами" всех подчиненных. Это было его жизненным принципом.

В экипаже, на задней скамье, скорчившись сидели промокшие до ниточки член учредительного собрания Грузии Евгений Жваниа и председатель уездной общины Иродион Чхетиа, а перед ними — начальник уездного военного ведомства Варлам Хурциа и председатель сельской общины Миха Кириа. Лицо члена учредительного собрания сурово и хмуро. Если бы не неразлучные очки в руке, он бы стукнул этого подобострастного болвана Миха Кириа.

Жваниа нервно вертел очки, а другой рукой опирался на палку. Евгений Жваниа чеповек суеверный, и то, что они застряли в дороге, казалось ему дурным предзнаменованием. Если бы он ехал по личному делу, то непременно вернулся бы назад.

Экипаж увяз уже давно, грязь доходила до ступиц. Несколько раз пассажиры пытались выйти, но кругом стояла непролазная топь.

Капитан Глонти предложил Жваниа пересесть на его коня. Член учредительного собрания отказался. Не позволил он и перенести себя на руках. Но ждать больше нет сил — Жваниа надел очки и, презрительно оглядев Миха Кириа, жестко сказал ему:

— Это преступление так запустить дороги. Неужели вы не знаете, что бездорожье…

— Не уследили, господин Жваниа, нет мастеров, — поспешно перебил его Кириа.

— Мастеров, мастеров, — уж и вовсе разъярился Жваниа. — Во всех деревнях и городах слышишь об этом! Господин капитан, — окликнул он Глонти, — я вас последний раз спрашиваю, господин капитан, — долго мы еще будем здесь стоять? Вы понимаете, что это значит, или не понимаете?

— Сейчас двинемся, господин Жваниа. Сию минуту двинемся, — заверил его капитан и крикнул в темноту. — Сиордиа!

— Здесь Сиорд, ваш благ… господин капитан, — выпалил взводный и вытянулся перед капитаном. Безбородое лицо его было по уши в грязи, одежда тоже. Весь мокрый, заляпанный, этот тощий карлик похож на голодную крысу. По-крысиному настороженный и готовый к прыжку, он скалит мелкие, острые зубы. — Заканчиваем, господин капитан. Вот-вот закончим. — Взводный обернулся к гвардейцам. — Пошевеливайтесь, чтоб вас… Эй, ты, русский, что ты все кобылу оглаживаешь как влюбленный, — крикнул он Орлову и, отодвинув его плечом, ударил кулаком по глазам лошади, которую тот ласкал. — Гей! — крикнул Сиордиа бабьим, пискливым голосом лошадям и четырем гвардейцам позади экипажа. Что-то в коляске хрустнуло и звякнуло, но выбоина, в которой она застряла, осталась позади. Теперь коляска катилась по сравнительно ровной дороге. Взводный Татачиа, размахивая руками, бежал рядом с экипажем.

— Вот вам, господа, дорога! Гладкая, как зеркало, дорога! Ездите себе, сколько душе угодно, господа! — кричал Татачиа сидящим в экипаже и в эти минуты еще больше стал похож на крысу.

— Дорога! — презрительно усмехнулся Евгений Жваниа. — И это у вас называется дорогой! На плохую дорожку стали вы, Кириа.

Кириа вздохнул. Он выехал навстречу Евгению Жваниа, чтобы оказать ему уважение, а тот… При встрече Жваниа даже не ответил на приветствие Миха Кириа и за все время ни разу не поглядел на него.

Евгению Жваниа еще вчера доложили о стычке гвардейцев с крестьянами на заречном поле Чичуа и о пьяном дебоше, учиненном гвардейцами в школе.

— Подумать только, храм просвещения, нравственности и чистоты вы превратили в казарму, устроили там гнусную попойку, — не выдержал Жваниа, когда экипаж поравнялся со школой.

— Что мне было делать, господин Жваниа, — сказал Миха Кириа. — Гвардия пришла к нам с пушкой, и, чтобы спасти деревню, мы встретили ее хлебом-солью.

— И этот позорный кутеж вы называете хлебом-солью?!

— Я выставил обычное угощение.

Лошади несли экипаж по ухабистой, грязной дороге во весь опор. По левую сторону экипажа ехал Глонти на своем скакуне, по правую бежал кривоногий карлик Татачиа Сиордиа. Его все время обдавало водой и грязью из-под колес экипажа, но взводный не обращал на это внимания.

— Гей! Дорога, как зеркало! Ездите, сколько вашей душе угодно! — выкрикивал взводный Татачиа Сиордиа.

Давно перевалило за полночь. Над деревней впервые за последнее время ясное звездное небо.

Деревня спала.

Тишину нарушало фырканье и позвякивание подков лошадей, привязанных к плетню. Дом и двор правления сельской общины охраняли гвардейцы. Лагерь Глонти со школьного двора благоразумно перевел сюда. Гвардейцы спят в своих палатках — бодрствуют, как это и положено, только дневальный и часовые. Не спит и взводный Татачиа Сиордиа. Он неустанно снует по балкону, вдоль освещенных окон общинной конторы.

Откуда-то с дороги доносится песня аробщика.

У ворот стоят в карауле Юрий Орлов и Закро Броладзе.

— Слышишь, аробщик будто плачет, — сказал Броладзе.

— Будто поет о печали народа, — сказал Орлов.

— Да, о печали, о печали народа. А мы защищаем вот этих, — сказал Броладзе и кивнул на окна конторы.

В кабинете председателя общины, за длинным столом и на скамье вдоль стены, сидели председатель уездной общины Иродион Чхетиа, начальник уездного военного ведомства Варлам Хурциа, Миха Кириа, Калистрат Кварцхава, Еквтиме Каличава и еще несколько разбуженных среди ночи и перепуганных этим членов правления общины. Тут же был и капитан Глонти. Все глядели на Евгения Жваниа, а он стоял во главе стола и смотрел на собравшихся сверху — чуть сверху, и потому, что он стоял, а остальные сидели, и потому, что у него такой взгляд. У Жваниа чуть морщинистое, чуть утомленное лицо, римский нос и светлые глаза. На первый взгляд, это было лицо человека, чем-то взволнованного и настороженного, но, присмотревшись, можно было увидеть лицо обманувшегося в надеждах, разочарованного, свыкшегося с поражениями уже немолодого мужчины.

— Судьба нашего отечества висит на волоске, — патетически начал Жваниа. — Большевистская Россия и ее сателлиты готовятся напасть на Грузию. — Он делал большие паузы, чтобы отдышаться и выиграть время для обдумывания последующей фразы. Делал он это с таким мастерством, что казалось, будто эти паузы вызваны какими-то очень глубокими переживаниями. — Главари этого дела, изменники нашего народа, продавшие свою родину Сталин, Орджоникидзе, Махарадзе, Орахелашвили, Цхакая и их приспешники, грузинские большевики, называют нас, истинных социал-демократов, лакеями империализма, предателями, тогда как они сами только презренные лакеи Ленина, сами продают родину, и кому — варварской красной России! Варвары хотят освободить грузинского крестьянина, грузинского рабочего. Вы слышите, товарищи?! Это невиданный цинизм — они нас хотят освободить…

Песня аробщика слышалась все ближе и ближе.

— Нам говорят, что мы защищаем Грузию, — сказал Броладзе Юрию Орлову. — Нет, Юрий, судьба Грузии решена. А мы защищаем призрак, обманываем самих себя… Защитники Грузии — мы плетками и прикладами сгоняем ее народ с земли…

— Говорят, народ уже не верит своему правительству, — сказал Орлов.

— Сегодня в Грузии никто ни во что не верит. Правительство не верит народу и армии, а народ и армия — правительству. Мы живем, как призраки, Юрий.

Оба умолкли, прислушиваясь к песне.

— И у нас в России поют так же печально. Был у нас там сосед Андрей Степанович, запоет, бывало, так поверишь, слез нельзя было сдержать. — Он помолчал немного и продолжал: — У моего отца тоже не было своей земли, Закро. Он ее у помещика арендовал. Да и какая это была земля — тощая, неродящая. А помещику давай, ему дела нет, уродило или не уродило… Пухли мы от голода, не вынес этого отец. Мне было десять лет, когда он решил искать счастья в чужих краях. Приехали мы всей семьей к вам, в Грузию, поселились в Кахетии, но и в Кахетии земля помещичья. Хорошая, правда, земля, щедрая, но чужая… Эх, дорогой Закро. наша крестьянская доля везде одинакова.

Член учредительного собрания надел очки:

— От большевиков можно ждать чего угодно. Сейчас в мире немало таких, что боятся большевистской России. Но нас Россия не запугает. Слышите, товарищи?! Нет, не запугает! Однажды она вошла к нам обманным путем, но силой не войдет — не пустим. И потому мы решили объявить тотальную мобилизацию. Как говорили наши предки — каждый, кто носит шапку, должен пойти в ополчение. Грузия — страна Вахтанга Горгасала, Давида Строителя, царицы Тамар, Георгия Блистательного, Цотнэ Дадиани, Ираклия Второго. Вспомните, как бывало в нашей истории, — на одного грузина бывало нападало сто врагов, и все же грузины побеждали. Победим и мы. Народ не меняется, его дух, его сила, его любовь к родине непреходящи. Слышите, товарищи?!

Все слушали, как разглагольствовал Евгений Жваниа.

— Как вам известно, крепость рушится изнутри. Внутренний враг иной раз страшнее внешнего. Этот внутренний враг наш — грузинские большевики. Большой ошибкой нашей партии была легализация партии большевиков. Сейчас нам придется бороться с двумя врагами — внутренним и внешним, — Жваниа остановился, вынул платок из кармана брюк и отер со лба пот. За окнами послышалась песня аробщика. Горькая и тоскливая песня. Жваниа прислушался, вздохнул и сказал: — эту песню народ наш пел во время турецкого владычества, пел во времена российского владычества, но больше никогда иноземцы не будут господствовать над нами.

— Не будут! — вскинув голову, сказал Калистрат Кварцхава.

— По всей Грузии началась мобилизация. Как я уже говорил вам, это тотальная, да, тотальная мобилизация. Слышите, товарищи? Вместе со мной приехал начальник уездного военного ведомства Варлам Хурциа. Вы должны оказать ему всемерную поддержку. Боюсь, что здесь это будет нелегким делом. А почему? Потому, что вы, капитан Глонти, так подорвали авторитет нашей национальной гвардии, что теперь его нелегко будет восстановить. Слух о вашем нападении на школу большевики разнесли по всей губернии. Вы стреляли из пушки в народ, капитан… И это в то время, как к границам нашей родины подступил враг.

— Штаб прислал меня сюда не для того, чтобы гладить по голове большевиков! — вскочил было капитан, но тут же сел, ему не хотелось оправдываться. Да и не обязан он оправдываться перед каждым штатским, даже если этот штатский член учредительного собрания.

— Прекрасно! Может, вы скажете, капитан, что вас послали сюда жечь школьные парты? Послали целиться из револьвера в учителя? Сядьте, — велел Жваниа капитану, хотя тот уже сидел. Слово "сядьте" часто срывалось у Жваниа, когда он с кем-либо спорил.

— Мы стреляли лишь для острастки.

— Сядьте! — снова вырвалось у Жваниа. — Кого вы пугали? Подумайте, кого? Свой народ.

— Не народ, а большевиков.

— Большевики не такие трусы, чтобы испугаться выстрела в воздух. Сядьте! Завтра вы явитесь к учителю, капитан Глонти, и вы… Кириа… И вы извинитесь, — Жваниа сел, расстегнув пуговицу пиджака. — Да, да, извинитесь перед учителем… И так извинитесь, чтобы об этом узнала вся деревня. Кроме того, до рассвета вы расставите парты в классах. Разбитые почините, а за сожженные уплатите школе. — Жваниа внимательно оглядел членов местной общины. — А вас я прошу передать народу о том, что тут говорилось. — Жваниа снял очки. — Простите, но я крайне устал, не спал три ночи. Надеюсь, что вам все ясно и вопросов не будет. До свидания, товарищи. Желаю вам успеха в деятельности на благо родины.

Шумно отворилась дверь, и, не спросив разрешения, в кабинет вбежал Татачиа Сиордиа.

— Ваш… бла… господин капитан, срочный пакет из штаба, — выпалил взводный и, передав капитану запечатанный пакет, скрылся за дверью.

Вахтанг Глонти распечатал пакет.

Все уставились на него.

Капитан нарочно читал медленно и про себя — пусть лопнут от любопытства эти штатские. Затем многозначительно кашлянул и, делая вид, что колеблется, все же встал и передал полученную бумагу члену учредительного собрания.

Теперь собравшиеся уставились на Евгения Жваниа, но и он не лознакомил их с содержанием письма, а вернул его Глонти.

— Действуйте! — сказал Жваниа и, сняв очки, которые надел, чтобы прочесть бумагу, нервно завертел их в руках.

Капитан Глонти щелкнул каблуками и быстрым шагом вышел из кабинета.

— Будьте здоровы, товарищи, — сказал собравшимся Евгений Жваниа. — Вы все свободны.

Но никто не спешил уйти. Всех интересовало, что было написано в полученной из штаба бумаге. Выражение лица Евгения Жваниа и торопливый уход капитана говорили о том, что Татачиа Сиордиа принес недобрую весть. Было непонятно, почему это Евгений Жваниа не объяснил, в чем дело.

Первым из-за стола встал председатель правления уездной общины Иродион Чхетиа, давая этим самым понять и другим, что пора расходиться. Поодиночке, молча, разошлись члены местной общины.

Спустившись по лестнице во двор, все сразу оживленно заговорили:

— Скрывают от нас… Наверное, в бумаге какая-нибудь тайна.

— Может быть, война началась.

— Я тоже так думаю, что война… Пакет пришел на имя капитана.

— Значит, это не просто тайна, а военная тайна.

— Да, может быть, и военная… Может быть. Все может быть.

Калистрат Кварцхава вел под руку почтмейстера.

— Слушай, почему у вас, социал-демократов, все покрыто тайной? — сказал Еквтиме фельдшеру.

— Ложь! Клевета! — воскликнул Калистрат и поднял над головой палку.

— Нам, национал-демократам, нечего скрывать, — спокойно продолжал Еквтиме. — А ну, опусти свою палку.

— Еквтиме! — прошептал с угрозой фельдшер и не опустил, конечно, палку.

— Калистрат! — прошептал с угрозой Еквтиме и отер платком лицо.

На этом их взаимные угрозы прекратились. Оба устали, и обоим не хотелось спорить. Фельдшер и почтмейстер вышли на дорогу. Под ногами хлюпала грязь и вода. Еквтиме и Калистрат жили в другом конце деревни, так что до дома им нужно было пройти чуть ли не всю длинную сельскую улицу.

Деревню объезжал конный патруль.

— Это что за новость такая? — удивился Еквтиме.

— Похоже на военную тревогу, — сказал Калистрат.

— Эй, кто идет? Стой! — Патрульные преградили друзьям путь.

— Это мы — врач и завпочтой, — сказал Калистрат.

— Пропустите их! — послышался из темноты пискливый бабий голос Сиордиа. — Пожалуйста, господа.

Еквтиме и Калистрат прибавили шагу, но одышка скоро сдержала порыв Еквтиме.

— Может, и вправду началась война? — сказал фельдшер.

— Возможно, — сказал Еквтиме. Он уже не отирал пот — пыхтя и вздыхая, он едва тащил по грязи и воде толстые, как бревна, непослушные ноги.

Узкой, чуть приметной лесной тропинкой Варден Букиа спускался по склонам горы. Он спешил домой. После первого ранения на Западном фронте старший сын Беглара Варден был направлен в Харьковское военное училище, успешно окончил его и в чине прапорщика вернулся на передовые позиции. Февральская революция застала Вардена в Петрограде, и классовое чутье подсказало ему, какой выбрать путь, — в апреле Варден Букиа вступил в партию большевиков. Вскоре его выбрали делегатом на Второй Всероссийский съезд Советов. Декрет о земле обрадовал крестьянского сына.

Тогда же Варден узнал, что первая часть декрета о земле была составлена Лениным, вторая же была выработана на основе принятого на Первом Всероссийском съезде крестьян "Примерного Устава". Крестьянские требования были сформулированы решительно и бескомпромиссно: безвозмездно отбирать у помещиков землю, вместе с движимым и недвижимым имуществом. Безвозмездно и навеки вечные.

Теперь, по поручению Ленина, большевистский комиссар Варден Букиа возвращался домой. Он вез грузинским крестьянам ленинский декрет о земле. От Пойлинского пограничного между Грузией и Азербайджаном моста то пешком, то верхом на лошади, то на попутной арбе, а немного даже и на поезде, пробирался Варден сюда, в родные места. В пути было всякое — и голодно и холодно, но какое это имело значение? Главное было — дело, а забот и дел у Вардена было много. В Шулавери Варден встретился со вновь созданным большевистским правительством Грузии, в Тбилиси — с послом Советской России Шейманом, который только что сменил Кирова.

Начиная с границы с Азербайджаном, повсюду в горных и долинных деревнях Грузии встречался Варден с большевистскими ячейками, городскими и уездными комитетами. Ничего не приукрашивая, ничего не приуменьшая, рассказывал Варден товарищам о встрече демобилизованных из Красной Армии коммунистов-грузин с Владимиром Ильичем Лениным, о ленинском поручении разъяснить грузинским крестьянам декрет Советского правительства о земле.

Долго Варден Букиа нигде не задерживался — короткая встреча, недолгая беседа, и без отдыха дальше. Букиа спешил — время не ждало, время торопило его.

В лесу было темно. Внизу, в долине, среди спокойной черной земли тускло серебрилась река. На востоке медленно светлело небо. Захлопали на деревьях крыльями проснувшиеся птицы, с реки повеяло прохладой. И вдруг Вардену открылась освещенная еще совсем неярким утренним светом родная деревня. Он знал в ней все дома, все проулки и закоулки, знал, где находится аптека и почта, школа и церковь, кузница и мастерская сапожника, где духан и мельница, где живут Коршиа, Филиппа, Эсванджиа, Каличава, Кордзахиа, Начкебиа, Кварцхава, Эсебуа. По этим переулкам бегал Варден босой, по этим переулкам ходил он в школу, шел в поле на повседневную крестьянскую работу и усталый возвращался с поля домой. Здесь все было его родное, близкое: дома, плетни, виноградники и озорной, внезапно набегающий с моря дождик…

Деревня была большая, но отсюда, с горного склона, Варден видел ее всю — целиком. Тысячи — так, конечно, только говорится — тысячи, а кто сочтет, сколько в действительности раз поднимался Варден в детстве в лес за хворостом, потом уже в юности за дровами, тысячи раз собирал он здесь грибы, буковые орешки, сотни раз играл в разбойники с соседскими мальчишками и много раз приводил сюда девушку, которую любил со школьной скамьи.

Тут они бегали, играли в прятки, скрываясь друг от друга за деревьями, искали, находили, валялись в густой траве на поляне и готовы были отдать весь мир за одно прикосновение, за один поцелуй, хотя и не осмеливались на него, любя друг друга застенчивой, целомудренной любовью.

Свет понемногу одолевал тьму, и лес уже засверкал многими своими красками — неподвижный, но живой лес. Лес дышал, и это дыхание его окутывало Вардена много раз испытанным теплом, придавая ему бодрость. Он ощутил это теплое дыхание родного леса и родной земли всем телом, всем сердцем, всем существом своим.

Все чаще захлопали крыльями птицы на деревьях и кустах, все громче их щебет и клохтанье… Как знакомы Вардену голоса обитателей леса — нигде, наверное, во всем мире не щебечут так весело и не перекликаются так оживленно по утрам птицы.

Варден быстро шел под гору, скользя по мокрому мху. Бывало, не раз падал он здесь на мягкую, влажную землю, на ковер из полусгнивших листьев и мха и не чувствовал боли. Он хотел бы еще раз испытать это, но уже был не молод, и не было с ним той девчонки, той милой, любимой девчонки…

Эка, где ты, Эка? Может, ты вышла замуж, Эка! Может, уже и не живешь в нашей деревне? И наверное у тебя уже семья, дети? А ты счастлива, Эка, довольна? Ну, скажи — счастлива? И помнишь ли ты Вардена и этот лес, этот дубняк и эту мягкую теплую землю? Вдруг всей душой захотелось Вардену, чтобы вернулась юность. Та незабываемая пора, то счастливое время, та любовь. Варден печально улыбнулся. Юность! Юность он оставил здесь, в этом лесу, у подножия этих дубов, на этой мягкой теплой земле, и она, увы, не встретила его, вернувшегося из дальних и нелегких странствий. Кончается юность, уходит, не оглядываясь, а любовь остается, меняется, но остается. Он чувствовал, что любовь к Эке с ним, что он не растерял ее… Как хочется ему увидеть Эку, как хочется хоть издали взглянуть на нее. Варден шагал все быстрее и быстрее, но душа обгоняла его.

Он рассчитывал войти в деревню еще до рассвета, но не успел. Варден знал, что с того дня, как он ступил на грузинскую землю, за ним следят.

Варден прошел еще немного и тут увидел поле — угольного цвета вспаханное поле и над ним прозрачную утреннюю дымку. И Вардену захотелось посмотреть на это поле поближе, насладиться запахом свежевспаханной земли, потрогать ее руками. И всегда такой осторожный Варден вышел из лесу и направился к полю.

"Рано нынче начали пахать, — подумал он, — хотя почему рано? Февраль наступил, деревья наполнились соками, значит, и пахать можно". Он и сам много раз пахал эту землю. Сначала он ходил в помощниках пахаря-отца, погоняя буйволов, и когда отец разрешал, сам брался за рукоятки плуга.

Варден вспомнил один из таких дней, когда он, мальчишка, принес отцу обед и Беглар вдруг позволил ему пройти за плугом от межи до межи… Какое ни с чем не сравнимое счастье испытал тогда Варден… Потом они с отцом уселись под деревом, и отец принялся за обед… Ел отец с удивительным аппетитом… Мальчик удивлялся тогда отцовскому аппетиту, потому что сам не испытал еще, что такое труд пахаря, не испытал еще, что такое, не разгибая спины, мотыжить в поле от зари до зари… Не понимал он еще тогда мальчишеским своим умом, какие для этого нужны терпение и силы, и потому думал, что Беглару просто нравится, как готовит мама. А она у нас мастерица — такое лобио готовит, пальчики оближешь.

Когда отец кончил есть, Варден собрал посуду и отнес к реке мыть. Река, как всегда, соблазнила его, и, закатив штанины, Варден вошел в воду и, добравшись до отмели, принялся за любимое свое занятие — лов мелкой рыбешки. Ловил он ее руками. Он так быстро и ловко совал руку под камень, что камень даже не шевелился, а рыбешка не успевала ускользнуть.

Кончив работу, отец позвал его, и они вместе отправились домой. Отец нёс на плече связку травы для коровы, а Варден свою добычу. Вымокший, усталый, но довольный уловом, Варден сиял от счастья: еще бы, смотрите, люди, как они вдвоем с отцом возвращаются с работы. Кормильцы! Мать почистила рыбу, вымыла ее, посыпала солью, бросила на раскаленные сковороды. Рыба так аппетитно трещала, с таким смачным треском лопалась тоненькая ее шкурка и по всему дому распространился такой аромат, что Варден и малыш Джвебе чуть ли не щелкали зубами от нетерпения, так им хотелось поскорее отведать лакомую еду. Джвебе очень любил рыбу, и мать подкладывала ему на тарелку побольше, чем другим, но мальчику и этого не хватало, и он отнимал вкусную рыбешку у Вардена.

Потом, когда отец полностью доверил Вардену плуг и дал ему в руки мотыгу, Варден понял, почему Беглар съедал целый горшок лобио, целый пучок зеленого лука и несколько тарелок гоми. Понял тогда Варден и сладость и горечь лобио и гоми. Горечь потому, что половина добытого их трудом урожая кукурузы забирали Чичуа.

…Вот и паром. Бахва, наверное, спит. У Вардена ноги увязли в пашне, он всей грудью, всем телом, всей кровью вдыхал неповторимый запах земли. Эта земля полита и его потом.

"Хорошо вспахали, — одобрил Варден. — Скоро эта земля будет твоей, отец. Скоро вашей будет эта земля, мои дорогие односельчане".

Из деревни сюда, в поле, отчетливо донеслась утренняя перекличка петухов. Варден пошел к реке. Еще издали услышал он плеск воды и подумал о том, что помнил, как шумит эта река его детства, всегда — и на фронтах, и в лазаретах, на всех своих нелегких солдатских дорогах. Запах вспаханной земли, голоса деревенских петухов и плеск быстрой волны, казалось, вернули Вардену уплывшие безвозвратно десять лет. И было такое ощущение, будто бы он снова тот Варден, который жил когда-то здесь, на берегу реки.

Варден вдруг успокоился и сказал себе: я уже никуда не спешу, за мной никто не следит, ничто меня не печалит. Он сказал это себе, и его охватила головокружительная беспечность. Варден замедлил шаг, чтобы подольше сохранить это давным-давно позабытое ощущение, и даже зажмурился от непривычного блаженства.

Плеск воды становился все громче. Это набегающие волны разбивались о борта парома. И этот звук был знаком Вардену. Сколько раз давал ему Бахва багор и рулевое весло, сколько раз переправлял Варден паром с одного берега на другой.

Бахва спал, но, как только Варден вступил на паром, старик тотчас же проснулся.

— Кто это? — спросил он у выросшего перед ним человека в бурке.

— Чего ты испугался, Бахва? Варден я!

— Какой Варден?

— Букиа.

— Сын Беглара?! — изумился паромщик. — Жив?! Ну, слава богу, слава богу… Никто уже не надеялся, что ты вернешься, парень. — Бахва обнял Вардена и расцеловал. — Молодец, парень! Ну и молодец, что вернулся домой.

— Какой я уже парень. Мне уже за тридцать, Бахва!

— Ну и что же, зато живой вернулся.

— Живой. А как у нас дома, Бахва?

— По тебе все тоскуют, извелись.

— Все еще тоскуют?

— А как же иначе, Варден… Тоскуют, скучают, ждут. А так дома у вас все в порядке, — сказал Бахва, но по тону его чувствовалось, что это далеко не так. — Да вот в деревне неспокойно, Варден.

— В чем дело?

Тут паром крутануло на быстрой волне, и Варден схватился за багор. На этом пароме переправлялся Варден, когда десять лет тому назад уходил в армию, но тогда река не бесновалась так, тогда река была тихая, голубоватая, и был не рассвет — был солнечный день, и Варден избегал печального взгляда матери, хмурого взгляда отца и заплаканных глаз Джвебе.

Паром еще раз крутануло, и Варден еще раз удержал его. Одна из лодок парома жалобно затрещала под ударом волн, но Варден не испугался. Он любил бешеный натиск волн, он мог долго любоваться их белыми гривами.

— Погоди, Варден! — Бахва отобрал у него багор. — Все входы в деревню перекрыты гвардейцами.

— Гвардейцами?

— Да, гвардейцами. Потому и беспокойно в деревне, что к нам гвардейцы пришли. Усмирители. А сейчас они говорят, что разбойника ловят, Чучу Дихаминджиа.

— Назад, Бахва! — велел Варден. — Давай, давай, назад!

— Вот это верно.

Паром уже был на середине реки, когда со стороны деревни к ней подскакало три всадника.

— Эй, куда ведешь паром? — закричал Татачиа Сиордиа. — А ну, давай сюда. Слышишь, сюда, а то стрелять буду. Сиорд я, Татач! Копейку на лету пробиваю.

Взводный сорвал с плеча карабин, но Варден уже успел скинуть бурку и броситься в воду так, что и всплеска не было.

— Эй, чтоб тебя. Не то что человек, сам черт не уйдет от Татач Сиорд… — крикнул взводный и выстрелил. — Знаю я, кто это пожаловал, знаю…

Выстрелили и прискакавшие со взводным Закро Броладзе и Юрий Орлов.

Варден, глубоко ныряя, плыл по течению. Татачиа Сиордиа стрелял без передышки. Пули его ложились все ближе и ближе к голове Вардена, когда она появлялась над водой. Закро и Юрий стреляли, как говорится, в "белый свет". Они не собирались убивать человека, да и за что? Мало ли кого теперь называют разбойником.

Паром причалил к берегу.

— Ничего, не уйдет, мы его там, внизу, перехватим. Ты, Орлов, оставайся здесь, арестуй этого сукиного сына паромщика, а ты, Броладзе, за мной! — крикнул взводный, пришпоривая коня.

— Кто это был у тебя на пароме? — спросил Орлов у Бахвы.

— Цаленджихский разбойник Чуча Дихаминджиа, — сказал Бахва.

— А зачем ты взял на паром разбойника?

— Под дулом револьвера взял, — сказал Бахва.

— Ловко отвечаешь, — похвалил Орлов.

— Я правду говорю. А ты русский или казак? — спросил Бахва.

— Не все ли равно, русский или казак, старик?

— Тебе все равно, сынок, да нам не все равно. Казаки Алиханова пожгли нас в девятьсот пятом.

— То были казаки Алиханова, старик.

— А ты чей казак, сынок?

— Я народогвардеец!

— Царские казаки стреляли по нас из пушек, огнем жгли. Народогвардейцы тоже из пушки стреляли, с земли нас сгоняют. Как же это получается? — спросил Бахва.

— Я и сам не понимаю, как это получается, — ответил Орлов, — привяжи паром и пошли.

— Куда пошли?

— Как куда? Ты же разбойника перевозил, Чучу Дихаминджиа, ну и поторапливайся.

Варден слышал звуки выстрелов, слышал, как шлепаются в воду пули. Он обманул поскакавших за ним карателей — отстал от них, и когда они, по его расчетам, скрылись за излучиной реки, вынырнул, осмотрелся и, набрав в легкие воздух, снова нырнул. Так плыл он вниз по течению. Сапоги Варден, прыгая с парома, сразу же сбросил с ног, но отяжелевшая одежда все же мешала ему плыть.

Левый берег реки был совершенно голым — ни деревьев, ни кустика. На него Варден не мог выйти, если б даже повернул назад — на левом берегу он был бы как на ладони. Правый же берег у леса снижался, там были сплошные заросли: у самого берега камыш, а чуть подальше — кустарник. Варден знал это и плыл к зарослям. Конные гвардейцы туда не полезут — там не то что конь, там сквозь заросли и топи даже мышь не проберется.

Варден вышел из воды и залег в камышах. Некоторое время лежал он неподвижно — устал и боялся привлечь внимание преследователей. Только одно движение позволил себе Варден, он провел рукой по груди: за пазухой у него лежал завернутый в кожу сверток с ленинскими "Ответами на вопросы крестьян" и Декретом о земле.

Гвардейцы промчались по противоположному берегу, уже не стреляя. Варден подождал еще немного, потом приподнялся на локтях. Что-то обожгло его шею. Варден притронулся рукой и брезгливо поморщился — это была пиявка. Пиявки впились ему в руки, в лицо, в грудь, а он до сих пор и не чувствовал этого, потому что думал о другом, думал только о том, как уйти от преследователей.

Варден сбросил пиявок, вышел из болота и побежал к лесу. Там, в лесу, — спасение. Но и достигнув леса, Варден не остановился. Он шел качаясь, колени у него подкашивались, и он хватался руками за деревья, потому что не хватало дыхания — что-то стискивало ему горло, казалось, будто какой-то горький, как яд, комок застрял в нем. Варден с трудом откашливался, боясь, что выплюнет кровь и желчь. Но все же он шел, пока не споткнулся о какой-то корень и, теряя сознание, упал ничком.

Было уже около полудня, когда Варден очнулся. Он с большим трудом снял с себя одежду и белье, выжал их, расправил и развесил на ветвях. Закончив эту работу, Варден принялся растирать свое тело, затем бегать вокруг дерева, вернее думал, что бегает — на самом же деле едва передвигал ноги. И все же ему удалось унять противную дрожь, удалось немного согреться.

Когда одежда подсохла, Варден оделся и медленно пошел вверх по течению реки. Как только стемнеет, он должен обязательно проникнуть в деревню. Пусть на каждом шагу там стоят гвардейцы, все равно Варден обязан пройти. Он всегда помнил отцовское наставление: "Начатое дело нужно доводить до конца, сын. Нельзя останавливаться посреди пути. Победа человека начинается с победы над самим собой".

В деревне никто не удивлялся таким проникнутым крестьянской мудростью суждениям Беглара. Многое видел этот умный человек, многое испытал дурного и хорошего, и односельчане дорожили его советами. А Варден вдвойне дорожил ими, они не раз помогали ему в его полной опасностей и лишений жизни.

У очага, за низким столиком-табаки, сидели Мака и Джвебе. Свет луны, проникавший в хижину сквозь распахнутую дверь, и яркое пламя очага освещали лица матери и сына и табаки с угощением — желтым горячим гоми из кукурузной муки, золотистой поджаренной рыбкой, красной от бурачного сока квашеной капустой, грудой зелени и большой, белой, как сахар, головкой сыра-сулгуни. Единственное, что было маленьким за этим столом, — это рыбешка. Миски с лобио и острым соусом — сацебели были большие, стаканы и кувшины для вина — большие… Беглар не любил вещи-недомерки…

Джвебе расправлялся с материнским угощением, как долго голодавший человек, — все казалось ему необычно вкусным, и он никак не мог насытиться.

— Помнишь, мама, сколько такой рыбки ловил Варден?

— Для тебя ловил, дорогой мой мальчик.

— Помнишь, мама, как я отнимал ее у Вардена?

— Конечно, помню, сынок, как не помню.

— А помнишь, как Варден радовался, мама, что я отбираю у него мальков?

— Помню, сынок.

— Та рыбка, что ловил Варден, была вкуснее этой, мама.

— Все, что делалось рукой Вардена, было хорошее, сынок.

— А эту рыбку кто наловил, мама?

Мальков наловил Гванджи, но Мака сказала:

— Отец.

— Ты почему ничего не ешь, мама?

— Я потом поем, сынок.

— Ешь, мама! Сколько времени мы не сидели вместе за столом. Я так соскучился по нашему очагу, по твоим лобио и гоми, по малькам Вардена. Не плачь, мама, Варден вернется.

— Вернется…

— Мальков в самом деле наловил отец, мама?

— В самом деле, сынок, — опять слукавила Мака. Она хотела убедить Джвебе, что отец уже не сердится на него: — Отец две ночи не спал, сынок.

— Знаю, мама.

— Он о тебе думает, сынок.

— Знаю, мама!

Джвебе налил из кувшина вина и, не переводя дыхания, выпил.

— У отцовского вина совсем особый вкус, мама.

— Все сделанное отцом не сравнится ни с чем другим, сынок.

— А Варден похож на отца, мама?

— Варден вылитый отец, мой дорогой мальчик.

— А все же рыбка, выловленная Варденом, была вкуснее, мама.

— Боже, не сведи меня в могилу прежде, чем я увижу Вардена. Помилуй меня, боже.

— Не горюй, мама! Вернется Варден. Сколько людей уже вернулось с фронта и даже из германского плена. И Варден обязательно вернется, мама.

— Твоими устами мед пить, сынок. Ослепла я, ожидая Вардена.

— Вернется Варден, мама. Чует мое сердце, скоро вернется.

— О, господи! Хоть бы поскорее.

С улицы послышалась песня аробщика:

Я и мой буйвол Арабиа тихо-тихо плетемся.

У нашей арбы ось из акации.

И продета она в деревянные колеса.

Эгей! Иди по проторенному колесами следу, мой Арабиа.

Дорога и бурка — наша гимназия.

— Я помню, как Варден хотел учиться в гимназии, мама.

— Очень хотел, родной мой… да вот не довелось.

— Не плачь, мама, Варден скоро вернется. Чует мое сердце, мама.

С улицы послышался выстрел.

Джвебе насторожился.

— Похоже на карабин Сиордиа.

— Кто это Сиордиа, сынок?

— Чертова нога! Чума! Наш взводный этот Сиордиа. Снова послышался выстрел, затем второй, третий.

— В кого это стреляют, сынок?

— В Чуча Дихаминджиа.

— Еще не родился человек, который поймает этого Дихаминджиа, сынок.

Джвебе встал, надел шапку и взял стоявшее у стены ружье.

— Не уходи, Джвебе.

— Я должен идти…

— Как бы с тобой не случилось чего, сынок.

— Не бойся, мама! — сказал Джвебе, выбегая во двор.

— Будь осторожнее, Джвебе! — крикнула ему с порога мать.

…Перебравшийся через чей-то плетень Варден оказался в узком проулке. Он не ел уже более суток, и от голода и от усталости у него кружилась голова. Варден провел по груди — кожаный сверток на месте.

Когда с наступлением темноты Варден входил в деревню, он не думал, что так сразу столкнется с засадой гвардейцев. И вот — просчитался. Пронырливый, обладающий нюхом и настойчивостью Татачиа Сиордиа учуял, кажется, даже минуту, когда это произойдет. Гвардейцы пропустили Вардена к центру деревни и, замкнув вокруг него кольцо, открыли огонь, чтобы вынудить сдаться. Выхватив револьвер, Варден, не отвечая на огонь, — он берег патроны, — побежал. Перескочив через плетень, он оказался во дворе Иванэ Эсебуа, оттуда попал в загон Зосиме Коршиа, а затем через лаз в изгороди проник в виноградник Еквтиме Каличава. Пули свистели над головой Вардена. Ему давно знаком этот свист, и Варден, словно заранее предугадывая, откуда и когда будут стрелять, бежал то пригнувшись, то выпрямившись, то зигзагами.

Но преследователей сбить со следа не удавалось.

— Не уйдешь! — шипел взводный. — Татач я, Сиорд!

Деревня переполошилась. Собачий лай волнами перекатывался от одной околицы до другой. Редкие прохожие сворачивали с дороги и забегали во дворы. Хозяева поспешно запирали ворота и двери.

В кабинете председателя общины ходил из угла в угол Евгений Жваниа. Заложив одну руку в карман, другой он вертел очки. Перед ним в кресле, кутаясь в накинутое пальто, сидел учитель Шалва Кордзахиа. У окна стоял Миха Кириа, курил папиросу за папиросой и, ловко пуская вверх маленькие колечки дыма, лениво провожал их взглядом. После приезда Евгения Жваниа он словно онемел. Да и говорить ему в общем-то не приходилось — все время говорил Жваниа, и Миха благоразумно решил: "Спросит о чем-нибудь — отвечу, а так лучше помолчать. Нечего попусту тратить слова". Ничто уже не волновало Миха. Он знал, что не сегодня-завтра меньшевистская власть сменится большевистской. Покорный судьбе, он как равнодушный наблюдатель собирался постоять в сторонке и посмотреть, что из всего этого выйдет.

— Не только от своего, но и от имени правительства приношу вам извинения, господин Кордзахиа, — продолжал Евгений Жваниа начатый разговор. — Завтра утром звонок в вашей школе зазвенит в обычное время. Я уже пожилой человек, но школьный звонок все еще радует меня, как в детстве. Он напоминает мне о многом забытом, дорогом, невозвратимом. — Жваниа остановился у стола, оперся о него одной рукой. — Господин Шалва… Блаженны нищие духом, ибо не ведают, что творят. Так, кажется?

Учитель не ответил. Ему не нравился патетичный тон Жваниа. Но Жваниа не обращал внимания на такие пустяки.

— Войско — всегда войско, — продолжал он, — гвардией ли оно называется или как-то иначе. — Жваниа сел против Шалвы, сложив на столе белые руки с длинными тонкими пальцами. — Мы знаем, как велики ваши заслуги перед общиной, но вы можете сделать для народа еще больше. Подумайте только, какая опасность нависла над ним! Грузинскому народу угрожают большевистские орды… К сожалению, в вашей общине большевики имеют некоторое влияние. Они сумели подбить часть крестьян на разбойничий захват чужой земли. — Жваниа встал, заложив руки в карманы. — Сегодня они захватили землю, завтра начнут грабить дома честных людей! — Жваниа искоса посмотрел на учителя, но так и не понял — слушает тот или нет. — Вы, социал-федералисты, дорожите землей, как зеницей ока. И наша партия тоже понимает ее значение. Мы начали аграрную реформу. Но все мы хорошо знаем, что этого недостаточно, — у большинства крестьян все еще нет земли.

— Кто-то трудится, а кто-то ест, — тихо сказал Шалва.

— Да, вы правильно изволили заметить — кто-то трудится, а кто-то ест. Хорошо сказано, лучше сказать трудно. Да, большая часть земли все еще в руках помещиков. К сожалению, мы еще так и не приступили к кардинальному решению этой важной проблемы.

— Проблемы, — усмехнулся Шалва. — Это вопрос жизни.

— Совершенно верно. Земля для крестьян вопрос жизни. К сожалению, мы еще не решили, как нужно, этот вопрос. Этим-то и пользуются большевики и в тяжелую пору вонзают нам нож в спину. Вы, социал-федералисты, большие защитники грузинской земли, изумрудной нашей земли, и я согласен с вашей партией: как зеницу ока мы должны беречь маленькую, всего с бурку, грузинскую землю — каждый ее вершок.

— Земля крестьянам.

— Прекрасно сказано! Конечно — крестьянам. Пусть вас не удивляет, что я, социал-демократ, идейный социал-демократ, в практическом вопросе о земле согласен с точкой зрения вашей партии. Земля крестьянам, только крестьянам. Вы, федералисты, говорите: социализация земли. Хорошо говорите!

— Земля крестьянская, крестьянским потом полита.

— Абсолютно верно. Земля крестьянская, крестьянским потом полита. Это поэтический образ. Уж не пишете ли вы стихи, господин учитель?

— Не понимаю вас.

— Не занимаетесь ли вы сочинением стихов, спрашиваю я? — тоном человека, которому все уже прискучило, повторил член учредительного собрания.

— Нет, не сочиняю, — холодно ответил учитель.

— Странно, почему вы удивились моему вопросу? Грузия — страна поэтов…

— Все это мне известно, но я не поэт, господин Жваниа.

— Извините. Вы сказали, что земля должна быть крестьянской. И она скоро будет принадлежать крестьянам, если только ее не отнимут у нас… Не только пахотную землю… А всю нашу землю… Всю землю… Всю Грузию.

— Землю у крестьян никто не отнимает.

— Как вы сказали? Нет, вы решительно поэт. Знаете, когда я гляжу на вас, мне вспоминается Акакий Церетели.

— Почему?

— Помните: небо — бирюза, земля — изумруд… это словно сказали вы…

— Ну, знаете…

— Нет, не смогут отнять у грузинского крестьянина этот изумруд, — Жваниа видел, что учитель негодует и вот-вот взорвется, но продолжал как ни в чем не бывало. — Крестьяне единодушно откликнулись на наш призыв — они все, как один, поднимаются на защиту отчизны. Все поголовно. Я объездил несколько уездов и видел, как охотно поднимается наше крестьянство на святой бой за родину. — Это была явная ложь, Жваниа знал это, и ему было противно, что он лжет, но правды он тоже сказать не мог. — Послезавтра мы и здесь проведем мобилизацию. Время не терпит. Каждую минуту, каждый час мы ждем нападения большевиков. Нужно объяснить крестьянству… и это вы должны ему объяснить — какое несчастье ждет Грузию. К нашему бирюзовому небу приближаются черные тучи… Лучше вас, господин Кордзахиа, никто этого народу не растолкует. Мы знаем, каким огромным авторитетом пользуетесь вы во всем уезде.

За окном раздался выстрел. Евгений Жваниа остановился и поднял голову.

— Что это, Кириа? — обернулся он к председателю сельской общины.

Миха Кириа нехотя оторвал взгляд от маленьких, красивых колец дыма и ответил беззаботно:

— Разбойника ловят, господин Жваниа.

— Какого разбойника? — член учредительного собрания надел очки и поглядел на Миха Кириа.

— Чуча Дихаминджиа.

— Нашли время ловить разбойников. Страна готовится к решительным испытаниям, а вы гоняетесь за каким-то воришкой.

— Это не мы, а гвардейцы. И должен вам сказать — это опасный разбойник.

— Нет для нас разбойников страшнее, чем большевики. Скажите Глонти, чтобы он сейчас же прекратил весь этот шум. Чтоб я не слышал ни одного выстрела. Вы слышите, Кириа?

— Слышу.

— Завтра-послезавтра мы должны тут начать мобилизацию, и в это время в деревне устраивают пальбу… Чуча Дихаминджиа… Что вы скажете, господин Кордзахиа, разве нам сейчас до этого?

Учитель не ответил.

Один за другим прогремели выстрелы у самого дома сельской общины…

Собрав последние силы, Варден перелез через плетень, огораживающий школьный двор. Может, в школе ему удастся укрыться? Вот лестница, вот распахнутое окно его класса, в котором он еще вчера, да, вчера, учился. В своем классе Варден и укроется, укроется за тем же книжным шкафом, за которым укрывался, играя с ребятами в прятки. До лестницы шагов двадцать, но уже слышится бабий, пискливый голос Татачиа Сиордиа:

— Сюда, ребята! Здесь он, проклятый!

Варден вытащил из-за пазухи завернутый в кожу, перетянутый тесьмой сверток и забросил его в окно школы. Это было последнее, что он, рядовой солдат партии, мог сделать, выполняя поручение Ленина… последнее. Варден уже знал, что не уйдет от преследователей… Но… сердце человека никогда не теряет надежду. Он попытается, он все-таки попробует снова перелезть через плетень… За плетнем высокие заросли… Он немного отлежится в них, и, может быть, его не заметят. Наверняка не заметят. А ему нужно лишь перевести дыхание и чуточку, совсем чуточку отдохнуть. И тогда уж никаким гвардейцам его не догнать. Нет, не догнать.

И Варден перебрался через плетень.

Это было равносильно чуду, но он перебрался… Юрий Орлов вскинул винтовку; "Надо же оказаться тут, у плетня", — с досадой подумал Юрий.

Варден Букиа не однажды бывал в бою, и врукопашную ему не однажды приходилось драться, и потому он сразу сообразил, что происходит: когда человек намерен стрелять, когда он хочет ударить, свалить, убить — он свое оружие не так держит… Нет, не так. А этот гвардеец держит свое оружие так, словно это не заряженная смертоносным патроном винтовка, а какая-то безвредная и не нужная ему железка… Оказывается, без слов можно сказать: "Спасайся!" Оказывается, и сочувствие и доброжелательство можно выразить молча, оказывается, много может сказать человек человеку без слов. Юрий Орлов сделал полшага в сторону, чтобы пропустить Вардена, но тут с плетня прямо на спину Вардена прыгнул Джвебе.

— Не уйдешь, Чуча Дихаминджиа! — торжествующе крикнул он распластанному на земле человеку.

Через плетень перескакивали гвардейцы.

— Поймал! Вот он, голубчик! — крикнул Джвебе.

Взводный Татачиа Сиордиа прикладом карабина придавил затылок Вардена, чтобы тот не смог поднять головы, и приказал Джвебе: — Вставай! — а когда тот поднялся, подал другую команду: — А теперь все марш отсюда! Кому я говорю?! Кругом марш!

Гвардейцы повиновались. Они поняли: взводный ни с кем не хочет делить этот успех. Ну и пусть подавится, сука. И только Джвебе еще не понял этого. Он, конеч-. но, обиделся на взводного, но обиделся как-то беззлобно, по-детски: "Почему он меня прогнал? Это ведь я, Джвебе Букиа, поймал разбойника… я…" Еще было чуточку досадно, что не удалось увидеть лицо разбойника. Интересно все же, какой он из себя, этот прославленный на всю округу Чуча Дихаминджиа. Ну, ничего, — утешил себя Джвебе, — и этого Дихаминджиа как-нибудь потом рассмотрю, ведь не прикончит его там на месте наш взводный.

Татачиа Сиордиа тщательно обыскал Вардена и, не найдя того, что искал, рассвирепел:

— Подлец! Куда дел прокламации? Думаешь, не найду?! Найду, большевик проклятый! Меня не проведешь! Сиорд я Татач!

Гвардейцы молча шли по переулку — успех дела, в котором они только что участвовали, не радовал их. Не велика радость таскать из огня каштаны для этого подлеца Сиордиа.

— Замучились мы с этим разбойником, — сказал один из гвардейцев.

— Да, набегались.

— Зря столько патронов спалили. Разве в него попадешь. Не разбойник это, а черт.

— Знаете, ребята, на разбойника он был не похож, — сказал Орлов.

— Вот и я говорю, не разбойник, а черт.

— Да и на черта он не похож, — сказал Орлов.

— А на кого же? — с непонятным для себя страхом спросил Джвебе.

— Не знаю, на кого. Но, во всяком случае, ни на разбойника, ни на черта. Просто это был уставший, очень уставший человек. Он еле на ногах держался.

Взводный Татачиа Сиордиа приволок Вардена во двор общинного правления и бросил в конюшню.

Варден упал на грязный, воняющий конской мочой пол и некоторое время лежал неподвижно. Не раз в бою глядел он смерти в лицо, не раз пуля обжигала кожу, пролетая мимо виска, не раз зловеще шелестели над его головой осколки снарядов. Был и полевой суд, и смертный приговор, и побег за час до казни… Но никогда он так не падал духом. Ему казалось, что он проявил неосторожность и беспечность, а он не имел права быть беспечным.

В конюшне было темно, и только через небольшое зарешеченное окошко в дверях падал на пол квадратик лунного света. Но и его не видели затуманенные безмерной усталостью глаза Вардена.

"Сколько я уже тут, — подумал Варден, — час, день, неделю?" Он начал терять ощущение времени. "Это очень плохо, когда теряешь ощущение времени", — подумал он. Вдруг кто-то спросил его:

— Кто ты?

Варден сразу узнал голос паромщика.

— Бахва!

— Жив, Варден! — с радостью воскликнул паромщик и застонал.

— Взяли, значит, тебя, Бахва?

— Взяли.

— Били?

— Били, но слава богу, дух пока не вышибли. Этот проклятый взводный меня прикладом карабина колотил. Ударит и требует: скажи, кто это у тебя на пароме был? Я молчу, а он говорит: можешь молчать, паромщик, нам и так известно, что это был вовсе не разбойник Чуча Дихаминджиа, а большевистский комиссар Варден Букиа. Ну, я им и говорю: раз вам известно… А он меня снова прикладом, да как завизжит: сдеру, говорит, тебе шкуру с ног и покрою твою голову. Вот какую хреновину он мне пообещал.

— Ух ты, какой грозный! — рассмеялся Варден.

— Ты смеешься, Варден, а я, поверишь, рукой не могу шевельнуть… живого места не оставил на мне, гад. Кто его таким породил? Голосок бабий, а силища — медвежья. А где тебя поймали?

— У школы.

— А Беглар и Джвебе знают, что тебя поймали?

— Откуда им знать. Они вообще, наверное, не знают, что я жив.

— Родители никогда не теряют надежды на это, Варден.

Варден помолчал, думая о своих родных. Мало радости он дал в своей жизни матери и отцу. Вот и сейчас так вышло… хотелось порадовать их, но не удалось. Варден вздохнул и спросил:

— Так согнали вас с земли Чичуа?

— А ты откуда знаешь?

— В лесу встретил сына Авксентия Коршиа.

— Кочоиа?

— Да, так он себя назвал. Отца его, оказывается, из-за земли убил Джогориа Хвингиа.

— Несчастный Авксентий. А этот, Кочоиа, очень хороший мальчик, умница.

— Все ненавидели Джогориа Хвингиа, — сказал Варден.

— Поплатился он за Авксентия.

— Как?

— Арба, полная кукурузы, переехала через него. Два дня промучился и отдал дьяволу душу. И представь себе: никто из деревенских не пришел на его похороны.

Варден опять надолго умолк.

Бахва ворочался с одного побитого бока на другой, охал, стонал.

— Так, значит, поднял отец деревню? — спросил Варден.

— Не всю деревню, Варден. Не всю. Филиппа за ним пошел, а также Эсебуа и Коршиа. Как ни отговаривал твоего отца учитель, а Беглар ни в какую… Да тебе лучше знать нрав твоего отца.

— Знаю, — улыбнулся в темноте Варден. — Значит, он все такой же?

— Ничуть не изменился.

Выполняя распоряжения члена учредительного собрания, почти до самого утра работали гвардейцы, приводя в порядок школу: поломанные парты починили, вместо сожженных принесли скамьи и стол, дырку в классной доске заделали воском. И двор тоже привели в полный порядок: его чистенько — нигде не соринки — подмели, ворота навесили, а поваленный кое-где штакетник поставили и подперли новыми кольями. Татачиа Сиордиа чуть ли не лопнул от злости, так не по душе была ему эта работа, но что поделаешь, если начальство блажит. И взводный срывал свою злость на гвардейцах.

Председатель общины Миха Кириа и капитан Вахтанг Глонти стоят на балконе под небольшим школьным колоколом и в который уже раз — с Евгением Жваниа шутки плохи: этот из-за любой мелочи поднимает шум на весь мир! — придирчиво оглядывают двор. Может, что упущено? Лица у обоих — и у капитана, и у председателя общины злые. Замордовал их член учредительного собрания. И поспать некогда, и поесть некогда, все дела и дела.

— Похоже, все в порядке, — сказал председатель.

Капитан поглядел на часы.

— Ровно восемь.

— Значит, пора, — сказал Кириа.

Глонти поднял руку и ударил в колокол. Над деревней поплыл его веселый звон.

В узкой, длинной, как вагон, комнате сидел за столом учитель и читал газету "Эртоба"[33]. Крупные, броские заголовки сообщали и призывали: "Военные порядки в телефонно-телеграфной сети", "Товарищи рабочие! Беритесь за оружие и пополняйте ряды народной гвардии и армии!" "Призыв председателя правительства Ноя Жорданиа". Учитель отложил "Эртобу" в сторону, взял газету "Сакартвелос республика" и принялся читать сводку генерального штаба. Она начиналась словами: "Грузинский пролетариат защищает границы своей страны и будет бороться за идеалы демократии и социализма!"

Учитель отложил и эту газету. И вдруг насторожился. В комнату проник голос школьного колокола. Учитель поспешно встал и отворил окно — в комнату ворвался веселый, праздничный звон. Тридцать лет слышит его Шалва и все тридцать лет радуется ему. Учитель почувствовал, как вливаются в его измученное, уставшее сердце сила и бодрость. Он забыл о газетах, которые только что так волновали его, забыл обо всем, что терзало в это утро его мозг и душу, и осталось только одно: надо начинать урок. Учитель снял со стены шапку, взял со стола тетради и поспешил в школу.

Ожила притихшая, запуганная деревня, захлопали калитки и двери домов, послышался оживленный гомон школьников. Вот бежит по улице Гудза Коршиа, а его догоняют Утуиа Тодуа и Кучура Кучаа. Сбежал по лестнице с сумкой в руке Гванджи Букиа.

— Подожди, сынок, куда бежишь, не поев? — крикнула ему вдогонку Мака.

— Оставь его! Не помрет до полдника, — сказал Беглар. Он тоже прислушался к школьному колоколу. На коленях его лежал лемех, и Беглар точил его. "Снова прозвучал школьный звонок, и ты снова будешь пахать ту землю", — мысленно сказал он лемеху.

По улице бежали дети. У одних через плечо была перекинута сумка, другие прижимали книжки и тетради к груди, а кто сунул их за пояс. Лица у ребят радостные, смеющиеся — деревенские дети всегда идут на урок к учителю Шалве, как на праздник, а сегодняшний урок тем более праздничный урок.

Дед Зосиме Коршиа стоит у ворот своего дома и, ковыряя землю палкой, с улыбкой смотрит на детей. Рядом с ним Кочоиа.

— Испугались они, дедушка Зосиме, — сказал Кочоиа.

— Что ты сказал?

— Испугались, говорю…

— Кто испугался, сынок?

— Гвардейцы. Так вычистили, так прибрали школу… разве что языком не вылизали, а так все сделали.

Зосиме с интересом оглядел Кочоиа, с таким интересом, что даже перестал ковырять землю.

— Жаль, что твой отец не знал грамоты, — был бы он большим человеком. Бо-ольшим! — Зосиме прислушался к школьному колоколу. — Этот звук Авксентий услышит и в могиле. Учись, сынок, — неученый человек, что бык со сломанным рогом. Неуч сядет на камень — все одно, что камень к камню прибавился.

Кочоиа Коршиа окончил двухклассную школу, а продолжать учебу у бедняка-сироты не было средств. Авксентий, испуская дух, успел сказать: "Не оставляйте неученым моего Кочоиа". И как только с пареньком заговаривали об учебе, он переводил разговор на другое. И сейчас тоже не пожелал вести разговор об этом.

— Земля все равно будет нашей, дедушка Зосиме, — сказал Кочоиа.

— Кто это сказал, сынок?

— Беглар Букиа сказал.

— Что ж, Беглар мог это сказать. На него похоже.

— А Беглару сказали другие, дедушка Зосиме.

— Кто другие, сынок?

— А другим — еще другие.

— А тем кто сказал, сынок?

— Еще другие, еще другие, еще другие.

— Кто все же, сынок? Кто первый сказал?

— Тот человек, дед…

— Какой человек, сынок?

— Который в России — Ленин.

Первым в класс вбежал Гванджи. Его обычно желтое, будто ржавое лицо порозовело, и глаза — всегда такие печальные — сияли. Гванджи остановился перед партами, удивляясь, что класс такой же, как и прежде. Мальчик подошел к своей парте и, когда хотел сесть, наступил ногой на заброшенный сюда Варденом сверток. Гванджи поднял его. Что это? У нас в классе прежде ничего похожего не было. Значит, это забыли гвардейцы. Интересно все же, что это так аккуратно обернуто кожей? Надо посмотреть. Гванджи принялся развязывать тесемку, но тут в класс ворвались с шумом, толкая друг друга, ребята.

Гванджи бросил сверток в парту.

— А мне сказали, что все в классе разбито, — удивился один из ребят.

— Да и мне сказали, что все парты пожгли.

— И доску пробили пулей.

Ребята подошли к доске — на ней ничего не было заметно.

— Сожгли только одну парту — ту, за которой сидели Готоиа и Маци.

— А вместо нее поставили стул.

— Маци, ты сядешь на стул учителя Шалвы.

— Нет, ты, Готиа, сядешь на стул.

— А вы тощие — поместитесь оба.

— Боже, какой почет вам выпал!

— Оказывается, учитель Шалва пожаловался правительству.

— Член правительства приехал, учитель ему и пожаловался.

— Учитель, говорят, устроил капитану Глонти и Миха Кириа черный день.

Гванджи и Гудза в разговор этот не вмешивались. Стараясь, чтоб остальные ребята этого не заметили, они ощупывали спрятанный в парте сверток и никак не могли понять, что в нём.

— На оружие не похоже, — прошептал Гудза.

— Может, патроны?

— Да нет, как будто бумаги.

Шалва вошел в класс так, как входил обычно, словно ничего и не случилось в школе. Он даже не посмотрел ни на доску, ни на парты.

— Здравствуйте, дети!

— Здравствуйте, учитель!

— Садитесь!

Дети сели.

Гванджи и Гудза переглянулись — что же все-таки делать со свертком.

— Отдадим учителю, — шепнул другу Гванджи.

— Да, так будет лучше, — согласился Гудза.

Гванджи встал.

— Учитель, вот что мы нашли под нашей партой.

— Покажи! — велел учитель.

Гванджи протянул сверток. Шалва взял его и, не глядя, положил на стол.

Дети были удивлены: неужели учителю не интересно узнать, что в свертке. Ну и нрав у нашего учителя — пока идет урок, его ничего, кроме урока, не интересует.

— Сядь, Букиа! — сказал учитель. — Ну-ка, вспомним, дети, на чем мы остановились в прошлый раз? — спросил Шалва и украдкой поглядел на доску.

Листа мирабели, который он нарисовал мелом на прошлом уроке, уже не было, не было видно и пробоины.

— Так на чем же мы остановились?

— Вы спросили — когда у нас начинается пахота, — сказал Маци, вставая.

Учитель нахмурил лоб. Пахота! Он не хотел сейчас о ней думать. Пахота. Перед глазами учителя встало поле Чичуа, гвардейцы, напирающие на толпу, изогнутая бровь капитана и его щегольски закрученные усы, встало перед его глазами и виноватое лицо Джвебе, его рука с нагайкой и искаженное горем лицо упавшей на борозду Маки, и упрямое и суровое лицо Беглара… вспомнились учителю и слова Зосиме Коршиа: "Если правительство наше родное, зачем оно грозит нам пушкой?"

Учитель мотнул головой, чтобы отогнать эти назойливые видения.

— Учитель, — встал Гудза, — Беглар Букиа сказал моему отцу, что заречная земля все равно будет нашей.

— И моему отцу он то же самое сказал, — поднялся Готоиа.

— В духане Харитона Харебава люди о том же говорили.

— И на мельнице.

— И провизор говорил.

— Садитесь! — махнул рукой Шалва. "Силой человек себе счастья не добудет", — вспомнились ему его же слова, сказанные тогда же в поле. Он всмотрелся в лица детей и, помедлив немного, сказал: — Кто терпелив — тот серебро, кто нетерпелив — тот огонь.

— Больше мы терпеть не будем, говорят.

— Мы и так много терпели.

— Настало, говорят, наше время, — сказал Гудза Коршиа.

— Кто это тебе сказал, Гудза? — спросил учитель.

— Кочоиа Коршиа мне это сказал.

Учитель улыбнулся.

— Ну, ладно, я вас послушал, а теперь продолжим урок.

— Учитель, правда, что будет война? — подняв руку, спросил Утуиа Тодуа.

Шалва не знал, говорить или не говорить детям, что война уже началась.

— Говорят, что на нас идут большевики-людоеды.

— Человек человека не ест, дети, — человек помогает человеку, — сказал учитель.

— Говорят, будто все у нас отнимут, последний кусок вырвут изо рта.

— А вы не верьте, — сказал учитель.

— И что школу сожгут, говорят.

— Неправда!

— Сожгли же гвардейцы парту Готоиа и Маци.

— Гвардейцев за это накажут.

— Отец сказал, что не накажут.

— Накажут! Виновные от наказания не уйдут.

Невыспавшийся, бледный, измученный Евгений Жваниа быстрыми шагами ходил по кабинету председателя общины. Могло даже показаться, что он ходит так со вчерашнего дня, что он еще ни разу не остановился, не присел. Нет, конечно, он и останавливался, и поужинал, и даже надеялся часок-другой поспать, но глаз сомкнуть всю ночь не смог. Всю ночь ворочался он с боку на бок на тахте. Сам не мог заснуть и Миха не дал. Всю ночь думал Евгений Жваниа об одном и том же… Все об одном и том же. "Война у порога. По городам и селам рыщут большевики. Что-то делать сейчас, что-то предпринимать все равно что толочь воду в ступе. Крестьяне давно уже против нас. Мы обманули их. Мы своими руками перерезали себе горло, своими руками разрушили свой дом… Хотя какой это был дом — это был карточный, домик. Мы посадили себе на голову большевиков, дали им право на демонстрации, митинги, агитации, дали им право бороться с нами… И вот мы повержены, а они торжествуют". Думы одолели его — черные думы, горькие думы, — отделаться от них Жваниа уже никак не мог. "Народ слепая толпа, — думал Жваниа, — кто больше пообещает ему, за тем он и пойдет. У неимущего и бессильного нет никаких патриотических чувств, да и вообще патриотизм человека — это его земля, его дом, его имущество. Народ поддерживает того, кто больше пообещает. Большевики обещают народу все — заводы, фабрики, шахты, транспорт, небо и землю, — все народу в вечное владение. Что можно противопоставить этому… и что можно противопоставить народу, которому все это обещано? Нашу армию, нашу гвардию, горстку юнкеров? Мы обманываем себя, мы хватаемся за соломинку".

Эти мысли подняли Жваниа с тахты еще до рассвета. Он умылся и тщательно, как обычно, вычистил одежду. Он не изменил бы этому правилу, даже если бы загорелся дом. И чуть свет, даже не позавтракав, Жваниа отправился в правление волостной общины. И Миха заставил идти за собой. И Миха поплелся за ним, не понимая, что так волнует Жваниа, что заставляет его отказываться от сна и завтрака. Ведь все равно, куда ни кинь — трын-трава. Ведь все равно ничего из этой затеи наших болтливых политиков не получится.

И снова шагает из угла в угол по кабинету председателя общины Евгений Жваниа, снова вертит в руках очки и думает, думает… А Миха Кириа стоит у окна, курит и, мастерски пуская красивые кольца дыма, провожает их беспечным взглядом.

На подлокотнике кресла у стола сидел капитан Глонти и с усмешкой смотрел на члена учредительного собрания. Вздернутый ус капитана вздрагивал, изогнутая бровь его то и дело убегала под папаху. Усмешка, казалось, суживала его лицо, а возможно, оно и на самом деле вытянулось от таких же сомнений и страхов, какие мучили Евгения Жваниа. Но капитана ждала еще более страшная участь, чем этого политикана, опасная и печальная участь ждала командира карательного отряда капитана Глонти.

До пятого класса кутаисской классической гимназии Вахтанг Глонти был образцовым учеником, но в шестом классе попал в дурную компанию, пристрастился к вину и картам, стал завсегдатаем публичных домов и, конечно, махнул рукой на учебу. Дважды он оставался на второй год в одном классе, но вдруг одумался, взялся за ум и, оставив гимназию, поступил в военное училище в Одессе. Бесстрашный кавалерийский офицер, он почти три года сражался на германском фронте, а после революции воевал с большевиками, сначала под командованием Деникина, затем Врангеля. Когда барона Врангеля сбросили в Черное море, Глонти удалось бежать в Грузию, в родной Кутаиси. В гвардию его приняли с радостью — это был человек с большим боевым опытом, ожесточенный, готовый на все… И вот сейчас Глонти должен снова бежать от большевиков, и уже не из Крыма, а из Грузии. А куда теперь бежать? Разве что поехать в родную деревню и стать рядом с отцом — безземельным крестьянином, таким же, как все эти здешние Букиа, Эсебуа, Коршиа. Может быть, большевики и вправду дадут крестьянам землю? Может быть, может быть! Наверно, потому так и бегает, словно потерянный, член учредительного собрания. Ну, и пусть себе бегает. А я должен подумать о себе. Все-таки, наверно, придется податься за море. Большевики не простят командиру карательного отряда. Три аршина — вот и вся земля, которую они мне дадут. Надо уехать! Надо! У меня нет ни жены, ни детей, ни кола, ни двора, и для любой армии мира я находка — профессиональный, опытный вояка, беспринципный наемник. Да, придется ехать. А что у меня здесь останется? Родина. Хм, кто сказал, что у безземельного, нищего человека есть родина? Не все ли равно, где умереть, здесь или там. Для мертвого все равно, в какой земле он сгниет — в родной или чужой.

— Ловили разбойника Чуча Дихаминджиа, а кого поймали? — сказал Жваниа, и губы его презрительно скривились. — Вы поймали демобилизованного красноармейца, уроженца этой деревни, господин капитан. Заставили брата ловить брата.

— Мы захватили большевистского комиссара, господин Жваниа… И сделали мы это в соответствии с вашим приказом.

Евгений Жваниа не хотел слышать этого. Правда, прочитав вчера ночью приказ штаба, он сказал — "действуйте!", но сегодня понял, что арест Вардена Букиа еще больше взволнует и без того взволнованную деревню. Наверху сами не знают, что делают, пишут всякие глупые приказы, а ты тут расхлебывай. И вообще все это выглядит чуть ли не кощунством…

— Впрочем, вы точно выполнили приказ штаба и заслуживаете похвалы. Но поймите, капитан, сейчас обстоятельства неукоснительно требуют большей гибкости, и нам придется освободить Вардена Букиа.

— Большевистского комиссара Вардена Букиа, — поправил его Глонти.

— Вы же знаете, что большевистская партия у нас легализована. Мы выпустили из тюрем всех арестованных большевиков — и руководителей и рядовых, из честных и бесчестных, если только большевика можно назвать честным.

— Напрасно выпустили… Ваша партия допустила трагическую ошибку. Это напомнило мне одну басню.

Евгений Жваниа повернулся к Глонти:

— А может, обойдемся без басен, капитан?

— Нет, вы послушайте. Вам это будет полезно… Однажды Керим-хан Заниль заболел. Тотчас же позвали первого лекаря двора, и тот назначил больному клизму. Керим-хан разъярился — кому, мол, вы собираетесь ставить клизму? Мне? Своему правителю?! Лекарь испугался и сказал: "Ваше величество! Для того, чтобы поправились вы, — клизму поставят мне". Так, господин Жваниа, получилось и у меньшевиков.

— Я бы попросил вас, капитан…

— Лекарю поставили клизму, — спокойно продолжал капитан, — а поскольку Керим-хану случайно сделалось лучше, с того дня, как только у повелителя мира заболевал живот, лекаря мгновенно укладывали на пол. Вся ваша партия распласталась на полу, господин Жваниа.

Член учредительного собрания усмехнулся про себя, но с притворным возмущением накинулся на капитана:

— Как вы смеете так говорить? Неужели вы не понимаете, какое оскорбление наносите, моей партии?

— Ваша партия сама себя оскорбила. Наверное, вы помните, что сказали большевики? А они сказали вам: если наша партия будет легализована, рабочие и крестьяне будут нашими. И разве это не оправдалось?

Жваниа ушел от ответа.

— Но вы не нашли у Вардена Букиа ничего такого, что может вам дать право арестовать его.

— Для борьбы с врагом права не нужны, господин Жваниа.

— Вы сказали, что у Вардена Букиа не оказалось и партбилета.

— Большевики партбилета для показа не носят. Слава богу, я их хорошо знаю по России и Украине.

Терпение Жваниа иссякло.

— Прекратим этот бесполезный спор, капитан. Вы получили мои указания, теперь действуйте. — Жваниа посмотрел на колечки дыма от папиросы, скользнул взглядом по беззаботному лицу Кириа и, задетый его спокойствием и безразличием, хотел сказать председателю общины несколько крепких слов, но передумал и процедил холодно: — Идите с капитаном, Кириа. Возьмите с собой нескольких членов правления и, если удастся, учителя Кордзахиа, и в их присутствии освободите большевистского комиссара Вардена Букиа. Община сегодня же должна узнать, что нам ничего не нужно от большевиков. Напротив, это большевики чего-то от нас хотят. Понятно?

— Понятно, господин Жваниа.

— Ну, вот и замечательно. Раз понятно — выполняйте!

Джвебе спал в комнате матери, на ее тахте, и, должно быть, виделся ему дурной сон, — по лицу спящего пробегали тени, иногда он скрежетал зубами и невнятно бормотал проклятия, отталкивая кого-то рукой, и не мог оттолкнуть, хотел проснуться и не мог проснуться.

Тихо скрипнула дверь. В комнату вошел Беглар. После той недоброй встречи на заречном поле он не видел сына. Когда Мака привела Джвебе, Беглар ушел со двора. Сейчас он тихо, чтобы и Мака не видела и Джвебе не проснулся, прокрался в комнату. Сердце так велело Беглару. И он, сильный человек, ничего не может поделать с сердцем.

Беглар смотрел на сына и не мог сдержать улыбки, теплой отцовской улыбки. Он заметил, что Джвебе видит сон, и, должно быть, дурной сон. Что его беспокоит, что он видит? Беглару было неловко, что он смотрит на сына украдкой. Он был рад, что Джвебе, наконец, дома, но никому не признался бы в этом — ни самому Джвебе, ни Маке, ни маленькому Гванджи, а тем более посторонним людям.

Когда Джвебе приходил домой, Беглар тут же уходил задворками из дома. Он был добр сердцем, Беглар, но сердце его часто подчинялось рассудку.

— Беглар! — тихо позвали со двора.

Беглар быстро вышел из комнаты и неосторожно, слишком громко скрипнул дверью. Джвебе тотчас проснулся и огляделся. Кто-то вышел из комнаты. Но кто? Джвебе знал, что мать у соседки, Гванджи у учителя. Так, может, это был отец? Джвебе не успел решить — встать ему и идти за отцом или подождать, пока он сам вернется, как за окном послышались голоса:

— Здравствуй, Беглар!

— Ты как будто с нехорошей вестью, Шамше?

— Беглар, тот, кого вчера схватили гвардейцы, оказывается, не разбойник Чуча Дихаминджиа.

— А кто же он?

— Твой сын.

— Кто-о?!

— Твой сын, Варден.

— Что ты, Шамше? Мой Варден?

— Да, твой Варден.

— Варден вернулся?

— Вернулся, Беглар. И это твоего Вардена арестовали гвардейцы.

— Почему арестовали? Неужели мой сын стал разбойником?

— Что ты?! Как твой Варден мог стать разбойником?

— Так почему же его арестовали?

— Его, оказывается, Ленин послал сюда. По его заданию, оказывается, приехал твой Варден. Из комитета сообщили.

— Ленин послал с заданием моего сына? Ты шутишь, Шамше?

— Да, Ленин… секретарь нашего комитета Тариэл Карда послал в Ахал-Сенаки человека, чтобы тот встретил твоего сына, но они разминулись. Потому Варден и не знал, что у нас в деревне стоят гвардейцы.

Джвебе отчетливо слышал слова отца и Шамше. Он не хотел верить, не мог верить. Босой и полуодетый, он выскочил из комнаты и схватил Шамше за плечи:

— Что ты сказал, Шамше? Что ты сказал отцу? — Он тряс Шамше изо всех сил. — Повтори, что ты сказал, Шамше? Уж не спятил ли ты, Шамше? Как мог Чуча Дихаминджиа превратиться в Вардена?!

Шамше молча вырвался из рук Джвебе.

Джвебе повернулся к Беглару:

— Отец, объясни мне, что говорит Шамше. Может, меня обманывает слух, отец? Я не ловил Вардена, отец! Я гнался за Дихаминджиа, а поймал Вардена, меня обманули, меня обманули! Мне сказали, что мы ловим Чу-чу Дихаминджиа… и значит, я своими руками поймал Вардена, отец?! Я убью Сиордиа, задушу этого дьявола! Скажи что-нибудь, отец… или ты, Шамше… — Джвебе посмотрел на Шамше, затем на отца, и поняв, что они ему ничего не смогут объяснить, хлопнул калиткой и выбежал на улицу.

Беглар и Шамше обменялись горестными взглядами. Все мог ждать Беглар от своей безжалостной судьбы, от своей щедрой на беды судьбы, но такого…

— Беглар, комитет поручил нам во что бы то ни стало освободить Вардена, — сказал Шамше.

Джвебе бежал по улице, и встречные останавливались, удивленные его видом.

— Джвебе, что случилось, Джвебе?

— Джвебе, куда ты бежишь босой, в одной рубашке? — спрашивали люди, а так как Джвебе не отвечал, у них возникла мысль — не случилось ли чего с Макой или Бегларом, и все побежали к дому Букиа.

В гвардейском лагере еще издали увидели бегущего Джвебе. Никто из рядовых гвардейцев не знал, что в конюшне сидит под замком не разбойник Чуча Дихаминджиа, а большевистский комиссар Варден Букиа, родной брат их товарища Джвебе.

— Что случилось, Джвебе? — бросился навстречу другу Юрий Орлов.

— Что с тобой, Джвебе? — спросил Закро Броладзе.

— На кого ты похож, Джвебе? — удивился Болдуин. Джвебе было не до ответов. Растолкав товарищей, он бросился к конюшне, у дверей которой стоял с винтовкой в руках верзила осетин Джамбулат Бестаев. Джвебе разбежался с намерением вышибить дверь плечом.

Часовой заслонил собой дверь.

— Джвебе, дорогой, что с тобой?! — испуганно закричал Джамбулат Бестаев. — Нельзя! Здесь большевик, которого ты вчера поймал… Да, да, это не разбойник, а большевик, комиссар.

— Это мой брат, Джамбулат! Понимаешь? Я схватил родного брата! Пусти меня, ведь брата я поймал, Джамбулат, брата!

— Брата?! — взволновался Джамбулат. — Ох, горе тебе, Джвебе! Но все равно я не могу тебя пустить, Джвебе, я стою часовым…

— Я тебя умоляю, Джамбулат, пропусти.

— Не могу.

— Тогда пеняй на себя, — крикнул Джвебе и с такой силой толкнул часового плечом, что тот упал на землю.

— Ах, ты драться?! — заревел Джамбулат и хотел было вскочить, чтобы снова заслонить дверь, но в это время, словно из-под земли, возник у двери взводный Татачиа Сиордиа.

— Стой, Букиа! — приказал он и выхватил револьвер.

— Сиордиа… Взводный… мой брат там… Варден… Отойди, Сиордиа! Богом прошу, отойди!

— Твой брат большевик, комиссар, вот кто он! И тебя надо арестовать, и твоего отца! Отойди, стрелять буду! Сиорд я, Татач! Отойди, а то башку продырявлю!

— Пусти, Сиордиа, будь человеком, пусти. Брата я поймал, родного брата… Десять лет я не видел его и своими руками погубил. Лучше пусти, Сиордиа! И спрячь револьвер… Как кошку задушу тебя, сукин сын!

Привлеченный шумом, Варден подошел к двери и сквозь зарешеченное окошко увидел Джвебе.

— Джвебе! — позвал он брата.

— Варден! — При виде брата Джвебе и вовсе обезумел. — Это я тебя поймал, Варден.

— А зачем ты так кричишь? — сказал Варден. — Пойди-ка лучше оденься и приведи себя в порядок. А обо мне не беспокойся. В моем деле разберутся и меня выпустят.

— Это я тебя поймал, Варден, я!

Орлов и Броладзе взяли Джвебе под руки, пытаясь оттащить его от двери, но Джвебе вырвался. Сиордиа чуть попятился и крикнул:

— Ни шагу, выстрелю! — И все, кроме Джвебе, поняли, что взводный выстрелит. И тогда Юрий Орлов встал между Татачиа и Джвебе.

Раздался выстрел. Юрий Орлов удивленно посмотрел на Сиордиа, покачнулся, схватился руками за грудь, упал на колени и головой уткнулся в землю.

— Вот тебе! Татач я, Сиорд!

И стало тихо у конюшни во дворе общинного правления, так тихо, что когда Джвебе завопил: А-а-а-а… — гвардейцам показалось, что это само небо с грохотом обрушилось на землю.

Джвебе схватил Сиордиа, приподнял и ударил об стену. "Конец взводному?!" — ахнули гвардейцы, но тот быстро поднялся и снова прицелился в Джвебе.

— Сиордиа! Прекратить! — Это капитан Глонти, это его властный командирский голос.

Сиордиа опустил револьвер.

С капитаном были Миха Кириа, учитель Шалва Кордзахиа, фельдшер Калистрат Кварцхава и несколько членов правления местной общины. Выполняя указания члена учредительного собрания, капитан привел этих людей сюда, чтобы в их присутствии освободить из-под ареста большевика Вардена Букиа.

— Что здесь происходит? — спросил Глонти. Он не видел еще Юрия Орлова, он видел пока только Сиордиа и его револьвер. Затем капитан скользнул взглядом по Джвебе Букиа.

— Этот сукин сын Сиордиа нашего Орлова убил, — закричал Джвебе и, схватив Сиордиа, снова так стукнул его о стенку, что тот свалился уже без сознания. — Он меня хотел убить, а убил Орлова.

— Зачем он тебя хотел убить? — спросил Глонти.

— Я хотел брата выпустить, а он Орлова убил… Да я этого гада Сиордиа, — Джвебе снова бросился к Сиордиа, но Болдуин и Броладзе удержали его.

— Открой дверь, — приказал часовому капитан.

Джамбулат торопливо отпер дверь конюшни.

— Выходите, — сказал капитан Вардену.

Босой, без шапки, без пояса, в измятой одежде стоял Варден у двери. Глонти усмехнулся: видик у комиссара… но тут же смутился и упрекнул самого себя — нашел над кем насмехаться, глупец!

— А второй кто? — спросил Глонти у часового.

— Паромщик. Он переправлял большевика через реку.

— Выходи и ты, — сказал капитан Бахве.

Варден, выйдя, сразу склонился над Орловым. Юрий уже не дышал. Варден приподнял скрюченное тело убитого, выпрямил и осторожно опустил на землю. Варден сразу узнал Орлова. Это был тот самый парень, который там, у плетня, опустив карабин, сказал ему без слов: "Спасайся!"

Шалва Кордзахиа снял шапку. Миха Кириа, Калистрат Кварцхава и другие члены общинного правления тоже обнажили головы. Варден закрыл Орлову глаза, затем вплотную подошел к Глонти и, глядя ему прямо в глаза, спросил:

— Почему вы убили своего солдата?

Капитан растерялся и не ответил.

— Почему вы заставили моего брата арестовать меня?

И опять Глонти, растерянно мигая глазами, промолчал.

— Молчите? Так, может, скажете, почему вы арестовали меня?

— Почему? У меня был приказ из штаба… Правда, ошибочный приказ… И теперь он отменен, и вы свободны.

— Как все это ловко получается у вас, капитан, — по ошибке арестовали, по ошибке заставили брата ловить брата, по ошибке убили человека.

— Вы свободны, Варден Букиа, вот все, что я могу вам сейчас сказать.

— Я-то свободен… Ну, а вы, капитан… никто вас от ответственности не освободит…

Во дворе общинного правления собрался народ. Прибежали Беглар, Шамше, Иванэ, Нестор, прибежали Инда, Цабу и, как всегда, первыми прибежали дети. Никто еще не знал, что случилось, кто убил и за что убили этого русского парня, но через минуту-другую все знали все.

— Горе твоей матери, русский парень! — воскликнула Цабу и ударила себя по щекам.

Казалось, Юрий улыбался, и от этого его обескровленное лицо стало каким-то совсем молодым, почти мальчишеским. Он и мертвый был очень красив.

Варден и Беглар, словно по уговору, разом подняли головы и взглянули друг на друга. И словно не было десяти лет разлуки, потому что не было открытой радости от встречи — ее омрачила смерть Юрия Орлова.

— Отец, — сказал Варден, — этот русский юноша заслонил от пули своего друга… моего брата и твоего сына… и мы должны… — Варден вздохнул, — мы должны похоронить этого солдата, отец! Мы, семья Букиа, должны это сделать.

— Да, сынок, — сказал Беглар.

По толпе прокатился одобрительный шепот. Правильно решил Букиа — каждый из нас готов это сделать.

— Я не имею права отдавать вам тело солдата для погребения, — сказал Вардену капитан Глонти.

— A y вас никто не спрашивает разрешения, капитан, — сказал Варден.

— Солдат Юрий Орлов числился в моем отряде.

— А теперь не числится.

Молчаливый до сих пор Зосиме Коршиа передал Ко-чоиа палку, кинул презрительный взгляд на капитана, и, став у тела Юрия Орлова, сказал Беглару:

— Этого юношу похоронит не только твоя семья, сосед, но и вся община. Вся община оплачет его.

— Повторяю, я не позволю… — начал было Глонти, но Варден перебил его:

— Вам уже сказано, капитан, мы не нуждаемся в вашем разрешении, — сказал Варден и стал рядом с Зосиме в ногах Юрия, — Орлова похоронит вся община. А вы что скажете, учитель?

— Этого русского парня похоронит вся община, — сказал Шалва. — Вся община оплачет его, — повторил учитель слова Зосиме и, подойдя к телу Орлова, стал у него в головах. Этого никто не ожидал. Беглар Букиа переглянулся с Шамше Акбардиа. Шамше отделился от толпы и стал рядом с учителем.

Глонти растерянно огляделся.

Учитель склонился над телом убитого, и то же самое сделали Шамше, Зосиме и Варден. Они медленно подняли еще теплого, будто спящего Юрия. Варден и Зосиме стояли впереди, напротив капитана Глонти и пришедших с ним представителей меньшевистской власти.

— С дороги! — велел Варден Букиа, и капитан Глонти отошел в сторону.

Варден, Зосиме, Шалва и Шамше понесли тело Орлова со двора общинного правления, за ними пошел Беглар и пошел Джвебе, а за ними — плачущие женщины, посерьезневшие дети и хмурые крестьяне. Подумав немного, пошли за телом товарища Закро Броладзе, Ричард Болдуин, Джамбулат Бестаев и немой гвардеец. У конюшни общинного правления остались только Вахтанг Глонти, Миха Кириа и Калистрат Кварцхава.

В кабинете Миха Кириа, по разные стороны стола сидели друг против друга Евгений Жваниа и Вахтанг Глонти. Сам же председатель правления общины Миха стоял на своем излюбленном месте у окна, курил и пускал вверх маленькие и красивые колечки дыма. Как всегда, спокойный и беззаботный, он не вмешивался в разговор члена учредительного собрания и капитана.

Евгений Жваниа нервно вертел в руках очки, ему трудно было на этот раз сдержать волнение, ему хотелось кричать, вопить ему хотелось, но разве криком поможешь? На столе в беспорядке валялись газеты с огромными, на всю страницу заголовками: "Обращение ко всем общинам!", "Провинция в деле самозащиты!", "Мы готовы защищать родину!".

— Все тут, в этой деревне, складывается против нас, — сказал Евгений Жваниа. — Сначала эта стычка с крестьянами на помещичьей земле, затем осквернение школы, затем арест Вардена Букиа, теперь и убийство гвардейца… Плохо, капитан, ужасно плохо!

— Плохо, — согласился Глонти, — но разве только у нас тут плохо?

— Повсюду плохо, но у нас хуже. У нас хуже, чем везде, капитан. Наказать этого Сиордиа. Непременно, — потребовал Жваниа. — Это хоть немного успокоит крестьян.

— Наказать можно… но на каком основании?

— А это уж ваше дело, — холодно отрезал Жваниа.

— Гвардеец Джвебе Букиа напал на часового с намерением освободить арестованных, и взводный Сиордиа выполнил свой долг.

— Знаю, но этот Сиордиа похож на дьявола.

— С большевиками должны бороться дьяволы…

— Поздно, — махнув рукой, сказал Жваниа и тут же пожалел, что с языка его сорвалось такое слово. Жваниа надел очки и через мгновение снял их. Нервничая, он то и дело повторял это непонятное для посторонних движение. — Вы хорошо сделали, капитан, что не запретили семье Букиа похоронить Орлова.

— Не семье Букиа, а общине.

— Ну, пусть общине. Сейчас мы перед всеми должны курить фимиам. Даже перед самими большевиками.

— Ну, это уж слишком! — У капитана свело челюсть и бровь прыгнула под папаху.

— Когда медведь одолевает тебя, зови его батюшкой.

— Да, нас уже одолели.

— Не хочется так думать, капитан, ох, как не хочется! — Жваниа кивнул на газету. — Вот читайте: "Мы готовы защищать родину!"

— Одна надежда, что наша армия будет бороться с захватчиками до последней капли крови, — сказал капитан, хотя не очень был уверен и в этом…

— Какая армия?! — Жваниа надел очки и уставился на капитана. — Армия — это народ, а народ… — Жваниа снял очки и прикусил нижнюю губу. — Раньше народ боролся с врагом, капитан. А разве народ сейчас так думает, разве он думает, что Красная Армия идет как враг?

— Эту ошибочную мысль народу внушают большевики, — сказал капитан.

Жваниа хотелось сказать, что мысль эта не так уж ошибочна, что, наоборот… но ничего этого он не сказал. Капитану Глонти вовсе не следует знать, о чем думает сейчас член учредительного собрания.

Юрий Орлов лежал посреди комнаты, на покрытой ковром тахте. И лицо у него было удивленное, словно, умирая, он хотел понять, что же это с ним случилось. Вдоль стен сидели женщины в черном, с распущенными волосами, с глазами, вспухшими от слез. Русского парня оплакивали в этом одишском доме, как родного. Неутешно рыдала и горестно причитала Мака. Рука ее лежала на голове Юрия, она гладила его льняные волосы. Пуля, пущенная в Джвебе, оборвала жизнь этого мальчика, он встал между смертью и ее сыном, он спас Джвебе, а сам погиб. С такой болью, с такой скорбью Мака не оплакивала бы и самого близкого человека.

— Что ты сделал с нами, сынок, что сделал? Что за несчастье свалилось на нашу голову, сынок! Лучше бы меня убила та пуля! Что мы скажем твоим бедным родителям, Юрий? Ой, боже мой, сынок, боже мой!

Плакали Цабу и Инда, плакали все женщины — молодые и старые.

Неподвижно стояли у гроба мужчины, и суровая печаль была на их лицах.

— Что за горе свалилось на наши головы, сынок?! Что нам делать, люди?! Ой, ой, сынок, ой, ой! — причитала Мака.

И никто не утешал ее, никто не успокаивал. Все жалели Орлова, у всех больно сжимались сердца от горя, и все оплакивали человека, который пожертвовал своей жизнью ради товарища, человека, которого убили на чужбине, которого похоронят в чужой земле, не оплаканного матерью, не оплаканного отцом. Бедные, они и не знают, какая беда стряслась с их сыном. А мы уже знаем, мы плачем и рыдаем. Лучше бы и мы не знали этого, лучше бы не знали.

— Какое горе ждет твою мать, сынок?! — причитала Мака. — Что скажут твоему отцу? Горе нам, сынок, горе! Лучше бы Маку убили вместо тебя. А что делать моему Джвебе, Юрий? Нет на свете человека несчастнее моего Джвебе, Юрий. В могилу уйдет с ним его несчастье, Юрий.

Двор был заполнен людьми.

Варден сразу же, в день убийства, посоветовал уездному комитету собрать на похороны Орлова как можно больше людей. И большевики подняли весь уезд: шли и шли из ближних и дальних деревень, шли крестьяне, ремесленники, интеллигенты, небогатые дворяне и мелкие чиновники. Шли поодиночке и группами, по десять-двадцать человек вместе — женщины впереди, мужчины чуть поодаль.

За полверсты от дома Беглара женщины распускали волосы и начинали причитать, а мужчины снимали шапки и башлыки — таков был древний одишский обычай.

Пришедших встречали во дворе специально выделенные для этого люди.

Они пропускали женщин вперед, а мужчин останавливали, брали у них из рук шапки и башлыки, а у кого было оружие — то оружие, и складывали все это на столе.

Мужчины шли по двору и поднимались по лестнице молча, а женщины восклицали:

— Ой, русский парень!

— Ой, горе нам, сынок!

— Что за несчастье постигло тебя, Беглар!

— Ой, Беглар, ой, Беглар!

Беглар не помнил даже, когда он последний раз плакал — должно быть, в младенчестве, а позднее — никогда. Но сейчас глаза ему застилали слезы. Он стоял на верхней ступеньке лестницы, прижавшись спиной к подпорному столбу балкона, и одна только мысль была у него сейчас в голове: "Он погиб за моего сына".

Ему сочувствовали, ему выражали соболезнование, но Беглар ничего не слышал, ничего не воспринимал: ни причитаний, ни стенаний, ни гула собравшегося во дворе народа, ни слов, которые ему говорили все входящие в дом. "Он умер за моего сына", — думал Беглар. И об этом было страшно думать.

Несмело вошла во двор группа гвардейцев. Впереди шел Закро Броладзе. Гвардейцам нелегко было решиться на такой шаг. Здесь, во дворе, собрались те, кого они сгоняли с поля Чичуа. С поднятой головой мимо этих людей не пройдешь.

Соблюдая обычаи, гвардейцы сняли оружие и шапки, сложили их на столе и направились к дому.

Люди смотрели на гвардейцев по-разному: одни сочувственно, все-таки эти гвардейцы потеряли друга, а другие — с неприязнью.

У лестницы были шаткие ступеньки, и гвардейцы поднимались. в дом по-одному. Молча прошли они мимо Беглара. Они знали, конечно, что это отец Джвебе, и помнили, что этот человек стоял тогда перед ними на заречном поле, что это он распределял помещичью землю, что он отец этого комиссара-большевика, которого они изловили. И потому гвардейцы молча прошли мимо Беглара, стараясь не встречаться с ним взглядом. Но Беглар и не думал сейчас о них. Он думал… Этот русский мальчик спас моего сына. Спас.

У тела Орлова гвардейцы опустились на колени. И вдруг послышался вопль немого гвардейца. Затем, обхватив руками ноги Юрия, немой что-то быстро заговорил по-своему, беззвучно шевеля губами. Когда Юрий был жив, он хорошо понимал этот беззвучный язык своего немого товарища, а сейчас тут его никто не услышит.

Зато клятву Джамбулата Бестаева услышали все:

— Джамбулат заставит рыдать мать твоего убийцы, Юрий! Пусть умру я, если не заставлю!

Джамбулат ударил себя кулаками в грудь и всхлипнул.

Заплакали гвардейцы.

Заголосили за ними женщины, прослезились мужчины, и только у Закро Броладзе и Ричарда Болдуина глаза остались сухими — они лишь крепче стиснули зубы, прощально всматриваясь в лицо погибшего друга.

Джвебе лежал со связанными руками на тахте в комнате матери. Его связали Беглар и Варден, потому что Джвебе пытался покончить жизнь самоубийством. Им с трудом удалось удержать от этого шага обезумевшего от горя парня. Сейчас усталый, сломленный Джвебе лежал, отвернувшись к стене. В другом конце комнаты на низкой скамеечке сидели Варден, Шамше Акбардиа и несколько человек в бурках. Лица у этих людей были прикрыты башлыками. Это были руководители большевистских ячеек разных деревень волости. Привел их сюда секретарь волостного комитета большевистской партии Тариэл Карда.

До революции пятого года Тариэл Карда руководил подпольным марксистским кружком грузчиков Потийского порта. Потом партия послала Тариэла на работу в деревню. Он был небольшого роста, худощавый, с коротко подстриженной седеющей бородой. Человек сильной воли, Карда всю свою жизнь посвятил революции.

Несколько дней тому назад Тариэл получил из большевистского центра сообщение, что по личному поручению Ленина из Москвы в Грузию выехала группа демобилизованных из Красной Армии грузин большевиков. Владимир Ильич поставил перед ними задачу помочь грузинским коммунистам подготовить восстание трудящихся против меньшевистской власти. В сообщении центра говорилось, что с этой целью комиссар Букиа направляется в свои родные места.

— …Товарищ Ленин сказал, что в Грузию пришла пора революционных бурь, — продолжал свой рассказ Варден Букиа.

— Да, пришло Это время, — подтвердил Шамше Акбардиа.

— Владимир Ильич сказал нам — Пленум Центрального Комитета партии поддержал просьбу Кавбюро и обещал помочь грузинскому народу в деле установления Советской власти. Грузинскому крестьянину нужна земля, и он готов за нее драться…

— Готов, как никогда, — сказал Тариэл Карда, — ты теперь это сам видишь, Варден.

— Вижу, — кивнул головой Варден. — И вот еще что сказал нам Владимир Ильич… Меньшевики, сказал он, пытаются уверить трудящихся крестьян, что наш Декрет о земле ничего не значащий клочок бумаги.

— Он как на ладони увидел, что у нас происходит. Ох и глаз у Ильича, — заметил Карда. — Только наши крестьяне уже не верят меньшевикам. Не только в твоей деревне, Варден, люди отобрали у помещиков землю. Во всей Грузии началось это…

— Ленин, оказывается, знает наше народное стихотворение — "Февраль наступает, деревья наполнились соком, птичка-щебетунья заложила гнездо"… Так вот, Владимир Ильич и сказал нам, что грузинские крестьяне скоро заложат фундамент своей новой жизни.

— Откуда Ленин знает это стихотворение? — удивился человек в бурке.

— От Сталина он его слышал, — пояснил Варден и продолжал: — Ленин взял со стола небольшую брошюру и вручил ее нам со словами: товарищи грузины, в наших руках самая твердая основа — вот этот Декрет Советской власти о земле.

— Ух, как здорово сказал! — воскликнул все тот же человек в бурке.

— Передайте грузинскому народу, сказал нам Владимир Ильич, что по этому декрету крестьяне Советской России уже получили сто пятьдесят миллионов десятин земли.

— Счастливые, — заулыбался все тот же человек в бурке.

— Да помолчи, Элизбар, дай Вардену слово вымолвить, — упрекнул его Шамше Акбардиа.

— Ленин дал нам и свои ответы на вопросы крестьян. Думаю, что такие же вопросы волнуют крестьян Грузии, прислушивайтесь к ним, товарищи коммунисты, — наказал нам Ленин, — хорошо изучайте их нужды и пожелания… И вот что, товарищи, — это твердое указание ЦК: не применять к крестьянам методов принуждения, сказал нам Владимир Ильич.

— Золотые слова, — воскликнул другой человек в бурке по имени Манча Заркуа.

— Да, грянула революционная буря, — сказал Тариэл Карда. — Так засучим же рукава, друзья… И перво-наперво, нам надо сорвать мобилизацию в меньшевистскую армию.

— Ты правильно сказал, Тариэл, наша первая задача на сегодня — сорвать мобилизацию, — согласился Варден. — Похороны Орлова мы должны превратить в демонстрацию. На завтра меньшевики назначили митинг. Жваниа думает, что похороны Орлова состоятся послезавтра. Ну, что ж, пусть он так и думает. А мы устроим похороны завтра.

Варден говорил тихо и не только потому, что на тахте лежал брат, а совещание было тайным. Варден просто устал, очень устал и чувствовал себя не совсем здоровым. Дорога из Москвы в родную деревню, а особенно последний отрезок этого пути от Шулавер достался Вардену нелегко. Временами ему казалось, что он уже не в силах пошевельнуть рукой и вымолвить слово. К тому же его мучила мысль, что он стал причиной гибели Юрия Орлова. Вместо радости он, Варден, принес родителям несчастье… Знакомые с детства мегрельские причитания, душераздирающие крики и вопли, способные растопить и камень, сейчас казались ему особенно ужасными. Варден взял себя в руки. Он кратко и ясно сказал товарищам, что им предстоит сделать.

Варден договорился с Тариэлом о том, что ночью они снова встретятся в Отобайском лесу в шалаше Гудуиа Эсванджиа. Туда должны были прийти и некоторые члены волостного комитета и партийцы из местной ячейки. Варден должен был доложить им о поручении, данном ему Лениным, и раздать привезенные с собой экземпляры Декрета о земле и ленинского ответа на вопросы крестьян. Учитель Шалва Кордзахиа еще утром сказал Вардену, что сверток с этими бумагами спрятан у него.

Варден проводил товарищей до дверей, но во двор не вышел. Там бы ему пришлось встретиться и говорить со многими людьми, а для этого у него не было ни сил, ни настроения.

Варден закрыл дверь и оглядел комнату. Ничего тут не изменилось с той поры, как он ушел в армию. К стене придвинута тахта, на которой спал сначала он, а потом Джвебе и теперь, наверно, спит Гванджи.

И так же чернеет сажа на стенах камина, перед которым он просиживал ночи, читая книги, взятые у учителя Шалвы.

И там же, где висела, висит вешалка из рогов косули. Да и половицы скрипят все так же. Варден остановился у тахты, на которой спал брат. Наверно, это хорошо, что Джвебе так крепко спит и ничего не слышит — ни стенаний женщин, ни шума толпы за окном. Может, сон немного успокоит парня. Спи, брат, спи, покуда спится! Ох, Джвебе, Джвебе, что ж ты натворил! — с тоской подумал Варден и снова зашагал по скрипучим половицам. Все было старенькое и бедненькое в этой комнате, но на всем тут была видна заботливая рука матери — таким все было начищенным и вымытым.

Варден тяжело опустился на табурет у окна, отсюда хорошо был виден весь двор. Варден узнал в толпе многих своих знакомых и друзей — одни стояли у плетня, другие сидели на скамье и на корнях под деревом.

О, как все изменилось за эти десять лет — некоторые просто постарели, а иные "вошли в возраст", но всех так или иначе не пощадило время.

Варден во всей полноте ощутил, как долго длилась его разлука с родной деревней, с друзьями. А это кто стоит под деревом? Неужели Зосиме Коршиа? Ну да, это он. Зосиме стоял в группе крестьян, ковырял землю своей неразлучной палкой и так сердито говорил о чем-то своим слушателям, что Варден невольно улыбнулся. Зосиме всегда был такой — пылкий и неуравновешенный, неожиданно смелый и решительный, неожиданно покорный и сдержанный.

Постарел Зосиме, ох, как постарел, с горечью подумал Варден. Смотри, как согнули годы Зосиме, усохся весь, и словно ростом меньше стал. Там у конюшни Варден не мог обратить такого внимания на старика — не до этого было, а сейчас вспомнил, что Зосиме, именно он, первым из крестьян подошел к телу Орлова и сказал: "Беглар, этого парня оплачет и похоронит не только твоя семья, но и вся община".

Многое отняли у Зосиме годы, но мужество его не иссякло. Правда, старик иногда чересчур покорно сгибается перед обстоятельствами и уступает силе, но уж если станет он за правое дело, то никакая сила его уже не сдвинет. Варден вспомнил, как односельчане подшучивали над стариком за его привычку ковырять палкой землю.

"Чего ты ищешь, что потерял в этой проклятой земле, Зосиме?"

"Уж не ищешь ли золото своего отца Джурумиа?"

"Чего ты ковыряешь эту землю, Зосиме, успеешь в нее сойти!"

"Пусть мой враг сойдет в нее раньше меня!" — ничуть не обижаясь на соседей, отшучивался Зосиме. А врагами своими он считал тех, у кого было много земли, кто жил чужим трудом. Ну что ж, пусть сбудутся твои пожелания, Зосиме. Пусть сгинут наши враги! — подумал Варден, продолжая разглядывать стоящих под деревом крестьян. А вот этого он не помнил, должно быть, он был еще мальчиком, когда Варден уходил в солдаты, а сейчас — бородатый мужик. Как узнаешь? А вот стоит Иванэ Эсебуа. Самый уступчивый крестьянин во всей деревне, самый бессловесный, всегда покорный своей участи. Он такой добряк, Иванэ, кажется, что он и на муравья ногой не наступит. И сейчас он стоит добрый и покорный, и немигающими глазами смотрит на ораторствующего Зосиме. Старик, наверно, немало удивляет Иванэ своим характером — то он склоняется перед насилием, то всеми силами противится ему. А Иванэ так не может. "А надо сделать так, чтобы мог, — подумал Варден. — Как все-таки похожи и не похожи люди друг на друга".

Варден не слышал, о чем шел разговор под деревом, а там говорили о том, что его кровно интересовало.

— Пусть запоздавший поторопится. Интересно, чего мы ждем до сих пор? Манны небесной, что ли?

— Кто быстро режет, тот долго жалеет, Зосиме, — возразил старику Иванэ. — Не всегда дела крестьян будут идти так. Когда-нибудь бог и на нас обратит внимание.

— Бог?! — усмехнулся Зосиме. — Не дождемся мы внимания бога, Иванэ. Нет. Бог в крестьянскую судьбу никогда не вмешивается. А вот человек нам поможет. Есть такой человек, справедливый человек — заступник всех честных людей.

— Человек — не бог.

— Что может человек, Зосиме?

— О каком человеке ты говоришь, Зосиме? Кто он? — послышалось с разных сторон.

Зосиме поглядел на неразлучного Кочоиа, а тот незаметно кивнул ему.

— Да назови, наконец, этого человека, Зосиме, — взмолился Иванэ.

— Ленин зовут того человека.

— Ленин? — переспросил Иванэ и, наморщив лоб, попытался вспомнить, где он уже слышал это имя.

Кочоиа заметил это и легонько толкнул Зосиме в бок.

— Ленин приблизил во многих краях судный день для грешников и день торжества для праведных. День торжества для таких, как мы.

— А нам от этого не легче, — сказал один из крестьян.

— Да, не легче, — подтвердил другой. — Где-то у кого-то праздник, а у нас сплошное горе.

— Скоро праздник наступит и для нас, — сказал Зосиме.

— Кто это тебе сказал, Зосиме?

— Откуда ты знаешь, Зосиме?

— Ленин сам передал нам это через Вардена Букиа.

— Нам передал?! Через Вардена?!

— Одними добрыми советами дело не сделается.

— У Ленина здесь свои люди, — вмешался в разговор паромщик Бахва.

— Эти люди и приблизят у нас судный день для грешных. Люди Ленина, — сказал Зосиме. — Я ведь говорил, что без крови землю никто не уступит.

— И у нас должна пролиться кровь, — подняв голову, неожиданно для всех сказал Иванэ Эсебуа.

На выступающих из-под земли толстых, изогнутых корнях платана сидел среди крестьян провизор Эстате Начкебиа. Здесь был и полевой сторож Павле, упрямый и язвительный человек.

— Насчет крови ты правильно говоришь, Нестор, — сказал Павле, — только чья это будет кровь? Вот придет сюда большевистская армия, и мы в своей собственной крови захлебнемся.

— Неправду говоришь, Павле, большевистская армия идет не воевать с нами, не покорять, а помочь нам, — сказал Начкебиа.

— Кому это нам?

— Нашему народу она идет помочь, Павле!

— Какой народ просил русскую армию о помощи? Грузины просили?

— В Красной Армии не только русские бойцы, Павле. Да и Россия теперь не царская, а ленинская, — сказал провизор.

— А мне все равно, кто придет, — сказал Павле. — Для меня они все чужие. Никто их не просит — приходите, покорите нас. Я, например, не прошу.

Вечер еще не наступил, и блеклые желто-соломенного цвета лучи солнца еще заливали землю, но в узкой, как вагон, комнате Шалвы Кордзахиа было уже темно. Маленькая жестяная лампа с абажуром освещала только стол. На столе рядом с портретом Жорданиа стоял теперь портрет Ленина. Лицо Ленина осенял красноватый отсвет от обожженной бумаги самодельного абажура. Ленин был в пальто с каракулевым воротником и кому-то улыбался, прищурив глаза.

Этот портрет Шалва извлек из свертка, который нашли в классе его ученики. И когда Варден пришел к Шалве, ленинский портрет уже был в рамке рядом с портретом Жорданиа.

За столом сидели Шалва и Варден, и по тому, какими уставшими выглядели оба, можно было догадаться, что сидят они за этим столом и спорят уже давно.

— Я согласен с тобой, Варден, — сказал Шалва. — Человек начинает выбирать свой путь в жизни, свое призвание, свою жизненную цель, едва лишь становится на ноги.

— Но некоторые люди в пути меняют свои взгляды и избирают другую цель, — сказал Варден.

— Меняют. Но меняют в зависимости от того, в каких условиях им приходится жить. Меняют и в зависимости от своего характера.

— Правильно, Шалва, характер имеет немалое значение. И еще бывает так, что человек меняет цель под влиянием родителей, друзей, товарищей, даже врагов… под влиянием чужих бед и удач, под влиянием любви и ненависти, личных успехов и неудач. Выбирать тот или иной путь, примкнуть к той или иной…

— Я сегодня же примкнул бы к большевистской партии, — перебил его Шалва, — если бы большевистская Россия не стремилась захватить Грузию.

— Большевистская Россия протягивает нам руку помощи, дорогой учитель, а вы повторяете чужие слова о каком-то захвате и порабощении. Если бы царь Ираклий избрал другой путь и не присоединил Грузию к России, что бы стало с нашей Грузией? От шестимиллионного народа осталось тогда лишь пятьсот тысяч. Еще бы немного — и нас навсегда проглотили бы персы или османы.

Учитель молчал, разглядывая портрет Ленина, затем повернулся к Вардену:

— Варден, я повторяю, и ты можешь мне верить, что это вполне искренне, — я бы сегодня же вступил в большевистскую партию, если бы большевистская партия Грузии была не секцией большевистской партии России, а непосредственно секцией Коминтерна.

— Вы говорите, секция? Откуда вы это взяли? Коммунистическая партия Грузии и Коммунистическая партия России равноправные братские партии. Так оно есть, дорогой учитель, и так оно будет. И еще я хочу вам сказать: без помощи Советской России Грузии трудно будет установить Советскую власть. Сами меньшевики говорят, что "Грузия для Грузии" — пустая мечта.

— Так говорят и думают пустозвоны.

— Не такие уж это пустозвоны, — покачал головой Варден. — Вы, наверное, догадываетесь, почему в Батуми стоят военные корабли Великобритании?

— Помощь Великобритании я предпочитаю помощи великодержавной России.

— Англия пришла не для помощи. Она хочет завладеть Батуми.

— Хорошо. Поверим на минуту, что Великобритания хочет завладеть Батуми. Но ведь Россия отнимает у нас всю Грузию.

Варден посмотрел на портрет Ленина, и у него возникло такое ощущение, будто вождь большевиков слушает их беседу. Внимательно слушает. Улыбается и слушает.

— Вы верите этому человеку, Шалва?

— Верю, — без колебаний ответил учитель и тоже поглядел на портрет Ленина.

— Вы социал-федералист, но, судя по вашим словам, во многом солидарны с меньшевиками.

— Нет, не во многом, — возразил Шалва.

— Тогда объясните, почему рядом с портретом Ленина у вас на столе стоит портрет Жорданиа?

Шалва ответил не сразу. Подумал, прикрыв ладонью глаза, а затем спросил:

— Этот ленинский портрет принадлежит лично тебе?

— Да, — сказал Варден.

— Судя по тому; как он потерт, ты долго носил его у себя на груди. Так скажи мне, почему? Чем он тебе так дорог?

— Чем дорог? Ленин помог мне выбрать единственную верную дорогу, единственно достойную цель… А вам, видно, Жорданиа указал путь.

— Нет, не Жорданиа.

— Так почему же у вас на столе его портрет?

— Я уважаю Жорданиа как общественного деятеля… как главу нашего грузинского государства.

— Но ведь у вас с ним разные пути. И цели разные.

— Да, разные. Я уже сказал, что давным-давно сам, да, сам выбрал свой путь.

— Вы мой учитель, — сказал Варден. — Простите, что я так с вами говорю… ну, не совсем почтительно, что ли. Я понимаю, что ученик не должен учить учителя.

— Нет, почему же! Это замечательно, когда ученик перерос учителя. Я не стыжусь учиться у тебя, у человека, которого прислал Ленин.

— Ну, что ж, спасибо. Вот вы до моего прихода читали декрет Ленина… Я вижу, он лежит перед вами на столе… Вы поставили рядом портреты Ленина и Жорданиа и, должно быть, сравнили их пути.

— Допустим, что так было и в самом деле. Ну и что же?

— Так к какому же выводу вы пришли? Я спрашиваю вас, своего учителя… Все эти десять лет я помнил вас… Каждый ваш выговор, каждое поощрение… каждое слово… я хочу до конца своей жизни уважать и любить вас. Вы были моим первым учителем. Второй — он, — Варден взглядом показал на портрет Ленина.

Учитель долго молчал, не глядя на Вардена. Руки его лежали на раскрытом Декрете о земле — худые бледные руки, которые в минуты волнения не подчинялись ему. Потом он повернулся к Вардену и тихо проговорил:

— Ты спрашиваешь, к какому я пришел выводу?

Варден кивнул головой.

— Ну, что ж, скажу: земля принадлежит тому, чьим лотом она полита.

— Прекрасный ответ, учитель! Но народная гвардия Жорданиа согнала с земли тех, чьим потом она полита.

Учитель вздохнул.

— Вы стояли на этой земле вместе с ними, вместе с народом, а мой брат, гвардеец Джвебе, прогонял с земли мать, отца, соседей, родственников. Вы стояли, учитель, и смотрели на все это…

Учитель опустил голову.

— В душе вы были на стороне народа, веря, что земля принадлежит тем, чьим потом она полита, вы, социал-федералисты, даже проповедовали социализацию земли, но вы молчали, когда гвардия сгоняла с этой земли ее подлинных хозяев. Вы молчали, учитель. Давайте говорить так, словно Ленин и Жорданиа слушают нас. Один из них создал большевистскую партию, и вы готовы вступить в нее, если грузинская компартия станет секцией Коминтерна. Так я вас понял?

— Да, так…

— В таком случае портрет Жорданиа не должен стоять на этом столе.

— Но я же сказал, что уважаю Жорданиа, как общественного деятеля и главу грузинского государства.

— А Ленин?

— Перед Лениным, который издал этот декрет, я преклоняюсь, но остаюсь противником всякого насилия.

— Без боя рабочим и крестьянам власти никто не уступит, — сказал Варден. — Простите, что я излагаю вам такие азбучные истины.

— Грузинские рабочие и крестьяне сами должны взять власть, а не ждать, пока русская армия даст ее им…

— Наши рабочие и крестьяне нуждаются сейчас в помощи своих русских братьев.

— В помощи?! Согласен — она в какой-то мере нужна. Но почему обязательно вооруженная? Разве этот декрет не поможет нашим крестьянам? Я уверен, что поможет.

Варден улыбнулся, и учителю показалось, что это улыбается сейчас тот самый мальчуган, который сидел в его классе на первой парте справа, на той самой, на которой потом сидел Джвебе, а теперь — Гванджи.

— Поможет, учитель. И не только рабочим и крестьянам поможет, — сказал Варден.

— И мне и другим, — сказал учитель. — Но мы своими силами сумеем позаботиться о своей родине. Грузия достаточно натерпелась от "милостивой помощи" самодержавия.

— Сейчас к нам идет совсем другая Россия, Россия Ленина, — Варден поглядел на часы. — Простите, я должен идти. Тариэл Карда ждет меня в Отобайском лесу, там у нас собрание. Я должен ознакомить членов нашей организации с декретом и "Ответом на вопросы крестьян".

Учитель достал из ящика обернутый в кожу сверток и передал Вардену:

— Если позволишь, Варден, я один экземпляр декрета оставлю у себя. Хочу перевести на грузинский язык. Думаю, что не только члены вашей организации, а и все крестьяне должны прочесть его.

Варден снова попытался изменить направление разговора:

— Призыв в армию уже начался. Председатель учредительного собрания Карло Чхеидзе объездил почти всю Грузию. Послезавтра в нашей деревне с речью на митинге выступит Евгений Жваниа и призовет народ к оружию. Вы должны выступить на этом митинге, учитель.

— Я уже дал Евгению Жваниа согласие выступить, — сказал Шалва.

— Мы это знаем.

— Кто это мы?

— Большевики. Вы должны убедить народ не идти в армию.

— Я противник всякого насилия. Я уже не раз говорил тебе об этом.

— Но ведь вы поддерживаете ленинский декрет о земле.

— Декрет — да, но насилие — нет.

Учитель встал, запахнул пальто. Встал и Варден и потянулся к шапке.

— Я опаздываю на собрание. До свидания.

— А портрет? — спросил Шалва.

— Пусть портрет Ленина останется у вас. Он долгое время был моим спутником, этот портрет, он помогал мне думать, принимать верные решения, он был моим советчиком и в горе и в радости… Так, может, и вам поможет в трудный час, учитель? Хочу надеяться, что поможет.

Шалва не проводил гостя до дверей, как это делал обычно. Он всегда даже малышей — своих учеников — провожал, когда они бывали в его узкой, длинной, как вагон, комнате. Но сейчас он стоял у стола и, глубоко задумавшись над словами Вардена, даже не заметил, как тот вышел.

Лес, дремучий Отобайский лес, с его бездонными трясинами, весь обвитый, перевитый лианами, темный и в ясный день и в лунную ночь, обитель леших — очокочи и лесных дев — ткаши-мапа, безжалостная западня для человека и зверя, давно, с юности, хорошо знаком Вардену Букиа.

В глубине этого леса уже много лет стоит шалаш Гу-дуиа Эсванджиа. Всегда босой, длинноволосый, длиннобородый, с накинутой на плечи шкурой косули, составляющей всю его одежду зимой и летом, этот отшельник-лесовик мог пройти с закрытыми глазами по любому здешнему болоту, мог голыми руками придушить хищного зверя. Он был необычайно сильным человеком, Гудуиа Эсванджиа.

К нему и шел сейчас Варден. Прежде Варден довольно часто бывал у Гудуиа. Он даже любил его, хотя и сам не знал, за что. Казалось, что и не за что любить Гудуиа. Ничто в мире не существовало для этого нелюдимого человека — ни любовь, ни радость, ни ненависть, ни горе.

Гудуиа сам не мог бы сказать, для чего он живет на свете. Но никто и не спрашивал его об этом. Люди не очень охотно общались с отшельником — одних пугал его вид, других мутило от звериного запаха давно немытого тела. Но стоило только заглянуть в теплые, медового цвета глаза Гудуиа, как от страха ничего не оставалось — столько в них было человеческой доброты и печали.

Варден смутно помнил истинную или вымышленную причину, побудившую Гудуиа Эсванджиа уйти в лес. Слышал Варден, будто Гудуиа изменила любимая женщина, и потому он ушел от людей — так говорили в деревне, но никто не мог подтвердить этого. Женщина, изменившая Гудуиа, если только была такая женщина, конечно, предпочитала молчать об этом до гробовой доски.

Варден шел к человеку, которого не видел десять лет. К безземельному и бездомному человеку. Говорили о Гудуиа Эсванджиа и то, что он удалился в лес из-за безземелья. Но так ли это или не так, деревня не дознавалась — сама деревня была безземельна.

Гудуиа, конечно, тоже будет на собрании. Интересно, поверит ли в силу декрета этот разочаровавшийся в людях, одичавший, отвыкший говорить человек? Если даже поверит, то зачем ему сейчас земля?! Три аршина земли на могилу найдутся в лесу, если только болото можно назвать землей, если можно назвать могилой три аршина ядовитой, смрадной жижи.

В юности Варден не раз ходил по этому лесу и по этому болоту. И сейчас он шел к Гудуиа, как и прежде ходил, — тем же путем. Там, где надо, он обходил болота и трясины, зная их коварный нрав, а где можно было — шел напрямик. На войне Варден не отучился ходить по темному ночному лесу.

Варден торопился — он опаздывал на встречу с товарищами — в деревне его задержали приготовления к похоронам Юрия Орлова и долгая беседа с учителем.

В ночном лесу было тихо — он словно спал. И все же время от времени слышался треск веток и какой-то шорох. Вардену не хотелось сейчас ни о чем думать, хотелось просто наслаждаться тишиной и покоем, а там, в шалаше, встретясь с товарищами, окунуться в дела. Но разговор с учителем все еще волновал его. Упрямится старик, но честная душа его уже тянется к нам.

Варден улыбнулся, вспоминая слова Шалвы, и вдруг насторожился. Какой-то незнакомый звук привлек его внимание. Звук был необычный, могло показаться, что это сухой лист оторвался от ветки и упал на землю, устланную уже истлевающей листвой… Но так могло показаться человеку менее опытному, чем Варден, а у него слух тонкий, как говорится, и заяц может позавидовать… И Варден сразу понял — это шаги! Но чьи? Человека? Зверя?

Варден притаился за деревом, вглядываясь в темноту, и, вглядевшись, удивился: "Сиордиа? Как он напал на мой след в этом дремучем лесу, среди этих болот, да еще в такой темноте? Собачий нюх у этого собачьего сына!"

Варден прибавил шагу и, петляя, попытался сбить карлика со следа. Но у Сиордиа действительно был собачий нюх — казалось, он был создан только для того, чтобы ходить по человеческому следу, чтобы охотиться на людей. Но Вардену все же удалось перехитрить Сиордиа. Притаившись, он пропустил его вперед. Сиордиа слишком поздно понял, что произошло. Услышав за собой шаги, Сиордиа выхватил наган, но повернуться не посмел, сообразив, что Варден опередит его. И Сиордиа пошел дальше, уже понимая, куда идет, но остановиться — это значит получить пулю в спину.

Справа и слева от Сиордиа булькало болото. И впереди была трясина. И позади — трясина. Но каменному сердцу Сиордиа неведом был страх, осторожность — да, страх — нет. Зато осторожностью он был наделен почти безошибочной, звериной. Он шел посреди болота, как канатоходец по канату — легкий, как перышко, ловкий, как кошка. Достаточно было Сиордиа чуть-чуть сбиться с шагу, чтобы жадная трясина проглотила его. Ноги и глаза Сиордиа были одинаково настороже. Ноги сами нащупывали узенькую полоску суши посреди безбрежной трясины.

Некоторое время Сиордиа еще казалось, что он слышит шаги Букиа за своей спиной, но вдруг взводный понял, что обманывается. Ярость омрачила его рассудок, лишила его осторожности.

— Гей, проклятый, не уйдешь от меня! — зашипел он и резко повернулся на своем канате-тропинке. И тут глаза и ноги изменили ему. Сиордиа качнуло, и он оступился в болото. И его каменное сердце дрогнуло.

— Букиа-а! — крикнул он тонким, бабьим голосом. — Тону-у-у!

Трясина медленно всасывала тело Сиордиа. Извиваясь, как уж, он беспомощно размахивал тощими руками. Когда его затянуло по грудь, он два раза выстрелил из нагана… может, Букиа не услышал крика? Выстрел он наверняка услышит.

Варден подошел к болоту и остановился.

— Тон-у, помоги-и, — взывал к нему Сиордиа.

Варден только брезгливо скривил губы.

— Помоги-и-и! Не то стрелять буду, сукин сын!

От Ричарда Болдуина и Закро Броладзё Беглар узнал, что Сиордиа выслеживает Вардена. И когда Варден отправился в лес, Беглар подумал, что сыну может понадобиться его помощь, и решил тайком проводить его до шалаша Гудуиа Эсванджиа. Сейчас Беглар стоял у заросшего рогозом берега и не сводил с Сиордиа глаз.

— Стрелять буду, слышишь! — грозился карлик. Он все еще не сдавался. — Татач я, Сиорд! Я подброшенную в воздух копейку пробиваю.

— Стреляй! — спокойно сказал Варден.

Сиордиа выстрелил.

Варден знал, что пуля объятого ужасом человека не страшна.

И Беглар это знал.

Сиордиа еще раз выстрелил.

Варден и Беглар даже не шевельнулись. И только тогда, когда лысая, величиной всего лишь с айву, голова Сиордиа скрылась в трясине, Беглар подошел к Вардену.

— Такова участь всех нечистых, Варден, — сказал Беглар, но в душе все же пожалел сгинувшего в болоте человеческого сына.

В узкой, как вагон, комнате учителя неожиданные и не очень желанные гости — член учредительного собрания Евгений Жваниа, председатель правления уездной общины Иродион Чхетиа, начальник военного ведомства Варлам Хурциа и Миха Кириа.

В небольшой комнатушке учителя сразу стало тесно.

Евгений Жваниа вертел в руках очки, Миха Кириа, как обычно, курил у окна и лениво следил за красивыми колечками дыма.

На освещенном жестяной лампой столе сейчас только один портрет — портрет Ленина. Евгений Жваниа старался не глядеть на ленинский портрет, но против своей воли то и дело, украдкой, смотрел на него.

— Господин Кордзахиа, я позволю себе продолжить начатую мысль, — сказал Жваниа. — Надеюсь, вы понимаете, что любое государство, которое силой захватывает другое и свергает его законную власть, враг последнего. Так было и так будет во все времена. Надеюсь, вы согласитесь и с тем, что западный империализм все же лучше восточного фанатизма, — Евгений Жваниа надел очки и пристально посмотрел на учителя и опять не понял, соглашается ли с ним этот молчаливый господин или нет. — Ленин расширяет границы России, — повысил голос Евгений Жваниа. — Он снова сколачивает развалившуюся было великую Российскую империю. Я уверен, что в этом вопросе у нас нет и не может быть разногласий. Вряд ли найдется такой честный грузин, который хочет, чтобы в Грузию на смену царским угнетателям пришли красные угнетатели… Царская Россия отняла у нас язык…

— Она уничтожила католикосат, — вставил Иродион Чхетиа. — Она поставила у нас своих священников, подчинила синодальной конторе нашу издревле независимую, святую православную церковь.

— Ленин не подчинял ее, — пожал плечами учитель.

— Вы правы, — сказал Чхетиа. Он поднялся и, чуть расслабив галстук, оперся обеими руками о спинку стула. — Но у нас есть и другие претензии к Ленину. Седьмого мая тысяча девятьсот двадцатого года глава Красной России Ленин признал независимость Грузии…

— И только после этого нас признали страны Европы, — напомнил учитель.

— Возможно. Но Ленин признал независимость Грузии только на десять месяцев, только на десять месяцев, — сказал Чхетиа.

Евгению Жваниа казалось, что Ленин с портрета не сводит с него глаз. И, не выдержав взгляда этих прищуренных и чуть лукавых глаз, Жваниа улучил момент и, когда учитель увлекся спором с Чхетиа, быстро повернул портрет лицом к стене.

— Вот так, господин Кордзахиа, — продолжал Чхетиа, — Ленин хотел лишь выиграть время и подготовить Красную Армию для вторжения в Грузию.

От взгляда учителя выходка Жваниа не ускользнула, и он, спокойно протянув руку, поставил ленинский портрет поближе к себе.

— И после этого вы все же верите, что Ленин желает добра нашему народу? — спросил Чхетиа.

— И на вашем столе стоит его портрет! — не выдержал Жваниа. — И я вижу, вы изучаете ленинские "Ответы на вопросы крестьян" и ленинский Декрет о земле.

— Ленин дал крестьянам землю, — учитель взял в руки Декрет. — Вы, конечно, читали это, господин Жваниа?

— Да.

— Ну и что вы скажете?

— Мы, как я уже говорил вам, еще не решили до конца земельную проблему.

— Вы сокрушаетесь о том, что нашу святую, православную церковь подчинили синодальной конторе, — сказал учитель с нескрываемой иронией, — и никак не удосужились обратиться к земельному вопросу.

— Чхетиа религиозен, — сказал Жваниа, — его беспокоит положение грузинской церкви. С его точки зрения это важный вопрос.

— Сегодня у нас нет ничего более важного, чем вопрос о земле.

— Согласен с вами. Сегодня мы еще в большом долгу перед крестьянами, но завтра…

— Боюсь, что у вас уже не будет этого завтра, господин Жваниа, — сказал учитель.

— Господи, неужели вы все-таки верите Ленину? — обиженным тоном спросил Иродион Чхетиа. Он был оскорблен словами учителя. — Неужели вы верите, что Ленин сегодня же даст грузинскому крестьянству землю?

— Ленин говорит — земля народу… Я верю Ленину и поддерживаю Ленина в этом вопросе… Но я, как и прежде, против насилия…

Евгений Жваниа удовлетворенно улыбнулся. "Все-таки с этим человеком можно договориться", — подумал он. — Вы, господин Кордзахиа, должны сказать об этом завтра народу. Это ваш прямой долг, если хотите знать, Жваниа взял со стола газету "Эртоба". — Вот с какими проникновенными словами обращается к вам, учителям, председатель правительства и совета обороны Ной Жорданиа: "Товарищи учителя! Объясняйте народу, что враг ничего не сможет сделать с нами, если мы будем соблюдать внутренний порядок… Пусть все, кто может, возьмется за оружие, а кому это не под силу, пусть по-другому, кто чем может, окажет содействие армии и гвардии". Слышите? Кто чем может?! Вы, как учитель, как влиятельный человек, можете многое. Вы должны поднять крестьян на защиту отчизны. Это будет всенародная война…

Учитель молчал, обдумывая, что сказать своим непрошеным гостям. На этот раз Шалва не волновался и сам удивлялся тому, что держится так спокойно: он прекрасно понимал, зачем пришли к нему эти господа, почему они просят его выступить перед народом.

— И что получится, если я все это скажу крестьянам? — спросил Шалва и повернулся к начальнику военного ведомства. — Допустим, вы собрали армию. Во что же вы ее оденете, чем вооружите, чем будете кормить? Полковник Анджапариа рыщет по всему уезду, собирает бурки, пальто, рубахи, сапоги, ботинки, даже исподнее, и все это он сдирает с крестьян, и без того голых, и без того босых. Он силой отнимает у крестьян лошадей и скот. Ну, на что она будет годна, ваша голая и босая, голодная и безоружная армия?!

— Господин Кордзахиа, — сказал начальник военного ведомства, — вы забываете наше славное прошлое, когда в битвах за родину сто грузин одолевали тысячу турок и персов.

— То были другие войны, господин Хурциа. То было другое время, — сказал учитель и повернулся к члену учредительного собрания. — Где вы были до сих пор? Почему вы опомнились так поздно?

"В самом деле, где мы были до сих пор?" — с горечью подумал Евгений Жваниа и, поглядев на Чхетиа и Хурциа, прочел на их лицах эту же горькую мысль.

— Почему мы так поздно опомнились, спрашиваете вы? — Жваниа вздохнул. — Вы, наверное, слышали, что в Батуми стоят военные корабли Великобритании. В Тбилиси находятся британский посол Уордроп, французский посол Шевалье, послы Германии, Италии, Аргентины…

— Ну и что же?!

— Мы надеялись на них, но… — Жваниа развел руками. — Но обманулись. В то самое время, когда большевистская Россия готовила к вторжению Красную Армию, торгпред Москвы Леонид Красин обещал Англии бакинскую нефть. И не за красивые глаза, конечно, а в обмен за отказ от военной помощи Грузии, за то, что английские корабли и английские солдаты уйдут и откроют путь красным. И похоже, что англичане клюнули на эту приманку.

— Обычное коварство британской дипломатии, — сказал Варлам Хурциа.

— Садитесь, господа, что же вы стоите, — предложил учитель Жваниа и Чхетиа. — Недавно я сказал одному человеку — если большевистская партия Грузии станет непосредственно секцией Коминтерна, я сегодня же вступлю в ее ряды.

Гости, недоумевая, переглянулись — уж не спятил ли этот чудаковатый старик?

— Господин Кордзахиа! — у члена учредительного собрания даже голос изменился. — И это говорите вы, социал-федералист? Может, меня обманывает слух? Такое не могло прийти в голову даже мне, левому социал-демократу.

— Моему удивлению нет предела! — воскликнул Чхетиа.

— Ну, просто не верю… не верю… — сказал Варлам Хурциа.

Евгений Жваниа заложил руки за спину, отступил на шаг и, надев очки, стал разглядывать Шалву с таким вниманием, словно видел его впервые.

— Неужели вы не знаете, что большевики и нас и вас называют изменниками социализма, лакеями буржуазии, оппортунистами, экспроприаторами, — горячась и возмущаясь, сказал член учредительного собрания. — Но не мы, нет, не мы, а российские большевики самые настоящие экспроприаторы. Я первый, слышите, я первый с оружием в руках выступлю против Красной Армии.

— Прекрасно сказано, господин Жваниа! — воскликнул председатель правления уездной общины и даже захлопал в ладоши. — Браво, господин Жваниа, браво!

— Вы всегда были примером для нашей партии, — похвалил Жваниа и начальник военного ведомства, — и не только для партии, но и для армии, гвардии, для всего народа.

Член учредительного собрания даже не улыбнулся. Он принял эту похвалу серьезно, как должное.

— Так вот, господин Кордзахиа, — сказал он учителю, — я считаю, что мы с вами о главном договорились. Завтра же на митинге призовете здешних жителей выступить на защиту отечества. Это ваш гражданский, патриотический долг.

Народ уже собирался на площади перед зданием волостной общины. На митинг пришли люди и из других деревень волости, но больше было местных. Народ, как всегда на таких собраниях, разбился на группы: отдельно стояли крестьяне, отдельно — ремесленники, отдельно — дворяне и чиновники. Кое-где группы смешивались, и тогда возникал жаркий спор.

— Нужно защищать нашу землю, — говорил Джаба Кобахиа, дворянин в черной чохе.

— Какую землю? — спросил кто-то из крестьян.

— Грузинскую землю.

— Грузинская земля, увы, не принадлежит нам.

— Нужно защищать свободу и демократию, — не унимался Джаба.

— Где она, наша демократия, господин Кобахиа? Разве у тебя и у меня одинаковые права? У тебя сорок десятин земли, а у меня и одной нет. И это, по-твоему, демократия?

— Вы слышите, люди, этот человек предпочитает большевистскую диктатуру! — сказал Кобахиа.

Джаба Кобахиа редко можно было встретить трезвым. Обычно он появлялся на людях в сопровождении нескольких таких же пьяных дружков. И сейчас он пришел на митинг в сопровождении своих собутыльников.

— Да это же настоящий большевик! — поддержал Джабу его дружок Антимоз Дгебиа.

— Заткните этому негоднику глотку! — посоветовал другой приятель Джабы — Спиридон Апакиа.

— Мы всегда боролись за свободу! — громко, во всеуслышанье сказал стоявший позади Джабы крестьянин в башлыке.

Джаба быстро повернулся к нему.

— А это что за образина? — спросил он с угрозой.

— Он не из нашей волости.

— Наверное, подосланный большевик.

— Стукни его по зубам, Джаба!

— Скрывают от нас, люди, все скрывают! Красная Армия уже перешла границу. Война началась.

— Против кого война? Против народа? — спросил крестьянин в башлыке.

— Против большевиков, — ответил ему кузнец Катран Гетиа.

— Истребить вас всех надо, большевиков! — рявкнул на кузнеца пьяный Спиридон Апакиа.

— Изменники! — завопил третий приятель Джабы — Сопром Кедиа.

— К стенке их всех надо! К стенке! — в один голос завопили Джаба Кобахиа и Антимоз Дгебиа.

— Это верно — врагов надо к стенке, — сказал полевой сторож Павле, рыская по толпе глазами, словно выискивая тех, кого надо тут же к стенке поставить. — Враги у нас здесь, внутри, люди! Сначала нужно с ними расправиться, а потом уже идти на войну.

— Какое страшное время наступило, люди, — брат брату могилу роет, — качая седой головой, сказал пришедший из дальней горной деревушки крестьянин.

— Врагу ворота отворяют, а нам — нож в спину…

Солнце клонилось к закату. Народ перестал прибывать. Миха Кириа вышел на балкон и оглядел собравшихся на площади. Маловато, подумал он, хотя заранее знал, что много народу на этот митинг не соберется. Да и пришедшие ему не понравились. Это были не те, кто пашет и сеет, таких сейчас в толпе раз-два и обчелся.

Кириа еще раз окинул глазом толпу. Маловато пришло. Он вспомнил, какие тут бывали митинги и какое море людское заливало тогда площадь. И какие были тогда веселые, праздничные лица у его земляков. Тогда многие еще доверяли правительству, еще верили его обещаниям.

А сейчас на хмурых лицах стоящих у балкона односельчан Кириа прочел разочарование, недоверие, недовольство. Он хорошо знал людей своей общины, да и большинство пришедших из других деревень были ему знакомы.

Кириа криво, с болью усмехнулся. Что ж, люди начинают понимать, что их обманули. А разве он сам не обманулся в надеждах? Не разочаровался во всем?

Миха медленно повернулся к двери — не хотелось ему входить в свой кабинет, он бы с радостью спустился вниз, с радостью слился бы с толпой, затерялся бы в ней. "Но поздно, — сказал себе Кириа. — Опоздал ты, брат. По лености, по беспечности своей опоздал".

За столом в кабинете Кириа сидели Евгений Жваниа, Иродион Чхетиа, Варлам Хурциа, полковник Сардион Анджапариа, капитан Вахтанг Глонти, Аполлон Чичуа — один из владельцев заречной земли. Сейчас Аполлон Чичуа явился в деревню как уполномоченный правительства Грузии, чтобы оказать помощь Евгению Жваниа. Новехонький элегантный костюм, пенсне, тонкие лайковые перчатки и брезгливо-надменное выражение лица — таков был с виду этот уполномоченный демократического правительства.

Рядом с Евгением Жваниа, сложив руки на коленях, сидел учитель. Он заметно волновался, был бледен и неразговорчив.

На скамье вдоль стены сидели Калистрат Кварцхава, Еквтиме Каличава и другие члены правления волостной общины. Как только Миха Кириа отворил дверь, все, кроме учителя, вопросительно посмотрели на него.

— Пора начинать, господа! — сказал Кириа. — А то люди, пожалуй, разойдутся… Они уже долго ждут.

Член учредительного собрания понял это как упрек и с неприязнью посмотрел на Миха Кириа, которого невзлюбил со дня первой встречи. Жваниа достал из кармана жилета золотые часы и пожал плечами. Он считал себя человеком аккуратным и точным, но предпочитал сам распоряжаться своим временем. И чтобы какой-то Кириа… Но сейчас не до личных обид и амбиций.

— Начнем, господа, — сказал Жваниа и первым вышел на балкон. За ним последовал уполномоченный правительства Аполлон Чичуа, потом представитель уездной общины Чхетиа, а затем уже по-одному, по старшинству — все остальные. Последним вышел Миха Кириа. Неохотно вышел. Ох, если можно было бы не выходить.

Кое-кто на площади зааплодировал, правда, негромко и не спеша. Зато Джаба Кобахиа и его дружки захлопали оглушительно, подняв над головой — чтобы все видели — руки и бросая свирепые взгляды на тех, кто не аплодировал.

Евгению Жваниа сразу бросилось в глаза, что народу собралось немного. Плохо, конечно, но могло быть хуже, могли и эти не прийти.

Иродион Чхетиа тоже огорчился, увидев, как мало собралось людей. Но что делать? Ему поручено открыть митинг, и он его откроет. Чхетиа оперся обеими руками о перила балкона и только было раскрыл рот, чтобы начать речь, как увидел, что с главной улицы на площадь выезжает на рысях отряд гвардейцев во главе с офицерами Аршба и Гардабхадзе. Лейтенант Аршба подал какую-то команду, и гвардейцы остановили коней.

Капитан Глонти усмехнулся и подмигнул председателю уездной общины, что могло означать только одно: "Вот теперь начинайте, я разрешаю!" Чхетиа всего передернуло: "Ну и наглец этот капитан!"

— Товарищи, господа, братья, от имени правления уездной общины объявляю митинг открытым. На нашу свободную страну напали красные орды. Наш свободный народ в дни роковых испытаний всегда был един. В едином строю боролись против поработителей и стар и млад, мужчины и женщины, старики и даже дети. В едином строю плечом к плечу боролись с врагами крестьянин и владетель, помещик и купец. И сейчас, в этот роковой час, — мы вместе. Вместе все наши партии: социал-демократы, социал-федералисты, национал-демократы, эсеры…

— Ух ты, сколько их, сукиных детей! — шепнул Закро Броладзе Джамбулату Бестаеву. — Как это одна большевистская партия справится со столькими?

— Справится. Джамбулат знает — справится, — сказал Бестаев, расплываясь в улыбке.

— Господа, товарищи, я предоставляю слово члену учредительного собрания. Прошу вас, господин Жваниа, — сказал Чхетиа и отступил назад.

Евгений Жваниа подошел к перилам. Послышались хлопки. И опять редкие. Свирепые взгляды Джабы Кобахиа и его дружков никого не испугали.

Член учредительного собрания снял шапку и вкрадчиво начал:

— Господа! Война не объявлена, но она уже началась! Вы знаете, что мы, социал-демократы, поборники мира. Мы всегда стремились к миру, но непримиримый враг трудящегося народа — большевистская Россия — коварно напала на нас. Мы защищаем свое отечество. Сейчас мы все — каждый из нас в отдельности и все вместе — должны отказаться от личных и партийных интересов и все, все отдать фронту. Защита родины, несомненно, потребует от нас больших жертв. И каждый из нас, не задумываясь, должен принести свою жертву на алтарь отечества: кто имуществом, кто трудом, кто кровью. И победа будет за нами. Я хочу вас заверить, друзья, мы ни разу не забывали, что наша партия — социалистическая партия, что ее цель — осуществление социализма, установление социалистического строя.

Джаба Кобахиа и Антимоз Гетиа переглянулись.

— Ты гляди, какая у них цель, — сказал Джаба.

— Гляжу, — хохотнул Антимоз.

— Вместе с тем наша партия не забывает, что она демократическая партия, что социализма мы достигнем лишь путем демократии, волей большинства народа. Для утверждения власти пролетарского труда мы уже заложили фундамент. Наш народ сейчас на небывалом подъеме — радуется деревня, радуется город, и в это время…

— Радуется! Как бы не так! — пробормотал крестьянин в башлыке.

Джаба Кобахиа опять резко повернулся к нему. Пьяный, а он всегда был на взводе, Джаба мгновенно хватался за кинжал или револьвер, если ему не нравилось чье-либо слово. А сейчас Джаба был не просто под хмелем, он "занимался политикой", он "стоял на страже".

— Заткнись, паршивец! — прошептал Джаба и схватился за револьвер. — Еще одно слово, и я вышибу из тебя мерзкий дух.

— Таких паршивцев здесь много, Джаба, — сказал купец Антимоз Дгебиа, — из всех дух не вышибешь.

— Да, расплодилось, развелось их, проклятых… тьма-тьмущая…

— Этот, в башлыке, Парна Кварацхелиа из Кахати, — прошептал на ухо Джабе полевой сторож Павле.

— Это все демократия виновата, — сказал Антимоз Гетиа, — та самая демократия, за которую агитирует господин Жваниа.

— Уже больше года, как по соседству с Грузией установлена Советская власть, — продолжал член учредительного собрания. — Наш народ, имевший до этого весьма смутное представление о России, получил возможность поближе познакомиться с устройством ее, так называемой Советской власти. Она нигде не утверждается по воле народа, эта власть, ее устанавливают только и только силой…

Парна Кварацхелиа хотел было крикнуть только одно слово: "Вранье", но, увидев, что рука Джабы Кобахиа еще лежит на кобуре, усмехнулся и подумал: "Ничего… пока помолчу".

— Эта орда не раз подступала к границам Грузии, но ее отбрасывали доблестные бойцы нашей славной армии и гвардейцы, которых мы так горячо любим.

И тут Парна не стерпел. Он, правда, покосился на револьвер Кобахиа, но решил: "Не выстрелит, не посмеет…" и крикнул:

— Мы ее любим, а она по нас из пушек стреляет.

— Передача земель в руки крестьян в соответствии с установлением, — повысив голос, продолжал Евгений Жваниа, — привлекла и сердца и души наших крестьян…

Учитель слушал Жваниа с изумлением: "Какая передача земли… когда ее передавали?" Миха Кириа, услышав эти слова Жваниа, только усмехнулся. А Аполлон Чичуа готов был аплодировать члену учредительного собрания.

— Никогда еще грузинский крестьянин не расправлял так плечи, как теперь. Никогда в его руках не скоплялась такая большая часть национального достояния, как сейчас. Это произошло благодаря независимости Грузии, благодаря демократии. Сегодня наша Грузия…

Члену учредительного собрания так и не удалось закончить эту фразу — на дороге показалась и направилась к площади траурная процессия.

Впереди с горящими свечами и венками шли школьники: Гванджи Букиа, Гудза Джгереная, Утуиа Тодуа, Куча Кучаа и их одноклассники. Гроб Юрия Орлова несли четверо рослых молодых крестьян. По сторонам гроба шли Варден Букиа, Тариэл Карда, Шамше Акбардиа, Беглар, Джвебе, Зосиме, Кочоиа, паромщик Бахва и провизор Эстате Начкебиа. Сразу за гробом шли женщины в черном и среди них Мака, Инда, ее мать, а за ними Гудуиа Эсванджиа. Отвыкший от людей лесной отшельник шел один и, словно прокаженный, старался никого не касаться. В руках у него была толстая и тяжелая, словно налитая свинцом, дубина.

По обочинам дороги с обеих сторон шли в затылок друг другу мужчины в бурках. Они как бы охраняли процессию. Это были члены большевистских ячеек деревень, входящих в волость. Бурки они накинули для того, чтобы скрыть оружие.

Никто не плакал — ни женщины, ни мужчины, и тем более потрясающей была эта похоронная процессия. Медленно, как равнинная река, тек нескончаемый поток в черном.

— Это невозможно! — взвизгнул Евгений Жваниа и обернулся к Миха Кириа и Вахтангу Глонти. — Ведь хоронить гвардейца должны были завтра.

— Нас обманули, — сказал Миха Кириа, а капитан вообще не знал, что сказать члену учредительного собрания. Он и сам был ошеломлен случившимся.

— Процессия идет сюда. Уверяю вас, господа, что она заранее подготовлена большевиками, — сказал Калистрат Кварцхава и сильно, сильнее чем обычно, ударил по краге тростью с набалдашником в виде головы бульдога. — Это не просто похоронная процессия, господа! Это демонстрация!

— Демонстрация! — взволновался Аполлон Чичуа.

— куда же глядит наша гвардия?

— Капитан, остановите их! — приказал член учредительного собрания.

— Это невозможно. Взгляните на процессию, извините. на демонстрацию. Ей не видно конца. И вон видите тех людей в бурках? Так у каждого из них под буркой карабин.

— Это вы должны были знать заранее, капитан, — сказал Аполлон Чичуа.

— Большевики, к сожалению, не поставили нас в известность, — огрызнулся Глонти.

— Испугались? — насмешливо спросил капитана Чичуа.

— Мы нет, господин Чичуа! А за других — не отвечаю, — с усмешкой ответил капитан.

Собравшийся на площади народ и гвардейцы пристально вглядывались в процессию — все молчали, и слышен был топот многих сотен ног.

— Юрий, парень, моей собственной рукой убил ты меня, — горестно прошептал Джамбулат Бестаев.

— Глядите, на что стал похож Джвебе, — сказал Ричард Болдуин.

— Я удивляюсь, что он еще держится на ногах, — сказал Закро Броладзе.

С балкона на процессию глядели со страхом и напряженным ожиданием. Сейчас она шла, развернувшись, как черная волна.

Толпа на площади раздалась, пропуская процессию.

— Надо было упредить этот удар большевиков! Упредить! — шепнул уполномоченный правительства Чи-чуа члену учредительного собрания.

Член учредительного собрания не ответил.

На балконе все стояли молча. И все, кроме учителя, капитана и председателя волостной общины, были смертельно бледны.

Дети со свечами и венками вошли в тесный коридор, образованный стоящей на площади толпой. Когда проносили гроб, люди обнажили головы.

Крестьянин из Кахати — Парна Кварацхелиа стал рядом с Джабой Кобахиа и вызывающе оглядел его. Джаба снял руку с револьвера.

Обнажили головы и те, кто стоял на балконе. Только Сардион Анджапариа, капитан Глонти и начальник военного ведомства Варлам Хурциа не сделали этого.

Беглар Букиа и Шамше Акбардиа уверенно поднялись на балкон, остановились у перил, как раз там, где стояли Аполлон Чичуа и Евгений Жваниа, и знаками показали им: "Отойдите!" Член учредительного собрания и уполномоченный правительства заколебались, посмотрели на капитана, но тот уклонился от их взгляда, и тогда они молча уступили место Беглару и Шамше. Те протянули руки и восемь человек снизу подняли к ним гроб. Беглар и Шамше поставили гроб на перила. Поддерживая гроб, Беглар стал в головах, а Шамше — в ногах.

Капитан Глонти посмотрел на застывшее лицо Юрия и, чтобы подавить вздох, прикусил губу. Капитан Глонти — солдат и, как сам себя уверяет, превыше всего ценит в людях солдатскую доблесть. А солдат Юрий Орлов проявил высшую доблесть, выше которой нет, — он грудью своей прикрыл товарища, он жизнь свою отдал за друга. И капитан Глонти мысленно попрощался со своим бойцом: "Прощай, Орлов, прощай, храбрец! Ты умер честной солдатской смертью, и я тебе могу только позавидовать, Юрий".

На балкон поднялись Варден, Тариэл Карда, Элиз-бар Кварацхелиа, Манча Заркуа и несколько человек в бурках. Они стали позади Вардена и Тариэла.

Член учредительного собрания кивком головы поздоровался с Варденом. Жваниа сразу же сообразил, что это и есть тот самый большевистский комиссар, которого он приказал выпустить.

— Продолжайте вашу речь, господин Жваниа, — сказал Варден. — Не то вам придется долго ждать.

Евгений Жваниа подошел к гробу.

— Сестры и братья, — начал он, придав своему голосу скорбные ноты, — перед вами лежит совсем молодой русский юноша. Он не был большевиком, напротив, он пришел к нам, чтобы сражаться с большевиками. Вся жизнь была впереди у этого славного русского парня, но злая рука остановила его сердце…

— Теперь для него все кончилось, его нет, и он не может мстить, — крикнул из толпы Парна Кварацхелиа.

— Нет, друг мой, вы ошибаетесь, — возразил Парне Евгений Жваниа. — Вы говорите сейчас о мести. Месть разорила деревню, а добро ее построило. Сегодня нам не до мести. Мы должны отдать все свои силы защите нашей свободы, нашего бирюзового неба… нашей изумрудной земли…

— Ну, и защищайте вашу свободу и ваши земли, — выкрикнул из толпы человек в бурке. — Изумрудная земля не принадлежит нам. Что защищать безземельному крестьянину? У нас нет ничего, кроме души.

Уполномоченный правительства подошел к перилам и стал рядом с Евгением Жваниа.

— Разрешите мне сказать несколько слов по поводу этой реплики, — попросил он Жваниа и, не ожидая его согласия, обратился к народу:

— Вы сказали, безземельные крестьяне. Как вы можете говорить такое? Господин Жваниа только что информировал вас о том, что земли переданы в руки крестьян. Я, как член правительства, подтверждаю это. Ну, а что касается моей земли и земли моих братьев, то она давно у вас. Вы уже давно ее пашете.

Беглара Букиа возмутила эта наглая ложь Чичуа.

— Ее пашут снаряды из ваших пушек, господин Чичуа, — громко, чтобы слышал весь народ на площади, крикнул Беглар.

— Я вас не понимаю, — растерялся Чичуа.

— Врешь, помещик! — закричали Коршиа, Джгереная, Эсебуа, — нас гвардейцы согнали с твоей земли.

Заявление Чичуа удивило члена учредительного собрания. На какое-то мгновенье он смешался, затем, как ни в чем не бывало, продолжал свою речь:

— Мы защищаем свободу, сестры и братья. Мы защищаем демократию, — прокричал он, а про себя подумал: "Ну и идиот этот Чичуа. Зачем только его сюда прислали". — Мы защищаем наш трехцветный флаг, защищаем землю, которая с сегодняшнего дня и вправду станет вашей.

Гудуиа Эсванджиа стоял чуть в стороне от толпы и, подавшись вперед, слушал Евгения Жваниа. Темно-коричневое лицо лесного отшельника от непомерного возбуждения еще больше потемнело и покрылось крупными каплями пота. Эсванджиа с отвращением и гневом глядел на Евгения Жваниа и с трудом удерживался от желания обругать этого всенародно лгущего болтуна. И, наконец, потеряв терпение, все же дал волю сдерживаемой на протяжении многих лет ненависти.

— Кого ты обманываешь, сукин сын?! — крикнул он Евгению Жваниа.

Народ зашумел, и все разом обернулись к Эсванджиа. Некоторые не узнали его, а те, кто узнал, — поразились: "Господи, как изменился человек!"

— Эй, Гудуиа Эсванджиа! Что с тобой сделала жизнь?

Посмотрите, люди, да это же настоящий очокочи!

— Забытый смертью Гудуиа!

— Гудуиа!

— Вчера ты стрелял в народ из пушки, — кричал Гудуиа, — а сегодня подлизываешься к нему. Мне лично хватит земли на могилу. Гудуиа Эсванджиа уже не нужна земля. Но — земля будет народной! Она будет принадлежать Букиа, Коршиа, Эсебуа, Филипиа, Джгереная! А не веришь, так я сейчас вколочу тебе это в дурную башку, — Гудуиа, подняв свою дубину, бросился к балкону. Его с трудом удержали два крестьянина. — Убью, перегрызу горло! — кричал разъярившийся Гудуиа. — Задушу подлеца!

— Мы боремся за жизнь, а не за смерть, — сказал Жваниа. Было похоже, что угрозы лесного отшельника не очень испугали его.

— Кого ты собираешься убить, Гудуиа? — крикнул Джаба Кобахиа. — Большевики отнимут всю нашу землю. И даже для могилы они тебе клочка не оставят. Они врут, что дадут землю крестьянам, не верьте им, люди! Земля при большевиках будет государственной.

— А государство чье будет? — спросил Парна Кварацхелиа.

— Как чье? Большевистское! — отвечал Джаба Кобахиа.

— А сейчас оно чье?

— Народное.

— А правит кто им?

— Избранники народа, — не утерпев, вмешался в спор член правительства Аполлон Чичуа.

— А когда я тебя выбирал? — спросил его снизу Парна Кварацхелиа.

— Большевики меня, слава богу, не выбирали, меня выбрал народ, — стараясь не уронить своего достоинства, спокойно, с самоуверенной улыбкой отвечал крестьянину Чичуа.

— Мы, социал-демократы, не проповедуем мести, мы не сеем смерть и не проливаем кровь, — сказал Жваниа, бросив недовольный взгляд на так некстати вступившего в спор Чичуа.

— Без крови враг ничего не уступит, — выкрикнул свое излюбленное изречение Зосиме Коршиа.

— Кровь проливают только большевики. Вот они уж действительно никак не насытятся кровью, — сказал Жваниа.

— Клевета это, господин Жваниа, — остановил его Варден. — И вы сами знаете, что это клевета. А вот вы, меньшевики, — хотите кровопролития. Разве не потому вы призываете народ в поход против большевиков?

— Против захватчиков! — сказал Жваниа.

— Надоела нам ваша демагогия, — оборвал его Тариэл Карда.

Жваниа медленно повернулся к Тариэлу и, с трудом сдерживая себя, сказал:

— Я вас не приглашал слушать меня… я говорю с народом.

— Народ давно вас не слушает, — усмехнулся Тариэл Карда.

— Это вас, большевиков, не хочет слушать народ, — возразил Жваниа.

— А мы сейчас увидим, кого слушает народ, — сказал Карда.

— Вы мне угрожаете? — вспыхнул Жваниа.

— Не Тариэл Карда вам угрожает, а народ, — сказал Варден.

— Вы слышите, что он говорит, люди? — перегнувшись через перила, крикнул Жваниа. — Оказывается, грузинский народ угрожает своему родному правительству. Вот до чего доболтался этот большевистский комиссар.

— Правду говорит комиссар, чего там, — Элизбар Кварацхелиа хотел выйти вперед, но его удержал Манча Заркуа.

— Пусти, Манча, тошнит меня от господских речей, — сказал Элизбар своему другу Кварацхелиа.

В толпе зашумели, послышались возгласы:

— Хватит! Не хотим больше слушать меньшевиков!

— Не верим им!

— Пусть убираются ко всем чертям!

Жваниа резко повернулся к Тариэлу Карда:

— Очень сожалею, что мы выпустили вас из тюрьмы, товарищ Карда.

— Так бы вы нас и выпустили, — рассмеялся Карда, — это народ заставил ваше правительство выпустить из тюрем большевиков, и, кроме того, я уже давно не ваш товарищ, господин Жваниа.

— Извините, ошибся, — пожал плечами Жваниа. — Это я еще по старой привычке назвал вас так. Боже спаси — теперь мы, конечно, не товарищи, мы враги.

— Долой меньшевистское правительство! — крикнули из толпы.

— Да здравствует социалистическая Грузия!

— Мы против того, чтобы один класс господствовал над другим, — продолжал Евгений Жваниа. — Равноправие всех честных людей — вот что такое истинная демократия.

— В чем же равноправны мы с Чичуа? В чем? — спросил Зосиме Коршиа.

— Пустите, я ему задам, этому вралю, — опять сорвался с места Гудуиа Эсванджиа, но его снова удержали.

— Вы будете равноправны, уважаемые, будете! — сказал Жваниа. — Мы сделаем так, чтобы и у вас и у Чичуа было столько земли, сколько вы сможете обрабатывать…

— Никто не видел земли, обработанной Чичуа.

— Со времен Адама набивают они себе желудок тем, что добыто чужим трудом.

— Скоро и у них желудки высохнут от голода.

— От имени партии обещаю, что земля будет ваша, народ!

— Вы уже много раз это обещали, — сказал Зосиме.

— Это правильно, мы пока не все свои обещания выполнили, — Евгений Жваниа видел, что большинство людей на площади уже не слушает его. Он был на грани отчаяния — "все пропало, все пропало", но приказал себе — не сдаваться, ни в коем случае не сдаваться. — И я от имени партии откровенно заявляю вам — да, мы затянули окончательное решение вопроса о земле. И да будет вам известно, что лично я не одобрял и не одобряю эту затяжку… Вы сделали то, что должны были сделать мы, вы силой поделили землю, которую и без того Чичуа собирался отдать вам.

— Знаем, как он собирался…

— А когда ваше правительство оставило ему всю землю, почему он тогда не отказался? — сказал Манча Заркуа.

— Чичуа не давали нам никакой земли.

— Они не согласились и на треть урожая.

— Нет, теперь нас уже не обманут, — разом закричали Иванэ, Нестор, Зосиме.

Уполномоченный правительства Аполлон Чичуа отошел в глубь балкона. Эти смутьяны могут и зашибить.

— Я повторяю, я уже в который раз повторяю: наша ошибка и, если хотите, вина в том, что мы не сочли земельный вопрос первостепенным, — сказал Жваниа. — И вот… до сегодняшнего дня не удосужились заняться им вплотную.

— Зато теперь мы удосужились, — сказал Элизбар Кварацхелиа.

Член учредительного собрания закашлялся, чтобы выиграть время для обдумывания ответа, но ничего не придумал и предпочел сделать вид, что просто не слышал этих слов.

— Сегодня мы должны думать не о том, как бы набить себе желудок… — сказал Жваниа.

— Об этом не думает только сытый, — сказал стоявший у гроба Шамше Акбардиа.

Евгений Жваниа и на это решил не отвечать.

— Сегодня каждый человек, любящий родину и свободу, должен противостоять врагу, который без объявления войны выступил против нас, — Жваниа прокашлялся, прочищая горло. — Эти варвары уже задушили Армению и Азербайджан и теперь хотят поработить нашу Грузию, но это им не удастся. Грузия сегодня сильна, как никогда. Сегодня восток и запад Грузии едины: народ грузинский сплотился духовно. Отныне начинается наша новая история. Это будет история нашего национального обновления и свободы. И потому мы провозглашаем — независимость или смерть.

— Да, господин Жваниа, что верно, то верно — с сегодняшнего дня начинается новая история Грузии, — сказал Варден. — Но историю эту напишет не меньшевистская власть, а наше правительство.

— Какое ваше правительство? — крикнул Джаба Кобахиа.

— Большевистское правительство Грузии.

— Кто испек такое правительство? — завопил Антимоз Дгебиа.

Жваниа не дал Вардену ответить.

— В Шулаверах собралась кучка грузинских большевиков, — бросил он в толпу. — Эти изменники называют себя правительством Грузии. Слышите, друзья, изменники называют себя нашим правительством. Только большевики способны на такое кощунство! Но грузинский народ и слушать не хочет об этом самозванном правительстве… учредительное собрание — высший орган нашей республики — единогласно объявило этих молодчиков врагами грузинского народа, — продолжал Жваниа. — У них будет отобрано все имущество, если только оно есть у этих бродяг. Постановлением учредительного собрания они объявлены вне закона.

— Учредительное собрание, которое вы изволили назвать высшим органом республики, уже потеряло свои права, господин Жваниа, — сказал Варден Букиа.

— Это говорите вы, большевики, стремясь подорвать демократическую Грузию. Вы объявляете ее правительство свергнутым, вы утверждаете, что, мол, взошло над Грузией солнце пролетарской революции, вы распространяете ложные слухи о том, что началось восстание и что повстанцы идут от города к городу, от деревни к деревне и что они приближаются к Тбилиси, называя его столицей реакции… Слышите, сестры и братья, — эти большевики называют Тбилиси столицей реакции. Но это еще ничего, — ораторствовал член учредительного собрания, — фантазия большевиков не знает границ — они распространяют прокламации о том, будто бы правительственные армии и гвардия складывают оружие и присоединяются к восставшим. Но вы сами видите, какая это неправда! Вот она, ваша верная, отважная гвардия, — воскликнул Жваниа, указывая на гвардейцев. — она защищает вас, служит вам…

Вахтанг Глонти усмехнулся в усы.

Закро Броладзе и Ричард Болдуин переглянулись. — Прекрасно служит — стреляет по нас из пушек. — И топчет лошадьми! — крикнули Евгению Жваниа снизу.

— Не нас, а вас она защищает, — сказал Беглар члену учредительного собрания.

Евгений Жваниа отмахнулся от этих слов. Сейчас, кроме самого себя, он никого слушать не мог и не хотел. И он продолжил свою речь, намереваясь довести ее до конца. Он был довольно опытным оратором, член учредительного собрания Евгений Жваниа.

— Вооружайтесь, рабочие и крестьяне, поднимайтесь и освободитесь раз и навсегда, пишут большевики, а сами они идут в Грузию, чтобы поработить тех же рабочих и крестьян, идут порабощать вас, братья. Идут проливать кровь грузинских рабочих и крестьян…

— Скажи, кого ты хочешь обмануть, дяденька? — насмешливо спросил Жваниа Элизбар Кварацхелиа.

— Большевики не хотят проливать нашу кровь.

— Они не воюют с нами. Они борются с вами, меньшевиками.

— Это не наша война.

— Мы не пойдем на войну.

— Мы не пойдем за вашу армию!

— Это не народная война.

Жваниа почувствовал, как у него перехватывает горло. Отчаяние вновь одолевало его. И он почти умоляюще обратился к народу:

— Братья и сестры, дети и отцы, нашей святой свободе угрожают красные. Опомнитесь! Грузию хотят убить.

— Нет, господин Жваниа, — не выдержал Варден. — Свободе Грузии никто не угрожает. Мы угрожаем меньшевистской "свободе". Гроб с этим погибшим солдатом мы принесли сюда для того, чтобы еще раз показать народу, что вы из себя представляете, что означают ваши "свобода" и "демократия". Ведь еще в прошлом году председатель вашего правительства Ной Жорданиа в своем "программном" докладе заявил: "Некоторое время тому назад мы говорили, что в экономическом отношении мы быстрыми шагами идем к катастрофе… Теперь каждый из нас во всей остроте испытывает на себе горькую действительность. Мы уже дошли до катастрофы". Ваш председатель еще год тому назад понял, что меньшевистская власть дошла до катастрофы, а вы и сейчас этого не понимаете.

— Российский шпион! Вот кто ты! — замахнулся на Вардена тростью Калистрат Кварцхава.

— Долой изменника родины! — крикнул Джаба Кобахиа.

— Лишить его слова!

— Стащите его с балкона! — рявкнул, разинув свой огромный рот, Антимоз Дгебиа.

— Сиордиа! — позвал Вахтанг Глонти. Бровь его подскочила и прыгнула под папаху. Капитан еще не знал, что его верного Сиордиа уже нет в живых.

— Я лишаю вас слова. Я не предоставлял вам слова, — сказал Вардену председатель правления уездной общины Чхетиа. — И прошу вас, уходите с балкона.

— Да, уходите, пока вас не удалили силой, — пригрозил капитан. — Сиордиа!

В толпе заволновались.

— Продолжай, Варден!

— Не мешайте Вардену Букиа!

— Пусть Варден скажет!

— Пусть скажет! — загремел народ.

— Чего вы лицемерите, Жваниа, — продолжал Варден. — Вы ведь прекрасно знаете, что настал ваш последний день. Напомню слова того же Жорданиа — уверенность в приходе большевиков абсолютна во всех слоях народа. И вот мы пришли. Вот и народ. Откройте глаза. Жваниа, вы свои очки все время держите в руках, наденьте их и посмотрите на народ.

— Братья и сестры, отцы и дети, — Жваниа напряг голос, — в первую очередь мы представляем слово тому, кто записан, — Жваниа быстро вытащил из кармана список и объявил: — Слово предоставляется учителю Шалве Кордзахиа.

Народ сразу приумолк. Теперь все взоры были устремлены на Шалву.

— Да, да, пусть говорит учитель.

— Послушаем Шалву.

— Учитель скажет нам правду.

— Говори, учитель, — потребовал народ.

Только товарищи в черных бурках стояли молча. Молчал и Беглар и, как тогда, в поле, упрямо глядел на учителя.

Смотрели на учителя и Тариэл Карда, Шамше Акбардиа, Зосиме Коршиа, Джвебе Букиа.

Смотрели гвардейцы.

Смотрели все, кто стоял на балконе.

Смотрели вскарабкавшиеся на деревья школьники.

Смотрели Мака, Цабу, Инда, Эсма, Татикиа и другие женщины, прижимающие к груди младенцев и держащие за руки малышей.

Смотрел на учителя весь народ.

С тревогой и надеждой смотрел на Шалву член учредительного собрания.

Поощрительно смотрели на Шалву председатель правления уездной общины Иродион Чхетиа, уполномоченный правительства Аполлон Чичуа и капитан Вахтанг Глонти. Только председатель волостной общины Кириа так и не посмотрел на учителя — он курил свою папиросу и пускал вверх маленькие, красивые колечки дыма.

Учитель подошел к гробу Юрия Орлова.

— Говори, Шалва! — сказал Тариэл Карда.

— Скажи нам правду, Шалва! — попросил провизор Эстате Начкебиа.

— Говори, учитель, мы ждем твоего слова.

Варден не отрывал глаз от учителя.

Шалва перегнулся через перила и оглядел всю площадь. На ней стояли те, кому учитель сельской школы Шалва Кордзахиа посвятил всю свою жизнь. На площади стоял народ. Родной народ. И он ждал слова учителя. Правдивого слова. Шалва снял пальто и передал его Беглару Букиа.

— Нет, люди, Варден Букиа не шпион, — сказал Шалва. — Варден любит свою страну так же, как вы, как я, Варден Букиа привез нам Декрет о земле. В нем написано, что земля ваша, народная. Он привез вам ленинские "Ответы на вопросы крестьян".

— Ленин пусть отвечает своим русским крестьянам, — в первый раз нарушил свое молчание председатель волостного правления Миха Кириа.

Учитель быстро повернулся к Кириа.

— Господин Кириа, этот ответ Ленина — ответ на боли всех крестьян.

— Скажи нам, Шалва, что пишет нам, крестьянам, этот благословенный человек, — попросил учителя Зосиме Коршиа.

— Ленин пишет вам: берите на местах власть…

Шалва почувствовал, что кто-то глядит на него, и, чуть повернув голову, встретился с глазами Беглара. Взгляд у Беглара был такой же, как и тогда на заречном поле, такой же строгий и непримиримый, и все же что-то изменилось в этих глазах. Теплее они вроде стали. И что удивительнее всего — впервые за последнее время Беглар улыбнулся учителю.

— Я был против захвата земли, — сказал учитель. — Я ошибался… и счастлив, что, наконец, понял свою ошибку… Ленин пишет вам — силой отнимайте землю у помещиков.

Кочоиа торжествующе посмотрел на Зосиме.

— Я же говорил, дед Зосиме, что учитель Шалва Кордзахиа скажет именно то, что хочет народ. Помнишь, я говорил тебе, что Ленин заботится о всех бедных людях.

— Говорил, говорил, сынок.

— Ленин пишет, что помещичья земля — это ваша земля, а плодами вашего труда пользуются другие… отбирайте у помещиков землю, распределяйте ее по закону и правилам. — Шалва снова посмотрел на Беглара, и тот одобрительно кивнул головой. — Декрет, о котором говорю, — ленинский декрет. Ленин за нас, люди! И посланная им армия за нас. Эта армия состоит из рабочих и крестьян России, из тех, кто безвозмездно получил землю и свободу… Получил сто пятьдесят миллионов десятин земли…

Желтый луч скользнул по склону горы, пробежал по могилам. И сразу стали сгущаться сумерки.

Люди в бурках выровняли могильный холмик и, отбросив лопаты, выпрямились.

Молча, с опущенными головами, стояли у могилы Юрия Орлова Тариэл Карда, Беглар Букиа, Шамше Акбардиа, Зосиме Коршиа, Кочоиа Коршиа, паромщик Бахва, Джвебе Букиа, Закро Броладзе, Ричард Болдуин, Джамбулат Бестаев и немой гвардеец. Стояли здесь, сплотившись в тесную группу, люди в бурках и среди них Варден Букиа. Он тоже был в бурке, прикрывшей карабин и подсумки с патронами.

Наступила ночь.

Варден один шел по главной улице. Деревня уже спала. Ни шороха. Даже собаки, и те не лаяли. Странно притих и духан Харитона Харебава. Всегда тут шумно, день и ночь стоят у духана коляски, дилижансы и арбы, день и ночь толпится в духане проезжий народ, а местные крестьяне нередко забредают сюда в сумерки и засиживаются, попивая вино, допоздна. Есть в духане общая комната для всех и задняя, так называемый-"кабинет", для избранных. В "кабинете" обычно кутили Джаба Кобахиа, Антимоз Дгебиа, Спиридон Апакиа, Сопром Кедиа и другие их собутыльники. Когда появлялась эта компания, все другие поспешно уходили из духана, зная, что молодчики эти, перепившись, обязательно пустят в ход кинжалы или затеют перестрелку. Засев в духане Харебава, шайка Джаба Кобахиа никому не давала прохода. Идет кто-нибудь по дороге — они насильно затаскивали его в духан и насильно заставляли осушить двухлитровый рог Харитона Харебава. Если человек отказывался от такого "угощения", к его груди приставляли револьвер. Чаще других это делал Джаба, которого за подобные выходки крестьяне уже давно называли Джабой-полоумным. Была у этого полоумного Джабы и еще одна излюбленная шутка. На голову жертвы ставили бутылку или стакан, и пьяный Джаба, хвастаясь, что поразит эту мишень с одного выстрела, взводил курок. Нетрудно представить себе, в какое состояние приходили жертвы таких "шуток". Одни теряли сознание, другие разражались руганью, но только смешили этим Джабу и его собутыльников.

Забавлялись собутыльники и тем, что выпрягали лошадей из дилижансов и фаэтонов, сажали на них верхом пассажиров, а затем наливали лошадям под хвост водку. А водка у Харитона Харебава была крепчайшая — чистый спирт. Обезумевшие лошади срывались с места и, не разбирая дороги, неслись прочь от своих мучителей, натыкаясь при этом на плетни и деревья.

Сколько людей и лошадей покалечили пьяные таким образом.

Когда затевались подобные "забавы", Харитон Харебава выходил на балкон и невозмутимо смотрел на все это. Сам Харитон не боялся ни шальной пули, со свистом пролетающей у самого уха, ни острых кинжалов расходившихся пьянчуг. Спокойно дождавшись, когда кончится все это, духанщик сдирал с них за израсходованное вино и водку втридорога. Проверять его счета никто не осмеливался. Харитон Харебава силой и свирепостью не уступал никому из собутыльников Джабы-полоумного. "Он давно уже продался дьяволу", — говорили о духанщике. Сам Джаба до смерти боялся его.

Варден никогда не видел духан Харитона Харебава таким притихшим. Обычно после сельских или волостных сходок Джаба с дружками приходил сюда пировать. "Перепугались, почуяли, что наступают для них последние деньки", — усмехаясь, подумал Варден.

Миновав духан, Варден вошел в проулок. И тотчас ему навстречу быстрым шагом пошла женщина. И Варден тоже ускорил шаг. Эка! — понял Варден. Эка! Уже четыре дня Варден в деревне, а они еще не виделись.

— Эка, ты?

— Как ты узнал меня, Варден? — спросила Эка, совсем не изменившимся, прежним своим звонким голосом.

— Десять лет я не видел тебя, Эка, а у тебя все тот же голос…

— Ты не забыл меня, Варден?

— Нет, Эка.

"Оказывается, молодость не совсем исчезает", — подумалось Вардену.

— Ты вспоминал меня, Варден?

— Вспоминал, Эка.

— Помнил и ни одного письма не прислал.

— Ты не вышла замуж, Эка?

— И тебе не стыдно, Варден?

— Прости меня, Эка! Десять лет не десять дней.

— Да, не десять дней, Варден. Слава богу, что ты вернулся, Варден.

— Ты ждала меня, Эка?

— Ждала, Варден. Если бы ты знал, как я ждала тебя, Варден.

— Подними голову, погляди на меня, и я на тебя погляжу, Эка.

— Как ты исхудал, Варден.

— Это не страшно, Эка.

— Все десять лет ты был на фронте, Варден?

— Где я только не был, Эка.

— Слава богу, что ты вернулся невредимым, Варден.

— В каких только переделках я не был, Эка.

— Слава богу, что ты вернулся невредимым, Варден.

— Всякое бывало, Эка… Иной раз не верится даже, что я вот живой и невредимый… Просто не верится, Эка.

— И все же ты помнил меня?

— Всегда помнил, Эка.

— И ни одного письма мне не прислал, Варден?

— Я всегда помнил о тебе, Эка… Почему ты не пришла на похороны, Эка?

— Я дома плакала, Варден.

— Над кем, Эка?

— Над собой, Варден.

— Зачем тебе было плакать, Эка?

— Я думала, что ты забыл меня, и потому не приходишь.

— У меня не было времени, Эка.

— Целых десять лет у тебя не было времени, Варден.

— Поверь, я в эти дни не нашел свободной минуты, чтобы вырваться к тебе.

— Для меня не нашел, а для русского нашел.

— Тот мальчик не мог ждать, Эка.

— Верно, он не мог ждать, Варден. Бедный мальчик… Где настигла его смерть…

— Поразительна судьба человека, Эка.

— У этого мальчика была злая судьба, Варден.

— Значит, ты ждала меня, Эка.

— Кроме Маки и меня, никто уже не верил, что ты вернешься, Варден.

— Удивительна судьба человека, Эка.

— Здесь нас увидят, Варден.

— Пусть видят, Эка.

— Ну, что ты, Варден. Разве можно?

— Ты помнишь лес Чичуа, Эка?

— Могу ли я забыть его, Варден.

— А тот дубняк помнишь, Эка?

— Каждое дерево помню, Варден.

— Помнишь, как мы там прятались друг от друга, Эка?

— Я помню, как мы искали друг друга в лесу, Варден.

— И ты всегда первой находила меня, Эка.

— Как беспечно смеялись мы тогда, Варден.

— Ты чудесно смеялась тогда, Эка.

— А сколько я потом плакала, Варден.

— Теперь ты не будешь плакать, Эка.

— Я много раз ходила потом в наш дубняк, Варден. Я много раз сидела под нашим дубом, Варден. Сидела, потом вскакивала и пряталась от тебя… но ты не искал меня, милый… ты не мог меня найти, Варден.

— Но ведь меня не было здесь, как же я мог тебя найти, Эка?

— Ты всегда был рядом со мной, Варден.

— Эка!

— Да, ты всегда был рядом со мной, Варден.

— Эка!

— Это правда, что началась война, Варден?

— Началась, Эка.

— И ты снова пойдешь на фронт?

— Сейчас для меня фронт будет здесь, Эка.

— Где это здесь, Варден?

— На моей земле.

— На твоей земле?

— На нашей земле, Эка.

— Я не понимаю, Варден.

— Я десять лет ждал этого дня, Эка.

— Я не понимаю, какого дня, Варден?

— Того дня, когда земля перейдет в руки твоего отца Нестора, моего отца Беглара, в руки Иванэ, Бахвы, Авксентия, Петре, Гаху, Зосиме, всех наших соседей, всех наших крестьян.

— Всех крестьян?

— Да, всех безземельных бедных крестьян.

— Тебя, правда, прислал из России Ленин, Варден?

— Ленин, Эка.

— А кто такой он, твой Ленин, Варден?

— Он человек правды, он заступник рабочих и крестьян, Эка.

— А почему у нас, в Грузии, нет заступников рабочих и крестьян, Варден?

— Потому и началась война, чтобы и у нас были они, Эка.

— Не уезжай на фронт, Варден.

— У меня фронт будет здесь, Эка. И все равно тебе придется еще немного подождать меня. Еще немного подождать, Эка.

— Я еще подожду тебя, Варден.

— Потерпи еще немного, Эка.

— Я буду ждать тебя, милый… Я буду ждать тебя, Варден.

Темно-зеленые блики, падающие от висячей лампы, невесело играли на мрачном, бледном лице Жваниа. Он сидел за столом и думал, думал, пытаясь проникнуть мыслью в завтрашний день. Он ничего не сулил, этот завтрашний день, кроме безграничного отчаяния.

На столе перед Жваниа лежали вперемешку газеты и специальные бюллетени. Черные огромные буквы… Огромные, черные: "Наступление красных на гагринском направлении приостановлено", "Попытка врага приблизиться к нашим передовым позициям на Дарья-ле сорвана", "Наша армия ведет бои южнее Воронцовки и южнее Садахло".

"На нас наступают с запада, с востока, с севера", — с тоской думал член учредительного собрания и не мог оторвать взгляда от газетных заголовков. Каждый из них так и лез ему в глаза, и Жваниа нервно постукивал по столу очками. А огромные, черные буквы будто назло ему все приближались и росли… "Обращение к Интернационалу и к социалистическим партиям", "Немедленно провести мобилизацию всех членов партии, которые могут держать в руках оружие".

— …которые могут держать оружие, — вслух прочитал Евгений Жваниа и оглядел собравшихся в комнате. — Чего же больше! — сказал он упавшим голосом. — Поздно, господа. Все кончено. Грузия потерпела поражение.

— Не Грузия, — неожиданно для всех выкрикнул Еквтиме Каличава и провел по лицу огромным платком-багдади, пытаясь удержать потоки пота, — а ваша партия, ваше правительство потерпело поражение.

Аполлон Чичуа и Иродион Чхетиа лишь молча переглянулись, ничем не выдавая своего волнения и отчаяния. Потупив глаза, сидели и члены правления местной общины, только Калистрат Кварцхава вскочил, как отпущенная пружина, угрожающе потряс тростью с набалдашником в виде головы бульдога и закричал на своего друга:

— Что, что ты сказал? Как ты посмел…

— Садитесь! — жестко приказал член учредительного собрания. — Правду сказал товарищ… — Он забыл имя и фамилию почтмейстера.

— Я Еквтиме Каличава, заведующий почтой, — помог ему сам Еквтиме.

— Помню, помню, товарищ Каличава! А как же! Вот только забыл, к какой партии вы принадлежите?

— К национал-демократической.

Евгений Жваниа поморщился:

— Ну, что же… вы верно изволили сказать, национал-демократ. Да, мы потерпели поражение. Наша партия, наше правительство потерпели поражение, но не Грузия, не нация, не народ… — Жваниа взял со стола газету "Эртоба" и прочитал название одной из заметок… "Погребение в ограде Военного собора героев, погибших при защите Тбилиси", — слышите, товарищи? Я бы написал об этом так: "Погребение нашей социал-демократической партии". Большевики одолели нас, товарищи…

— Нет и нет! — снова крикнул фельдшер. Он не сел, как ему велел Жваниа, а, стегая тростью по крагам, все еще стоял перед своим другом-врагом Еквтиме Каличава. — Это невозможно, чтобы демократия потерпела поражение! — Кварцхава бесцеремонно швырнул трость на стол и схватил газету. — Вот что пишет наш славный вождь, отец нашего народа Ной Жорданиа: "Перед лицом всего мира мы заявляем, что грузинский народ твердо, до последнего вздоха решил бороться с врагом, своей страны", — прочел Калистрат и, подражая ораторскому приему Жваниа, обратился к присутствующим: — Слышите, до последнего вздоха. Читаю дальше: "Наше положение в деле защиты Тбилиси резко изменилось. Натиск врага приостановлен. Враг начал отступать" — вы слышите, враг начал отступать! А вы, господин Жваниа, говорите, что все кончено, — сказал Калистрат с упреком. Ораторствуя, он все время вытягивал и без того длинную шею. Делал он это потому, что носил чересчур высокие и жестко накрахмаленные воротнички, но создавалось впечатление, что Калистрат хочет выскочить из железного воротничка. Попробуй сохрани при этом важный европейский вид! А фельдшер ухитрялся. И сейчас, ораторствуя перед собравшимися в кабинете Кириа людьми, фельдшер держался этаким важным господином. — Я уже однажды сравнивал Тбилиси с Парижем. О, Париж! Я с восторгом вспоминаю проведенные там дни.

Член учредительного собрания нахмурился.

— Париж — город революционеров, — патетически продолжал фельдшер. — Французы самый свободолюбивый народ в мире. Сейчас на помощь нашему народу пришли доблестные моряки французской эскадры. Пушки французских кораблей готовы встретить большевиков сокрушительным огнем. Вот каковы французы, господа! Грузинский и французский народы похожи друг на друга, как две половины яблока. Ной Жорданиа называет Тбилиси Верденом. Но я думаю, что Тбилиси можно смело назвать и Парижем и Верденом. Я волнуюсь, господа, — Кварцхава бросил газету на стол. — Мне трудно говорить. Я лишь прибавлю к словам Жорданиа: Тбилиси — дважды Верден, его невозможно взять, — Кварцхава снова схватил газету. — Вот еще одно сообщение: "Разбитый на подступах к Тбилиси враг отступает, взяты пленные…"

— Сообщение! — горько усмехнулся член учредительного собрания. — Сейчас никакие сообщения подобного рода не помогут нам, товарищ…

Фамилию фельдшера член учредительного собрания тоже позабыл, и снова ему на помощь пришел Еквтиме:

— Это Калистрат Кварцхава, наш фельдшер.

— Врач, — поправил фельдшер, бросив на Еквтиме презрительный взгляд.

— Не обольщайтесь, господин Кварцхава. Если бы красивые слова могли спасти нас, нам хватило бы одного Карло Чхеидзе.

Калистрат Кварцхава обиделся:

— Сегодня вы сами на балконе расточали красивые слова…

— Да, расточал, — подтвердил Жваниа. — К сожалению, расточал… Но что из этого вышло? Неужели вы не заметили моего провала, неужели не почувствовали, какая сила была в нескольких простых словах учителя и этого комиссара Вардена Букиа?

— Вы хотите бросить родину на произвол судьбы?

— Родину у нас никто не отнимает. Но мы потерпели поражение. Мы — это наша партия, наше правительство, а не Грузия, не нация, не народ.

— Разве для нас родина и партия, народ и правительство не одно и то же, господин Жваниа?

— Нет, не одно и то же. Правительства меняются, партия может потерпеть поражение и исчезнуть, но родина и народ останутся.

— Возможно, что это так, — нехотя согласился фельдшер. — Но нам нужно спасать нашу древнюю культуру.

— Культуру у нас тоже никто не отнимает. Культуру отнять нельзя, Кварцхава.

— Мы еще не знаем, что несут нашему народу большевики.

— Вы не знаете, зато народ хорошо это знает, — сказал Евгений Жваниа. — Это подтвердила сегодняшняя демонстрация.

— Эти люди в бурках, эти тупые крестьяне — не народ…

— Как вы смеете? — возмутился член учредительного собрания. — Как вы смеете так говорить о грузинском крестьянине!

Желая как-то помирить Кварцхава и Жваниа, уполномоченный правительства Аполлон Чичуа сказал:

— Большевики, конечно, сбивают народ с правильного пути, но мы должны повлиять на него… переубедить.

— Переубедить? А чем вы его переубедите, господин Чичуа? — спросил Жваниа. — Сегодня вы попытались обмануть народ. Но сейчас народ уже не обманешь. Этот учитель Кордзахиа правильно сказал, что нам надо было браться за ум раньше. Мы горько ошиблись, мы опоздали. Наши солдаты переходят на сторону врага. Только юнкера пока воюют самоотверженно.

— Дела совсем не так уж плохи, как вы рисуете, — возразил Чичуа. Он взял со стола газету. — Вот депеша председателя учредительного собрания Карло Чхеидзе на имя главнокомандующего войсками республики генерала Квинитадзе: "Учредительное собрание горячо приветствует вас и действующих под вашим командованием армию и гвардию, освобождающих в самоотверженной, героической борьбе нашу родину от озверелых орд врага. Блестящая победа грузинской армии над Красной Армией золотыми буквами впишется в историю Грузии, и весть об этой победе будет передаваться будущим поколениям, как сказочная повесть о самоотверженности грузинских воинов", — он отложил газету. — Не огорчайтесь, господин Жваниа, не так силен дождь, как гром. Давайте соберемся с душевными силами и смело заглянем в будущее.

— Хорошо, допустим, заглянули. Ну и что?

— Вспомним наших великих предков.

— Вспомнили уже сегодня на митинге.

— Укрепим в себе веру в победу.

— Допустим, укрепили.

— Поверим, что никакая сила не сможет противостоять нашей силе.

— Такая сила уже противостоит нам.

— Нет силы, которую нельзя было бы преодолеть.

— Это такие же пустые и обветшалые слова, как и те, что говорил господин фельдшер.

— Не фельдшер, а врач, — поправил Кварцхава.

— Это не пустые слова, а незыблемая вера, — стоял на своем Чичуа. — Вера большая сила, господин Жваниа.

— Побеждает сила, а не вера.

Отворилась дверь, и в комнату вошел Джаба Кобахиа. Он, как всегда, был пьян и явно чем-то встревожен. Кобахиа стянул с головы шапку.

— Господа, только что отряд капитана Глонти направился на Гагринский фронт, капитан попросил меня передать, что фронт прорван и враг быстро приближается к Сухуми.

— Это возмутительно… На кого этот капитан оставил нас? — воскликнул Чичуа и почему-то принялся натягивать на руки перчатки.

— Как на кого? На вашу незыблемую веру, господин Чичуа, — сказал Евгений Жваниа.

— Вы, левые социал-демократы, не очень-то отличаетесь от большевиков, — упрекнул его уполномоченный правительства.

— К сожалению, очень отличаемся, — сказал Евгений Жваниа.

— И вы еще сожалеете об этом?

— Поздно жалеть. Есть ошибки, которые не заслуживают сожаления.

— Не отчаивайтесь, господин Жваниа, бог милостив.

— Вы говорите, бог милостив…

— Бог защищает правду и наказывает за ложь и насилие.

— Откуда у вас такие точные сведения, господин Чичуа?!

Уполномоченный правительства обиженно поджал губы и, натянув перчатки, надел шапку.

— Господин Кириа, где мой экипаж, я должен ехать!

— Ваши лошади так изнурены, что их подымет только водка Харитона Харебава, — сказал Джаба Кобахиа, которого в душной комнате стал одолевать хмель.

— Что вы сказали?!

— Вы никогда не слышали о водке Харитона Харебава?

— О водке?! — изумился уполномоченный правительства. — Как вы смеете говорить сейчас о такой чепухе?

— Как смею? А вот так, — вино вдруг ударило в голову Кобахиа, и он, недолго думая, вытащил из кобуры револьвер.

Все растерялись, поняв, что Джаба может перестрелять сейчас всех в этой комнате и никто ему не помешает. Но тут, к всеобщему удивлению, тощий и легкий фельдшер, подняв свою толстую трость с набалдашником в виде головы бульдога, изо всей силы ударил ею по огромной, плешивой голове Джабы Кобахиа. Верзила закачался и медленно опустился на пол. Некоторое время он сидел на полу, покачивался и все еще не выпускал револьвера. Казалось, вот-вот он спустит курок. Испуганные господа не отрывали от него глаз и боялись пошевельнуться. Фельдшер снова замахнулся тростью, но Еквтиме перехватил его руку:

— Уже не нужно, Калистрат… Разве не видишь, кончился Джаба?!

Не успел он это договорить, как Джаба Кобахиа, уронив револьвер, повалился на бок. Фельдшер подошел к Джабе, взял револьвер и, положив себе в карман, окинул всех присутствующих торжествующим взглядом.

— Ну, теперь отдохнут лошади наших извозчиков, — сказал Миха Кириа. — Отдохнут, бедные, от жгучей водки Харитона Харебава.

— Опять Харитон Харебава, опять водка! Ничего не понимаю! — возмутился Чичуа.

— Замучил он лошадей, господин Чичуа.

— Лошадей? — завопил уполномоченный правительства.

— Ну, да, лошадей, он им, несчастным, наливал под хвост крепкую, как огонь, водку.

— Сейчас в мире нет никого несчастнее нас, а вы болтаете о лошадях и их хвостах.

— Лошадь самое умное животное, господин Чичуа, — лениво возразил Миха Кириа и, пустив в воздух красивые колечки дыма, проводил их безразличным взглядом.

По балкону перед окном кабинета прошли люди в бурках. "Это за нами", — подумал Жваниа и сам удивился тому, что не почувствовал ни страха, ни волнения, ну ничего, ничего, кроме усталости. В кабинет вошли Варден Букиа, Тариэл Карда, Шамше Акбардиа и провизор Эстате Начкебиа.

— Граждане, прошу очистить помещение, — сказал Варден.

— Как вы смеете?! — выступил вперед уполномоченный правительства Чичуа.

— Смею, — сказал Варден.

Деревня спала. Окно комнаты Инды распахнуто, сама она сидит на подоконнике, а внизу, во дворе, Джвебе.

— Ты не пошел с гвардией, Джвебе?

— Нет, Инда.

— А твои друзья?

— Они не станут стрелять в русских солдат, Инда.

— Бедный Юрий!

— Как брата любил я Юрия.

— Я тоже словно брата потеряла, Джвебе.

— Как родного сына оплакивала его деревня.

— Бедный Юрий!

— Лучше бы меня убила та пуля, Инда!

— Что ты, не говори так, Джвебе!

— Лучше бы меня убила та пуля, Инда.

— Куда пошла твоя гвардия, Джвебе?

— На Гагринский фронт, Инда.

— А ты что думаешь, Джвебе?

— То же, что и Варден, Инда.

— Ты ведь гвардеец, Джвебе.

— Я солдат народа, Инда.

— Отец помирится с тобой, Джвебе?

— Помирится, Инда.

— Джвебе!

— Что, Инда?

— Что ты стоишь там внизу, Джвебе?

— Что же мне делать, Инда?

— Не знаю, Джвебе.

— Что же делать, Инда?

— Отец спит, Джвебе.

— Инда…

— Мать тоже спит, Джвебе.

— Подняться, Инда?

— Не знаю, Джвебе.

— Я поднимусь, Инда.

— Я в одной сорочке Джвебе.

— Я зажмурюсь, Инда.

— А если ты тронешь меня, Джвебе?

— Я заложу руки за спину, Инда.

— А если ты откроешь глаза, Джвебе?

— Пусть лопнут тогда мои глаза, Инда.

— А если ты все-таки тронешь меня, Джвебе?

— Пусть тогда руки у меня отсохнут, Инда.

— А вдруг ты откроешь глаза, Джвебе?

— Тогда я ослепну от счастья, Инда.

— Ну, так не поднимайся, Джвебе.

— Почему, Инда?

— Не знаю, Джвебе.

— Я поднимусь, Инда.

— Нет, нет, Джвебе.

— Так что же мне делать, Инда?

— Не знаю, Джвебе.

— Что же мне все-таки делать, Инда?

— А если отец услышит, Джвебе?

— Ну что же делать, Инда?

— А если мать услышит, Джвебе?

— Что же делать, Инда?

— Поднимайся, Джвебе.

— Я поднимусь, Инда.

— Только не гляди на меня, Джвебе.

— Не буду, Инда.

— Только не трогай меня, Джвебе.

— Не трону, Инда…

Пицунда — Тбилиси, 1970

Перевод Э.Фейгина

СМЕРТЬ В КАНАВЕ

Да, было времечко! Караман выходил на люди в новенькой чохе, щеголевато перетянутой узким поясом, с богатой серебряной насечкой и с кинжалом. Тогда он подражал дворянам, теперь приходится подражать мужикам. Что делать? Такова жизнь. С мужиками — по-мужичьи. Вот и одеваться перестал по-старому.

И несмотря на это, он все такой же: статный, будто отлитый для чохи. Движения резкие, порывистые, скупые. Маленькие, черные как смоль глаза — почти без ресниц — жестоко и бесстрашно смотрят с чисто выбритого лица. Правая бровь рассечена. Без этого воинственного шрама трудно представить Карамана, — так удачно довершила сабля его облик. Короткая поношенная чоха расстегнута, башлык на плече, а пояс с кинжалом под чохой на архалуке. И ходит он уже не гордо выпрямившись, как бывало, а чуть сгорбившись. И все же резко выделяется среди односельчан. Сторонились его. Словно колючка в глазу, беспокоил он родную деревню.

"Увидевшему сову все когти ее мерещатся, — думал Караман, приглядываясь к окружающим его людям. — Так и со мной вышло. Совой я стал для них".

Почему? Ведь здесь он никому не причинил зла. Это было его правилом: к своей деревне не прикасаться. И не касался, а дурная слава не покидала его. По правде сказать, он до сих пор мало сокрушался об этом. Пусть думают и говорят о нем, что угодно. Так и жил: ни друзей, ни близких.

Необычайные повороты его жизни были похожи на сказку. На старой его чохе еще не изгладились следы от георгиевских крестов, а он уже почти ничем от мужика не отличается. Впрочем, и село стало другим. Караман все воспринимал спокойно.

— Время принесло, время и унесет, — говорил он себе.

Но, странное дело, то, что принесло новое время, с годами не уходило, а крепло и — главное — имело тысячи и тысячи сторонников. Год от году Караман все более убеждался, что его время прошло и, кажется, никогда не вернется. Все чаще стал он рассуждать так: "Я должен выбрать какой-нибудь путь: или туда, или сюда. Сегодня меня избегают, завтра совсем отвернутся, и тогда будет поздно. Судьба мне никогда не изменяла, но шутить с ней нельзя".

— Везучий! — говорили о нем крестьяне. — Теперь-то живет, как волк… А ведь было время, когда счастье ему улыбалось…

…После долгих колебаний Караман решился вступить в колхоз.

В знойный полдень шел он по горячей дороге, и пыль, потревоженная им, долго висела в воздухе. Засуха длилась уже целый месяц. Что ни утро, над не успевшей еще остыть' землей поднималось жаркое солнце, ни единое облачко не заслоняло его до заката. В полдень, когда жара делалась невыносимой, люди, скот, птица прятались в тень. На улицах — ни души.

Караман шел с непокрытой головой. Лицо — мокро от пота, болезненно сощурившиеся глаза помутнели. В одной руке — трут и огниво, в другой — набитый чубук. Кто бы подумал, что когда-нибудь он возьмет в рот вонючую глиняную трубку! "Да, коли медведь подмял, зови его батькой, — думал он. — Эх, одолели тебя, Караман!" И он вспомнил старинную сказку…

Некий могущественный государь выступил с войском в поход на врага. Девять тысяч верблюдов везли царскую кухню, еще девять тысяч верблюдов были нагружены снедью. Но вот битва проиграна, и царь, неузнанный, попал в плен. Его привязали у конюшни, как простому воину принесли на обед котелок супу. Подбежала голодная собака и сунула морду в котелок под дужку, Царь испугался, что собака съест его жалкий обед, и закричал. Собака рванулась, котелок повис у нее на шее, и она убежала. Царь горько рассмеялся:

— Мою кухню везли девять тысяч верблюдов, а теперь ее унесла одна собака…

"Удивительна судьба человека. Было время, мне неба на шапку, а земли на каламаны[34] не хватало. А теперь и на небо взглянуть не дают, и на земле в покое не оставляют. Сам иду к мужикам, которые вчера передо мной дрожали. Мог ли я думать, что стану бок о бок с ними с мотыгой в руках. Хм! Караман Хвингия — колхозник!"

И вот что особенно обидно: он сам просит принять его в колхоз. Так и сказано в заявлении, которое он сейчас передаст председателю: "Прошу принять меня в члены колхоза". Черт знает что!

"Кого ты просишь, Караман, и о чем ты просишь? Ты идешь с просьбой к сыну человека, который был батраком у твоего отца; ты просишь мотыгу, чтобы обрабатывать колхозную землю… Ты с ума сошел, Караман! Вернись, пока не поздно…"

Но возвращаться некуда: впереди вода, позади — оползень. Лучше уж вперед.

Перед двухэтажным домом конторы правления колхоза Караман остановился, отер рукавом пот со лба. А вдруг откажут? Беда, если откажут. Впервые в жизни его сковал страх. Караман — и страх! В деревне говорили, что Караман Хвингия в германскую войну пули ловил зубами. И вот теперь он испугался: "Вернусь. Пока не тревожат, поживу еще. Что мне, жить не на что? Буду сидеть в духане Коста Цулая и играть в нарды… Но и духан скоро запрут, и Коста возьмется за мотыгу".

Чего уж обманывать себя! Караман знает, что ни у него, ни у Коста нет другого пути, кроме как проситься в колхоз. Коста этого не понимает, он глуп как баба, а глаза Карамана видят далеко. Старое время вернуть нельзя, как нельзя вернуть утекшую воду. Время это ушло и никогда не вернется. Но таково уж человеческое сердце: оно всегда цепляется за надежду. И Караман надеялся и ждал до сегодняшнего дня…

С тех пор, как он вернулся в деревню, он все время проводил в духане Коста Цулая. Сидел в своем излюбленном уголке у стойки и развлекался игрой в нарды. Караман не знал проигрыша — даже бросая из стаканчика, он ставил кости на нужную цифру. Его отец отдал душу воровскому делу. И сын пошел по той же дорожке. Правда, он "погорел" при первой же попытке и принужден был бежать из деревни. Где только он не скитался! Наконец очутился в Сухуми. И здесь подвела судьба: его "накрыли" на одном торговом пароходе, и если бы не море, не миновать бы ему тюрьмы. Он хорошо плавал, но все же не добрался бы до берега, не спаси его контрабандисты.

Как сына, полюбил Карамана известный в те времена в Абхазии контрабандист Бешкен Маргания. Караман проявил удивительные "способности" и вскоре превзошел своего названого отца. Имя его наводило ужас на прибрежный отряд пограничников. Он быстро приобрел богатство и славу, и, кто знает, не стал бы Караман миллионером, если бы его не предал властям один из его шайки. Всех поймали и предали суду. Кому — тюрьма, кому — пожизненная каторга.

Вместе с названым отцом Караман бежал из Сибири в Аджарию, а затем в Турцию, подружился с турецкими разбойниками. Они часто переходили границу, грабили и истребляли грузин. Караман считал себя честным человеком и "патриотом". Однажды во время набега на грузинскую деревню он выбрал удобный момент и перестрелял своих "товарищей" — турецких разбойников. После того он осел в Батуми, подружился там с одним полковником, грузином, из "дикой дивизии", и тот увез его в Россию.

Началась война с Германией, и Караман прославился в первом же бою. Через несколько месяцев он получил звание прапорщика. Грудь кавалериста в черной чохе украшали георгиевские кресты и другие награды. Многие завидовали его судьбе и славе, но Караман не зазнавался. Был предан товарищам, не раз спасал их в бою, рисковал жизнью, никому не делал зла. Такой же товарищеской преданности требовал он и от других, не щадил изменников. Поэтому в дивизии у него было много врагов. После поединка на саблях с одним польским офицером Караман был принужден уйти из дивизии. Началась гражданская война, Караман примкнул к красным, но не ужился с ними и перешел к белым, а под Царицыном ушел и от них. Отправился на родину и оказался в Абхазии.

Было смутное время. Все, что Караман имел, он растратил в кутежах. Тогда-то и вспомнил он свое старое "ремесло": взялся за конокрадство. Он мог вывести коня из-под десяти замков. Воровал в Кабарде, Черкесии, Абхазии, Мегрелии, держал в страхе всю Западную Грузию. Многие знали, кто дерзкий этот вор, но не осмеливались назвать его.

Караман так ловко изменял тавро украденной лошади, что сам черт не признал бы ее. Если добытая лошадь не нравилась покупателю, Караман "обрабатывал" ее: стачивал зубы, надрезал кожу на голени, поддувал, и кляча делалась похожей на крепкую молодую лошадь, откормленную на высокогорном пастбище Асхисмта.

Продажу он поручал другим.

Награбленное в Абхазии сплавлялось в Черкесию, украденное в Мегрелии — в Имеретию. О ловкости Карамана ходили легенды. Особенно долго помнили такой случай. Однажды на свадьбе известный абхазский князь похвастался: "Куда Хвингия украсть мою лошадь! Он и сесть на нее не посмеет!"

Когда Караман узнал об этом хвастовстве, он пришел в бешенство. Прежде ему нравился этот прославленный наездник и хлебосольный хозяин, Караман и сам не делал ему ничего худого и других воров не подпускал к его дому. Но теперь решил проучить его.

Абхазца предупредили, и тот позаботился о защите своих лошадей. Двор был обнесен высокой оградой, повитой сверху колючей проволокой. Усадьбу сторожили три собаки, которые могли бы разорвать и тигра. Но что могло помешать Караману! Он пролез бы и сквозь сито.

Караман заказал кузнецу три больших крюка. Темной ветреной ночью взобрался на стоящую перед домом абхазца чинару, насадил на крюки по куску мяса и спустил эти необычные удочки во двор. Караман тихонько завыл шакалом. Собаки ринулись к чинаре и набросились на мясо. Каждой досталось по куску с крючком. Как огромных рыбин, Караман "выудил" одну за другой всех трех собак и развесил на сучьях чинары. Потом спокойно спустился с дерева и без труда открыл двери конюшни. На двенадцать лошадей он наложил позорное тавро, а тринадцатую — любимого хозяйского жеребца — увел.

— Ававай! — воскликнул утром пораженный ужасом абхазец, увидев висящих на дереве собак. — Погубил меня, проклятый, на весь мир опозорил!

А когда узнал о судьбе лошадей, земля ушла у него из-под ног. Но что мог он сделать Караману?

Восемь лет безнаказанно разбойничал Хвингия, а когда приобрел достаточное богатство, остепенился. "Кажется, большевики крепко обосновались, — рассуждал он про себя, — скоро за меня примутся". Он оставил воровство, занялся мирным хозяйством, попытался создать семью. Но супружеское счастье продолжалось недолго: на второй год жена умерла от родов.

"Вот видите, — говорили в народе, — женщина не смогла родить сына дьяволу".

Кто скажет, скольких женщин знал Караман? Они дрожали под его взглядом. Но жена владела сердцем этого человека, и ее смерть надломила Карамана. Он распродал все, что имел, и вернулся в родную деревню. Тут он родился и вырос, тут были могилы его матери и отца, тут и сам он хотел сложить свои кости. Разумеется, он не думал, что черные дни придут для него так скоро…

На месте старого родительского дома Караман выстроил новый дом на сваях, развел сад и виноградник. Казалось, он мог долгое время жить, не ударяя пальцем о палец. Награбленного, наворованного ему хватило бы до конца дней. Но жители деревни чуждались Карамана…

Сейчас он с тяжелым сердцем подходил к дому с красной вывеской. "Правление колхоза "Новая жизнь". С горькой усмешкой посмотрел он на вывеску. "Новая жизнь"… Я собираюсь вступить в новую жизнь… Одного человека выселяли из деревни, а он требовал, чтобы его назначили старостой. Так-то и у меня…"

Из ворот правления выходили крестьяне. Караман остановился, уступая дорогу. Один из колхозников спросил его:

— Зачем пожаловал, батоно Караман? Уж не собираешься ли в колхоз вступить?

В тоне, каким был задан этот вопрос, сквозила насмешка. Караман посмотрел на колхозника из-под грозно нахмуренных бровей. Перед ним стоял Гайоз Квиквиния, к которому Караман питал давнишнюю ненависть. Отец Гайоза причинил много зла семье Карамана, а теперь и этот издевается. "Зачем пожаловал, батоно Караман? Уж не собираешься ли в колхоз вступить?" — Эти слова, сказанные Гайозом с издевкой, как пуля, застряли в сердце Карамана. "Ну, погоди же, — злобно подумал он, — ты у меня поплатишься за эту дерзость! Много я терпел от тебя!.."

— У меня небольшое дело к председателю… Не знаешь ли, он в конторе?

— Председатель в районе, — ответил Гайоз.

Караман обрадовался, будто ему сообщили добрую весть, и повернул обратно. Вместе с тем его захлестывал гнев. "Куда я шел? Чего, кроме насмешки, мог я ждать от них?" Перед ним неотступно стоял обидчик, и он клялся самыми страшными клятвами отомстить ему.

А у ворот правления шел разговор:

— Интересно, чего хотела эта чертова душа? — задумчиво проговорил Гайоз. — С хорошим делом он не пришел бы к нам…

— Кто видел хорошее от Карамана! — с горечью воскликнул старик крестьянин. — А как он взглянул на тебя… Смотри, не натворил бы чего, проклятый!

Слова старика встревожили Гайоза, и он по дороге домой с беспокойством думал: "Что может сделать мне этот негодяй? Какую подлость может устроить?"

А дождя все не было. Воздух словно сомлел от жары, в пыльном мареве горячо дышала потрескавшаяся земля. Сгорели ранние посевы, побурела трава, пожухли кусты. Напрасно смотрели на небо крестьяне: ни облачка. Увяли, пожелтели листья кукурузы, переломились и упали на сухую почву.

Жара не спадала даже ночью. Гробовая тишина стояла в деревне. Дома словно вымерли. Как рыбы, выброшенные на берег, валялись под деревьями люди. Только Караман не искал прохлады. Он одинаково хорошо переносил и жару и холод. Его архалук, как всегда, застегнут до горла. Он сидит на балконе с гитарой в руках и мертвым взглядом смотрит во двор. В лунном свете сверкают листья зеленой изгороди, за изгородью стелется белесая пыльная дорога.

"Где моя дорога? — спрашивает себя Караман. — По какому пути мне двигаться, куда?" Ему бы теперь лучше никуда не двигаться, да разве позволят? Теперь они мне проходу не дадут, припомнят все старые грехи. Постучат ко мне однажды в дверь, и поминай как звали. Удивительно, что до сих пор не пришли. А я сижу и жду… Нет, нет, надо на что-то решиться…"

Он отложил гитару, встал. Длинная тень протянулась по полу, потом перекинулась на стену. Караман и не догадывался, что все это время ему не давала покоя мысль о Гайозе. А как догадался, ему стало легче. Теперь он знает, что делать.

— Храбра собака у своего порога, Гайоз! — произнес он громко и быстро прошел в комнату.

Тут он переставил лампу с камина на стол, снял ковер со стоявшего в углу сундука, где хранились золото и деньги, пересчитал все, завязал в старый архалук, разогнулся, и из тайника в стене достал парабеллум, завернутый в промасленную тряпку. При свете лампы вороненая сталь отливала синью. Бросил тряпку, пистолет положил в карман. Чуть подумав, приподнял половицу, вытащил карабин с патронами. Тщательно протер все тряпкой и завернул в бурку. Огляделся. Все, что представляло ценность, стал складывать в кучу. Сложив, увязал в хурджин, поставил в угол. Как бы не забыть чего-нибудь ценного. Поспешно обошел комнаты. Кажется, все. Больше не унести на себе. Прикрутил лампу, вышел на балкон, запер дверь, затем пересек двор.

Стоявший у ворот, под ореховым деревом, жеребец поднял голову. Караман никогда не проходил мимо своего любимца, не погладив его, а теперь даже не взглянул на него. Вышел на проселочную дорогу. Пыль из-под ног вяло стелилась над дорогой.

У развалин крепости Караман свернул в переулок.

Он шел, не замечая пути, и опомнился лишь перед духаном Коста Цулая. Да, да, ему нужен сейчас Коста. Наверное, он в той пристройке, что прилепилась к помещению духана. Тут он обычно проводит ночи, а домой заходит лишь днем. Коста боялся темноты, лампа в пристройке горела обычно всю ночь. А сейчас в окне почему-то темно.

"Странно. Где же он шатается в такую пору? И духан без присмотра оставил…"

Караман поднялся на крыльцо: дверь была опечатана…

Караман поспешил к дому Коста Цулая.

Духанщик жил по ту сторону реки с древней старухой-матерью, уже много лет прикованной к постели. За ней ухаживала нанятая девочка.

Мост был далеко. Чтобы сократить путь, Караман, не снимая сапог, перешел обмелевшую реку вброд. Вода едва достигала ему до лодыжек. Осторожно пробрался на задворки дома. Окно Коста было освещено. Караман встал в тень магнолии и дважды тихонько свистнул. Собака не залаяла, услышав этот свист. Поджав хвост, она спрыгнула с балкона и забилась под дом.

Лампа в комнате погасла, и вскоре послышался тихий скрип. В дверях в свете луны блеснула лысая голова Цулая.

— Что привело тебя в такое время? — испуганно прошептал старик.

Он был в нижнем белье и хотел уже вернуться, чтобы накинуть чоху, но Караман снова свистнул, Коста вздрогнул и спустился с балкона.

— Что случилось, Караман? — вяло спросил духанщик, остановившись поодаль; он даже не смотрел в сторону гостя.

Караман заметил эту неблагожелательность с первого же взгляда. Похоже, Коста был сломлен…

— У меня к тебе дело, — сказал Караман, желчно, с отвращением улыбаясь.

У Карамана частенько бывали к нему "дела", но сейчас духанщик почувствовал, что тот явился с чем-то важным. Не поднимая головы, он стоял и ждал.

— Присядем, — Караман указал на низенький забор. — Что, бичо[35], опечатали твой духан? — Он толкнул Коста в грудь, и тот сполз вниз по забору. "Бичо" Караман называл тех, кого не считал равным себе. — Плохи наши дела, бичо, нельзя нам оставаться тут. — И замолчал. Его коробило, что он вынужден откровенничать с этим ничтожеством. Но у него не было никого ближе этого жалкого человека, и сегодня Коста еще мог оказать ему услугу. — Я думал, вступлю в колхоз, — снова заговорил Караман, — подружусь с новыми господами и перебьюсь как-нибудь, пока не иссякнет их сила. Но я обманулся, бичо: двери у них крепко закрыты. Немало я хитрых замков открыл на своем веку, а этих…

Цулая не слушал, он собачьими глазами смотрел Караману в лицо и думал: "Ну, говори же, говори, что тебе от меня надо".

— Я должен уходить отсюда, — продолжал Караман. — Потом будет поздно. Когда муха над головой жужжит, и комару легче укусить. Хочу продать дом, бичо.

— Продать дом? — без удивления повторил Коста. — И я собирался продать дом, но меня опередили, духан отняли. Налог не внес вовремя, из-за этого все началось. Все описали. Гол как сокол. — Он обсосал палец и покрутил им перед носом Карамана. — Вот я какой… И мне надо отсюда смываться, Караман. Что у меня осталось в этом проклятом месте, чтобы оно сгорело! — Вдруг, как бы опомнившись, он перебил себя: — Так, значит, ты продаешь дом?

— Продаю, бичо. Завтра же ты должен мне устроить это дело.

Коста оживился.

— Ладно, я помогу тебе. Есть у меня человек — во как набит деньгами!

— Кто?

— Хм… Тот, кто у тебя в сердце: Гайоз Квиквиния. — Коста осклабился. — Обязательно купит. Этот мужик нынче вошел в силу, так отожрался, что теперь уже не помещается в своей лачуге под соломой, ищет, проклятый, черепичную крышу…

— Знаю, бичо, знаю, слышал, что его завидущим глазам мой дом покоя не дает. Такой покупатель мне и нужен, за полцены отдам. — Он схватил Коста за воротник, с силой притянул к себе. — Завтра же ты должен продать Гайозу дом… Слышишь? Обязательно Гайозу!

— Слышу. Не пойму только, что ты затеваешь, проклятый?

— Э, бичо, мне не до затей! Просто тороплюсь… Мы с тобой должны продать все, что у нас есть, и бежать отсюда. Не продадим — отнимут, как отняли у тебя духан. — Караман умолк, затем добавил с угрозой:

— Расплеваться с ними так, чтобы они навек запомнили наши имена!..

Духанщик съежился от страха.

— Что ты затеял, Караман?

Караман сверкнул в темноте глазами.

— Не бойся, тебе вреда не будет. Пока ступай, спи. Рано утром я зайду к тебе. До того как Гайоз выйдет на работу, мы должны застать его дома.

Караман перепрыгнул через забор и исчез.

Было уже за полночь, когда он вернулся домой. Луна давно зашла. Посреди двора, как призрак, стоял жеребец. Он поднял голову, навострил уши, одним глазом косясь на небо. Конь чувствовал приближение бури. И вот с моря нахлынул шквал. Деревья задрожали, закачались, зашелестели, столбом закрутилась в воздухе пыль. Тяжелые черные тучи неслись так низко, как будто краями своими задевали землю. Лошадь заржала и кинулась в глубь двора. Ветер сорвал с Карамана башлык, надул его и унес в темноту. Обезумевший жеребец перескочил через забор и с тревожным ржанием понесся к прибрежной роще.

Караман не стал звать коня и не пошел искать свой башлык. Он вошел в дом.

"Эх, если бы море затопило всю землю!" — со злорадством подумал Караман и улыбнулся. Так с улыбкой на лице он и заснул.

И вот, будто по желанию Карамана, перед самым рассветом с неба на землю обрушились чудовищные потоки воды. Реки вышли из берегов, вода заполнила лощины, затопила поля и рощи. Казалось, море поглотило землю…

Но гроза прошла, и вода стала быстро убывать. По земле белым войлоком стлался туман, и солнце не могло пробить его.

Утром духанщик не стал ждать Карамана, он сам поспешил к нему. Внезапно разлившаяся река затопила его двор, смыла и унесла сарай, курятник и кухню. "Слава тебе, господи, не достанется этим собакам! Ах, если бы и дом унесло! Тогда бы не болело сердце…"

Весь вымокший, в мокрой одежде, похожий на крысу, духанщик дрожал от холода. Караман напоил его сотовой водкой, закусили молодым перченым сыром и, не задерживаясь, отправились к дому Гайоза.

Брели по колено в воде. Караман впереди, Коста за ним. Туман становился все гуще. Тишину утра наполняли плеск и бульканье воды. Они то и дело сбивались с пути, проваливались в ямы, натыкались на заборы. Наконец с большим трудом отыскали нужный дом. Во дворе залаяла собака, и они узнали ее по голосу: это была собака Гайоза.

— Гайоз, эй! — позвал Коста.

— Кто там?

— Это я, Гайоз, — пропел духанщик. — Выйди-ка на минутку, дело есть. — И, повернувшись к Караману, пояснил шепотом: — Дома этот молодец. Видишь, мир рушится, а он работает, ни минуты отдыха не дает рукам.

— Время такое, бичо, — прошептал Караман.

Из тумана, совсем рядом, раздался голос Гайоза:

— Что привело тебя в такую погоду, Коста? Что за срочное дело? Иди-ка вот сюда, тут дощатый мостик. Только осторожно, не упади в канаву…

Коста поздоровался с хозяином и сам приоткрыл ворота.

Увидев Карамана, Гайоз так поразился, что забыл поздороваться с ним.

— Караман! Видно, у тебя очень важное дело, если ты сам пришел ко мне, да еще в такое утро.

— Да, дело важное, — холодно подтвердил Караман, тоже не поздоровавшись.

Коста захихикал:

— Уж будто знакомые хорошие люди не могут прийти друг к другу в гости без дела…

Но Гайоз, не слушая духанщика, снова обратился к Караману:

— Какое же у тебя ко мне дело?

Караман молчал. Опять заговорил духанщик:

— Горе у нас, Гайоз, печаль… — начал он и тотчас умолк под строгим взглядом Карамана. "Что за околесицу ты несешь? — спрашивал этот взгляд. — Какое горе? Какая печаль?"

— Пожалуйте, — сказал Гайоз, проходя вперед. — Только горе не привело бы ко мне Карамана, — добавил он насмешливо.

— Ты прав, проклятый, — с откровенной неприязнью ответил Караман. — С горем и печалью приходят за помощью, а я хочу облагодетельствовать тебя.

Гайоз с любопытством посмотрел на Карамана, но ничего не сказал. Молча вошли они в дом.

Домишко был ветхий, крытый соломой, и состоял из двух убогих комнатенок без окон. Посреди первой находился очаг. Здесь семья проводила свободное от работы время, тут готовилась пища, накрывался стол, раскладывались постели. Во второй комнате — пол деревянный, мебель городская. Гайоз пригласил Карамана и Коста в эту комнату, но продрогший духанщик предпочел расположиться у очага. Присели, и Коста тотчас заговорил о деле:

— Ты, кажется, хочешь купить дом, Гайоз.

Гайоз насторожился.

— Да, хочу купить.

— Так вот, если у тебя деньги на руках, то счастье само подошло к твоей двери: Караман продает свой дом. Удивляешься? Он хочет переселиться в Абхазию. Вчера получил письмо: умер брат его жены. Ты, наверно, слышал — это была богатая семья в Гудаутах. Так вот, жена покойного приглашает Карамана к себе, дескать, присмотри за хозяйством, ну и все такое… — Духанщик хихикнул. — А кому же оставит Караман свой дом? Вот и хочет продать. Дом я хвалить не буду, во всем районе не найдешь такого. Да ты и сам знаешь, что это за усадьба! Сад и виноградник стоят целого дома…

Гайоз хорошо знал и дом и усадьбу Карамана. О, если бы только у него хватило денег! Да где там! И он сказал с тоской в голосе:

— Да разве у меня хватит денег для покупки такого дома?

Но Коста перебил его:

— Если у тебя нет денег, то у кого же они есть?

— Сколько просишь? — прямо спросил Гайоз.

— Если сейчас выложишь деньги, за десять тысяч отдам, — холодно ответил Караман давно приготовленной фразой. — Я дом продаю, бичо, а не плетеную хату. И тебе с твоим положением не подобает жить в лачуге. Теперь ваше время… У твоих родителей даже белья на теле не было, и они не знали, что такое постель…

Эти слова задели Гайоза за живое, он решил непременно купить дом Карамана, даже если бы ему пришлось заложить все свое имущество. Да, по правде сказать, и цена была сходной. Гайоз велел жене накрыть стол у очага. Коста тут же составил "купчую". Позвали соседа, прочли "купчую" вслух. Сперва подписался Караман, затем Гайоз и свидетели.

Когда встали из-за стола, пришлось считать деньги. Не хватило семисот рублей. Гайоз попросил у соседа, и тот охотно одолжил. Еще бы, такой случай, как не выручить человека!

Караман без дальних слов сунул деньги за пазуху и направился к выходу.

— Когда мне можно перебираться? — спросил Гайоз.

— Если хочешь, этой же ночью, — мрачно ответил Караман. — Вещи у меня уже связаны, а переночевать я могу у Коста.

— Зачем же ночью? — возразил Гайоз. — Мой старый дом ведь не горит.

— Как знаешь, бичо, — сказал Караман и, не попрощавшись, вышел из ворот на дорогу.

Вода сошла, туман уже не был таким непроглядным, и обрадованный Караман возвращался домой большими шагами. Он словно помолодел. Коста с трудом поспевал за ним.

"Когда перебираться? — старый конокрад зло усмехнулся. — Никогда не переберешься ты в мой дом! Я умер бы от стыда, если бы это случилось. Смотри же, Квикви-ния!"

— Что ты там ворчишь, Караман?

Тот громко рассмеялся:

— Ты что, старый осел, думаешь, я отдам свой дом этому сыну раба? Не будет этого! Не прижиться голубю в ястребином гнезде!

На развилке Караман остановился, хлопнул Коста по плечу ладонью:

— Ну хватит, ступай… Смотри не угоди в канаву. До темноты приготовься. Бери с собой только ручную кладь — самое необходимое. Ночью придешь ко мне. Лошадь привяжи под мостом в зарослях ясеня… Все!..

К ночи снова поднялся ветер, но туч не разогнал. Черные и тяжелые, они опустились еще ниже к земле, цеплялись за верхушки деревьев, стлались по склонам гор. Казалось, небо раздулось, словно гигантский бурдюк.

Встретились во дворе Карамана. От духанщика несло водкой.

— Ты выпил, бичо? — строго спросил Караман. — Успел бы и потом нализаться.

Затянутый в архалук, в темноте он казался еще более сухим и широкоплечим. Снял с Коста маленький хурджин, перекинул его на руку, похвалил:

— Молодец! Когда идешь на "дело", лишний золотник груза погубить может. Ну, ступай в дом, а я лошадь поймаю…

Перепрыгнув через забор, Караман обнажил кинжал и с остервенением стал рубить виноградные лозы. Сталь свистела на ветру, лозы летели направо и налево. Покончив с виноградником, он схватил топор и стал рубить мандариновые и лимонные деревья, пока в саду не осталось ни одного дерева. Затем выпрямился, отер пот с лица рукавом, огляделся… Все! Вернувшись на двор, он быстрым шагом направился к стоявшей под навесом лошади и тихо позвал ее:

— Джогориа! — Лошадь приблизилась. — Коста, давай сюда седло! — Он повел лошадь к балкону, но духанщик не отзывался.

— Коста! — раздраженно крикнул Караман в темноту. — Слышишь, давай седло!.. Куда же девался этот сукин сын?

Караман отпустил лошадь, вошел в дом. Коста лежал на тахте в передней комнате и спал, положив голову на хурджин.

— Ах ты, ублюдок! — мысленно выругался Караман. — Да и может ли торговец быть настоящим мужчиной? — Он хотел поднять духанщика пинком ноги, но передумал: "Нет, для меня он лишнее бремя. С таким на серьезное дело нельзя идти. А ну его к черту!" — Он склонился над спящим, осторожно вытащил хурджин и положил под голову Коста подушку.

Стараясь не шуметь, Караман надел на себя оружие, накинул бурку, подхватил приготовленный ранее узел, перекрестился и неслышно, по-воровски, покинул дом. Во дворе оседлал коня, приторочил вещи, проверил — надежно ли. Огляделся. Кажется, все. Взял коня под уздцы, вывел на середину двора и тут его оставил. Затем кинулся под лестницу, нашарил там большую бутыль с керосином и обежал с ней вокруг дома… Бежал и плескал на стены. Бросив бутыль, чиркнул спичку и вскочил в седло.

— Лети, Джогориа! — шепнул он коню и пригнулся к гриве.

Жеребец с места взял в карьер и, как камень, пущенный из пращи, перелетел забор и скрылся во мраке.

Огонь сразу охватил дом. Яростный ветер помогал огню.

В деревне сразу же заметили огонь. Люди со всех сторон бросились к дому Карамана, перескакивали через заборы, вбегали в ворота.

— Воды! Воды!

Зазвенели кувшины и ведра. Но скоро стало ясно, что дом не спасти.

Одним из первых прибежали Гайоз и его жена. Женщина стала вопить. Гайоз мрачно, глухо проговорил:

— Одурачил нас, проклятый! Кто видел добро от этого чертова выродка?!

Люди пожимали плечами, не понимая, почему Гайоз и его жена убиваются по дому Карамана.

Со всех сторон сыпались вопросы:

— Да вам-то что?

— Почему кричишь, женщина?! Или жалко тебе этого разбойника?

И тогда Гайоз рассказал людям о покупке дома.

Вдруг из бушующего огня донесся отчаянный вопль:

— Помогите!

— Это Караман! Караман! — закричали вокруг.

Живой факел, размахивая горящими руками, с хриплым криком бросился к лестнице, но не пробежал и половины пути, как был придавлен рухнувшим потолком.

Никто не сомневался, что в огне погиб Караман, однако никто не жалел его.

— Догнали грехи несчастного!

— Сколько зла принес людям, а от своей судьбы не ушел…

Вскоре огонь перекинулся на кукурузник, затем на курятник и кухню.

Вдруг в толпе закричали:

— Горит контора правления!

— Амбары горят!

Народ хлынул к правлению колхоза.

…Когда охваченный пламенем родной дом остался позади, Караман погнал жеребца напрямик к реке. Там он привязал его в зарослях, а сам бросился к правлению колхоза. Увидев бежавших на пожар колхозников и колхозниц, он спрятался за дерево. Со всех сторон неслись крики:

— У Карамана огонь!

"Я вам покажу огонь!" — злобно шептал Караман.

Перепрыгнув через чей-то забор, он огородами беспрепятственно добрался до здания правления колхоза. Тут же были расположены и общественные амбары. Выхватив из кармана бутылку с керосином, он плеснул в одном месте, в другом, третьем…

Сторож до того был увлечен пожаром и с таким интересом смотрел на пылающую усадьбу Карамана, что совершенно не слышал, что делается у него за спиной, во дворе правления. Оглянулся он лишь тогда, когда вспыхнули амбары.

— Караман, я узнал тебя! Это ты поджег! — закричал сторож и бросился к поджигателю.

Караман, быстро обернувшись на крик, два раза выстрелил из карабина. У него был обычай — если убитый падал лицом вниз, переворачивать его: пусть, прежде чем испустит дух, взглянет на бога. Не изменил он этому обычаю и теперь. Перевернув сторожа лицом кверху, он сказал с усмешкой:

— Зачем же дал ты убить себя, Баграт?

На дороге послышался цокот копыт. "Милиция", — догадался старый разбойник. Бежать сейчас было опасно, и Караман тихонько присел в темноте под плетнем.

— Стреляли здесь!

Караман узнал голос начальника милиции.

Районный центр находился в трех километрах от деревни. "Уже успели прискакать… Долго же я копался… Не надо было переворачивать убитого. Теперь бы у реки уже был…"

Когда Караман выстрелил в сторожа, милиционеры уже скакали по деревне. Три конника обошли двор правления с тыльной стороны, а начальник милиции с одним милиционером направился прямо к месту, где прозвучали выстрелы. На миг эти двое приостановили лошадей против того места, где притаился Караман. Он прицелился было, но отовсюду послышались крики и топот множества ног, и Караман снял палец с курка карабина. Укрывшись буркой, он решил выжидать, благо ночь темная. Отблески от горящих амбаров делали темноту в десятке шагов почти непроницаемой.

Вокруг все, от мала до велика, в ведрах, кувшинах несли воду к месту пожара. Потом подоспели пожарные с бочками и шлангами. Горело общественное имущество, потому одно стремление владело всеми: как можно скорее погасить огонь. Вместе с пожарниками трудилось почти все взрослое население деревни. Словно жалея народное добро, стих ветер.

— И бог на стороне этих свинячьих детей! — злобно шептал Караман, сидя под плетнем.

Пожар стихал, наконец пламя совсем угасло. Теперь уже только амбары дымились да кое-где в темноте сверкали угли.

Когда раздались выстрелы, начальник милиции по их звуку догадался, что стреляли около правления. И пока другие гасили огонь, он сошел с лошади и внимательно стал осматривать двор. Караман из своего убежища не сводил с него глаз. Он понимал, что начальник милиции обязательно набредет на убитого Баграта и тогда установит, с какой стороны стреляли.

Медлить больше нельзя, надо бежать. Но в нескольких шагах от него была лужа, из которой крестьяне брали воду для тушения пожара. Достаточно было Караману шевельнуться, чтобы сразу себя обнаружить. Как тут быть?

И вот начальник милиции нашел Баграта. Нагнулся, тронул его за плечо, тот открыл глаза.

— Караман… Это Караман поджег нас… — слабым голосом проговорил сторож. — Я видел его… Это он стрелял в меня…

Начальник милиции внимательно огляделся и заметил в нескольких шагах под плетнем какой-то темный предмет.

Караман тотчас вскочил, поднял карабин и выстрелил в начальника милиции. Находившиеся поблизости крестьяне увидели только, что через забор перемахнул человек в развевающейся бурке. Послышались возгласы:

— Караман!

— Это Караман!

— Караман! Караман!

Все считали его сгоревшим и теперь с ужасом выкрикивали его имя.

А Караман уже выбежал на дорогу и несся к реке, где ждал его оседланный конь. Раненный в ногу начальник милиции выстрелил по бегущему, но промахнулся. "Только бы добежать до моста, — лихорадочно думал старый разбойник, — а там — Джогориа, и поминай как звали!"

Но когда он приблизился к мосту, вокруг него засвистели пули. "Не добраться до лошади, захватят ее проклятые!" И ему стало жаль своего коня, о себе он в эту минуту забыл. "Не должен мой Джогориа принадлежать им!" — решил Караман и свистнул что было сил.

Этот свист Джогориа знал хорошо. Рванув повод, он бросился в воду и, навострив уши, поплыл через реку. Над водой в сумраке виднелась только маленькая красивая голова. Услыхав плеск воды, Караман закричал:

— Джогориа! Сюда, Джогориа! — он не видел лошади, но слышал всплески воды, чувствовал, что лошадь где-то совсем рядом. "Ага, вон ее голова! Еще несколько метров…"

— Быстрее, быстрее, Джогориа!

Но за своей спиной Караман услышал топот множества ног. И понял: лошадь не успеет уплыть. Вскинул парабеллум и выстрелил в лоб жеребца. Вода вмиг захлестнула красивую голову лошади, и Караман бросился влево, вон из деревни.

Преследователи, уверенные, что разбойник выстрелил в них, приостановились и ответили пальбой в темноту. Караман хорошо бегал и, конечно, ушел бы, но он уже был окружен. Пули сыпались со всех сторон. Наперерез ему бежал какой-то человек с большим старинным кремневым ружьем.

— Он здесь! — закричал человек и прицелился. Но Караман опередил его, выстрелил и, не останавливаясь, побежал дальше.

Наконец в переулке, у дома Гайоза, Караман был взят в кольцо. Теперь только он понял, что на него, как на волка, ополчилась вся деревня. "Неужели меня убьют эти… с кремневыми ружьями?" Он лёг и, прикрываясь темнотой, как змея, пополз по мокрой земле. "Надо перелезть во двор Гайоза и укрыться там в амбаре. У Гайоза искать не станут, не догадаются…" Лежа на земле, он выдернул из плетня несколько прутьев, пролез, подполз к амбару и не успел даже вздохнуть, как позади закричали:

— Он в амбаре!

Собственно, это был не амбар, а хлев под амбаром. Лежавшие в углу козы испуганно вскочили и, вытянув шеи, уставились на Карамана, постукивая копытцами. "Куда я забрался? Куда загнали, проклятые?! Неужели умру здесь с козами, всем на посмешище?" А снаружи гремели выстрелы. Караман приметил рослого козла, большие, гордо поднятые рога… Да, да, именно эти рога нужны сейчас Караману! Снял бурку, накинул ее на козла, обернул ему рога башлыком, чуть приоткрыл дверь и вытолкал чучело наружу. Густо загремели выстрелы. Испуганный козел заметался по двору, подпрыгивал, будто хоронясь от пуль, наконец под дружными залпами упал…

А Караману только и нужна была минута замешательства. Преследователи, приняв в темноте козла в бурке и башлыке за Карамана, не следили больше за дверью амбара, и Караман воспользовался этим. Как тень выскользнул он из-за двери и ринулся к заднему забору. С разбега прыгнул, чтобы перемахнуть через него единым духом, но пуля настигла его, и он свалился в канаву. В меркнущем сознании мелькнул торжествующий вскрик:

— Гайоз, это я убил тебя!

Канава была узкая, плечи Карамана застряли в ней. "Я лежу лицом вниз, — успел еще подумать старый разбойник, — я должен перевернуться… Я обязательно должен перевернуться… не хочу умирать по-свински, лицом вниз…" Но он не успел перевернуться. Голова его бессильно погрузилась в грязную воду канавы. Послышалось бульканье — последнее дыхание Карамана. На поверхности мутной воды вздулись пузырьки. Медленное течение уносило их.

Тбилиси, 1932.

Перевод В.Михайлова и М.Шкерина

МИДЕГА

Всякий раз, когда я приезжал домой, в деревню, и подходил к родному двору, Мидега, почуяв мое приближение, одним махом перескакивала через забор, с громким заливистым лаем неслась навстречу, подбегала ко мне и, не помня себя от радости, обхватывала своими огромными мохнатыми лапами. Она лизала мне лицо и руки, терлась о мою одежду и глядела с такой преданной любовью, что казалось, это бессловесное существо наделено человеческой душой…

Однажды сосед принес от пастухов одномесячного щенка. Ровного каштанового цвета, хорошо откормленный, почти круглый, он был необычайно подвижен и перекатывался по земле, подобно клубку шерсти. Глаз почти не было видно, и вел он себя, как слепой: лез ко всем без разбора, путался под ногами, во все совал свой нос. На еду набрасывался с жадностью: если ему приносили молоко, он забирался в миску обеими ногами; если давали комок гоми — кукурузной каши, — он пытался заглотать его целиком, а когда это не удавалось, смотрел на нас с упреком, будто мы в том виноваты.

Он не различал людей, животных, птиц и ко всем шел с равной доверчивостью. То его клевала наседка, то гусь хватал острыми, как пила, зубами, то бодала коза, то кошка царапала когтями его короткую морду. Надо было видеть, в какой ярости и обиде удирал он от своих недругов, чтобы с жалобным визгом, как бы прося о защите, кинуться под ноги первому встречному!

Мы полюбили его сразу, наперебой старались угодить ему, любовно ухаживали за ним, кормили отборной едой. Другие наши собаки глядели на него с завистью и возненавидели с первого же дня. Когда им удавалось застать его одного, они вырывали у него лакомый кусок, сгоняли с места, иной раз кусали без всякого повода. Беспомощный щенок боялся больших псов, шел к людям и неизменно находил у них защиту. Вот почему мы, дети, назвали его Мидега, что по-грузински значит "идущий ко всем"…

Когда Мидега впервые появилась у нас во дворе, мне было десять лет. Отца у нас не было, я был старшим среди братьев и сестер и во всем помогал матери. То были смутные, тревожные времена. Не проходило месяца, чтобы на чей-нибудь дом не напали разбойники. Мы жили в постоянном страхе и сразу же после ужина запирались на все замки. Если матери не было дома, вся наша надежда была на собак. Впрочем, надежды эти были тщетны. До Мидеги у нас были две собаки, Кобойя и Боройя, но эти проклятые псы отличались тем, что никогда не лаяли на посторонних; засыпали они обычно раньше нас, а просыпались позже. Если бы кто попытался взломать наши двери, этим трусливым лежебокам было бы даже лень пошевельнуться или открыть глаза.

Зато их храбрости с излишком хватало на то, чтобы обижать беззащитную Мидегу, которую они считали своей соперницей, отнимавшей у них лакомый кусок. Вот почему мы на ночь не оставляли ее с ними на дворе, а укладывали с собой в комнате. И надо сказать, что этот маленький щенок был куда смелее и бдительнее Кобойи и Боройи: если где-нибудь раздавался выстрел, или лаяла соседская собака, или доносился с улицы чей-нибудь голос, — Мидега тотчас же издавала сердитое рычание, подавая сигнал своим дворовым собратьям. Не получая от них ответа, она подходила то к одной, то к другой кровати, виляла хвостом и своим ласковым ворчаньем ободряла нас, детей. А наутро она с презрением глядела на Кобойю и Боройю, жалких трусов и бездельников, даром жравших хозяйский хлеб…

Однажды Мидега — ей было тогда около шести месяцев — отказалась войти на ночь в комнату, сколько мы ее ни зазывали и ни ласкали, и улеглась снаружи, у самой двери. В ту ночь она не дала нам сомкнуть глаз, отзываясь на каждый шорох ожесточенным лаем. Она то кидалась во двор, то возвращалась обратно, то укладывалась спать, то в тревоге вскакивала, движимая страхом и самоотверженно преодолевая его. И хотя по ее вине мы не спали всю ночь напролет, но были благодарны ей за ее преданность.

Мидега росла не по дням, а по часам. Она становилась сильной и смелой собакой, менялись ее повадки, грубел голос. За ночь она по многу раз обходила дом, обегала двор, ее грозный лай разносился далеко окрест. В годовалом возрасте Мидега была величиной с медведя. Когда на загривке у нее становилась дыбом шерсть, когда она издавала рычание, обнажая длинные острые клыки, душа у людей уходила в пятки. Впрочем, за пределами двора Мидега никого не трогала, на женщин и детей не лаяла. К нашим собакам она по-прежнему относилась с ненавистью и презрением, но не задевала их. Видимо, из одного страха перед ней они однажды сбежали со двора и больше не возвращались…

Теперь, в надежде на Мидегу, мы могли спокойно спать, не опасаясь злых людей. Если мать куда-нибудь посылала меня с наступлением темноты, я в сопровождении Мидеги без страха шел через лес или кладбище. Мидега степенно ступала вперед меня, время от времени оборачивалась и ласково виляла хвостом. Так мы и возвращались: Мидега впереди, я позади. Когда мы приближались к дому, она отбегала от меня и первой приносила весть о нашем благополучном возвращении.

Из страха перед Мидегой ястреб не слетал на наш двор, лисица и хорек не совались к нам, бык не пытался повалить наш забор. Без Мидеги не обходилось ни одно домашнее дело. Если скот запаздывал с пастбища, Мидега по собственному почину отправлялась на поиски.

Была у нас буйволица Лома, кормилица наша. Поутру, лишь только ее подоят, она сама отправлялась на пастбище. Держалась Лома обособленно, с быками, коровами и козами не якшалась. В лес отправлялась одна. В поисках сочного корма она уходила в далекие глухие ущелья, взбиралась на высокие обрывы.

Во двор Лома входила горделиво, высоко подняв свою большую голову, увенчанную красивыми темными закрученными назад рогами; глаза у нее были необычайно крупные, черные, сверкающие. Она явно важничала, неся тугое, вот-вот готовое пролиться вымя. Мы, дети, были уверены, что Лома лишь для того так далеко уходила в лес, паслась там и жевала свою нескончаемую жвачку, чтобы принести нам побольше молока. Возвращалась она всегда в одно и то же время, просовывала в калитку голову и издавала короткое тихое мычание. Мидега открывала Ломе калитку, впускала ее и шла по двору рядом с ней. Мидега была единственным животным, с которым дружила наша гордая буйволица, и та отвечала ей взаимностью…

Однажды Лома в положенное время не вернулась домой. Мы встревожились: она недавно отелилась, и, если даже ее приковать цепью, она все равно сорвалась бы и пришла к своему буйволенку. Мы обошли близлежащие поля, прочесали лес, но Лома будто сквозь землю провалилась. Мидега сразу почуяла, что с нашей буйволицей приключилось неладное: ведя нас по следу, она призывным лаем окликала Лому.

К полуночи поднялся сильный ветер, начался ливень, и нам пришлось вернуться домой. Но Мидега осталась в лесу. На рассвете, измученная, с грязной свалявшейся шерстью, она с жалобным визгом вбежала на двор: видимо, ей удалось отыскать Лому. Я тотчас побежал следом за ней. Оказалось, Лома свалилась в овраг, по которому протекала река. Голова ее наполовину лежала в воде, при каждом выдохе от ее широких ноздрей шли по водной поверхности две глубокие бороздки. В устремленных на меня больших глазах, полных слез, застыло страдание и как бы сознание вины: в какое, мол, тяжелое время покидаю я вас…

Я побежал к ветеринару Ефиму, но не застал его, он отлучился в далекое село. Когда я вернулся, Лома уже не дышала. Тело ее вытянулось, голова уходила под воду, неживой, безмолвный остекленевший взор казался мне сейчас еще более выразительным, печальным и прекрасным. От жалости и горя у меня перехватило дыхание, словно в горле застрял комок, я стоял и неотрывно глядел на Лому. Из этого состояния вывел меня глухой собачий вой: то Мидега, стоя в воде, выла над мертвой буйволицей. Я сердито прикрикнул на нее, она удивленно взглянула на меня, затем наклонила голову, поджала хвост и выбралась из реки, видимо, глубоко оскорбленная.

После того Мидега целую неделю не отзывалась на мой зов, она сидела в своей конуре, отказывалась от пищи, на боках у нее проступили ребра.

Время шло своим чередом, я окончил школу и собрался в Тбилиси, по примеру своих друзей, которые учились в Тбилисском университете. Поездка в город являлась большим событием, дома у нас царило волнение. И все же, помнится, больше всех волновалась Мидега. Она пребывала в какой-то тревожной суете, не находила себе места, то и дело подбегала ко мне и клала мне на колени свою огромную голову. Без всякого повода она сердито рычала на наших животных и птиц, злобно лаяла на прохожих, затем, пристыженная своим бессмысленным поведением, пряталась на время под навесом.

Я простился с родными и соседями, дилижанс повез меня в Ахали Сенаки. Вот уже деревня осталась позади, но Мидега продолжала следовать за мной. Она бежала то с одной, то с другой стороны дилижанса, то обгоняла его, то следовала сзади, не отрывая от меня глаз и призывая меня лаем. Я видел, что она выбилась из сил, кричал на нее, приказывал ей вернуться, кричали и пассажиры, но она упорно не отставала.

Первая остановка была в Хоби, возле духана Костая Туркия. Здесь дилижанс должен был взять почту, сменить лошадей, а путники подкрепиться едой. Едва мы остановились, как Мидега, огромная, взлохмаченная, с открытой пастью, полной слюны, бурей ворвалась в дилижанс. Испуганные пассажиры, толкая друг друга, выскочили наружу, а Мидега, дрожа от усталости и выбросив длинный язык, стала передо мной, бока ее вздымались и опадали, как кузнечные мехи.

Я вывел ее из дилижанса на берег Хобисцкали, обласкал, объяснил, зачем еду в Тбилиси, обещал каждое лето приезжать на побывку в родную деревню и просил ее вернуться домой. Не знаю, поддалась ли она моей ласке, поняла ли, о чем я прошу ее, но только она лизнула меня в лицо и медленно побрела по дороге в сторону дома. Отойдя шагов на сто, она обернулась, посмотрела на меня и побежала прочь волчьей рысцой.

А годы шли и шли. Я окончил университет, остался работать в Тбилиси, обзавелся семьей. Не реже одного раза в год я навещал мать, и день моего приезда был всякий раз самым счастливым в жизни Мидеги. Почуяв мое приближение, она мчалась мне навстречу, обгоняя моих братьев и сестер, а также мою мать, которую почитала больше всех и в другое время ни за что не осмелилась бы обогнать. Подбежав ко мне, она с радостным визгом обхватывала меня своими лапами, лизала в лицо, затем вела меня к матери и не подпускала к нам никого, пока мы не насытимся радостью свидания…

В пору войны я работал на авиационном заводе в России и целых три года не был дома. В 1943 году я получил возможность поехать в родную деревню, где, я знал, под крылом матери находились и моя жена с детьми. Со смятенным тревожным сердцем подходил я к нашему двору. Но почему же не встречает меня Мидега, почему не слышно ее приветного лая? Я ускорил шаг, из дома меня заметили, родные с радостными криками выбегают из калитки, младшие перескакивают через забор. Андро, Андро приехал…

А вот и Мидега. Она плетется позади всех, старая, одряхлевшая, страшно худая, костлявая, с трудом переставляя ноги. Она явно старается ускорить шаг, но сразу выбивается из сил и, покорная судьбе, медленно бредет ко мне, чуть покачиваясь на ходу.

Долго обнимала меня мать, с беззвучным плачем она трогала своими старческими руками мое лицо, мои плечи, мои руки, и мне казалось, что я все тот же маленький Андро полузабытой далекой поры, когда Мидега сопровождала меня по темным ночным дорогам. Родные стояли и ждали, пока насытится материнское сердце, затем все вдруг раздвинулись, и в круг вошла Мидега, величественная в своей старости и как бы нарочитой медлительности. Когда мать отпустила меня, Мидега приблизилась, прижала морду к моим коленям и заскулила слабым старческим голосом. Бедная Мидега! Она стояла, опустив голову, и, казалось, плакала от душевной боли, что не смогла встретить меня после долгой разлуки так, как встречала в былые годы. Наконец мать коснулась ее и сказала ласково: ладно, хватит, Мидега!..

В тот год стояло жаркое лето, и Мидега по целым дням лежала в тени орешника, прижавшись к прохладной земле. Мои дети очень любили ее и заботились о ней: отгоняли от нее мух, расчесывали свалявшуюся шерсть, поили водой, кормили ее гоми и кусками мчади со своего стола.

В селе было трудно с едой, мы голодали, и Мидега голодала вместе с нами. Вот почему она так быстро сдала. Дети делились с Мидегой кукурузной кашей и лепешками. Мидеге этого и на один зуб не хватало, но она с удивительным терпением переносила голод и никогда сама не просила еды. Зная, как трудно приходится людям, она даже не подымала головы, когда мимо нее проносили котелок с гоми…

Со двора Мидега не выходила, соседские собаки не навещали ее, видимо, она уже не представляла для них интереса. Только двое щенят, взятых нами от тех же пастухов, пытались играть с ней, когда им не хотелось спать. Они были той же породы, крупные, пушистые и необычайно подвижные, какой была и Мидега в их возрасте. Они по многу раз в день подбегали к ней, тормошили ее, лазали по ее большому телу, но она не обращала на них никакого внимания. Обозленные ее равнодушием, щенки лаяли ей прямо в уши, но в ответ она лишь лениво приоткрывала один глаз и снова погружалась в сон или в забытье.

Однажды утром Мидега неожиданно встала, отряхнулась, почесала на боках свалявшуюся от долгого лежания шерсть, направилась к воротам и пропала из виду. Вернулась она лишь после полудня. Ее запавшие бока, на которых можно было посчитать ребра, чуть раздулись, тело отяжелело, она с трудом приковыляла к орешнику и улеглась на привычное место. На другой, на третий, на четвертый день повторилось то же самое. Бока Мидеги округлились, она стала явно бодрее. Мы недоумевали и, может быть, так и не догадались бы, в чем дело, если бы мельник Яков Закарая не передал нам через соседей: привяжите вашу собаку, не то я убью ее!

Что оставалось делать? Мы привязали Мидегу, она не противилась, но когда наутро она пыталась уйти со двора и цепь не пустила ее, она жалобно заскулила. С этих пор она выла и выла, не переставая, днем и ночью, и мы совсем потеряли покой. По очереди мы стали уступать ей свою еду: кто завтрак, кто обед, кто ужин. Мидега понимала, что мы отнимаем от себя кусок, чтобы дать ей, и с благодарностью принимала наши дары. Но, поев, она тотчас же снова начинала выть…

Она выла на всю деревню, и люди затыкали уши, чтобы не слышать этого страшного мучительного воя, который казался им голосом самой беды. В ту пору людям хватало и своего горя: чуть не каждую неделю приходила с фронта весть о чьей-нибудь гибели. После долгих и мучительных колебаний я решил положить конец страданиям Мидеги. Вечером, когда дома никого не было, я зарядил револьвер и пошел к орешнику. Мидега перестала выть и выжидательно уставилась на меня. Отведя в сторону глаза, я отвязал ее и сделал знак следовать за мной. Много лет миновало с тех пор, как мы вместе с Мидегой выходили за ворота, и она повиновалась мне с радостным удивлением. Я, как и прежде, пропустил ее вперед, и она, шатаясь от слабости и виляя облезлым хвостом, заковыляла к калитке.

Шли мы долго, пока не углубились в лес. Тут Мидега остановилась и подняла на меня виноватый взгляд: у нее не было сил идти дальше. Я вынул из кармана револьвер. Видимо, Мидега сразу поняла мое намерение, в ее устремленных на меня глазах я прочел и смирение, и горький упрек. Лес притих, ни один лист не шевелился на сучьях, ни одна птица не подавала голоса. Мидега стояла передо мной — спокойная, покорная своей судьбе. Револьвер показался мне удивительно тяжелым, он до боли оттягивал мне руку. Я был в полной растерянности, не зная, что делать. Наконец, не выдержав взгляда собаки, я повернулся и быстро ушел.

Я не сомневался, что Мидега, покинув лес, отправится на кукурузное поле мельника Якова. Что ж, я охотно оплачу стоимость съеденной ею кукурузы, чтобы хоть частично искупить свою тяжкую вину. Но не успел я улечься спать, как из-под орешника донеслись до меня мучительные стоны, как если бы стонал тяжелобольной человек. Это была Мидега. Я не мог уснуть, всю ночь мерещились мне ее покорные, полные горького упрека глаза. Я забылся только на рассвете, но вскоре громкий щенячий визг поднял меня с постели. Я быстро оделся и вышел во двор. Щенята, подняв кверху головы, стояли возле лежавшей под орешником Мидеги и скулили тонкими голосами. Мидега была недвижна, голова ее отвалилась на сторону, виден был только один глаз, и в нем, казалось мне, навеки застыл все тот же упрек. Мидега не простила мне, ее убила нанесенная мной обида.

Мы похоронили Мидегу под тем же орешником, где она окончила свою жизнь. Но и теперь, много лет спустя, когда мне вспоминаются те трудные, суровые годы, я неизменно вижу перед собой глаза Мидеги, полные упрека и горестного недоумения.

Перевод Юрия Нагибина

ПОРВАННЫЙ МЯЧ

В семье Бебуришвили была большая радость: они получили новую квартиру. К этой радости прибавилась другая: приехал на побывку сын — Тенгиз. Тенгиз учился в Суворовском училище и домой приезжал раз в год.

Бебуришвили были моими соседями, и я охотно вызвался помочь им перенести вещи. Когда мы с Тенгизом отодвигали от стены шкаф, что-то глухо шлепнулось на пол. Это был пестрый резиновый мяч, сморщенный и полинявший. Видимо, он когда-то давно застрял между стеной и шкафом.

Тенгиз бережно поднял мяч и с тревогой глянул в сторону родителей — они были заняты укладкой посуды и ничего не заметили. Тенгиз повернулся к ним спиной, рукавом стер пыль с мяча, затем поднял глаза на портрет брата, висевший на стене.

Из простой деревянной рамки смотрел на нас мальчик лет девяти. Миндалевидные глаза, прямой правильный нос, высокий упрямый лоб и непокорный вихор… В памяти моей внезапно ожил, будто сошел с портрета, Арчил.

Он был ровесником моего сына. Жили они в одном доме, учились в одной школе. Арчил был мальчиком неразговорчивым и замкнутым. Никто не назвал бы его красивым, но было в нем что-то, невольно привлекавшее сердца.

Отец Арчила работал на вагоноремонтном заводе, мать хозяйничала дома. В семье было трое детей — Арчил, Тенгиз и Тамара.

Отец любовно заботился о семье. Вставал он затемно и отправлялся на базар. Когда мы просыпались, он уже возвращался с базара, нагруженный покупками. Не сидел он сложа руки и после работы: вечно что-нибудь мастерил, чинил, помогал жене по хозяйству.

Когда Бебуришвили переселились в наш дом, мы не сразу свели с ними знакомство и поначалу только здоровались. Окна и балконы наших квартир выходили на двор. У них была одна комната, и семья большую часть времени проводила на балконе. Здесь они ели, пили, принимали гостей и соседей. Мы жили на третьем этаже, они — против нас на втором, мы были невольными свидетелями всей их жизни.

Нельзя сказать, чтобы им жилось тяжело, но и достатка особого не было. Однако на судьбу они не жаловались: были довольны тем, что имели.

Арчил и мой мальчик Отиа познакомились друг с другом странным образом. Однажды жарким летним вечером, когда стар и млад высыпали на двор и на балконы, Арчил уронил свой мяч за перила балкона. Он быстро сбежал по лестнице и, выйдя во двор, направился к мячу.

— Вон там, у крана! — крикнул сверху мой сын.

Он был ослеплен красотой мяча. Мяч был совсем новенький, с одного боку красный, с другого синий. Посередине — зеленая и золотая полоса, а между ними — белая.

— Без тебя знаю где! — отозвался Арчил, взял мяч и подчеркнуто гордо пошел обратно.

Отиа не мог оторвать глаз от мяча. Несмотря на недружелюбный ответ Арчила, он не удержался от соблазна и громко предложил:

— Сыграем?

— Сыграем, почему нет. Мяч на то и создан, — басовито ответил Арчил.

Отиа сломя голову ринулся во двор, откуда-то мгновенно приволок два кирпича, положил их по обе стороны от себя и стал в этих "воротах".

— Бей!

— Пенальти?

— Пусть будет пенальти. Только честно отмеряй, без обмана. Эй, эй, шире шаг!

Арчил честно отмерил расстояние от ворот до места пенальти, положил мяч, покосился украдкой на балконы и окна — смотрят на него оттуда или нет, — отступил назад, потом неторопливо, с очень уверенным видом подошел к мячу, сделал обманное движение, будто посылает мяч в левый угол, и вдруг сильным ударом послал его в правый. Мяч "запутался в сетке". Отиа, падая, сильно ободрал локоть об асфальт.

Арчил поднял мяч, ногой отшвырнул к стене кирпич и с насмешливой улыбкой посмотрел на запыленного вратаря.

— Потренируйся сначала, чтобы играть со мной, — сказал он и добавил насмешливо: — Хотя Дорохов из тебя все равно не выйдет.

— А из тебя Пайчадзе не выйдет, — отрезал Отиа.

Арчил пропустил это замечание мимо ушей и с победоносным видом стал подниматься по открытой лестнице.

— Не очень-то воображай, это случайный гол! — кричали вслед Арчилу ребята. — Он не считается! Ты обманул Отиа — с близкого расстояния ударил! Чего удираешь, а ну-ка, забей еще раз, если ты такой молодец!

Отиа почти с мольбой глядел на Арчила.

— Иди же, ну! — позвал он его, торопливо положил обратно кирпичи и снова встал в ворота.

Но Арчил даже не оглянулся.

— Гляди, Отиа, он струсил!

— Сбежал Арчил!

— Ну-ка, пусть еще забьет, если он такой герой!

Тщетно пытались ребята своим криком подзадорить Отиа. Потерпевший поражение, посрамленный, мой сын, не поднимая головы, прошел через двор, ступил на лестницу и скрылся из глаз. Я понял, что, подавленный своей неудачей, с ободранным локтем, он не покажется мне, и ушел в свою комнату.

На другой день, возвращаясь с работы, я увидел, что ребята нашего дома собрались во дворе и наблюдают за поединком между Арчилом и Отиа. Я вошел как раз в ту минуту, когда гол был забит в ворота. Мяч ударился о водопроводный кран метрах в трех от ворот, вернулся обратно и попал Отиа в голову. Хотя симпатии ребят были почему-то на стороне вратаря, никто не мог удержаться от смеха. Отиа не обратил на это внимания, поднял мяч и швырнул Арчилу:

— Бей!

Мяч снова влетел в ворота. Видимо, это был не второй и не третий гол: мой сын был забрызган грязью, вид у него был измученный, с лица стекал пот. Но он, что называется, держал марку, возвращал мяч Арчилу и повторял с вызовом:

— Бей!

Ребята больше не смеялись. Сочувственно и даже с некоторым почтением смотрели они на противников, которые с такой самоотверженной неутомимостью пытались посрамить друг друга.

Так продолжалось несколько дней. Проходя через двор, я делал вид, что не замечаю своего сына. Теперь уже не только ребята, а весь дом с острым интересом наблюдал за схваткой.

Не знаю, сколько дней продолжалась эта непримиримая борьба. Я уехал в командировку и вернулся в Тбилиси только через две недели. Подходя к своему дому, я услышал пронзительный громкий свист, возгласы ребят. Я ускорил шаг, уверенный, что снова увижу знакомую картину, но нет! Арчил бил по воротам, а Отиа, безошибочно угадывая направление мяча, всякий раз ловил его и возвращал Арчилу.

— Бей! — повторял он еще настойчивее, чем прежде.

Арчил бил, а Отиа с неизменным проворством ловил угловые, прямые, низкие и высокие мячи. Арчил нервничал, удары его становились все более неточными и несмелыми. Наконец он поднял мяч, подошел к вратарю и протянул ему руку:

— Я зря сказал тогда, Отиа, что из тебя Дорохов не выйдет.

Ребята с радостным удивлением бросились к недавним противникам и окружили их… Я понял, что я тут лишний, и поднялся по лестнице.

Так подружились Арчил и Отиа. С тех пор не было дня, чтобы Арчил не забежал к нам. Он оказался совсем иным, чем я поначалу представлял себе по его игре в мяч с Отиа. Он был добр, застенчив, очень любознателен. Его невозможно было оторвать от сказок и приключенческих повестей. Но особенно ему нравились в книгах и журналах рисунки и цветные репродукции: он и сам увлекался рисованием.

Когда моего сына не было дома, Арчил присаживался к столику с журналами и газетами и часами их разглядывал. А рисовать он больше всего любил птиц и животных…

Прошли годы.

Когда началась война, Арчил и Отиа были в четвертом классе. Отца Арчила в первые же дни призвали в армию, вскоре ушел и я. На третий год войны я был ранен под Керчью.

Долгое время меня перевозили из одного госпиталя в другой. Наконец выяснилось, что солдатом я уже быть не смогу, и осенним вечером тысяча девятьсот сорок третьего года я вернулся домой.

Тбилиси показался мне мрачным, неприютным. Небо было застлано тучами, моросил холодный дождь. Мокры были обобранные осенью деревья, дома, замусоренные улицы. На каждом шагу я видел печальные лица женщин, одетых в черное, очереди у магазинов и на трамвайных остановках, пустые витрины, запряженные тощими лошадьми повозки.

В трамвае была страшная давка, и я отправился домой пешком. Уже темнело, когда я добрался до подъема улицы Цулукидзе. Впереди меня шел мальчик лет тринадцати в широкой, перешитой со взрослого гимнастерке. Его худое тело казалось каким-то беспомощным в этом просторном одеянии. Я сразу узнал Арчила, хотя он заметно вытянулся. Я догнал его, положил руку на плечо.

— Дядя Леван! — произнес он растерянно и посмотрел на меня с усталой улыбкой. — Вы приехали! Как обрадуются ваши! Они все здоровы…

— Что слышно о твоем отце?

— Как уехал, так ничего и нет. Ни одного письма…

Взгляд Арчила, его худое лицо были необычно серьезными. Он казался старше своих лет, всегда живые глаза его притушила внутренняя печаль. Некоторое время мы шли молча.

— Отиа перешел в седьмой класс, — нарушил молчание Арчил.

— А ты?

— Я уже год не учусь.

— Почему?

— Мать все болеет…

Что я мог ответить? Почувствовал укор совести: я возвращаюсь к своей семье, а этот мальчик принял на свои слабые плечи всю тяжесть отцовских забот.

Только сейчас заметил я, что Арчил, промокший с головы до ног, бережно прикрывает рукой от дождя краюху черного хлеба.

— Сегодня поздно привезли хлеб, — сказал он. — Большие очереди.

— Это весь ваш паек? — удивился я: хлеб показался мне таким маленьким!

— Разве это мало на четверых?

Мы подошли к дому, у ворот Арчила ждали Тенгиз и Тамара. Они не заметили меня, так загляделись на краюху…

На следующий день прояснилось, над городом блистало солнце, но Тбилиси казался мне все таким же холодным и сумрачным. Война проникла и сюда, нужда свила прочное гнездо и в моей семье.

Через несколько дней я вернулся на старую службу. Уходил я из дому рано утром, возвращался с наступлением темноты.

Арчила я встречал редко. Но где бы я ни увидел его — на балконе, на дворе, не улице, в магазине, в трамвае, — он всегда был занят делом: ухаживал вместо больной матери за братом и сестрой, готовил скудный обед, помогал продавцу выгружать из машины бидоны или ящики, стоял в очередях для соседей, перетаскивал или перевозил чужой багаж. Он не пропускал случая сколько-нибудь подработать. И надо было видеть, с какой гордостью нёс он домой купленные на заработанные деньги яйцо, яблоко, банку мацони, горстку муки…

К нам он заходил редко. Не знаю, что делал он по вечерам, — город был затемнен, из нашего окна уже нельзя было увидеть балкона Арчила. Видимо, уставший после дневных трудов, Арчил попросту засыпал вместе с Тенгизом и маленькой Тамарой.

Однажды вечером, когда жена снимала с кеци[36] горячую кукурузную лепешку, вошел Арчил. Отиа очень обрадовался ему и глазами попросил мать угостить друга.

— Я не голодный, тетя Кето, — надтреснутым голосом сказал Арчил, покраснел до ушей и по привычке шагнул к столику для журналов и газет. Хотя там уже не было ни газет, ни журналов, он все же присел к столику и добавил: — У нас еды хватает, тетя Кето. Сегодня даже мясо было.

Я взглянул на сына: он был красен не меньше Арчила. Не просидев у нас и пяти минут, Арчил сослался на какое-то дело и ушел.

В следующий приход Арчила мой сын вдруг попросил есть, хотя совсем недавно пообедал. Жена было удивилась, но тотчас все поняла и быстро накрыла стол.

— Садись, Ачико, — сказал Отиа так спокойно и небрежно, словно они каждый день сидели за одним столом.

После этого, когда бы ни пришел Арчил, Отиа тотчас начинал чувствовать голод и просил мать накрыть стол.

Однажды я должен был дежурить ночью по дому. Немного поспав, я тихо поднялся, надел плащ и вышел на улицу. Полная луна плыла в облаках. Накрапывало. Все окна были наглухо закрыты, город казался мертвым. Каково же было мое удивление, когда у ворот, на месте дежурного, я заметил скрюченную от холода фигурку Арчила. Прижав к груди кошку, мальчик спал на скамье. Откинутая назад голова его уперлась в железную створку ворот.

Когда я подошел, кошка приоткрыла глаза, взглянула на меня и, лениво зевнув, свернулась поудобнее.

На лице Арчила застыла болезненная улыбка. Спал он неспокойно, затем, словно ощутив, что я смотрю на него, вздрогнул, проснулся и вскочил на ноги.

— Я на секундочку задремал, дядя Леван, — пробормотал он смущенно и спустил кошку на землю.

— Кто обязал тебя дежурить, Ачико?

По моему тону он понял, что я сержусь.

— Но ведь должен же кто-то дежурить и из нашей семьи, дядя Леван!

Я отправил его домой, кошка последовала за ним.

На некоторое время Арчил перестал заходить к нам. Я решил, что он очень занят, да так оно, верно, и было: он работал теперь больше, хотя военкомат часто оказывал помощь его семье. Людям приходилось все труднее. Цены на базаре росли, ни к чему нельзя было подступиться. Не то что Арчилу, даже мне, взрослому человеку, не под силу стало содержать семью. Мы оба работали, я и жена, и все же едва сводили концы с концами.

Однажды в воскресный день на проспекте Руставели, под платанами, я вдруг увидел Арчила. Держа наготове рогатку, он оглядывался по сторонам, затем быстро прицелился в одного из щебетавших на ветвях воробьев.

Я был поражен; Арчил, который когда-то с такой любовью рисовал воробьев, целился теперь в них из рогатки, чтобы убить. Я хотел окликнуть его, но слово привета застряло у меня в горле: к моим ногам упала подстреленная птица.

Арчил бросился к воробью и лишь тут заметил меня. Он вздрогнул от неожиданности, и некоторое время мы оба стояли недвижно. А воробей беспомощно трепыхался на асфальте, потом широко открыл клюв, будто ему не хватало воздуха, вытянулся и окаменел.

Я с упреком покачал головой, но тотчас же пожалел об этом. Нет, Арчил не мог делать это для забавы. Мальчик стоял, опустив голову, как обвиняемый, подавленный тяжестью совершенного им преступления.

— Я больше не буду, дядя Леван, — с трудом выговорил он и бросился бежать.

Я долго следил за его щуплой фигуркой с бессильно опущенными плечами, хотел окликнуть его, сказать, чтобы он забрал воробья, но почему-то не смог. Я нагнулся, взял мертвую птицу и положил ее в тени платана. Неужели он ест их?

Через несколько дней я опять увидел Арчила с рогаткой в руках, теперь уже на нашей улице, под акацией. Он заметил меня, сунул рогатку в карман и пустился наутек.

После этого он стал обходить меня стороной. Я тоже избегал встречи с ним, но мне часто вспоминалось его бледное, взволнованное лицо там, на проспекте, под платаном… Я испытывал острую боль, словно был в чем-то виноват перед ним.

Мать его поправилась, начала работать на ткацкой фабрике. Однажды, отправляясь на работу, мы вместе вышли со двора. Я упрекнул ее за то, что Арчил совсем забыл нас.

— Он так много работает, мой мальчик, — печально сказала женщина. — Если бы не он, я бы, наверно, не выжила. Он спас Тенгиза и Тамару. Но теперь нам уже легче, получить бы только от мужа весточку…

В тот день я рано вернулся с работы. Войдя в ворота, я остановился пораженный. Весь дом был в смятении и горе. На дворе, на балконах, в окнах — всюду видел я плачущих людей, и все они не отводили глаз от балкона Арчила.

— Что случилось? — с испугом обратился я к дворнику. Он ударял себя кулаком в грудь и, горестно качая головой, повторял: "Ай, ай, наш Ачико!"

Из его отрывистых слов и восклицаний я понял, что сегодня утром, на проспекте Руставели, Арчил подстрелил воробья и, боясь, как бы тот не ушел, бросился за ним через улицу. Тут и сбила его проезжавшая машина.

— И что же? Он тяжело ранен? — Я схватил дворника за плечи.

— Скончался… Там же, на месте…

Я с трудом поднялся к себе по лестнице. Толкнул дверь, вошел в комнату и встретил полный муки взгляд Отиа. Я присел рядом с ним и молча обнял его за плечи. Так мы и сидели, не говоря ни слова. Затем Отиа высвободился из-под моей руки, будто стеснялся моего сочувствия, и, не поднимая головы, сказал:

— Знаешь, отец, — губы его задрожали, — ведь Арчил отдавал свой хлеб Тенгизу и Тамаре…

* * *

Тенгиз отвел взгляд от портрета брата.

— Ты помнишь, дядя Леван, этот мяч? — спросил он тихо.

Откуда было знать Тенгизу, что я помнил не только мяч…

Перевод О.Романченко

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Поезд приближался к лесу. Сержант Гвачи Микадзе сидел на подножке и, весь подавшись вперед, ждал: вот-вот покажется из-за поворота знакомый полустанок.

Только пять дней назад Гвачи выписался из госпиталя. Долгая дорога изнурила его не меньше, чем недели лежания на больничной койке. Спертый воздух вагона, тряска, нескончаемая возня пассажиров притупляли мысли и чувства, голова становилась тяжелой. Теперь всему этому конец. Поезд летел по родной земле, и Гвачи был похож на человека, очнувшегося от долгого сна. Грудь полнилась радостью, бледные губы растягивала улыбка. Ему хотелось петь и смеяться.

Уже давно не билось у него так сердце, целых два года не улыбался он этой луне, этим звездам. Право, они мерцали сегодня даже теплее, чем прежде. И все, все, что он видел сейчас, озаренное лунным светом, было каким-то праздничным, радостным. Мать… Он скоро обнимет ее! Она вставала в воображении Гвачи в том домашнем вылинявшем платье и черном платке, которые были на ней в день расставания, и смотрела на него своими печальными, полными любви глазами.

— Мама…

Это слово прозвучало так тихо, что сразу же потонуло в грохоте колес. А может быть, оно и не было сказано? Может быть, это ветер пропел его, тот ветер, что шелестит в мелькающих мимо поезда виноградных лозах, врывается в щели старого дома Гвачи, треплет седые волосы матери, одиноко сидящей у очага?..

Паровоз пронзительно свистнул, и Гвачи поднялся. Но поезд не остановился, — не замедляя хода, он пролетел мимо полустанка, ворвался в лес. Рядом с насыпью потянулось болото, над которым склонялись коренастые ольхи. Они стояли, словно по колени, в воде, и густой белый дым тяжелыми клубами обволакивал их корявые ветви, сбегал вниз, стлался по зеленому болоту.

Гвачи с беспокойством вспомнил, что поезд — скорый, а скорые не останавливаются на полустанках. Неужели ему придется доехать до станции, а потом десять километров идти обратно пешком? Ведь родное селение вот за этим лесом… Нет, нет, он не может так долго ждать. Держа в руке вещевой мешок, он всем телом подался вперед, свесил со ступеньки правую ногу, прыгнул и кубарем скатился под откос. Мимо со стуком и грохотом пролетели вагоны, и все стихло.

Гвачи встал, отряхнул с себя песок, поднялся на железнодорожную насыпь. Поезд был уже далеко, стук колес был едва слышен и наконец замер. Красный огонек последнего вагона скрылся за лесом.

Гвачи повернулся и быстро пошел по шпалам назад. Резкая боль охватила плечо, жгло лопатку. Он остановился, расстегнул ворот, тронул туго перевязанную рану. Голова закружилась, по всему телу разлилась слабость, деревья вдруг запрыгали, и Гвачи медленно опустился на рельсы.

Ночную тишину нарушало лишь кваканье и глухое бульканье лягушек в болоте да шелест леса. По верхушкам деревьев пробежал ветер, ударил в насыпь, с шуршанием взметнул песок, бросил его в лицо сидящему на рельсах человеку. Гвачи открыл глаза…

Луна вынырнула из-за облаков и осветила синеватые горы над лесом. Никогда еще не казались они Гвачи такими величавыми. Он смотрел на горы и чувствовал, что его мускулы наливаются силой, голова проясняется и радостью наполняется грудь.

Пора было идти, а он все стоял и стоял в оцепенении, не в силах отвести глаз от родных гор, от плывущих над ними янтарных облаков. Здесь он родился и вырос, но никогда раньше не замечал, что так прекрасна природа Колхиды…

Ветер умчался в горы. "Какой здесь покой, как ласково мерцает вода, как таинственно затих лес".

Всем своим существом Гвачи ощущал близость родного дома, близость матери. Ему казалось, что он слышит, как она молится. Даже биение ее сердца он слышит. Так билось оно в минуту расставания, когда он в последний раз прижался к ее груди!.. Маленькая, худенькая, кажущаяся еще меньше на большой, переполненной людьми платформе, она глядела на него заплаканными глазами так, будто прощалась навеки. Скоро, скоро он увидит эти дорогие глаза!

Был поздний вечер, когда Гвачи подошел к родному селению. Где-то лениво лаяла собака. Кто-то рубил дрова, кто-то звал кого-то… А вот совсем близко заскрипела калитка. Гвачи вслушался и стал различать с детства знакомые голоса и звуки.

Почему же не выходят навстречу родные и близкие? Впрочем, так лучше. Пусть никто не увидит его раньше матери, и ничей порог не переступит он раньше родного порога… Но как не остановиться у дома Беглара Нармания? Ведь с его сыном Хутой он вырос, вместе с ним ушел на фронт…

Двухкомнатный из гладких досок домишко был похож на сказочную птицу, притаившуюся в тени огромного орехового дерева. Дым очага поднимался над крышей и клочьями повисал на раскидистых ветвях ореха. Из-за приотворенной двери доносился звук гитары. Молодой голос напевал с детства знакомую песню… Ну, как было не остановиться?

Два года Гвачи и Хута воевали бок о бок. В последней атаке Хута был тяжело ранен в голову. Когда Гвачи нашел его после боя, Хута сказал ему:

— Отец всю свою жизнь мечтал выстроить новый дом. Мне уже не придется увидеть этот дом… Друг, напиши отцу… Я откладывал деньги с тех пор, как начал работать. Деньги лежат в столе… Хоть новый дом останется им от меня…

Как же Гвачи мог пройти мимо своих соседей? Он вот жив, вернулся, обрадует мать, а Хута погиб. Разве не должен Гвачи прежде всего утешить родителей своего друга?

Решительно открыв калитку, он бесшумно вошел во двор. Перед балконом остановился: на стене висела маленькая грифельная доска с крупными белыми цифрами. Это они с Хутой готовились в строительный институт… В лунном свете все можно разобрать: вот пример по алгебре, который решал Хута. Доску, как видно, берегли. И мел лежал там же, где они два года назад его положили, — между бревнами. Пример остался нерешенным и, казалось, ждал возвращения Хуты…

Гвачи стоял перед доской, не слыша ни звона гитары, ни голосов за стеной. Тяжелые воспоминания черной тучей легли на сердце. Ему хотелось, чтобы все страшное и непоправимое можно было бы стереть, как стираются вот эти цифры. Он даже поднял руку, чтобы смахнуть их, и не смог, будто Хута остановил его. И Гвачи горько улыбнулся. "Разве можно стереть память и скорбь о погибшем друге?" Все, все здесь напоминает Хуту…

Звук гитары снова донесся до его слуха. Цуца наигрывала любимую песню брата. Сколько раз пели они ее вместе вот здесь, на балконе, сидя на этой длинной, низкой скамье! Сколько лунных ночей провели тут в мечтах об учебе, о городе, о любви… Вот их имена, вырезанные на скамье перочинным ножом, вот пронзенное стрелой сердце, а над ним начертанное рукой Хуты имя: "Найя".

Как они спорили! Сколько раз ссорились и мирились, на какие хорошие дела наводила их Найя! Гвачи не мог оторвать глаз от скамьи.

Вдруг скрипнула дверь, и свет очага упал на лицо Гвачи. В дверях стояла Эка, мать Хуты. Седые спутанные волосы ее выбились из-под платка и упали на щеки.

— Это ты, Гвачи? — спросила она с испугом, выронив кувшин Он упал на порог и разбился, брызнув водой и осколками.

И тотчас за спиной старушки выросли Беглар и Цуца.

— Ты один, Гвачи? — спросила Эка, хотя хорошо видела, что Гвачи один.

Он виновато улыбнулся.

— Один…

— А наш Хута? Он уже три месяца ничего не пишет… — Глаза старушки потеплели… — Бессовестный, ему слезы матери — пустяк… — И вдруг засуетилась. — Что ж это мы? Беглар, Цуца, подайте же стул дорогому гостю!

— Дядя Гвачи! — защебетала Цуца и кинулась ему на шею. — Дядя Гвачи, почему же не приехал Хута?

Потом отошла от него, кулачком утерла слезы, движением головы отбросила назад волосы, улыбнулась и под руку повела его на кухню. Тут она усадила его у очага, на скамеечку. В очаге жарко и весело пылали поленья.

Беглар и Эка тоже сели перед очагом. Все молчали. Изредка старик шумно вздыхал, как будто хотел что-то сказать и не решался. Все ждали, когда заговорит Гвачи, и ожидающе глядели на него. Он понимал, чего они ждут от него, но не находил слов. Неужели они не получили его письма с роковым известием?

— Ну, чего же вы молчите? — обратилась Цуца к родителям. — Почему не спрашиваете о Хуте? Ведь сбылся, сбылся мой сон! Хута скоро приедет! Мои сны всегда сбываются! Гвачи, скажи маме… Три месяца она плачет. И я плакала, а теперь, после того сна, не плачу! — И заплакала.

— Цуца! — окликнул ее Беглар. — Принеси свежей воды.

Девочка схватила кувшин и выбежала из кухни.

…Гвачи написал Беглару на следующий день после гибели Хуты, подробно рассказал о последних часах жизни его сына и о том, где похоронил его. Теперь Гвачи было ясно, что письмо не дошло, и его охватил ужас. Сейчас ему придется сказать слова, которые убьют этих стариков, не подозревающих о несчастье…

Гвачи сидел неподвижно, глядя на огонь и боясь встретиться с глазами Эки и Беглара. Нет, он не может открыть им страшную правду. Лучше уж в другой раз…

Он встал.

— Я пойду, а то мать ляжет спать…

— Мать? — Эка вздрогнула.

— Да… Я ведь еще не был дома! — говоря это, Гвачи не глядел на Эку и не заметил, как побледнело ее лицо, как испуганно метнулись к Беглару ее глаза.

— Она… — начала Эка и, заметив строгий взгляд Беглара, умолкла. Потом, спохватившись, поспешно добавила: — Уже поздно: она спит и не стоит ее будить…

Взволнованный голос Эки встревожил Гвачи.

— Уж не больна ли?

— Нет, сынок, нет, — успокоила его Эка и тотчас обратилась к мужу: — Беглар, переставь-ка стол поближе к огню. — И опять к Гвачи: — Мы тебя не отпустим без ужина. Сегодня день рождения Хуты. Неужели ты ничего не хочешь рассказать нам о нем? Садись, дорогой! — И она сняла с гостя вещевой мешок, приняла из рук шапку, отерла холодный пот, выступивший у него на лбу. — Да уж не заболел ли ты, мой мальчик? Садись-ка вот сюда, ближе к огню.

Беглар поставил у очага покрытый скатертью низкий стол, попробовал, твердо ли он стоит, потом нагнулся и под одну ножку сунул щепку.

— Что новенького в деревне, дядя Беглар? Как вы живете? — Гвачи старался говорить о чем угодно, только бы умолчать о смерти их сына. И Беглар, похоже, тоже был рад поговорить на посторонние темы, но вошедшая с кувшином Цуца не дала ему раскрыть рта:

— Нет, сперва ты расскажи нам о Хуте! О деревне да о колхозе отец будет расписывать тебе неделю подряд. Только на то, чтобы расхвалить свою бригаду, ему понадобится целый день. Садись-ка за стол, рядом со мной, и рассказывай о Хуте.

Говоря это, Цуца налила Гвачи подливки, нарезала сыра сулгуни.

— Ты очень скучал по нашему сулгуни? — затараторила опять Цуца. — Хута очень любит этот сыр — свежий и не слишком соленый. Нет, ты посмотри, какие у них грустные лица! — кивнула она в сторону родителей. — А ведь скоро Хута приедет! Вот откроется дверь, и на пороге покажется Хута… А что вы думаете? Разве мы ждали сейчас Гвачи? Скажи, он очень изменился? Идут к нему погоны?

Беглар торжественно наполнил стаканы, и Цуца умолкла. Выпили за гостя. Это было против обычая: пить за здоровье гостя, вместо того, чтобы пожелать удачи отсутствующему сыну. В другое время Гвачи обязательно прервал бы старика, не позволил бы ради себя нарушить обычай, но теперь он не смел поднять головы. Он сидел ссутулившись, нехотя жевал мясо. А Цуца подкладывала то одно, то другое кушанье и с нетерпением ждала, когда он начнет рассказывать о брате.

Да, странным показался Гвачи тост старика. Почему Беглар, если уж поздравил его с возвращением к родному очагу, ни словом не обмолвился о матери? Случайно? О, нет, такой бестактности Беглар не допустил бы! Значит, с матерью что-то случилось, и от него скрывают это. Скорее домой! Может быть, мать тяжело больна, а он сидит тут, ест, пьет и слушает тосты! Надо же идти домой!

Поблагодарив хозяев за гостеприимство и за добрые слова, Гвачи отставил тарелку, вытер руки и вопросительно посмотрел на Беглара: верна ли, мол, моя догадка? А в глазах Беглара стоял вопрос: "Почему ты, Гвачи, ни слова не сказал о нашем сыне? Или с ним приключилась беда?"

И Гвачи решил, что должен что-нибудь сказать им о Хуте.

— Тебе плохо, Гвачи? — спросила Эка. — Ты какой-то странный…

— Нет, я просто устал… Пять дней в дороге…

— Когда ты видел Хуту в последний раз? — прямо поставила вопрос Эка.

— Три месяца тому назад… — начал было Гвачи, растерянно умолк и попросил табаку у Беглара.

— Я тебе принесу папиросы, — оживилась Цуца. — У Хуты на столе целая коробка! А ведь ты не курил раньше, Гвачи, — прибавила она, подавая Гвачи папиросы.

— На фронте закурил, — соврал он. Затянувшись, он задохнулся дымом и раскашлялся.

"Нет, нельзя им говорить о гибели Хуты, — подумал Гвачи. — Пусть Хута для них будет жив, пусть ждут его, а там видно будет".

Гвачи увидел на стене тени Эки и Беглара, и ему почудилась рядом с ними и тень Хуты… Ну что ж, он расскажет им о последнем сражении.

И Гвачи заговорил быстро, взволнованно. Они слушали его затаив дыхание. Пока он говорил о расположении противника, о позициях своего полка, о командирах и солдатах, которых знал, все получалось толково и связно, но как только речь заходила о Хуте, он начинал путаться. Рассказав все до момента ранения Хуты, Гвачи замолк и как будто забыл о присутствующих. Перед его мысленным взором возникла картина последних минут жизни друга.

Хуте все не верилось, что такая маленькая ранка может быть смертельной. Он даже ободрял друга, улыбался ему, отирая ладонью стекавшую по лицу кровь.

— Ерунда, царапина, — говорил Хута слабеющим голосом. — От такой не умирают. Я же внук Зоркана Нармания!

Но силы быстро покидали его. Стояла безлунная душная ночь. Земля была изрыта снарядами, измята гусеницами, танков. Вокруг разбитые транспортеры и грузовики одни стояли торчком, другие уткнулись носом в землю, третьи врезались друг в друга. Везде дикое, беспорядочное нагромождение обломков металла и дерева. Неподалеку дымились два подбитых танка. И всюду трупы, трупы, в самых неестественных позах.

После атаки Гвачи случайно наткнулся на тело Хуты. Широко раскинув руки, Хута лежал вниз лицом перед взорванным танком. Его можно было принять за мертвого. Потому, видимо, и не подобрали его санитары. Гвачи был ранен трижды и, пошатываясь, брел в медсанбат. Наткнувшись на безжизненное тело друга, он склонился над ним, с трудом перевернул его на спину. Лицо Хуты было измазано землей и кровью. Гвачи опустился на колени, послушал сердце. Дышит! Стал тормошить, и Хута открыл глаза. Он не сразу узнал товарища, а когда узнал, попросил:

— Не покидай меня, Гвачи…

— Что ты, друг! — воскликнул Гвачи. — Мы вместе пойдем в медсанбат. — Он не знал тогда, что Хута ранен смертельно. — Я сейчас перевяжу тебя, и тронемся. Куда тебя ранило? В голову?

Нащупав в темноте рану, Гвачи понял, что пришла беда. Где уж там — в медсанбат! Не только встать, Хута и приподняться не мог. Да и сам Гвачи еле держится на ногах. Ранения в руку и ногу не казались ему серьезными, но третье, в грудь, сильно его беспокоило. Кое-как перевязав голову Хуты, он вспомнил о фляжке. Там оставалось немного водки. Гвачи заставил друга проглотить несколько капель, и тот оживился:

— Ерунда, царапина!..

Но через несколько минут заговорил слабеющим голосом:

— Если останешься жив, расскажи Найе, как я погиб… Найя наденет траур, расцарапает себе лицо… Странный обычай… Помнишь, как она упала с тутового дерева? С трудом мы вытащили ее из колючек, платье на ней порвали… — Он умолк и долго смотрел в небо, на темные тучи. — Как будет счастлив тот, кто переживет войну! Мы не знаем цену жизни… никто ее не ценит… И только когда вот так, как я… Гвачи, я не хочу умирать! — Гвачи рванулся к другу. — Нет, нет, не утешай, я знаю… На моих глазах танк раздавил Куприянова… Из шести танков только один ушел от нас. Но и мы… Из семи человек остался я один… Я упал на колени, глаза залило кровью… Не знаю, как я бросил гранату, помню только, что танк взорвался… Больше ничего не помню…

Хута то впадал в забытье, то вдруг открывал глаза и спрашивал:

— Ты здесь, Гвачи?

Он тяжело стонал. Потом вдруг захрипел, судорожно ухватил Гвачи за плечо и зашептал:

— Умираю, друг… Помоги, умираю…

Гвачи вылил ему в рот последние капли водки, и Хута снова ожил, заговорил тихо, порывисто:

— Ты помнишь, как мы готовились… к экзаменам в институт. Не могли справиться с примером по алгебре… Помнишь? Найя стыдила нас… Пример так и остался нерешенным… Мы даже не стерли цифр… Доска, наверное, и сейчас висит на балконе… Ты вернешься и решишь… Теперь бы и я решил… Но я уже… В ящике моего стола конверт с деньгами… на постройку дома… Пусть поставят его слева от чинары… Слева… Сле… — и умолк.

Гвачи прислонился ухом к его груди. Сердце больше не билось.

Все это в одно мгновение пронеслось перед мысленным взором Гвачи. Он осушил стакан, взял папиросу, снова положил ее и сказал каким-то чужим, незнакомым голосом:

— Да, совсем было забыл… Хута просил передать: в ящике его стола спрятаны деньги. Чтобы построили дом… Слева от чинары, напротив калитки…

— Сынок! — прошептала Эка, губы ее дрожали.

У Беглара сверкнули глаза.

— Дом? — воскликнул он. — Цуца, неси план. — Он смел со стола хлебные крошки и придвинул к себе лампу.

Цуца вышла из комнаты, но тотчас же вернулась и подала отцу сложенную вчетверо вылинявшую, закоп-ценную бумагу, Беглар расстелил ее на столе и, обращаясь к Гвачи, заговорил торжественно:

— Хуте было всего двенадцать лет, когда он начертил этот план дома на сваях. — Слово "план" Беглар произносил с особой гордостью. — Хута сказал тогда: "Вот вырасту и построю тебе, отец, такой дом. Трехкомнатный! А посмотри, какой балкон, — на коне можно скакать!" А вот чинара, которая стоит во дворе, Хута посадил ее своими руками. Нет, скажи, какой дом!

— Великолепный дом, — согласился Гвачи, вид у него был совершенно растерянный.

— Через два месяца ты увидишь этот дом на моем дворе! — с гордостью сказал Беглар. Он радовался, как ребенок.

— Ты думаешь — Хута приедет через два месяца? — спросила Цуца.

— Если он не приедет к нам, я поеду к нему, — ответил Беглар и, поставив на тарелку три чайных стакана, наполнил их вином. — И другие поедут! Ведь и у других есть на фронте сыновья. Чего нам ждать? Мы должны стать плечом к плечу со своими сыновьями. Враг показал нам спину, пусть же теперь бог не даст нам увидеть его лицо. Не дадим ему повернуть назад! — Он еще ближе придвинул лампу и снова впился глазами в "план". — Тридцать лет я ждал, когда смогу построить такой дом. Еще моего мальчика и на свете не было, я уже мечтал об этом доме… — Беглар выпрямился, гордо откинул голову и объявил, как приговор — Не смогут они разрушить мой дом! — Накрыв лист бумаги широкой ладонью, он повторил: — Не смогут! — Потом повернулся к дочери: — Цуца, принеси еще вина! Того "саперави", что я привез из Ахути. Десятипудовый кувшин еще зарыт в земле, не распечатан. Храню для Хуты. Начнем в его честь! В былые времена, когда у крестьянина рождался сын, его заставляли взяться рукой за мотыгу или соху — хороший, мол, работник выйдет. Наш род Нармания имел свой обычай: у нас давали младенцу оружие и уздечку. Мужчина из нашего рода должен не только хорошо выращивать виноград и кукурузу, но и храбро защищать родину от врагов… да ты, наверное, и не знаешь этой истории?.. Когда народ поднялся против правительницы Мегрелии Екатерины, одним из главарей восстания был мой дед Зоркан Нар-мания. — Беглар с гордостью посмотрел на присутствующих — Это тот самый Зоркан, который в 1885 году, имея всего пятьдесят всадников, сразился под Ингири с Омер-пашой. Как раз вовремя подоспел он на помощь генералу Мухран-Батони, потерявшему больше половины своего войска в битве с турками. Семь раз показывал враг спину, но окончательно разбить его никак не удавалось… Зоркан одел своих воинов в белые одежды, посадил на черных коней, — у Нармания издавна были ретивые кони, — а за спиной каждого всадника сидела его мать или жена, тоже в белом. В руках они держали пылавшие головни, а черные волосы женщин, словно черные стяги, развевались по ветру. Ночь была темная — глаз выколи! И вот, когда сардар турецкого войска Искандер Иблахил с тысячным отрядом подходил к Ингири, женщины, по знаку Зоркана, подняли ужасный вопль. И тут же раздался воинственный клич мужчин. Если можно было бы собрать со всего света дэвов, то и они не смогли бы издать такого дьявольского стоголосого вопля. Турки в ужасе остановились посреди реки. А в ту ночь был страшный, крутящийся ветер, и туркам казалось, что крики несутся на них со всех сторон. Тысяча воинов в ужасе замерла в воде, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в ночной мрак. И вдруг из-за скалы выметнулся белый вихрь, как снежный обвал, летящий с кручи. Черных коней нельзя было разглядеть, виднелась только снежная лавина, озаренная факелами… Скопище злых духов, огнедышащих дэвов! Турки замертво попадали от страха, другие с криками "Аллах! Аллах!" кинулись назад и бежали так, что пятками доставали спину…

Беглар налил несколько капель вина на хлеб, помянул души предков и осушил стакан. Потом выпил другой стакан — за сынов, сражающихся с врагом, потом третий — за скорейшую победу. Проделав все это, он снова наполнил все три стакана и поставил их перед гостем, и Гвачи с той же церемонией осушил их по очереди.

Пятилетнее вино так подействовало на ослабевшего гостя, что, когда он хотел встать и уйти, колени его подогнулись.

"Какой же я скверный сын! — с ужасом подумал он. — Приехал с фронта и, не повидав матери… Какими глазами я погляжу на нее завтра? Что она скажет?"

А Эка уже стелила ему постель, Цуца помогла ему раздеться и лечь. Как только голова его коснулась подушки, он заснул. Эка и Цуца долго стояли над ним. На белой наволочке лицо Гвачи казалось худым, изможденным.

— Эх, сынок, не дождалась тебя мать… — вздохнула Эка, — А ведь только и мечтала, несчастная: "Боже, не дай мне умереть, не повидав Гвачи!" Бедная, бедная, не привелось тебе увидеть родного сынка! Молодость провела ты в сиротстве и вдовстве, и умереть не пришлось со спокойной душой…

Проснулся Гвачи на заре. В доме уже никого не было. Рядом с постелью стояла свежая вода для умывания. На стуле висело полотенце. Он узнал вышивку — работу Найи, невесты Хуты. Гвачи мог бы отличить ее от тысячи других вышивок. "А Хуты нет, и никогда больше не коснется его рука этого полотенца…"

Гвачи не стал умываться, не притронулся к приготовленному на столе перед очагам завтраку и поспешно вышел из комнаты. Во дворе под чинарой он остановился. Сколько раз играли они здесь с Хутой! Иногда и Найя принимала участие в этих играх. Она часто смеялась:

— Девушка хитра, как черт, парень не сможет ее провести!

Затем Гвачи поспешил домой. На улице не было ни души. Только буйволы и коровы важно ступали по дороге. Просунув голову сквозь прутья плетня, теленок с недоумением смотрел на Гвачи. Маленький белый лоб, влажная от молока мордочка… Гвачи подошел к нему, приласкал. Теленок лизнул ему руку.

И вдруг вспомнилось: утро, мать с ведерком спешит в хлев. Тонкие струйки молока бегут из-под смуглых пальцев: он, Гвачи, поддерживает теленка, который еще еле стоит на ногах, у него был такой же вот шершавый язык…

Гвачи почесал белое пятнышко на лбу, теленок мотнул головой. Да, матери все казалось тогда, что их корову кто-то сглазил. Она часто проводила рукой по вздувшемуся коровьему животу и, зевая, нашептывала слова заговора.

— Вот я зевнула — видишь, сынок, это верный признак. Сглазили, конечно, сглазили! — повторяла мать. — Во имя отца, сына и святого духа… В глаз зола, в сердце острие, шестьдесят три пики святого Георгия и его булава на того, кто сглазил ее!

"И почему я все это вспомнил? Ах, да, теленок…"

По дороге Гвачи никого не встретил. Взрослые уже разошлись по плантациям и полям, дети еще спали. Гвачи шел вдоль плетней, за ними стояли деревья, увешанные зрелыми плодами, золотом сверкали на толстых стеблях кукурузные початки. Все это должно было радовать его, но почему-то не радовало. На душе было тревожно.

Но вот и дом. Перед воротами он увидел корову и козу. Должно быть, мать уже подоила их. Из-под крыши кухни струится дым — мать всегда рано готовит завтрак.

Гвачи заторопился, но в ворота не вошел. "Нагряну неожиданно, обрадую!" — решил он. Перемахнул через плетень… и замер. Стоявшее за воротами тутовое дерево было выкопано с корнями. Черная земля разбросана по траве. Гвачи подошел ближе. Там, где раньше стояло дерево, теперь зияла глубокая яма. Обрывки корней высовывались из земли. "Почему его выкопали? — с нарастающим страхом спрашивал себя Гвачи. — Почему?" Он хорошо помнил: мать выбрала это дерево для того, чтобы его посадили на ее могиле, когда она умрет. Гвачи не мог отвести глаз от ямы. "Что же это такое? Что?"

Из-под навеса лениво вышла собака. Увидев хозяина, она остановилась, потом с визгом устремилась к нему. Бегала, прыгала вокруг Гвачи, лезла лапами к нему на грудь, лизала ему руки. Потом отбежала в сторону и завыла. Гвачи прикрикнул на нее:

— Гурушия!

Собака смолкла и печально посмотрела на хозяина. Глаза были такие добрые и умные, что казалось — вот-вот она заговорит и расскажет обо всем, что здесь случилось…

Гвачи толкнул дверь кухни — она, заскрипев, распахнулась. Утренний свет, упавший из-за спины Гвачи, окрасил в голубое закопченные, лоснящиеся стены, скамьи, дверцы шкафа, кувшины и кастрюли. А пылающий очаг освещал кухню своими красными дрожащими бликами. В подвешенном на цепи котле варились кукуруза и тыква, на полке лежала свежеощипанная курочка, у очага — ведро-подойник, на скамье — материнское вязанье… Похоже, будто мать только что вышла отсюда.

Все в кухне напоминало о матери, все дышало ею. На что ни взглянешь — все было частью ее жизни. Вот-вот послышатся знакомые шаги, и мать войдет в кухню. Гвачи долго стоял в ожидании, потом вышел, осторожно притворив за собой дверь. Перед домом стоял столетний граб. Далеко раскинул он свои ветви. Влажная трава под ним отливала синевой. И во дворе была заметна материнская рука. Все уголки чисто подметены, каменная лестница только что вымыта — еще не высохли камни.

Гвачи поднялся на балкон, ни на что не глядя, прошел через гостиную. Он спешил в комнату матери. Дверь оказалась открытой. Лучи, падавшие из окна, освещали нетронутую постель. На ней, по старому обычаю, была расстелена одежда матери, а у изголовья, на стене, висела фотография. Они снялись вместе, когда он уходил на фронт. "Кто знает, — говорила тогда мать, — может, меня и в живых не будет, когда ты вернешься". На стуле лежали его письма, присланные с фронта, стояла ваза с цветами, на столе — поминальная трапеза.

Все ясно: он опоздал, мать его не дождалась.

Сегодня тут уже побывала Эка. После смерти Цабу она присматривала за хозяйством. Эка вставала до рассвета и сначала убирала опустевший дом, потом уже бежала к себе. Быстро готовила завтрак и, не задерживаясь, спешила в колхоз, обходила женщин своего звена, подымала лентяек, сердилась, когда приходилось их стыдить.

Этим утром Эка дольше обычного задержалась в доме Цабу. Она открыла двери и окна во всех комнатах. Окончив уборку, подоила корову и коз, заквасила сыр, промыла пшено. Потом позвала соседского мальчика, попросила его зарезать молодую курочку, а сама принялась за уборку двора. Ей хотелось сделать сегодня все так, как было при покойной Цабу. Пусть хоть в первые минуты Гвачи не почувствует ее отсутствия…

Солнце стояло уже над горой Урта, когда Эка покинула дом Гвачи и направилась к его родным. "Лучше будет, если его встретят близкие. У меня не хватит сил объявить ему о такой утрате".

Придя домой и не застав Гвачи, Эка тотчас повернула обратно. Гвачи она нашла в комнате его матери перед постелью, где была разложена одежда умершей.

Молча вышли они в соседнюю комнату и присели. Лицо Гвачи было пасмурно и сурово. Наконец он поднял голову и посмотрел на Эку. В ее глазах была глубокая скорбь.

Первой узнала о приезде Гвачи Найя. Как только она выкрикнула — "Гвачи вернулся!" — рассыпавшиеся по всему винограднику девушки рванулись к ней, бросая по дороге корзину с виноградом. Перепрыгивая через плетни, они бежали к его дому. Каждой хотелось первой увидеть Гвачи, но никто не мог обогнать Найю. Со смехом и шутками бежали за ней подруги. Их голоса взбудоражили деревню. Найя летела, забыв, что держит виноград в подоле, что волосы ее распустились, а лицо и руки измазаны виноградным соком. Плечом она толкнула ворота.

— Это, наверно, Найя, сумасшедшая, — сказала с улыбкой Эка, когда на лестнице послышался топот ног.

В ту же минуту Найя вбежала в комнату.

— Гвачи! — воскликнула она, запыхавшись от бега, и теперь только заметила, что подол ее платья подобран выше колен. От стыда она взвизгнула и поспешно стала одергивать юбку. На пол упали тяжелые гроздья. Покатились, оставляя полосы, мокрые виноградины.

На лестнице послышались громкие возгласы и смех подруг. Веселой ватагой они ворвались в комнату, но, увидев Найю, Гвачи и рассыпанный по полу виноград, с виноватыми улыбками застыли у двери. Только теперь они вспомнили, что в этом доме не радость, а горе, и не знали, чем загладить свой невольный промах.

Неловкое молчание нарушила Найя. Она тихо спросила:

— Хута поручил тебе что-нибудь?

Гвачи вспомнил найденное в кармане Хуты недописанное письмо: "Теперь уже скоро я увижу тебя. Приеду, построю дом, и поженимся…"

"Нельзя ей сейчас давать это письмо, — решил Гвачи и посмотрел куда-то через голову Найи. — Но что же сказать ей?"

Эка с любовью смотрела на девушку. Ее радовало внимание Найи, — ведь она пришла узнать что-нибудь о Хуте! С каким страстным ожиданием смотрела она на Гвачи!

— Приедет твой Хута, милая, скоро приедет, — успокоила ее Эка. — Садитесь, доченьки, чего же стоите? — и засуетилась, усаживая гостей.

Поздравляя Гвачи с благополучным возвращением, девушки, как могли, выражали ему свое сочувствие и поспешно переводили разговор на другую тему. Каждая пыталась облегчить его горе, отвлечь от мрачных мыслей рассказами с деревне, о знакомых, друзьях, расспросами о войне.

Тем временем Эка накрыла на стол. Найя помогала ей, но то и дело порывалась расспросить Гвачи о Хуте. Все валилось у нее из рук. Она пролила на платье ореховую подливку, уронила в огонь ложку, которой помешивала мамалыгу. И чем больше старалась она скрыть волнение, тем заметнее было оно для окружающих. Молчание Гвачи она объясняла его горем. Но пусть он скажет о Хуте хоть одно слово!

За стол она села рядом с Гвачи и тотчас же зашептала:

— Хута получил мое письмо?

Он молчал, будто не расслышав ее вопроса.

— Ты должен теперь много есть, Гвачи, — сочувственно заговорила Найя. — Крови ведь потерял сколько! Помнишь, как нравилась тебе и Хуте приготовленная мной подлива?.. Дзокия починил твою сеть и каждый день ловит форель. Я помню, ты очень любил форель, жаренную на сковороде в ореховых листьях…

Гвачи ничего не ел, только выпил стакан вина. Девушки вскоре разошлись. Уже к вечеру Гвачи проводил Эку и Найю. По дороге девушка снова пыталась завязать разговор, но Гвачи отмалчивался. О, если бы Эка и Найя знали, почему он молчит!

Со стороны моря неслись черные тучи. Ночное небо хмурилось, опускалось все ниже и, казалось, вот-вот упадет на выстроившиеся вдоль переулка тополя. Капли дождя забарабанили по листьям.

— Вернись, Гвачи! — сказала Эка.

Попрощавшись, они разошлись.

Налетел ветер, подхватил желтые листья и закружил их по воздуху. Гвачи остановился и долго глядел вслед уходящим. Листья, шурша, падали ему на плечи, один опустился на руку. В темноте его не было видно, только чувствовался исходивший от него сырой холодок. Этот холод проник в душу, и Гвачи вдруг заметил, что стоит под дождем. Надо возвращаться домой.

— Гвачи! — крикнула Найя. — Утром без меня никуда не уходи, я поведу тебя на сбор винограда.

Он не ответил, повернулся и пошел домой. На пути заметил прижавшуюся к плетню собаку.

— Гурушия! — позвал Гвачи.

Та подошла, виновато виляя хвостом. Видимо, она все время бежала за ним.

Лил дождь, но человек и собака не торопились. Им не к кому было торопиться.

У двери дома собака остановилась, вопросительно взглянула на Гвачи: войти или нет? Но он уже успел забыть о ней. Одиночество и пустота встретили его в доме. Портреты родных глядели со стен. Освещенные бледным светом пампы, они придавали комнате особенно печальный вид. Непроглядная темень стояла в окнах. По крыше тяжело барабанили крупные капли.

Гвачи с детства не переносил одиночества. Когда, бывало, мать уходила искать отставшую в потемках козу или корову, он не мог один оставаться в комнате, выходил на балкон и звал собаку. Та подбегала, он ласкал ее и затягивал песню…

Гвачи хотел затворить дверь, но увидел нерешительно стоявшую на пороге собаку.

— Входи, Гурушия, — сказал он.

И собака, виляя хвостом, вошла в комнату.

Гвачи, не раздеваясь, прилег на тахту. Снаружи завывал ветер, на домик обрушивались целые потоки воды. Гвачи лежал с закрытыми глазами и не мог отогнать от себя тяжелых мыслей. О чем бы он ни начинал думать, мысли возвращались к пережитому за последние полтора года. Вспоминались горечь отступления первых месяцев, разрушенные города, дымящиеся развалины, раненые, убитые, ревущие, изувеченные животные, беспризорные, плачущие дети, хмурые лица мужчин и женщин…

И вдруг Гвачи почувствовал страх — страх не за себя, а за свое место в строю, которое, как ему казалось, никто не занял. "Что я тут делаю? Зачем я тут нахожусь?"

Вспомнились слова Найи. Она спросила: "Когда кончится твой отпуск?" И, не дождавшись ответа, воскликнула: "Эх, если бы меня взяли на фронт! Ни одного дня не осталась бы дома!"

Конечно, он не поехал бы после госпиталя домой, но уж очень хотелось повидаться с матерью. И вот он не застал ее…

Гвачи поднялся, открыл окна. Дождь перестал, ветер стих. На чистом небе сияла полная луна. Перед домом, под деревом, белели сбитые ветром яблоки. Упало еще одно, глухо ударившись о мокрую землю.

Утром Найя навестила Гвачи. Собака по-прежнему лежала перед тахтой, сторожила спавшего хозяина. Молча взглянула она на девушку. "Не буди!" — казалось, говорили ее глаза. И Найя не стала будить Гвачи, ушла…

Гвачи проснулся поздно, умылся родниковой водой. Эка уже испекла лепешки, приготовила чахохбили[37]. Позавтракав, Гвачи пошел на виноградник. Тут все было, как прежде, но ничто не радовало его. Попробовал белый "качич", потом сорвал гроздь черного, как ежевика, "кабисона". Подошел к инжировым деревьям. На ветвях краснели растрескавшиеся, словно с открытым ртом, плоды. Но и они не манили.

Гвачи решил сегодня же отправиться обратно на фронт. Прощаясь, обошел дом, двор, ближние уголки. Целый день провел на кладбище. Мать была похоронена на вершине холма, возле входа в маленькую деревянную церковь. И здесь чувствовалась заботливая рука Эки: могила была выложена черными камнями, а у изголовья, вместе с тутовым деревом, был посажен куст темно-зеленых цветов.

В селении — ни души. Все на полях и виноградниках. Да, кроме семьи Беглара, Гвачи и не с кем было прощаться. Дома он застал одну Эку. Она просила его остаться еще денька на два-три, "перевести дух", но Гвачи не хотел медлить и часу.

Эка проводила его до станции. По дороге ей все хотелось заговорить о сыне, но она не осмеливалась. Перрон был пуст. Вот два раза ударили в колокол, и тотчас послышался свисток. Паровоз коротко прогудел в ответ.

Гвачи повернулся к Эке:

— Я собирался повидать Найю, она хотела повести меня на сбор винограда. Передай ей… — он умолк, с грустью поглядев на Эку. "Как удивительно похожи глаза Эки на глаза моей матери… Перед разлукой у нее вот так же дрожали губы и руки. И мать стояла на этом самом месте, — маленькая, слабая…"

Гвачи вскочил на подножку, обернулся к Эке, увидел ее печальное лицо, поседевшие волосы. Поезд отходил. Так же вот, как старая Эка, удалялась, уплывала, уменьшалась тогда фигура матери… Кто знает, как долго стояла она, глядя вслед поезду, увозившему сына.

Побежали назад знакомые тополя, дворы, дома, Гвачи вспомнил, как волновался, когда впервые уезжал на фронт. Тогда казалось, что навсегда убегают от него эти деревья. Он грустно улыбнулся, поправил вещевой мешок за плечами и вошел в вагон.

Хета, 1943 г.

Перевод В.Михайлова и М.Шкерина

МАЙЯ

Утро. Солнце поднялось из-за вершины горы Унагири и позолотило своими лучами часть моря. Другая же, темносиняя, пока оставалась в полумраке. Но золотая полоса быстро продвигалась по морю, и было отчетливо видно, как сокращалась затененная его часть. Вскоре золотистое пламя охватило весь морской простор.

Чайные плантации в Напичвнари спускались амфитеатром по склону высокой горы, — они казались бескрайними и угадывались даже за далеким горизонтом. Как и на море, солнце залило золотистыми лучами только восточную часть плантаций. Здесь, на зелени кустов и на траве, ослепительно сверкали синеватые капли росы. Западная же часть плантаций, как и западная часть моря, была погружена еще некоторое время в тень.

Солнце неторопливо, словно нехотя, набирало высоту. И хотя утро только-только начиналось, женщины уже собирали чайный лист. Влажные от росы платья их липли к ногам. Бронзовые от загара, умытые росой лица блестели на солнце.

Вокруг царила тишина: и над белевшей в ущелье электростанцией, и над корпусами чайной фабрики, и над плантациями, и на полях, и на дороге… Это была торжественная, полная очарования тишина, которая бывает только по утрам. Казалось, что ни пение птиц, ни крики животных, ни людские голоса не в силах нарушить ее, пока она сама не покинет здешних мест.

Но вот тишина наконец отступила и стали отчетливо слышны визг пилы на лесопильном заводе, низкий баритональный гудок электровоза, ведущего поезд Москва — Тбилиси, постукивание вышедших на рыбную ловлю моторных лодок. Затем снизу, с самого побережья, донесся резкий сигнал автомобиля.

Колхозники сразу узнали машину секретаря райкома.

— Что это он в такую рань к нам собрался? — сказала, отрываясь от работы и подымая голову, женщина средних лет с изрытым оспой лицом. Она только что наполнила зеленым листом две подвешенные к поясу корзины и направилась к стоящей в канаве годори[38], чтобы ссыпать туда собранный лист.

— Плохо ты знаешь нашего секретаря, Цицино. Он такой — с петухами встает, — заметила невысокая девушка с золотистыми кудрями, которая тоже шла с полными корзинами к годори.

— Да, сразу видать, с охотой человек работает. Прежний, бывало, поспать любил. Он спал, а мы из-за этого вечно в хвосте плелись. Все районы опередили нас… — не оставляя работы, отозвалась звеньевая На-тия Кантария и повернулась к бригадиру: — Похоже, Мариам, что секретарь к нам в гости пожаловал.

Мариам стояла подле годори и разговаривала с весовщиком приемочного пункта Платоном Чиладзе. Этот человек всегда говорил таким громким голосом, будто все вокруг него были туговаты на ухо. Кроме того, он сыпал словами так быстро, словно боялся, что ему кто-нибудь помешает выговориться.

Когда Платон затевал ссору, — а надо сказать, что ссорился он со сборщицами каждодневно, — некоторые женщины просто-напросто затыкали уши. "Оглохнуть можно от твоего голоса", — шутя говорили они.

В бригаде Мариам собирали лист только первого сорта. У них это уже давно стало традицией. Платон хорошо знал, что Мариам никому не позволит нарушить это правило, но всякий раз, принимая чайный лист, он просто изводил сборщиц. Такой уж он человек, Платон, — все брал под сомнение. Держит в руках лист первого сорта, а сам ворчит, грозится, что если сборщицы принесут в другой раз такой же лист, то он его не примет не только за первый сорт, но и за второй.

Правда, все сборщицы знали, что Платон искренне желал, чтобы бригада Мариам была первой в колхозе. Из-за этого он и придирался так, ради этого не жалел ни себя, ни других. С весны до поздней осени Платон торчал на плантации и всегда был чем-то недоволен, женщины только и слышали от него: "Опоздали, отстали, опозоримся".

Для определения сорта чайного листа надавливают ногтем большого пальца на стебель флеши[39] пониже двух листьев. Если он ломается легко, значит, это лист первого сорта, если нет — значит, лист огрубел и уже идет вторым, а то и третьим сортом.

Стоило попасть в годори хотя бы одной огрубелой флеши, Платон, запустив руку в корзину, не глядя, сразу доставал именно эту флешь.

— Вот видишь! — напускался он на сборщицу. — По-твоему, ее можно поломать ногтем? Здесь бритва нужна, милая, бритва!

Кроме бригады Мариам, Платону сдавали лист еще три другие бригады. Но к сборщицам этих бригад он не был так строг.

Колхозницы бригады Мариам часто упрекали Платона: "Ты для других родной отец, а для нас — отчим. У чужих все тебе нравится, а мы ничем тебе не угодим".

В действительности же Платон потому был снисходителен к сборщицам из других бригад, что втайне тревожился: "А вдруг кто-нибудь обгонит бригаду Мариам?" Этого Платон и в мыслях не мог допустить.

— Мне не нравится твое поведение, Платон, — часто говорила ему Мариам. — У нас не существует "нашего" и "чужого" дела. Ты должен быть одинаково требователен ко всем колхозникам. Неудача других бригад — наша неудача, их отставание — наше отставание. Ты боишься, что если мы поможем другим, поделимся с ними своим опытом, так они непременно опередят нас? Нет, Платон, мы сильнее, чем ты думаешь.

Но Платон имел на этот счет свое особое мнение.

— Мариам, дорогая, разве ты не знаешь, что лучшие всегда найдутся? — отвечал он бригадиру. — Ведь может случиться так: сегодня мы передовые, а завтра, значит, кто-нибудь другой вырвется вперед, и мы уже, значит, становимся отсталыми. А такого позора я не перенесу, не переживу!

Колхозницы дали Платону кличку "Значит". К месту или не к месту, он почти в каждую фразу вставлял полюбившееся ему словечко.

Сейчас Платон говорил с Мариам о звене Натии Кантария:

— Значит, получается, что они собирают лист не первого сорта, а лучше — материал дпя "букета", вот как! А чем было это звено еще вчера? Обузой для всей бригады, ее позором! А сегодня, значит, оно наша слава и гордость! Вот иди, значит, после этого и помогай другому. Делись, значит, своим опытом. Значит, он тебя не только перегонит, а через твою голову перескочит. Нет, сестра моя любезная, если хочешь сохранить первенство, сиди и не рыпайся, своим делом занимайся.

Не успел Платон закончить свою речь, как снизу донесся гул машины. Платон повернулся лицом к дороге и, приставив ладонь к глазам, сказал:

— Так оно и есть — Леван! И что это он так спешит? Должно быть, срочное дело. А это значит — к нам, раз срочное, — проговорил Платон и не спеша направился к дороге.

Мариам подобрала под косынку растрепавшиеся волосы и пошла вслед за Платоном.

Одета была Мариам, как обычно, в черное платье. У этой пожилой, высокой и худой женщины такая гордая осанка, что на нее нельзя не обратить внимания. Но больше всего привлекает в ней ее доброе, открытое лицо с ясными, ласковыми глазами.

Мариам было четырнадцать лет, когда ее мать умерла. Девочка поступила в услужение к вдове лавочника из соседней деревни. Самую тяжелую работу по хозяйству вдова свалила на хрупкие плечи сиротки.

Мариам должна была носить дрова и воду, ходить на мельницу, убирать дом и двор — и кто скажет, чего еще не должна была делать она своими худенькими, маленькими ручонками. Но это еще можно было стерпеть. Но когда вдова, будто нарочно, начинала распекать Мариам в присутствии юного батрака Гайоза, девушка бледнела, у нее перехватывало дыхание. Однажды, молча слушая грубую брань вдовы, она бросила взгляд на Гайоза и увидела, что юноша стоит красный, с перекошенным от гнева лицом. От радости у Мариам закружилась голова, она поняла: Гайоз любит ее.

Вскоре они покинули вдову и выстроили себе на берегу моря бревенчатый домик. Гайоз вступил в небольшую артель рыбака Дгебия Дело это пришлось Гайозу по душе. Большую часть времени он проводил в море, но душой и сердцем всегда был с Мариам. Они трудились день и ночь. Они любили друг друга, и это помогало им переносить все невзгоды.

Но недолгим было счастье Мариам. В 1921 году в Напичвнари, на плате, покрытом густым лесом, там, где теперь раскинулись колхозные чайные плантации, небольшой отряд большевиков был окружен меньшевистскими гвардейцами. Трое суток сражалась горстка смельчаков коммунистов против многочисленной, вооруженной до зубов своры. Когда коммунистам удалось вырваться из окружения, кому-то надо было прикрыть их отход. "Я прикрою", — сказал Гайоз. Смертельно раненный, он до тех пор не выпускал из рук винтовки, пока отряд не оторвался от преследователей.

С того дня Мариам не снимала черного платья. У нее на руках осталось трое малюток, один меньше другого. Сама выросшая в нужде, Мариам сделала все возможное, чтобы ее дети не чувствовали горечи сиротства. Всю свою молодость Мариам, не задумываясь, принесла в жертву детям.

Хороших детей вырастила Мариам. Всем троим дала она образование, всех троих поставила на ноги: старший сын служил командиром подводной лодки на Дальнем Востоке, второй — инженер, осушал колхидские болота, дочь работала врачом в одном из соседних сел.

"И все это благодаря Советской власти, за которую отдал жизнь ваш отец", — часто говорила Мариам своим детям.

Первая колхозная весна принесла Мариам новую жизнь. В колхозе во всей полноте проявились ее незаурядные способности и ее неиссякаемая энергия. Порой она сама себе удивлялась: "Откуда это у меня?" Но вскоре она поняла, что тут нет ничего удивительного: она была полновластным хозяином того дела, в которое вкладывала всю свою душу.

С каждым годом множились силы и знания Мариам.

Ей одной из первых в Грузии было присвоено почетное звание Героя Социалистического Труда.

Разве могла мечтать когда-нибудь девочка-батрачка, что станет гордостью всей страны, самым уважаемым человеком во всей округе? "Я только о куске хлеба тогда мечтала, — вспоминает иногда Мариам. — А теперь… Эх, вернуть бы мне мою молодость!"

Мариам и Платон встретили секретаря райкома у небольшого горбатого мостика, Мариам всегда радовалась приезду Левана. Он вырос у нее на глазах, вместе с ее детьми учился в школе.

Школа часто помогала колхозу во время сбора чайного листа. Но мальчики всегда привередничали: "Не мужское, мол, это дело — возиться с чайным листом, дайте нам другую работу".

Только один Леван любил собирать чай.

— Я стану агрономом и научу других растить чай так, как растишь ты на своих плантациях, — говорил он Мариам.

"Да, он будет замечательным агрономом", — думала Мариам, приглядываясь к способному юноше. Но вышло так, что агрономом Леван не стал. То было предгрозовое время. Темные тучи войны приближались к границам нашей родины, и ученик девятого класса комсомолец Леван принял решение стать воином. Леван поступил в артиллерийское училище. В дни войны Леван Саджая самоотверженно сражался за честь, свободу и независимость отчизны.

Почти в самом конце войны на подступах к Берлину Леван был тяжело ранен. Его привезли в Тбилиси. Поправившись, Леван был вынужден по состоянию здоровья уйти в отставку. Он решил было поступить в институт, но его направили сначала на партийную работу в большой совхоз, а совсем недавно коммунисты родного района избрали его первым секретарем.

Одним весенним вечером в дом Мариам неожиданно постучал Леван. Мариам помнила Левана бледным, слабым юношей, а теперь перед ней стоял рослый, статный мужчина. Но улыбался он все той же застенчивой улыбкой и смотрел на Мариам все такими же добрыми глазами.

— Прости, тетя Мариам, что не сдержал я своего слова, — уже без улыбки сказал Леван.

— Это ты о чем?

— О том, что пока не стал агрономом… Но я буду, обязательно буду агрономом!

— Но ты же секретарь, — напомнила Мариам.

— Ну и что же? Начну учиться заочно. А практику буду проходить в бригадах. Вот с завтрашнего утра и начну! Приду к вам в бригаду денька на два. Разрешите?

Мариам удивленно посмотрела на Левана. "С того ли начинает секретарь?" — с тревогой подумала она. Ведь прежний секретарь ни разу не посетил бригаду Мариам, не поинтересовался ее работой. Он и по колхозам редко ездил. Все больше по телефону спрашивал о ходе работы или же вызывал в райком председателей колхозов. Если случалось, что он подъезжал к конторе правления колхоза, то обыкновенно, не сходя с машины, пробирал председателя и, не задерживаясь долго, направлялся в следующий колхоз.

Утром Леван, как обещал, явился на плантацию. Он пробыл в бригаде два дня, вникая во все тонкости дела.

"Я прохожу ускоренные агрономические курсы", — полушутя объявил он колхозницам. Леван зачастил в бригаду, и люди уже привыкли к тому, что новый секретарь либо спрашивает у них совета, либо сам советует что-нибудь дельное.

Вот почему Мариам не очень удивилась, увидев на свой плантации Левана. Значит, у секретаря есть дело и, должно быть, серьезное, раз он приехал в такую рань.

— Как дела, Мариам? — спросил Леван, присаживаясь на скамейку. — Ух, какая сильная роса, словно дождь прошел. Для кукурузы это просто замечательно. Урожай будет отличный.

— Хороший будет урожай, — подтвердил Платон, — и у нас, значит, у чаеводов, дела тоже не плохие. Только поспевай! Лист, значит, как прибой в море, идет волна за волной. На прошлой неделе план…

— Знаю! А как вчерашний, Мариам?

— Выполнили на сто четыре процента, товарищ Леван, — как обычно, ответил за бригадира Платон. Это была всем известная слабость старика — он любил сам докладывать начальству и никому не давал слова сказать. Мариам уже давно привыкла к этому. Платон запоминал для своих рапортов наизусть все показатели работы бригады.

— Сто четыре процента… — задумчиво повторил секретарь, но Платон перебил его:

— На двадцать пятое мая наша бригада, значит, выполнила годовой план на тридцать пять и две десятых процента.

— Маловато, маловато, Платон…

Платон смутился и растерянно посмотрел на Мариам. На ее лице тоже отразилось удивление. Что это с Леваном? Бригада имеет самые лучшие показатели во всем районе. Чем же недоволен секретарь? Странно! Очень странно!

— У нас никогда не было такого высокого процента, Леван! Сбор листа по сравнению с прошлым годом идет гораздо быстрее.

— Правильно, Мариам, — спокойно ответил ей Леван, — но ведь в прошлом году наш район был на последнем месте. Не так ли, Платон, а?

Но Платон, видно, не намерен был отвечать секретарю. Он любил поговорить тогда, когда хвалили его бригаду, его колхоз, когда ему было чем похвастаться. В иных же случаях, если его не припрут к стене, он предпочитает молчать. И на этот раз Платон решил отмолчаться. Он смотрел куда-то в сторону и делал вид, будто этот разговор не имеет к нему никакого отношения.

— Вы, наверное, уже слышали о славных делах бригадира колхоза "Имеди" — Майи Кочакидзе? Или вы не интересуетесь делами других колхозов? Похоже, что не интересуетесь. Тем более, что колхоз "Имеди" в другом районе.

— Интересуемся, еще как интересуемся, — пробормотал окончательно расстроенный Платон. — "Что это Леван налетел сегодня на нас? Чего он хочет?" — огорченно думал старик.

— Нет, скажу вам прямо, не интересуетесь, — продолжал секретарь. — Более того, не хотите видеть то новое, что есть у соседей. Я именно по этому делу и приехал к тебе, Мариам. Ты должна побывать в "Имеди" и познакомиться с работой Майи Кочакидзе. Они там прямо чудеса творят: за два месяца выполнили сорок семь процентов годового плана! Я уже говорил с тамошним секретарем райкома, тебя ждут…

Предложение Левана словно громом поразило Мариам и Платона. Они растерянно смотрели друг на друга и молчали, не зная, что ответить.

— Ты поедешь вместе с Мариам, Платон, — сказал, поднимаясь, секретарь райкома.

— Я?!

— Да, ты. А теперь, извините, должен ехать. Меня ждут в МТС.

Уже стоя возле машины, Леван оглянулся:

— Будет хорошо, если вы отправитесь завтра же, Мариам. Долго не задерживайтесь! Вам достаточно будет двух-трех дней.

— Хорошо, Леван, — тихо ответила Мариам.

Секретарь райкома не заметил, как у Мариам при этом дрогнул голос. Он сел в машину. "Победа" рванулась с места, сделала крутой поворот. Сноп солнечных лучей, сверкнув на смотровом стекле, преломился и ударил в глаза Мариам. Она зажмурилась. "Что это сказал Леван? "Поезжай к Майе Кочакидзе' познакомься с ее работой, поучись у нее?" Но это же обида, нестерпимо тяжелая обида!"

Майя Кочакидзе еще не так давно была любимой ученицей Мариам. Двенадцатилетней девочкой она пришла в бригаду и стала внимательно наблюдать за сложной работой сборщиц. Мариам понравилась настойчивая, трудолюбивая девочка, и она охотно показывала ей все, что знала сама.

Майя делала большие успехи и вскоре стала лучшей сборщицей в бригаде, В шестнадцать лет ее выбрали звеньевой.

К тому времени, когда Леван возвратился в родное село, Майя уже год как была замужем за агрономом колхоза "Имеди". Поэтому Леван не мог знать, что Майя ученица Мариам.

— Значит, — проговорил прерывающимся от волнения голосом красный от гнева Платон и расстегнул ворот рубахи, — значит, мы должны ехать к девчонке, которая вчера была твоей ученицей, значит, мы должны учиться у нее уму-разуму? Что скажет народ? Может быть, наш секретарь не знает, кто такая Майя? Может, он понятия не имеет, кто ее вырастил и наставил на путь истинный?

— Почему ты думаешь, Платон, что Леван не знает об этом? — спросила Мариам, и в ее голосе прозвучала надежда.

— Ну, как ты думаешь, если бы он знал, значит, разве предложил бы тебе ехать к ней учиться?

— А что здесь такого, Платон? Что в этом дурного, и почему ты так переживаешь? — с показным спокойствием спросила Мариам.

— А то, что это, значит, имеет отношение не только к твоему и моему самолюбию, а тут затронута честь всей бригады, честь всего колхоза, всего района! Ты как знаешь, а я никуда, значит, не поеду!

— Не горячись, Платон, — сказала Мариам, желая успокоить и его и себя. — Ты думаешь, Леван меньше заботится о чести своего района, чем мы с тобой? Разве не нашей честью будет, если моя бригада станет работать так, как работает бригада Майи?

— Нет, я никогда не поверю, что бригада Майи работает лучше нашей бригады, — возразил Платон. — Твоя вчерашняя ученица, девчонка, значит, сегодня будет нас поучать! Нет, это невозможно!

— Цифры, Платон! Сорок семь процентов!

— Да, цифры, — вздохнул Платон и сразу погас, словно сгоревшая солома. — Значит, сорок семь процентов?

Как-никак, а в цифрах старик разбирался не хуже других. Убедительны эти цифры, черт возьми, очень убедительны!

— Да, сорок семь процентов, Платон, — повторила Мариам и подумала: "Мы еще никогда не имели подобных показателей! Если Майя добилась такого успеха, то, выходит, что это и для нас вполне достижимо. Я думала, что мы хорошо работаем, а вот Майя опередила нас, моя маленькая Майя, моя "вострушка", — и Мариам неожиданно улыбнулась своей ласковой, сердечной улыбкой. Перед ней, как живая, встала Майя с ее лучистыми глазами, с загорелым, энергичным лицом. Непокорные густые кудри Майи, которые всегда спадали ей на плечи, придавали девушке особое очарование. Майя была невысокого роста, но стройная и гибкая, и потому прозвала ее Мариам "вострушкой". Впрочем, другие называли Майю "бесенком".

Майя одинаково дружила как с мальчиками, так и с девочками. Вместе с самыми отчаянными сорванцами прыгала она с отвесной скалы в море. Ее не могла удержать никакая погода. Майя прекрасно чувствовала себя среди бушующей стихии, переносясь с гребня на гребень пенящихся волн. Она ни в чем не уступала самым удалым мальчишкам.

О, как она была очаровательна, когда мокрые, растрепанные волосы спадали на ее худые плечи, а купальный костюм плотно облегал ее стройную фигурку!

Если в море она летала с волны на волну, то на деревьях она превращалась в белку и с молниеносной быстротой взбиралась на вершину самых высоких лесных великанов. Она перепрыгивала с ветки на ветку, и изумленным мальчишкам порой казалось, что Майя невесома, что за плечами ее вырастают крылья. Руки и ноги Майи всегда были в царапинах. Не меньше страдали ее волосы и платья, которыми она цеплялась за ветви деревьев, за колючие кустарники, за плетни и заборы. В семнадцать лет она все еще походила на девочку-подростка. Но к этому времени многое, конечно, изменилось в ее характере, хотя она по-прежнему верховодила деревенскими сорванцами. Многие юноши были теперь к ней неравнодушны, но никто не решался открыться ей в своих чувствах. Им казалось, что с Майей невозможно говорить об этом. Поди открой сердце такой насмешнице, потом на дне морском не спрячешься от ее колких шуток, от ее острого, как бритва, язычка!

В 1949 году, в Тбилиси, на республиканском совещании передовиков сельского хозяйства Майя познакомилась с молодым агрономом из колхоза "Имеди" и через три месяца вышла за него замуж.

Односельчане переживали: трудно было расстаться с общей любимицей. А многочисленные поклонники — так те совсем затосковали, ходили словно в воду опущенные.

Но больше всех грустила Мариам. Ведь выходила замуж и уезжала в другой район ее любимица, первая звеньевая, гордость всей бригады! Мариам не показала девушке своего огорчения, напротив, на ее свадьбе она хлопотала, как родная мать. Вручая от имени бригады подарок невесте, Мариам сказала:

— У меня к тебе одна просьба, Майя: всегда помни о своем деле, о своей работе. Ты должна быть не только матерью и хозяйкой… Не забудь, ты тогда в Тбилиси многое обещала людям… Плохо будет, если ты не сдержишь своего слова.

Майя крепко сжала руку Мариам.

— Не забуду!

Как только Мариам и Платон вышли из вагона, они заметили шедшего к ним быстрым шагом мужчину в синем костюме. "Наверное, нас встречает", — подумали одновременно Мариам и Платон.

Секретарь парторганизации колхоза "Имеди" Ясон Микадзе, еще сидя в машине, заметил выходящих из вагона Мариам и Платона. Он видел их впервые, но столько слышал о них от Майи, что узнал гостей с первого же взгляда.

— Я из колхоза "Имеди", — приветливо сказал Ясон, протянув Мариам руку. Затем обернулся к Платону: — Здравствуйте, Платон!

"Что, что он сказал? Платон? Ого, откуда знает этот незнакомый человек мое имя?!" — подумал Платон, но не выразил удивления. В глубине души Платон считал себя человеком известным. Что ж странного, если его имя известно даже за пределами района?

— Мы многих знаем в вашем колхозе, — сказал Ясон, улыбаясь. — Разумеется, пока лишь издали…

— Мы тоже знаем ваших людей издали и вот, значит, приехали, чтобы познакомиться с вами ближе, — вежливо ответил Платон.

Автомашина летит по широкой асфальтированной дороге. По обеим сторонам ее раскинулись плантации. Навстречу машине бегут бесконечные апельсиновые и мандариновые деревья, ровные ряды чайных кустов.

Ясон торопится. Небо уже давно хмурилось, с минуты на минуту может хлынуть дождь. Ясон решил отвезти гостей прямо в правление колхоза, но вдруг Платон заметил у дороги приемочный пункт.

— Это чей? — спросил Платон.

— Бригады Кочакидзе.

— Так зачем же нам дальше ехать? — удивился Платон.

Ясон остановил машину, и все направились к навесу.

Возле навеса стояли грузовики, наполненные чайным листом. Лист подвозили на арбах, переносили в годори. Но сейчас все как бы оцепенели: в наступившей тишине был слышен только громкий мужской бас.

— Эге, Нестор, видать, кого-то распекает, — сказал Ясон и пояснил: — Нестор — это весовщик приемочного пункта.

Нестор, рослый старик лет шестидесяти, стоял, опершись левой рукой о весы, в правой руке он держал флешь и спокойным тоном, не торопясь, отчитывал молодую колхозницу. Вокруг них собралось до сорока человек мужчин и женщин. Здесь были сборщицы с корзинами в руках, шоферы, аробщики, — все они нетерпеливо смотрели на весовщика и ждали, когда он кончит свою речь.

— В последний раз предупреждаю, — басил Нестор, сердито поглядывая на молодую колхозницу Цицино, — не приму я больше такой лист за первый сорт… Может быть, от других приму, а от тебя не приму. Да, от тебя не приму! Видно, у тебя голова немного закружилась от успеха… Хорошо работаешь — это все знают. Но перехвалили тебя. Определенно перехвалили! Вот ты и застряла на месте. Разве ты сама не чувствуешь, что должна лучше работать, что собранный сегодня лист должен быть лучше вчерашнего?

Никто из присутствующих не заметил, как подъехала машина Ясона, не заметили Платона и Мариам, которые смешались с толпой.

Платон слушал Нестора и не верил своим ушам. "Так он же мои слова повторяет, мои! Видно, увидел меня и теперь на смех поднимает!" — рассердился было Платон, но тотчас же отогнал эту мысль. "Откуда ему знать, что я говорю, значит, то же самое? Он меня даже не заметил… Конечно, не заметил!"

— Вы все должны забыть, что существует чай второго сорта, — продолжал Нестор. Он видел, что людям надоело его слушать, но это мало трогало весовщика. Старик знал, что им все равно не миновать его: ему и никому другому должны были сдавать они свой лист. А то, что он сейчас говорил, не могло вызвать никаких возражений. Да никто и не посмел бы вступать с ним в спор, зная его острый язык. — Сейчас, дорогая, никому не нужен второй сорт. Выросли наши аппетиты, изменился наш вкус. Все мы хотим лучше одеваться, лучше есть и пить. Блаженной памяти твой дед, моя дорогая, всю свою жизнь не носил другой обуви, кроме каламани из свиной кожи. Он, бедняга, так и сошел в могилу, не сносивши ни одной пары сапог. А ты и лакированными туфлями уже не довольствуешься. Замшу все какую-то спрашивала в магазинах, я же знаю. И чулки, шелковые чулки уже не хочешь носить, все стеклянные ищешь; скоро, видно, и их забракуешь — потребуешь хрустальные. Какое ты имеешь право, спрашиваю я тебя, после этого собирать лист второго сорта?! Не хочет народ пить чай второго сорта! Поняла — не хочет!

Видно, Цицино надоело, наконец, его нескончаемое брюзжание.

— Да послушай же меня, дядя Нестор, — взмолилась она. — Разве кто-нибудь скажет, что это лист второго сорта?

— Никто, дорогая, — уже спокойно ответил ей Нестор, — никто, кроме меня. А я имею право это говорить. Наша бригада дала слово собирать такой чай, какой собирают в бригаде Мариам Твалтвадзе в Напичвнари. А слово наше нерушимо. Поняла?

Платон взглянул на Мариам: лицо ее было спокойно и задумчиво, на губах теплилась добрая улыбка. После беседы с Леваном Платон в первый раз увидел Мариам улыбающейся: улыбка преображала ее, делала удивительно привлекательной и молодой. "Никто так не улыбается, ни одна женщина", — подумал Платон и почему-то вздохнул.

— Поставил я свою подпись под этим обязательством или нет? — продолжал весовщик. — Поставил. И я никому не позволю позорить честное имя Нестора Парцвания.

— Да, но ведь Цицино не работает в нашей бригаде, дядя Нестор! Что ты к ней привязался? — вступилась за свою подругу хорошенькая девушка по имени Гванца. Перед ней стояла годори, доверху наполненная чайным листом, и Гванца ждала своей очереди. — Ты можешь требовать с членов своей бригады, а при чем тут Цицино? Кто тебя назначил инспектором над другими бригадами?

Платон одобрительно посмотрел на Гванцу. "Так ему и надо, этому старому придире, чего суется в чужие дела, лучше бы следил за своей бригадой, за своим делом!"

— Посмотрите-ка на нее! — возмутился Нестор. — А кто это поделил дела моей бригады и бригады Цицино? Что значит "твоя" и "моя" бригада? Выходит, мы собираем чайный лист для одного колхоза, а ее бригада — для друюго?

Мариам многозначительно посмотрела на Платона. Тот смущенно отвел взгляд.

В этот момент Нестор нагнулся. На вид такой спокойный, медлительный, он с таким необычайным проворством запустил руку в годори, наполненную чайным листом, и схватил флешь, что даже Платон позавидовал его быстроте и сноровке.

— Так это, по-твоему, первый сорт? — сказал он, обращаясь к Гванце и высоко поднимая флешь. — Такими листьями ты хочешь похвалиться перед напичвнарцами? Такие листья собираетесь показать вы Мариам Твалтвадзе и Платону Чиладзе? Позор! На весь мир заявляю: позор!

Платон посмотрел на годори, из которой Нестор только что достал флешь, и удивился: "Что он хочет от девушки? Такой лист даже я не забраковал бы! Не то что первый сорт, самый настоящий материал для "букета"! Платон сорвался с места, подбежал к годори, запустил в нее руку, запустил еще раз и не смог найти ни одной хотя бы слегка огрубелой флеши, какие ему иногда доводилось обнаруживать в корзинах лучших своих сборщиц. Возмущенный Платон резко повернулся к Нестору.

И вот они стоят теперь друг против друга, один приземистый и взъерошенный, другой — огромный, медлительный и спокойный даже в минуты наивысшего возмущения. Они ничем не были похожи друг на друга, но, вместе с тем, было между ними какое-то едва уловимое сходство.

Платон первым уловил это сходство и насторожился: "Похоже, что мне знаком этот человек. Это верно, что знаком, — подумал Платон, — такой же придира, как и я, — этим вот и знаком".

Все с удивлением смотрели на Платона. Никто не знал, кто этот человек в черкеске, как он очутился здесь и чего он хочет от Нестора.

Платон осмотрелся вокруг и увидел обращенные к нему удивленные лица колхозников. Разоблачить сейчас Нестора, показать, что даже и та флешь, которую он держал в руках, безукоризненна по качеству? Платон сразу представил себя в положении Нестора. "Что это я затеял, чего я набросился, словно полоумный, на этого человека? Ведь он делает то же самое, что делаю я в своей бригаде!"

— Извините, мне надо сказать вам несколько слов, — тихо проговорил Платон.

Они вышли из образовавшегося круга, и колхозницы только теперь заметили Мариам и Ясона.

— Это Мариам Твалтвадзе, товарищи, — обратился Ясон к собравшимся.

Все забыли о Платоне и Несторе.

А те остановились поодаль от людей, с откровенным интересом разглядывая друг друга. Нестор начал догадываться, откуда явился этот гость.

— Возможно, я поступаю не совсем хорошо, — признался он Платону, — но ведь я делаю это не из личных интересов, а ради общего дела. Каких-нибудь полтора года назад у нас собирали лист то первого, то второго сорта. Собирает женщина лист первого сорта неделю, другую, а потом, смотришь, в один прекрасный день она ставит тебе на весы лист второго сорта. Теперь же, с тех пор как у нас появилась Майя, я и в глаза не видел листа второго сорта. Но если время от времени не подтягивать людей, то они успокаиваются на достигнутом, и тогда уж качества от них не требуй. Это, я думаю, и вам хорошо известно, брат мой! — Нестор посмотрел на Платона, и у него отлегло от сердца. Гость слушал внимательно и, похоже, со всем соглашался. Нестор осмелел, его голос окреп, и он продолжал назидательно: — Все мы должны работать так, чтобы сегодня делать больше и лучше, чем вчера, а завтра — еще лучше и больше, чем сегодня. — Нестор произнес эти слова с таким видом, будто они принадлежали лично ему и он лично лишь в знак особого доверия сообщает их Платону. В заключение Нестор добавил с гордым и даже несколько заносчивым выражением: — Так я наставляю их каждый день, и вот, пожалуйста, результаты! — Он поднес флешь к самому носу Платона. — Из сорока тысяч листьев этот оказался самым плохим. Ну, что вы скажете на это, дорогой гость?

— Ничего пока не скажу.

— То-то же! Так вот этот, самый плохой лист я, возможно, пустил бы не первым сортом, а как материал для "букета".

— Что значит — возможно, пустил бы? — нахмурился Платон. — По-моему, это и есть самый настоящий материал для "букета", — добавил он твердо, а сам подумал: "Пойди теперь не верь людям, когда они говорят, что существуют двойники. Даже страшно становится, до чего этот человек характером похож на меня. Ну, точная копия! И говорит, как я, слово в слово. Конечно, это Майя передала ему мои мысли и словечки. Определенно она! Ну, что ж! Я не возражаю, пусть пользуется!" — Платон самодовольно покрутил усы, выпрямился и протянул Нестору руку:

— Будем знакомы, я Платон Чиладзе из Напичвнари!

— Платон?! — воскликнул пораженный Нестор с несвойственной ему живостью. — Я очень, очень рад, дорогой брат, — говорил он, тряся изо всех сил огромной рукой маленькую руку Платона. Заметив, что Платон не испытывает особенного восторга от его рукопожатия, Нестор смутился и пробормотал: — Может, конечно, мы не совсем правильно поступаем?

— Ну, это вы бросьте, — горячо возразил Платон. — Я убежден, что мы поступаем совершенно правильно. Что мы говорим народу? Не успокаивайтесь, значит, на сегодняшних успехах, говорим мы, делайте завтра больше и лучше.

— Да, я тоже так думаю, — с облегчением вздохнул Нестор и только теперь вспомнил, что он не представился Платону: — Я — Нестор Парцвания, весовщик бригады Майи Кочакидзе, — и снова протянул Платону руку.

Со стороны моря подул свежий ветер. Черные тяжелые тучи вплотную приблизились к плантации. Сверкнула молния, где-то вдали раздались глухие раскаты грома.

На чайные листья упали первые крупные капли. От земли поднялся запах горячей пыли. Дождь все усиливался. Вот он пролился над мандариновым садом, затем перешагнул через дорогу и весело забарабанил по железной крыше приемочного пункта.

Нестор и Платон поспешили под навес.

Это был веселый и необыкновенно щедрый ливень. В воздухе стоял острый запах мокрой земли и чайных листьев. Причудливые зигзаги молний разрезали небо, раскатисто гремел гром, и сквозь рваные облака время от времени показывалось голубое небо.

— Скоро пройдет, — сказал Нестор Платону, заслоняя его от дождя, который при порывах ветра забирался и под навес.

— Поглядите, поглядите, что делает Майя со своими сборщицами! — неожиданно воскликнула Гванца, и все невольно обернулись.

— Она собирает воду, — сказала Гванца. — Вот молодчина Майя! Чего же вы стоите, девочки? — обратилась она к подругам. — Айда за мной! Лист потом успеем сдать. — Гванца быстро разулась, сняла чулки и выбежала из-под навеса.

Девушки устремились за ней.

— Ой, в такой ливень!

— Сумасшедшая, да и только!

— Поглядите, как она несется в гору!

— Вся в Майю наша Гванца.

Мариам вопросительно посмотрела на Ясона.

— Посмотрите, все вышли собирать воду! — сказал Ясон и добавил, встретив вопросительный взгляд Мариам: — За водой охотятся наши девчата.

— За водой?!

— Да. Это Майя придумала: на каждой террасе вырыты глубокие ямы, которые заполняются дождевой водой. Теперь нам не страшна никакая засуха.

— Так, значит, вы поливаете плантации? — спросил Платон, приближаясь к Ясону.

— А как же, почти везде!

— Неужели это Майя придумала? — воскликнул Платон и с гордостью добавил: — Наша Майя?

Услышав эти слова, Мариам сердито посмотрела на Платона, но он сделал вид, будто и не догадывается, за что она сердится на него. Платон собрался еще что-то добавить, но тут подъехала синяя "победа" и круто остановилась перед навесом.

Распахнулась дверца, и из машины вышел председатель колхоза Сардион Гетия. Не задерживаясь, он прямо направился к Мариам. На нем был костюм военного покроя и плащ. Его походка, движения, строгое, почти суровое лицо говорили о сдержанности в проявлении чувств, однако сейчас это не вполне удавалось ему.

— Я ехал встретить вас, но меня задержали на строительстве, — сказал он и протянул Мариам руку. Тут только Сардион заметил, что рука у него в грязи, но не смутился, быстро вытер ее о полу плаща и улыбнулся. — Учился у одного замечательного каменщика класть кирпичи, — пояснил он. — А на тебя, Ясон, я в обиде. Осрамил ты меня, да и только! Куда ты привел гостей?

— А где найти для них лучшее место? — обиженно нахмурился Нестор. — Приемочный пункт чайного листа — это зеркало всей нашей работы.

— Погоди, погоди, не преувеличивай, Нестор! — улыбнулся председатель.

— Он не преувеличивает, — вступился за Нестора Платон. — Здесь видно и качество и количество работы. Значит, здесь видно, как трудится народ. Поглядишь на корзины, и словно в зеркало заглянул…

— Против этого я не возражаю, дорогой Платон, — уступил гостю председатель. — А теперь прошу, поедемте со мной. Надо же вам отдохнуть с дороги.

— Нет, мы хотим сперва повидать Майю, — сказала Мариам, услышав доносившийся с плантации звонкий голос Майи. Мариам узнала бы этот голос среди тысячи других голосов. На мгновение она забыла, для чего приехала сюда. Сейчас Мариам думала только о том, как прижмет к груди свою милую вострушку, как заглянет в ее умные родные глаза…

Ливню надоело плясать на одном месте, он устремился в сторону гор. Вскоре над плантацией, над морским побережьем заголубело необыкновенно чистое, словно промытое в семи водах, небо.

— Ладно, пойдемте сначала к Майе. Заодно я покажу вам наши водоемы для хранения воды.

Нестор поручил весы своему помощнику и тоже пошел с гостями. Впереди шли Сардион, Ясон и Мариам, за ними — Платон и Нестор. Дорога была скользкая, на чайных кустах, словно бусы, блестели дождевые капли.

Мариам внимательно разглядывала хорошо взрыхленную землю. Почва жадно впитывала влагу. Все кусты были аккуратно подрезаны, имели полуовальную форму.

"Вот какие результаты дала подрезка боковых веток, — думала Мариам, — намного увеличилась крона куста. А ведь в самом деле — почему боковые ветки не должны давать флеши? Это же слепому видно, что такой куст даст значительно больше листа… Но об этом догадалась Майя, а не я… Моя Майя, моя дочурка…"

Сардион читал на лице Мариам ее мысли. Некоторое время он молча шел рядом с ней — не хотел ей мешать. Когда же Мариам не стерпела и с явным восхищением склонилась над одним особенно удачно подрезанным кустом, председатель сказал:

— Все были против подрезки боковых веток. Даже наш агроном. Но Майя настояла на своем. Ради дела она не посчиталась ни с кем: ни со старшими, ни с младшими. Вы бы только послушали, как на бюро райкома она отчитала своего мужа. "Ты, мол, товарищ агроном, дальше своего носа ничего не видишь…" Она сумела тогда убедить всех, что боковые ветки будут давать такую же флешь, как и верхние. Секретарь райкома тут же подсчитал, насколько возрастет урожай от подрезки боковых веток, и получилась прямо астрономическая цифра…

— Это очень похоже на нашу Майю. Она всегда была такой.

— Ну вот мы и на участке Майиной бригады, — сказал Сардион. — В прошлом году к нам влился соседний колхоз. "Цискари". Эта плантация принадлежала самой отсталой бригаде цискарцев. С трудом собирала она по две тысячи килограммов. Колхозники в один голос твердили: "Бригадир не годится, требуем — замените бригадира". Обсуждали мы на правлении, кого поставить бригадиром. Кому ни предлагали — никто не хочет. Зачем, мол, добровольно в петлю лезть, имя свое позорить? И вот неожиданно для всех Майя говорит: "Если доверяете, дайте мне эту бригаду". Сначала никто не хотел ей верить, думали — шутит. А она говорит: "Чему вы удивляетесь? Я не боюсь работы. А там нужна работа. Бригадой, где все налажено, всякий может руководить". Нашлись такие, которые пытались отговаривать Майю: "Для чего тебе это? У тебя же слава и почет, а с бригадой это все можешь потерять". Особенно недоволен был Майин муж. Он прямо-таки набросился на нас: "Зачем вы ее губите? Ведь она обещала на следующее совещание прийти с новыми достижениями. Вы же ей даете самую отсталую бригаду, где на плантации в двадцать гектаров не найдешь и одного приличного куста". Майя и тут не уступила. У них вышла серьезная размолвка с мужем. Честное слово, я побаивался за эту молодую семью. Это ведь не шутка, когда муж с женой в разладе.

…Председатель не мог знать того, о чем говорили Майя и Георгий, возвращаясь с собрания в ту памятную ночь. А было так.

Близилась полночь. Майя и Георгий шли глухим проулком. В деревне царила глубокая тишина.

— Майя! — обратился к ней Георгий, до того долго молчавший: — Послушай меня, Майя, что ты наделала, зачем впуталась в эту историю? Я не могу понять, почему ты пошла на это, что принудило тебя? Зачем ты подвергаешь себя такому риску, губишь свое будущее, свою славу?

— Славу? — Майя посмотрела на мужа, но в темноте не было видно его лица. — Мою славу? — повторила она упавшим голосом. — Как смешно и нелепо звучит это слово и как оно неуместно сейчас, Георгий.

— Я не могу подыскать другого слова, Майя. Ты помнишь о своем обещании? Ведь ты должна оправдать доверие, ты не захочешь опозориться перед народом! — Не дождавшись ответа Майи, он продолжал: — У тебя голова закружилась от успеха, ты не знаешь, за что взяться. Очнись, Майя, я не хочу, чтобы ты рисковала. На кой черт далась тебе эта отсталая бригада? Ты отказываешься от своей бригады, лучшей во всем районе, и просишь… — от волнения он запнулся.

— …бригаду, которой нужна помощь, которую надо поставить на ноги, — продолжала за него Майя, — дальнейшее существование которой в таком виде — позор не только для нашего колхоза, но и для всего района. Неужели человек должен браться только за такие дела, где его завоеванной славе не грозит никакая опасность? Так, по-твоему, Георгий?

— Но, Майя, почему именно ты должна идти в эту отсталую бригаду, а не кто-нибудь другой? Ты ведь сама видишь: все наотрез отказываются.

— Почему же туда должен идти кто-то другой? — Майя теперь говорила быстро, не переводя дыхания, словно давно накопившиеся чувства нашли наконец выход. — Георгий, Георгий, неужели это твои слова, неужели это ты говоришь?

— Майя, — смутился Георгий. — Майя!

— Замолчи, замолчи же! — воскликнула сдавленным голосом Майя. Открыв калитку, она бросилась к дому.

Георгий остался один. Он долго ходил по переулку и очнулся от своих тяжелых мыслей, лишь когда забрезжил рассвет и показались первые лучи солнца. Лицо его побледнело, глаза ввалились, но он с радостью понял наконец, что Майя права. Эта радость была искренней и сильной, и его с необыкновенной силой потянуло к Майе, Георгий пробежал двор, миновал балкон, открыл дверь, вошел в комнату и остановился перед кроватью.

Майя лежала на спине. Слабый свет, струившийся из окна, освещал ее лицо, разметавшиеся по всей подушке волосы. Георгий никогда не видел Майю такой юной, нежной и прекрасной.

Он хотел коснуться ее рук, волос, хотел просить прощения, целовать ее, но Майя так крепко, так сладко спала, что Георгий боялся пошевелиться…

Сардион вел гостей к Майе самой короткой дорогой. Подъем был крутой, липкая глина приставала к ногам, идти было трудно. Остановились передохнуть у сарая, где хранились рабочий инструмент, корзины, одежда. В одном углу сарая стояли культиваторы, в другом были свалены лопаты.

Платон заглянул в сарай, увидел груду лопат, подошел и взял одну из них.

— Узнаете? — спросил улыбаясь председатель. — У нас это называется лопатой Мариам Твалтвадзе.

Платон даже крякнул от удовольствия, и на его лице вновь появилось выражение, говорящее: "И это у нас переняли, и этому у нас научились…" Он уже собрался было высказать свою мысль вслух, но заметил беспокойство Мариам и сдержался.

— У нас теперь все колхозники работают такими вот укороченными лопатами, — продолжал Сардион.

— По кустам заметно, — самодовольно отозвался Платон. — Кто может сказать, что хоть у одного куста повреждены корни?

— В наших кузницах в нынешнем году изготовляют только лопаты Мариам Твалтвадзе К нам поступает такое количество заказов из других колхозов, что мы не успеваем их выполнять.

Платон повертел лопату в руках.

— Вот она какая, значит, "лопата Мариам"! — воскликнул он, не удержавшись, и изо всех сил ловко воткнул лопату в землю.

Сердце Мариам наполнилось радостью. "Лопата Мариам Твалтвадзе", — выходит, что я уж не так сильно отстала… Майя, моя милая Майя, ведь это ты перенесла сюда мой опыт…" Мариам поспешно устремилась вперед, чтобы поскорее увидеть Майю.

Из-за пригорка послышались оживленные возгласы и смех. Гости прошли еще несколько шагов, и их взору представилась раскинувшаяся на плато чайная плантация.

Несущиеся с гор водные потоки собирались здесь, на плато, и с помощью канав отводились в специальные водоемы. Вода сверкала на темно-зеленых кустах, на траве, в канавах.

Девушки закончили "охоту" за водой и теперь затеяли игру. По воде шлепала босая, с подоткнутым платьем Майя. Она размахивала руками и заразительно смеялась. В некоторых местах вода доходила ей до колен. Мокрое платье плотно облегало ее стройную фигуру. Возгласы и смех обступивших Майю девушек оглашали всю плантацию. Они толкали друг друга, стараясь окунуть в воду. Чуть поодаль стояла Гванца. Она с завистью смотрела на Майю. Соблазн был велик: ей тоже хотелось броситься в воду, но сегодня, как назло, она нарядилась в новое платье — провожала друга в город.

Майя неожиданно повернулась в сторону Гванцы:

— Иди, Гванца, чего ты ждешь?

— Ты с ума сошла, Майя, в этом платье?

— Иди, говорю тебе! — И Майя схватила Гванцу за подол.

— Да… Но… — У Гванцы перехватило дыхание. Она не могла себя сдержать, сорвалась с места и прыгнула в воду.

— Ой, ой, председатель! — крикнул кто-то.

— Сардион гостей привел!

— Гости, девушки, гости!

Майя обернулась и, увидев Мариам и Платона, на мгновение оторопела. — Тетя Мариам… — прошептала она посиневшими от холода губами. — Тетя Мариам! — закричала она во весь голос, выскочила из воды и бросилась навстречу Мариам. — Приехала, приехала?! Как мы тебя ждали!

Девушки тотчас же окружили Мариам, всем им хотелось обнять и расцеловать ее. Ведь и для них она была такой же близкой и родной — столько хорошего рассказывала Майя об этой замечательной женщине!

Мариам увидела взволнованные, улыбающиеся лица девушек и покраснела: "А я-то стыдилась ехать к Майе… к ним… Разве здесь мало такого, чего мы не знаем, чего нет у нас?" — Мариам взглянула ясным, открытым взором на Майю и ее подруг. Девушки теснее обступили гостей, и со всех сторон посыпались вопросы:

— Вам нравится наша плантация?

— Ваша ученица поставила на ноги всю бригаду!

— Майя прославила вас!

Мариам читала в глазах девушек радость, искреннюю признательность.

— Майе было двенадцать лет, когда она пришла на плантацию, — неожиданно для самой себя заговорила Мариам. — Сколько раз я прогоняла ее из бригады: рано тебе работать на плантации, иди учись! А она уйдет, бывало, за калитку, пройдет несколько шагов и снова явится через плетень. Она была такая маленькая, что могла поместиться у меня в подоле, — сказала Мариам и улыбнулась. — И все-таки добилась своего! Она успевала и учиться и работать Майя так и смотрела нам в глаза: жадная была до работы, все хотела знать! В тринадцать лет она постигла все тонкости, все секреты!

— Если я чему-нибудь научилась, то должна благодарить тебя, тетя Мариам!

— Погоди, погоди, детка! Я не для того говорю, я никого не собираюсь удивить… Все вы теперь такие — наша молодежь! — и она невольно задержала взгляд на стоявшей перед ней Гванце.

Девушки неотрывно смотрели на Мариам восторженными глазами. Личико у Гванцы было такое нежное, что Мариам захотелось обнять ее, крепко прижать к груди, расцеловать.

— Вот Гванца. Я ее совсем не знаю, но твердо уверена, что она, как и Майя, никогда не будет довольна достигнутым…

Мариам оставалась на плантации до глубоких сумерек. Она пообедала вместе с колхозницами, затем пошли все вместе на плантацию собирать чай. Мариам делилась с девушками своим опытом. Она задавала Майе, Гванце и другим сборщицам множество вопросов. Девушки отвечали с такой охотой и любовью, а Мариам слушала их с таким вниманием и интересом, что никто не заметил, как подкрались сумерки.

Было уже совсем темно, когда наконец Мариам и Майя остались вдвоем. Их кровати стояли рядом. Комната была не освещена, они не видели друг друга, но понимали одна другую с полуслова.

Окно было открыто. Слабый ветерок слегка колыхал ветви апельсинового дерева, приглушенно шелестели листья.

Майя расспрашивала о своих подругах, родственниках, соседях. Кто из девушек вышел замуж, кто уехал учиться в Тбилиси, у кого родились дети — девочка или мальчик, — и о чем еще только не расспрашивала Майя!

Некоторое время они лежали молча, пытаясь уснуть, но им столько еще надо было рассказать, что для этого, пожалуй, не хватило бы многих ночей.

— Тебя и раньше часто хвалили, Майя, — прервала молчание Мариам. — Но я не думала, что увижу так много нового, интересного в твоей работе. Ты вышла на широкую дорогу, родная…

— На широкую дорогу… — рассмеялась Майя. — Ой, нет, тетя Мариам! Нам еще далеко до этой широкой дороги. Нам еще так много предстоит сделать.

Мариам лежала не двигаясь и внимательно слушала Майю. Ее не удивляло то, что она слышала. Мариам сама никогда не бывала довольна своей работой.

— Ты спишь, тетя Мариам?

— Нет, детка, я тебя слушаю.

— Вот мы сейчас получаем с закрепленного за нами участка в полгектара по шести и семи тонн листа. Но кого удивишь сегодня такой цифрой? В наших условиях мы можем дать куда больше. Чего нам недостает? Нужны удобрения? Получай, пожалуйста, сколько хочешь. Бери транспорт, машины… Только пожелай — все к твоим услугам. — Она умолкла, а затем произнесла тихим голосом: — Знаешь, тетя Мариам, о чем я сейчас мечтаю? — Она приподнялась, и не успела Мариам спросить, о чем она мечтает, как Майя юркнула к ней в постель.

В детстве Майя часто приходила с работы прямо к Мариам. Она помогала ей доить корову, загонять скот, любила сидеть рядом с Мариам у очага; приготовленные ею кушанья казались девочке самыми вкусными на свете. Для нее было настоящим праздником, если Мариам оставляла ее у себя на ночь и укладывала в свою постель. Маленькая, худенькая, она сворачивалась калачиком, клала голову на руку Мариам и прижималась щекой к ее щеке. Потом начинались бесконечные вопросы и рассказы. Майя делилась с Мариам своими мыслями и мечтами…

И вот сегодня Майя, совсем, как тогда, в детстве, положила голову на руку Мариам, свернулась калачиком и прижалась щекой к ее щеке. Некоторое время она лежала тихо, только часто моргала длинными ресницами. Мариам ясно слышала учащенное биение сердца Майи и чувствовала: та затеяла что-то большое, смелое. Мариам терпеливо ждала, пока Майя успокоится.

— Так о чем же ты мечтаешь, детка?

— Я хочу стать миллионером.

— Что ты сказала?

— Тетя Мариам, ведь наш колхоз стал миллионером совсем недавно. И земли у нас было не меньше, чем у других, и людей хватало. Колхоз "Ахали схиви" был вдвое меньше нашего, а миллионами ворочал… Почему? Потому что хорошо работали. Если бы в бригаде все хорошо работали, то мы получали бы обильный урожай не только с отдельных участков, — каждый собрал бы по шести-семи тонн… Работа, работа — что еще поможет бригаде стать миллионером?

— Бригада-миллионер?!

— Да! — Майя знала, что Мариам не только поняла ее, но и сама загорелась той же мечтой. Она знала: если Мариам чем-нибудь увлечется, то сумеет преодолеть все препятствия и непременно добьется своего.

— В прошлом году Гванца и ее подруги собрали по четыре тонны листа. В нынешнем году Гванца соберет шесть тонн. Почему и другие не смогут собрать столько же? Потому, вероятно, что я еще плохой бригадир…

— Детка моя, — Мариам обняла Майю. — Ты о большом деле мечтаешь, дерзкие твои мечты! — Мариам замолчала, задумалась и вдруг приподнялась с подушки: — Майя, почему я не удобряю плантации, почему не подрезаю кусты так, как делаешь это ты?.. Мало думала я, малого хотела. — От волнения у нее пересохло во рту. — А разве я так должна работать? Я не имею права отставать от тебя.

— Тетя Мариам! — Майя прижалась к ее груди.

Мариам обняла свою любимицу, и они лежали так долго, охваченные одной мыслью, одним чувством, одной мечтой.

Вечером в торжественной обстановке был подписан договор социалистического соревнования между Мариам Твалтвадзе и Майей, а на следующее утро Платон и Мариам покинули колхоз "Имеди", так гостеприимно встретивший их.

Поезд несся между плантациями. Мариам и Платон стояли перед открытым окном. Давно уже станция скрылась из виду, а в ушах Мариам все еще раздавались возгласы девушек: "Не забывай нас, тетя Мариам! Мы скоро к вам приедем".

А у Платона перед глазами все стоял огромный, на голову выше остальных, Нестор Парцвания. Улыбаясь, он спокойно махал вслед гостям своей серой войлочной шапочкой. Платону казалось, что и улыбка Нестора, и его слегка прищуренные глаза как бы говорили: "Посмотрим, как твоя бригада выиграет соревнование!"

— Ну, что ты теперь скажешь, Платон? — обратилась к нему Мариам. — Стоило гебе так волноваться? Помнишь, ты говорил, что лучше умереть, чем ехать учиться к этой девчонке? А разве мало мы увидели нового, мало чему научились?

— Не знаю, как ты, сестрица, — проворчал Платон, — а все, что я там видел, было или твое, или мое. Если они и придумали кое-что новое, то и это опять-таки было придумано Майей, твоим птенцом, выпорхнувшим из нашего гнезда. Спрашивается, значит, что нового они показали нам?

Мариам возмутилась:

— Платон, как же так можно говорить?

— А вот, значит, можно! "Лопата Мариам", то — Мариам, это — Мариам… А весовщик Нестор Парцвания! Ведь он то и дело повторял мои слова. Когда только успел он их так здорово вызубрить?

— Так, значит, ты не увидел ничего нового? — на-, хмурилась Мариам. — Выходит, ты даром потерял целых три дня?

Платону не понравилось ни выражение лица Мариам, ни ее тон.

— Нет, зачем же? Мы не совсем даром потеряли время. У них, конечно, есть кое-что… Но что такого особенного они сделали, чтобы ставить их выше нас?

Мариам не смогла сдержать улыбку:

— Не дай бог тебе смерти, Платон, но тебя исправит одна могила. И откуда ты взял, что Нестор Парцвания вызубрил твои слова? Не он ли говорил: "Что значит "твоя бригада", "моя бригада"? — Мариам заглянула в глаза Платона. — Это разве тоже твои слова?

— Э, чего уж там, сестрица, пусть так: большие дела творят в "Имеди"! — сдался наконец Платон.

Солнце подымалось к зениту. Подобно легкому белому кружеву, на чайных кустах еще лежал туман; туман струился и меж ветвей лимонных и мандариновых деревьев, висел в воздухе. Но как только женщины пригибались к кустам, чтобы сорвать листья, белый покров тумана тотчас же сползал с них и исчезал.

— Большое дело делают и здесь, — сказала Мариам, не отрывая глаз от плантаций. — И наш труд — твой и мой, Платон, — лишь частица общего труда. А у тебя на языке все одно и то же: "мое" да "мое".

Платон ничего не ответил. "Ни у кого нет таких глаз, такого ума… Будь благословенна ее тень…" — повторял он в душе, глядя на задумавшуюся Мариам.

А поезд все ускорял бег.

Навстречу Мариам и Платону неслись чайные кусты, деревья, телеграфные столбы, пестреющие белыми и зелеными изоляторами, неслись горы и поля, окутанные туманом.

Вот так же стояли они у окна, когда ехали к Майе, так же плыли им навстречу эти кусты, эти деревья, эти столбы, эти поля и горы. Иногда они слышали пение, гул машин, блистала залитая лучами солнца земля. Но ехали они с сердцем, полным горечи и обиды, и потому все это было как бы подернуто тенью. Как далеки были они сейчас от этого чувства! И потому все мандариновые и лимонные плантации, окутанные белым туманом чайные кусты, ярко-синее небо, темно-зеленые горные склоны, нивы и луга, и это окно, и незнакомые спутники казались им такими родными и близкими, они были так счастливы, будто для них горело сейчас в небе сто солнц.

Перевод Н.Аккермана

ЛЮБОВЬ

Мзия стояла перед директором, сияя от счастья. Зал был переполнен, все смотрели на нее. Кое-кто глядел с завистью, и от этих взглядов у девушки приятно кружилась голова. "Болтали языками, судачили: "Не получит Мзия медали!" Ну, а теперь что скажете?"

Она никогда не умела сдерживать своих чувств. Сейчас же сердце Мзии готово было разорваться от радости. Она с вызовом смотрела в зал, и весь ее облик — лицо, глаза — все говорило: "Да, я одна из всего класса смогла получить медаль!" Коробочку с серебряной медалью Мзия держала в левой руке, а ладонью правой бережно прикрывала сверху.

До слуха Мзии долетел шепот:

— Смотрите, берет медаль, будто и вправду заслужила.

Мзия узнала по голосу свою одноклассницу Лию. "Ах так, и Лия позавидовала!" — рассердилась Мзия, задетая за живое. И назло подруге громко сказала:

— Георгий Константинович! Я буду стараться… я буду в институте учиться так же, как… Нет еще и еще лучше!

В зале дружно захлопали, только один голос — голос Лии — опять прозвучал в наступившей тишине:

— Воображает, что и в институте ей будут ставить пятерки за смазливость!

Эти слова больно ранили сердце Мзии. Резко обернувшись к залу, она хотела ответить, сказать что-то обидное, но сдержалась. Стоило ли в такую счастливую минуту ссориться? Ведь в словах Лии было и нечто приятное: признание ее красоты.

Подруги поняли, что Мзия услыхала шепот Лии, и затихли.

— Ты права, Лия, мне и за одну красоту поставят пятерки, а вот тебе, бедняжке, нечем их заработать!

С этими словами Мзия выбежала из зала. Все облегченно вздохнули и с сочувствием посмотрели на Лию, побледневшую, как полотно.

— Получила? — засмеялся Элгуджа Цискаришвили. — Держала бы лучше язык за зубами.

— А ты и рад! Из кожи лезешь, чтобы ей приятное сделать! — выместила злобу Лия.

Но Элгуджа уже не слушал ее, погруженный в свои мысли: Мзия сказала, что в институте будет учиться еще лучше… Как же так? Она ведь не собиралась поступать в институт?

— Что мне не ставят пятерок за красоту, это я и сама прекрасно знаю, — не унималась Лия. — А вот тебе, Элгуджа, Мзиины пятерки прямо-таки зарез! Если б не Мзия, медаль досталась бы тебе! А теперь улетает в Тбилиси твой журавушка, и поминай как звали! Напрасно старался, напрасно из кожи лез!

Элгуджа молча отошел от Лии. "Улетает в Тбилиси твой журавушка". Почему же она моя? Разве мы когда-нибудь давали повод для таких разговоров?"

И Элгуджа вдруг понял, что чувство, которое птицей трепетало в его сердце и было ему самому непонятно, уже замечено другими. "Иначе не сказала бы Лия… А вдруг Мзия и в самом деле уедет в Тбилиси и я ее потеряю? Но, может, я зря мечтаю о ней, может, она и впрямь журавль для меня, далекий журавль в небе?"

Элгуджа выбежал на балкон школы — Мзии там не было. Он сбежал по лестнице во двор, обошел здание — ее не было и там.

Небо затянуло свинцовыми тучами, в любую минуту мог хлынуть дождь.

Может, ушла домой? Поспешила, чтобы не испортить новое платье? Как оно идет ей, это зеленое платье! Оно к лицу ей больше, чем все другие… Ах, глупости, ей все платья к лицу, даже простые, ситцевые… А ведь я никогда не говорил ей об этом, ни разу не сказал ни единого слова. А Мзия любит похвалу, любит, чтобы на нее обращали внимание. Но разве она не знает, что мне все, все нравится в ней, и даже вещи, которые принадлежат ей? Нет, она не знает этого. Надо увидеть ее сейчас же, сказать ей обо всем!

Элгуджа решил напрямик, через дворы и сады, добежать до моста и там, на окраине поселка, перехватить Мзию. "Но ведь сейчас меня вызовут для вручения аттестата? Как же быть? Нельзя уйти! Ах, к черту все! К чему мне аттестат, зачем мне вообще жизнь, если Мзия уедет в Тбилиси!"

Элгуджа вышел за ворота, оглянулся — не следит ли кто за ним, и пустился бежать.

Вскоре он уже пробирался между рядами высокого подсолнечника, растущего в долине реки Броцеулы.

"Надо отговорить Мзию ехать в Тбилиси. Если она уедет, я потеряю ее навеки", — твердил себе Элгуджа.

Молния, сверкнувшая в небе, огненным мечом вспорола почерневшие, разбухшие тучи. По широким блестящим листьям подсолнуха глухо забарабанили крупные, тяжелые капли.

"Вдруг Мзия забежит к знакомым, чтобы переждать дождь?" — испугался Элгуджа. С моста он окинул взглядом дорогу — на ней никого не было. Под мостом весело шумела речка, катя пенистые волны. Элгуджа решил спрятаться под липой у моста и во что бы то ни стало дождаться Мзию — пусть хоть небо обрушится на его голову.

Под этой липой всегда отдыхали путники. Старое раскидистое дерево укрывало от дождя и палящих лучей солнца. Забредали в тень и пастухи, когда стадо возвращалось с водопоя. Изредка на вершину липы садились ястребы и коршуны, обычно же ветви ее были усеяны стаями воробьев, поднимающих нескончаемый гомон.

Школьники тоже часто собирались под тень этой липы, ствол дерева и скамья из больших тесаных камней были испещрены множеством надписей. Одни надписи были высечены на камне или вырезаны ножом по дереву, другие выведены карандашом.

Как-то раз тайком Лия вырезала на стволе липы: "Мзия — Элгуджа". Увидев свои имена, Мзия и Элгуджа рассердились и вместе с тем обрадовались, но сами не поняли, чем были вызваны эти два различных чувства. Только сейчас Элгудже стало ясно.

Он направился к липе, не обращая внимания на струйки дождя, бегущие по лицу, и вдруг увидел Мзию.

— Ты здесь? — радостно воскликнул он.

— Элгуджа? Откуда ты взялся?! — Мзия удивленно Подняла на него свои большие лучистые глаза.

— Я побежал вслед за тобой, — пробормотал Элгуджа упавшим голосом.

— Побежал за мной? С чего вдруг? Какая беда стряслась? — засмеялась девушка.

"Врагу не пожелаю такой беды", — подумал Элгуджа, но вслух сказать не решился, боясь попасть на острый язычок Мзии. Она подчас была такой едкой, так умела подшутить над человеком, что тому белый свет становился не мил.

Блеснула молния, громыхнул гром. Порывом ветра под липу занесло струю дождя. Это спасло Элгуджу, он чуть было не выпалил: "Или я, или Тбилиси".

Дождевые капли не достали Мзию, но все же она вскрикнула так, словно ее обварили кипятком.

— Заслони, а то платье намокнет! — сердито приказала она Элгудже.

Элгуджа заслонил ее собой от дождя.

— Не дай бог, намокнет мое платье! Его ведь шили специально к этому дню! Нравится оно тебе? — спрашивала Мзия, отлично зная, что платье ей к лицу и что оно нравится Элгудже. — Стоит одной капельке попасть, оно сразу испортится. Такой материал! Подойди поближе, Элгуджа, что ты, как столб, стоишь?

Элгуджа действительно застыл будто каменный. Сколько раз, бывало, он взваливал Мзию на плечи, таскал на руках! На привалах во время пионерских походов они отдыхали рядом в траве. Что же сейчас с ним случилось? Отчего он не может сделать и шага к ней? Ноги будто свинцом налились… Он стоял, смотрел на Мзию и не узнавал ее. Куда исчезла неугомонная девчонка, его подружка? Откуда вдруг появилась эта девушка с красивыми загорелыми руками и округлыми плечами, на которые он не смеет глаз поднять?

— Посмотри, какой ливень! — вскрикнула она и показала рукой в ту сторону, откуда ветер гнал серые волны дождя.

Элгуджа взглянул на руку Мзии, и девушка, смутившись, опустила ее и покраснела. Наступило неловкое молчание.

Элгуджа и Мзия жили по соседству и знали друг друга чуть ли не со дня рождения. Они часа не могли обойтись друг без друга. И в школе они сидели за одной партой. У них не было тайн и секретов, они поверяли друг другу все свои мысли, но никогда они не испытывали того чувства неловкости, какое сейчас охватило обоих. Мзия вдруг показалась Элгудже и чужой, и незнакомой, и еще более близкой, чем раньше.

А ветер бушевал все сильнее, и даже под широко раскинувшиеся ветви липы врывались потоки дождя. Но Мзия уже не боялась его. Забыв о своем платье, она села на каменную скамью.

Элгуджа продолжал стоять. Дождь шуршал в листве, сеялся через нее, как сквозь сито, мельчайшими капельками.

— Сколько же можно стоять?

Элгуджа неуклюже шагнул к скамье, уселся поодаль от Мзии, снял пиджак и протянул ей. Она накинула пиджак на голову.

— А ты? — покосилась Мзия. — Промокнешь ведь!..

— Ничего, до костей не промокну! — буркнул Элгуджа.

— До костей не промокну! — передразнила девушка, придвинулась к нему поближе и прикрыла плечо его полой пиджака.

Пиджака на двоих не хватало.

— Сядь рядом! — сказала она и прижалась плечом к его плечу.

То и дело вспыхивала молния, озаряя желтоваторозовым светом их побледневшие лица.

— Дождь, кажется, никогда не перестанет! — вздохнула Мзия.

— Ну и пусть!

Они сидели, прижавшись друг к другу. Крупные капли дождя падали на промокший пиджак, разбивались и крохотными брызгами сыпались вниз. Платье Мзии намокло, поднялось выше колен. Чтобы капли не падали на ее колени, Элгуджа прикрыл их ладонью. Мзия сидела, не замечая завываний ветра и шума дождя, и, притихнув, слушала стук сердец.

— Мзия, ты правда хочешь в институт поступить?

— Ну да! Меня ведь без экзаменов примут, — ответила она и счастливо рассмеялась.

— А как же тогда мы… — начал было Элгуджа и запнулся.

— Что мы?

— Мы уже не будем тогда… друзьями?

— Почему? — удивилась Мзия, но, встретив взгляд Элгуджи, вспыхнула, поправила мокрые, упавшие на лоб волосы.

Вновь наступило молчание. Лишь дождь шумел в листве старой липы.

— Я говорю "друзьями", но в другом смысле. Разве ты меня не понимаешь?

Мзия опустила голову и только теперь заметила, что Элгуджа ладонью прикрыл ее колени. Мзия осторожно отодвинула его руку. Почему-то ей стало и радостно и тревожно.

Элгуджа был для нее дороже всех на свете. Равного ему, казалось ей, не было во всей школе. Самый близкий друг, готовый ради нее броситься в огонь и воду. Но Элгуджа был для нее просто другом, а не тем, чем он хотел быть.

— Ты же не собиралась идти в институт, Мзия?

— Да, пока думала, что придется держать экзамены.

— Не уезжай! — тихо попросил Элгуджа.

— Не уезжать? Почему? — рассмеялась девушка, но тут же спохватилась и оборвала смех.

— Как тебе сказать… — с трудом произнес Элгуджа.

Мзия смотрела на повисшую почти над их головами радугу. Элгуджа долго не мог оторваться от ее насмешливых, искрящихся лукавой улыбкой глаз. И, осмелев от того, что она на него не смотрела, Элгуджа еще тише сказал:

— Потому, Мзия, что я не хочу отдавать тебя никому. Я не пущу тебя!

— Не хочешь отдавать? — проворно обернулась она. — Не пустишь даже в институт?

— Нет, — с мольбой сказал Элгуджа.

Он видел, что Мзия прекрасно его понимает, и выжидающе смотрел в ее блестящие глаза, на упрямо поджатые пухлые губы.

— А почему ты раньше не сказал мне ни слова? — в сердцах воскликнула Мзия. — Почему ничего не говорил до сих пор?

— Не знаю, Мзия. — Элгуджа отвернулся. — Но без тебя мне будет трудно.

— Если так, то поедем в Тбилиси вместе! — И Мзия, вся сияя от счастья, прильнула к его плечу.

— А как быть с семьей? Не могу же я оставить больную мать? Я должен работать.

Наступило молчание.

— Должен работать? — задумчиво повторила Мзия. — А что ты будешь делать?

— Стану трактористом. Я ведь ходил на вечерние курсы.

— И ты хочешь, чтобы я тоже села за трактор? — надула губы девушка.

— Нет, Мзия.

"Трактор… Тбилиси… институт… — замелькали отрывочные мысли в голове Мзии, — институт…" Она уже не слушала его, в задумчивости поднялась, сбросила с головы пиджак.

— Дождь прошел, Элгуджа… Ой, мое платье!

— Ничего, высохнет твое платье.

— Ничего! — передразнила девушка и, сбросив туфли, поставила ногу на край скамьи.

Встал и Элгуджа.

— Мзия, не уезжай в Тбилиси, — снова повторил он с мольбой. — Останься! Ведь ты собиралась работать здесь.

— Нет, я не могу остаться… У меня медаль, меня примут без экзаменов. Исполнится мамина мечта — я стану врачом. Как ты думаешь, к лицу мне будет белый халат?

— К лицу, тебе все к лицу, — грустно ответил Элгуджа и снова опустился на скамью.

Из-за туч выглянуло солнце, и множество мутных луж заблестело под его лучами, как осколки зеркала. Но вдали, над высокими, тесно прижавшимися друг к другу горами, продолжал лить дождь. Беспрестанно вспыхивала молния, при каждой вспышке вершины гор становились багряными и словно вздрагивали.

Элгуджа молча смотрел на горы. "Неужели она мне ничего не ответит? Неужели ничего не скажет? Она так счастлива, что до меня ей нет дела…"

— Ну, я пошла, — кинула Мзия Элгудже и, не оглядываясь, побежала по лужам к мосту. Она шлепала босыми ногами по воде, и тысячи брызг переливались в лучах солнца, словно мельчайшие осколки хрусталя. Среди этих сверкающих брызг быстро мелькали загорелые стройные ноги.

— Ушла… — вздохнул Элгуджа.

Капли дождя скатывались с листа на лист и падали, разбиваясь и звеня на разные голоса. Капли падали и на мокрый отяжелевший пиджак, который только что прикрывал голову Мзии, а сейчас повис на плече Элгуджи; падали на его руку, которая только что прикрывала колени Мзии; падали на камни скамейки, на которых она недавно сидела.

Элгудже было трудно представить, что Мзия ушла и не вернется больше, не сядет рядом. Не хотелось верить, что они не будут больше встречаться, не придут сюда, на эту длинную скамью, и, закричав: "А ну, кто быстрее", не побегут наперегонки к реке, на ходу раздеваясь, не бросятся в воду с плеском и шумом. Не верилось Элгудже, что Мзия никогда больше не станет поджидать его у своих ворот и не упрекнет его за то, что они опаздывают, что учительница снова сделает им замечание: "Опять вместе опоздали"… Не поделится больше с ним Мзия своим завтраком на большой перемене… Не попросит книгу, не спишет из его тетради домашнее задание…

Как внезапно она ушла! Даже не оглянулась. Так она всегда поступает; бросит на полпути; надоест заниматься вместе — возьмет да уйдет; наскучит играть — и тут не посчитается с товарищем.

Ее с детства баловали. Не знала она ни забот, ни огорчений. Мать тряслась над ней: "Доченька, что купить тебе, чего ты хочешь?", "Не утомляй глаз, не читай столько, все равно получишь пятерку!", "Разве эти ребята ровня тебе? Не дружи со всеми!", "Делай только то, что тебе доставляет удовольствие, никогда не пляши под чужую дудку!" — днем и ночью твердила Мзии ее мать Верико.

Верико была недовольна своей судьбой и хотела, чтобы ее дочь ни в чем не знала отказа. Занятый служебными делами, отец Мзии сутками не бывал дома, и воспитанием девочки руководила мать.

Верико пришлось уехать из Тбилиси еще совсем молодой. Она любила говорить, что ее лучшие годы, годы цветущей молодости, прошли "в провинции".

В доме известного адвоката, отца Верико Соломона Таралашвили, собирался цвет тбилисской интеллигенции, и Верико всегда была в центре внимания общества. Немало завидных женихов было у Верико, но практичная девушка искала себе выгодную партию. И вот в один прекрасный день, совершенно неожиданно для родителей, Верико вышла замуж за партийного работника.

Спустя несколько месяцев после свадьбы мужа Верико послали работать в отстающий район. Там он вскоре завоевал всеобщую любовь, увлекся своим делом, не захотел покидать "провинцию". Несколько раз ему предлагали вернуться в Тбилиси, но он отказывался (жена, конечно, об этом не знала). Сейчас он работал директором крупного совхоза, был видным специалистом, хорошо знающим свое дело.

Все эти годы Верико мечтала вернуться в Тбилиси, но единственным поводом для этого было поступление Мзии в институт. И чего только магь не делала для того, чтобы Мзия закончила школу с медалью! Ведь медаль давала право поступить в институт без экзаменов.

Верико знала, что обаяние и красота дочери немало способствовали тому, что кое-кто из преподавателей ставил Мзии отметки, которые она не всегда заслуживала. Верико понимала, что они сделают все возможное для того, чтобы Мзия окончила школу с отличием, и это радовало ее. Сама же Мзия не очень надеялась получить медаль. Она давно мечтала работать в клубе. Должность завклубом казалась ей легкой и приятной, тем более, что Мзия любила театр и в школьных спектаклях всегда исполняла главные роли.

Правда, под влиянием матери и ей иногда грезился Тбилиси, институт, белый халат врача, белая шапочка, а в кармане блестящий стетоскоп. Как ей подошел бы этот наряд! Белизна халата и шапочки оттенили бы блеск ее черных, как ежевика, глаз, свежесть пунцовых губ и матовую смуглость лица.

"Один твой взгляд вернет к жизни умирающего", — твердила Верико дочери и добилась-таки своего: Мзии казалось порой, что ее призвание быть врачом.

…И вот, покинув Элгуджу, Мзия бежит домой, что-бы обрадовать мать: мечта сбылась! Она получила медаль и будет учиться в Тбилиси.

Долго сидел Элгуджу под липой. Не успел он сам разобраться в своих чувствах, убедиться, что любит, как его любовь уже была отвергнута. Мзия убежала, даже не заглянув в его сердце. Почему она так поступила? Ведь это не было детской игрой, как прежде. Неужто Мзия не поняла, что они уже взрослые, что детство для них кончилось… Думать обо всем этом было тяжело, но превозмочь себя, побороть свою тоску Элгуджа был не в силах. Хотелось заглушить боль сердца, но сердце не слушалось, не подчинялось ему…

Голоса идущих из школы товарищей вывели Элгуджу из оцепенения, и он поспешил скрыться.

Впервые в жизни он убежал от друзей, не захотел видеть их, слышать их голоса, впервые в жизни он почувствовал себя одиноким. Элгуджа брел, не замечая словно омытого дождем лазурного неба, блестящих бусинок дождя, рассыпанных по траве и кустарникам, не чувствовал дурманящих запахов полей и лугов, которые поднимались от земли после обильного дождя.

…Домой он вернулся поздно ночью. Уже все спали. Осторожно прокравшись в комнату, Элгуджа на цыпочках обошел кровать матери и стал у окна. Прижавшись лицом к стеклу, он смотрел на соседний дом. Там жила Мзия.

Окна дома были ярко освещены — собрались гости. Наверное, по случаю того, что Мзия получила медаль. Элгуджа видел, как гости садились за стол, как Мзия попарно рассаживала своих подруг и товарищей. Лицо ее светилось радостью, глаза лучились, зубы сверкали в улыбке, даже волосы блестели как-то особенно. Дом стоял совсем близко, окна были распахнуты настежь, и Элгуджа видел каждое ее движение, до него доносился ее голос и смех. Мзия не раз поглядывала в сторону его окна, а может, это ему только казалось?

Вот наконец все расселись. Только Мзия не находит себе места. Убежав в соседнюю комнату, она стала перед зеркалом, поправила волосы, одернула платье и улыбнулась сама себе. Потом повернулась к окну и долго стояла, притихнув. Ее маленькие пухлые губы чему-то улыбались, глаза словно заглядывали в душу Элгудже. "Она смотрит сюда, она ждет меня!" — подумал он радостно. Элгуджа схватился было за щеколду, чтобы открыть окно, но Мзия вдруг повернулась и впорхнула в столовую. "Нет, она не смотрела сюда, не ждала меня… Просто мечтала о своем будущем…"

Мзия заняла место во главе стола. Все смотрели на нее с улыбкой, высоко подняв бокалы. Не ожидая тоста тамады, гости поздравили девушку.

Элгуджа отошел от окна и не раздеваясь лёг в кровать. Долго лежал он так, закинув руки за голову, не смыкая глаз. Он слышал громкие голоса, смех, и перед взором его стояла Мзия, он будто видел ее улыбающееся лицо с полуоткрытыми губами, ясным взглядом. "Мзия не могла не позвать меня! Ведь никогда не бывало так, чтобы у нее были гости, а она не позвала меня. Она же смотрела в мое окно, ждала меня, улыбалась мне… Увидела, что в комнате темно, и решила, наверное, что меня нет дома…"

Усталый, утомленный, Элгуджа дремал, успокаивая себя этой мыслью.

Но уснуть он был не в силах. Охваченный волнением, Элгуджа вдруг вскочил, будто его подбросили. "Почему я не пошел к Мзии?" Он бросился к двери, но на полпути остановился — в комнату уже заглядывал рассвет. "Как пролетело время!" Элгуджа подбежал к окну — в комнате Мзии было темно. Столовая оставалась освещенной, но гости давно разошлись, только старая Пация убирала со стола посуду. "Почему я не пошел к ней вчера?" — в который уже раз спрашивал себя Элгуджа. Он хотел разбудить мать и узнать, не приглашала ли его вчера Мзия. Но разве мать могла оставаться до сих пор в постели? Она встает раньше птиц.

Рядом с тахтой матери спали в своих кроватках брат и сестренка Элгуджи. Они разметались во сне, одеяла сползли с них, дети съежились от холода. Элгуджа заботливо прикрыл малышей одеялом. После смерти отца он был для них всем: и отцом, и братом. И вспомнил Элгуджа, что сегодня он должен получить в МТС трактор.

Схватив фуражку, он выбежал из комнаты.

Воздух был чист и прозрачен. Верхушки тополей, освещенные бледным предутренним светом, замерли в ожидании солнца. Оно медленно выплывало из-за тех горных вершин, которые вчера вздрагивали при вспышках молний. И сейчас горы словно пылали от косых лучей солнца, восходящего где-то далеко за ними.

Эти горы напомнили Элгудже о вчерашнем дне: о старой липе с развесистой кроной, о вырезанных на коре именах, о реке Броцеуле с ее веселым шумом, о мутных, заблестевших от лучей солнца лужах. Но все это уже потеряло для Элгуджи свою прелесть. Что ему красота природы, если Мзия, которая своим присутствием освещала все знакомые с детства места, вдруг неожиданно ушла от него, исчезла… А впрочем, может быть, и эта старая липа, и эта шумная река, связанные с его детством, с многими радостями и печалями, по-прежнему будут дороги ему? Элгуджа чувствовал себя осиротевшим, одиноким…

"Куда я иду? Вместо того, чтобы вернуться, разбудить Мзию и добиться от нее ясного ответа, я спешу в МТС, спешу принять трактор. Разве он убежит от меня, этот трактор? Не все ли равно, утром приму я его или в полдень? Как сказала Мзия: "Ты хочешь, чтобы я села на трактор…" Она сказала это так, как обычно говорит ее мать Верико. Это были не ее слова, не от сердца Мзии шли они… Элгуджа вспомнил, что Верико запрещала дочери дружить с деревенскими детьми. Но ведь Мзия не слушала мать и дружила со всеми!

Холодный утренний воздух, посеребренная росой зелень, темная желтизна созревающих хлебов, дурманящий запах трав и полевых цветов, восходящее животворное солнце — все это вселяло надежду и покой в сердце Элгуджи.

Элгуджа давно с нетерпением ждал этого дня. И вот этот день наступил. Сегодня он получит трактор, сегодня он проведет по земле свою первую борозду. Он будет помогать матери, но это далеко не все: он докажет Мзии, что и тракторист может прославиться. Элгуджа представил себе, как года через три ему поручат бригаду, как в газете появится его портрет… И вот в один прекрасный день Мзия развернет газету, увидит его лицо… Но ведь она может сказать: "Что толку? Да, Элгуджа хорошо работает, но все же он не врач, а всего-навсего простой тракторист".

"Но разве я не смогу учиться дальше? Захочу — и сдам экзамены, стану инженером. Вот только пусть подрастут Тиа и Тенгиз. Учиться никогда не поздно… Ну, а если я все-таки не смогу поступить в вуз? Ведь не все должны кончать институты! Вот наш председатель колхоза… Кто лучше его знает свое дело, кто умеет так говорить и держать себя с людьми? А ведь никаких вузов не кончал! Да и директор нашей МТС тоже: образование всего семь классов, а знает столько, что и профессора ему позавидуют! Но стоит Мзии попасть в институт, как Верико и думать запретит ей о возвращении в деревню. Верико на все пойдет, чтобы Мзия не вышла замуж за тракториста".

Когда Элгуджа на рассвете вышел из дома, в комнате Мзии действительно было темно, но девушка не спала. С тех пор как разошлись гости, она лежала и думала об Элгудже. "Наверное, он вернулся домой поздно, иначе пришел бы ко мне".

Ей припомнился вчерашний день. "Как странно вел себя Элгуджа!.. Как он говорил, какими глазами смотрел на меня!"

Мзии уже исполнилось семнадцать лет, и она не раз замечала, что многие на нее заглядываются. Чего стоит одна ее талия, тонкая, как у осы! Мать нарочно шила ей платья так, чтобы подчеркнуть стройность ее стана. Сперва Мзии это не нравилось: "Не хочу такого узкого платья! Шейте мне платья попроще". Мзию смущало, что все обращают на нее внимание. Но постепенно она привыкла к восторженным взглядам, ей даже стало нравиться общее поклонение.

Мзия лежала и думала об Элгудже, когда до ее слуха донесся шум автомашины. "Отец приехал". Автомобиль с глухим рокотом въехал во двор, свет фар ударил в окна, скользнул по стеклам, мелькнул в листве ореха и погас. Мотор устало взвыл и умолк. Хлопнула дверца, заскрипели ступеньки лестницы.

Мзия узнавала шаги отца даже во сне и всегда вскакивала, чтобы встретить его. В одной ночной рубашке она, как ветер, носилась по комнатам, будоражила весь дом и никому не позволяла ухаживать за отцом. Она сама помогала ему умыться, приносила ужин, стелила постель. Мзия боготворила отца за его прямоту, правдивость и сердечность, а больше всего за то, что отец всегда был справедлив.

Он осуждал дочь за многие ее поступки, за избалованность, но в его осуждении было столько любви, что Мзия не променяла бы эту суровость ни на какие ласки.

"А что, если я все расскажу отцу? Скажу, что Элгуджа не хочет, чтобы я ехала в Тбилиси? И спрошу, как мне быть. Да, но отец задаст вопрос — почему Элгуджа против? Как мне ответить? Нет, он не спросит, он ведь знает, почему говорят девушке "не уезжай"… А что, если отец спросит меня — а ты любишь его? Что я отвечу? Ведь я сама не знаю… Ничего не знаю… Мы дружили, учились вместе…"

Из соседней комнаты доносились шаги отца. Мзия невольно прижала руку к груди, словно боясь, чтобы он не услышал громкий стук ее сердца. "Папа, наверное, удивился, что я не встала. Вот умоется и придет ко мне, спросит, не больна ли я. Разве я смогу утаить от него свои мысли? Нет, я все скажу ему.

Но почему Элгуджа вчера не пришел? Обиделся? Если бы со мной поступили так, как я с Элгуджей, я, конечно, рассердилась бы…" — она и не заметила, как снова вернулась к мыслям об Элгудже. Мзия не слышала, как отец, умываясь, плескался и кряхтел от удовольствия.

Наступил рассвет. Петух вскочил на изгородь и громко закричал хриплым, простуженным голосом. Помолчав немного, подождал, пока отзовется соседский петух, и снова закукарекал, глухо хлопая крыльями.

Мзия вскочила, надела платье, сунула ноги в чувяки и выбежала из комнаты во двор. Второпях она споткнулась и грудью налетела на провисшую бельевую веревку. Что происходит с ней? Почему она так взволнована? Что так властно влечет ее к Элгудже? Ведь еще вчера она не удостоила его даже ответом, бросила одного под липой, обидела… "Элгуджа, наверное, спит. Что подумает тетя Тасо, когда я спозаранок заявлюсь к ним в дом?" Мзия оглянулась — машина, покрытая толстым слоем пыли, стояла возле лестницы. Уснувший в кабине дядя Нико дышал так шумно, с таким присвистом выдувал воздух, что удивленные куры, окружив машину, поглядывали на него то одним, то другим глазом, а мокрый от росы щенок, закрутив хвост бубликом, пятился назад и сердито лаял.

Издалека донеслось цоканье копыт, позвякивание плохо прибитых подков. Топот все приближался, это дедушка Иванэ вез молоко с фермы в санаторий. Потом по дороге прошло стадо, с шумом пронесся грузовик. На проселочной дороге снова начиналась жизнь, замолкшая было на несколько ночных часов.

Мзия знала: если дядя Нико не выходит из машины и спит за рулем, значит, отец приехал ненадолго. И она заторопилась, чтобы быстрее повидать Элгуджу и вернуться домой до отъезда отца.

— Тетя Тасо! — Мзия подбежала к матери Элгуджи. Выгнав корову со двора, та прикрывала ворота. — Встал Элгуджа?

— А он только что в МТС ушел… Ведь сегодня трактор получает! — с плохо скрытой гордостью ответила Тасо.

— А я послезавтра в Тбилиси еду, в институт…

— Дай бог тебе счастья, доченька. Если бы был жив отец Элгуджи… — проговорила Тасо, и голос ее дрогнул. Это случалось с ней всякий раз, когда она вспоминала о муже. — Эх, как мой мальчик хочет учиться, просто с ума сходит… Поднялся до рассвета, и такое у него было печальное лицо, такие грустные, задумчивые глаза… Точь-в-точь как у его отца. У мужа все можно было прочесть на лице, словно в книге.

— Что же сказал Элгуджа, тетя Тасо? — не выдержала Мзия.

— Сказал, что и работать будет, и учиться на заочном.

— А мне он этого не говорил, — отвернувшись, прошептала огорченная Мзия: Элгуджа не поделился с ней своими планами! — Когда он вернется домой?

— Не знаю, доченька. Откуда мне знать?

Весь день Мзия не сводила глаз с дома Элгуджи. Верико суетилась, хлопотала, готовясь к отъезду в Тбилиси. Мзия не принимала никакого участия в этих сборах. Еще вчера она стремилась поскорее уехать в Тбилиси, считала часы, оставшиеся до отъезда, а сейчас ее почему-то охватывала грусть. Может быть, потому, что отец не одобрил ее решения поступить в медицинский институт? Но ведь о мнении отца Мзия знала давно. Отцу Мзии, Георгию, не нравилось, что большая часть молодежи стремится в мединститут. Он называл это модной болезнью, отлично понимая, что многие девушки поступают туда не из любви к медицине, а просто потому, что считают эту профессию более "чистой", чем работа агронома или инженера. Многие считали, что медицина наиболее подходящее занятие для женщины. Но обычно девушки, окончив мединститут, не могли устроиться на работу в Тбилиси, бездельничали и вскоре забывали все, чему их учили в институте. В лучшем случае они устраивались на другую работу, но чаще всего, выйдя замуж, вообще бросали всякую работу.

Георгий считал, что его дочь поддалась модному увлечению. По его мнению, в медицинский институт должен идти только тот, кто готов жертвовать всем, даже своей жизнью, ради людей… Да, именно жертвовать! Ибо никакая другая наука не требует такого самоотверженного труда. Надо сказать, что Георгий признавал только хирургов, хотя ему не приходилось обращаться даже к хирургам. Он никогда не болел, не знал, какие бывают лекарства, и самым полезным лечением считал для всякого человека здоровый труд и чистый воздух.

Эти мысли он пытался внушить и дочери. Правда, у Георгия было мало свободного времени, но стоило ему улучить часок, как он уже не отпускал дочь от себя ни на шаг. Куда только он не водил ее: на поля, на плантации, в лес, на строительство каналов, стараясь привить девочке любовь к природе, к сельскому труду. Однако все его усилия были тщетны: взгляды Верико сильно отличались от взглядов Георгия, а Мзия большую часть времени проводила с матерью и, конечно, находилась под ее влиянием.

В течение дня Мзия несколько раз бегала к Тасо, чтобы узнать, не вернулся ли Элгуджа. Она сама не понимала, почему ей так хотелось поскорее увидеть его. Просьбу Элгуджи не уезжать в Тбилиси исполнить она не могла… О чем же им тогда говорить? Но в душе Мзии все больше росло непонятное, непреодолимое стремление поскорее увидеть Элгуджу! Зачем? Это было ей все равно. Только бы увидеть его! А потом она, может, даже и не заговорит с ним. Мзии хотелось прижаться плечом к его плечу, как это было вчера, посидеть с ним наедине, как вчера, под липой, когда они были отрезаны от всего мира дождем и ветром.

Вечером Мзия опять прибежала к Тасо, но Элгуджи все не было. Элгуджа сообщил матери, что до окончания уборки не вернется домой, и просил прислать ему постель и белье.

И Мзия вдруг успокоилась. "Ну, не увижу, уеду так!.. Вчера я целых два часа не думала об Элгудже, могу не думать о нем и четыре часа, и десять часов, и целый день, и неделю, и даже месяц… Могу и совсем о нем не думать! — убеждала она себя. — И он не будет вспоминать обо мне. Наверное, уже и не вспоминает, иначе не уехал бы, не простившись со мной! А сколько раз я бегала узнавать о нем!.. Может быть, это он вчера показался мне другим, а на деле был таким же, как обычно? Только почему он сказал мне: "Без тебя мне здесь жизнь не жизнь"? Что его заставило говорить так? И зачем он вышел сегодня на работу, не подождал до моего отъезда?.."

У Мзии защемило сердце. Резко повернувшись, она выбежала из дома Элгуджи, не сказав ни слова его матери.

Тасо проводила ее удивленным взглядом. "Странно, что стряслось с ней сегодня?" — недоумевала мать Элгуджи.

Всю ночь Мзия не переставала думать об Элгудже. А ночь была безлунная, облачная. В комнате темно. С дороги доносился говор, чьи-то шаги — это возвращались с консервного завода рабочие ночной смены. Мзия узнавала их по голосу, по шагам. Она так привыкла к их говору, смеху и песням в ночной тишине, что не могла заснуть, пока они не пройдут мимо ее дома, пока не затихнет вдали шарканье ног.

И Мзии вдруг стало грустно: не услышит она больше этих ночных голосов, расстанется с этой комнатой, где прошло ее детство. Сколько раз они с Элгуджей готовили уроки, сколько раз сидели у этого окна, о чем только не мечтали… Но все прошло и больше никогда не вернется. Никогда больше не встретятся они с Элгуджей под старой липой…

До отхода поезда оставалось всего несколько часов, но для Верико время тянулось так медленно, что минуты казались ей годами. Одетая в свое нарядное платье, с дорогой брошью на груди и кольцами на пальцах, Верико то вертелась перед зеркалом, то бросалась к окну — словно готовилась не в дорогу, а на свадьбу и ждала жениха.

Для нее нынешний день был куда более счастливым, чем свадьба. Исполняется ее давнишняя мечта — наконец-то она покидает деревню. С благодарной улыбкой смотрела она на Мзию, которая полулежала на тахте, уткнувшись в книгу и не принимая никакого участия в хлопотах. Верико думала о том, что она провела столько лет здесь только ради дочери, ради нее жертвовала собой, загубила свою молодость в этом "аду" и вот теперь наконец Мзия отблагодарила ее за все.

Когда машина отъехала от родного дома, неизъяснимая печаль стиснула Мзии сердце, та печаль, какая овладевает человеком, когда он покидает дорогие места, где прожил долгие годы. Мзия глядела на родной дом, чтобы навсегда запомнить его и запечатлеть в памяти все, что связано с ним.

Все стремительно уносится назад. Мзия глядит в последний раз на старую липу, на мост, на реку Броцеулу с ее серебристыми порогами… А вот и школа, такая притихшая, вот ворота — они висят на одной петле и напоминают огромную птицу с подбитым крылом. Мзия не может оторвать глаз от знакомых, до боли родных мест, и где-то в глубине ее души все, все это связывает с Элгуджей. Не он ли стоит под липой? Не его ли фигура виднеется у моста, у ворот? В шорохе листвы, в скрипе ворот, в шуме реки ей чудится его голос.

Странно, что этого не замечают ни мама, ни дядя Нико — никто, кроме нее…

Отец не захотел проводить их и ничего не передал через дядю Нико. Мзия была поражена, что мать отнеслась к этому совершенно равнодушно. "Неужели мама больше не любит отца?" — подумала Мзия с испугом.

Перед глазами девушки прошла вся жизнь ее родителей. Да, они жили разной жизнью. Мзия всегда была на стороне отца, она понимала его и сочувствовала ему, хоть никогда этого не показывала, чтобы не вызвать ревность и обиду матери.

И вдруг сейчас, расставшись с отцом, она поняла, что он многие годы был совершенно одинок, не знал семейного уюта и тепла. Мзии стало до боли жаль отца.

— Вот-вот подойдет поезд, — сказал Нико.

Проворно выскочив из машины, он схватил чемоданы и зашагал вперед. Не успели они выйти на платформу, как подошел поезд. Пассажиры и провожающие столпились у вагонов.

— Дядя Нико, — Мзия взяла Нико за локоть и шепотом, чтобы не услышала мать, прошептала: — Скажи папе, что мы с мамой его ждали…

Нико кивнул головой. Он прекрасно знал о всех неурядицах в семье Бибилури.

— Хорошо, хорошо! Без тебя знаю, что сказать, — тоже шепотом, словно заговорщик, ответил он, покосившись на Верико. Нико недолюбливал ее. "Без нее Георгию будет лучше. А если не сможет с делами домашними справиться, я всегда помогу".

Верико первой вошла в вагон. Она так часто ездила в Тбилиси, что проводники знали ее и даже не спрашивали у нее билеты.

— Чемоданы, шофер! — через плечо бросила Верико. Она прекрасно знала, что Нико недолюбливает ее, и сама платила ему неприязнью. Верико никогда не обращалась к нему по имени и называла только "шофером".

— Дядя Нико, с папой остается только Пация, — с мольбой в голосе напомнила Мзия.

— Не бойся, девочка, мы позаботимся о твоем отце. Ну-ка, поднимайся, поезд уже трогается.

Дежурный по станции взмахнул свернутым флажком. Электровоз глухо загудел. Бросив чемоданы в коридоре, Мзия подбежала к окну:

— Дядя Нико, не забудь о моей просьбе!

— Все будет в порядке, — улыбнулся Нико и помахал рукой.

Поезд тронулся.

В этот миг на платформе показался Элгуджа. Он бежал сломя голову и, увидев, что поезд отходит, помчался рядом с вагонами, всматриваясь в окна. Он заметил Нико, лишь когда налетел на него.

— Тише, парень, зашибешь, — отступил в сторону шофер. — Кого ищешь?

— Никого, — растерялся Элгуджа, — в каком они вагоне?

— Они?.. В пятом!

Пятый вагон был уже далеко. Элгуджа бросился догонять его. Он бежал, лавируя между людьми. Провожающие махали руками, шапками и платками высунувшимся из окон пассажирам. Элгуджа наконец догнал пятый вагон, но Мзия уже отошла от окна.

Поезд постепенно набирал скорость, а Элгуджа все бежал рядом с вагоном, не теряя надежды увидеть Мзию. Стоящая на подножке молодая проводница улыбалась, с удивлением глядя на него. Вдруг лицо ее дрогнуло: платформа кончалась — еще шаг, и юноша упадет.

— Эй, сумасшедший, остановись! — крикнула она.

Элгуджа остановился. Мимо него пронесся последний вагон, постукивая на стыках рельсов. И вот все стихло…

— Что случилось, Элгуджа? Не забыли ли они чего-нибудь? — спросил подошедший Нико, положив руку юноше на плечо.

— Забыли? — переспросил Элгуджа и, тряхнув плечом, сбросил руку шофера. — Что они могли забыть? — сказал он с напускным спокойствием. Потом сунул руки в карманы и, не оборачиваясь, зашагал к выходу.

Несмотря на то, что отец Верико, Соломон Тарала-швили, давно скончался, в его доме по-прежнему собирался, как говорил его сын, профессор Ираклий Таралашвили, — "весь бомонд Тбилиси". Это были молодые ученые, литераторы, актеры и художники.

Одни говорили, что молодежь привлекала сюда единственная дочь Ираклия, Цисана, или, вернее, приданое, которое она могла принести мужу. Другие доказывали, что любят бывать в семье Таралашвили потому, что в этом доме гостей принимают радушно.

Цисане шел уже двадцать восьмой год. Она была невзрачной, некрасивой и так страстно хотела выйти замуж, так остро переживала затянувшееся девичество, что была готова дать согласие любому, кто к ней посватается.

Прошло уже четыре года с тех пор, как Цисана закончила институт иностранных языков и стала преподавать в школе. Но работу свою она не любила, дети отравляли ей жизнь. Профессор Ираклий и его супруга Саломэ еще болезненнее, чем их дочь, переживали, что Цисана не могла устроить своего семейного счастья. Жалея дочь, они безропотно выполняли все ее желания, все капризы.

Проходили месяцы, но никто не просил у Саломэ и Ираклия руки Цисаны. Со дня же приезда Мзии они поняли, что никто из молодых людей и не помышляет жениться на Цисане. Все сразу увлеклись Мзией и совсем забыли о Цисане.

Мзия и Верико только здесь, в Тбилиси, узнали, что в нынешнем году всех медалистов, поступающих в мединститут, будут экзаменовать по физике. Эта неожиданная весть повергла мать и дочь в тревожное раздумье.

Взволнованная Верико бросилась хлопотать, но все знакомые, словно сговорившись, отвечали ей одно и то же: впереди еще целый месяц, Мзия успеет подготовиться. И Мзия успокаивала: "Не бойся, мама, неужели я не подготовлю за целый месяц один предмет?" Но на самом деле ей было не до физики. Каждый день Мзия с Цисаной часами гуляли по городу, а вечерами, как правило, то сидели в ложе театра, то бывали на концертах и в кино. Каждый день Мзия говорила себе: "Завтра возьмусь за учебник", и при этом сердце ее замирало от страха. Она знала, что физику сдать на отлично не сможет, и, значит, в институт не попадет.

"Как я тогда посмотрю в глаза своим одноклассникам". Стыдно в деревне показаться! Сбудутся слова Лии: "В институте никто не поставит пятерку за красоту".

Шли дни. Верико пригласила репетитора, но занятия не ладились: Цисана не отпускала от себя двоюродную сестру, знакомила ее со своими друзьями; видя, как радовали Мзию новые знакомства, радовалась сама. Но вскоре Цисана заметила, что все ее бывшие поклонники теперь ухаживают за Мзией, — сестренка стала опасной соперницей.

И действительно, в однообразные вечера, устраиваемые семьей Таралашвили, Мзия внесла живость и веселье. Цветущая, свежая, красивая семнадцатилетняя девушка как бы принесла с собой аромат земли и солнца. Мзия, эта "деревенская девочка", напоминала городской молодежи о реках, полях, о днях детства, о птичьих гнездах, о полевых цветах.

Цисана часто жаловалась на невроз сердца. Близкий друг их семьи врач-кардиолог посоветовал ей: "Когда тебя что-нибудь огорчит, постарайся уединиться и спой свою любимую песню. Тебе сразу станет легче". Цисана следовала совету, и пение действительно помогало ей. Когда в доме слышался голос поющей Цисаны, то все безошибочно угадывали: у нее плохое настроение.

Последнее время Цисана пела особенно часто, и родные догадывались о причине.

Узнав о том, что к Таралашвили приехала какая-то красивая девушка, гости зачастили к Цисане. Приходили даже те, кто бывал у нее крайне редко. Как-то вечером, к удивлению всей семьи, к Цисане неожиданно явился сын известного хирурга Платона Чхетиани — Ладо.

Цисана не раз приглашала Ладо, или, как его называли девушки — Вольдемара, но он не удостаивал ее своим посещением.

Самоуверенный, безмерно избалованный женщинами Ладо был молод и красив. В его характере проявлялись противоположные качества: жестокость и доброта, грубость и вежливость. Он обладал широким кругозором, заканчивал аспирантуру, был начитан, остроумен, слыл приятным собеседником. Одевался просто, но с большим вкусом.

Как только друзья сообщили ему, что к Таралашвили приехала девушка, красивее которой трудно найти, Ладо решил навестить Цисану.

Ещё с порога гостиной Ладо заметил Мзию. "Да, друзья не обманули меня", — подумал он с удовлетворением.

Но Ладо никогда не показывал девушкам, что они нравятся ему, и держался так, словно не замечал их. Девушек это оскорбляло, они тоже делали вид, будто не замечают его, но долго выдержать не могли и прибегали ко всяким уловкам, чтобы обратить на себя его внимание.

Так и на этот раз: войдя в гостиную, Ладо даже не взглянул на Мзию. Она же не сводила с него глаз и была уверена, что Ладо, как и положено, сперва поздоровается со старшими, а затем обязательно подойдет к ней первой. Обиженная и разочарованная его невниманием, Мзия кусала губы. Она готова была уйти из комнаты, но не могла сдвинуться с места. Мзия и хотела бы не замечать Ладо, но была не в силах отвести от него глаз.

Ладо поздоровался с хозяевами, гостями и взглянул на Мзию лишь тогда, когда их познакомили. Сделала это Мими Гордезиани.

Протянув руку Ладо, Мзия невольно вспыхнула и опустила ресницы. Она даже не заметила, что Ладо задержал ее руку гораздо дольше принятого.

Мими в своих туфлях на необычайно высоких каблуках чем-то напоминала миниатюрную китайскую статуэтку. И разрез глаз у нее был узкий. Зная это, она всячески старалась подчеркнуть свое сходство с китаянкой и выглядела при этом очень курьезно. Маленькая хрупкая Мими была так подвижна, так любила щеголять необычными нарядами, что при взгляде на нее нельзя было не улыбнуться. Она была неразговорчива, зато обладала необычайно живой мимикой Вероятно, поэтому ее прозвали "Мими". Какое бы большое общество ни собралось, чаще всего слышалось ее имя: "Мими", "Мими".

Мими была в курсе всех сердечных тайн своих друзей. От ее глаз, прикрытых длинными ресницами, ничего нельзя было утаить, а маленькие ушки обладали слухом лесного зверька. Подняв свои изогнутые ресницы, Мими многозначительно поглядела снизу вверх на Ладо. "Я, мол, хорошо тебя понимаю!.."

Ладо и не подозревал, что за ним кто-нибудь следит. Однако на протяжении всего вечера две женщины пристально наблюдали за ним — Верико и Цисана. Верико была довольна тем, что сам "Вольдемар" Чхетиани очарован ее дочерью. Цисана же с болью в сердце думала о том, что за целый вечер никто не вспомнил о ней. Исхудалая, бледная, Цисана утонула в кресле, словно потерялась в нем.

Верико была довольна успехом дочери. Но одновременно в сердце ее проник холодок страха: она многое слышала о Чхетиани, о его похождениях. И вот перед взором Верико встали брошенные девушки, опозоренные семьи. Встревоженная опасностью, угрожающей дочери, Верико решила завтра же уехать из города, увезти Мзию в Цхнети. "Саломэ я ничего не скажу. Пусть думают, что я это сделала ради Цисаны, пожалев ее…"

Не мешкая ни минуты, Верико отвела в сторону Саломэ и заявила ей, что они с Мзией переедут в Цхнети на дачу и будут жить там до экзаменов, так как здесь девочке мешают заниматься.

Саломэ не стала противоречить, по-своему поняв Верико. Доверчивая от природы Саломэ готова была обнять золовку, проявившую такое великодушие.

Когда гости разошлись и дом опустел, Верико сообщила дочери о своем решении, но Мзия ни за что не хотела уезжать в Цхнети.

— Разве я виновата в том, что Цисана никому не нравится? Что изменит мой отъезд? Меня совершенно не интересуют ее гости, я даже не буду выходить к ним… Только давай останемся здесь, мамочка!

— Нет, мы не можем остаться, — впервые с тех пор, как помнит себя Мзия, решительно заявила мать. — Разве ты не знаешь, что Вольдемар Чхетиани пришел только ради тебя…

Мзия притворно рассмеялась:

— Чего только ты не выдумаешь, мама?! Он, по-моему, и не смотрел на меня.

Мзия зарылась лицом в подушку, чтобы скрыть румянец: ей очень хотелось, чтобы это было правдой.

— Весь вечер он не сводил с тебя глаз. Этого человека надо бояться, Мзия, он…

— Ах, мама, мне нет до этого дела… Но в Цхнети ехать не стоит, право, не стоит!

Но Верико была непреклонна.

Когда на следующее утро Мзия проснулась, то увидела, что их вещи уже сложены в чемоданы, а мать сидит у окна, поджидая машину.

Ладо сразу же обо всем догадался: "Мать явно испугалась и решила спрятать дочку в Цхнети. Гм… видно, Верико не знает, что наша дача на той же улице, что и дача Таралашвили".

Вся эта история казалась Ладо крайне романтической и внесла оживление в его однообразную жизнь. Если раньше благосклонность женщины его почти не трогала, то сейчас он не находил места, постоянно думая о Мзии, мечтал поскорее ее увидеть.

Семья Чхетиани лето и осень проводила на даче. Ладо же оставался в городе. Днем он сидел в лаборатории и работал над диссертацией, а вечером развлекался.

Но теперь этот распорядок был нарушен. Уже целые два дня мысли о Мзии не давали ему покоя. Он заставлял себя сосредоточиться, но все было тщетно. Наконец Ладо решил поехать в Цхнети к родителям, чтобы увидеться с Мзией.

Ладо сам водил машину. Его открытая "победа" ничем не отличалась от других машин, но узнавали ее сразу: Ладо ездил с такой скоростью, проскакивал через такие узкие места и скопления транспорта, через которые, казалось, не прошла бы даже иголка.

Едва мимо дачи Таралашвили промчалась "победа", Мзия, сидевшая на балконе, сразу же узнала Ладо и так вздрогнула, так стремительно вскочила со стула, словно машина грозила налететь на нее.

Испуг Мзии и протяжный рокот мотора сразу же обратил на себя внимание Верико, которая, лежа в качалке, читала роман.

— Что с тобой, дочка?

— …Ладо, — прошептала Мзия.

Послышался скрежет тормозов, и "победа" остановилась у одной из соседних дач.

Словно увлекаемая порывом ветра, Мзия сорвалась с места и бросилась вниз по лестнице.

— Мзия!

Встревоженный голос матери настиг Мзию уже во дворе. Оглянувшись, она увидела ее побледневшее лицо и испугалась. Чего? — она сама не знала. Не ответив ни слова, Мзия стала медленно подниматься по лестнице.

Весь день Верико не находила себе места: она узнала, что дача семьи Чхетиани была по соседству с их дачей. Она догадалась, что Ладо приехал ради встречи с Мзией, и боялась, что он придет к ним. Заперев дочь в комнате, Верико приказала ей заниматься и не отходила от дверей, твердо решив, что не примет Ладо, если он явится в гости. Она скажет ему: "Мзии нет дома", или "Мзия заболела", или еще что-нибудь.

Мзия и не подозревала, что способна так покорно подчиниться приказанию матери. Никогда раньше она не видела ее такой строгой и вместе с тем такой встревоженной.

Вечером снова послышался сигнал машины Ладо, и Верико захлопнула окно в комнате дочери. Но Мзия и виду не подала, что услышала гудок, притворившись, будто с увлечением читает книгу. Лежа на тахте, она держала раскрытый учебник физики, но ничего не видела, думала о Ладо. Она тоже была уверена, что Чхетиани приехал только из-за нее. "Говорят, он редко приезжает к своим на дачу. Будь хоть землетрясение, он не выйдет днем из лаборатории. Меня, меня он хочет увидеть!"

Она знала, что весь вечер, когда они познакомились, Ладо не отрывал от нее взгляда. "Как властно держал он мою руку! У меня даже дыхание замерло… Ну и что ж? Видимо, все девушки чувствуют при встрече с ним то же самое? До каких пор в конце концов я буду сидеть взаперти? Ведь все равно он придет!"

Но Ладо не появлялся. Он хитрил: почти ежедневно приезжал в Цхнети, но ни разу даже не взглянул в сторону дома Таралашвили.

Скоро Верико совсем успокоилась и перестала сторожить дочь. А Мзия держалась так, будто не замечает приездов Ладо.

Однажды в воскресный день Верико и Мзия, возвращаясь с базара, столкнулись с Ладо. Он шел, задумавшись и как будто никого не замечая, но, подойдя к ним вплотную, поднял голову и остановился.

— А-а-а… Если не ошибаюсь — у Таралашвили?.. — будто искренне удивился Ладо. — Да, да, именно там мы познакомились. Здравствуйте! Вот какие бывают встречи! У кого вы гостите?

Верико растерялась: Ладо держал себя спокойно и официально. Она и впрямь подумала, что Чхетиани с трудом их узнал, и, обескураженная неожиданностью, еле-еле проговорила:

— Мы живем здесь…

— Здесь? На чьей даче? — с вежливым безразличием спросил Ладо.

Его тон разозлил Верико, ей не хотелось отвечать, но ради приличия она процедила сквозь зубы:

— На даче Таралашвили.

— Оказывается, мы соседи, — столь же равнодушно произнес Ладо, глядя в сторону и делая вид, что думает о чем-то другом.

Мзия угадывала, что творится в душе матери. На губах девушки показалась насмешливая улыбка. "Видишь, мама, как ты ошиблась! Ладо и не смотрит на меня!" — говорил ее взгляд.

Верико решила выяснить, действительно ли она ошиблась, и пригласила Ладо к себе на дачу. Однако Чхетиани вежливо отказался, сославшись на неотложные дела.

— Тогда, может быть, вы зайдете в другое время? — пролепетала совсем сбитая с толку Верико.

Этого Ладо и добивался. Мать, которая всего несколько дней назад спрятала от него дочку, теперь сама приглашала его в дом. "Ох, эти женщины!" — ликовал в душе Ладо.

А Мзия, ожидая его прихода, не могла сосредоточиться и почти не занималась.

"До каких пор это будет продолжаться? Я же провалюсь на экзаменах! Вот придет Ладо, и тогда перестану бездельничать… Не буду больше думать о нем… Хоть бы он скорее пришел!"

Мзия с нетерпением ждала Ладо, считала часы и минуты… И он пришел, правда, только на третий день… Мзия встретила его спокойно, как давнишнего знакомого. Никто бы не подумал, глядя сейчас на нее, что она так волновалась, так нетерпеливо ждала его приезда. Мзия держалась смело, свободно и непринужденно болтала с гостем. Она не ощущала уже той робости, которая охватила ее при первом знакомстве. Прямо, без тени застенчивости глядя ему в глаза, она вдруг невольно стала сравнивать Ладо с Элгуджей. Но не успела она сделать каких-либо выводов, как Чхетиани пристально посмотрел на нее.

— Почему вы так на меня смотрите? — спросила Мзия, не опуская глаз.

— Вы сейчас думали о чем-то.

— Почему вы не приходили к нам до сих пор? — вырвалось у девушки.

— Ты ждала меня, Мзия? — Ладо, улыбнувшись, перешел на ты. Эта улыбка очаровывала женщин, а интимное обращение сразу создавало близость.

— Ждала, — созналась Мзия. — Но не подумайте…

— Чего не подумать?

— Ничего не надо думать. Мне просто хотелось повидать вас, и больше ничего… И знаете что? Не приходите к нам больше! — Мзии показалось, что эти слова проговорил за нее кто-то другой.

"Боже мой, что я сказала!" — ужаснулась она, но тут же добавила: — Мне надо много заниматься.

— Ты и так получишь пятерку, даже если и совсем не подготовишься к экзаменам.

— Почему? Откуда вы знаете?

— Знаю! — ответил Ладо. — Потому что я об этом уже позаботился.

— Вы позаботились? — не поняла Мзия.

— Один из моих друзей принимает экзамены в медицинском институте.

Мзия покраснела, и Ладо заметил ее смущение.

— Дело в том, Мзия… Как бы хорошо ты ни была подготовлена, все же оценку могут сбавить. Абитуриентов много, а мест мало.

Мзия промолчала. Она сидела на подоконнике. Вдали, в дымке, смутно виднелся Тбилиси. Девушка откинула голову и прислонилась к раме окна. Волосы ее беспорядочно рассыпались по обнаженным плечам. На ней был сарафан, плотно облегающий грудь, но она почему-то не ощущала той неловкости перед Ладо, которая внезапно охватила ее, когда она сидела под липой с Элгуджей.

"Ладо заботился обо мне, а я сказала ему, чтобы он не приходил к нам больше! Зря боялась мама… Не может быть, чтобы у него было злое сердце… Если я получу пятерку и так, для чего вообще заниматься?.. И почему, собственно, Ладо не должен приходить к нам? Как я могла сказать такую глупость?"

Уходя, Ладо снова задержал руку Мзии в своей ладони. Она тоже не торопилась отнимать ее и, несмотря на то, что Ладо пристально глядел ей в глаза, не покраснела и не отвела взгляда.

— Так, значит, не приходить к тебе больше, Мзия? — спросил Ладо.

— Ведь вы заняты, — не растерялась Мзия. — Говорят, что вы целыми днями просиживаете в своей лаборатории.

— До свидания, Мзия!

— До свидания, — ответила она.

Ладо каждый вечер приезжал в Цхнети, но больше не приходил к ним, хотя понимал, что Верико и Мзия перестали его опасаться.

Мзия знала, когда должна была проехать машина Ладо, и к этому времени у нее обязательно находилось какое-нибудь дело на балконе или во дворе.

Верико уже и думать забыла, что Ладо опасный человек. "О лучшем женихе для девочки и мечтать нельзя. Мзия определенно нравится ему. Кто знает, может, он решил жениться? Иначе с чего бы ему так заботиться о ней? У Ладо доброе сердце, зла он ей не сделает. Дай же бог увидеть их свадьбу! Сын академика, да и сам с большим будущим, талантливый, умный. Внешность — лучше и представить трудно, две машины… В Тбилиси квартира, в Цхнети — дача. Дом — полная чаша. Сложи руки и живи себе, Верико, в свое удовольствие, по-царски! Мзии я позволю учиться в институте только ради диплома, а работать, конечно, я ей не разрешу. Они живут так широко, а моя дочь будет прозябать в вонючей больнице? Боже упаси! И учебой не позволю утомлять себя Кто не поставит хорошей отметки жене Вольдемара Чхетиани?.."

— Не утомляй глаза! — твердила Верико дочери. — В этакую жарищу я и врагу своему не пожелаю заниматься! Ведь тебе и так поставят пятерку! Лучше развлекайся, пока есть возможность. А то начнешь ходить в институт, у тебя уже не будет свободного времени.

Видя, что "Вольдемар" не торопится к ним с визитом, Верико как-то сама подстерегла его у калитки. С Ладо были его друзья, приехавшие из Тбилиси. Всю компанию Верико зазвала к себе на дачу и угостила на славу. Вечером Верико разрешила дочери с Ладо и его друзьями отправиться в сад филармонии.

Но Ладо не спешил, был осторожен и осмотрителен. Он настолько покорил сердце Верико, что вечер, когда он не являлся к ним на дачу, казался ей испорченным. Ладо всегда приезжал в сопровождении двух-трех товарищей. Это делалось для того, чтобы рассеять последние сомнения Верико, если они у нее еще оставались. Она ни на минуту не оставляла дочь и гостя вдвоем, но ни зоркий взгляд матери, ни любопытные взгляды товарищей не мешали Ладо завоевать чистое девичье сердце. Обаятельная улыбка, заразительный смех, увлекательные речи могли растопить лед, а не только сердце девушки.

После ухода Ладо Мзия долго лежала без сна. Ей слышался его смех, чудились его глаза, она видела его непокорную прядь, падающую на лоб… он откидывал их назад легким движением головы. "Как он статен, как красив", — думала Мзия, и действительно, в безукоризненно сшитом сером костюме он был очень хорош. Неопытной девушке не под силу заметить игру, которую столь артистически вел Ладо. Но Мзия, по непонятному ей самой наитию, угадывала в нем опасного человека. Она понимала, что может оказаться очередной жертвой Ладо, не сумеет устоять перед ним. Девушку охватывал страх, и она старалась не думать о Ладо. Иногда в такую минуту девушке Чудилось, будто в комнату входит Элгуджа. Тогда Ладо куда-то исчезал, и Мзия успокаивалась.

За неделю до экзаменов, в воскресный день, перед дачей Таралашвили остановились три легковые машины. Выйдя из машины Цисана крикнула:

— Мзия, мы едем, в Коджори! Ладо организовал эту поездку ради тебя!..

— Почему ради меня? — с сияющей улыбкой спросила Мзия.

— Одевайся! — грустно сказала Цисана.

Мзия бросилась в дом. Мать куда-то ушла. Мзия оставила ей записку и, не переодеваясь, не взглянув даже в зеркало, забыв запереть двери, птицей слетела с лестницы.

Выбежав за калитку, она направилась в "победе" Ладо, но он, оказалось, сидел в другой машине. Не найдя его, Мзия остановилась в недоумении, заметила устремленный на нее печальный взгляд Цисаны и растерялась. Но тут из задней машины высунулась Мими Гордезиани:

— Куда ты, дорогуша? — по-русски окликнула она Мзию. — Мы здесь! — Последние два слова Мими произнесла уже по-грузински. У нее была привычка смешивать русский и грузинский языки.

Многозначительно подмигивая своими раскосыми глазами, Мими махала рукой.

Не успела Мзия подойти к машине, как отворилась дверца и чья-то сильная рука подхватила ее. Это был Ладо. Мими, какой-то представительный полный мужчина и Ладо едва умещались на заднем сиденье. Ладо толкнул мужчину, занимавшего чуть ли не половину сиденья, тот пробовал потесниться, но чуть не придавил сидевшую рядом с ним Мими. Тогда Ладо притянул Мзию к себе. Вчетвером они никак не могли усесться, Ладо повернулся боком.

Машина тронулась. Мзия старалась отодвинуться, но грудь и плечо Ладо были прижаты к ее спине, а рука обхватила ее за талию. Мзия была в полном смятении. Но Ладо обнял ее случайно. "Тесно ведь, иначе ему не сесть", — думала она. Однако прикосновение Ладо не было похоже на прикосновение руки Элгуджи, не раз во время игры дотрагивавшегося до нее. Это было настоящее объятие. Мзия побледнела, замерла, ей казалось, что все сидящие в машине смотрят на нее и видят, как ей неловко. Мзия не знала, куда спрятать свое пылающее лицо.

Девушка, сидящая впереди, что-то рассказывала. Казалось, будто и Ладо прислушивается к их разговору, но Мзия видела, что его внимание занято другим, чувствовала у своего плеча его горячее дыхание. Вот Ладо крепче прижал ее к себе. Мзия, боясь, что все это заметят, не сопротивлялась.

Еще несколько минут назад Мзия так торопилась увидеться с Ладо, что даже не успела переодеться. Сейчас она уже жалела, что не отказалась от поездки. Она трепетала от страха в объятиях Ладо, но ей очень не хотелось думать о нем плохо.

Мзия вся как-то обмякла. Ей казалось, что если Ладо уберет свою руку, она провалится в пропасть.

Всю дорогу Мзия была словно во сне. Когда сидевшая впереди девушка умолкла, Мзия заговорила сама, изо всех сил стараясь держаться непринужденно. Она смеялась, шутила, сама удивляясь своему самообладанию. Но иначе она бы не смогла скрыть волнения и страха. Мзия с нетерпением ждала той минуты, когда машина наконец остановится и она освободится из объятий Ладо.

Вот поворот дороги. Впереди, совсем близко, выросла коджорская крепость. Она упиралась своей вершиной прямо в небо; казалось, что сама природа сотворила ее из камней и скал.

Мзия с облегчением вздохнула. Едва "победа" остановилась, девушка толкнула дверцу и выскользнула из машины.

С веселым смехом молодежь рассыпалась вокруг. Все оказались разбитыми на пары, все были заняты собой и не обращали внимания на других.

Мзия стояла в стороне, не зная, к кому присоединиться. Вот под руку с каким-то юношей прошла Цисана. Она повисла у спутника на руке и болтала с таким увлечением, что не обратила внимания на свою сестренку. Вот и Мими.

— Обожди… Боже мой, куда ты, Зигмунд? — кричала она по-русски толстяку, с которым ехала в машине. — Что с тобой, не слышишь, сумасшедший? Подожди меня!

"Сумасшедший" издали походил на большой стог сена. Измученный жарой, он снял рубашку и, не оглядываясь, поплелся к роднику.

"Какой невоспитанный! — подумала Мзия. — А эта пташка чего пристает к нему? Ему ведь совсем не до нее".

Прошли мимо и другие. И, боясь остаться наедине с Ладо, чувствуя, что он стоит в ожидании где-то позади, Мзия сорвалась с места и побежала вперед. Она не знала, куда бежит, не знала дороги и все же летела со всех ног, хотя ее никто не преследовал. Наконец она остановилась. Кругом никого не было видно, лишь голые скалы нависали над ней. Тихо, как в могиле. Девушке стало страшно. Она не знала, куда идти, какую выбрать тропинку. Да и тропинок не было. Землю усеяли острые, раскаленные камни. Скалы излучали жар, словно горели, горячий воздух обжигал легкие.

Мзия повернула обратно, но скоро поняла, что заблудилась. Пройдя еще несколько шагов, она очутилась у края обрыва. Снизу доносился глухой шум воды. Мзия побежала в другую сторону. Ей хотелось крикнуть: "Ладо!", позвать его на помощь. "Нет, не позову! Если даже не смогу сама выбраться отсюда, все равно не позову! Надо найти дорогу!.. Нет, не позову, — подбадривала себя Мзия. — Пусть сам отыщет меня. Ведь это он виноват во всем! Что он думает сейчас? Понимает, наверное, что я убежала от него. Как он смел так обращаться со мной! В машине сидели и другие, но тот "сумасшедший" не только не обнимал Мими, даже не смотрел на нее!.. Нет, не буду звать на помощь!"

Ладо нарочно задержался у своей машины. Он ждал, что Мзия отстанет от компании и он окажется с ней наедине. "Как она не похожа на других девушек! Такой я еще не встречал… Она будет принадлежать только тому, кого полюбит…"

Ладо долго искал Мзию, облазил все овражки возле крепости. "Нет, такой я еще не встречал! В этой девушке какая-то дикая красота… Куда она могла исчезнуть?"

Ладо метался у подножия крепости, желая поскорее отыскать Мзию, но ее нигде не было видно. Тогда он решил подняться в крепость. Обойдя одинокую отвесную скалу за оврагом, Ладо вдруг замер в изумлении: высоко на скале сидела Мзия. Она вцепилась обеими руками в выступы камня и не двигалась. Лицо у нее было усталое и испуганное.

— Мзия! — воскликнул Ладо. — Как ты забралась туда?

— А что тут такого? Совсем не трудно было взобраться! — Мзия пыталась говорить спокойным, беспечным тоном, но голос ее дрожал. Она застряла на таком узком выступе, что Ладо понял — она не может ни подняться выше, ни спуститься со скалы. Достаточно было одного неосторожного движения, чтобы девушка сорвалась с высоты на камни.

— Не двигайся, я сейчас поднимусь! — крикнул Ладо и стал быстро разуваться.

— Не надо, я сама… — Мзии не хотелось показать, что она испугана и не может без посторонней помощи спуститься со скалы. "А вдруг Ладо не придет на помощь, что тогда делать?"

Но Ладо уже карабкался по гребню скалы. Он двигался осторожно и неторопливо. Мзия смотрела на него, сердце ее билось, казалось, еще немного, и она упадет со скалы. Мзия еще крепче уцепилась за выступ. Она не знала, что было для нее страшнее — свалиться на камни или снова очутиться в объятиях Ладо. Но вот он приблизился, и Мзия покорно, как ребенок к взрослому, пошла к нему на руки.

Ладо так устойчиво и бесстрашно стоял на скале, так свободно и легко держал ее на руках, что Мзия не могла не восхищаться его смелостью и силой. Она даже обняла обеими руками Ладо за шею, чтобы ему было удобнее спускаться.

А Ладо даже не замечал тяжести ее тела, она чувствовала на своем лице его ровное дыхание. Она замерла, крепко зажмурившись от страха, догадываясь, что Ладо вот-вот наклонится к ней и поцелует. Мзия страшилась этого, но еще более боялась сделать резкое движение: тогда они оба могли сорваться вниз. Она открыла глаза и с мольбой глянула ему в лицо. Оно было совсем близко, и влажные губы Ладо так крепко приникли к губам Мзии, что она чуть не разжала рук, обхвативших его шею.

— Как я ждал этого дня, Мзия, — прошептал Ладо.

Мзия задыхалась. А Ладо целовал ее, целовал и твердил:

— Мысль о тебе не давала мне покоя ни днем, ни ночью. Я скрывал это… Скажи мне что-нибудь, Мзия… Ты не сердишься на меня?

Мзия бессильно закрыла глаза.

Заметив это, Ладо стал быстро спускаться со скалы, но едва он ступил на землю, как Мзия, до этого такая покорная, вдруг оттолкнула его обеими руками и вырвалась. Ладо зашатался от толчка, но все же успел схватить ее за руку.

— Куда? — как-то странно проговорил он и, неловко засмеявшись, посмотрел ей в глаза. Но на лице девушки были такое возмущение и гнев, она смотрела на него с такой злобой и ненавистью, что он рассвирепел и изо всех сил бросил ее на землю.

Мзия упала на спину и так больно ударилась о камни, что не смогла подняться. Она не знала, что ей делать, только смотрела на Ладо глазами, полными слез, Ладо понимал, что поступил дурно. Он читал это о глазах девушки и, все-таки не в силах сдержать порыва, упал на колени и привлек Мзию к себе. Мзия видела у самых глаз его бледное лицо, хотела крикнуть, но поняла, что это не спасет ее, и резко размахнувшись, ударила его по лицу. Ладо показалось, что в него выстрелили. Он не успел двинуться, как сильный толчок свалил его на землю. Мзия, сама не понимая, откуда взялись у нее силы, вскочила на ноги. Сперва она быстро спускалась по склону горы, затем, сжав голову руками, пустилась бежать.

Ладо долго сидел в оцепенении, чувствуя, как у него горит щека, и тупо глядел на свои босые ступни. Ему казалось, что его позор видел весь мир. Еще никогда не попадал он в такую историю. "Сам виноват. Хороший урок!" Ладо знал, что приятели уже разъехались и Мзии деться некуда. Он встал, обулся и направился к своей машине.

А Мзия бежала и бежала, ей казалось, что Ладо гонится за ней. Добежав до того места, где они оставили машины, и увидев одну лишь "победу" Ладо, Мзия наконец остановилась. Испуганно оглянувшись, она убедилась, что он не преследует ее.

А Ладо тем временем умылся у родника и спокойно зашагал к машине. Но он обманулся в своих ожиданиях — Мзии там не было. "Неужели она опять заблудилась? Нет, она не могла сбиться с пути… Наверное пошла пешком… Сколько она может пройти?" Он злорадно усмехнулся и торопливо сел за руль, боясь, что она успеет выйти на шоссе. Развернув машину, Ладо помчался по ухабистой дороге. Он внимательно смотрел перед собой, но Мзии не было видно. Лишь выехав на шоссе, он увидел совсем далеко быстро идущую девушку. Кроме нее, на дороге не было ни души. От раскаленного гудрона поднимался горячий ток воздуха. Ладо догнал Мзию, объехал ее справа и открыл дверцу.

— Садись! — сказал он почти повелительно.

Не останавливаясь, Мзия упрямо мотнула головой. Глаза ее были заплаканы, лицо измучено и покрыто пылью.

— Садись, тебе говорят! — тем же тоном повторил Ладо.

Мзия взглянула на него и резко ответила:

— Не сяду, если даже придется пешком дойти до Цхнети! — и отошла на обочину.

В эту минуту на дороге показался грузовик. В его кузове стояли железные бочки. Грузовик быстро приближался. Бочки подскакивали, сталкивались и гремели. Когда машина подошла ближе, Мзия подняла руку. Грузовик резко остановился, из кабины выглянул молодой безусый шофер. Рядом с ним сидели две женщины. При взгляде на Мзию шофер широко и восторженно улыбнулся.

— Довезите меня до Цхнети! — попросила Мзия.

Только сейчас шофер обратил внимание на "победу", стоящую у края дороги, и лицо его вдруг приняло такое выражение, будто он хотел сказать: "Ага, все понятно!"

— Залезай в кузов! — крикнул шофер.

Ладо вышел из машины и хотел остановить Мзию, но она уже успела забраться в кузов. Грузовик сорвался с места, пахнул на Ладо черным, горячим дымом.

Ладо закурил. Стоя на середине дороги, он смотрел, как грузовик взбирается на подъем, бросил папиросу, придавил ее ногой, сердито сплюнул. Потом сел в машину и долго сидел так, сумрачный и озлобленный. Но, несмотря на постигшую его неудачу, Ладо с удивлением убедился, что поступок Мзии все больше и больше нравится ему. Он как будто даже радовался, что все так кончилось. "Она не похожа ни на одну девушку… Ишь какая! "Не сяду, если даже придется пешком дойти до Цхнети!.." А как она меня ударила! — Ладо провел рукой по щеке. — Замечательная девушка, черт бы ее побрал!"

Вестибюль, коридоры и лестница медицинского института были заполнены молодежью, Шел экзамен медалистов по физике. Конкурс был большой. В институт могли попасть только те, кто сдаст экзамен на "отлично". Все нервничали. И каждый по-своему проявлял это волнение: одни были бледны, другие молчали. Ведь это дело не шуточное — потерять один балл, не попасть в институт.

Родители тоже чувствовали себя неважно. Они толпились перед зданием института и, словно приговора, ждали результатов экзамена.

Входную дверь в институт охраняли два сторожа. Никого из посторонних они не пускали в здание.

Чуть поодаль от толпы, под чинарами, нервно прохаживался Ладо Чхетиани. На нем был спортивный костюм кремового цвета. Одну руку он засунул в карман, в другой держал платок, поминутно вытирая им лоб.

Экзамен начинался ровно в девять часов. "Может, она уже прошла, а я не заметил?" Ладо направился к двери. Стоило ему войти в вестибюль, как суета и перешептывание прекратились. Все девушки, как одна, повернулись к Ладо.

— Смотри, Ладо Чхетиани!

— Какой душка!

— А глаза!.. С ума сведут! — неслось вслед Ладо, когда он поднимался по лестнице.

На втором этаже Ладо столкнулся с Мими Гордезиани.

— О, Вольдемар, если бы ты знал, как я волнуюсь, — простонала она и с подчеркнутой фамильярностью протянула ему свою маленькую, красивую ручку. Ей хотелось, чтобы все увидели, что она коротко знакома с Ладо Чхетиани.

Но ему было не до Мими, и он холодно спросил:

— Мзию не видела?

— Мзи-ю? — переспросила Мими и часто заморгала длинными ресницами. — Не видела. Бедняжка, и она сегодня сдает.

Ничего не ответив, Ладо повернулся, чтобы спуститься вниз, но тут его лицо осветилось радостной улыбкой: он увидел Мзию. Запыхавшись, она быстро поднималась по лестнице. Мзия заметила его улыбку, опустила голову и хотела было повернуть назад, но послышался звонок, — экзамены начинались. Мзия решила пройти мимо Ладо, не здороваясь.

Ладо пошел ей навстречу, преградил путь.

— Где ты задержалась так долго, Мзия?

Он сказал это таким голосом, что Мзия невольно подняла голову и взглянула на него.

— Да, я немного опоздала, — сказала она, покраснев до ушей.

И лицо, и голос Ладо показались ей такими добрыми, такими робкими, словно он переродился за последние три дня. Он явно стыдился своего поведения. "Нет, мне это только кажется", — пронеслось в голове Мзии, и она опустила глаза: ей хотелось думать, что она обманывается.

— Мзия, слушай! В аудитории будет четверо экзаменаторов. Ты должна экзаменоваться у худощавого молодого человека в очках. Как только войдешь, направься прямо к нему.

Мзия промолчала.

Начали вызывать на экзамен. Назвали и ее фамилию.

Ладо вышел на улицу. Он не находил себе места, не понимая, почему он так волнуется. Ведь он ничуть не сомневался, что друг его поставит Мзии пятерку. "Чего я нервничаю, для чего хожу здесь? Чего жду? Ведь столько знакомых видят меня, что они скажут?.." Неожиданно для себя самого Ладо остановился перед закусочной… Он никогда не пил один, но сейчас ему вдруг захотелось выпить, он вошел в закусочную и попросил стакан коньяку. Залпом выпив его, он снова стал бродить по улице.

Первой из аудитории вышла Мими. Она так высокомерно посмотрела на столпившихся у дверей и так прищурила глаза, что все сразу поняли: пятерка! Но на ее лице нельзя было прочесть радости и удовлетворения. Нет, оно выражало лишь гордость — "Знай наших! Иначе и быть не могло!"

Мими забросали вопросами:

— Какой вам попался билет?

— На все вопросы в билете надо отвечать?

— Сколько дают времени на обдумывание?

— Что вы так волнуетесь? Чепуха! — небрежно пробормотала Мими, окинув всех меланхолическим взглядом, но все же не сдержалась и хвастливо добавила:

— Спрашивают строго, но физику-то я знаю отлично!

Тут с резким скрипом открылась дверь. Из аудитории вышла Мзия. На ней лица не было: зрачки расширились, она задыхалась…

Все расступились. Никто не рискнул задать ей вопрос.

— О-о-о, дорогая, все это пустяки! — Мими взяла ее под руку, подвела к окну и принялась обмахивать своим китайским веером. — Я никогда не принимаю неприятностей близко к сердцу. Зачем? Для чего мне расстраивать свои нервы? Лучше бы мне, а не тебе снизили оценку, милочка… Я ведь поступаю на медицинский только ради Зигмунда. Мое влечение — сцена, огни рампы, аплодисменты, цветы, поклонники! Вот это жизнь! В прошлом году я сдавала в театральный институт, но срезалась… Скажи, разве из меня не выйдет хорошей актрисы? И разве плохая актриса не лучше плохого врача? Фи! Каким же я буду врачом, если от одного вида больного меня передергивает? Все же, что тебе поставили, милочка?

— Четверку.

— Ты счастливица! Поступай на искусствоведческий или иностранный. Разве женское дело быть врачом? Кровь, гной, дизентерия, фи… фи!

Мзия не слышала болтовни Мими. "Наверное, он ждет меня на улице", — думала она со страхом.

— Ты не слушаешь меня, Мзия? — Мими взяла ее за руку и заглянула в глаза. — Да, Ладо ждет тебя на улице. — Мими с восторгом смотрела на Мзию и тараторила — Бог мой, какая ты красотка!.. Послушай меня, сегодня же возьми свои документы и сдай их в институт иностранных языков. Поступай на факультет французского языка. Это язык Стендаля и Флобера, милочка!

Выйдя из института, Мзия с трудом пробилась сквозь толпу, собравшуюся у дверей, огляделась по сторонам. Ладо нигде не было видно. Она сама не знала, радует это ее или огорчает. Смешавшись с толпой, Мзия пошла по улице. Она чувствовала какую-то неловкость — ей казалось, что вся улица знает о ее четверке, что все смотрят ей вслед. Не прошла она и десяти шагов, как кто-то схватил ее за руку выше локтя. Мзия не смутилась и не оглянулась. У нее просто не хватало сил для сопротивления.

Ладо не видел ее глаз, но чувствовал, что в них было уже знакомое ему презрение.

Несколько минут они шли молча.

— Что случилось? — наконец спросил Ладо.

— Я срезалась.

— Тебя срезал Цагарели? — изумился Ладо.

— Нет.

Он крепко сжал руки Мзии.

— Расскажи мне, что случилось? — глухим голосом спросил Ладо.

— Я отвечала другому.

— Почему другому?

— Не хотела обманывать себя, — проговорила Мзия, чувствуя, что у нее заплетается язык. — Я хотела получить ту оценку, которую заслуживаю, а не чужую… Присвоить чужую пятерку — свинство!

Лицо Ладо залила краска.

— Я могла… если бы я занималась… то получила бы пятерку!..

— Я хотел тебе добра.

— Нет, вы думали не обо мне… Вы хотели, чтобы я чувствовала себя обязанной вам.

— Как ты смеешь? — Ладо повернул Мзию лицом к себе и остановился.

Мзия ощутила боль в руке, но смело глянула в глаза Ладо.

— Я была о вас лучшего мнения!

Сказав это, она вырвала руку и скрылась в толпе.

Ладо оглянулся — не видел ли кто-нибудь эту сцену? Но знакомых он не заметил. Мимо вяло шли разомлевшие от жары люди, проплывали бледные, потные лица. Ладо казалось, что все они насмешливо улыбаются и гримасничают. Ворот душил его. Но не от жары сперло ему дыхание, а от злости.

Вдруг все прохожие бросились к стене дома — по улице двигалась машина с водяной цистерной — струи воды с шорохом падали на асфальт. Брызги усыпали костюм Ладо темными пятнами, но он не обратил на это внимания. По мокрому, блестевшему от воды тротуару снова заторопились прохожие. Вместе с ними шел и Ладо, шел, сам не зная куда.

— Гм… какая-то паршивая деревенская девчонка, — пытался успокоить себя Ладо. — Плевать мне на ее мнение! Смешно! Чего ради я волновался, беспокоился, мечтал?.. Нет, определенно она мне нравится. "Вы хотели, чтобы я чувствовала себя обязанной". Это ведь верно! Так чего же я хочу от нее? "Свинство", так и сказала!.. — Ладо рассмеялся. — Лучшего слова и не найдешь. Правда, свинство, одному услужишь, а у другого место отнимаешь. Действительно, подзанявшись, она могла бы получить пятерку. Она не обратилась к Цагарели! Вот это девушка! Определенно она мне нравится, черт бы ее побрал!

Как хорошо, что есть такие девушки, как она, прямые, честные. Могла получить пятерку и отказалась! Как она красива и чиста!" — с восторгом думал Ладо, легко шагая по улице.

Взглянув на часы, Ладо заметил, что пора в лабораторию. Он прибавил шаг — спешил вернуться к своей работе.

Верико не находила себе покоя. Ее терзали мысли: "Что случилось с Мзией? Девочка стала угрюмой, замкнутой, сторонится матери, не смотрит на нее. Что стряслось в тот день в Коджори, чтобы ему провалиться? Мзия вернулась оттуда такой, будто ее подменили. И платье на ней то же, и лицо то же, а все-таки она ничем не походила на прежнюю Мзию".

Никогда ничего Мзия не скрывала от матери. Да и как могла она утаить что-нибудь от Верико, если той было достаточно одного взгляда, чтобы, как в зеркале, прочитать на лице дочери все ее мысли и думы, все радости и печали? Но с того проклятого дня зеркало словно помутнело — сердце Мзии закрылось для матери.

В сотый раз Верико припоминала, в каком состоянии вернулась Мзия из поездки в Коджори. В тот день Верико сидела в тени дерева и, ожидая дочь, глядела на дорогу. Едва только она показалась из-за поворота, мать сразу заметила, что Мзия испугана и взволнована. На ходу она то и дело оглядывалась по сторонам, словно боясь кого-то встретить, нервно оправляла платье и волосы. Войдя в калитку и заметив мать, Мзия мгновенно приняла беззаботный вид и, прыгая, пританцовывая, подбежала к Верико. "Как хорошо было, мама, если бы ты знала! Крепость верхушкой прямо в небо упирается!"

Тут она заметила, что вся выпачкалась мазутом и керосином, и расхохоталась. "Похожа я на угольщика, мама?" — спросила девушка с беззаботным видом. Действительно, ее лицо, руки, платье, ноги — все было покрыто мазутом и пылью, угольщик, да и только.

Мзия настолько измучилась, что сама не понимала, как еще держится на ногах. В ответ на испуганный взгляд матери она объяснила, что легковая машина испортилась, пришлось пересесть в кузов грузовика, где стояли бочки из-под мазута.

Мзия умылась, переоделась, но, посмотрев в зеркало, увидела свое неестественно бледное лицо, печальные, покрасневшие глаза. Она поняла, что мать не обманешь, и перестала притворяться. Мзия ничего не ела весь день. Войдя в свою комнату, она, не раздеваясь, повалилась на кровать. С замиранием сердца она ждала, что вот-вот откроется дверь, войдет мать и посыплются вопросы. И вот это случилось: в дверях появилась Верико… Но удивительно, до чего просто кончилось все, чего Мзия так боялась.

— Мама, прошу тебя, ни о чем не спрашивай! — взмолилась она, когда мать вошла в комнату.

— Хорошо, доченька.

— Если придет Чхетиани… — У Мзии сорвался голос, и она повернулась лицом к стене. — Он больше никогда не должен приходить к нам, мама!

— Что случилось, Мзия, скажи мне!

— Мама, я ведь просила…

Верико покорно вышла и тихо притворила за собой дверь.

Мзия осталась одна. Она не жалела, что так обошлась с матерью. В чем-то и Верико была виновата, но в чем именно, Мзия не могла еще полностью разобраться. Тысячи мыслей роились у нее в голове. Но она была так утомлена, так разбита, что вскоре заснула.

Проснувшись, Мзия вспомнила все случившееся и удивилась своему спокойствию. То, что произошло, было несчастьем, но тем несчастьем, которое проходит мимо человека, не коснувшись его. Она не осуждала Ладо. "Я для него такая же, как и все остальные девушки. Сколько их попадалось в его сети? Он и поступил со мной так, как со всеми! А чем я лучше остальных? Ведь я без всяких колебаний согласилась, чтобы он помог мне получить пятерку". Мзия поняла, почему сочла мать виноватой. Всеми силами старалась она задобрить учителей, чтобы дочь получила медаль. "Но ведь кто-то из товарищей по школе из-за меня лишился медали! — Мзия вся похолодела и закрыла лицо руками. — Кто-то другой… Да ведь ясно кто — Элгуджа! — в ужасе подумала она. — Медаль Элгуджи дали мне! — Мзия закрыла глаза и долго лежала не двигаясь. Лицо ее горело. Она вспомнила, как хвасталась под липой Элгудже своей медалью. Его медалью. Той медалью, которую я отняла у него…"

Он был лучшим учеником в школе, но отличался скромностью. А Мзия была немного выскочкой. Случалось так: учитель задаст вопрос, а его любимица — Мзия, часто даже не выучив урока, сейчас же поднимает руку и начинает отвечать, да так уверенно, что учитель останавливает ее на полуслове. И Верико постоянно твердила везде и всякому, что ее дочь самая способная…

"Ах, мама, мама!.. Это ты во всем виновата. Ведь пятерку по физике мне поставили только из уважения к тебе. А эта пятерка все и решила. Медаль, которую должен был получить Элгуджа, получила я… Что ты наделала, мама!.." — Мзия вскочила с кровати, хотела бежать к матери и сказать ей все, что она думала, но вдруг переменила свое решение. Не было никакого смысла говорить об этом с матерью. Надо самой исправлять ошибки.

Мзия вышла в столовую. Стол был накрыт к завтраку. Только теперь Мзия почувствовала голод.

Верико суетилась в другой комнате, делая вид, что ничего не замечает, но в действительности прислушивалась и приглядывалась к дочери. Мать почему-то робела и не могла объяснить своего страха перед дочерью. Но Верико заметила, что Мзия спокойна и ест с удовольствием.

В тот день, когда Мзия вернулась из поездки в крепость, Верико сразу же поняла, что ее дочь не пойдет к другу Ладо. Поэтому Верико примирилась с судьбой и думала, что встретит дочь после экзамена совершенно спокойно. Она заикнулась было, что пойдет в институт, будет ждать ее там, на улице, но Мзия решительно ответила: "Нет, мама!" — и Верико подчинилась, вновь удивляясь своей невесть откуда взявшейся робости.

Но когда Мзия вошла в комнату и сказала о четверке, Верико была потрясена: рухнули все ее надежды остаться в Тбилиси. Не ответив ни слова, она вышла в другую комнату, и вскоре оттуда послышалось тихое пение. Но это "лекарство" помогало, как видно, не всем. Убедившись в этом, Верико примолкла.

На второй день Мзия забрала из института свои документы и вечерним поездом уехала домой. Верико и не пыталась задержать дочь. "Вся в отца, — мысленно обрушивалась она на мужа. — Если бы не Мзия, я бы никогда не вернулась в эту проклятую деревню".

Верико решила провести лето и осень в Тбилиси, у брата, чтобы выплакать на груди у Саломэ горечь от крушения своей последней надежды.

Перед отъездом и позднее, в поезде, Мзия ясно осознавала, что едет не просто домой, а спешит к Элгудже. Она и дня не задержалась в Тбилиси. "Почему? Кто для меня Элгуджа? — думала Мзия и не искала ответа. — Боже мой, да не все ли равно? Ясно только одно: без него, вдали от него, я жить не могу!.. Ладо тут ни при чем. Я уехала из Тбилиси совсем не потому, что боюсь Ладо. Нет, не потому, что боюсь его! Я его вычеркнула из сердца и даже и не вычеркнула — ведь он и не занимал в моем сердце никакого места… И я еду к Элгудже… К Элгудже!.."

Электровоз быстро мчался вперед, но девушке казалось, что он еле ползет. "Какой нескончаемый путь! Как медленно тянется время". За эти несколько часов Мзия так устала, словно провела в дороге целую вечность. В битком набитом вагоне она чувствовала себя одинокой, всеми покинутой и боялась этого одиночества… Но вот она опять подумала об Элгудже, представила себе, что он сидит рядом, прислонилась к его плечу, услышала биение его сердца, увидела, как он повернулся к ней и опустил глаза, как прикрыл ее колени своей широкой загорелой рукой, мокрой от дождя и все же теплой рукой, на которую падали крупные дождевые капли…

Выйдя из вагона, Мзия тотчас позвонила отцу. Георгия не было ни дома, ни в совхозе. Мзия вышла на шоссе. Здесь часто проезжали совхозные машины. Сейчас они почему-то не показывались. Мзия ждала до полуночи, но так и не дождалась. Тогда она решила ехать любой попутной машиной, остановила первый же грузовик и залезла в кузов.

Никогда еще не приходилось Мзии ехать одной так поздно, среди чужих людей. Но она решила, что среди них обязательно встретится кто-нибудь из знакомых. Она стала разглядывать пассажиров, сидящих на мешках, но лиц различить не смогла.

Вскоре пассажиры по одному, по двое стали сходить с машины. Шофер освещал их лица электрическим фонариком и брал деньги за проезд по своему усмотрению. Он был навеселе, и никто не спорил с ним — давали столько, сколько он просил.

— А ты куда, девочка? — обратился шофер к Мзии и осветил фонарем ее лицо. — Да ты не девочка, ты ангел, дай бог здоровья твоим родителям! — изумился он, вытаращив глаза. — Куда едешь, спрашиваю?

— В совхоз, — еле пролепетала Мзия и отвела взгляд. Шофер ей показался таким страшным, что она вся вздрогнула.

— А я ведь должен свернуть здесь в Хевискари!

— Довезите меня до совхоза! — попросила девушка.

— Честное слово, довез бы, да бензина не хватит. — Шофер продолжал ухмыляться и таращить на нее глаза. Но вдруг он отвернулся, погасил фонарик и сердитым голосом буркнул: — А ну-ка слезай! Чего ждешь? Или у тебя камни к ногам привязаны? Выходи на шоссе и марш домой!

Мзия соскочила на дорогу, сунула шоферу деньги и бросилась во тьму. Она бежала до тех пор, пока не услышала шума удаляющегося грузовика. Но стоило ей остановиться, как ее снова охватывал страх: стояла глухая темная ночь. Она не различала дороги, не знала, куда идти, и готова была вернуться к шоферу, если б он к тому времени не уехал.

К ужасу Мзии, поблизости послышался заунывный вой шакалов. Девушка снова побежала. Ей было все равно, куда бежать, лишь бы уйти от этого страшного воя.

Пробежав шагов сто, Мзия заметила какой-то огонек. Он медленно двигался вдали, и скоро до ее слуха донесся рокот мотора.

"Трактор! Может быть, Элгуджа!" — мелькнуло в голове Мзии. И эта объятая тьмой земля вдруг стала для нее удивительно близкой и родной. Где-то здесь, поблизости, находился Элгуджа. "Трактор Элгуджи! Это он!" — убеждала себя Мзия и постепенно успокаивалась. Она больше не бежала, а спокойно шла на огонек. Ее уже не пугали ни вой шакалов, ни темнота. Ноги проваливались в рыхлую, вспаханную землю. "Элгуджа пахал ее", — думала Мзия, и эта мысль тоже ободряла ее. Так она шла долго. В темноте мелькнул еще один огонек — он был ближе, чем первый, но менее ярок и походил на тлеющий костер. "Наверное, стан трактористов!" Мзия ускорила шаги и вскоре приблизилась к шалашу. Остро пахло бензином и мазутом. Огонь костра освещал стоявшие у шалаша бочки.

Мзия подошла ближе и остановилась. В шалаше, на обрубке бревна, сидел Элгуджа и пришивал к рубашке пуговицу. Его бронзовое тело и загорелое лицо блестели в свете костра. Загнутая серпиком прядь волос упала на глаза, и он никак не мог попасть иглой в дырочку пуговицы.

Элгуджа показался Мзии похудевшим и осунувшимся. Он был таким одиноким в этой темной ночи, так неумело возился с пуговицей и иглой, что сердце Мзии дрогнуло от жалости… Она стояла и не могла оторвать глаз от Элгуджи. Почувствовав на себе пристальный взгляд, он поднял голову и оцепенел. Лишь когда Мзия вошла в шалаш, Элгуджа с трудом проговорил:

— Это ты, Мзия? Как ты сюда попала?

Не веря своим глазам, Элгуджа встал и быстро надел рубашку.

— Садись, Мзия, — пододвинул он девушке маленькую скамейку.

Мзия села. Ожидающе поглядела на Элгуджу сквозь опущенные ресницы.

А он стоял, взволнованный, растерянный и обрадованный.

— Я думала, что это твой трактор работает, — наконец сказала девушка.

— Я только что сменился…

— Это все ты вспахал? — кивнула она головой на черневшую землю. — Шла, шла, думала — конца пахоте не будет.

— Не один я, другие тоже пашут.

— Ты похудел. — Мзия подняла голову и посмотрела на Элгуджу так, что все чувства, обуревавшие ее, можно было прочесть в этом взгляде.

У Элгуджи захватило дух.

— Почему ты так похудел?

— Не знаю…

— Много работаешь? — Мзия поняла, насколько нелепы эти расспросы.

— Работаю, сколько требуется, — ответил Элгуджа. — Мзия, почему ты вернулась?

— Четверку получила, — потупилась Мзия и грустно добавила: — Не поставили мне пятерку за смазливость. Права была Лия. Помнишь?

Элгуджа хотел сказать что-нибудь утешительное, но, пока он подыскивал подходящие слова, Мзия опять заговорила:

— А ведь медаль была не моя.

— Как не твоя? А чья же?

— Нет, не моя!.. — упрямо повторила Мзия. — Ты можешь простить меня, Элгуджа?

— За что простить?

— Сядь. — Она подвинулась, чтобы Элгуджа мог сесть рядом.

Элгуджа сел.

— Медаль-то ведь твоя была, Элгуджа.

— Откуда ты взяла? Что ты плетешь?

У Мзии задрожали губы, она еле сдерживала слезы.

— Медаль твоя. А я ее у тебя отняла.

— Мзия! — воскликнул Элгуджа.

— Скажи, ты простишь меня?

Он не находил слов Да и нужно ли было отвечать? Элгуджа с мольбой смотрел на девушку.

— Что ты теперь будешь делать, Мзия? — спросил он наконец.

— Работать.

— Где?

— Здесь, — коротко ответила Мзия. — А учиться на заочном.

— Но в медицинском ведь заочного нет.

— Пойду в другой институт.

Мзия не сводила глаз с Элгуджи. Заметив на его рубашке иглу, висевшую на нитке, Мзия взяла ее, наклонилась и хотела перекусить нитку. При этом нечаянно коснулась щекой лица Элгуджи и замерла от нежности.

Перекусив нитку, она встала.

— Элгуджа, проводи меня.

Он снял пиджак с гвоздя, накинул его на плечи и, пропустив Мзию вперед, пошел следом.

Они долго шли и сами не заметили, как очутились на каменной скамье, под заветной липой.

Из-под моста доносилось журчание реки.

— Броцеула шумит… — проговорила Мзия.

— Знаешь, мне казалось, что ты уже никогда больше не вернешься, — тихо сказал Элгуджа.

— И мне так казалось, когда я уезжала.

— Ты правда останешься здесь, Мзия?

Она улыбнулась и кивнула головой.

Они замолкли надолго. Потом Мзия прошептала:

— Как холодно…

Элгуджа поспешно снял пиджак и накинул ей на плечи.

— А ты?

— Мне не холодно.

— Нам хватит на двоих.

Они сидели, прижавшись друг к другу. На них был все тот же пиджак, залатанный, не раз перелицованный, выцветший от солнца и ветра. Но каким милым и родным казался он Мзии!

Островерхие горы покрылись позолотой. Взошло солнце, круглое, багрово-красное…

Мзия заметила, что Элгуджа украдкой поглядывает на нее. Чтобы не отпугнуть его, она опустила ресницы. Они продолжали сидеть молча. Глаза Мзии светились радостью. Она была счастлива, что Элгуджа смотрел на нее с таким робким восторгом. Вот он осторожно обнял ее. Мзия повернулась к нему. Они еще крепче прижались друг к другу и замерли.

— Элгуджа… — прошептала Мзия.

— Что?

— Ничего…

Элгуджа привлек к себе Мзию и поцеловал ee.

Пиджак упал, но они не заметили этого.

Мзия прильнула к Элгудже и вдруг расплакалась.

— Мзия, что с тобой? — испугался он. — Я тебя обидел?

— Нет, — пробормотала Мзия и сама поцеловала его. — Я счастлива.

В этот миг на мосту загремела машина. Мзия и Элгуджа вскочили. Это был "козел" отца Мзии. Запыленный, как всегда, он тарахтел на дороге. Тент был открыт, дядя Нико горбился за рулем, а Георгий сидел, выпрямившись и расправив плечи, без шапки, с расстегнутым воротом, подставив лицо и грудь прохладному ветерку.

"Козел" исчез за поворотом.

— Поехал по участкам, — сказала Мзия.

— Степной король, — улыбнулся Элгуджа.

— Элгуджа! — повернулась к нему Мзия. — Ты не опоздаешь? Скоро, наверное, твоя смена.

Элгуджа нагнулся, поднял пиджак и перебросил его через плечо. Взявшись за руки, они побежали к опушке леса, в ту сторону, откуда доносился рокот трактора.

Небо окрасилось в вишневый цвет.

От росистой земли и побуревшей пахоты то там, то здесь поднимался белый парок. Туман тянулся вверх, но, не в силах отделиться от земли, снова приникал к траве и к пахоте.

Мзия и Элгуджа бежали… Влажные комья земли прилипали к ногам, но они не замечали этого. Они смогли бы сейчас взвалить на плечи хоть весь мир и не почувствовали бы его тяжести.

1957

Перевод Н.Аккермана

ЛЕСТНИЦА

На берегах Цхенисцкали раскинулись два села — Агмартула и Дагмартула. Оба села прилепились к склонам горы. Оба склона одинаково круты, и, как говорится, сам черт не разберет, почему одно село называется Агмартула, а другое Дагмартула. На первый взгляд села схожи между собой, как две половинки яблока, но народ отличает одно от другого, как небо от земли или воду от суши.

Агмартульцы — люди вспыльчивые, неукротимые, дагмартульцы — степенные, суровые. Красоту агмартульских девушек словами не опишешь, а таких ладных парней, как в Дагмартула, не сыщешь нигде. Вы, конечно, подивитесь: как это так получилось, что красивые девушки живут по одну сторону реки, а красавцы парни — по другую? Но уверяю вас, мое воображение в том не повинно…

В Агмартула живет род Пиртахия, в Дагмартула — Кордзахия. По преданию, они некогда обитали в одной деревне. Но что-то не поделили, о чем-то не договорились, — ведь в прежние времена люди вечно затевали ссоры из-за земли, из-за леса, из-за мельницы, из-за дороги. И вот однажды Пиртахия и Кордзахия двинулись друг на друга — сначала с кулаками и дубинами, а затем засверкали кинжалы, загремели ружья.

Оба рода уже не смогли ужиться в одной деревне, покинули насиженное место и поселились на разных берегах Цхенисцкали, друг против друга. Река здесь была очень глубока, а до ближайшего брода полдня ходьбы. Правда, Цхенисцкали неширокая, парни и девушки, спрятавшись за скалой или деревом, вполне могли любоваться друг другом издали. Как гласит пословица, что порушит вражда, то отстроит любовь. Над рекой висел мост. После каждой стычки мост разрушали, но затем вновь восстанавливали.

С течением времени, которое все меняет, старые причины ссор исчезли, унеся с собой вражду и злобу. Теперь Пиртахия и Кордзахия искали и находили новые поводы для соперничества: у кого красивее одежда или конь, шапка или седло, кто пышнее справит свадьбу или похороны да поминки, кто зажиточнее живет, кто лучше трудится… Висячий мост заменили железным, аробную дорогу — шоссейной. Давно уже забыли про кинжалы и ружья.

Оба колхоза выращивали чай и виноград. Не бывало случая, чтобы в газете рядом с портретом знатной сборщицы чая Пиртахия не публиковалась фотография прославленной сборщицы Кордзахия. И, как на грех, в соревновании попеременно побеждали то агмартульцы, то дагмартульцы.

— Эти упрямцы скорее лоб расшибут, чем уступят друг другу, — говаривали в районе. Незаметно для себя другие села подражали соперникам и тоже лезли из кожи вон, чтобы не отстать от них.

Переходящее Красное знамя что ни год совершало прогулки по мосту от агмартульцев к дагмартульцам и обратно. И, конечно, доставлять знамя победителям должны были сам председатель, все бригадиры и звеньевые побежденного колхоза. Получение знамени отмечалось как праздник. Победители не проявляли великодушия и осыпали противников градом насмешек.

Пиртахия и Кордзахия знали, разумеется, что в мире ничего не вечно, и тем не менее огорчению их не было предела, когда произошло укрупнение колхозов. Беда, да и только! Чуть ли не века соперничали оба рода, а теперь вдруг оказались в одной семье и должны работать плечом к плечу.

Однако, как уверяют, против каждой болезни можно найти лекарство. Колхозы-то объединились, но ведь остались и бригады и звенья — в одних работали Пиртахия, в других — Кордзахия. Раз в году можно было поспорить из-за кандидатов в правление колхоза и в ревизионную комиссию. А добиться, чтобы председатель был избран из своего рода, — так это же радость и ликование на многие дни!..

Последние пять лет председателем был Нестор Кордзахия. При нем дела шли так хорошо, что многие Пиртахия словно забыли фамилию председателя и даже хвастали его успехами. Те Пиртахия, в душе которых еще не высохли корни былой вражды, считали, что Нестору просто везет. Так это было или не так, но Нестора избрали председателем райисполкома, а председателем колхоза стал Кондрат Пиртахия.

О новом председателе поговаривали, что он родился под счастливой звездой.

Кондрат был единственным, балованным сыном в семье и рос словно под зонтиком — ему не давали воды из колодца принести, наломать хвороста для растопки.

В деревне дивились его отцу, Филиппу. Он был человеком жадным до труда, но сына почему-то растил баловнем.

Началось с того, что на маленького Кондрата обрушились все детские болезни, какие есть на белом свете. Едва он избавлялся от одной, на него валилась другая. Где уж тут поручить что-либо слабенькому мальчику!

Кондрат переборол все болезни, но мать и отец уже привыкли к тому, что он не должен ничего делать. Кондрат раздобрел и даже, невесть с чего, стал задирать нос и важничать.

Филиппа и жену его Деспинэ будущее сына не тревожило. Дом у них — полная чаша, хватит и сыну, и будущей невестке, и внукам. К тому же Кондрат — парнишка любознательный, способный, он не пропадет. Он знает, как правильно подрезать виноградную лозу, как опрыскать виноград купоросом, умеет отличить сорняки от овощей, ему ведомо, как настаивать вино, как зарезать свинью. Филипп не сомневался, — если сыну придется взяться за мотыгу, то и тут не сплохует.

Кончил Кондрат школу, решил, что будет готовиться в институт. Готовился год, готовился два. Днем отсыпался, а ночами гулял, играл в карты. Не обошлось без скандалов. Мать опозоренной Кондратом девушки потребовала, чтобы он женился, обозвала его кабаном. Кондрат жениться отказался, но кличка Кабан за ним осталась.

Он и на самом деле напоминал кабана: челюсть слегка выступала вперед, нос мясистый, длинный, из-под низкого лба выглядывали бегающие серые глазки, затылок походил на загривок. И ноги — жилистые, ‘ короткие — он ставил твердо, словно кабан.

Любовный пыл, не без угроз со стороны односельчан, у Кондрата поостыл. Вскоре умер отец, и парень призадумался. Продолжать прежнюю жизнь нельзя. А что делать?.. Пословица говорит, что жеребенок наследует поступь коня. Оказалось, Кондрат все же унаследовал от отца кое-что хорошее.

Через две недели после смерти Филиппа сын заменил на работе покойного отца. Колхозники не очень удивились, видя, как рьяно трудится Кондрат: перебесился, наверное, хочет наверстать упущенное. Днем он работал на винограднике, вечерами занимался на агротехнических курсах. Урожай на его участке получился отменный. Даже Кордзахия в восторг пришли. Кондрата назначили бригадиром, а по окончании курсов — агротехником.

Кондрат стал завидным женихом. И в самом деле: дом у него хорош, двор просторен, будущая свекровь — сущий ангел, а сам Кондрат… кто знает, что в нем так нравилось женщинам! Не одна девушка — как Пиртахия, так и Кордзахия — пыталась обратить на себя внимание Кондрата, не раз свахи к нему заглядывали. Но Кондрат больше не думал о женщинах, он был увлечен другим. Проработав два года агротехником, он стал агрономом. Практическая сметка у него была острая.

Кондрат снова стал покучивать. Пирушки помогали приобретать приятелей — нужных людей. На свои белые острые зубы он надел золотые коронки — вид, мол, значительнее от этого. Он не был худым, но мечтал потолстеть. Дородность придает человеку важность, солидность.

Когда Нестора Кордзахия избрали председателем райисполкома, Кондрат словно превратился в гончую — уши навострил, глаза забегали еще быстрее. Кого могут наметить в председатели колхоза? Сколько он ни принюхивался, лучше себя не находил ни в Агмартула, ни в Дагмартула. А если и найдется другой, то он будет иметь дело с ним — Кондратом. Знания есть? Есть. Опыт есть? Есть. В райкоме довольны им? Довольны. Может, кто-нибудь скажет о нем плохое? Никто, кроме него самого, а уж он будет молчать об одном своем тайном пристрастии…

Да, есть у него слабость. Он, Кондрат, любит подниматься по ступенькам лестницы. По тем ступенькам, что ведут наверх. Там, наверху, чувствуешь себя свободнее, там легче дышится, там открывается перед тобой широкое поле… Наверное, каждый человек мечтает о таком поле, приобрести его, добыть, захватить. Нелегко подниматься по этим ступенькам. Лестница узкая, двое рядом не станут. Волей-неволей приходится легонько оттирать соседа плечом, чтобы пройти вперед самому. И ничего тут не поделаешь, такова, видно, природа человека. Стоит подняться на одну ступеньку, и тебя уже начинает грызть червячок — так и тянет подняться выше. Что нужно для этого в наше время? Нужны сильные плечи, труд, знания и любовь… конечно же, к общему делу. Так, во всяком случае, должно казаться другим. И вот тебе начинают помогать, протягивают тебе сверху руку, думают, что пот катится по твоему лицу потому, что ты радеешь за общественное добро, что ты не спишь по ночам, воюя за людское счастье, что, наконец, личное для тебя — тьфу!.. И разве думающие так ошибаются? Пусть ты стараешься все сделать для себя, но ведь одновременно делаешь и для других. Конечно, многие мыслят иначе. Им — лишь бы мирское дело процветало. Но такие люди узки, у них нет своей личной жизни, своей личной радости.

Есть и другие, они радеют лишь о личной выгоде и на этом ломают шею.

Я — особенный, я работаю и для себя и для других. Раз существуют и те и эти, имею право на жизнь и я. Земля велика, места для всех хватит!

Так думал Кондрат. С того дня, как умер отец, он задумался о жизни и понял, по какой лестнице ему нужно взбираться. Лестница узка. Это тоже справедливо. Будь она широкой, все могли бы подниматься, шагая рядом, и подъем потерял бы всякий смысл.

Сейчас на лестнице освободилась ступенька. Кто ступит на нее — Пиртахия или Кордзахия? Опередит тот, у кого плечи шире. Жизнь — борьба. В этом ее терпкий вкус. Царствует тот, кто карабкается по жизненной лестнице проворнее других. Иначе жизнь стала бы пресной, вялой, реки заболотились бы, люди увязли бы ногами в тине… Борьба! Побеждает тот, кто более сноровист, кто первый даст умелую подножку…

Кабан владел множеством ловких ухваток. И он полез в драку. Что ж, кто знает море лучше рыбака…

Кандидатов было несколько. Голоса агмартульцев разделились между директором чайной фабрики Герасимом Кордзахия и председателем сельсовета Мариам Кордзахия. Противники, что и говорить, сильные. Но и Дагмартула выставила опасных противников — Тариэла Пиртахия уважали в обеих деревнях, как ветерана войны, награжденного боевыми орденами, и трудолюбивого человека. О Сардионе Пиртахия, директоре винного завода, агрономе по образованию, говорили: душевный, обходительный человек, даже если он ткнет тебя пальцем в глаз, ты и не моргнешь.

О четырех кандидатах судили да рядили. О пятом, Кондрате, почти не говорили. Никто на него особо не нападал, никто не вставал на его защиту грудью. Кондрат не огорчался. Он знал: сколько ни кричи, в игольное ушко от этого не легче пролезть.

Колхозные дела в первое время после укрупнения были неважные. Многие парни поступили в техникумы да институты, устроились работать на заводах и фабриках, осели в городе. На виноградниках и чайных плантациях пестрели женские платья. Кондрат подумал, поразмыслил и пустил слух, что хочет жениться.

Кондрат взялся за прежнее — с одной девушкой пошутит, другую ущипнет, третьей намекнет: без ума он от нее, если выберут его председателем, сразу сватов пришлет. Девушка поделится с матерью, сестрами, родственницами. Глядь, с десяток молодых и старых уже за него горой встают.

Сердца перезрелых дев тревожно забились. А Кабан, словно на колючий куст уселся — покоя не находит: одним колхозникам говорит, что он, мол, льготы для владельцев приусадебных участков выхлопочет, другим обещает лично помочь, перед третьими развертывает широкую картину будущего процветания колхоза… Кабан почти торжествовал победу, знал — судьба его уже не висит на ниточке.

Конечно, сторонники других кандидатов тоже не сидели сложа руки. Людьми владели разные стремления — одни хотели, чтобы председателем был их родственник, другие выбирали менее сурового и требовательного. Были и такие, что хлопотали за того, а не иного назло соседу. Большинство же хотело иметь хорошего хозяина.

И вот Кордзахия и Пиртахия сразились. Все смешалось на собрании, поначалу ничего нельзя было понять. Когда дым рассеялся, стало ясно — дружки Кабана из районного центра с помощью женщин перетянули чашу весов. Хоть и незначительным большинством голосов, но перетянули.

Кордзахия губы себе искусали от злости; их женщины вдруг отдали голоса Пиртахия, да еще Кондрату. Они кричали, что женщин на ружейный выстрел нельзя подпускать к решению общественных дел.

Дагмартульцы не особенно обрадовались избранию Кабана, но родовая гордость заставила их уверять, что дела теперь пойдут в гору: Кондрат, мол, и умен, и настойчив, и агротехнику знает — лучшего не найти! Кордзахия нечем было крыть — удар со стороны женщин подкосил их.

Однако недовольные не пали духом. — Поживем — увидим, — говорили они, — председателя избрали не на век. Не оправдает Кондрат общих ожиданий — скинем его безо всяких. Тут они были правы — и Кордзахия и Пиртахия славились своей суровой прямотой. Разгневавшись, они могли выпалить один в другого из ружья, но ради товарища не задумались бы снять с себя последнюю рубашку или кинуться в тонэ.

Кабан понимал: не справится — пощады ему не будет.

Через год весь колхоз славил Кондрата. Даже те, на ком он обещал жениться, забыли о своей обиде. Кондрат сгорал от усердия — его колхоз "Цискари" должен был стать первым в районе.

Вместе со славой нарастил он и жирок. Он много ел, мало пил, отрастил брюхо, на затылке у него образовались три складки, словом, обрел солидность. Недовольные из рода Кордзахия смолкли. Председатель организовал выездную торговлю виноградом и фруктами за пределами республики, деньги в колхозную кассу текли рекой, на трудодни давали помногу, показатели были высокими. Да, Кондрат определенно родился под счастливой звездой, способный человек, что и говорить. Гляньте, сколько он сделал за три года!

Кабан шагнул еще одной ступенькой выше, еще шире распустил пояс, и на загривке у него прибавилась четвертая складка. О Кондрате писали, о Кондрате говорили, Кондрата премировали, Кондрата на собраниях избирали в президиум.

В райкоме менялись секретари, но Кондрата это мало трогало. Он понимал, что еще не пришло время взбираться выше.

Однако после того, как первым секретарем райкома избрали Вардена Чачанидзе, словно капелька яда проникла в кровь Кабана. Он почуял, что Варден ему не доверяет. Как ни старался Кабан заслужить расположение секретаря, ничего не получилось.

Кабан стал осторожнее. Он теперь походил на хитрую, ловкую лису-подлизу. Подлизываться следовало в меру, а то можно и шею сломать, даже такую толстую, как у него.

Когда Кондрат входил к секретарю райкома, он походил на кого угодно, только не на Кабана. Выступавшая вперед челюсть подбиралась, брюхо втягивалось, шея удлинялась, шаги становились легкими, только глаза не мог остановить, они продолжали бегать.

Казалось бы, не с чего бегать глазам Кабана. Работает он не щадя сил, колхоз перевыполняет планы, колхозники довольны. Но ведь у каждого бывают завистники. Уже не раз всякие стервецы доносили, что Кондрат делает приписки, что показатели у колхоза завышены. Приезжали комиссии. Кондрат ловко втирал им очки. У него дело было налажено так, что не только люди, сам сатана не докопался бы до истины. Уж в этом-то Кабан был уверен. Он скупал чай у отстающих колхозов — вы, мол, и так не выполняете плана, — и сдавал его, как свой. Таким же способом "выполнялись" планы по винограду, по сдаче мяса и молока.

Из года в год район повышал плановые задания по колхозу "Цискари". Кабана это не смущало. Он выступал на совещаниях и уверял, что "его" колхоз перевыполнит любое задание.

Секретарь райкома смутно подозревал Кабана. Но подозрения оставались подозрениями. Гордиев узел, завязанный Кондратом, никто не мог развязать. Ведь завязывал-то узел он не один: ему помогали в этом некоторые работники райисполкома и райзаготконторы. А тем, кто мог бы разрубить узел, Кондрат искусно затыкал рот. Кому не известно, что с полным ртом и слова не выговоришь.

Ни в чем нельзя уличить Кондрата. Ни в чем! Кому ведомо, что Кабан старается для себя, для своей славы, для продвижения по чудесной лестнице? А если кто и догадывается, то что в том дурного? Не случайно ведь сказано: "всех богатств добытых лучше добыванье доброй славы!"

Не обманывай себя, Кондрат, возражал какой-то надоедливый голос, это сказано о тех, кто добывает славу, не думая о ней. Слава сама приходит к тому, кто бескорыстно делает людям добро.

Кондрат спорил: я ведь тоже стремлюсь делать добро, я создаю славу колхозу!

Голос не уступал: нет, ты работаешь только ради своей славы, о людях ты не думаешь!

Кондрат сдавался: да, есть за мной такой грех. И я знаю, что честный человек думает только о людях. Я грешу, как грешили с незапамятных времен многие Кордзахия и Пиртахия. Злоба, горечь, кровная вражда — все порождалось тем грехом. Все это теперь исчезло, ушло вместе с прошлым, но разве за мной одним водится такой грех, разве другие не гонятся за славой?.. Кондрат стал перебирать колхозников… Анета Пиртахия в прошлом году получила втрое больше коконов, чем другие. Анета не стала скрывать своего способа, она обошла соседей, учила их, показывала, всю душу вложила в передачу опыта. У нее не осталось времени на уход за своим шелкопрядом, и черви погибли… Анета старалась не для своей славы. А другие? Мало кого он может обвинить в труде для личной славы. Таких, как Анета, в колхозе не перечтешь!

А Кондрат не такой. Нужно быть искренним, когда стоишь лицом к лицу со своей совестью. Помолчи пока, совесть, дай мне срок, и я тоже пойду дорогой Анеты. Подожди немного, совесть, поднимусь еще на одну ступеньку, а потом уж буду твоим покорным слугой… Что ты подмигиваешь, совесть? Не веришь? Думаешь, есть еще ступеньки, есть места председателя райисполкома, секретаря райкома, горкома… Кто скажет, до каких высот могут довести Кондрата ступеньки?..

Думал, думал Кондрат и сам себе становился противен. Чтобы совесть не маячила перед глазами, дома он брался за кувшин с вином, а в конторе налегал на дела. Но как Кабан ни старался избавиться от беспокойных мыслей, они преследовали его, делали своим пленником, своим рабом, грызли ум, сердце, всасывались в душу и плоть, и избавиться от них было невозможно. Разве можно выпрямить собачий хвост?

Шли дни, месяцы, годы. Кондрат все стоял на своей ступеньке. Никто не пытался спихнуть его, никто не тянул и выше. Кабан стал спокойнее, глаза уже не бегали по сторонам. Но до каких пор ему торчать на одной и той же ступеньке? Какой смысл торчать на лестнице, если ты не лезешь выше. Кондрат старается — колхоз сдавал государству все больше и больше чайного листа и винограда, сои и кукурузы… Но никто не удивляется этому, никто не предлагает пересадить Кондрата Пиртахия ступенькой выше. В других колхозах делают то же, что у Кондрата. Когда-то с гектара собирали по пятьсот килограммов чайного листа. Теперь уже десять тысяч килограммов с гектара — обычное дело. Когда-то доход колхоза "Цискари" достигал едва трехсот тысяч рублей, а теперь достиг двадцати двух миллионов. Раньше одна доярка ухаживала за пятью коровами, а сейчас литовка Филиция Чуплинская смотрит за ста сорока коровами и обещает надоить за год пятьсот тонн молока — целую молочную реку…

Что делать Кондрату, чем отличиться, как заставить людей заговорить о себе?.. И вот Кондрата внезапно осенила необыкновенная мысль, не мысль, а настоящее золото.

Колхоз Кондрата станет первым в Грузии! Весть о нем пронесется, словно взрывная волна! Когда Кондрат создаст… Тс-с, пока нельзя показывать даже краешек козыря. Такой козырь не взвесишь на весах, не измеришь метром, не выразишь процентами выполнения плана! Когда-нибудь и другие последуют его примеру, но первым навсегда останется Кондрат Пиртахия! Так и чешется язык сказать… дудки! — ни одна живая душа не должна ничего знать, кроме доверенных людей.

Первый человек, умеющий держать язык за зубами, — бухгалтер Антимоз Кордзахия. Не будь Антимоза, не было бы, возможно, и самого Кондрата — такой он работник.

Кондрат позвал бухгалтера к себе, запер двери, притворил окна и сказал:

— Садись. Важное дело к тебе.

Он налил себе воды из кувшина, не спеша выпил, поставил пустой стакан на блюдце, вытер потный лоб платком и медленно, бережно выкладывая каждое слово, начал:

— Правительство постановило, как ты помнишь, что после шестидесяти лет человек должен переходить на пенсию…

— Это известно. У нас тоже есть пенсионеры.

— Верно. Пенсионеры есть и в других колхозах, ими никто не хвастает. Но того, что будет у нас, нигде в Грузии не встретишь!

— Слушай, не тяни из меня жилы. Скажи наконец!

Кондрат машинально вытер своим платком пот на лице бухгалтера.

— Сейчас. Имей терпение… Но смотри, чтобы, кроме нас двоих, никто не знал.

— Могила! — Антимоз зажал ладонью рот.

— Зажмурь глаза и вообрази в самом живописном месте, у Цхенисцкали, дом в саду. Сад большой, красивый. Дом, как нарисованный. Окна широкие — во! Двери высокие — во! Лестница мраморная! Под деревьями скамейки, соломенные кресла! В креслах сидят, развалясь, пожилые мужчины и женщины. Кто газету читает, кто ногу за ногу заложил… Что это, дом отдыха? Нет, это не дом отдыха и даже не санаторий.

— Больница?

— Нет!

— Клуб?

— Нет!

— Дом культуры?

— Нет!

— Школа-интернат?

— Ни одного ребенка в саду. Сплошь старики!

— Старики?

— Догадался?

— Нет!

— И не догадаешься. Я словно своими глазами вижу и дом, и сад, и стариков. Знаешь, что это за дом?

— Что?

— Дом стариков.

— Чего, чего? — Антимоз приложил ладонь к уху.

Кондрат засмеялся и потер руки.

— Дом для стариков… Не для стариков, а для этих, как их, для престарелых.

— Путаешь что-то, Кондрат.

— Пусть так путает тот, кто желает тебе добра, Ан-тимоз, в доме живут старые колхозники. Они поработали на славу, выполнили свой долг и получили возможность жить, ничего не делая. Пьют, кушают, одеваются, кино смотрят, отдыхают, одним словом. Ну как, нравится?

— Недурно. Как ты до этого додумался?

Кондрат постучал себе пальцем по лбу:

— Ум! Сам ты сказал, что только острым умом и можно удивить людей. Мудрая мысль пришла мне в голову. Почему бы старикам не жить в таком доме? Таким, как Герасим Пиртахия, Валериан Кордзахия, Наталья Пиртахия, Гиго, Сачино, Беглар… Кого хочешь возьми.

Антимоз усмехнулся. Кабан поерзал в кресле и злобно уставился на бухгалтера. Тот сидел, равнодушно глядя в окно. Наверное, от жары осовел, решил Кондрат.

— Наши старики на свою жизнь не жалуются, — холодно, словно нехотя, пробормотал Антимоз. — У наших стариков еды-питья хватает.

— Ха! Еды-питья хватает! — вскипел Кондрат. — Здрасте! — Когда Кондрат злился или радовался, он произносил это русское слово. — Здрасте! — Он вскочил и забегал по комнате. Половицы заскрипели. — У тебя ума целая палата! Объясни мне, почему старики не должны жить припеваючи? Что, наши старики мало работали? Пусть теперь отдыхают, спят вволю, живут по расписанию — вовремя позавтракают, пообедают, поужинают. Если человеку стукнуло семьдесят лет, неужели он не имеет права отдохнуть?

— Имеет полное право. Потому-то и пенсию ему дают. Но все же…

— Повредит такая жизнь нашим старикам?

— Повредить не повредит, но…

— Что ты все упираешься! Скажи толком!

— Не знаю я таких Пиртахия или Кордзахия, которые захотели бы жить в твоем доме.

— Почему?

— В своем доме им жить лучше.

— Да, пока они в силах двигаться! — злорадно выпалил Кондрат. — А потом? Кто их накормит, напоит, кто обстирает?

— Мало ли кто… Родственники, соседи.

— Антимоз! — Кондрат крикнул так, что задрожали стекла. — Ты что, с левой ноги встал сегодня?! Что значит родственники или соседи? А если родственнику или соседу некогда, если он, наконец, не захочет ухаживать за стариками, если нету ни родственника, ни близкого соседа?

— Проживут как-нибудь! И наши отцы так жили, и деды…

— Отцы, деды! Здрасте! Я думал, ты умеешь мыслить… Ошибался, оказывается, ой, как ошибался. Мы находимся в преддверии коммунизма, а ты хочешь вернуть нас к дедовской жизни! Спасибо тебе! Твой дед, отец, дядюшки жили в закопченной пацхе[40], мечтали иметь керосиновую лампу, спали на досках и клали под голову полено. У них не было кукурузной муки, им нечего было есть, желудок высыхал с голоду… Какой у нас доход?

— Двадцать два миллиона.

— Здрасте! У иных районов столько нет. А ты, сын голоштанника Гагуна Кордзахия, казначей кассы, в которой лежат двадцать два миллиона! Давно ты стал сытым, крестьянин, давно не спишь в одной пацхе с козами и лошадьми?

— Сорок лет уже, — спокойно ответил Антимоз.

— Может, соскучился по дедовской жизни?

— Нет.

— Тогда чего ты упрямишься?

— Не веришь мне — спроси у них.

— И спрошу! — Кондрат запнулся. — Обожди. Если спросить… как же… все узнают, другие опередят нас.

— До каких же пор будем молчать?

— Построим дом, поселим в нем стариков…

— Не пойдет. — Антимоз покачал головой. — Я умываю руки. Тайно строить дом… Слушай, открой, наконец, окно, задохнуться можно! Мы строим не на свои деньги. Прежде чем строить, народ спросить надо. Кроме того, как это ты построишь двухэтажный дом втайне от людей?

— Здрасте! — Кабан ухмыльнулся. — Соображать надо! Что мы должны строить летом?

Антимоз насторожился.

— Ясли, сам знаешь.

— Ясли?

— Ну да.

— Место выбрано? Проект есть?

— И материал заготовлен. Скоро прораб прибудет.

— Здрасте, Антимоз. Дело в шляпе. Вместо ясель построим дом для престарелых.

Лицо Антимоза вытянулось.

— Как так?

— А вот так. Прораб кое-что изменит в проекте. Пока не построим, все будут думать, что строятся ясли. Ты, прораб и я сохраним все в секрете.

Антимоз бросился к окну, распахнул его и обернулся к Кондрату.

— Ты это серьезно?

Кондрат опустил свои тяжелые руки на плечи бухгалтеру, усадил его на стул, захлопнул окно и ласково спросил:

— Что с тобой, Антимоз?

— Кондрат, ведь женщины столько времени ждут яслей.

— Подождут еще немного.

— Старые ясли не вмещают всех детей. Больше двадцати сборщиц не выходят на работу. И каких сборщиц! Каждая может собрать по семь тонн чайного листа.

— Ты на что намекаешь?

Кабан сжал руки в кулаки и запыхтел.

— То, что ты задумал, граничит с преступлением.

— Пугаешь?

— Предупреждаю.

Кондрат немного растерялся.

— Кто из нас председатель?

— Ты, но…

— Я и в ответе. А за предупреждение спасибо.

— Одумайся, Кондрат!

— Я всегда сперва думаю, потом делаю. Ты не бойся. Строятся ясли, а до остального тебе дела нет. Ты ничего не знаешь, понял? Если понадобится больше денег, из своего кармана доложу. Давай закончим на этом. И учти: если кто-нибудь узнает про дом, мы с тобой вместе работать уже не сможем.

— Пугаешь?

— Предупреждаю. И поверь, дорогой… Пусть позор падет на мои усы, если о нас не заговорит вся страна. Начнут ездить иностранцы — англичане, чехи, французы. Наш колхоз прогремит на весь мир!

Антимоз исподлобья смотрел на Кондрата. Тот, боясь снова поссориться с упрямым бухгалтером, повернул ключ в замке, открыл дверь и уже с порога крикнул:

— Завтра утром пошли телеграмму прорабу.

Антимоз постучал пальцами по столу и сказал председательскому креслу:

— Здрасте, папаша. Пусть позор падет на мои усы, Кондрат, если ты не сломаешь себе шею на этом деле. Здрасте еще дважды, дорогой.

* * *

Приехал прораб. Кондрат позвал его к себе и объяснил, как переделать проект: где пройдут коридоры, где расположить кухню, столовую, библиотеку, зал, комнаты, каким должен быть парадный вход.

Прораб обещал хранить тайну. Проект можно переработать за несколько дней, но дом обойдется на шестьдесят тысяч дороже.

Кондрат попросил прораба приступить к работе немедля.

Начались земляные работы. В обеих деревнях удивлялись: с чего это председатель так торопится построить ясли? Когда Кондрату задавали вопросы, он отвечал:

— Всему свое время. Подошла очередь яслей. Будем строить быстро и хорошо!

Первым в колхозе все новости и сплетни узнавал и разносил хромоногий Кинтирия Кордзахия. Правая нога у Кинтирии была короче левой. При ходьбе он так западал вправо, что казалось, уже не выпрямится. Кинтирия всегда появлялся там, где его не ждали.

В детстве Кинтирия был неравнодушен к молодым огурцам. Сачино Пиртахия застал его в своем огороде, бросил вдогонку камень, случайно попал в ногу и раздробил воришке колено. Мальчики с тех пор прозвали его Кинтирия, что по-мегрельски значит огурец. Самое же удивительное, что Кинтирия в самом деле походил на кривой огурец: сдавленная голова, узкие, опущенные книзу плечи, узкий длинный нос и узкие глаза-щелочки делили его лицо на четыре части, словно крест. Дурная слава, ходившая о нем, и непривлекательная внешность отпугивали самых уродливых женщин, и Кинтирия остался холостяком.

Он работал сторожем на птицеферме. Сутки дежурил, сутки бывал свободен — ковылял от магазина к почте, от мельницы к конторе, от столовой к клубу. Он останавливался всюду, где собирались вместе три-четыре колхозника: останавливался, слушал, болтал и торопился понести свежую сплетню дальше.

В тот день, когда прораб принес переделанный проект и смету к Антимозу, Кинтирия сидел в комнате, ожидая кассира. Главный бухгалтер и прораб не заметили Кинтирию. Он навострил уши, повернулся спиной к собеседникам и запомнил все, что говорилось, — слово в слово.

Кинтирия даже не стал дожидаться кассира. Неслышно, словно тень, он выскользнул из конторы, сбежал по лестнице и быстро пересек двор. Колхозники, сидевшие под деревом, угадали по его походке, что он торопится насолить кому-то. Они не успели даже окликнуть его: Кинтирия уже скрылся в эвкалиптовой аллее.

— Что-то узнал!

— На горе кому-то весть несет.

Кинтирия ликовал, сердце его чуть не выскочило из груди. Давняя жажда мщения собралась в клубок и подкатила к самому горлу. Ох, и надсмеется он теперь над своим заклятым врагом — человеком, который любит ту же женщину, что и Кинтирия. Враг любит ее уже лет сорок, а Кинтирия всего три года. Но эти три года равны — шестидесяти — так много они вобрали в себя страданий и ревности!.. Сачино Пиртахия — имя его врага! Тот самый Сачино, который сломал ему ногу, который сделал его уродом… Аграфена и смотреть не хочет на Кинтирия! Сколько раз он решал: придет Сачино сменить меня на дежурстве, застрелю его, скажу — централка сама выстрелила. Но он удерживался от искушения, понимая, что убийство, если даже все сойдет благополучно, не поможет ему завоевать сердце Аграфены.

Как хорошо, что он устоял против искушения. Теперь ему будет нетрудно убрать старика с дороги. Сачино первого заткнут в этот дом для престарелых. Ему стукнуло семьдесят, близких у него нет, в деревне его уважают. Будь благословен тот, кто придумал такой дом. Он предназначен именно для Сачино. Старый пес уже лет десять, как питается в столовой. А что у него есть дом, так что из того! Шиш тебе под нос, милейший Сачино, не видать тебе Аграфены как своих ушей! Как узнает, что тебя упекли в дом для самых старых, так и конец тебе.

"Добился я-таки своего", — подумал Кинтирия и испуганно огляделся — не произнес ли он этих слов вслух. Но люди шли своей дорогой.

Чего только не делал Кинтирия, чтобы поссорить Аграфену с Санино! Недавно он придумал новую пакость: во время дежурства соперника забирался на ферму и крал кур, которых Аграфена собиралась везти на сельскохозяйственную выставку. Аграфена чуть на стенку не лезла от огорчения и злости. Весь район говорит о птицеферме колхоза "Цискари", и тут на тебе — через день пропадают отборные куры. Терпела Аграфена, терпела и не выдержала.

— Или я или ты! — заявила она Сачино.

— Я-то в чем виноват, ты же знаешь…

— Я знаю, что в твое дежурство пропадают куры!

— Может, неправильно считаешь?

— Считаю? — Аграфена чуть не задохнулась от злости. — Если в ближайшие три дня пропадет хоть одна курица, подаю заявление председателю!

Увидела она, как побелел Сачино, и отошла от него. Раскаяние стало грызть Аграфену. Зачем она так говорила с ним?

Сачино с горя запил. И это его чуть не погубило. Стоило ему заснуть пьяным, как на птичий двор слетал ястреб, и одного-двух цыплят как языком слизывало. Чаша терпения Аграфены переполнилась. Вне себя она пошла к председателю и потребовала, чтобы Сачино убрали с фермы.

Кондрат не поверил своим ушам:

— Повтори, повтори-ка, что ты сказала!

— Рассердилась я, — немного отошла Аграфена. — Но куры ведь…

— Пусть десять кур, пусть двадцать, пусть пожар вспыхнет на ферме, — сказал Кондрат. — Но я сейчас не могу снять с работы Сачино. Потерпи немного, и я переведу его.

Кабан, говоря это, имел в виду дом для престарелых. Сачино был для него первым и самым подходящим кандидатом. Старика любили все — и Кордзахия и Пир-тахия. Он был ветераном колхоза в Агмартула, он построил птицеферму, и даже Аграфену назначили заведующей птицефермой по настоянию Сачино…

Кинтирия прибежал на ферму.

Сачино сидел в тени орешника. Поставив централку между ног, он сладко спал, свесив голову на грудь. Кинтирия, размахивая руками, стал прокладывать себе дорогу среди кур, петухов и цыплят.

Подойдя к Сачино, он сел рядом и потряс за плечо:

— Сачино! Сачино! Проснись!

Старик испуганно подскочил. Увидев, что его будил Кинтирия, а не Аграфена, он нахмурился. Да и что с ним такое — дышит, словно кузнечные мехи, и потом обливается.

— Что случилось?

— Чтоб с моим врагом такое случилось, — чуть было не ляпнул Кинтирия, но успел придержать язык. Рассказать ему — он всем растрезвонит… Хотя нет, радоваться-то ему нечего, смолчит.

— Пусть с нашими врагами произойдет то, что случилось! — громко сказал Кинтирия.

Сачино вскочил и оглядел птичий двор.

— Не бойся, куры целы, — со скрытой язвительностью произнес Кинтирия.

— Так что же?

Сачино не смотрел на Кинтирия:

— Что? Да вот, услышал я — если долго возиться, нянчиться с человеком, надоест ему твоя забота.

— С кем это ты так нянчишься?

— Сядь, — Кинтирия принялся набивать трубку. Сачино уселся, покосился на него — почувствовал, что Кинтирия принес недобрую весть и нарочно тянет, чтобы вдоволь насладиться.

— Я, Сачино, милейший, не нянчусь, а вот благословенное правительство наше слишком цацкается с людьми. Сперва вышел закон, что после шестидесяти лет надо переходить на пенсию.

— А что в том плохого? Кто хочет — уйдет на пенсию, кто нет — останется на работе.

— Не совсем так, милейший. Теперь, оказывается, будет новый закон: хочешь не хочешь — уходи на пенсию. Правительство говорит нам: не хотите на старости лет жить спокойно и без забот, не думаете о себе, так мы вводим закон. Попробуй не выполни закон!

— Да, это так, — пробормотал Сачино.

— Но это все ерунда. Закон касается рабочих и служащих. А про крестьян не спрашиваешь?.. Оказывается, колхозник, которому стукнуло семьдесят, хочет он того или не хочет, переселяется в дом для престарелых.

— Куда?

— В дом для престарелых, — ясно и отчетливо выговорил Кинтирия. И заглянул в лицо собеседнику: ага, в самое сердце попало тебе!

Сачино был ошеломлен. Крепкий, здоровый старик сгорбился и побледнел — краше в гроб кладут. Кинтирия и не думал, что удар его будет таким сильным.

— Глупости ты несешь! — Сачино пришел в себя и засверкал глазами. — Сумасшедший и тот не поверит тебе!

— Я бы тоже не поверил, но… сам видел проект дома. Своими глазами видел!

— Проект? — Сачино ссутулился.

— В том-то и дело!.. Если бы от желания зависело, все бы приветствовали. А так…

— Как — так?

— Раньше и на пенсию уходили по желанию, а теперь говорят…

— Да мало ли болтают!

— Я знаю и другое — дыма без огня не бывает.

Сачино заметил, что Кинтирия смотрит на него, и не глазами-щелками, как обычно, а подняв веки. Сачино впервые разглядел глаза Кинтирия — тусклые, холодные, рыбьи глаза. Он отвел взгляд и задумчиво почесал затылок.

— Кому семьдесят лет исполнится, говоришь? — спросил он тихо.

— Да все, кому уже семьдесят.

— Сколько же их наберется таких — кому семьдесят лет да у кого нет жены или детей? Одиноких, как я, у нас почти нет.

— Это не имеет значения, хоть одного, да поселят. Но тебя-то что беспокоит? Разве тебе уже семьдесят? Я считал…

— Нет, мне еще далеко до семидесяти, — Сачино закашлялся.

— Как? — Кинтирия хорошо знал, что Сачино уже далеко за семьдесят, и все же испугался. Овладев собой, он захихикал: — Да, конечно, тебе еще нет семидесяти.

Сачино не заблуждался — Кинтирия знает, сколько ему лет. И сказал:

— Дело не во мне. Я просто не верю в этот дом.

— Почему? Ты ведь сам знаешь — если за границей даже на луне продают участки…

— Луна — луной, а… Нет, нельзя заставить людей переселиться в тот дом по принуждению. Не верю я. Спроси меня, и я скажу, что и с пенсией так, как ты говоришь, не будет. Рыбе не жить без воды, человеку — без труда. Как можно сказать человеку: стой, не двигайся, загнивай, превратись в падаль. Человек без движения — что стоячая вода.

— Ты в каком году родился? — невинно спросил Кинтирия.

Сачино задумался. Не только Кинтирия, но даже отцу родному, если бы тот поднялся из гроба, он не сказал бы правду.

— В тысяча восемьсот девяносто четвертом. Я и Андрей Пиртахия родились в один день.

Кинтирия ничем не выдал одолевшего его смеха.

— Ты ведь не жалуешься на свое здоровье, Сачино? У тебя и голова никогда не болела!

— Ты прав. — Сачино приосанился. — Что такое болезнь, я не знаю. Горе не терзает меня, огорчаться мне нет причин. — Он спрятал глаза от настойчивого взгляда Кинтирия. — Куры вот только пропадают…

Вот чем можно доконать Сачино. Кур теперь можно вернуть — соперник и так сойдет с пути Кинтирия.

— Удивительная история с этими курами. И почему они пропадают во время твоего дежурства?

— Куры не пропадают. Кур крадут! — сердито сказал Сачино. — Чтобы тому, кто ворует, свалиться в яму, которую он мне роет. Не будь я Сачино, если не всажу ему заряд дроби в одно место!

Кинтирия понял намек. В былые годы Сачино не раз стрелял в него солью, когда ночами ловил на своем огороде.

Кинтирия встал, задыхаясь от злобы. Кивнув головой Сачино, он заковылял домой.

Той же ночью Кинтирия накормил украденных кур зерном, намоченным в водке, уложил пьяную птицу в наволочку, насовал за пазуху яиц и побрел к ферме. Сачино стерег ферму с одной стороны, а Кинтирия разобрал плетень с другой, пролез в дыру, посадил кур на насест, разложил яйца, привел в порядок плетень и был таков.

Утром Аграфена, не веря своим глазам, позвала Сачино.

— Я же говорил, что ты путаешь, — радостно бормотал старик. — Краденого никто не возвращает.

Аграфена смутилась и стала просить прощения.

Пришел на дежурство Кинтирия. Увидев, как мирно беседуют Аграфена и Сачино, он чуть не взвыл. Какого черта он вернул кур?! Ну, ничего, ничего, скоро старого пса загонят в конуру для престарелых.

Сачино не мог найти себе места. Хотел пойти к председателю, но разве Кабан скажет ему правду. Приглядываясь и прислушиваясь, Сачино убедился, что Кинтирия не обманул его. Единственная возможность избежать переселения в дом престарелых — это уменьшить свои годы. Выглядит он лет на шестьдесят. Но вид видом, а для людей важнее документ, бумажка… И Сачино оказался у секретаря сельсовета.

— Мне нужна метрика.

— Метрика? — Секретарь широко раскрыл глаза. — Садись, дорогой Сачино. На пенсию хочешь пойти?

— Угу. Разве не пора уже?

— Пора-то, может, и пора, но…

— Что "но"? — Сачино насторожился.

— Мы одни, — сказал секретарь вполголоса, как заговорщик, — я слышал, ты жениться собираешься, а тут вдруг на пенсию… Неловко все же — пенсия и женитьба.

— Твоя правда, неловко. Жениться я твердо решил, а на пенсию и не думаю выходить.

— Для чего же тебе метрика? Жениху она не нужна…

— Знаю, что не нужна.

— Тогда для чего?

— Что ты пристал ко мне? — Сачино обозлился. — Нужна, и все!

— Пожалуйста, дорогой, выдам, не сердись.

Секретарь испытующе посмотрел на Сачино. Беспокоится человек. А с чего бы? Он надел очки, встал и принялся просматривать корешки папок, стоящих на полках. Сачино, не отрываясь, следил за ним. От волнения он забыл, в каком году родился. Секретарь, как назло, неторопливо брал папку за папкой, смахивал с них пыль, перекладывал с одной полки на другую; он забыл про Сачино и наводил порядок. Терпение Сачино подходило к концу. Он открыл рот, чтобы выругаться, но тут секретарь уселся за стол. Раскрыв толстую книгу, он стал изучать записи, водя по ним пальцем. На одной секретарь задержался. Прочел, шевеля губами, покачал головой, снова принялся читать…

— Что с тобой, Авксентий, по-китайски, что ли, там написано? — завопил Сачино.

Секретарь поднял голову и уставился на него.

— Что ты так таращишь глаза на меня?

Авксентий снял очки и снова принялся разглядывать Сачино. У того сердце екнуло.

— Не думал, не думал я, что тебе уже столько, — сказал наконец Авксентий. — Молодец, хорошо выглядишь для таких преклонных лет!

— Что значит — преклонных? Мне столько лет, сколько есть.

— Я думал, тебе не больше шестидесяти пяти.

— А теперь что тебе кажется?

— Какое кажется! Тебе скоро семьдесят пять будет, — Да что ты городишь?

— Удивляться тебе нечего. Сам должен знать…

— Как не удивляться! До семидесяти пяти мне еще лет семь надо прожить.

— Я же говорю, и мне так казалось.

— Опять ты со своим "казалось"! Я отлично помню свой день рождения. Мы с Андреем Пиртахия родились в один день, в тысяча восемьсот… девяносто втором году. В том году была такая засуха, что яйца испекались на солнце… Так рассказывали.

— Не знаю, когда была засуха, понятия не имею, когда родился Андрей Пиртахия, но твой год рождения 1887. Вот в церковной книге написано. На, прочти сам.

— Что мне читать. Я лучше знаю, когда я родился… Пьяница поп был, напутал!

— Кто был пьяница?

— Зосимэ Кордзахия, поп наш.

Авксентий пожал плечами.

— Сколько лет работаю секретарем, наверно, не меньше двухсот метрик выдал, но никто не говорил, чтобы Зосимэ был пьяницей. Впервые слышу. Я и сам помню, как Зосимэ снял рясу, сбрил бороду и стал мирянином.

— Э, ты родился уже после того, как Зосимэ бросил пить.

— Гм… Хорошо, допустим, что Зосимэ напутал, хотя пьяницей он никогда не был, готов поклясться чем угодно. Моя мать верующая, она очень уважала Зосимэ, да и теперь нет-нет, а вспомнит: такой, мол, он был отменный человек…

— Он был честный человек, ты мне это не доказывай, батенька. Но он пил, потихоньку пил! Ничего с этим не поделаешь.

— Скажем, он был пьян, когда вносил запись. Допустим. Но пьяный может спутать день, а чтобы ошибиться на столько лет…

Сачино рассмеялся.

— Где это написано, что пьяный не может ошибиться на двадцать лет? На тридцать? На сорок? Ошибка есть ошибка.

— Именно поэтому человек не должен путать, — заявил Авксентий.

— Да, конечно.

— Сачино, я еще ни разу не ошибался, и никто не уговорит меня сделать ошибку!

Сачино словно дали пощечину. Он пробормотал:

— Не понимаю я тебя.

— Все понятно, по-моему. Дорогой мой Сачино, я не дам фальшивую справку не только тебе, но и самому богу. — И секретарь уже более мягко прибавил: — Если бы я был уверен, что ты хочешь уменьшить годы ради Аграфены…

— Как то есть уменьшить?

— Если ты хочешь казаться моложе, чтобы жениться, я так и быть…

Сачино позеленел от обиды:

— Извиняюсь, батенька, но мне нечего молодиться даже из-за Аграфены. За меня в прошлом году сватали сорокалетнюю женщину! И я глазом не моргнул — выпроводил сваху.

— Если так, получишь справку истинную.

— Нет! Ты дашь такую, как я…

— И не подумаю!

— Выдашь, говорю! — Сачино стукнул кулаком по столу.

— Отстань, Сачино, а то все Пиртахия и Кордзахия узнают, что ты задумал какую-то махинацию.

— Что ты говоришь?!

— Тогда для чего тебе уменьшать свои годы?

— Я думал, ты человек…

— Я человек честный, — важно сказал Авксентий и встал, показывая, что разговор окончен. — В плохом я никому не помощник.

Авксентий увидел, что здоровенный, богатырского сложения старик словно уменьшился в росте. Что делать? Поговорить с ним, расспросить, для чего ему нужна метрика? Теперь уже поздно возвращаться к началу разговора… Сачино прошел мимо окна. Издали он казался совсем маленьким.

Сачино шел, сам не зная куда. Все кончилось для него.

С трудом передвигая ноги, старик брел по улице, никого не видя и не слыша. Из тумана прошлого вереницей поднимались былые дни.

Двадцать лет ему было, когда он полюбил Аграфену. Но кто бы тогда разрешил, чтобы Кордзахия вышла замуж за Пиртахия?.. Между родами была кровная вражда, мост через Цхенисцкали срубили, и влюбленные могли лишь переговариваться через реку. Но и этому крохотному счастью скоро пришел конец — Аграфена сообщила, что ее выдают замуж в дальнее село Самурзакано. Сачино решил похитить девушку. Но где им приютиться? Не бежать ведь в лес? Два дня он искал убежища, договорился с одним человеком, однако уже было поздно. Отец Аграфены предусмотрел все. Он посоветовал жениху увезти Аграфену ночью, на второй день после помолвки.

Сачино чуть не помешался. Для чего он медлил? Будто так уж необходимо иметь крышу над головой. Не только в лес, в болото надо было забраться, лишь бы добиться счастья. Так ему и надо.

Аграфена была вдвойне несчастлива в семейной жизни. Муж оказался таким скрягой, что про него рассказывали: не разрешает жене поворачиваться с боку на бок в постели, простыни, мол, изнашиваются. Он был и ревнив — не выпускал ее даже на улицу. Сачино знал, Что Аграфена ненавидит мужа, жалел ее и страдал за нее.

Прошло почти полвека. Аграфена неожиданно вернулась в Дагмартула. Муж умер, детей не было, и она снова переехала в родное село. Сачино словно родился заново. Он не верил тому, что снова видит Аграфену, снова слышит ее голос.

Она жила у старшего брата. Сачино ждал, пока не пройдет срок траура, чтобы открыть перед Аграфеной двери своего дома. Все шло хорошо — и вдруг на тебе!

Ночью он так и не смог заснуть, а утром встал и твердым шагом направился в парикмахерскую. Впервые за пятьдесят лет к его длинной бороде прикоснулись ножницы.

— Волосы тоже подстриги. И покороче, — сказал он парикмахеру.

— В чем дело, Сачино? — спросил парикмахер.

Сачино не ответил. Лицо его светилось улыбкой. Надо будет еще сузить внизу брюки, надеть вместо башлыка новую шапку, потуже затянуть пояс.

Сегодня же скажу Аграфене, чтобы переселялась ко мне. Хватит, столько ждал! Подумаешь, траур. Снимет его раньше времени, и мир от этого не перевернется. Да и вообще стыдно в наше время траур носить! Сейчас же пойду на ферму!

Сачино выбежал из парикмахерской, забыв заплатить. Дома он торопливо переоделся.

Кинтирия не узнал его: легкая походка, высоко поднятые плечи, новая одежда.

— Это ты, Сачино? Ничего не понимаю.

— А что такое? — Будто не замечая изумления Кинтирия, он поправил пояс. — К чему одежде валяться в сундуке. Моль поест…

— А бороду тебе тоже моль объела?

— Давно собирался подстричь. Немножко перестарался Харитон, но разве я не выгляжу лучше?

— Если говорить о красоте, то… хорошая одежда и быка украсит, не то что человека!.. — Кинтирия сам не знал, что говорит. Он не мог глаз оторвать от Сачино. Тот лихо сдвинул шапку на затылок и протянул руку:

— Дай-ка ружье. Что ты так на меня уставился?

— Ты пришел сменить меня? — совсем обезумел Кинтирия. — В таком виде только на смотрины невесты идти.

"Почти угадал, стервец, — подумал Сачино. — Только не на смотрины, а жену в свой дом ввожу".

Он побрел по двору, отыскивая глазами Аграфену. Кинтирия смотрел ему вслед. Рот его так сжался, что его не раскрыть и лезвием ножа. С чего это старый хрыч так помолодел? Горе тебе, Кинтирия, горе! И он отвернулся, чтобы не видеть, как Сачино направляется к птичнику.

Аграфена собирала яйца. Увидев Сачино, она чуть не выронила из рук корзину.

— Господи, это ты?

— Кому же еще быть! Я… Теперь мода такая, да и Харитон проклятый немножко перестарался, — неловко сказал Сачино. — Смешным стал?

— Вовсе нет. Только где мне, старухе, тягаться с таким молодым…

— У этого молодого есть просьба к тебе.

— Пусть скажет. О чем он может просить?

— Давай не станем откладывать до осени. Переходи ко мне.

Аграфена смутилась. Она продолжала держать в руках корзину с яйцами и молчала.

— Как же, Сачино… я еще не сняла траур. Что скажут люди? Обождем немного…

Обождем! Он не имеет возможности ждать. Если бы она знала, что с ним собираются сделать, бегом побежала бы в его дом. Но ведь не скажешь ей правды себе на позор…

Аграфена хотела скрыть свое волнение, боялась показать Сачино, что сама хочет скорее перейти к нему. Она помолодела от волнения. Перед Сачино была прежняя милая девушка. Глаза ее светились лаской и теплом. И Сачино угадал — если бы не траур, она прямо отсюда пошла бы с ним в его дом.

— Не обижайся, Сачино, — тихо сказала Аграфена. — Бог свидетель, и я не хочу откладывать.

— Твоя воля, — ответил он, сжав зубы.

— Боюсь только, не перехватила бы тебя какая-нибудь девчонка.

Аграфена рассмеялась.

* * *

Сачино не умер на месте только потому, что где-то в глубине души не доверял Кинтирии. Кому не приходилось испытывать, как драгоценна хотя бы мельчайшая крупица надежды. За нее хватаешься, как за соломинку. Но соломинка тонет, и ты снова видишь горькую действительность. У Сачино не было надежды даже на соломинку. Он ушел с фермы, чтобы повидать друга своей юности Ипполита Пиртахия.

Ипполит был на год старше Сачино, но в колхозе уже не работал и сидел дома. Дело он себе все же находил, постоянно возился в саду и на огороде, что-то чинил, латал.

— Без работы заржавеешь, что твоя лопата, — говаривал он.

Ипполита ждала та же участь, что и Сачино. Возможно, он что-либо слышал, и уж, конечно, ничего не скроет от друга. Так думал Сачино. Вдруг он спохватился, что забыл оставить на ферме ружье, и рассердился на себя. Чего это он так струсил, совсем голову потерял.

Ипполит улыбнулся, увидев Сачино.

— Вооруженный пришел? Пойдем посидим под орехом.

— У меня секретное дело, — мрачно сказал Сачино. — Пойдем в дом. Запри дверь, чтобы никто не вошел.

И он подробно рассказал Ипполиту все, что говорил Кинтирия.

— Не вижу в этом ничего плохого, — сказал Ипполит. — О тебе заботятся, желают тебе добра…

— А если я не хочу такой заботы?

— И не надо. Тебя же не загоняют туда насильно?

— Если б добровольно, тогда другое дело…

— Как, разве не по желанию будет?

— Как семьдесят стукнуло — все!

Ипполит усмехнулся:

— Знаешь, что я вспомнил? Помнишь, о большевиках как говорили? Коммуну создадут, женщины и мужчины без разбору будут спать под одним одеялом.

— А ты первый поверил тогда. А я смеялся, помнишь? Почему ты вспомнил былое?

— Потому что у страха глаза велики.

— Ты не веришь мне?

— Даже младенцы этому не поверят.

— Дом уже строится.

— Строится для тех, кто захочет переселиться.

— Таких у нас наберется немного — пять-шесть… Для пяти человек не стали бы строить дом.

Ипполит задумался, потер виски пальцами.

— Ага, и ты стал соображать.

— От Кабана всего можно ждать. Знаешь, что я тебе скажу, Сачино?.. Мы должны сговориться.

— Кто мы?

— Старики. Надо держаться дружно, и черт нас не сломит. Пусть себе Кабан пашет, мы его вспашку забороним. Куда мы годимся, если сообща не набьем Кабану морду.

Ипполит и Сачино договорились о совместных действиях.

Сачино поспешил в колхозный сад к Гиго Кордзахия. Гиго с детства занимался садоводством. Первый сад в колхозе был создан его руками. Поливку фруктовых деревьев колхоз наладить не смог, и правление согласилось на предложение Сачино — разбить новый сад на берегу Цхенисцкали. Гиго кричал, спорил, ездил жаловаться в райсовет, уверял, что новая затея убыточна. Он не верил, что новый сад даст гораздо больший урожай и доход от него перекроет убытки. Гиго перестал разговаривать с Сачино. Их с трудом помирили, и с тех пор Гиго относился к Сачино недружелюбно. Сачино намеренно пошел к нему первый — решил, что это польстит Гиго.

Гиго лежал в тени под навесом. Это рассердило Сачино — ему хотелось видеть всех стариков работающими.

— Ты, случаем, не заболел?

— С-с чего ты в-взял, что я з-заболел? — Гиго приподнялся и сел на корточки. Он слегка заикался. Если же кто-нибудь сердил его, он еле произносил слова.

— Разве время сейчас валяться без дела! Работать надо, вон в саду сколько дела.

— А чего мне — стараться! У-урожай мне все равно не придется с-собирать.

Он протянул Сачино кисет с табаком. Давай, мол, не будем ссориться.

— Опять старую песню завел!

— Д-другую мне н-не выучить. Хватит, с-сколько деревьев посадил.

— Тебе-то хватит, а…

— Других з-забот у меня нет. Н-нам теперь только и н-нужно, что три доски и т-три аршина земли.

— Три доски и три аршина земли всем требуются после смерти. Я пока о них не думаю.

— Ничего, с-скоро подумаешь.

— Нет, не скоро. Я вместе с другими, думаю о колхозном саде.

— Ты думаешь, а я д-делаю.

— Делаешь? Заставляют тебя делать. Дали тебе задание, ты и выполняешь. Если бы тебе сказали: нет больше ни планов, ни заданий, что бы ты сделал?

— Пошел бы д-домой.

— Домой? Ты же говорил, что планы надо выполнять.

— Э-э… A-агитатор мне еще нашелся… Не учи меня, С-сачино. У-у нас все делается по плану. Гос-сударство у-у нас плановое, а у-у капиталистов…

— Где это ты научился таким рассуждениям?

— Внуки научили.

— Они-то учат тебя, но ты никак не поймешь, что значит работать по-настоящему.

— С-сачино, я никогда не ж-жаловался, не говорил, что мне трудно у-учиться новому. Все у-у меня есть. На ку-усок хлеба хватает. И внукам еще о-оставлю. Ты вот чего г-гневишь бога? Н-ни детей, ни внуков. О-оди-нокий человек, для кого ты с-стараешься?

— Для людей. Ты живешь только для себя. Детей и внуков ты кормишь, чтобы и они потом за тобой смотрели. А если они не станут этого делать?

— Н-не может быть!

— Ничего, не расстраивайся. Если внуки не станут, председатель колхоза позаботится. Будет такой дом…

И Сачино все рассказал Гиго.

— Хороший дом! — заявил Гиго. — Л-лучше не придумаешь. Молодец Кондрат! У-удивительно, откуда среди Пиртахия нашелся такой б-башковитый человек.

— Тебе-то такой дом должен по душе прийтись. — Сачино рассмеялся. — Он для таких, как ты, создается.

— Постой, дорогой. П-правда, будет такой дом?

— Да. Будет. Но если б от меня зависело, я бы не поселил в нем таких, которые работают только, чтобы выполнить задание. Я б таких из собственных домов повыгонял! — Сачино пошел к калитке. — Смотри не проболтайся, что дом для престарелых строят. А то еще передумает Кондрат и останешься с носом.

Через несколько дней все старики узнали о замысле Кондрата. Людей старше семидесяти нашлось больше двадцати, но только пятеро одобрили затею председателя. Остальные слышать не хотели о доме для престарелых и сговорились действовать против Кондрата сообща.

Старики никому не выдавали своей тайны, даже родным детям. И колхозники ахнули: ни с того ни с сего старики вдруг помолодели, сбрили бороды, приоделись. Старушки покрасили волосы. И все до одного усиленно работали на полях. Особенно были удивлены парикмахер Харитон и секретарь сельсовета Авксентий. У первого прибавился заработок, к второму заходили побеседовать о метриках.

Кабан перепугался, стал допытываться у Антимоза и прораба — не выдали ли они его? Оба поклялись, что молчали, как рыбы.

Старики возвращались в свои бригады и звенья. Кондрат ласково уговаривал их:

— Ну, для чего вам работать? Чего вам не хватает? Рабочих рук в колхозе достаточно, обойдемся и без вас. Сидите дома! Знаете, что скажут про нас в районе? Колхоз "Цискари" не справляется, дряхлых стариков заставляет работать.

— Дряхлых стариков?! — возражали ему. — Кто тебе сказал, что мы одряхлели? И с чего ты решил, что в районе будут смеяться? Да нас хоть пополам распили — каждая половина норму молодого выполнит!

И действительно, старики работали так, что молодые колхозники с трудом могли угнаться за ними. Кондрат ходил по участкам. Когда какой-либо старик взмахивал мотыгой, Кондрату казалось, что удар нацелен в его сердце. Если старик опрыскивал виноградник купоросом, председателю чудилось, что ядовитая жидкость вливается в его душу. Ото дня ко дню старики работали все лучше и лучше. Те, кто болел, теперь перестали жаловаться на недуги. Проходя мимо строящегося дома, судили да рядили о том, каким он получится. Ипполит и Сачино заглянули к председателю и от имени стариков сказал, что они одобряют строительство детских яслей, спросили, не нужно ли помочь плотникам.

Кондрат сделал вид, что обрадовался:

— Молодцы! Доброе дело затеяли. Мы торопимся. Ведь столько женщин не выходят на работу…

Ипполит и Сачино ушли от председателя злые и раздосадованные.

— Вот хитрец! Он согласен, чтобы мы помогали ему строить для себя монастырь! — возмущался Сачино. — Подохнуть мне, если я не накормлю Кабана таким же блюдом!

— Давай пойдем к председателю сельсовета, — предложил Ипполит.

— Бро-ось! У председателя сельсовета нет ничего своего в голове. Если Кабан крикнет, председатель отзовется, как эхо. Лучше поедем к секретарю райкома.

— Вот это дело!

Кондрат места себе не находил. Он чуял, что старики о чем-то договариваются. С чего это они снова повыходили все на работу? Они не хотят спокойной жизни, привыкли к труду… Надо их отучить. Покойный дед долго не соглашался снять каламани из свиной кожи и надеть фабричные туфли. А потом надел, и они ему так понравились, что он даже спать в них ложился. Так уж создан человек. Он с трудом отвыкает от привычного и нелегко свыкается с новым…

Кондрат лёг спать и во сне увидел все, к чему стремился. Он сделал еще несколько шагов вверх по лестнице. Дом для престарелых построен. У кабинета председателя длинная очередь. Старики ссорятся, кто первый попадет в райское место. Получив разрешение Кондрата, они сломя голову бегут занять лучшую комнату. Дом — не дом, а дворец! Комнаты, как фойе в театре, мебель — стильная! Кровати — сказка! Ковры — в глазах рябит! Всюду картины, картины, картины!.. Столовая лучше гостиной, гостиная лучше читальни, читальня лучше спортзала, спортзал лучше столовой!

Весть о создании колхозного дома для престарелых облетела всю Грузию. В газетах — статьи. В статьях — имя председателя. "Прославленный председатель Кондрат Пиртахия снова поразил всех". "Замечательное начинание!", "Старики благодарят председателя!" На первых страницах газеты фотопортреты Кондрата! Его вызывают в Центральный Комитет! Он то на одной трибуне, то на другой!.. Фотокорреспонденты и корреспонденты ходят за ним толпой! Его переводят в райком. Но он отказывается — не может оставить родной колхоз, еще столько дел… Конечно, он знает себе цену.

Ему предлагают место секретаря горкома, пост министра!

Кондрат поворачивается во сне на другой бок. Что такое?.. Ночь. В доме для престарелых темно, но старики не спят. Слышна какая-то суетня. По коридору идет на цыпочках Сачино. Через плечо у него перекинут хурджин. Он крадется к двери. Ипполит спустил из окна второго этажа веревочную лестницу. Кто-то прыгает с балкона. Другой спускается по водосточной трубе. Женщины связывают из простынь веревку. Старики лезут через забор…

— Куда? С ума сошли? Назад! — кричит Кондрат и просыпается.

Рассветает. Слава богу, то был сон! Кондрат переводит дух. Ну и сон. Такой приятный в начале и такой горестный в конце. Который из них сбудется? Кондрат не очень верил в приметы, но тут не выдержал. В одном белье он выскочил на балкон и громко вопросил:

— Который сбудется?

Деревня спала. Не было слышно лая собак. Петухи молчали. Тихий, неподвижный рассвет таинственно заглянул в душу Кондрата. Он вздрогнул от холода и вернулся в комнату.

За стеной затрещала тахта. Проснулась мать. Кондрат хотел рассказать ей про свои сны, но тут же раздумал. Даже мать ничего не знает о доме для престарелых. Кондрат вышел во двор, разделся по пояс и стал умываться. Побрызгал холодной водой на плечи и грудь, похлопал себя по животу, успокоился немного, не вытираясь, натянул рубаху…

Он не шел, а летел по улице. Надо ускорить строительство. Нельзя больше тянуть. Кругом тысячи глаз, тысячи ушей… Что сулит ему завтрашний день?

На строительстве не было ни души. Сторож пожал плечами.

— Еще и птицы не проснулись.

— Птицы! — разозлился Кондрат. — Людям не пристало жить по-птичьему разуму!

Он обошел мастеровых, разбудил их и поспешил в контору. По дороге ему встретился Кинтирия. Тьфу, нужно же было повстречать этого сплетника! Встреча с Кинтирия была для Кондрата плохой приметой.

— Хороший дом будет! — издали крикнул Кинтирия. — Такого у нас еще не было! — Он ухмыльнулся и подмигнул так, словно был соучастником Кондрата.

"Пронюхал он, что ли? — подумал Кондрат. — Вот поросячий сын! Надо поговорить с ним".

Но Кинтирия был уже далеко.

В конторе — никого. Кондрат имел свой ключ. Он вошел в кабинет и поморщился — остро пахло свежей краской. Открыв окно, он сел за стол и задумался.

Раздался телефонный звонок. Кто мог звонить ему в такую рань?

— Алло? Кто? Натэла? Что, милая?

Его вызывал секретарь райкома. Вот он, сон проклятый! Секретарь вызывал людей через секретаршу только для разноса.

— По какому делу, Натэла, может, знаешь?

Глупый вопрос. Словно секретарь райкома докладывал Натэле, для чего ему нужен председатель.

— Не знаешь… Хорошо. Сейчас приеду.

Чтоб этому Кинтирия! Сглазил, проклятый!

В девять часов Кондрат был уже в райкоме. В приемной сидели несколько человек, но Натэла, увидев Пиртахия, открыла своим ключом дверь в кабинет секретаря. Кондрат вошел в кабинет, словно кинулся в ледяную воду.

Секретарь поднял голову, кивнул и снова уткнулся в бумаги.

Сглазил-таки проклятый Кинтирия! Даже не сказал "здравствуй", даже не предложил сесть…

Секретарь с кем-то говорил по телефону, потом снова что-то писал, но ни разу не посмотрел на Кондрата. Наконец он отложил бумаги, закурил, встал и прошелся по комнате.

— Садись, — сказал он и сел напротив Кондрата.

— Сколько женщин не выходит на сбор чая?

— Всего, или?..

— Из-за маленьких детей сколько не выходит?

— Двадцать.

— Ты, кажется, детские ясли строишь?

Сон сбывался. Что делать? Соврать или признаться?.. Глаза у Кабана забегали.

— Да, строим…

— Сколько детей поместится?

Кабан встал:

— Не детей…

— Как так?

— Для… престарелых строю дом.

— Для кого?

Секретарь явно все знал, оставалось во всем признаться.

— Я строю дом для стариков… которым уже за семьдесят. Работать они уже не могут…

— Кто тебя просил строить дом для престарелых? Правление обсуждало?

— Нет, это моя инициатива.

Кабан вытер с лица обильный пот.

— Постой-ка, мы, видимо, плохо понимаем друг друга. Колхозу нужны детские ясли…

— Ага.

— А ты строишь дом для престарелых?

— Да. Для стариков… у которых… никого нет… детей, внуков.

— И много у тебя таких?

— Не считал, товарищ Варден.

— А спрашивал — хотят ли они жить в таком доме?

— Нет… — Голос Кондрата сорвался, он хотел еще что-то прибавить, но вместо этого слабо пискнул.

— Правление это решило?

Кабан покачал головой:

— Сам…

— Это почему же сам?

Кабан молчал.

— Хочешь, объясню, почему? — спросил секретарь.

Кондрат утвердительно моргнул.

— Отличиться хотел. Боялся, что другие опередят. Так?

— Угу.

— Для себя, значит, старался.

Кондрат ожил, он решил защищаться.

— Да. Но думал и о других. Для людей хотел…

— Нет. Когда работают для людей, о себе не думают. — Секретарь смотрел на него, прищурившись. — Во что бы то ни стало хотел отличиться?

— Я не считаю, что это плохо. Если делаешь для других, а сам…

— Нужно думать о деле, а не о славе.

Кондрат слушал секретаря и понемногу успокаивался. Похоже, что его не снимут. Еще не все потеряно…

— Понял наконец? — словно издали донесся голос секретаря. — Нужен был дом для престарелых?

— Нет, не нужен.

— Ты только что говорил, что нужен.

— Учимся на ошибках! Растем! — заявил Кабан.

— Послезавтра созови общее собрание. Приеду, поговорим. Познакомлюсь с твоими делами поближе…

Какая муха укусила секретаря? Не хватало еще, чтобы он вникал во все дела!

Кабан с трудом поднялся. Он уже не был похож на Кабана. Он напоминал пустой бурдюк. Забыв попрощаться с секретарем, он вышел из кабинета, миновал приемную, не улыбнувшись, как обычно, Натэле, и очнулся лишь тогда, когда стал спускаться по лестнице. Одна ступенька, другая, все ниже и ниже…

Когда Кондрат въезжал в деревню, на дорогу выбежал Кинтирия. Раздался скрежет тормозов. Прохожие испуганно оглянулись. Председатель колхоза недвижно сидел за рулем, словно окаменев. Кинтирия перескочил через канаву и скрылся в зарослях кукурузы.

Кондрат долго не мог прийти в себя. Он снова слышал ровный спокойный голос: "Приеду, поговорим… Познакомлюсь с твоими делами поближе".

Что, если на собрании вскроется, как колхоз выполняет планы?.. Антимоз, проклятый, может первым выступить против него. Он вечно ворчал, попрекал Кабана чайным листом, закупленным у отстающих колхозов. Кой черт дернул Кондрата придумать этот идиотский дом для престарелых? Неужели этот дом станет капканом для него?.. Впрочем, дом для престарелых ему простят, а вот очковтирательство…

Он прислушался к рокоту мотора. Ничего, Кабан не таков, чтобы сдаваться сразу. Видно, не по той лестнице он поднимался, нужно поискать себе другую… На ошибках учимся, товарищ Варден…

Перевод М.Лохвицкого

Редактор М. Бирюкова

Художник Т. Самсонадзе

Техн. редактор Э. Ахсахалин

Корректор И. Багратуни

Сдано в набор 24 V 1971 г. Подписано в печать 11.XI 1971 г. Бумага 84Х108 1/32. Печ. л. 20,37, усл. печ. л. 34,23, уч. — изд, — л. 37,51. Заказ № 150. Тираж 50 000 экз.

Цена 1 р. 22 к.

Издательство "Мерани", Тбилиси, пр. Руставели, 42.

Типография издательства "Таврида" Крымского ОК КП Украины, г. Симферополь, пр. Кирова, 32/1,

Примечания

1

Мтавар — владетельный князь Мегрелии — Дадиани.

2

Батони — господин,

3

Цаишели — епископ Цаишский.

4

Азнаур — дворянин.

5

Кадж — злой дух.

6

Чкондидели — епископ Чкондидский.

7

Оджалеши — сорт вина.

8

Сахлтухуцеси — управляющий.

9

Праздник Мариам — богородицын день.

10

Дачхирия — "огненная", кличка собаки.

11

Дадиани — владетельный князь Одиши.

12

Хонткар — султан.

13

Хашлама — вареная говядина.

14

Сардар — военачальник.

15

Квеври — большие винные амфоры, врытые в землю.

16

Сквери — козуля.

17

Курсали — похитители.

18

Шони — сван (мегр.).

19

Архалук — национальная одежда.

20

Накданвири — дар, принесенный родителями невесты жениху (сван.).

21

Начвлаши — ответный дар жениха невесте (сван.).

22

Дидпатон — великий господин.

23

Мсахуртухуцеси — начальник над слугами.

24

Эларджи — мамалыга, сваренная с сыром.

25

Мацони — кислое молоко.

26

Мзареултухуцеси — старший повар.

27

Махария — вестница радости.

28

Печь для выпечки грузинского хлеба.

29

Местумретухуцеси — распорядитель лира.

30

Местумретухуцеси — распорядитель пира.

31

Хизан — нашедший прибежище.

32

Лазы — грузины, жившие южнее Батуми и на нынешней территории Гурии.

33

"Община".

34

Каламаны — крестьянская обувь из сыромятной кожи.

35

Бичо — мальчик.

36

Кеци — глиняная сковородка.

37

Чахохбили — национальное кушанье из птицы.

38

Годори — большая плетеная корзина.

39

Флешь — "стрела", верхняя часть ветки чайного куста.

40

Пацха — мазанка.

Content

Чиковани Григол Самсонович Тагу [Рассказы и повести]

БОЛОТО

ВАДИЛАИ, ВАДИЛА…

ДОРОГА СМЕРТИ

ДУТУ

СИНТУ

МАТЬ

ГВАНЦА

РАДОСТЬ ОДНОЙ НОЧИ

ТАГУ

ТКАШИ-МАПА

ШОНИ

КИРЦЕЙ, САЛУКИ И МАХАРИЯ

РЯДОВОЙ РЯШЕНЦЕВ

ГРЕК

ФЕВРАЛЬ (повесть)

СМЕРТЬ В КАНАВЕ

МИДЕГА

ПОРВАННЫЙ МЯЧ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

МАЙЯ

ЛЮБОВЬ

ЛЕСТНИЦА

Примечания